Есть такая поговорка: «Зло не умирает, оно лишь впадает в спячку, чтобы однажды совсем – или почти совсем – незаметно проснуться».

Даже насекомые умеют кричать.

Маленькая тля завыла изо всех сил, но, увы, ее крик не смогло бы уловить ни одно человеческое ухо. Она трудилась в корневой системе кактуса, растущего на краю пустыни Нью-Мексико. Невооруженным глазом увидеть такую мелкую букашку было просто невозможно.

И вот так все началось. Снова. Колесо закрутилось.

Пока тля питалась сахаром, отложенным в корнях кактуса, из самых недр земли выползло нечто. Оно проскользнуло внутрь ее тела. Даже если бы тля и почувствовала боль – а она, несомненно, почувствовала, – то не смогла бы выразить свою агонию иначе, кроме как слабеньким писком.

Она проползла по корню через рыхлый песок и взобралась на один из мясистых листьев кактуса. Там она столкнулась с муравьем, который собирал медвяную росу, оставшуюся после тли.

Их антенны коротко соприкоснулись. Что бы ни скрывалось внутри тли, оно беззвучно проскользнуло в муравья – столь же неосязаемое, как дым, выходящий из трубы в кузнице.

Тля взорвалась с тихим пшиком.

Под лимонно-желтым послеполуденным солнечным светом муравей вернулся домой и исчез в одном из ходов. Вскоре после этого муравейник опустел – обезумевшие полчища его обитателей выплеснулись наружу темной волной.

Они выстроились в боевую линию, как солдаты на марше, и решительно продвигались вперед, пока не оказались перед норой луговой мыши. Тысяча за тысячей они устремились внутрь. Раздался полный боли писк.

Вскоре появилась сама мышь. Она подпрыгивала и тряслась, ее шкурка подрагивала. Мышь несколько раз беспокойно пробежала по кругу, затем, будто выбрав направление, бросилась в сухую траву. Время от времени она останавливалась, чтобы яростно впиться зубами в собственную плоть, высасывая кровь.

А потом ей на пути попалась пустынная землеройка. Мгновением позже раздался отчаянный пронзительный писк.

Землеройка повстречалась с опоссумом, который, в свою очередь, столкнулся с чернохвостым кроликом; тот с визгом бросился в пасть лисице. Зверек забился, заметался, а затем с шумом и бормотанием бросился в нору, где обитало семейство ягуарунди. Все больше и больше воплей разносилось над безводными песчаными просторами.

На пустыню опустилась ночь. В темноте из логова выскочило нечто. Его уродливое, покрытое странными выступами тело влажно поблескивало в бледном лунном свете.

Нечто дышало множеством ртов и смотрело скопищами глаз, притаившихся в глубине сального, прорезанного кровавыми дорожками меха. Оно шагало на множестве коротких ног, изломанных зигзагами, напоминающими мехи аккордеона. Это существо, чем бы оно ни было, передвигалось походкой краба, беззвучно скользя по песку, и четыре его морды поворачивались из стороны в сторону, ловя дуновения пустынного ветра.

Одинокий серый волк – старый, покрытый шрамами, лишившийся уха в давней битве за территорию – сидел на скальном выступе, осматриваясь, когда заметил движение. В его поле зрения попало… нечто. Оно двигалось как раненое животное, но все инстинкты волка кричали: «Нет, нет, нет – оно не ранено… Дело совсем не в этом».

Волк решил подобраться ближе. Конечно, он соблюдал осторожность, но совсем не боялся. Даже если это существо и не ранено, волку не составит труда мгновенно это исправить.

Да, он не испытывал страха. На этой территории он считал себя главным. Ведь за всю свою долгую жизнь он ни разу не встречал равного себе по силе существа.

Спустя несколько часов тварь, теперь уже значительно более крупная, набрела на клочок земли, где на смену траве приходил куда более подходящий для разворачивающейся сцены темный песок. Из его черной маслянистой поверхности росли деревья – старые, корявые и скрюченные так, будто были живыми и страдали от невыносимой боли.

Тварь принялась усердно копать. Яма расширялась, становилась все глубже. Песок темнел, уже напоминая оттенком обсидиан.

Наконец существо натолкнулось на что-то погребенное в этой неестественной черноте. Его многочисленные рыла оскалились, пасти завыли.

Затем нечто на дне ямы зашевелилось. Раздался судорожный выдох. Существо отчаянно пятилось, стараясь выкарабкаться из ямы.

Из-под купола неба донесся крик хищной птицы.

В самый тихий ночной час Петти Шугру проснулась от озноба, покрывшего все тело гусиной кожей.

Пэт. Моя милая Пэт.

Она села на постели. Ветер свистел в щелях между неплотно подогнанными бревнами стен фермерского дома, построенного ее отцом.

Иди сюда, моя милая Пэт. Посмотри… Посмотри… Посмотри…

Голос звучал сладко и маняще. Однако за его чарами таилось кое-что еще. Что-то развращенное и непристойное, как глаза мертвеца, смотрящие на тебя со дна мелкого бассейна.

Она спустила ноги с кровати, коснувшись ступнями холодных половиц. На ней была ночная рубашка, сшитая когда-то давным-давно. Мать всегда шла на два шага впереди: она сшила Петти новую ночную рубашку еще до того, как девочка выросла из старой. Теперь мать изменилась, но Петти предпочитала помнить ее именно такой.

Горло зудело от жажды. Она прошла на кухню, миновав опорный столб, на котором отец каждый день рождения отмечал ее рост, делая пометки несмываемым маркером. Ноги Петти ступали по полу почти беззвучно – хотя обычно половицы скрипели, будя отца, который просыпался от каждого шороха.

Откуда-то издалека, словно волшебный голос из сна, до нее донеслись трели флейты.

Петти вышла на улицу, в ночную прохладу, шагая по шелковистой траве босыми ногами. Луна рассеянно светила сквозь легкое облако. Девочка подошла к водокачке и поставила ведро под ее кран. Насос завизжал, когда она потянула его за ручку. В ведро потекла жидкость, посеребренная лунным светом… вот только на воду она не походила. Слишком густая, с медным оттенком.

Моя Пэт, о, моя Пэт, сладкая, как нагретый на солнце мед…

Она окунула ковш в ведро и поднесла его к губам, хотя что-то глубоко внутри нее отчаянно протестовало.

Тяжелое, соленое, металлическое – таким ей представлялся вкус расплавленного железа. Она отпила еще. Ей понравился вкус, вот только жажду она не утолила. Напротив. Пить теперь хотелось еще больше.

Слева от нее что-то зашевелилось. Она с тревогой повернулась в ту сторону.

Там что-то стояло. Стояло? Нет, лежало скорчившись. Огромное, бесформенное, похожее на груду карьерных камней, накрытых рогожей. Его части, казалось, двигались независимо друг от друга, а вся масса шипела и издавала едва слышный тоненький писк и невнятное бормотание. Сбоку свисала волчья голова, как будто какой-то охотник прицепил ее на пояс как трофей… но Петти чувствовала, что эта голова каким-то образом являлась частью этого нечто, одним целым с остальными составляющими ее отвратительного естества.

Кошмар приближался. Петти похолодела.

За этим чудовищем стояло что-то еще. Длинная тонкая тень, больше напоминающая человека, чем что-либо другое. Одушевленный дым. Как будто какого-то парня расплавили и растянули, как ириску.

Эта тень не издавала звуков, но Петти чувствовала ее присутствие. От нее веяло мрачной злобой, но в то же время она казалась какой-то скучающей, словно сама уже устала от всего того ужаса, что видела и создавала.

Петти осознала, что эта тень – абсолютное, фундаментальное зло, насквозь пропитанное ненавистью, и поэтому, устало оно или нет, ему ничего не оставалось, кроме как продолжать существовать и делать то, чем оно всегда занималось.

– Моя Пэт, – говорило это нечто. – О-о-о, мой сладкий нектар…

Оно поднесло что-то к губам. Флейту из зубчатой кости.

Когда зазвучала музыка, Петти, не в силах сопротивляться, последовала за ней.

Мика Генри Шугру проснулся в темноте настолько густой, словно все ночи в истории наложились одна на другую.

Он сел в постели, чувствуя, как необъяснимый страх растекается по венам. Ужас вгрызался в его тело, будто крысы, разносящие бубонную чуму. Он потянулся к жене. Эллен спокойно дышала. Ее запястья, тонкие и хрупкие, напоминали птичьи косточки, скрытые под человеческой кожей.

Из чаши на тумбочке он достал глаз, который всегда вынимал, прежде чем лечь спать, – ему не хотелось, чтобы Петти видела его без протеза. Плоть в его глазнице, давно затвердевшая, как свиная кожа, выглядела жутковато.

Вставив глаз на место, он произнес, обращаясь к жене:

– Пойду проверю, как там Петти.

Эллен не ответила. Она никогда не отвечала. Ее глаза оставались открытыми – впрочем, они никогда не закрывались в последнее время, – и все равно зрачков не было видно под двумя увлажняющими подушечками, зажатыми между веками.

Мика стоял у кровати в пижамных брюках. В доме царила тишина. Их дочь, Петти, спала в комнате рядом с кухней. Он осторожно открыл дверь в ее спальню. И сразу почувствовал, что что-то не так.

Отсутствие. Густая едкая тьма, содержащая в себе лишь пустоту. Ничто.

Мика хрипло дышал, пока его единственный глаз привыкал к темноте. Одеяло валялось в углу постели, как будто дочь встала попить воды – она часто делала так летом, когда жара стояла просто невыносимая. Однажды он застал ее у насоса в мокрой насквозь рубашке. Конечно, он отчитал ее, желая отбить привычку выходить ночью на улицу. Но вода из насоса, по ее словам, была прохладнее и чище, чем та, что текла из кухонного крана.

– Пэт? – спросил он, даже не сомневаясь, что ему никто не ответит. В голове осталась лишь одна мысль: их дочь пропала.

Мика с ужасом ждал этого момента с того самого дня, как она родилась.

Он быстрым шагом двинулся по дому, но ни в одной из комнат ее не оказалось. Задняя дверь была приоткрыта. Он вышел на улицу. Перед ним раскинулись залитые лунным светом ровные бесконечные поля. На горизонте высился хребет Черной горы.

– Пэт? – позвал он.

Лодыжки обдало прохладным ночным ветром. Мика вернулся в дом, надел сапоги и куртку, затем снова вышел на улицу.

Он окинул взглядом освещенное луной поле. За горизонтом возвышались холмы, поросшие колючим кустарником; к лету они всегда расцвечивались огненными оттенками, будто охваченные пожаром. Дверь сарая была открыта – неужели он забыл ее закрыть? Он пересек поле и вошел в сарай. Пробравшись мимо дрожащих тел лошадей, он вскарабкался по лестнице на сеновал.

Сундук лежал там, где он его оставил, накрытый одеялом из конского волоса. Мика не заглядывал в него уже много лет. В нем хранилась его прежняя жизнь. Время, о котором он никогда не хотел вспоминать. От сундука пахло оружейным маслом и засохшей кровью.

Мика достал один пистолет, затем другой. Он чувствовал приятное покалывание, держа их в руках. Они ощущались… как семья. Как возвращение домой.

Оба пистолета он модифицировал под себя. Русские «Токаревы» расточил под патроны 45-го калибра, а их стволы подпилил до четырех дюймов. Прицельные приспособления Мика снял – они были бесполезны на близком расстоянии, да и вдобавок могли за что-нибудь зацепиться при стрельбе из укрытия. У одного пистолета была перламутровая рукоять, у другого – из сандалового дерева. Он зарядил оба и сунул в карманы куртки.

Снаружи, в сумерках, поля едва виднелись. По земле стелился туман. Мика направился к лесу из пиньонов и желтых сосен на краю своего участка – за линией деревьев его земля переходила в лес.

«Мне не следовало закрывать глаз, – подумал он. – Не надо было терять бдительность».

Пятнадцать лет. Долгое время для того, кому ни на секунду нельзя расслабиться. Адски тяжелая задача даже для самых мужественных людей. Конечно, ты можешь спать с открытым глазом, приглядывая за теми, кого ты любишь, кого ты должен защищать. Но ведь в какой-то момент тебе так или иначе придется заснуть.

И он чувствовал, что это началось, разве не так? Что нечто готовит атаку на его семью. Он будто слышал стук копыт приближавшейся погони.

С таким же успехом он мог бы попытаться выпрыгнуть из собственной шкуры. Дьявола не перехитришь. Если ты удачлив и немного безумен, тебе удастся задержать его приближение, но в конце концов его черный глаз обязательно выкурит тебя из укрытия.

Лоскут ткани, свисающий с ветки пиньона. Узор из цветков капусты, полинявший от стирки. Ночная рубашка Петти.

Мика шагнул под деревья, ступая по ковру из коричневых иголок. Все тело болело. Колени ныли и не гнулись, а руки казались неподъемно тяжелыми – старость никого не щадит. Он не знал, куда именно направилась Пэт, – крови, слава богу, он не обнаружил, а босые ноги девочки не могли оставить следов. Сердце гулко стучало в груди, но он шел осторожно, единственный глаз был полуприкрыт, как в полудреме. Страх, который зародился в момент пробуждения и превратился во всепоглощающий ужас, когда он обнаружил пропажу дочери, сейчас растворился и исчез, и Мика проклинал свое хладнокровие – хотя когда-то гордился этим качеством.

«Неужели мне настолько плевать на дочь, что я даже не паникую? Какой другой родитель смог бы сохранять спокойствие в подобной ситуации?»

Он вышел на открытое место. Там в каскаде лунных лучей застыла какая-то фигура. Черная, словно высеченная из застывшего мрака летней ночи. Она не двигалась, но Мика заметил, что ее глаза – очень, очень много глаз – обратились в его сторону. Во взгляде читались злобная насмешка и что-то похожее на жалость: примерно так щитомордник мог бы смотреть на полевую мышь.

– Отдай ее! – приказал Мика.

Существо шагнуло вперед. Его тело вздрагивало, словно в спазмах удовольствия. От него исходил запах, который напомнил Мике о той ночи много лет назад, когда он проснулся и услышал скрежет в стене отеля в Карсон-Сити. В углу комнаты была дыра размером с ноготь большого пальца. Муравьи-плотники – самые огромные из всех, что он когда-либо видел – ползли туда десятками, сотнями, тысячами, их темная масса текла по штукатурке, как кипящая патока. От них исходила та же затхлая, гнилостная вонь, которую он ощущал сейчас, – металлическая, кислая… Скверная.

Тварь издала гортанный хрип. Неужели пыталась что-то сказать? Она суетливо дергалась и издавала хлюпающие звуки. Мика испытал тошнотворное чувство дежавю. Все это уже происходило раньше. Но сейчас прошлое казалось ему сном, историей, произошедшей в какой-то сказочной стране – очень-очень далекой и давным-давно забытой.

– Верни ее, – повторил он.

Тварь издала хрип, слегка походивший на смех. Голова – точнее, одна из голов – наклонилась набок, как будто ее шея надломилась под весом черепа.

Но Мика знал, что перед ним не настоящая голова: головы могли быть у людей или зверей, но никак не у этого монстра, не являвшегося ни тем ни другим. Мика не имел дела с подобными существами уже очень и очень давно. Глядя на содрогающуюся фигуру, он почувствовал такую страшную усталость, словно внутрь его костей залили свинец.

Тварь тряслась от чего-то, походившего на веселье, ее жирное ребристое тело покачивалось. Зачем он вообще от нее что-то требовал? Он и так знал, где находится Петти, – во всяком случае, где она скоро будет. Он сплюнул на коричневые сосновые иголки и потянулся к своим пистолетам.

– Ну и на хрена ты мне нужен?

Из стволов в его руках с громовым раскатом вырвались вспышки. Пули впились в тварь. Ошметки ее тела разлетелись и канули в темноту. Существо рухнуло на землю и из последних сил попыталось ползти к Мике, корчась в агонии. Мика выдержал паузу, вдыхая резкий запах пороха, после чего тщательно прицелился. Последние четыре пули он всадил в то, что, как ему казалось, должно было быть черепом – ну, или черепами. Тварь дергалась и извивалась, но в конце концов замерла.

Мика вставил полные обоймы в пистолеты, убрал один в кобуру и подошел к твари, держа другой в руке.

Существо застыло без движения, его тело издавало странный гул. От него исходили гнилостные испарения. На земле у ног Мики лежала мешанина из плоти многих видов животных с костями, торчащими под неестественными углами, а обнажившиеся жировые ткани маслянисто блестели в лунном свете. Мика разглядел сморщенную голову ягуарунди, которая оказалась каким-то отвратительным способом приращена к панцирю броненосца. Здесь виднелись останки птиц, рыб, змей, а также кусок липкой плоти, которая, возможно, когда-то прикрывала череп незадачливого туриста. Сморщенные покровы из плоти и меха на туловище твари были изъедены личинками и испещрены гнойными нарывами.

С одного бока свисала голова волка с пустыми глазницами – ее глазные яблоки стали частью грозди глаз, смотревших в никуда из центра груди монстра.

Мика не имел ни малейшего представления о том, откуда взялась и как появилась на свет эта тварь. Он знал этих существ только как подручных своего старого заклятого врага. Он не стал даже пытаться предположить, что за злобный дух подчинил себе их тела.

Гул усилился. Груда растерзанной плоти забилась в конвульсиях. Мика отступил назад. Один из черепов твари – безглазый, безликий, не что иное, как вздувшийся пузырь из несочетаемых органов и шкурок – вспучился и грозил вот-вот лопнуть…

Спустя мгновение он и правда лопнул. Разорвался на части, и наружу хлынули насекомые: долгоносики, короеды и оленьи клещи, многоножки и незрячие мотыльки, божьи коровки с черными больными крыльями. Тело твари сдулось и опало, когда насекомые покинули его, оставив после себя множество потерянных лапок, панцирей и извивающихся усиков.

В ночи раздался далекий затихающий звук: трель флейты.

Когда ты дошел до порога жизни, шагнуть за него – вопрос силы воли. Нужно довести дело до конца. Набраться храбрости, чтобы навсегда отправить свою душу в неизвестность.

Минерва Этуотер сидела за столом в номере мотеля «Белдингс» в крохотном городке Лудо, штат Невада. Она питала надежду, что человек, за которым она приехала, убьет ее.

Мотель оказался помойкой. Да и ее комната – тоже. Обстановка соответствовала статусу заведения. На оранжевом мохнатом ковре зияли многочисленные дырки, прожженные сигаретами. По облупившемуся потолку, будто чесоточный клещ, ползал наглый таракан. Минерва могла себе позволить комнату получше, но эта идеально подходила под ее внутреннее состояние.

На столе стояла коробка. Внутри лежал старинный шприц начала 1900-х годов, когда еще не выпускали одноразовые иглы. Она нашла его в антикварном магазине в Седоне, штат Аризона.

Такой можно было легко представить в руках благородного морфиниста – например, хирурга или управляющего банком. На коробке были выбиты инициалы «Джи Пи Джи». Кто, черт возьми, мог приобрести иглу для наркотиков с монограммой?

Шприц был длиной два дюйма, из полированной стали, с большой иглой. Владелец антикварного магазина продал его ей за двадцать баксов, отметив при этом, что у нее глаз наметан на подобные вещи.

«На что, на иглы? – подумала она тогда. – О да, еще бы».

На столе также лежали семь или восемь термометров. Она купила их в аптеке в тот же день. Внутри каждого таилась капелька ртути. Она вспомнила, как отец рассказывал ей историю о знахарях, которые во времена Дикого Запада продавали ртуть в качестве лекарства. «Расцвет юности Лэрда» и прочие дурацкие названия. Эти шарлатаны утверждали, что ртуть помогает женщинам вернуть румянец на щеки и придать яркость губам. Полное вранье, конечно. Маски из «жидкого серебра» помогали не больше, чем лошадиная моча в качестве ополаскивателя для рта. И от мочи, по крайней мере, никто не умирал.

Но мысли о смерти, по правде говоря, Минни совершенно не пугали. Скорее наоборот.

Она положила на стол пластиковую ложку и разбила над ней термометр. Стекло с хрустом треснуло, выпуская на волю тоненькую серебряную струйку. Проделав то же самое с остальными термометрами, она набрала ртуть в шприц. Затем обмотала шнурок вокруг руки выше локтя, зажала один конец в зубах и завязала узел. Руки у нее были тонкие, так что для того, чтобы проявить вену, многого не требовалось.

Когда-то давно за глаза про нее говорили: «Эта девчонка такая худая, что в мышиную нору пролезет». Или: «Она будто змея на ходулях». Но Минни уже давно не слышала подобных комментариев в свой адрес. В каком-то смысле она даже по ним скучала.

Игла вонзилась в толстую вену. На коже появилась ямочка, и острие проникло прямо в нее. В первый раз она попыталась проглотить ртуть, но у нее просто закружилась голова, и ее вырвало. Нет уж, лучше сразу в кровь.

Она глубоко вдохнула, ощущая в горле теплый металлический привкус яда, и достала пистолеты из чехла. Они легли в кобуры-блины по обе стороны груди. Поверх она натянула длинную куртку.

Может быть, сегодня вечером это наконец случится. Она так надеялась на это! Христос, или кто бы там ни был, может быть, смотрит сверху вниз на ее маленькую жизнь, на все человечество, на все людские печальные начинания.

«Пожалуйста, – подумала она. – Прояви хоть чуточку милосердия. Разве я не заслужила его?»

Ответ пришел с ветром, трепавшим шторы на окне:

«О нет, дитя мое. Ты еще недостаточно настрадалась».

В баре мотеля почти никого не было. Помещение освещала люстра из оленьих рогов. Аудиосистема играла песню «Буги-Уги-Уги» группы «Вкус Меда». Двое алкашей, занимавших места в противоположных углах, с тихим отчаянием допивали очередной стакан. Третий мужчина, совершенно пьяный, курил сигару в конце бара.

– Виски, – попросила Минни. Бармен принес стакан. – И оставьте бутылку. Уги-уги.

Бармен, грузный мужчина с моржовыми усами и старинными подвязками на рукавах, выглядел как полнейший идиот, и она чуть было ему об этом не сказала. Минерва чувствовала, как он втихую ее разглядывает. Конечно же, он обратил внимание на высокую женщину с туберкулезной худобой, бледными глазами и коротко, почти в ноль, остриженными волосами. Но если бы он рассмотрел ее повнимательнее – если бы взглянул прямо в глаза, совсем не похожие на глаза дешевых шлюх, которых он, несомненно, поставлял посетителям мотеля, – то увидел бы… нечто. Что-то кружилось в танце за ее золотистыми радужками – и могло в любую секунду вырваться наружу.

Но он не смотрел слишком пристально – никто никогда не осмеливался этого сделать, – потому что взгляд Минервы обладал испепеляющим эффектом: он захватывал что-то ценное внутри тебя, и оно съеживалось и рассыпалось, как целлофановая обертка, брошенная в огонь.

Минни выпила порцию виски, еще одну, еще… Ее рука механически подносила напиток ко рту. Она чувствовала себя лучше некуда – если точнее, она чувствовала себя как вчерашнее совиное дерьмо. Ртуть бодро распределялась по организму. Было довольно больно, но она испытывала ощущения и похуже. Оставалось надеяться, что алкоголь поможет ей притупить боль достаточно, чтобы ее не стошнило.

«Если я все сделаю правильно, – подумала она, – то у любого мудака со стволом получится зарядить мне прямо между глаз».

Минни предпринимала и другие попытки. В первый раз еще… Господи, когда же это было? На городском кладбище у мексиканской границы. Она убила человека, а может, двух или трех. Они умерли, как всегда, с искаженными лицами, говорившими о том, что на пороге жизни их постигла ужасная расплата. После Минни уселась на надгробный камень, подставила ствол своего кольта M1911 под подбородок и взвела курок, страстно, отчаянно мечтая о том, что вот в этот раз… но прекрасно зная, что ничего у нее не выйдет. Снова.

Этим сделку не расторгнуть. Договор был подписан кровью – ее, Англичанина и Мики Шугру. И конечно же, кровью того черного существа, которое ее и предложило.

Назад уже не отступить. Нельзя отказаться от сделки, которая наполняет твои вены.

Но она все равно нажала на спуск. Попытка не пытка. Ха! И почувствовала легкость, будто тело, как парус, наполнилось ветром…

Минерва пришла в себя той же ночью, а может, и следующей. Луна освещала надгробия. Ее волосы слиплись от крови и засохшей слизи, которую она инстинктивно определила как свои собственные мозги. Но она была жива. Цела и невредима. Только небольшой шрам в форме монеты на макушке, где у нее был пробор до того, как она побрила волосы.

Конечно, она пробовала и другие способы. Таблетки. Веревки. Парикмахерскую бритву. Однажды ночью она даже заплатила восемьдесят долларов мужчине, чтобы он зарезал ее у черного входа в порнотеатр. Он с радостью согласился на столь щедрое предложение, хотя, судя по его виду, мог бы сделать это и бесплатно. Он не ломался, не задавал вопросов – сразу же с улыбкой схватился за нож для мяса с костяной рукояткой и принялся наносить ей сильные удары в живот и грудь. Боль пронзила ее, когда лезвие скользнуло наискось, рассекая плотные мышцы. Мужчина умело обращался с ножом – может быть, когда-то был мясником. Они оба хрипели: она – от боли и воздуха, выходившего из легких с каждым ударом, он – от напряжения. Минни положила руки ему на плечи, чтобы не упасть и помочь ему справиться с задачей. Она смотрела в блестящие, как у сороки, глаза мужчины, пока ее кровь не забрызгала маслянистый асфальт, а сознание с благодарностью не погрузилось в темноту…

Когда она пришла в себя, мужчина валялся рядом с ней. Мертвый. Его шея была рассечена так глубоко, что Минни могла видеть блеск краев перерезанной трахеи. Сама она, конечно, осталась цела. Только несколько мелких царапин на животе. Она оттащила тело за мусорный контейнер, оставив его рядом с коробкой выцветших на солнце порножурналов с названиями вроде «Старые пердуны» и «В пятьдесят – как в пятнадцать».

Но сейчас, сегодня… да, все будет по-другому. Она не могла убить себя сама и не могла побудить к этому кого-то другого. Она должна была сделать все честно. Должна была проиграть. Что ж, Минни никогда не расстраивалась из-за проигрышей. Сегодня она сделает все как нужно.

«Буги-Уги-Уги» сменилась песней «Я твой буги-мен» группы Кей-Си энд зе Саншайн Бэнд. Неужели она попала на какую-то дрянную тематическую вечеринку? Минерва опрокинула в горло еще одну порцию виски. Из мужского туалета вышла женщина. За ней семенил какой-то делового вида мужчина с желтоватым лицом, на ходу подтягивавший брюки. Женщина облокотилась на барную стойку рядом с Минни.

– Привет, сладкий… Не хочешь поразвлечься?

Минерва повернулась к ней. Проститутка сразу же бросила нелепые попытки соблазнения.

– Вот черт, – произнесла она, странно растягивая слово – «ще-е-е-ерт», как последняя наркоманка, коей, скорее всего, и являлась. – Приняла тебя за мужика.

Она рассмеялась, обнажая гнилые зубы. Ее руки были покрыты коростой, а нос выглядел так, словно его ломали раза три.

– Впрочем, а почему бы и нет? – спросила она скорее себя, чем Минерву, покачивая бедрами. – Я ведь девчонка хоть куда, сумею порадовать кого угодно.

– Я, пожалуй, откажусь от такого щедрого предложения, – спокойно ответила Минни. – Если честно, я бы с куда большей радостью съела тарелку кошачьего дерьма.

– Ну ладно. Пока, красавица, – промурлыкала шлюха, совсем не обиженная этим комментарием, и направилась через бар к курившему пьянице.

Минни услышала рык мотора пикапа. Свет фар мазнул по покрытым пылью окнам бара. Она опрокинула еще одну рюмку.

Дверь распахнулась. Заскрипели старые петли. Послышался стук сапог.

– Это тебя они прислали?

Минерва медленно повернулась к вошедшему, чувствуя, как перед глазами все расплывается. Головокружение. Тошнота. Опьянение. Отлично.

– Ага. – Она рыгнула. – Та самая.

Мужчина ничем не выделялся из ряда ему подобных. Костлявый, обветренное лицо со шрамами. Жесткий человек, ставший еще жестче после всех тех ужасных поступков, что совершил за свою жизнь. Человек, не оглядывающийся назад. Она не знала, испытывает ли он хоть толику раскаяния за то, что сделал, – за то, чем прославился, за то, что привлекло внимание ее работодателей и сделало возможной их встречу. Но ее это не волновало. Наверное, он чувствовал себя лисой, которую пустили в овечий загон, – как тут не следовать своим инстинктам? Возможно, он и правда был такой лисой. Вот только Минерва, к его несчастью, была волком.

– Дама-стрелок, – продолжил он. – Я про тебя слышал, но никогда не верил, что ты и правда существуешь. Считал эти истории обычной городской страшилкой.

– Сможешь вскоре убедиться, что я вполне себе настоящий человек.

Во взгляде мужчины, до этого холодном и самоуверенном, внезапно появился искренний страх.

– Я слышал, что за мою голову дают двадцать тысяч… – Он улыбнулся.

– При лучшем раскладе – по пять тысяч за каждое ухо. – Минни покачала головой. Ее мозг будто заполнили свинцом.

– Вполне недурно. – Мужчина явно гордился этой ценой.

– Бывало и дороже.

– Не сомневаюсь. – Улыбка исчезла с лица мужчины. – А если возьмешь меня живым? Наверняка ж за это заплатят больше.

– Я никогда не уточняла.

– А если я пойду с тобой добровольно? – Мужчина сжал челюсти.

– А ты пойдешь?

Мужчина покачал головой.

– Тогда кончай торговаться, – пробормотала Минни.

– Да взгляни на себя! Ты ж как клещ насосалась!

Минни рассмеялась над таким странным оборотом речи. И заговорила как можно громче, чтобы все в баре могли ее услышать:

– Вам всем лучше уйти отсюда. И не вздумайте звонить в полицию. Не волнуйтесь, вскоре сможете вернуться.

Посетители послушно разошлись. Зрение Минни ухудшалось, но она могла разглядеть силуэты за витринами бара. Свет с парковки отражался от стволов ружей.

– Ты привел подмогу.

– Я наслышан о тебе, – без малейшего стыда ответил мужчина. – У тебя дьявольская удача.

«Так себе удача, сынок, когда единственное, о чем мечтаешь в жизни, – это о смерти».

– Что скажешь? Расстанемся мирно? Ты пойдешь своим путем, а мы – своим. У тебя наверняка есть и другие контракты. Другие цели.

– Я стреляла в спину только один раз. Парню, который пытался убежать. – Она раскрыла перед ним ладони. – Есть вещи, которых человек не может избежать, мой мальчик. Мне жаль, но сегодня ты оказался в безвыходном положении.

Мужчина расстегнул кожаную куртку-бомбер. За поясом, над пряжкой с орлом Конфедерации, у него торчал пистолет.

– Я не твой мальчик, сука. Я убью тебя. Считай, ты уже дохлая, как бобровая шапка.

Этот парень постоянно использовал в речи очень странные выражения.

В другой ситуации Минни бы даже посмеялась, но к сожалению, в этот момент перед глазами у нее потемнело и она почувствовала, что вот-вот упадет в обморок.

К горлу подступала тошнота, кишечник бурлил, веки склеились, как дыра в заднице на морозе.

«Дохлая, как бобровая шапка? Чудесно. Отличный настрой, пацан».

Она даже не потянулась к оружию. Просто скрестила руки на груди. А вот мужчина, конечно же, тут же схватился за свой пистолет.

«Не промахнись, – молилась она. – Всади одну пулю в грудь, а другую – в мозг. Это будет соответствовать условиям договора. Честно. Окончательно».

И все равно оно случилось – прямо в этот самый момент. То, что она так отчаянно пыталась предотвратить.

«Обострение» – так она называла это состояние. Когда срабатывал какой-то инстинктивный механизм.

Все ее чувства обострились. Взгляд на мир расширился и сузился одновременно – она могла видеть все в мельчайших деталях. Пот на лбу этого парня – каждую каплю, выступившую на его коже. Изгиб челюстей мужчин за окнами, напряжение их пальцев на спусковых крючках ружей. Все стало идеально четким, будто прямо перед глазами поставили огромное увеличительное стекло. И она могла действовать с привычной уверенностью и скоростью, в то время как люди вокруг нее двигались как в замедленной съемке.

Мужчина потянулся за своим пистолетом – слишком медленно, чертовски медленно, как новичок.

«Давай, пацан! Быстрее! Стреляй одну за другой!»

Ее руки разжались и слишком быстро потянулись к оружию. В следующий момент пальцы Минни обхватили рукояти кольтов.

«Надо было приклеить оружие к кобуре», – подумала она. Стволы плавно поднялись. Пули вылетели из дул, пронзили воздух и попали мужчине прямо в сердце и голову, отбросив назад, прежде чем его пистолет успел подняться выше уровня бедер.

Минни развернулась, больше не сопротивляясь, отдав управление дьяволу в своей крови. В окнах образовались аккуратные отверстия, – пиу! пиу! – когда пули пробили стекло. Они попали в мужчин снаружи (прямо в их выпуклые глаза) и прошли через податливую плоть, а затем вылетели из их затылков со струями липкой розовой жидкости.

К тому времени обострение уже отступало. Будто прожженный вор-домушник, оно появилось из ниоткуда, сделало свое грязное дело и ушло, не оставив следов.

Тело молодого человека отбросило за дверь. Его ботинки торчали в воздухе над порогом. Минни издала звук, похожий на всхлип и крик одновременно.

«Будь ты проклят. С меня хватит. Будь ты проклят. Дай мне умереть».

Ответ пришел с потоком ветра, закручивающимся между ботинками мертвеца:

«Страдай. Страдай так же, как ты заставила страдать меня…»

Минни распахнула дверь и выбежала на улицу. Череп мертвеца блестел в лунном свете, скальп был разорван, и из мозга с булькающим звуком вытекала пузырчатая пурпурная пена. Его широко раскрытые глаза смотрели в небо, роговицы стали молочными.

«…или приходи ко мне, дитя, – дразнил голос. – Ты же прекрасно знаешь, где я. Мы можем встретиться лицом к лицу, как люди чести. Заключим еще одну сделку».

Ее костный мозг застыл. Именно так она себя чувствовала: коричневый бульон кристаллизовался в лед внутри ее костей, холодный, как иней на горном перевале.

«Приходи ко мне, девочка. Чего ты ломаешься? Давай покончим с этими глупыми играми».

Она пошла в противоположном от голоса направлении, что было невозможно, поскольку он доносился со всех сторон. Тот, чье имя она не посмела бы назвать, обитал внутри ее разума.

Человек, известный в городе как Садовник, вошел в «Славу», держа в руках стеклянную банку со смертоносцем внутри.

Его знали под разными именами. Для одних он был Англичанином Биллом (довольно странно, учитывая, что его звали не Уильям) или просто Англичанином. Другие знали его как Шепчущую Смерть. Третьи вообще никак не называли – его присутствие было лишь тенью на периферии их зрения и длилось всего несколько мгновений, прежде чем их жизням наступал конец.

Но жители Олд-Дитч, приходящего в упадок города на границе Калифорнии и Аризоны, знали его как Садовника. Если какие-то горожане настаивали на том, чтобы он назвал свое настоящее имя – жители маленьких городов с подозрением относятся к безымянным людям, – он отвечал, что его зовут Элтон, хотя это имя было для него столь же чужим, как и Уильям. В письмах, которые приходили на его адрес, в графе «Получатель» обычно стояли другие имена, ни одно из которых не было его настоящим.

Так что жители Олд-Дитча чаще всего звали его Садовником. Цвет его кожи этому способствовал: на Юге нередко чернокожих мужчин называли по их профессии. Повар, Пекарь – ну, или Садовник. При этом никто не пытался их этим как-то принизить – расизм был для местных чем-то естественным. Все более или менее с ним смирились, даже сам Садовник. (Впрочем, еще несколько лет назад он мог бы вам язык вырезать, если бы вы отказались называть его по имени, которое он в тот момент использовал.)

Заслужил свое прозвище Садовник очень просто. Как можно догадаться, он работал садовником. Когда мужчина прибыл в Олд-Дитч, фабрика «Бумага Ролстона» процветала. Окружающие леса вырубались, перерабатывались в целлюлозу, раскатывались в листы чистой белой бумаги плотностью 100 граммов и отправлялись в башни из слоновой кости – в университеты, на Уолл-стрит, в универмаги по всей стране.

Жены руководителей бумажной фабрики нанимали его ухаживать за своими клумбами, пока они обмахивались веерами на своих беленых чистеньких верандах и говорили:

– Хорошая работа, мальчик, очень хорошая! – Да, они звали его мальчиком, хотя некоторые из них годились ему в дочки.

Он ухаживал за территорией миссионерской церкви, следя за тем, чтобы календула и львиный зев цвели с весны до начала лета, а оранжевые гладиолусы и пионы – до осени. В прохладные месяцы он подметал церковь и выполнял разные поручения пастора. Хорошая и спокойная жизнь… По крайней мере, в дневное время.

Бар «Слава», расположенный в конце главной улицы Олд-Дитча, пустовал, когда Садовник вошел в него в тот день. Едва перевалило за полдень – неподходящее время для посещения питейного заведения. Многие здания, выстроившиеся вдоль главной улицы Олд-Дитча, стояли пустые, с забитыми досками дверями. Бумажная фабрика поглотила все леса в округе и закрыла свои двери, чтобы переместиться на другой участок нетронутой дикой природы, бросив город на произвол судьбы.

Садовник прихрамывая подошел к бару и сел под плакатом с рекламой сигарет «Кэмел» без фильтра – на нем был изображен тучный полицейский, курящий у двери своего патрульного автомобиля, солнце сверкало в его солнечных очках.

«Курите НАСТОЯЩИЕ сигареты – курите “КЭМЕЛ”»

Садовник мог видеть свое отражение в заляпанном мухами зеркале за барной стойкой. Его волосы, когда-то длинные и прямые, были коротко подстрижены и покрыты сединой. Его кожа была пепельно-темной, так как в последнее время стояла необычайная жара, а он мылся карболовым мылом, которое сушило кожу. Он поставил банку со смертоносцем на барную стойку.

– Виски.

Бармен, религиозный человек по имени Клейтон Саггс, купил бар и все, что к нему прилагалось, за сущие гроши. Правда, потом он понял, что его развели, но предыдущий владелец, скотина, уже уехал далеко-далеко, наверняка радостно смеясь от столь удачной сделки. Единственное, что можно было сделать с этим заведением, – продать его на дрова, чтобы, если повезет, хоть как-то на этом заработать. Но бумажная фабрика давно съехала, так что найти покупателей не получалось.

– Не рановато для выпивки? – спросил Саггс.

– Я уже пятнадцать лет не пил. Но время меняет нас всех, мистер Саггс… – В словах Садовника слышался легкий британский акцент, который он привез с собой через Атлантику много лет назад. – Не стоит так беспокоиться.

Саггс нахмурился. Дело было не в том, что он не привечал чернокожих в своем заведении, – нищим не приходится выбирать, и любой человек с деньгами был для него желанным гостем. Но он знал Садовника лишь поверхностно, видел его стоявшим на коленях во дворах по всему городу, и этот человек выглядел каким-то… больным. Дело было не только в его явной хромоте, в том, как он волочил за собой немощную ногу, будто проклятие. Он был таким тощим, что напоминал ходячий скелет в комбинезоне, с птичьими запястьями и лодыжками, выглядящими до странного по-женски. Саггс подозревал, что в плохом здоровье Садовника виноваты британские гены, – англичане всегда казались ему полумертвыми. А сегодня Садовник выглядел особенно бледным, будто его покусали летучие мыши-вампиры. Более того, он казался… напуганным. Его глаза глубоко утонули в глазницах, как будто увидели что-то настолько страшное, что спрятались вглубь черепа.

Однако Саггс всегда ощущал, что в этом человеке скрыта сила, готовая в любой момент вырваться на свободу. Саггс чувствовал его ярость, какую-то особую злобность характера, которую этот человек сдерживал с трудом.

Олд-Дитч теперь стал более суровым местом. Местные без малейшего угрызения совести могли бы стащить монетки, положенные на глаза покойника… но никто никогда не поднимал руку на Садовника. Видимо, догадывались, что любой, кто попробует, эту самую руку очень быстро потеряет. А то и голову…

Саггс поставил бутылку виски на барную стойку.

– Ладно, мужик. Держи. Но наливать тебе я отказываюсь.

– Хорошо. Я сам себя обслужу. Cura te ipsum.

– Чего?

– Врач, исцели себя сам.

Садовник налил себе вполне приличную порцию. Саггс, подсчитав в уме, решил, что может выставить ему счет как за двойную. Его взгляд упал на смертоносца – черного, как полночь, скорпиона двадцати сантиметров длиной. Его клешни стучали по стеклу банки.

– Не понимаю, зачем ты притащил его сюда.

– Ну… – Садовник пожал плечами. – Принес и принес. Теперь он тут.

– И ты будешь держать его в этой проклятой банке?

– Пятнадцать лет, – сказал Садовник, обращаясь скорее к себе, чем к Саггсу. – Большой срок для трезвости. Моя жизнь за это время стала намного лучше.

– Тогда давай я унесу бутылку. Ни к чему все портить.

Садовник посмотрел на Саггса. У того пересохло во рту… потому что какой-то жуткий дух на секунду выглянул из зрачков чернокожего мужчины.

– Я был бы очень вам благодарен, если бы вы смилостивились надо мной и не трогали бутылку, Саггс. Алкоголь успокаивает мою израненную душу. – Садовник сделал глоток виски и тут же поморщился. – Скажите, мистер Саггс, вы этой же дрянью стекла в машине моете, да?

– У меня больше нет машины, – спокойно ответил Саггс. – Ее банк забрал.

Садовник открутил крышку банки и положил ее набок. Скорпион переполз через стеклянное горлышко и замер в пяти сантиметрах от ладони Садовника, лежащей на барной стойке.

– Какого черта? – в ужасе воскликнул Саггс.

– Вы когда-нибудь смотрели в лицо дьяволу?

Внезапно Саггс почувствовал сильное желание помочиться. Он больше не хотел находиться в этом месте с этим человеком.

– Многие люди верят, что видели дьявола… – Садовник забарабанил пальцами по барной стойке. Смертоносный скорпион отступил назад, готовясь атаковать. – В лицах жестоких людей и в телах убитых женщин и детей. Но они не имеют ни малейшего представления о настоящем дьяволе и ужасах, на которые он способен.

Голос Садовника стал тихим и каким-то мечтательным. Он продолжал стучать по столешнице…

Скорпион бросился вперед и вонзил жало в тыльную сторону его ладони. Если Садовник и поморщился, Саггс этого не заметил. Тело смертоносца напряглось, когда он впрыснул яд. Садовник поднял стакан с виски другой рукой и залпом опустошил его.

– Мистер Саггс, качество вашего виски оставляет желать лучшего. Честно говоря, я даже не знаю, что хуже: его яд или это пойло… – Он поднял пустой стакан.

Садовник постучал стаканом по панцирю скорпиона. Раздался звук, похожий на звон бокалов с шампанским после тоста.

Взяв бутылку, Садовник налил себе еще виски, пока скорпион, обхватив его вторую руку клешнями, высасывал из нее кровь.

– Его яд смертелен, – хрипло сказал Саггс.

Садовник закрыл глаза. Он поднес стакан к губам, и дешевое пойло обожгло ему горло.

Он чувствовал жало скорпиона, пронзившее его кожу. Теперь существо пыталось вырваться, но тщетно – плоть Садовника, опухшая в месте укуса, удерживала его жало.

«Самонадеянность – ошибка, свойственная как людям, так и животным, – подумал Садовник. – Порой жажда крови может затуманить разум, существо переоценивает свои силы и тем самым ставит под угрозу собственную жизнь».

Садовник много лет верно служил жителям Олд-Дитча – и не только уходом за различными растениями.

Четыре года назад два ничего из себя не представлявших кретина, братья по имени Хорас и Элдред Билкс, изнасиловали проститутку в старом мотеле «Фэйрфакс». К тому времени они уже несколько дней сеяли хаос в городе. Видимо, девушка задела Элдреда Билкса комментарием насчет его заячьей губы, из-за которой он очень комплексовал.

Элдред, куда более жестокий, чем его старший брат, привязал ее к прицепу своего пикапа и протащил по гравийной дороге метров пятьдесят, сломав ей оба локтя и колено. Бедняжке на тот момент было всего двадцать два года, и до этого инцидента она считалась красавицей.

В тот день Садовник сажал анютины глазки у дома примерно в квартале от «Фэйрфакса», когда услышал женский крик. Через несколько минут раздался визг шин уезжающего пикапа. Затем мимо пронеслась карета скорой помощи. Садовник не увидел, да и не ожидал увидеть полицейскую машину – во всяком случае, в ближайшее время. Шериф, бессовестный трус по имени Горс Элсон, не хотел связываться с этими агрессивными братьями.

«И какой смысл стараться ради какой-то шлюхи?» – наверняка успокаивал себя Элсон.

Прекрасно зная о том, что на это преступление все закроют глаза, Садовник погрузился в мрачные размышления. Эта женщина регулярно посещала миссионерскую церковь. Может, ее профессия и была греховна, но душа – нет.

Садовник пошел в свой маленький дом и поднял хлипкую половицу под кроватью. Там лежали три пистолета: два немецких «Маузера» в буковом ящике и еще один поменьше, модели «Патерсон». Он приехал в Олд-Дитч, не взяв с собой ничего, кроме этих пистолетов. Только они связывали его с прежней жизнью. Каждый год он доставал их, чтобы почистить и смазать, а потом снова клал под доску. Но в тот день он вложил один из «Маузеров» в кобуру, а «Патерсон» повесил на тросик, свисавший от его левой подмышки. Потом, надев фетровое пальто, отправился в путь.

У него не было машины. Но он прекрасно умел запускать автомобили без ключа – этот трюк Садовник выучил в былые нелегкие и печальные дни. Он нашел незапертый «Додж Дарт» за автоматом прачечной самообслуживания. Проще простого.

В тот вечер он нашел братьев Билкс у ручья неподалеку от Олд-Дитча. Они припарковали машину в конце ухабистой канавы под раскидистыми ветвями дуба. Садовник дождался наступления ночи, прежде чем подкрасться к ним. При свете полной луны он разглядел тело, свернувшееся у костра. Он напрягся, потянулся за пистолетом…

И уловил шум в своей слепой зоне – щелчок, похожий на звук хлыста, которым всадник подгоняет упрямую лошадь. Садовник обернулся и увидел Элдреда Билкса, сидящего у ствола дерева с револьвером, направленным в его грудь.

– Какая прелесть, – сказал тот. – Не думал, что к нам в гости пожалует дряхлый негритос.

Садовник мысленно обругал себя за то, что попался в ловушку, какую в юности смог бы легко предугадать. Теперь и второй брат, проснувшись, присоединился к младшему. И оба они смотрели на Садовника с жестокостью, свойственной подросткам, захотевшим «поиграть» с раненой птицей.

– Я пару раз видел тебя в городе, – сказал Хорас, более наблюдательный из двоих братьев. – Косишь газоны за гроши, да?

– Да, это моя работа, – ответил Садовник со своим мягким британским акцентом, что застало братьев врасплох. – Но я пришел сюда не под этой личиной.

– Что за черт… какие еще личинки? – недоуменно спросил Элдред.

– Помолчи, – приказал Хорас брату, пристально уставившись на Садовника. – Так зачем, собственно, ты сюда заявился?

– Для вас я Ангел Смерти, Хорас Билкс. Да, – продолжил он, видя их удивленные взгляды, – я знаю ваши имена. Они скоро перестанут иметь какое-либо значение. Я пришел сюда, чтобы убить и тебя, Хорас, и Элдреда.

Братья Билкс рассмеялись… но что-то в глазах Садовника стерло улыбки с их лиц. Они все это время думали, что имеют дело с немолодым калекой. И только теперь поняли, что находятся рядом с чем-то другим – чем-то, что научилось скрывать свое истинное лицо.

– Вы – ужасные представители нашего вида, – продолжил Садовник. – Я не знаю, как вы дошли до такой жизни. Но человека не волнует то, что обезумевший пес когда-то был чьим-то любимым питомцем. Бешеная собака опасна, и ее нужно убрать.

Убрать. Именно так Садовник когда-то относился к своей кровавой работе. Бесстрастно, как, к примеру, почтальон. Почтальоны доставляют письма в почтовые ящики. И точно так же Садовник когда-то доставлял людей на тот свет.

– Ты сильно нас расстроил, – насмешливо сказал Хорас.

Садовник распахнул пальто, чтобы показать им «Маузер» в кобуре на правом боку. Хорас Билкс наклонил голову в ту же сторону, хрустнув шеей, и устремил на него волчий взгляд.

– Слушай, ниггер, – сказал Элдред с непринужденной язвительностью, – не знаю, сколько заправок в Техасе тебе удалось ограбить с помощью этого металлолома. Но, если ты забыл, мы не в Техасе.

– Хоть ты и пытаешься шутить, – сказал Садовник, – но я прекрасно чувствую твой страх.

Элдред поднял руку с пистолетом, нацелившись Садовнику между глаз.

– Я убью тебя, – спокойно сказал он.

– Ну да. Но осталась ли в тебе хоть капля чести? Будешь ли ты так же благороден, как твои предки – великие люди, первые колонизаторы этих пустых земель?

– Ты че… На дуэль меня вызываешь? – Элдред во весь голос рассмеялся. – Дед, какой, по-твоему, сейчас год?

– Да, очень старомодно, – добавил Хорас. – Но ты должен знать: мы с братом все делаем вместе.

– Насилуете и калечите женщин тоже, – отметил Садовник.

– О да, это наше любимое, – усмехнулся Хорас. – Так что предупреждаю: тебе придется опередить и меня, и Элдреда.

Садовник промолчал.

– Ладненько. – Хорас хрустнул пальцами, явно наслаждаясь этой игрой.

– Тебе конец, черномазый, – сказал Элдред.

– Вы в хороших отношениях со своим создателем? – спросил обоих Садовник. – Могу дать вам минутку, чтоб вы у него прощения попросили.

– Не нужно, – усмехнулся Хорас. – Мы умирать еще долго не планируем.

Садовник равнодушно кивнул.

– Ну что, на счет «три»?

Элдред спрятал пистолет в кобуру. Братья стояли бок о бок, их пальцы дрожали у рукоятей оружия. Пот блестел на их лбах, как алмазная пыль.

Правая рука Садовника зависла над его «Маузером»…

…а левая ловко проскользнула через отверстие в пальто, чтобы достать спрятанный пистолет.

– Кто будет считать? – спросил Садовник.

– Ты, старик, – ответил Элдред. – Если, конечно, умеешь считать до трех.

Садовник начал:

– Раз…

Он дважды выстрелил из «Патерсона». Пули пробили его пальто и с разницей в долю секунды вонзились в братьев. Мужчины пошатнулись и повалились друг на друга, столкнувшись черепами. Садовник быстро вытащил «Маузер» из кобуры и спустил в них весь магазин – он отлично умел пользоваться двумя стволами одновременно. Одна из пуль оторвала Элдреду Билксу челюсть, и та отлетела в сторону. Мужчина свалился на землю; его язык – фиолетовый, пугающе длинный, будто потерявшая кожу змея – свисал из свежей дыры в лице. Его брат умер с чуть бо́льшим достоинством, но все же умер.

Садовник использовал этот трюк в своей прошлой жизни. Нечестно, конечно, но разве эти твари задумывались о честности, когда тащили молодую девушку по гравийной дороге?..

Именно об этой ночи – ночи, когда он убил братьев Билкс – и размышлял Садовник, сидя в баре Клейтона Саггса с жалом скорпиона, вонзенным в руку. За свою жизнь он убил много людей, как заслуживших этого, так и не особо. Этот факт не давал ему покоя, но он не мог ничего сделать, чтобы изменить то, что случилось в прошлом.

– Есть секта монахов, которые превратили самобичевание в настоящее искусство… – Садовник прищурился, глядя на Саггса; яд и алкоголь затуманивали его зрение. – Вы знаете это слово, мистер Саггс? Бичевание?

– Нет… – Саггс с трудом сглотнул.

Садовник налил себе еще выпить. На этот раз он сжал стакан раненой рукой и поднес ко рту. Смертоносный скорпион задергался, щелкая клешнями. А Садовник спокойно пил. Его рука даже не дрожала.

– Они сами себя бьют. Используют короткие хлысты со множеством металлических язычков, заостренных, как шпоры. Ходят по улицам, распевая псалмы и разрывая свою плоть. Они оставляют после себя лужи крови. Это покаяние, мистер Саггс. Они делают это, чтобы очистить тело от грехов, позволяя этим грехам уйти через страдания плоти.

– Твоя шея, мужик! – Саггса начало тошнить. – Она совсем опухла. Ты вот-вот задохнешься.

– Искупление – очень важная человеческая потребность, мистер Саггс. Но боюсь, что оно бесполезно. Человек на протяжении жизни принимает решения. Решения, с последствиями которых не может не столкнуться, не может от них убежать. Даже если он всю жизнь будет пытаться бегать, пытаться откупиться, он никогда не окажется на безопасном расстоянии. Цена слишком высока – ведь он сам ее и установил. Вы понимаете, мистер Саггс? Вы разделяете мое мнение по этому вопросу?

Садовник протянул руку через барную стойку и обхватил запястье Саггса. Тот уставился на пальцы мужчины – твердые, как обсидиан, – впивающиеся в него. Владелец бара с трудом сдерживался, чтобы не закричать.

Как только его руку отпустили, Клейтон Саггс сбежал из «Славы». Садовник не стал его останавливать. Может, он понесся в аптеку, чтобы купить там противоядие, а может быть – домой. В любом случае Садовник знал, что укус скорпиона его не убьет. Есть вещи, которые убивают тебя гораздо дольше и мучительнее – в течение, быть может, всей жизни, если не дольше.

Он жалел, что Саггс ушел. Так хотелось рассказать ему о сне, увиденном прошлой ночью! Этот кошмар регулярно повторялся в течение последних пятнадцати лет. Каждое утро Садовник просыпался с чувством, будто заживо горит изнутри от ужаса, истекающего из его вен.

В этом сне он видел лицо Бога. Ведь таким было его желание – цена сделки, которую он заключил с тем существом, что скрывалось в черной скале.

«Покажи мне лицо Бога».

И Садовник видел его. Каждый раз, когда смыкал свои чертовы веки.

Лицо было отвратительным. Первые несколько раз Садовник подозревал, что это обман, что та черная штука вторгается в его голову и искажает мысли. Но со временем душа воспротивилась этой идее. Его желание исполнили вполне справедливо. И теперь оставалось только научиться с этим жить.

Это лицо было лицом идиота. Тупое, слюнявое, лишенное всякого выражения лицо огромного младенца. Лицо, покрытое гнойными нарывами и ползающими насекомыми, не существующими в природе. Глаза его горели злобной жестокостью – и в них чувствовалась неистовая сила, не сдерживаемая какой-либо логикой. Этот взгляд не делал никаких различий между добрыми и злыми, значимыми и абсолютно никчемными. Он уничтожал людей хаотично, без раздумий или справедливой причины.

Это погружало Садовника в безграничный чистейший ужас каждый раз, когда он закрывал глаза: осознание того, что Вселенной управляет младенец, одержимый безграничным гневом и бесцельной злобой, не имеющий ни малейшего представления о добре и зле, вине и невиновности или надежде на лучшую жизнь.

И все человечество в этом сне поклонялось этому безмозглому, бессмысленному существу.

Проснувшись этим утром, Садовник обнаружил на крыльце своего дома греющегося на солнце скорпиона. Тот будто специально его ждал. Садовник понял с уверенностью, которая обитала где-то за пределами его плоти, что его старый друг уже совсем близко. А значит, оставшиеся ему дни можно сосчитать по пальцам двух рук. А то и одной.

Осторожно ухватив пальцами, он наконец высвободил жало скорпиона из своей плоти.

– Иди давай, – сказал он, опуская смертоносца на пол. – У тебя выдался насыщенный день.

Автомобиль Англичанина был на последнем издыхании, но приказ был устранить того человека как можно скорее, без промедления, по возможности сегодня же, так что выбора не оставалось – и ему, и машине придется поднапрячься.

Он раздобыл «Форд Гэлакси 500» с обивкой из красного кожзаменителя и дверными панелями под мрамор – на обочине шоссе его подобрал какой-то коммивояжер, и после получаса вежливой беседы Англичанин достал пистолет и приказал мужчине остановиться и выйти из машины.

– Но… – заикаясь пробормотал торговец. – Я же вам помог, бога ради!

– Да, и это довольно иронично, чувак.

– А мог бы этого и не делать, знаете ли, – пробурчал торговец, выбираясь из машины. – Мало кто согласился бы подвезти человека вашего цвета кожи.

– Да вы само благородство, можете собой гордиться, – сказал Англичанин и уехал.

Как выяснилось, продавец торговал энциклопедиями – ими был забит весь багажник. Англичанину пришлось остановиться, чтобы выкинуть их в ближайшие кусты.

Машина ехала без остановки уже несколько часов, так что спустя некоторое время мотор застучал. Но Англичанин все равно продолжил движение. Через несколько часов он наехал на обломки камней, упавших на дорогу, и молдинг крыла сорвало почти наполовину. Отломанная часть хлопала по кузову, что в дополнение к стуку двигателя создавало такой шум, что, даже включив радио на полную мощность, Англичанин все равно слышал его сквозь песню «Стань моим» группы «Ронетты».

По мере возможности игнорируя сторонние раздражители, он сосредоточился на поставленной задаче.

Для этой деликатной работы его нанял человек по имени Сиборн Эпплтон, с которым он познакомился после выполнения прошлого дела для своего анонимного основного работодателя. Тогда ему поручили убить некоего Мортимера «Блэддера» Ниппла из Марфы, штат Техас. В пылу пьяной драки тот зарезал родственника нанимателя Англичанина, и теперь семья убитого хотела получить возмещение ущерба. В таких случаях всегда действовало правило «око за око».

Англичанин обнаружил Ниппла пьяным в стельку в дешевой гостинице за пределами Уимберли. Работодатель просил его по возможности доставить жертву живой, но Ниппл, как и в вечер той драки, сразу схватился за нож, а Англичанину не хотелось лезть в рукопашную с вооруженным пьяницей, так что он просто выстрелил ему в голову из пистолета с глушителем и сфотографировал труп на поляроид.

Когда Англичанин позвонил своему работодателю с отчетом об успешно выполненной задаче, ему дали контактные данные Сиборна Эпплтона с заверениями, что тот хорошо заплатит, так что Англичанин набрал его номер.

Эпплтон назвал имя. Оно оказалось знакомо Англичанину – так рестлер, выступающий в одном регионе, знает имя знаменитого борца из другого. От этого имени у Англичанина по спине пробежал холодок. Ну и ладно. Подобные ощущения напоминали ему, что он все еще жив.

Именно этого человека Англичанину предстояло убить. Если, конечно, он сможет добраться до места на этой развалюхе.

На приборной панели машины стояла пластиковая фигурка гавайской танцовщицы – ее бедра покачивались каждый раз, когда машина тряслась и подпрыгивала на ухабах. Игрушка была такой же вульгарной, как и бо́льшая часть американской культуры. Здесь, в стране неоновых вывесок, сверкающих небоскребов и бархатных картин с Элвисом, Англичанин иногда скучал по невозмутимости своей родины. Весь этот пафос никак не сочетался ни с характером Англичанина, ни с его внешним видом – он предпочитал хорошо скроенные костюмы и стильные шляпы, а свои длинные волосы, выпрямленные с помощью спрея, носил распущенными.

Он сорвал танцовщицу с приборной панели – присоска отскочила с громким «Чпок!» – и выбросил ее в окно, надеясь наконец сосредоточиться на том, что ему предстояло сделать.

Англичанин настолько погрузился в размышления насчет машины, цели и плана убийства этой цели, что даже не обратил внимания на человека, переминавшегося с ноги на ногу у светофора, где Англичанин притормозил.

Он собирался съехать с автострады в сонный городок и заправить там машину. К тому моменту наступила ночь, на улицах никого уже не было, за исключением этого одинокого человека – мужчины, который мелко подпрыгивал на месте, как будто нестерпимо хотел помочиться. Англичанин был настолько поглощен своими мыслями, что даже не заметил, как незнакомец подкрался к машине. И обратил на него внимание только тогда, когда тот просунул руку в открытое окно. Он сжимал ржавый пистолет, который, судя по всему, долгое время валялся на дне озера.

Кожа этого человека была похожа на шкурку гнилого яблока. Его веки дрожали от какой-то болезни. Ржавый или нет, пистолет выглядел достаточно мощным, чтобы оторвать худощавую руку грабителя, если тот решит нажать на спусковой крючок.

Англичанин отклонился. Мужчина предупреждающе погрозил ему пистолетом.

– Полагаю, вам нужны деньги?

– Верно, – сказал незнакомец, и Англичанин поморщился, почувствовав отвратительный запах его дыхания. – А ты быстро соображаешь.

– Быстрее пули, старина.

– А разговариваешь как полнейший идиот. – Мужчина облизнул потрескавшиеся губы, будто покрытые налетом соли.

Англичанин достал свой толстый кошелек – он не доверял банкам, как и любым другим местам, где нужно было подтверждать свою личность – и протянул его из окна. Мужчина настолько обомлел от количества купюр в кошельке, что не заметил, как Англичанин достал свое оружие, «Кольт 1903» с глушителем, который лежал под сложенным экземпляром газеты «Хоббс-Ньюс Дейли Сан» на пассажирском сиденье.

Англичанин выстрелил в худого парня через дверь машины. Раздался оглушительный хлопок, когда пуля вылетела из тонкого дула пистолета. В животе мужчины, как по волшебству, появилась дыра. Он упал на асфальт, с криком схватившись за рану.

– Верните мне мой кошелек, – спокойно сказал Англичанин.

– Ты меня пос… под… пос…

– Подстрелил. Да. Кошелек верните. Сейчас же. Или следующая пуля отстрелит вам ваш половой орган.

Лицо мужчины исказилось от мучительного непонимания.

– Ваш член, сэр. Ваш пенис. Итак, в последний раз повторяю: верните кошелек.

Поскуливая, мужчина приподнялся, держась за рану в животе, откуда все еще текла кровь, и протянул кошелек через окно. Англичанин взглянул в зеркало заднего вида, чтобы убедиться, что никто не стал свидетелем происшествия, и снял воображаемую шляпу перед мужчиной, которого подстрелил.

– Хей-хо.

– Мне нужно в больницу, – завыл мужчина.

– Совсем скоро вам нужно будет в морг, – ответил ему Англичанин.

Мужчина осел на асфальт. Кровь толчками выплескивалась из дыры в его животе. Его рот раскрылся в ужасе, розовая слюна пенилась на губах.

– Советую ползти в сторону ближайшей клиники, – сказал Англичанин. – Но, если хотите, можете остаться здесь. Ждать в любом случае недолго.

…Три часа спустя Англичанин въехал на холм, который поднимался над плато, поросшим дубами. На западе возвышались острые вершины горного хребта Моголлон. Долина реки Сан-Франциско простиралась под ним. Огни городка Моголлон сверкали в бледном свете утренней зари.

Мика Генри Шугру приехал в Моголлон, чтобы убить человека.

И звали этого человека Сиборн Эпплтон, а известен он был в основном как Химик. Эйнштейн от мира химических наук.

Эпплтон создал кислоту, от которой сносило крышу, а в мозгу появлялись причудливые видения. Сверхмощный фенциклидин[1], эффект которого длился двадцать четыре часа. За этой дикой и восхитительной штукой выстраивались очереди из наркоманов всех мастей.

Эпплтон нанял Мику для защиты. Он нигде не задерживался подолгу, приняв образ странствующего торговца воздухом: ездил из города в город на своем фургоне и зарабатывал, продавая ангельскую пыль. Обычные люди нашли бы такой образ жизни весьма странным, но при ближайшем рассмотрении он выглядел вполне логичным. Большинство необходимых Эпплтону материалов продавали только по рецепту, поэтому их приходилось добывать из аптек и больниц ночью, после закрытия, с помощью набора отмычек.

После серии краж владельцы аптек начинали более тщательно подходить к охране своих заведений. Тогда наступало время переезжать в другой город.

Сиборн Эпплтон был крайне подозрительным человеком. Можно даже сказать, параноиком. Он сделал постоянное движение образом жизни, чтобы враги – а он твердо верил, что врагов у него много – не могли его отследить.

Часть работы Мики Шугру заключалась в том, чтобы водить фургон из города в город, пока Эпплтон дремал на раскладной кровати, время от времени вскрикивая, как будто от боли. Эпплтону для сна требовалась тишина, так что ехать приходилось без радио, слушая лишь музыкальный перезвон стеклянных бутылок с порошками и жидкостями, которые гремели в коробках сзади.

Эпплтон предпочитал совершать сделки напрямую со своими клиентами. Большинство наркобаронов – а Эпплтон был одним из них, пусть и не особо значимым – обычно поручали продажу подручным. Кому захочется иметь дело с грязными, больными наркоманами? Кто захочет становиться свидетелем физических проявлений действия яда, на продаже которого зарабатывает? Но Эпплтон получал от этого удовольствие. Ему нравилось видеть трусливый, жалкий огонек жажды в дергающихся, красных, мутных глазах наркоманов.

Сам Эпплтон был мрачным, бледным и поразительно напоминал скелет. Но стоило ему оказаться перед толпой наркоманов, как его тело расслаблялось, мрачность улетучивалась, а голос приобретал благородный, даже блаженный тембр проповедника.

– Да-да, – говорил он, демонстрируя свои новейшие товары. – Вы и представить себе не можете, мои дорогие. Эта волшебная смесь перенесет вас в места, о существовании которых вы и не мечтали.

К тому времени, когда Мика присоединился к нему, Эпплтон завоевал сердца всех наркоманов в тех городах, через которые проезжал. Они заранее узнавали о его прибытии и встречали с неистовой радостью, только что красную ковровую дорожку не расстилали под колеса. Когда приходило время уезжать, они практически цеплялись за бампер его фургона, умоляя взять их с собой. Для Мики работа была легкой. Само собой, бывали и потасовки. Нервные наркоманы, размахивающие канцелярскими ножами, требовали денег или товара; выскочка-конкурент претендовал на территорию, которая годами принадлежала Химику… Впрочем, Эпплтон на это лишь пожимал плечами.

– Эта страна слишком велика и полна платежеспособных клиентов, чтобы воевать за какой-то мелкий городок, – говорил он.

В течение восьми месяцев Мика защищал Эпплтона от физического насилия и получал щедрое вознаграждение за свои усилия.

Затем Мика встретил женщину. В то время они возвращались в Орегон, занимаясь своим ремеслом в знакомых портах. Она появилась на заброшенной мыловаренной фабрике, где Эпплтон устраивал шоу перед своими клиентами. В руках у нее был какой-то сверток.

Мика осторожно подошел к ней, пытаясь понять ее намерения, держа руку на рукояти пистолета. Возможно, у нее имелось при себе оружие – по его опыту, иногда самая страшная угроза скрывалась в самом неожиданном месте. Он грубо схватил ее за руку.

– Что это?

Женщина с трудом повернулась, чтобы показать ему свою спящую дочь, частично завернутую в грязное флисовое одеяло. Руки ребенка… точнее, в этом-то и была проблема. У девочки не было рук. Только пара бесформенных бугорков, похожих на следы ампутации, торчала из ее плеч.

– Она родилась такой, – тихо сказала женщина. – Еще и слепой.

– Мне… жаль.

Мика не знал, что еще сказать.

– Это из-за наркотиков… – Она выглядела несчастной, измученной горем. – Нельзя было принимать их во время беременности, но мне не хватило сил сопротивляться.

Ребенок проснулся и начал плакать. Глаза девочки были неопределенно-серыми, как будто в глазницы залили расплавленное олово.

– Сделай что-нибудь, чтоб он перестал орать, а? – крикнул Эпплтон. – На нервы действует.

После того как последний восхищенный нищий ушел, Мика подробно рассказал об этой встрече Эпплтону, пока они сидели в фургоне. Тот ответил в своем стиле:

– Я продаю наркотики, чувак! Наркотики вредят людям. Они сокращают их жалкие жизни. Но зато с их помощью люди начинают верить в чудеса и могут на время сбежать от ужаса своего нелепого, бессмысленного существования. Я не могу нести за это ответственность. Я отказываюсь!

В глубине души Мика понимал такую точку зрения. Люди сами были ответственны за свою жизнь. Но все же он не мог выкинуть из головы ту малышку.

– С чего это в тебе внезапно проснулась совесть? – спросил Эпплтон с насмешливой улыбкой. – От твоих рук небось погибло раз в десять больше народу, чем от моего товара. Нет, я не жалуюсь – все-таки поэтому я тебя и нанял.

– Я никогда не трогал ни женщин, ни детей.

– Ну вот ты и сам признал. Мы оба убийцы. – Эпплтон пожал плечами.

– Почти все люди, которых я убил, пытались сделать со мной то же самое.

– А эта девочка вообще-то жива, – раздраженно сказал Эпплтон. – Ей просто придется столкнуться с бо́льшим количеством трудностей, чем другим детям.

В этот момент внутри Мики что-то сломалось. Такое случалось время от времени, часто без предупреждения. Он не мог ничего с этим поделать – и даже не пытался.

Мика вышел из фургона. Схватил коробку с новейшим, самым модным продуктом Химика и швырнул ее на цементный пол заброшенной мыловаренной фабрики. И начал топтать, втирая голубоватый порошок в жирный грязный бетон, превращая зелье в бесполезную кашицу.

– Что ты?.. – закричал Эпплтон. – Ты ублюдок, сукин сын!

Мика не останавливался, смеясь, как гиена. Он разозлился так сильно, что не заметил, как Эпплтон достал из-под своей койки пистолет малого калибра и быстро выстрелил.

Пуля попала Мике под мышку, когда он радостно поднял обе руки в воздух. От неожиданности он пошатнулся, упал, и, пока доставал пистолет, Эпплтон уже успел сесть за руль. Он завел фургон и вылетел из здания фабрики, оставив Мику на полу с резким запахом растоптанного наркотика в носу.

«Таким никудышным стрелкам везет на удачные выстрелы», – размышлял он несколько минут, лежа в луже собственной крови. А потом встал и пошатываясь прошел пять длинных кварталов до таксофона. Он не мог позвонить в больницу. Там бы его подлатали, но вместе с этим позвонили бы в полицию. Поэтому он связался с ветеринаром, который был кое-чем ему обязан. Когда тот прибыл, Мика уже валялся без сознания в переулке недалеко от телефонной будки.

Ветеринар отвез Мику в свой кабинет, извлек пулю и сделал необходимые манипуляции, чтобы сохранить ему жизнь. Много дней Мика пролежал в садовом сарае за домом ветеринара со стентом, торчащим из груди; время от времени он поворачивал кран, чтобы слить свою кровь. Он кашлял литрами крови, темной и густой, как тесто для блинов, и погружался в галлюцинации.

Едва поправившись, он начал безжалостную погоню за Сиборном Эпплтоном, который к тому времени был уже за много километров от него в компании новых приспешников. Мика застрелил парочку этих новичков в публичном доме в Элко, штат Невада, но Эпплтон сбежал со своим третьим наемным убийцей. После этого Мика узнал, что Эпплтон объявил о поиске более серьезных людей – профессиональных наемников, бывших военных – и назначил награду за голову своего бывшего телохранителя.

Ничуть не встревожившись, Мика направился в Моголлон. Он подозревал, что это будет следующая остановка ублюдка, судя по его миграционному паттерну.

А когда Эпплтон прибудет, Мика Шугру убьет его, и на этом все закончится.

Минерва Этуотер приехала в Моголлон, чтобы убить двух человек.

Хотя по контракту ей нужно было убить только одного, по имени Мика Генри Шугру.

Ветеран корейской войны, который, отслужив, стал проливать кровь уже совсем не по благородной причине. Профессиональный убийца. Наемник.

В последнее время он, пусть и не напрямую, был связан с преступной группировкой в Канзас-Сити. Сам он в нее не вступал, скорее был кем-то вроде внештатного сотрудника. Пять лет назад на него вышел заместитель маршала США Клинт Смит, обнаруживший его в ванной какого-то борделя в Топике. Мика Шугру выстрелил Смиту в ногу из самодельного пистолета, спрятанного под аккуратно сложенным полотенцем на краю ванной, и сбежал в чем мать родила на улицу, скрывшись в переулках тамошних трущоб. По всей видимости, он выжил. Как минимум за это Шугру можно было уважать – тот до последнего боролся за свою жизнь.

Мика Шугру. По многим свидетельствам, самый мерзкий сукин сын на этой земле. Первый человек, кого она собиралась убить.

Второй мужчина был иностранцем.

Англичанин. Шепчущая смерть. Наемный убийца. Безжалостный, с мертвыми глазами, чернокожий. Говорит с забавным акцентом. Носит модный костюм, шляпу, отрастил длинные волосы. Держит при себе пистолеты с жемчужными рукоятками и, по слухам, может отстрелить крылья мухе. Его тень – последнее, что ты видишь, прежде чем твои мозги растекутся по асфальту.

Второй человек, которого она собиралась убить. Хотя, по правде говоря, последовательность не имела большого значения.

Минерве Англичанина не заказывали. На самом деле они были наняты одним и тем же человеком, Сиборном Эпплтоном, для одной и той же задачи – убить Мику Генри Шугру.

«Этот человек озверел, – так выразился Эпплтон. – Я знал о его темном прошлом, но он неплохо справлялся со своей работой, так что я закрывал на это глаза. Но со временем Шугру принялся за старое».

Эпплтон не понравился Минерве с первого взгляда. Слишком тощий парень, одетый в дешевую ситцевую одежду, с морщинистым, как у старика, лицом. Не знай она наверняка, никогда бы не поверила, что этот человек успешен в фармацевтическом бизнесе. Сама Минерва купила бы у него разве что большой мешок, чтобы надеть его Эпплтону на голову и избавить себя от вида его обрамленного морщинами рта и глаз укротителя змей. Но работа есть работа, и Эпплтон платил наличными. И правильно делал, учитывая, кого он просил убить.

– А второй зачем? – спросила она.

– На всякий случай, моя дорогая. Если Англичанин провалится, ты доведешь дело до конца. Или наоборот, как получится.

– Мне не нужна его чертова помощь.

– Конечно-конечно, и ему не нужна твоя. Но кто знает? Мистер Шугру – это человек… которому важно довести дело до конца.

– О чем ты?

– Он перфекционист, моя дорогая. У него сильно обостренное чувство совершенства. Дело считается выполненным только тогда, когда Мика Шугру так решил, и никто не сможет уговорить его остановиться. Это самый упертый человек, которого я когда-либо встречал.

Похожие на яйца-пашот глаза Эпплтона бегали от страха (еще одна причина испытывать к нему отвращение).

– Он всего лишь человек, – сказала Минерва. – Помрет от пули, как любой другой.

Эпплтон не был в этом так уверен. Кем он считал этого Шугру, бессмертным дьяволом?

– Сколько людей ты уже убила?

– Достаточно, – ответила Минерва.

– Не ври мне. Сколько?

Минерва посмотрела на Эпплтона – ее светлые, обведенные золотом глаза еще не были глазами убийцы. Она не раз калечила людей, но… нет, она, конечно, не боялась. Просто не представлялось возможности ранить кого-либо смертельно. Она была охотницей за головами. До этого момента она разбиралась с должниками, бежавшими от своих кредиторов, – таких нет особого смысла убивать. Один из них напал на Минерву с ножом; она поленом разбила ему коленную чашечку. Другому изрешетила ягодицы дробью, когда он пытался сбежать. А букмекера по имени Телониус Скелл она избила по причинам, не связанным с его бизнесом.

Но убить человека? Покончить с его жизнью? Нет, пока нет. Но она была к этому готова.

– Я убила троих, – наконец солгала она.

– И они умерли быстро?

– Медленнее, чем им хотелось бы.

– А вот Шугру надо убить быстро. Сразу же жми на спуск. Потому что он не остановится, пока не убьет тебя. И в зависимости от его настроения – а оно у него всегда плохое – потом он может переключиться на твоих родителей и детей.

– С чего ты вообще взял, что у меня есть дети?

Закончив дела с Эпплтоном, Минерва уехала в свой дешевый мотель. До Моголлона нужно было добираться целый день. Эпплтон намеревался задержать свое прибытие туда, чтобы Шугру, который, как Эпплтон чувствовал, дышал ему в спину, появился в городе раньше него. Минерва и Англичанин должны были приехать в тот же день, что и Шугру; если все пойдет по плану, то Мика будет уже мертв к тому моменту, когда фургон Эпплтона пересечет границу города.

– Может быть, вы с Англичанином сможете работать вместе? – предложил Эпплтон.

Минерва возразила. Если точнее, она сказала:

– Я с большей радостью упаду с крыши борделя, зная, что зацеплюсь веком за гвоздь.

Она хотела убить обоих мужчин. Мику Шугру – ради денег.

А Англичанина – по совершенно личным причинам.

Мика Генри Шугру встретил Англичанина в конюшне Троттера в конце полуразрушенной главной улицы Моголлона около полудня.

Моголлон – захудалый городишко с населением менее двух тысяч душ – страдал от той же проказы, что и другие приходящие в упадок места Нью-Мексико. Столетие назад люди стекались сюда, чтобы добывать золото и серебро. Для обслуживания золотоискателей даже построили увеселительные лагеря, где к их услугам были салуны с игральными столами, бордели, забегаловки и притоны, где мужчины тратили золотой песок, намытый в реках. Но никто на самом деле не селился и не заводил семью в таких местах, и, когда золото иссякло, Моголлон пришел в упадок, как и прочие ему подобные городишки, на месте которых теперь можно найти лишь пустые скорлупки, населенные теми, кто был слишком глуп или ленив, чтобы перебраться в местечко получше.

Мика снял номер в «Двух выстрелах», единственном мотеле в городе. Ему не спалось, как и в предшествующие ночи. Он включил черно-белый телевизор и бездумно пялился в него, пока не появилась голова индейца с надписью над ней: «Утренние новости». Когда над покатыми крышами Моголлона рассвело, Мика надел чистую одежду, спрятал пистолет в потайную кобуру и направился в кофейню, только-только открывшую двери посетителям. Он пил плохой кофе, запивая им медовую булочку с явным привкусом крепких сигарет, которые курил мужчина за прилавком. Но Мика все равно съел две, читая от корки до корки газету из большого города. Он часто оглядывал улицу. Из домов почти никто не выходил, как будто людям вовсе не нужно было на работу. Но он заметил мужчину, идущего по противоположной стороне тротуара в направлении конюшни. Мика слышал о чернокожем стрелке с длинными волосами и английскими манерами. Именно такого человека мог нанять Эпплтон.

Мика заказал еще один кофе навынос и вышел с бумажным стаканчиком на улицу. Он спрятался за деревянной колонной, поддерживающей веранду, и наблюдал, как чернокожий мужчина исчезает в конюшне. Шугру перешел улицу и бросил кофейный стаканчик за куст. На улице по-прежнему было пустынно, только женщина толкала коляску по противоположному тротуару.

Мика достал пистолет из кобуры и осторожно обошел открытую дверь конюшни. Внутри было темно; сквозь деревянные рейки пробивались рассеянные лучи солнца, подсвечивая облачка пыли. Пахло сеном и лошадиной шерстью. Англичанин склонился к ногам лошади, будто бы осматривая травму копыта. Он издавал приятные горловые щелкающие звуки. Мика проскользнул за другую лошадь в десяти футах от мужчины.

– Ну здравствуй, – сказал он.

Несколько секунд Англичанин сидел не двигаясь, держа в руках лошадиное копыто. Затем медленно покачал головой, как будто упрекая сам себя. Когда он встал и повернулся, то уже держал наготове пистолет. Он увидел Мику, бо́льшую часть тела которого – его центр тяжести, как сказал бы инструктор по стрельбе из винтовки – прикрывал пегий конь. Мика целился в мужчину из своего кольта из-под живота лошади.

– Э-э-э, – сказал мужчина, – ты поставил меня в затруднительное положение, старина.

Теперь Мика убедился, что это он. Англичанин. Шепчущая смерть. И да, положение у него было не из лучших. Стрелять он мог или в ноги, или в голову Шугру. А у того в качестве цели было все тело Англичанина.

Конечно, можно было попытаться застрелить его через лошадь, но ни одна пуля не смогла бы прошить навылет все ее органы. Может, раненое животное и устроило бы достаточный переполох, чтобы Англичанину удалось сделать удачный выстрел, но Мика, скорее всего, успел бы первым.

– Никогда не встречал темнокожих с прямыми волосами. Как тебе это удается?

– Спрей. Очень много спрея.

Член коня выскользнул из крайней плоти. Со своего места Мика не мог разглядеть его целиком, но то, что он мельком увидел, напомнило ему толстый резиновый шланг. Не совсем пожарный по обхвату, но недалеко от того. Мика отклонил пистолет от комично большого члена лошади. Он не хотел случайно пробить в нем дыру.

– Лгать не буду, – сказал Англичанин, глядя на него. – От такого зрелища я даже перестаю чувствовать себя мужчиной. Не самое лучшее ощущение перед перестрелкой.

– Это животное. У него совсем другая анатомия.

– Ваша правда. И все же…

Конь помочился. Продолжительно, шумно и с явным удовольствием. Капли мочи брызнули на брюки Мики.

– Боже мой, – восхитился Англичанин. – Ему что, дали мочегонное?

Закончив, конь довольно встряхнулся и начал есть сено. Забыв про него, мужчины вернулись к основной теме разговора.

– Я так понимаю, тебя нанял Эпплтон? – уточнил Мика очевидное.

– Да. Он утверждает, что ты убил двух его парней.

– Я никогда не убивал людей, которые этого не заслуживали.

– Молодец.

– А ты?

– Я убиваю людей за деньги, – невозмутимо пояснил Англичанин. – Вряд ли на хороших людей объявляют охоту, но их дневников я не читал. – Этот парень был чертовски смелым, раз так спокойно продолжал шутить под дулом пистолета. – Для меня это просто работа, не более того. Хотя, как говорит Эпплтон, ты сам напросился.

– Ну, он ничем не лучше.

– Зачем ты вообще за ним гоняешься?

– Эпплтон поступил со мной неправильно. А я не люблю несправедливость.

– А, да ты один из этих.

Мика сжал челюсти. Англичанин не знал о девочке без рук. А Мика видел этого ребенка во снах. Именно ради нее он должен был убить Эпплтона. И к черту даже его предательство – тут-то не было ничего личного. Но Мика надеялся, что после смерти Эпплтона младенец перестанет являться ему в кошмарах.

По этой причине он не хотел стрелять в Англичанина. Не потому, что боялся его навыков, – Англичанин был опытным убийцей, но Мика ничем ему не уступал. Да и совесть его не мучила – к сожалению, он убивал и по менее веским причинам.

Нет, Мика не хотел стрелять в Англичанина, потому что опасался каких-то случайностей, непредвиденных поворотов, которые помешали бы ему завершить то, за чем он приехал в Моголлон, а именно – убить Сиборна Эпплтона. Убить за того маленького ребенка без рук.

Таковы были мысли Мики, когда в конюшню вбежала женщина с двумя пистолетами и начала стрелять.

На долю секунды Мика подумал, что это привидение. У него бывали подобные галлюцинации, когда он напивался, хотя в тех видениях женщина выходила из озера или входила в спальню и к тому же была обнаженной. Но эта женщина носила плащ цвета стариковских ногтей и сапоги из кожи аллигатора. Она держала в руках пару кольтов, которые взлетали в воздух, когда она нажимала на спуск.

От оглушительных выстрелов лошади в конюшне взвились на дыбы. Рыжий конь врезался в Мику, выбив из него дух. Его пистолет упал на землю. Англичанин, получив пулю в плечо, пошатнулся, как пьяный. Мика хрипло вдохнул и опустился на колени, чтобы поднять пистолет, а затем повернулся к женщине – на самом деле это оказалась девушка, – чтобы открыть огонь в ответ, пока лошади выбегали из конюшни. Его пуля попала в столб рядом с ее головой. Девушка отскочила от летящих обломков дерева и умело выстрелила от бедра.

…Минерве чертовски везло. Она сидела в своей машине, осматривая главную улицу, когда ровно в десять часов заметила этого английского ублюдка. В десять минут одиннадцатого Мика Шугру последовал за ним в конюшню. Одним выстрелом двух зайцев. Чуть ли не буквально.

Она сначала думала дать им возможность застрелить друг друга, но это бы ее не удовлетворило. Она должна была убить Англичанина. Сама. Он должен был умереть первым, ведь, насколько она могла судить, стрелял он лучше. А после его смерти она смогла бы сосредоточиться на Шугру.

Но все начало выходить из-под контроля в тот момент, когда она вошла в конюшню. Она намеревалась застать их врасплох. Нечестно? Да, конечно. Но ей нужно было использовать любое преимущество против таких опытных стрелков. Минерва ожидала ответного огня и даже ранения – как ей казалось, она бы легко его вытерпела.

Эта уверенность сохранялась до того момента, когда пули начали свистеть в воздухе. Когда она ворвалась в конюшню, все ускорилось. Она выстрелила и ощутила, как курки кольтов отскочили назад, когда пружины сжались. Она даже почувствовала, как бойки ударили по капсюльным отверстиям, воспламеняя порох в каждом патроне. Но ее собственные движения были вялыми – по венам будто патока текла, а руки стали тяжелыми, как свинцовые.

«О Боже, Боже, – подумала она. – Все происходит слишком быстро…»

…Мика Шугру видел, как эта женщина приближается, и даже не вздрогнул. Он нажал на спусковой крючок своего кольта и выстрелил в бок Англичанина. Из ствола поднялся серый дым. Нарядная рубашка Англичанина вздулась, а затем снова опала, когда пуля пронзила его внутренности. Учащенно дыша, Мика повернулся и хладнокровно выстрелил в женщину, которую принял за напарницу своей мишени, хоть она и стреляла в Англичанина – причем стреляла решительно, стиснув и оскалив зубы. Его пуля задела ее левую ногу в области икры, но женщина продолжала наступать, скалясь как волк, и кольты грохотали в ее руках.

…Англичанин был растерян и дезориентирован. Мозг работал нетипично вяло. Он не ожидал такой бойни вместо джентльменского тет-а-тет, в ходе которого он бы расправился с Микой Шугру и затем получил награду от Эпплтона. И вдруг… явилась эта мегера. Жуткая гарпия, одержимая убийством. Сначала его подстрелила она, через мгновение – еще и Шугру. Только тогда он вытащил пистолет и прицелился в убийцу. Пуля разъяренным шершнем взвизгнула совсем близко от его черепа. Но вот одна из его собственных пуль нашла цель. Наемница упала у входа.

…Минерва скорчилась за каким-то корытом, обхватив руками живот. Она чувствовала себя так, будто ее лягнул осел, но при этом не испытывала настоящей боли – только ощутила внезапный и какой-то тупой удар. В голове пронеслась мысль: «Меня подстрелили!»

Она никогда раньше не получала таких ранений. И вот теперь понятно, каково это. Не так плохо, как ей представлялось. Все, что она чувствовала, – это холодную пустоту в животе, как будто перерезали кучу нервов за раз.

Мика Шугру чудом не пострадал. Англичанин получил серьезные ранения, как и женщина. Мика видел, что чернокожий мужчина лежит на спине, кровь пропитала его рубашку и стекала на пол. Лицо его было покрыто тонким слоем пыли и прилипшими соломинками.

– Ох, – сказал Англичанин. – Господа, я убит.

– Извини за этот выстрел, – сказал ему Мика. – Я не хотел.

Мика подошел к корыту. Женщина лежала за ним, держась за бок и корчась в рвотных позывах. Он обернулся и заметил, что Англичанин приподнялся. Слишком поздно он заметил изящный «дерринджер», зажатый в его руке…

Горячий свинец ужалил Мику в левый глаз. Он рухнул навзничь. Все окрасилось красным, будто кровь распылили в воздухе. Больше он ничего не помнил.

Мика проснулся… и ничего не увидел.

Он резко сел, пытаясь понять, где находится. Последним, что он помнил, были пуля Англичанина, раздробившая ему череп, и ужасный хлюпающий звук в голове.

Судя по ощущениям, он лежал на старом матрасе. Совершенно голый, как он понял спустя секунду.

Слепой.

Ледяная нить страха обвилась вокруг сердца. Чего может добиться слепой стрелок? Он не то что Эпплтона убить не сможет – без зрения Мика не сумеет даже защититься от атаки ребенка с перочинным ножиком. Или бомжа с осколком стекла.

Его пальцы пробежали по груди, по лицу… Он нащупал повязку, намотанную поверх глаз, и тут же торопливо снял ее.

Слава богу. Он все еще мог видеть.

Мика моргнул. Комната перед ним перестала расплываться.

Он находился в импровизированном лазарете. Кровать, на которой он лежал, была огорожена белыми занавесками.

Мика осторожно ощупал правую глазницу – этим глазом он мог видеть. Затем его пальцы исследовали левый глаз, незрячий, – Мика подумал, что тот, возможно, заляпан кровью или чем-то подобным.

Его указательный палец скользнул под дряблые веки и проник в липкую полость, где еще недавно находился его глаз. Кончик пальца коснулся сырой плоти в глубине глазницы, где сходились нервные окончания. Мика ахнул.

– Боже, осторожнее!

Сквозь занавески пробрался мужчина в окровавленной рубашке и шляпе с помятой тульей. Из-под широких полей торчали слипшиеся от пота волосы.

– Прекратите в него тыкать. Не хватало еще, чтоб вы туда какую-то заразу занесли. Я ж не могу вам всю голову ампутировать. После такого, знаете ли, не живут.

– Ты врач?

– А кто ж еще? Вы когда-нибудь видели конюха, который лечит простреленных идиотов?

– Ты вырезал мой глаз?

– Ну да. – Доктор кивнул.

Оба мужчины на мгновение замолчали.

– Мне не больно, – сказал Мика. – Просто… покалывает.

– Я промыл глазницу обезболивающим средством и вколол вам анестезию. Но скоро вы почувствуете боль. Не самое приятное ощущение будет, сразу скажу.

– А что, док, не смог спасти мой глаз?

Доктор снял шляпу и провел рукой по волосам. Его руки были испачканы кровью, как руки механика бывают испачканы маслом – кожа со временем приобретает оттенок вещества, с которым человек работает целыми днями.

– Я не хирург. Лечу только местных, в основном фермеров или скотоводов. Если кому-то раздавили руку и мы не можем отвезти его в больницу в соседнем городе, я ее ампутирую. Если раздробили ногу – отрезаю. Лучше потерять конечность, чем умереть от септического шока. – Он снова надел шляпу. – Ваш глаз был раздроблен полностью, мистер Шугру (да, я знаю, кто вы). Пуля отскочила от вашего глазного гребня – я имею в виду кость – и скользнула по глазнице. Вам повезло, что она не прошла насквозь в мозг. Тогда бы вы уже не могли разговаривать.

– Как ты его удалил?

– Зачем вам это?

– Расскажи.

– С помощью инструмента, называемого кюреткой. Это что-то вроде заостренной ложки. Я выковырял глаз, перерезал нерв. Он был расквашен, как гнилой фрукт. Такой даже в банку с формалином класть нет смысла.

Доктор не обладал особыми навыками общения с пациентами, но Мика был благодарен ему за откровенность.

– Вам могут сделать искусственный глаз, мистер Шугру. Или повязку.

– Может, мне и так пойдет, – сказал Мика. Его вдруг охватило отчаяние. – Вставлю в него флагшток с маленьким флажком на конце, звездно-полосатым, как у детей на парадах.

– Как патриотично, – сухо заметил доктор.

Мика подтянул колени к груди. Тело немного ныло, но пострадал, судя по всему, только глаз.

– А чернокожий парень?

– Жить будет. Его подстрелили в бедро и плечо. Органы не повреждены.

– Где он?

Врач указал на перегородку из занавесок. Мика изогнул шею, пытаясь посмотреть на изголовье кровати, где он всегда вешал свои пистолеты…

– Их конфисковали, – сказал доктор, угадав его намерения. – Оружие другого парня тоже. Можешь, конечно, попытаться задушить его, но я скажу об этом заместителю шерифа, стоящему снаружи, и он застрелит тебя.

– Тогда я, пожалуй, посижу здесь.

– Молодец.

– А женщина?

– Она тоже тут. Ранена. Не переживай, она больше никому не доставит проблем.

– Кто она?

– Наемный убийца, как мне сказали! – Доктор хмыкнул. – Правда, насколько я могу судить, она в этом не очень хороша.

– И что теперь? – Мика откинулся на подушки.

– Вы все живы. Сядете в тюрьму. Вы и чернокожий мужчина – до конца своих дней. Женщина, возможно, выйдет как раз вовремя, чтобы начать получать социальное пособие. Насколько я понимаю, вы долгое время скрывались от правосудия, мистер Шугру. Теперь придется расплачиваться. – Он пожал плечами. – Я слышал, что вам может даже грозить электрический стул.

– Так зачем же ты рекомендуешь мне искусственный глаз? Он просто вылетит из моей головы! – Мика смеялся, пока из его здорового глаза не потекли слезы. Возможно, что-то вытекло и из пустой глазницы, но он не мог этого почувствовать. – Черт возьми, док. Ты лечишь человека, которого планируют казнить!

Доктор позволил себе слегка улыбнуться, признавая нелепость ситуации. Затем он наполнил шприц. Мика скосил единственный глаз на этикетку на пузырьке.

– Я дам вам это, чтобы вы смогли поспать.

– Разве эта дрянь не вызывает привыкания?

Доктор хмыкнул в ответ. Он сделал укол и приподнял шляпу, глядя на Мику.

– Отдохните.

В ту ночь Мика проснулся от голоса Англичанина.

– Эй! Ты там не спишь?

Мика подождал, пока глаза привыкли к темноте… точнее, пока к темноте привык его единственный глаз.

– Не сплю. Чего тебе?

– Двигаться можешь? – спросил Англичанин.

– Даже ходить.

– Замечательно. А я, к сожалению, прикован к постели.

Мика сел. В его предплечье была воткнута игла, через которую в вену поступала какая-то медицинская смесь. Игла соединялась с трубкой, а та – со стеклянной бутылкой, прикрепленной к подставке для капельницы на колесиках.

Мика пробрался через занавески. Колесики подставки заскрипели, когда она покатилась по полу. Мир казался таким странным. Как будто тело Мики, уже смирившись с потерей глаза, находилось в процессе перестройки, чтобы компенсировать ухудшение зрения.

Англичанин лежал на больничной койке, слегка приподняв голову. Его длинные темные волосы рассыпались по подушке; их концы уже вились, возвращаясь к своему естественному состоянию.

– Ты в меня попал, – сказал Англичанин.

– И уже за это извинился.

– Да? Не помню. Впрочем, не стоило. Мы же оба направили друг на друга пистолеты, не так ли? Я бы поступил с тобой так же, если бы не эта сумасшедшая женщина.

– Чем ты ей так насолил?

– Без понятия. Никогда не встречался с этой чокнутой ведьмой. – Англичанин нахмурился.

– У таких людей, как мы, враги появляются будто из ниоткуда.

Теперь Мика мог лучше определить их местонахождение. Они были в импровизированной палате. Женщина находилась за занавеской слева – он слышал ее глубокое, тяжелое дыхание. Из маленького окна открывался вид на главную улицу Моголлона.

В нижней части окна он увидел поля шляпы полицейского из Нью-Мексико, очевидно стоявшего на страже. Если бы не состояние их здоровья, Мику, Англичанина и женщину уже давно отправили бы в тюрьму, но пока что полиции приходилось ждать.

– Что этот доктор мне вколол? Прекрасная штука. – Англичанин вдавил голову в подушку.

– Это обезболивающее.

Англичанин сонно кивнул.

– О да, нехило меня пробрало.

– Выглядишь нормально.

– Кое-где не хватает нескольких кусочков плоти, но все равно я чувствую себя… прекрасно! – Англичанин пропел строчку из песни «Полли Волли Дудл», а затем замолчал. – Ты вел себя очень спокойно в самый разгар заварушки. Твоя рука ни разу не дрогнула.

– Я уже бывал в таких ситуациях, – только и мог сказать Мика.

– В Корее? – Увидев, что Мика кивает, Англичанин продолжил: – Я тоже. Королевская морская пехота. 1181-й полк. Первые, кто высадился на берег. Тихие, как смерть.

– Ты, наверное, был молод.

– О да. Совсем мальчишка. Но я обнаружил, что у меня есть к этому талант. К убийству, я имею в виду. Убивал я без всяких угрызений совести. Иногда, конечно, я просыпался с криком, но не так часто, как другие парни. Ужасающий, честно говоря, талант, но что поделать.

Мика кивнул. Они оба были хороши в одном и том же проклятом деле.

– Меня уволили с позором за то, что я ударил своего командира и сломал ему нос, – продолжил Англичанин. – Но он сам напросился, честно. После этого я приехал сюда. Возвращаться домой было незачем. Морские пехотинцы превратили меня в агента хаоса, да? В пиранью, выпущенную в аквариум с золотыми рыбками. Я не годился для приличного общества. Но здесь я обнаружил повышенную потребность в человеке с моими особыми навыками. Страна свободных и обитель храбрых. Ваша страна все еще такая… несформированная. Даже сейчас. И эта несформированность создает широкие возможности для моего ремесла.

– Ты тоже круто себя показал, – сказал Мика, не имея намерения сделать комплимент.

– Хм.

Мужчины помолчали. Через некоторое время Англичанин спросил:

– Доктор вырезал тебе глаз?

– Да.

– Что ж, мне очень жаль.

– Они посадят нас в тюрьму. А потом на электрический стул.

– Хм.

– Они забрали наши пистолеты.

– Хм.

Из-за занавески доносилось слабое дыхание женщины.

– Мы все еще в Моголлоне, – сказал Мика. – На главной улице.

– Рядом с конюшней?

– Достаточно близко.

– Мы могли бы взять тех лошадей. Сбежать.

– Лошадей? – Мика нахмурился.

– До леса несколько минут галопом. – Англичанин улыбнулся. – В этой части штата леса густые и обширные. Мы сможем раствориться в них.

– Ты умеешь ездить верхом?

– Да, и неплохо.

Мика конным спортом не занимался, но управляться с лошадьми умел.

– Ты и я?

– Почему бы и нет?

– Не знаю, смогу ли я сбежать с человеком, который лишил меня глаза.

– Я еще раз приношу извинения за твой глаз. У нас были причины убить друг друга. Все ради денег, да? Без них нет необходимости убивать кого-либо или вообще что-либо делать, честно говоря.

Мика не считал, что все так однозначно. Помимо денег, имелись и другие причины, по которым определенные люди должны были умереть.

– А как же Эпплтон?

– О, я думаю, он очень доволен таким поворотом событий. Тюрьмы поглотят нас всех, и он не будет никому должен ни цента.

– Я все еще собираюсь убить его.

– Какая смелость. – Англичанин ухмыльнулся.

– А женщина?

– Да черт бы с ней. Она пыталась нас убить.

Мика понимал точку зрения англичанина… но часть его все же воспротивилась идее оставить ее. Ему было любопытно. Очевидно, она планировала нападение заранее, а значит, знала, кто они такие и насколько опасны. И почему тогда она поступила так опрометчиво?

– Я подумаю об этом, – сказал он и побрел обратно к своей постели.

– Мика.

Он вздрогнул. Уже много лет никто не обращался к нему по имени.

– Бежать нужно уже завтра, – сказал Англичанин.

– Ты встать-то хоть сможешь?

– С помощью еще одной порции этого чудесного средства – вполне. – Англичанин слабо кашлянул.

– Ты знаешь мое имя. А я не знаю твоего.

Англичанин, казалось, не хотел отвечать, но в конце концов все же сказал:

– Эбенезер. – Мика не знал, что чернокожие могут заметно краснеть, но его новый знакомый показал ему, что они вполне себе это умеют. – Эбенезер Элкинс. Мои родители были садистами. Нормальный человек не даст такого имени ребенку. Можешь звать меня Эб, если хочешь.

– Эб. Хорошо.

– Хм. Пусть будет так.

На следующий день врач вернулся. Он пропитал ватный шарик спиртом и вставил его Мике в глазницу. Ощущение было не из приятных, как и предупреждал врач. Он предложил Мике еще одну дозу того дьявольского снадобья.

– Не нужно.

Врач кивнул.

– Я слышал, что за тобой скоро приедут федералы.

– Когда?

– Завтра или послезавтра.

– Только за мной?

– Ну, и за вторым парнем тоже. Женщину отвезут в другое место.

Врач прошел обратно за занавеску. Мика услышал, как он предложил Эбенезеру укол, на который Англичанин с радостью согласился. После того как врач ушел, а Эб громко захрапел, Мика встал и пошел посмотреть, как там женщина.

Она лежала под простыней, накрывающей ноги до бедер, и еще одной, сложенной на груди. Ее живот был обнажен. Справа от пупка красовалась рана от выстрела, из краев которой сочилась жидкость.

Ее веки затрепетали. Она посмотрела прямо на него. Ее зрачки сузились.

– Пришел убить меня? – прохрипела она.

Мика не злился на нее за попытку его пристрелить. С моральной точки зрения он не имел права ее осуждать, поскольку сам поступил точно так же. Он налил воды из кувшина, стоящего на прикроватной тумбочке, и поднес стакан к ее губам. Она с благодарностью отпила из него.

– Как тебя зовут? – спросил он.

– Минерва Этуотер.

– Ты принадлежишь к клану Этуотеров из Таскалусы?

– У меня нет родственников оттуда. – Она отпила еще немного. – Так они вырезали тебе глаз?

– Ну да, его было не спасти.

– Это я тебе его… – Она посмотрела на него с сочувствием.

– Нет. Второй парень. Из маленького револьвера, спрятанного под одеждой.

Солнце светило через окно, выходящее на главную улицу. Мика мог видеть затылок заместителя шерифа, который стоял на страже.

– Он нанял меня, чтобы я тебя застрелила, – пробормотала Минерва. – Эпплтон.

– Я так и думал. – Мика кивнул в сторону Англичанина, лежащего за занавеской, и добавил: – Его тоже. Но похоже, тебя больше интересовал твой напарник, чем я.

Она попыталась переменить положение тела и тут же поморщилась.

– Черт возьми, как же больно. Но доктор говорит, что жизненно важные органы не задеты.

– Значит, ты сможешь снова танцевать?

– С чего ты решил, что я танцовщица?

– А почему нет? Отличная профессия. Уверен, в ней ты добьешься большего успеха. Убивать – это не для тебя.

– Что, предлагаешь мне жизнь образцовой домохозяйки? – Минерва усмехнулась.

Мика предложил ей еще попить. Она выхватила стакан из его рук.

– Я не маленький ребенок. Не младенец, который пускает пузыри! – Она выпила и закашлялась так, что вода потекла по ее подбородку. – Я начала совсем недавно. Я еще многого добьюсь.

– Это вряд ли.

– С чего ты, черт возьми, так решил?

– Не добьешься, потому что тебе конец. Завтра приедут федералы.

– Ладно, твоя правда. – Она задумалась.

– Заберут меня и Англичанина. Не знаю, что они собираются делать с тобой.

Мика был уверен, что она не успела натворить ничего серьезного. Возможно, это было ее первое правонарушение. Но ей все равно грозил серьезный срок.

– Может, меня повесят, – сказала она.

– Сомневаюсь.

– В округе Натрона повесили женщину по имени Эллен Уотсон за кражу скота. А в Калифорнии – Лиззи Поттс за то, что она разбила мужу голову лопатой. Все это было сто лет назад, но все же…

– Похоже, ты в этом разбираешься.

– Так что? Просто позволим им нас забрать?

– Или выскользнем прямо из петли.

Минерва долго смотрела на него.

– Возьмите меня с собой.

– Я не уверен, что это хорошая идея.

– Я вам не помешаю. Когда надо, я могу быть быстрой, как диарея. Так какой у вас план?

– Ты умеешь ездить на лошади?

– В детстве я помогала в местной конюшне, чтобы заработать. Я скакала на лошадях по паддоку – ну, знаешь, тренировала их. Большинство из них были хромыми клячами, но я могу ездить на любой лошади, которую ты мне дашь.

– Хорошо.

– А он? – спросила Минерва, глянув в сторону койки Англичанина.

– О да, – голос Эба, звучавший как у мертвецки пьяного, донесся из-за занавески. – Я поеду с вами. Мне так хотелось оставить тебя на съедение воронам, но в жилах мистера Шугру течет молоко человеческой доброты. Но имейте в виду, миледи: если вы хоть раз как-то не так на меня посмотрите, я сверну вам шею, как курице.

Они предприняли попытку побега следующим вечером. Солнце садилось за горные хребты. Зигзагообразная молния беззвучно прочертила небо на востоке. День прошел в нервном ожидании грохота грузовиков маршалов по главной улице. Но ничего такого они не услышали.

Их одежду конфисковали. Ботинки тоже. Но в остальном их охраняли довольно слабо – не заковали в наручники, не ограничивали передвижение каким-либо другим образом. Помощник шерифа проверял их каждые несколько часов. В целом с ними обращались скорее как с выздоравливающими пациентами – какими они и были, – чем как с безжалостными и расчетливыми наемниками. Это давало им достаточно возможностей спланировать свой побег.

Все трое рычали от боли, обматывая тела простынями. Когда они закончили, то походили на учеников Сократа, направляющихся на агору. С помощником шерифа справиться было довольно легко – Мика усыпил его эфиром из коричневой бутылки, которую доктор небрежно оставил в шкафу с припасами, будто хотел помочь им бежать.

Мика устроил тело помощника в кресле, запрокинув его голову назад, чтобы он не подавился языком. А потом взял у него пистолет и рацию.

Босиком, в развевающихся простынях, они пересекли улицу в сгущающейся темноте. Несколько квадратов света горели в окнах домов, но улица пустовала. Никто не видел, как они направлялись в конюшню, похожие на трио воплотившихся призраков Хеллоуина.

В конюшне в такое время никого не было, лошади стояли в запертых загонах. Беглецы нашли сбрую и с трудом оседлали лошадей. В лунном свете они ничего не видели, раны мешали им уверенно двигаться, а солидный опыт езды верхом имелся только у Минервы. Лошади тихо ржали, но Мике казалось, что они шумят на всю округу. Он мысленно отсчитывал секунды до того момента, когда их побег обнаружат.

Мика осмотрел своих спутников. Женщину явно подташнивало от боли. Врач зашил ее раны кетгутом, но на ее простыне виднелась кровь – видимо, некоторые швы уже разошлись. Пока что крови было немного, как от укола булавкой, но чем больше женщина двигалась, тем шире расплывалось пятно. Англичанин выглядел ненамного лучше. Мика пообещал себе бросить их, если не смогут за ним поспевать. Возможно, они поубивают друг друга еще до того, как копы наденут на них наручники…

Затрещала рация.

– Уайли, ты где? Эди хочет сходить в «Ешь и пей» за булочками и кофе. Тебе взять?

Мика представил себе городского шерифа – типичного законника с Юга, толстого, с пивным брюхом, на котором рубашка цвета шкуры мула натягивается так, что пуговицы едва не отлетают.

– Уайли, иди-ка сюда! – Тишина в ответ. Затем уже более взволнованно: – Уайли?

– Садитесь, черт вас дери! – прошипел Мика.

Минерва и Эб с трудом влезли в седла. Мика куском сыромятной кожи привязал пистолет помощника к своему седлу. Лошади шарахались под ними – конь Минервы оказался особенно дерганым экземпляром. Мика распахнул двери конюшни. Они поскакали на главную дорогу, вонзая стремена в бока лошадей.

Несколько горожан появились в освещенных окнах; некоторые вышли из домов вдоль главной улицы. Они наблюдали, как преступники скакали в глубокую черноту горных склонов, – полуголые, окровавленные, неуклюжие, верхом на животных, которые страстно желали их сбросить, без еды, лекарств и средств к существованию. Какое странное зрелище они, должно быть, представляли: три бледных призрака верхом на лошадях, мчащиеся в леса… словно горячечный сон о Диком Западе.

– Бог их всех покарает, – сказал один из горожан своей жене, когда троица скрылась из виду. – Его святое око найдет их и сразит.

Веко Мики трепетало над пустой глазницей, пока он подгонял лошадь по предгорьям. Обвислая плоть, больше не защищавшая глазное яблоко, дрожала на ветру, бьющем в лицо. Мика слышал слабый хлюпающий звук, когда влажные края век схлопывались, прежде чем снова разомкнуться, будто мокрые занавески. Впрочем, в каком-то смысле ощущение казалось даже приятным – ветер проникал в пустую глазницу, охлаждая воспаленные ткани. Казалось, что ее протерли лидокаином или мятной эссенцией.

После получаса бешеной скачки они остановились на развилке. Белая пена пузырилась по краям лошадиных ртов.

Мика осмотрел своих спутников. Женщина полулежала, свесив голову к шее лошади. Англичанин сидел изогнувшись, поддерживая раненое бедро. Простыня на нем стала красной, кровь стекала по ноге и капала с пальцев. Его рука безвольно болталась на изуродованном плече, и все же он ухмылялся, как идиот.

Мика размышлял, куда им двигаться дальше, а его спутники терпеливо ждали, истекая кровью.

– Мы могли бы поскакать вверх и сойти с тропы до плато хребта, – предложил он.

– Давай, – сказал Эб. – Я за тобой.

– Если я упаду, – неразборчиво пробормотала Минерва в гриву лошади, – бросьте меня помирать.

– Мы так и сделаем.

Вжи-и-их! Звук вертолетных лопастей разнесся над склонами холмов. Беглецы завели лошадей под крону дуба; копыта с треском ступали по ковру из гнилых желудей. Как только вертолет исчез за горизонтом, Мика погнал свою лошадь по крутому склону. Животное подняло облака пыли, которая попадала в его пустую глазницу. Он попытался прочистить ее пальцем и коснулся обнаженного нерва – боль вонзилась раскаленным гвоздем внутрь черепа.

Поросший медвежьей травой и овсяницей склон холма тянулся вверх через рощу корявых пустынных ив. Мика дышал тяжело и неровно, все ниже склоняясь к шее лошади. Время от времени он отваживался оглядываться назад. Его напарники, казалось, удерживались на лошадях не столько собственными усилиями, сколько какой-то черной магией. Их головы опускались, тела качались так, что казалось, они упадут в боярышник через пару-тройку секунд. Но они продолжали следовать за Микой, как пара марионеток.

Он поднялся на плато, где пронизывающий до костей ветер трепал фацелии. Остальные его нагнали. Простыни на них почти полностью покраснели. Мика подскакал к Минерве, чтобы проверить, жива ли она. Он с трудом расслышал ее хриплое дыхание.

– Спать придется всем вместе, – сказал Мика. – А то замерзнем насмерть.

Они привели лошадей к углублению в земле, укрепленному плоским куском сланца. Ветви тополя веером раскинулись над головой, обеспечивая укрытие. Мика спешился и загнал лошадь Минервы в загон. Потом вытащил ноги женщины из стремян и взвалил ее себе на плечи.

– …Черт возьми, держи руки при себе, – пробормотала она. Мика чувствовал, что она застряла где-то между явью и забытьем, жива и мертва одновременно.

Он привязал лошадей к ближайшему дереву. Животные недовольно ржали, голодные после долгой поездки. Трое беглецов улеглись на твердую землю. Мика обнял Минерву, прижал ее спину с выпирающим позвоночником к своей груди и оплел ее тощие ноги своими. Безо всякого сексуального подтекста – они были слишком измотаны для плотских утех. Мика в любом случае не находил ее симпатичной – он предпочитал женщин с грудью и бедрами, а эта была просто кожа да кости. Англичанин свернулся калачиком позади Мики; от его кожи исходил маслянистый карболовый запах мощного обезболивающего, которым его накачали.

Ветер тряс пустые стручки растений и поднимал пылевые вихри, которые кружились во мраке, как безумные волчки. Мика подумал, что, если женщина переживет ближайшие часы, это будет настоящим чудом. Англичанин тоже был в ужасном состоянии; Мика чувствовал, как кровь течет из ран Эбенезера и пропитывает его собственную простыню.

Если они умрут, он не станет их хоронить. У него не было ни лопаты, ни времени на оказание всех почестей. Если одна из их лошадей окажется лучше его собственной, он возьмет ее. Потом спрячется на несколько недель, восстановится – и продолжит преследование Сиборна Эпплтона.

Он закрыл глаз и погрузился в темноту без сновидений.

Проснувшись, Мика увидел, что женщина стоит на коленях. Она держала в руках камень размером с оленью голову, готовясь обрушить его на темя Англичанина.

Наступил рассвет. Солнечные лучи пробивались сквозь ветви деревьев. Минерва напоминала видение прямо из ада: ее лицо покрывала маска запекшейся крови, выпученные глаза горели ненавистью, руки дрожали от веса огромного камня, который она держала над головой.

Мика откатился, подумав сначала, что удар предназначается ему. Затем сунул руку под простыню и, вытащив пистолет помощника шерифа, направил его на Минерву. Он посмотрел на Англичанина. Песок под головой Эба был пропитан кровью, отчего казалось, что женщина уже проломила ему череп. Впрочем, присмотревшись, Мика понял, что парень просто валяется без сознания.

Ни Мика, ни Минерва не произнесли ни слова. Ее руки дрожали под тяжестью камня. Мика махнул пистолетом, приказывая ей опустить самодельное оружие. Она заколебалась, но сдалась, когда он прицелился ей между глаз.

Мика потряс головой. Башка гудела, причем в буквальном смысле. Он ткнул пальцем в пустую глазницу, и оттуда вылезло крылатое насекомое, улетевшее, прежде чем он успел опознать проклятую тварь.

Мика дулом пистолета указал в сторону сосен и одними губами прошептал: «Шевелись».

Минерве удалось встать. Край ее простыни стал заскорузлым и ломким от засохшей крови и пыли. Она решительно пошла к деревьям. Мика последовал за ней.

– Это уже второй раз за три дня, когда ты пытаешься убить Англичанина, – сказал он.

Минерва прижала руку к боку. Кровь, опять проступившая сквозь простыню, потекла по ее пальцам. Женщина нахмурилась, словно по ее руке текла просто вода из крана, который она забыла закрыть. Было что-то достойное восхищения в человеке, который мог истекать кровью с таким равнодушием.

– Я не могу путешествовать с тем, кто в любую секунду готов атаковать спящего человека, – продолжил Мика. – Скажи мне, зачем ты это делаешь.

– Это тебя не касается.

– Теперь касается. Пока кто-то из вас двоих не умрет.

– А можно, это будет он? – попросила она. – Просто дай мне закончить начатое.

– Нет.

– Почему тебя так волнует его жизнь?

– Пока ты не даешь мне никаких причин вставать на твою сторону.

Минерва пристально посмотрела на него из-под полуопущенных век. Ее взгляд был расчетливым, оценивающим. Вероятно, Мика показался ей достаточно полезным, потому что после короткого вздоха она рассказала ему все.

Это случилось весной. Минерве Этуотер тогда было одиннадцать. Она жила в Грасс-Вэлли, штат Калифорния, со своим отцом Чарльзом и младшим братом Кортлендом. Их мать умерла во время родов – череп Корта оказался слишком большим для ее родовых путей. Убитый горем отец Минервы продолжал жить только ради своих детей, работая на серебряных рудниках.

Они жили в уединенном одноэтажном домике на берегу водохранилища Юба. Летом Минерва и Корт играли на лугах, пока их отец трудился под землей.

Тот день был таким же, как и любой другой. Корт и Минни – так ее тогда называли отец и брат – бежали вприпрыжку по высокой траве к ручью, где прозрачная голубая вода бежала по песчаному дну, сверкая под полуденным солнцем. Корту недавно исполнилось шесть лет. Он был худым, с вихрастой головой, и носил очки в проволочной оправе, перемотанной скотчем. Когда они шли куда-то, он постоянно просил Минни взять его за руку. Иногда она отказывалась, считая это ребячеством, и нижняя губа Корта тут же начинала дрожать, а глаза за толстыми стеклами очков наполнялись слезами. Он обожал свою старшую сестру и обижался, когда она не выполняла эту его маленькую просьбу.

Поэтому она все-таки взяла его за руку, липкую и влажную, какими бывают только руки маленьких мальчиков. Они зашли в воду, закатав штанины до колен, и принялись ловить илистых прыгунов и узкоротых жаб.

Ближе к вечеру они потихоньку побрели в сторону дома. Вскоре вернулся отец и позвал их ужинать.

Они отдыхали под деревьями в тенистой роще, солнечный свет пробивался сквозь листья и придавал коже детей зеленоватый оттенок.

– Минни?

– Да, Корт, что такое?

– А у нас всегда будут только плохие вещи?

– Ты о чем?

Корт сунул в рот костяшку пальца, которую поранил, карабкаясь по скале.

– В «Гуд Роуд» продаются яблоки «Гренни Смит». Зеленые-зеленые! Зеленее травы, листьев и…

– Кузнечиков?

Корт улыбнулся.

– Они идеально зеленые. Но мы такие не едим. Только дикие яблоки, которые растут поблизости. У меня от них живот крутит.

– Яблоки есть яблоки. Не ворчи.

– А еще пуговицы. Минни, у меня уже две пуговицы на рубашке оторвались. А папа никак не купит новые.

Корт показал на свою рубашку в качестве доказательства. Минни знала, о чем он. На ее рубашках вообще пуговиц не осталось, а сквозь дыры в носках выглядывали большие пальцы.

– Каждый вечер мы едим картофель, – сказал Корт. – Вареный, запеченный и толченый, но без масла. У меня язык отвалится, если я еще хоть чуть-чуть картошки съем.

Чарльз Этуотер был прекрасным отцом и трудолюбивым человеком. Но у него имелся один существенный недостаток: он был игроманом. И мало того, ему не хватало то ли навыков, то ли удачи… В любом случае, из-за этого на одежде его детей не хватало пуговиц. Из-за этого они ели только дикие яблоки и картошку.

– Однажды мы будем есть cамые-самые вкусные яблоки, – сказала Минни.

– Обещаешь?

– Конечно.

Из зарослей ковыля донесся шуршащий звук. Минни повернулась в ту сторону, навострив уши. Из травы показалась голова в форме стрелы. Тоже зеленая. Но не такая, как трава, листья или яблоки сорта «Гренни Смит».

Зеленая, как голова змеи. Минни таких больших змей никогда не видела.

А видела она их много, как и любой ребенок, выросший в дикой природе. Чаще всего встречались безобидные черношейные гадюки, но попадались и плетевидные полозы, и крючконосые змеи. Однажды Минни даже обнаружила старого карликового гремучника, спокойно свернувшегося под крыльцом. Но эта змея превосходила по размерам их всех.

Она скользила вперед, сантиметр за сантиметром, ее движения были настолько плавными, что казалось, будто в ее туловище вставили шарикоподшипники. Минерва будто наблюдала за огромным поездом, выезжающим из туннеля. Чешуя змеи блестела, как кованая медь, позеленевшая под дождем. Она продвигалась к ним с тошнотворной, но в то же время странно завораживающей скоростью, и трава шелестела, касаясь ее сухой кожи.

Минерва схватила Корта за руку и рывком подняла его в воздух. Мальчик вскрикнул от боли и недоумения. В конце рощи текла река, а их единственный путь к спасению блокировала приближающаяся змея. Минни даже на секунду предположила, что они смогут перепрыгнуть через эту тварь. Но, боже правый, она была огромной. Толстой, как нога скаковой лошади. Минни прыгала через бревна и потолще, но те никогда не двигались такими угрожающе-спокойными волнами.

В реке они тоже вряд ли спаслись бы – Минни не сомневалась, что змея и вплавь их догонит. Возможно, в воде она двигается еще быстрее, так что они могли оказаться в невыгодном положении, если она последует за ними туда.

Поэтому им нужно было оказаться как можно выше. Залезть на дерево.

Корт тоже увидел змею. Он даже поправил очки, как будто думал, что глаза его обманывают.

– Она така-а-ая большая! – завизжал он.

– Пошли! – Минни толкала его к ближайшему дереву.

Змея… Господи Иисусе, вот это змея! Четыре… нет, пять… Нет, шесть метров в длину. Ее тело казалось бесконечным.

Минни тогда не знала, что это была зеленая анаконда, самая большая из своего вида. А еще не знала – и, по сути, никогда не узнает, – что та вылупилась в бассейне Ориноко в Венесуэле, где позже ее, совсем юную, поймал в сети коренной житель племени, а после продал торговцу экзотическими животными. Она дважды сбегала из вольера и съела пару самых ценных экземпляров торговца: алого ару и паукообразную обезьяну. Не выдержав, торговец продал змею мистеру Эдвину П. Попплвеллу, владельцу передвижного зверинца. В течение нескольких лет змея объездила юго-западные штаты, вызывая изумление у провинциалов в Буллхед-Сити и Лас-Крусес. Однажды ночью, когда зверинец встал лагерем на берегу Юбы, змея сбежала. Когда Попплвелл обнаружил пустую клетку, он не стал ее искать и не сообщил о пропаже. Змея уже съела его гну и тигренка, и держать ее было попросту невыгодно. «Пусть кто-нибудь другой с ней разбирается», – решил Попплвелл.

Минни и Корт были на полпути к верхушке дерева, когда Корт поскользнулся. Его пятка соскользнула с ветки с тихим шорохом, как будто кору смазали маслом. Затем он, испуганно вскрикнув, полетел вниз. Все произошло так быстро, что Минни сначала даже не поняла, что случилось. Под ней было только жуткое пустое пространство, как будто призрачный силуэт ее брата все еще оставался там.

Корт упал с высоты пятнадцати метров. Он приземлился на ноги, как это всегда делают кошки. Кости его левой ноги сломались со звуком, похожим на треск льда на озере во время весеннего таяния. Затем он упал, ударился головой о выступ скалы и затрясся, будто у него случился припадок.

Змея бросилась на него. Минерва вдохнула и изо всех сил закричала:

– Папа! Папа, сюда!

Они находились неподалеку от своей хижины. Их отец почти всегда уже приходил домой в это время. Чарльз Этуотер отличался пунктуальностью.

– Папочка, пожалуйста, быстрее – змея напала на Корта!

Змея напала на Корта. Это звучало так глупо. Такую фразу можно было бы сказать в кошмаре. Но это происходило на самом деле. В кошмаре наяву.

Змея могла взобраться на дерево. Дети были там не в большей безопасности, чем на земле, как позже поняла Минерва. Но добыча упала прямо перед анакондой. Она обвила мальчика петлями своего лоснящегося тела, которое изгибалось, сжималось и растягивалось, и видно было, как огромные мышцы работают под кожей.

– Нет! – Это все, что смогла сказать Минерва, наблюдая, как змея нежно обвивает ее маленького брата (она все еще иногда думала о нем как о малыше, хоть он и мог уже говорить и считать пальцы на руках и ногах). Его маленькие ножки торчали с одного конца змеиных колец, один ботинок свалился, и мизинец выглядывал из носка. Голова виднелась с другой стороны: очки слезли на переносицу, правое стекло разбилось, кожа побагровела. Кровь сочилась из пор его щек и текла из уголков глаз. Раздалась серия щелчков – это ломались его ребра.

Минерва не могла перестать кричать. Она не пыталась позвать отца – это бы уже не помогло – и не молила о божественном заступничестве. Она просто кричала. От всего, что видела. От темной всепоглощающей раны, которая образовалась у нее на душе.

Змея развернула свои кольца. Тело Корта безжизненно выпало из смертельных объятий. Челюсти твари раздвинулись, и она начала пожирать мальчика, вцепившись ему в череп. Возможно, он еще дышал.

Минерва продолжала вопить, пока от напряжения у нее не потемнело в глазах. Она выла, перекрывая оглушительный треск цикад. Это не испугало краснохвостого ястреба, кружившего в небе над ней. С высоты птичьего полета то, что происходило внизу, выглядело не более чем естественным ходом вещей, запрограммированным самой природой.

Что-то сломалось в сознании Минни. Возможно, в тот жаркий солнечный день она немного сошла с ума. Но можно ли ее за это винить?

Время шло. Змея скользнула обратно в заросли ковыля. Ее живот чудовищно раздулся – как-никак она съела целого ребенка – и растянулся так сильно, что чешуйки раздвинулись, обнажив шелковистую серебристую кожу. Та была такой прозрачной, что под ней, казалось, можно было разглядеть черты лица мальчика.

Так куда делся отец? Почему он не пришел с топором, с мясницким ножом или даже без оружия, впав в ярость от вида змеи, атакующей его сына? Почему он так и не появился? Почему бросил их с Кортом?

К тому времени, когда Минерва смогла снова двигаться, наступила ночь. Девочка спустилась с дерева – ее тело действовало механически, мыслей в голове не осталось. Очки Корта лежали на земле. Единственная уцелевшая линза поблескивала в лунном свете.

Минни бросилась по залитому бледным лунным светом полю к их хижине – и там нашла своего отца в кресле с пулевым отверстием во лбу.

Минерва была слишком потрясена, чтобы поверить в это. Конечно же, это не могла быть рана. Нет, папа просто испачкался вареньем. Или обжегся, когда работал в шахте. Она не могла осознать, что он лежал с широко распахнутыми глазами, а его мозги были разбрызганы по стене за ним.

Минни прикоснулась к дырке. Она решила, что сотрет джем и сразу же расскажет отцу, что случилось с Кортом. Потом они возьмут топор с дубинкой, найдут и убьют эту ужасную змею.

Ее палец скользнул в дырку. В череп ее отца. Там было холодно.

– Моего отца застрелил чернокожий с британским акцентом. Наемный убийца.

Минерву трясло, пока она рассказывала об этом. Впрочем, возможно, так ее тело реагировало на серьезную потерю крови.

Все это время она не отводила взгляда от Мики.

– Мой отец много кому задолжал. Особенно букмекеру. Телониусу Скеллу.

– Телу… Скеллу?

Минерва кивнула.

– Это Скелл нанял Англичанина, чтобы тот разобрался с его должником. Мой отец… – Она стиснула зубы, пытаясь не показывать, какой ад творится у нее в душе. – Мой отец был должен ему пять тысяч долларов. Впрочем, отчасти я Скелла даже понимаю. Все-таки отец ему задолжал немалую сумму. Но что ему сделал Корт? Дети не должны платить таким жестоким способом за долги своих родителей.

Она замолчала, сплюнув на землю кровавую слюну.

– Это Англичанин виноват. Он украл жизнь Корта, когда убил моего отца… Лишил нас единственного шанса на спасение. Наш отец… Если бы он был жив… То обязательно придумал бы, как помочь моему брату. Но Англичанин убил его, разрушив этим и мою жизнь. Вот почему я так хочу с ним расправиться.

Мика кивнул.

– Ты уверена, что это был он?

– А ты знаешь еще каких-то темнокожих британцев-наемников?

И действительно, Мика слышал только об одном.

– Ты так долго его выслеживала.

– Я не успокоюсь, пока этот человек не умрет. Так что? Позволишь мне его прикончить?

– Нет.

– Да какого черта?! – Минерва оскалилась.

– Мы ранены. Самое логичное, что можно сделать в данной ситуации, – это объединить усилия. Вот когда разберемся с этим – тогда и мсти, сколько хочешь.

– Да не нужно мне твое разрешение! – со злостью прошипела Минерва, но затем осеклась. В ее глазах мелькнуло беспокойство. – Если я его не убью, он убьет меня.

– Не убьет. – Мика покачал головой.

– С чего ты так решил? Я пыталась пристрелить вас обоих. Причем его – куда более усердно.

Мика знал людей, похожих на Англичанина… да что там, он сам был очень на него похож. Эбенезер убивал, потому что у него это хорошо получалось и потому что он не испытывал никаких угрызений совести по этому поводу. Но он не покушался на человеческую жизнь без причины или явной угрозы в его адрес. Если только Минерва не будет его атаковать, он не станет держать на нее обиду за попытку отправить его в могилу. Это все особенности их работы.

– Он убивает за деньги, – спокойно сказал Мика. – За тебя ему никто не платил.

Минерва задумалась.

– Ты только представь, каким сладким будет этот момент! Ты подружишься с ним, завоюешь его доверие, и когда он будет меньше всего этого ждать…

Минерва прикусила язык. Но Мика видел, что она обдумывает его предложение.

Англичанин проснулся резко, будто вампир, выскочивший из своего гроба. На его шее красовался кровавый ошейник. Мика даже задумался – а успеет ли Минерва его убить? Судя по виду Эбенезера, тот с минуты на минуту мог оказаться на том свете и без посторонней помощи.

Они снова двинулись в путь. Беглецы не пили ничего уже день, и лошади тоже; животы у них болели от голода, а тела – от воспалившихся ран. Даже сесть в седло оказалось той еще задачей, требовавшей концентрации и силы воли.

Англичанин то и дело начинал бредить, бормоча что-то о виденном вчера кошмаре: крысы – отвратительные черноглазые ублюдки, наводнившие канализацию в его родном городе Стретфорде – заползли ему в грудную клетку и принялись весело резвиться в дымящемся рагу его кишок, их жилистые розовые хвосты обвивались вокруг его ребер.

– От их меха мне стало щекотно, – хихикал он, – очень щекотно.

Солнце поднялось над вершинами холмов и яростно палило. Слепни садились на их плечи и ступни, выгрызая кусочки плоти. Подъехав к луже солоноватой, с серным запахом воды, они слезли с лошадей, напились этой мерзкой жидкости, извергли бо́льшую часть обратно, а затем сделали еще по паре глотков. Их лошади, напившись, немного взбодрились. Беглецы поехали дальше. От солнца кровь на их телах стала засыхать. Англичанин ехал голым по пояс, простыня неуклюже болталась вокруг его бедер. Его тело было грузным, изумительного черного цвета с синеватым оттенком.

Неровная тропа спускалась через низину к быстрой реке. Они поехали вдоль нее вниз по течению, их тени удлинялись, растягиваясь по поверхности тихих заводей там, где река протекала по низине, замедляя свой бег. Мика заметил струйку дыма, поднимающуюся в некотором отдалении. Они пересекли реку по мелководному изгибу и направили лошадей в сторону дыма. Мика вытащил пистолет помощника шерифа.

У берега речушки горел костер. Три совершенно голых человека сидели вокруг него, вытираясь после купания. Их одежда висела на веревке, натянутой между двумя деревьями.

– Вставайте, – приказал Мика.

Они встали. Двое из них тут же прикрыли руками свои интимные места. Третий этого делать не стал.

– Что вы здесь делаете? – спросил их Мика.

– Собираем капы, – ответил бесстыжий человек.

– Вы на машине приехали?

– Да. На пикапе, – сказал второй человек, кивнув. – Он в полукилометре отсюда.

– Нам нужна одежда, – сказал Мика.

– И нам тоже, – возразил мужчина, до этого не произнесший ни слова.

– У вас есть с собой запасная?

– Нет.

Все на несколько мгновений замолчали.

– Нам нужна одежда, – повторил Мика.

Сиборн Эпплтон был счастлив. По-настоящему счастлив.

Его бизнес переживал умопомрачительный расцвет с тех пор, как Мика Шугру от него отвязался.

Все шло лучше некуда. Шугру, скорее всего, убили. Про английского наемника и женщину он тоже мог спокойно забыть. Не пришлось никому платить. Аллилуйя!

Конечно, он несколько обеспокоился, обнаружив, что они сбежали до прибытия федералов в Моголлон. Но те, кто видел их побег, утверждали, что троица еле передвигалась, была вся в крови и не имела при себе никаких припасов – зато на лошадях, вот идиоты-то!

Никто не смог бы в таком состоянии долго продержаться в чаще леса. Наверняка их кости уже валялись где-то в волчьем логове. Безмозглые скоты, все трое. Эпплтон не находил радости в общении с такими людьми. Он был бизнесменом и предпочитал общество куда более приятных ему личностей, когда дело не касалось его клиентов.

Его «Фольксваген» стоял на поле, окружающем шахтерский городок Хлорид, штат Нью-Мексико. Это место переживало трудные времена. Его жители с радостью обратились за той помощью, которую мог оказать Эпплтон. Он работал на своем поприще уже так долго, что на интуитивном уровне мог почувствовать тревогу и ужас, нависающие над такими городками, будто толстый серый купол. Ему нравилось это ощущение. Оно означало, что вскоре он найдет себе много новых клиентов.

Его охранники спали в машине неподалеку от него в тени ив. Ночную тишину нарушал только стрекот сверчков. Эпплтон налил себе солидную порцию рома, размышляя о том, что хорошие вещи случаются с хорошими людьми – с предприимчивыми людьми, такими, как он сам.

По иссушенной ветром земле со стороны ивовых зарослей до него донесся странный звук. Сдавленный крик, перешедший в шипящий свист… будто кому-то только что перерезали горло. К нему присоединилось нарастающее адажио боли и недоумения, которое резко оборвалось, сменившись влажным икающим звуком. Это продолжалось некоторое время, а затем вновь настала умиротворяющая ночная тишина.

Эпплтон поправил пламя своей масляной лампы, озарив салон машины ее изменчивым светом. Раздвижная дверь была открыта. Он едва мог различить ровную поверхность поля, плодородную почву, темную, как могильная земля…

– Юджин? – позвал он. – Дэнни?

Имбецилы. Нажрались, как свиньи. Они постоянно занимались какой-то ерундой до поздней ночи, чтобы на следующее утро ныть, как у них голова болит. Ему действительно следует найти новых людей – тех, у кого мозги ему под стать.

Он выставил лампу вперед, щурясь от ее сального свечения. Из темноты вышел человек. К нему присоединился второй.

– Болваны! – крикнул Эпплтон. – Если вы ищете выпивку, у меня ее нет. Возвращайтесь к чертовой машине.

А потом появился третий человек, и Эпплтон резко выдохнул с шипящим звуком.

– Мистер Эпплтон.

Казалось, голос доносился откуда-то издалека, из глубины земли… и все же он был близко, так ужасающе близко, прямо у его уха.

– Я вернулся домой и хочу отдохнуть.

Услышав голос Мики Шугру, Сиборн Эпплтон начал кричать.

Он кричал еще некоторое время, прежде чем все было кончено.

Петти Шугру не знала, что это за существо, но это точно был не человек.

Хоть оно и походило на человека. Две руки. Две ноги. Голова…

Но ключевое слово – «походило». Таких огромных людей просто не могло существовать в природе. Эта тварь была как минимум на две головы выше молочника мистера Бикнера – самого высокого человека, которого девочка когда-либо видела.

Из-за странного расположения суставов длиннющие руки монстра гнулись под странными углами, как и ноги, тоже слишком длинные. На нем были темные брюки и плащ из кожи черной ящерицы. Одежда болталась на теле, вонявшем, как мертвый суслик, которого Петти нашла под крыльцом позапрошлой весной.

Его голова… ох, Петти не хотела бы увидеть такое снова! Голова была огромной, круглой и лысой; вместо носа на лице красовались два влажных отверстия. Рот был такой широкий, что практически делил лицо чудовища пополам. Губы – пухлые, мясистые и… сочные. Это слово Петти недавно выучила в школе: летняя клубника сочная.

Такие губы почти хотелось поцеловать… точнее, нет, совсем нет – Петти предпочла бы поднести ко рту бритвенное лезвие или голодную злую пиранью.

Но что-то дьявольское принуждало ее хотеть поцеловать эти губы – и девочка не могла сопротивляться, хоть и знала, что на вкус они будут как смерть.

Глаза были еще страшнее, чем рот: два куска угля, вкрученные в голову. Лунный свет отражался от них, позволяя вглядеться в самый центр жутких зрачков, и Петти могла поклясться: там, внутри глаз, что-то извивалось, как пиявки в банке из-под варенья.

Монстр двигался быстро и без усилий, перебираясь через бревна и валежник широкими неторопливыми шагами. Петти шла вместе с ним, ее рука утопала в его собственной. Она была без обуви, в одной ночной рубашке, но не чувствовала ни холода, ни усталости, хотя шли они уже очень долго. Ее ноги редко касались земли, девочка словно скользила над ней по воздуху, как призрак – по дорожке из лунного света.

Долгоход. Так она называла это существо. Ей нравилось давать имена всему: своим куклам – Дженни и Жозефине, своим деревянным поездам – Хани, Таггеру и Пипу, даже маленькой коричневой мышке, которая жила в норе на кухне, – Мистеру Пискуну.

Она шла с Долгоходом… Петти не могла сказать, как долго. Ее разум затуманился, как в тот раз, когда врач сделал укол, чтобы ей не было больно, пока удаляли миндалины.

Время перестало иметь значение. Петти казалось, что прошло несколько часов… может быть, даже сутки. Ей хотелось пить.

Скоро, моя дорогая. У нас обоих есть жажда, которую нужно утолить.

Она не произнесла ни слова. Неужели это чудовище может читать мысли? Наверное, да. Оно как-то проникло в ее голову… Это беспокоило Петти, но что она могла с этим поделать?

– Куда мы идем? – спросила она.

– Твой папа в долгу перед моим папой, – подумал-сказал в ее голове Долгоход.

Деревья закончились. Они вышли на пустое поле. Неподалеку был разбит какой-то лагерь. Петти видела там огни – ярко окрашенные, мигающие и кружащиеся.

Они скользили по траве дальше. Впереди показалась передвижная ярмарка. С одной стороны от центрального проезда располагались скрипучие старые аттракционы, по другую сторону стояли фургоны, где спали работники. Петти и Долгоход обошли карнавальную площадь по периметру, держась за границей освещенного участка, как пара волков, высматривающая, нет ли тут добычи. Когда они крались мимо фургонов, Петти уловила обрывок знакомой мелодии, звучавшей из транзисторного радиоприемника, подвешенного на ремне к раме открытого окна: «Даже не заметишь, как попросишь добавки! Любой полюбит овсяные хлопья “Квакер”!»

Недалеко от будки кассира на полосе утоптанной земли стояли машины: «Монте-Карло», «Доджи» и пикапы с тюками сена в кузовах. За ними Петти увидела ряд одноэтажных домиков, выстроившихся вдоль мощеной дороги, и поняла, что они, должно быть, дошли до одного из маленьких городков неподалеку от ее дома: Мескалеро, Пекоса или Элефант-Бьютт. «В Элефант-Бьютт все всегда друг друга бьют», – шутила мать, хотя, конечно, название это писалось с двумя «т». Петти не сомневалась, что жители Элефант-Бьютт ни с кем не дрались – как правило, люди в этой местности были хорошими: они работали, сдирая до крови костяшки пальцев, много пили и каждое воскресенье молились в церкви о прощении своих грехов.

Петти и Долгоход обошли центральную площадку, где торгаши зазывали посетителей, наперебой выкрикивая слоганы «Одна игра – одна победа!» и «Проверь свою удачу за полбакса!». Дождь капал с навесов, под которыми предлагали набросить кольцо на шест или поиграть в «Убей крота». Долгоход потащил Петти к полосатой палатке. Свет лился из-под ее навеса и сиял через проушины, сквозь которые не были протянуты веревки. Они остановились с обратной стороны палатки, и Петти смогла заглянуть внутрь. Тридцать или сорок человек сидели на складных стульях спинами к ней. Большинство из них были одеты в выгоревшие на солнце платья или комбинезоны. У многих мужчин за кожаными поясами ручной работы торчали специальные кобуры со вставленными в них курительными трубками.

Все не отрываясь смотрели на человека, стоявшего на возвышении впереди. Проповедника. Люди нередко разъезжали по стране, проповедуя давно забытые религии, – некоторые пользуются любой возможностью подзаработать между делом.

Странно, конечно, что проповедника занесло на карнавал… Возможно, собравшиеся просто чувствовали потребность искупить свою вину после того, как съели слишком много сладкой ваты или слишком долго крутились на карусели?

Проповедник был высоким и костлявым, с блестящими выпученными глазками – мама сказала бы «глазами-луковицами», то есть они выпирали из глазниц, как жемчужные луковицы, – но говорил он крайне уверенно.

– …И многие из спящих в прахе земли пробудятся: одни для вечной жизни, а другие для позора и бесконечного презрения! – гремел он, шагая по сцене. – Ад! Да, это место бесконечного проклятия, и вы все туда попадете, если не будете чисты перед Богом в момент смерти. Да-да, ад реально существует! И вас отправят туда, даже не сомневайтесь, если не будете соблюдать заповеди Господа!

Прихожане раскачивались на своих местах. Дождь барабанил по палатке и стекал на землю прерывистыми струями.

– А как же обещанная Богом вечная жизнь? Существуют условия этого обещания! Всякий верующий в Него не погибнет, а будет иметь вечную жизнь, говорит Великая Книга. Поэтому мы должны верить в Него. Как Моисей вознес змею в пустыне, так должно вознесену быть Сыну Человеческому! – Проповедник обвиняюще ткнул пальцем в своих слушателей. – Мой вопрос к вам, добрые христиане, таков: вы возносите Сына Человеческого, как Моисей вознес змею, или же бродите по пустыне?

Долгоход вытащил флейту из складок плаща. Похоже, она была сделана из кости – возможно, человеческой. Он поднес ее к губам и начал играть. Звуки флейты были негармоничными… но чарующими. Петти инстинктивно повернулась к Долгоходу, потому что мелодия манила ее, как лампа-ловушка – ночного мотылька.

Все дети, сидевшие в палатке – их тут было всего пять или шесть, – тоже обернулись, но взрослые не обратили на пение флейты ни малейшего внимания. Девочка лет четырех, сидевшая рядом с матерью у прохода в заднем ряду, встала с места. Никто не заметил, как она вышла из палатки под проливной дождь.

Девочка подошла к Долгоходу. Уголки ее губ в форме сердечка чуть приподнялись в застенчивой улыбке, но в широко распахнутых глазах ребенка читался ужас, а плечи были отведены назад, как будто каждая часть ее тела испытывала отвращение. Долгоход что-то прошептал ей. Пытаясь представить, как этот голос проникает в ухо, Петти вообразила себе тонкую небьющуюся сосульку. Девочка хихикнула. Долгоход протянул руку и коснулся кончика ее вздернутого носа. Она прикрыла рот, как будто Долгоход произнес грубое ругательство. Кожа на носу девочки начала покрываться волдырями. Тем временем пропажа ребенка обнаружилась, и поднялась суматоха, утихшая, когда девочка вернулась в палатку. Ее мать побледнела, заметив, что носик дочери стал серым и потрескавшимся, как старый кусок печени, на месяцы забытый в морозилке без упаковки.

– Госпо-о-одь хочет, – прогремел проповедник, – чтобы вы заплатили пошлину! Плата за грех, дамы и господа, очень высока…

Детский голос перебил речь проповедника на полуслове:

– Он трогал меня.

Маленькая девочка стояла посреди центрального прохода, указывая на него пальцем.

– Проповедник. Он трогал меня… по-взрослому.

Ее палец опускался все ниже и ниже, пока не указал между ее ног.

Прихожане загудели. Мужчины – большинство из них с толстыми, загорелыми шеями и коротко подстриженными волосами – начали краснеть, а их челюсти напряглись.

– Я не делал ничего подобного… – Низкий стон вырвался у проповедника, который побледнел, как творог. – О боже! Ложь, ложь!

Долгоход издал звук, который можно было принять за смех. Мужчины начали подниматься, сжимая кулаки. Проповедник в панике озирался, окруженный разъяренными людьми.

– Нет! Нет, я… Где мать этой девчонки? Где ее отец? – в отчаянии выкрикнул он. – Они подтвердят, что я не делал ничего подобного…

– Она пропала куда-то на пять минут, – глухо сказала мать девочки. – Я никогда не теряла ее из виду, ни разу до сегодняшнего вечера…

– Четвертовать ублюдка! – выкрикнул кто-то из задних рядов.

На лице Долгохода застыло выражение, которое Петти не могла прочитать. Это могла быть даже печаль.

Мужчины двинулись на проповедника, воздевшего руки к небу в безмолвной мольбе. Первый человек, который до него добрался, с ненавистью выбросил вперед кулак – и проповедник рухнул на землю со сломанным носом. Затем мужчины и некоторые женщины набросились на него, пиная и топча.

– Хватит, – сказал Долгоход скучающим голосом.

Взяв Петти за руку, он увел ее от этого светопреставления.

В четверть шестого вечера автобус свернул на обочину, и Мика шагнул с подножки в подсвеченные вечерним солнцем клубы дорожной пыли.

– Город примерно в миле отсюда, – сказал водитель, указывая вперед.

Мика взвалил сумку на плечо, еле сдерживаясь, чтобы не перейти на бег. Встретившись с той тварью в лесу, он сначала порывался пешком броситься за монстром, похитившим его дочь. Но ублюдок двигался куда быстрее человека и в любой момент мог обойти Мику с фланга и нанести неожиданный удар… а то и совершить что похуже.

Мика знал, что Петти не убьют. Ее забрали, чтобы определить для Мики цель – его конечную цель. Если не считать жены, дочь была единственным человеком, ради которого Мика мог последовать за монстром… туда. И черная тварь знала Мику так же хорошо, как он сам.

Он нанял сиделку для Эллен, как делал и раньше, когда уезжал в город. Его свояченица, Шерри, нередко оставалась с сестрой, но в тот день у нее возникли неотложные дела в другом городе. Она должна была отпустить сиделку, когда вернется.

Ухаживать за Эллен было несложно. Та лежала в постели. Иногда вставала, даже открывала глаза, но ничего не видела. Трясущимися губами бормоча какие-то слова – Мика так и не смог понять, что она пыталась сказать, – жена мерила шагами спальню от туалетного столика до двери и тумбочки, не осознавая, что происходит и где она находится. Состояние ее не менялось уже очень давно. Врачи говорили, что такое поведение, пусть и необычное, встречалось у многих пациентов.

От таких движений у нее нередко лопались пролежни; тогда Мика ходил за ней по пятам, на ходу нанося мазь на ее язвы. В такие дни он всегда закрывал дверь спальни, чтобы Петти не видела Эллен в таком состоянии. Пусть она запомнит мать такой, какой та была до болезни.

Он нанял человека, чтобы кормить и поить животных. За растениями ухаживать было не нужно – Мика знал, что они в его отсутствие не засохнут. Из-за этого ему завидовали все соседи, которые считали его невероятно везучим. Но дело было не в удаче – его поля всегда давали урожай, потому что это было частью сделки с ужасающими последствиями.

Город Олд-Дитч давно впал в кататоническое состояние. Промышленность ушла, а вместе с ней – надежды и мотивация горожан. Здания были покосившимися и обветшалыми, как будто пораженными архитектурной проказой. Тонкий слой пыли осел на витринах магазинов. Пегая собака промчалась по главной улице через перекресток, где светофоры давно не горели.

Мика зашел в закусочную; там не было ни одного клиента. Товары на вращающейся витрине с выпечкой выглядели совсем неаппетитно: лимонный пирог с безе был таким старым, что взбитые яйца потрескались, как глина в высохшем русле реки. На столешнице лежала мухобойка, под которой виднелись раздавленные насекомые.

Из кухни вышел мужчина с морщинистым изможденным лицом, в заляпанной жиром шляпе, сдвинутой набок.

– Что будете?

Мика с сомнением бросил взгляд на помятый пирог.

– Я ищу мужчину.

– Нашел к кому обратиться.

– Он англичанин. Черный. Говорит с акцентом.

– Только один мужик в городе подходит под это описание.

– Где его найти?

– Точно ничего не хочешь? – Мужчина вытер нос. – Наше фирменное блюдо…

«Сальмонелла – ваше фирменное блюдо», – подумал Мика.

– Просто скажи мне, где он.

…Полчаса спустя Мика дошел до конца узкой улицы, все дома на которой выглядели заброшенными. В одном из окон верхнего этажа он заметил неподвижное загорелое лицо, отрешенно наблюдавшее за ним. Пегая собака плелась следом, вздрагивая всякий раз, когда Мика оборачивался к ней. Он вытащил из рюкзака половину липкой булочки из местного супермаркета и бросил назад. Собака съела ее, все так же дрожа от страха, словно подозревая, что угощение отравлено, – будто бы она видела, как ее собратья-собачки именно от таких булочек в мучениях умирают на улице.

Нужный ему дом был небольшим, но в лучшем состоянии, чем соседние. Мика постучал. Раздался звук шагов, приближающихся к двери.

– Кто это?

– Это я, Эбенезер.

После долгой паузы дверь открылась.

Эбенезер Элкинс стоял в домашнем халате, целомудренно завязанном на талии. Его правая рука была перевязана. Он пил. Причем, судя по всему, уже довольно долго.

– Входи. – Кивнув Мике, он отступил в сторону.

Гостиная в его доме была ничем не украшена. Голые стены, за исключением распятий, висевших по всем углам. Небольшая полка с книгами, которые, казалось, перечитывали уже много раз… «Демоны в Америке» – это название сразу бросилось Мике в глаза.

Эб указал на один из двух стульев, прежде чем сесть на другой. У ножки стола стояла бутылка, которую он тотчас поднял, наливая себе виски.

– Где мои манеры?! – Он указал Мике на бутылку.

Тот не стал отказываться от предложения. Эб прохромал на кухню, вернулся со стаканом и налил в него алкоголь.

– Сколько ты здесь живешь?

– Уже много лет.

– А выглядит так, словно только переехал.

– Ну да… – Эб сонно огляделся. Его глаза налились кровью, но он казался довольно трезвым. – Я не думал, что проживу здесь так долго.

– Ты в порядке?

– Не особо. Спасибо, что спросил. А ты как?

– Не лучше. Что у тебя с рукой?

Эб проигнорировал этот вопрос. Они немного посидели молча, выпивая.

– Хочешь убить меня? – наконец спросил Эб.

Мика покачал головой.

– Я знал, что ты скоро появишься. Я… Веришь или нет, мне это приснилось. Это может показаться смешным – или могло бы показаться в какой-то момент нашей жизни. Суеверная чушь.

Он снова наполнил их стаканы дешевым пойлом.

– Как много распятий… – пробормотал Мика.

– Я их оптом купил. Целую дюжину. Так вышло дешевле.

– Эбенезер, которого я знал, не особо любил кресты.

Эбенезер посмотрел себе под ноги. Каждый из них провел последние пятнадцать лет, пытаясь перестать быть тем человеком, которого другой когда-то знал.

– Он забрал мою дочь, – сказал Мика.

– У тебя есть дочь? – Эб резко поднял глаза.

– У нас с Эллен, да. Петти. Имя выбирала Эллен. Мы обычно зовем ее Пэт.

– Эллен… Как она?

– Она дома. Ни о чем не переживает.

– Ее не волнует пропажа дочери? – Эб нахмурился.

– Она не знает, что это случилось.

Англичанин не стал его расспрашивать.

– У тебя есть дочь, – повторил он недоверчиво. – Господи Иисусе…

– Ее забрали две ночи назад в лесу у моего дома. Я встретил одну из его служанок. Но другой слуга, более опасный…

– Флейтист.

Мика кивнул.

– Ну, пусть будет Флейтист. Он забрал мою дочь.

– Как ты это понял?

– Я слышал его песню на ветру. Он позволил мне ее услышать.

– И он уводит ее обратно в…?

– Куда еще?

Эб снова опустил голову. Его тело, казалось, сдулось. Дыхание стало тяжелым, как будто его вот-вот стошнит.

– Какого дьявола… Я думал, мы покончили со всем этим, – прохрипел он. – Он почти убил нас всех и, безусловно, сломал нас троих на всю оставшуюся жизнь, но… Я думал, мы покончили с этим навсегда.

Мика не винил Англичанина за эту надежду. Но могло ли то, с чем они столкнулись в лесу, окружавшем Маленький Рай… мог ли тот ужас, таящийся в черной скале, быть уничтожен рукой человека? Может, они лишь сковали его на короткое время – годы для них, но для него самого всего мгновение ока – и дали ему время исцелиться, составить план и взрастить свою ярость?

– Мне нужна твоя помощь, – прошептал Мика. – Я бы никогда не попросил, если бы не…

Эбенезер не шевелился довольно долго. Когда он наконец поднял глаза, они все еще были налиты кровью, но взгляд стал почти трезвым.

– Мне надо кое-что упаковать.

Эбенезер встал и побрел в спальню. Захлопнул дверь и закрыл глаза. Ему не хотелось, чтобы Мика видел, в какой обстановке он спит: просто матрас на полу и простыня, подушки нет.

Мике также ни к чему было видеть коллекцию распятий Эбенезера. Десятки крестов. На каждой стене. Подвешенные к потолку на петлях из рыболовной лески. Эбенезер даже рисовал кресты угольным карандашом, царапая их на стенах между прибитыми гвоздями распятиями. Даже несмотря на то, что он не верил в Бога… даже несмотря на то, что Бог, которого он видел, закрывая глаза, был злобным идиотом, – кресты каким-то странным образом успокаивали его.

Эбенезер пытался спать днем; ему было легче отдавать сознание пустоте, когда в комнату струился солнечный свет. Но он спал беспокойно; звука муравья, мочащегося на ватин, было достаточно, чтобы разбудить его. Он не спал – по-настоящему не спал – пятнадцать лет.

Ночью он ходил по дому и смотрел на улицу или наблюдал за пустыми полями из окна кухни. В самые глубокие ночные часы он видел – или думал, что видит – неясные фигуры, пляшущие на зыбкой границе света и темноты, где ночь поглощала сияние уличных фонарей или лунный свет гас в пожухлой траве.

Он видел тех, кто ждал его. Тех, кто наблюдал за ним голодными глазами.

Иногда по ночам Эбенезер впадал в прерывистую дремоту. Его организм просто выходил из строя, как старый радиатор. Затем приходили сны. Не только тот, где он видел лицо Бога. Этот, конечно, пугал его, но другой был еще хуже.

В том сне он был заперт под землей в месте, куда никогда не проникал свет. Он уже бывал там раньше. Темнота там была такой абсолютной, что он чувствовал, как она прилипает к его коже, вытягивая кровь из вен и само зрение из его глаз. В той темноте он слышал нечто ужасное. Сосущие звуки. И другие, едва уловимые, но еще более пугающие оттого, что казались почти нежными. Звук разрываемой плоти? Возможно… Просто не такой громкий, как можно было бы себе представить. Особый, неповторимый, немного напоминающий шорох шелковых простыней, разрезаемых скальпелем.

Во сне он стоял в этой густой, вязкой темноте – влажно чмокающей, нежно шелестящей, испускающей высокие судорожные вздохи, как человек, которому льют на затылок ледяную воду. Сливаясь воедино, эти звуки были почти сексуальными. Экстатическая, бесстыдная симфония оргазма.

Сквозь эти звуки, заняв альтернативный регистр, прорывалась нота, состоящая из множества тоненьких голосов, сливающихся вместе…

…как будто где-то смеялись дети.

Эбенезер стоял в своей комнате, окруженный распятиями с блошиного рынка. Его тело сотрясала неконтролируемая дрожь. Он обхватил себя руками и до крови закусил губу. Колени подогнулись, и он молча рухнул на пол, стараясь не издавать ни звука, чтобы Мика не вошел и не увидел его в таком состоянии. Он прижался щекой к шершавым доскам.

«У тебя нет выбора, – сказал он себе. – Ты должен пойти с ним. Соберись уже, Христа ради».

Уняв дрожь, Эбенезер встал, с трудом держась на подгибающихся ногах. Вытер кровь с подбородка. Бояться было нормально. Любой бы боялся на его месте.

Он отодвинул матрас в сторону, поднял две доски и вытащил из тайника знакомый ящик из бука.

– Давно не виделись, – сказал он своим пистолетам.

Несколько пуль катались по дну ящика. Оружие нужно смазать, и ему понадобится больше боеприпасов. Намного больше.

Он оделся в выцветшие джинсы и белую футболку с V-образным вырезом. Сложил в сумку нижнее белье, носки, рубашки и несколько брюк. Туда же легли и пистолеты.

Оглядевшись, он снял со стены распятие. Четырехдюймовый Иисус с потускневшим медным лицом был прибит к перекладинам.

– Чувствуй себя как дома, приятель, – сказал Эбенезер, засовывая его в сумку.

Он вышел в коридор и закрыл за собой дверь. Мика все еще сидел в кресле в той же позе.

– Так ты мне поможешь?

– А что, полагаешь, я так нарядился, чтобы по дому походить?

– Ты, возможно, уже не вернешься, Эб. Ни ты, ни я.

– Я знаю.

– Ну что ж. Спасибо.

– Да ладно… Я достаточно долго прожил.

Они вышли на улицу. Эбенезер оставил входную дверь нараспашку.

– Тебе нужно с кем-то попрощаться? – спросил Мика.

Эбенезер покачал головой.

– О моем местоположении беспокоятся только кредиторы. Но они могут обратиться к моим ближайшим родственникам, если, конечно, сумеют их найти. Итак, на чем ты сюда приехал?

– На автобусе.

– А. У меня нет машины.

– Мы можем ее арендовать.

– Не в этом городе.

Они пошли по улице. Мика шагал медленно, чтобы его хромой спутник не отставал. Солнечные лучи приятно щекотали кожу. Пегая собака снова увязалась следом.

– Можем угнать машину, – сказал Эбенезер. – Это будет весело.

– Безусловно.

Эб вздохнул.

– Я полагаю, мы отправляемся на поиски Минервы?

– Да.

– Думаешь, она нас ждет?

– Ты меня ждал?

– Да.

– Значит, она тоже.

Эб снова вздохнул.

– Вряд ли она будет рада нас видеть.

– К сожалению, от нее тут ничего не зависит.

Минерва решила, что настало время снова попробовать.

Она не могла вспомнить, когда предпринимала прошлую попытку: они давно мешались в одно целое. Но почему бы и нет? Все равно заняться было нечем.

Еще один город, еще один убогий номер в мотеле – кажется, этот назывался «Двойной бриллиант». Такие омерзительные заведения попадались в Нью-Мексико на каждом углу.

Матрас не стирали, судя по виду, уже лет тридцать, и им наверняка успели воспользоваться десятки, а то и сотни унылых клиентов местных проституток. И теперь Минни сидела на этой подстилке из старой засохшей спермы.

В такие моменты Минерва становилась особенно угрюмой. Ей было трудно увидеть хоть какие-то светлые стороны жизни. Но возможно, в этой комнате происходило и что-то хорошее. Молодая пара могла провести здесь ночь по пути в другой город, к лучшей жизни. Может быть, их первый ребенок был зачат в этой самой постели и впоследствии изобрел дискеты, или стал звездой внебродвейской пьесы, или занялся еще какой-нибудь херней. Кто знает?

В руке Минерва держала бутылку ржаного виски, по вкусу и полезным свойствам не особо отличавшегося от антифриза. Она собиралась выпить столько, сколько сможет, а потом, подготовив все необходимое, взобраться на стул. Оттолкнуться – и полететь, без забот и тревог, как птица в небе.

Правда, она прекрасно знала, что очнется через несколько минут – с коричневым пятном на штанах, появившимся в результате непроизвольного опорожнения кишечника, и с покрасневшими от кровоизлияния белками глаз. Что ж, она просто приведет себя в порядок и сделает вид, что ничего не было…

Минни почти осушила бутылку, когда кто-то постучал в дверь.

Проклятье. Чертово дерьмо.

Стучали, конечно же, не копы. Это не могли быть они. Хотя два дня назад всего в километре отсюда она убила трех человек и скрылась с места преступления, никто ее не искал. Как обычно.

Дело не в том, что мужчины, которых она убила в баре, сами были убийцами и поэтому полиция не особо рьяно искала человека, покончившего с их бессмысленным существованием. Когда бешеный пес убивает другого бешеного пса, собачник все равно преследует убийцу, чтобы предотвратить возможную смерть уже ни в чем не повинного существа. И дело не в том, что Минерва так хорошо замела следы – ее видела куча свидетелей.

Нет, полицейские не преследовали ее, потому что это было частью сделки. Она загадала одно конкретное желание, но с ним пришли всевозможные последствия, о которых она тогда не знала. Ее тяготили не мысли о людях, которых она убила, а отсутствие наказания за эти убийства.

А убила она… Боже, сколько их было? Двадцать? Двадцать человек за последние пятнадцать лет. Двадцать душ, ушедших в рай или ад, а может, и вовсе испарившихся в воздухе, унесенных космическими ветрами в какую-то другую часть континуума. Люди, которых она убила, были отбросами общества в самом прямом смысле этого выражения.

Стражи закона никогда не обращали на Минерву особого внимания. Она жила жизнью совершенно свободного человека, без последствий и возмездия. Ни дня не провела в тюрьме. Иногда ее вызывали на допрос, она проводила несколько часов в камере, но в конце концов детектив всегда говорил ей, что она свободна.

– А что, если это я их убила? – спросила она однажды.

– Мы прекрасно знаем, что это были не вы, – ответил детектив, как будто повторяя скучный факт из программы средней школы, с лицом, бесстрастным, как настроечная таблица телевизора.

Снова раздался стук. Настойчивый. Минерва поставила бутылку. Ее пистолеты лежали на кровати. Она взяла один из них.

– Кто там? – спросила она фальцетом.

– Это Мика Шугру, Минерва.

Минерва почувствовала, как по груди растекается холод, и стиснула зубы, ожидая, пока это ощущение пройдет.

– Ты стоишь перед дверью? – спросила она.

– Нет.

– Почему? Думаешь, я попытаюсь застрелить тебя через дверь?

Тишина.

Она опустила пистолет и встала. Приоткрыла дверь. Затем снова села на кровать. Дверь открылась еще на несколько сантиметров, и Мика просунул голову в щель.

– Заходи, – сказала Минерва чопорно. – Полюбуйся на мои роскошные апартаменты.

Он быстро обвел взглядом комнату, отметив ее приготовления.

– Я не помешал?

– Как ты меня нашел? – спросила она, игнорируя вопрос.

– Уловил твой запах по ветру.

Мике не нужно было ничего объяснять. Хотя Минерва не знала точно, что он придет, для нее это не стало неожиданностью. Она всегда чувствовала, где он был все эти годы, и знала о местоположении этого черного сукина сына, который сейчас тоже ошивался где-то поблизости. Ей не были известны их точные координаты, но стоило только закрыть глаза и сконцентрироваться – и их присутствие начинало ощущаться. Похоже, эта способность была теперь у них троих. Все, что нужно было сделать, – отследить эти сигналы до их источника.

– Эй! – окликнула она. – Ты там?

– Да, – ответил Эбенезер.

– Ты меня боишься?

– Немножко.

Минерва тихо вздохнула, думая о том, какой вред она нанесла за последние пятнадцать лет себе подобным – и тем, кто заслуживал этого, и тем, кто не особо. Она теперь не особо отличалась от Эбенезера.

– Тащи свою задницу сюда.

Голова Эба просунулась в дверной проем. Он захромал внутрь.

– Минни… – Он кивнул ей.

– Ну здравствуй, говнюк, – бросила она в ответ.

– Похоже, ты рада меня видеть.

Войдя, Эбенезер тоже удивленно огляделся. Минни глотнула еще ржаного виски. Ее совершенно не волновало мнение этих двоих по поводу обстановки в ее комнате.

– Вы, парни, вовремя. Кто из вас готов ассистировать?

Мужчины опустили головы, не желая встречаться с ней взглядом. Им что, стало за нее стыдно? Ну и хрен с ними. И с лошадьми, на которых они приехали, тоже.

– Ну и ладно. Не хотите помогать – тогда уходите.

Мика перевел на нее холодный взгляд. В центре его единственного зрачка вспыхнула точка света.

– Думаешь, я пришел посмотреть, как ты подыхаешь?

– Я без понятия, зачем ты пришел, – угрюмо сказала Минерва. – Я не активировала Бэт-сигнал, чудо-мальчик. Ты, наверное, домом ошибся.

Мика пошел в ванную. Она услышала шелест упаковки из вощеной бумаги. Затем потекла вода. Когда Мика вернулся с пластиковым стаканчиком в руке, его стеклянного глаза не было в глазнице. Он подошел к комоду. Рядом с переносным телевизором лежал мятый пакет из «Бургер Кинга» и валялись несколько пакетиков соли.

– Тебе они нужны? – Он показал на пакетики.

Минерва отрицательно покачала головой. Мика разорвал пакетики, высыпал соль в воду и размешал пальцем, чтобы растворить кристаллы. Затем наклонился вперед, прижал край стаканчика к пустой глазнице и запрокинул голову назад. Покачал головой, стиснув зубы, когда от соленой воды плоть на месте отсутствующего глаза защипало. Затем опустил голову и убрал стаканчик. Вода капала из его глазницы на грязный ковер мотеля. Он промокнул кожу вокруг глазницы салфеткой.

Затем Мика вытащил стеклянный глаз из кармана куртки и бросил его в стакан, будто оливку в бокал мартини, потряс стаканчик, выудил протез и вставил на место.

– Нормально выглядит? – спросил он Минерву.

– Немного поверни…

Мика поправил стеклянный глаз пальцем, следуя ее указанию.

– Да, теперь отлично. – Она кивнула.

– Мне нужна твоя помощь… – Мика сел на кровать рядом с ней, пока Эбенезер наблюдал из дверного проема.

Вот эта фраза все-таки застала Минерву врасплох. Мика Шугру не был человеком, от которого можно было ожидать просьбы о помощи. Он бы даже доктора, который его лечил, нашел, чтобы заплатить по счетам.

– У меня есть дочь.

– Дочь? – Минерва удивилась еще больше.

– Разве жизнь не кавалькада чудес? – усмехнулся Эбенезер.

– Да. У нас с Эллен есть дочь.

Эллен. Женщина, которая втянула их в это. Втащила прямиком в ад.

– Так ты сердишься, что я не приехала на вечеринку в честь рождения ребенка?

– Он забрал ее.

Холод, который чувствовала Минерва, усилился в сотни раз – слои льда кристаллизовались внутри желудочков ее сердца.

– Мика… ты уверен? Может, она просто сбежала? Может, влюбилась в кого или…

– Он встретил одну из них в лесу, – прервал ее Эбенезер. – Служанку. Сшитую из лоскутков. Но его дочь забрала другая тварь.

Другая, мрачно подумала Минерва. Дудочник. Сын. Называйте как хотите. Почему Мика вел себя так спокойно?

– Он ее не убьет, – продолжил Мика. – Хочет использовать ее как…

– Ну да, как приманку. – Минерва опустошенно кивнула. – Логично. По собственному желанию мы бы туда не вернулись. – Она опустила голову, закрыв глаза. Комната перед ней начала кружиться. – А я тебе зачем? Чем я могу тебе помочь? Что вообще любой из нас может сделать в этой ситуации? Мне жаль твою дочь, но мы еле выжили в прошлый раз, и это было много лет назад. Сейчас мне намного хуже, чем тогда.

– Ты выглядишь нормально. Если бы еще не пила… – возразил Мика.

– И отъехать не пыталась, – добавил Эбенезер.

Она попробовала улыбнуться.

– Я чертовски устала. И… мне так страшно, Шуг!

– Ну, мне тоже.

Она подняла глаза. Мика спокойно смотрел на нее.

– Тебе страшно?

Он кивнул.

– Не за себя, конечно, но да – страшно.

– Я не знаю, – тихо сказала она. – Честно говоря, я вряд ли буду вам полезна.

– Бедняжка, – прокомментировал Эбенезер.

– Чего? – ледяным тоном спросила Минерва.

– Думаешь, ты одна тут боишься? – Эб язвительно усмехнулся. – Я так же сломлен, как и прежде. Шарахаюсь от собственной тени.

– Ну так уходи. Что тебя останавливает?

– Не думал, что ты такая трусиха! – Эбенезер покачал головой.

Минерва бросила на него вызывающий взгляд, но потом опустила голову и пренебрежительно махнула рукой.

– Думай что хочешь! – Она щелкнула переключателем в своем сознании, и ее глаза стали жесткими. – Меня все это безумие не интересует.

Мика встал. Минерва подумала, что он может попытаться надавить на нее, но это было не в его характере. Они решили отправиться туда вдвоем – и умереть жалкой смертью во мраке. Но все же они пойдут. Эбенезер сможет сбежать, если все зайдет слишком далеко – а так оно и случится, – но Мика продолжит лезть прямо в пекло, пока не доберется до того, что ему нужно.

– Здесь есть бар? – спросил Мика.

– Есть тут один, в другой части мотеля, – ответила она.

– Я думаю, он спрашивал про заведение, где барменами работают не тараканы, – уточнил Эбенезер.

– Этот сойдет, – сказал Мика.

– Тогда идите. Брысь! – Она снова махнула рукой.

Они так и сделали.

Дверь закрылась. Минерва устало опустилась на тот самый стул. Провела рукой по недавно остриженной голове. Перед попыткой покончить с собой она всегда делала стрижку «ежик» – не хотела, чтобы какой-нибудь паршивый беспринципный гробовщик продал ее волосы в магазин париков. Забавно, о какой чуши порой могут беспокоиться люди… Минерва закрыла глаза – и тут же увидела силуэт, сиявший безумной костяной белизной в темноте под ее веками. Она вздрогнула, резко открыв глаза.

– Я не могу. Господи… Я не могу сделать это снова!

Она бросила десятицентовик в коробку, прикрученную к телевизору. Это дало ей пару минут мерцающего черно-белого зрелища. Нужно было отвлечься. Мика и Эбенезер сейчас сидят в баре и ждут, когда она передумает. Ей надо просто переждать. Они наверняка скоро уйдут.

Она включила серию «Уолтонов». Обычно от такого приторного дерьма у нее ныли зубы, но сейчас это было как раз то, что доктор прописал.

– Спокойной ночи, Джон-бой[2], ублюдок ты мелкий, – пробормотала она.

Началась реклама.

«Так как же Барбаре Иден удается выглядеть такой стройной и подтянутой?» – спросил веселый диктор.

– Кому какое дело, – пробормотала Минерва.

«О, на это есть только один ответ – это колготки с высоким поясом от “Леггс”. Стройнят, подтягивают, но не стягивают. Красота и контроль!»

Оплаченное время закончилось. Экран погас. Минерва поднялась, чтобы бросить еще один десятицентовик, но остановилась – ей показалось, что она видит что-то в дымчатом квадрате мертвого телевизора. Что-то резвящееся и играющее.

Человеческие страхи подчиняются строгой классификации. Минерва обнаружила это еще девочкой. Она никогда не была так напугана, как в тот солнечный день, когда ее брата проглотила змея. Ее страх делился на разные составляющие: беспомощность, тяжелое отвращение, понимание того, что мир может рухнуть в любой момент и забрать с собой самое дорогое. В тот день – в эти несколько минут, наполненные чавканьем змеи, заглатывавшей ее еще дышавшего брата… звуками, так похожими на растягивание тысячи мокрых резинок… Минерва никогда не думала, что встретит ужас, который сможет сравниться с этим.

Ее вера в это держалась до той ночи в Маленьком Раю, когда она обогнула край часовни – и увидела мальчика, который сидел в лунном свете, скрестив ноги. Тьма рвано двигалась вокруг него, следя мириадами незрячих глаз. Мальчик повернулся, зная, что она там, хотя и не мог ее видеть, и улыбнулся – так мило, так невинно – глазами цвета дыма. Он что-то держал в руках. В непроглядной чаще за его спиной пировала тьма. Из-за деревьев доносились звуки, будто что-то пожирало свою добычу… Что-то, что не могло существовать в природе.

Минерва опустилась на кровать. К ней вернулся этот застарелый извивающийся страх, ползущий по ногам, как гангрена. Он проникал внутрь и пожирал тебя изнутри, истощал и уменьшал, пока ты не становился слишком беспомощным, чтобы бороться с ним. Такой страх мог погубить тебя – тебя и тех, кто рядом, потому что этот ужас, поселившийся в твоем сердце, делал тебя бесполезным для кого угодно.

Она сидела несколько минут, размышляя. Неужели она действительно хотела это сделать? Хотела броситься обратно в тот ужас?

Минерва считала себя лишь мешком для хранения скелета и органов. Да и в других она не видела чего-то большего. И Мика был мешком, и уж тем более Эбенезер. Миллиарды мешков сталкивались друг с другом каждый чертов день. Иногда два из них шлепались друг о друга, и из этого выходило что-то хорошее. Иногда сталкивались два или три – или больше, – и происходило что-то ужасное. Но это и есть жизнь: кожаные мешки, слоняющиеся вокруг, натыкающиеся друг на друга… и все такое.

Минерва считала, что Мика Шугру, старый Шуг, был лучшим мешком кожи, с которым она когда-либо сталкивалась. Тем не менее она ничего не была ему должна. Ни ему – ни тем более Англичанину. За свои невыплаченные долги каждый отвечает сам.

Но тогда что еще у нее оставалось? Что такое ее жизнь? Она убивала людей. Ей отказывали в милосердии смерти. Почти каждую ночь она просыпалась с криками – платила долг. Может, наконец пришло время вернуться назад. Навестить своего старого благодетеля. Пересмотреть их сделку.

«Разве моя жизнь не ад в любом случае? – подумала Минерва. – Разве не поэтому я хочу умереть?»

«Есть ад и похуже этого», – тихо шепнул голос ей на ухо.

Она нашла их в баре.

– Я с вами.

– Хорошо. – Мика кивнул.

– Не смотри на меня так печально, Шуг.

– Хорошо. – Мика кивнул еще раз.

Когда Мика удовлетворил свою жажду справедливости – он оставил Эпплтона живым, хотя настолько изуродованным, что тот, наверное, предпочел бы смерть, – трое преступников спрятались на ферме на окраине Ангел-Файр, городка в округе Колфакс, штат Нью-Мексико.

Ближе к концу двадцатого века люди с таким криминальным прошлым не смогли бы просто так скрыться. Но это были шестидесятые годы, когда информация о преступнике записывалась от руки, а потом эти листочки, небрежно подшитые в огромные папки, много лет пылились в шкафах в каком-нибудь сыром подвале, покрываясь плесенью и следами мышиных зубов.

Любой мог жить вне системы, в не отмеченных на карте местах, укрывшись от длинной руки закона. Если ты вел себя мирно, платил наличными, не попадал в больницу и не превышал скорость, то имел все шансы никогда не вступить в контакт с теми государственными органами, чья работа заключалась в отслеживании передвижений и намерений граждан. Ты мог просто… исчезнуть.

Мика несколько раз помогал владельцу фермы, выполняя довольно специфические поручения. Между тремя наемниками царило взаимное уважение и доверие. Законники не приходили по их душу. Оно и понятно: у полиции были задачи посерьезнее, чем искать троицу, которая сначала пыталась перебить друг друга, а потом сообща расправилась с наркоторговцем.

В течение следующих месяцев их раны зажили – следы, конечно, остались, но и неудивительно. Мика стал носить повязку, прикрывая изуродованную глазницу. Нестриженые волосы Эбенезера разрослись в огромную афроприческу. Минерва продолжала брить голову наголо. Они ночевали на сеновале на чердаке конюшни, а днем бродили по полям, тренируясь и разрабатывая план побега на случай чрезвычайных ситуаций. Запах раздавленного чеснока поднимался от земли, пропитывая их кожу. Они были счастливы… насколько могут быть счастливы те, у кого не осталось семей, а большинство старых друзей погибли на войне.

Ночью они спали беспокойно, как волки из разных стай, вынужденные делить одно логово. Однажды ночью Эбенезер проснулся и увидел, что Минерва смотрит на него. Ее голубые глаза ярко горели в тусклом свете сарая.

– Заметила что-то необычное? – спросил он.

– Не могу уснуть.

– Попробуй подумать о чем-нибудь приятном.

– Трудная задача, когда ты рядом.

– Умеешь же ты флиртовать, – тихо рассмеялся Эбенезер.

Минерва знала, что в конце концов убьет его. Она была в этом так же уверена, как в том, что солнце взойдет на востоке. Даже сильнее. Солнце может навсегда исчезнуть, но даже в этой бесконечной темноте она обязательно убьет его. Эбенезер считал, что она действовала ради денег, поэтому не боялся ее и ни в чем не подозревал. Мика был прав: ожидание сделает результат еще слаще. Минерва где-то читала, что люди, способные откладывать удовольствие, являются самыми успешными.

…Однажды владелец фермы позвал Мику на кухню.

– Есть работенка, которую нужно выполнить.

– Я думал, ты с этим завязал.

– Это не для меня. Но работа важная. Я подумал, что твоя команда захочет взяться за нее.

«Моя команда? – подумал Мика. – Хороший титул для парочки бродяг».

– Вы неплохо на этом заработаете. Есть одна венгерская банда, засевшая в Альбукерке… – Мужчина фыркнул. – Как они там оказались, я не знаю. Оплата будет что надо. Но один человек с такой задачей не справится.

Мика кивнул.

– Я твой должник.

– Да ладно. Я просто подумал, что это поможет тебе встать на ноги, вот и все.

Мика поделился этой идеей с «командой» – и был удивлен, когда оба сразу согласились. Эбенезер был наемником по зову сердца и радостно лез в любую заварушку, если речь шла о деньгах. А вот Минерва его удивила… но она устала от охоты за головами, и ее старая команда все равно вряд ли приняла бы ее теперь обратно. К тому же все они были бедны как церковные мыши.

– Равные доли? – только и спросила она.

Мика подтвердил.

– Тогда я согласна.

Они сели на автобус до Альбукерке. На местном авторынке Мика купил «Додж Дарт», подписав документы о праве собственности вымышленным именем и заплатив последними тремя сотнями из своего кошелька.

Мика поехал по адресу, данному хозяином фермы, – к магазину строительных товаров на Юклид-авеню. Когда появился грузовик доставки, он надел хоккейный шлем, завел двигатель, вырулил из тупика – и протаранил грузовик, отчего тот перевернулся и вылетел за бордюр. Голова Мики ударилась о приборную панель, из носа потекла кровь. Он посмотрел через разбитое лобовое стекло и увидел Эбенезера и Минерву, которые ждали на автобусной остановке напротив, – они уже открывали задние двери фургона и вытаскивали из него двух ошеломленных курьеров.

Шатаясь, Мика выбрался из «Дарта». Венгерская мамаша с морщинистым лицом выбежала из хозяйственного магазина с мачете в руке. Не снимая шлема и борясь с головокружением, он направил на нее пистолет. Она сразу все поняла и бросила нож на землю. Эбенезер забрал сумку с деньгами, и под завывания приближающихся сирен троица побежала на другую улицу.

Они нырнули в зоомагазин. Мика снял хоккейный шлем и оставил его на стопке мешков с кормом для собак. Они пробрались мимо клеток со щенками, ящерицами и щебечущими птицами и вышли через заднюю дверь. Другой переулок вывел их к парку, где дети играли в бейсбол. Минерва купила итальянское лимонное мороженое в фургончике неподалеку. Все трое были потными, но так же потели и окружающие.

Эбенезер пытался поймать такси, но никто не останавливался, так что ему пришлось спрятаться за автобусной остановкой, чтобы Мика смог остановить машину. Когда Эб запрыгнул в салон, водитель скривился, будто почувствовал неприятный запах, но промолчал.

Он отвез их в бар на окраине. Сумка с деньгами лежала под их столом. Эбенезер играл в пинбол. Минерва включала в музыкальном автомате песни «Сахарная хижина» и «Синий бархат». Мика в основном пялился в стену.

Все прошло без сучка и задоринки. Они хорошо сработались. Фермер сказал, что может давать им и другие задания. Никто не стал спорить – нужно же было на что-то жить.

Итак, они образовали неформальное объединение. Никаких долгов, никаких обязательств. Правда, их нельзя было назвать друзьями или даже товарищами – каждый предпочитал одиночество, а одна из них еще и питала к другому члену команды кровную вражду.

Но что-то произошло во время их побега из Моголлона, выздоровления на ферме и работы, которую они выполняли под надзором фермера. Как ни странно, они поладили.

Они были профессиональны и решительны, не размышляли о справедливости и не колебались. Поскольку все трое были хороши в своем деле, в течение многих месяцев их объединение процветало. В перерывах между заказами они расходились на неделю или две, покидая ферму, чтобы отдохнуть друг от друга. Затем возвращались, как пчелы по старым феромоновым следам.

Так шли месяцы их жизни. Затем появилась женщина – и все изменила, как это часто делают женщины.

Впоследствии Мика Шугру часто вспоминал эту идиллию – пару хороших месяцев и людей, с которыми он их провел. Он задавался вопросом об их судьбах. Какой странный путь. Сердце тянет куда-то, разум сопротивляется. Сердце побеждает. Оно всегда побеждает.

Никто не может вообразить карту дорог, которыми его поведет жизнь, пока они не лягут под его ноги. В этих зыбких линиях не найти гармонии или причинно-следственных связей. И это величайшая, самая неразрешимая загадка из всех.

Мика знал, что женщина наблюдает за ним. Когда бо́льшую часть жизни на твоей спине словно нарисована мишень, приходится развивать шестое чувство, если хочешь остаться в живых.

Он приехал в Энджел-Файр на пикапе фермера, чтобы купить продукты: муку, сахар, патоку, а еще новую пуговицу для своего пиджака. И патроны. На ферме Мика тренировался, стреляя по банкам, развешанным по забору загона. С одним глазом стрелять было труднее, хотя он всегда закрывал второй при стрельбе, так что проблем не должно было быть. Впрочем, особой меткостью Мика никогда не отличался. Зато руки у него никогда не дрожали, когда он целился.

Мика вышел из оружейного магазина с тремя коробками патронов калибра 7,62 мм и направился в небольшой продуктовый магазин через дорогу. Там было прохладно – работал старый настенный кондиционер, к решетке которого были привязаны блестящие ленты, развевавшиеся на ветру. Мика прошел вглубь магазина, мысленно ставя галочки в списке. Мешок сахара. Двухкилограммовый мешок муки. Коробка рисового печенья – у всех есть свои слабости. Ему захотелось выпить, так что он нашел холодильник и взял шесть банок пива, а еще захватил открывашку.

Женщину он заметил, еще когда вышел из оружейного: она стояла на другой стороне улицы, делая вид, что разглядывает мужские рабочие перчатки в витрине хозяйственного магазина; на самом деле ее интересовало отражение Мики в стекле.

Она была высокая (но не тощая дылда, как Минерва, – в ногах чувствовалась сила), с темными волосами, стриженными под каре, в серых брюках и бледно-голубой футболке.

Женщина последовала за ним в продуктовый магазин. Может, просто хотела купить шоколадный батончик или пакетик конфет… В любом случае угрозы она не представляла. Мика видел ее отражение в зеркале, установленном в начале прохода.

Упаковщик сложил покупки Мики в коричневый бумажный пакет. Женщина стояла позади него; в ее корзине было пусто. Спохватившись, она быстро бросила туда пачку жевательной резинки.

Пикап Мики был припаркован сбоку от магазина в тени дуба. Он опустил задний борт и достал из сумки банку пива, затем пробил два отверстия в крышке с помощью открывашки и сделал большой глоток.

Женщина обошла магазин. Она выглядела ошеломляюще. Необычные голубые глаза – яркие, как вода в арктическом озере. Волосы были такие черные, что отражали солнечный свет. Но не это бросалось в глаза при первом взгляде на нее. На левой стороне ее лица – под ухом, вдоль челюсти и вниз по горлу – кожа была пятнистой и изрезанной бороздами, как воск, стекающий с зажженной свечи.

Она остановилась, засунув руки в карманы. Мика ее не боялся, но бросил взгляд ей за спину, ожидая, что кто-то еще подойдет к ней на подмогу.

– Мика Шугру?

Она шагнула к нему. Мика еще никогда не видел таких страшных ожогов. Он не мог представить, как такое произошло и кто мог это сделать. Если бы не этот шрам, ее можно было бы назвать красивой. Хотя, честно говоря, Мика считал, что даже шрам ее не портит.

– Шерри Беллхейвен сказала, что ты будешь здесь, – произнесла она. – В Энджел-Файр, я имею в виду. Не в продуктовом…

Мика знал Шерри Беллхейвен – выполнял несколько заданий вместе с ее коллегой, Лероем Хаггинсом. Беллхейвен работала в банке. Законопослушная женщина, которой очень нравились плохие парни (Мика в том числе). Он считал, что подобные увлечения для нее добром не кончатся.

– Да, я ее помню.

– Я ее сестра. Эллен Беллхейвен.

Эллен вытащила из кармана пачку жвачки и развернула одну пластинку. Мика поставил ногу на задний бампер, упершись локтем в колено. Сделал глоток пива.

– Как она?

– Она в тюрьме. – Женщина скомкала фольгу и бросила на землю. – В Такоме.

Мика промолчал.

– Доверилась не тем людям, – продолжила Эллен Беллхейвен, когда стало ясно, что он не собирается говорить. – Не особо оригинально, да?

Мика допил пиво и бросил пустую банку в сумку. Потом достал еще одну. Эллен наблюдала за ним, будто ждала, что он предложит ей пива. И ведь он угостил бы ее, если бы попросила!

– Она узнала, что ты здесь. От сокамерников.

Восемь месяцев назад Мика отправил Лерою конверт с десятью долларами, которые ему задолжал. Он забыл, зачем занимал эти деньги, но никогда не забывал о своих долгах. На конверте был почтовый штемпель Энджел-Файр. Возможно, именно поэтому эта женщина сейчас стояла напротив него.

Эллен рассмеялась.

– Я ни черта не знаю о тюрьмах! – Она вздохнула. – Меня даже под домашний арест почти не сажали, когда я была маленькой. Всегда вела себя как паинька. А вот Шерри наказывали так часто, что на ее подоконнике остались борозды – она постоянно сбегала на очередные приключения.

Эллен немного отошла от темы. Мика понимал. Нормальные люди обычно так и вели себя в его присутствии.

– Послушай, – сказала она. – Тебя можно… ну… нанять?

Уже не первый человек принял Мику за разнорабочего. Какого черта?! Хотите, чтобы кто-нибудь снял вашу кошечку с дерева? Позвоните пожарному.

– Нет.

– А. Ну ладно… – Она вспыхнула, румянец волной поднялся из-за ворота футболки по шее до ее не обожженной щеки. – Просто сестра сказала, что, может быть, ты мог бы…

– У тебя проблемы?

– У меня? – Она покачала головой. – Нет-нет, у моей сестры. Точнее, у ее сына. Нейта. Можно сказать, его похитили.

– Так позвони в полицию.

– Не могу. Его забрал отец.

– Ты называешь это похищением? Твоя сестра в тюрьме.

– Конечно… – Эллен кивнула. – Кто может позаботиться о мальчике, как не его второй родитель? Дело не в том, что Реджи – это его отец… Не в том, что он похитил Нейта, а в том, куда он его увез.

Мика поднял бровь.

– Маленький Рай, – пояснила Эллен. – Знаешь что-нибудь об этом месте?

Мика покачал головой.

– Это какая-то община, – продолжила Эллен. – Выживальщики вроде… Честно говоря, я не знаю точно, кто они и чем там занимаются. Религиозные фанатики. Реджи чуть не умер два года назад. Он был почтальоном. У него случился сердечный приступ на работе. Врачи применили дефибриллятор, чтобы запустить его сердце. Очнувшись, он начал нести какую-то чушь. Что, мол, прозрел. Шерри утверждает, что он начал без конца говорить о том, что хочет укрепить свою веру.

– Когда я общался с Шерри, она встречалась с Лероем Хаггинсом.

– Я помню Лероя. Неплохой парень, если не считать его криминальных наклонностей.

Мика сделал еще глоток пива.

– Так вот, Реджи – ее новый парень. Шерри перестала знаться с уголовниками. Полностью изменила свою жизнь. Они с Реджи начали встречаться после Лероя. Их отношения продлились несколько лет, и в результате родился Нейт. Я видела Реджи на крестинах Нейта. Лысый парень в очках, сгорбившийся от доставок еженедельной газеты.

– Ты видела его всего один раз?

Она кивнула.

– Я и Нейта не видела с тех пор, как он был малышом.

Эллен, вероятно, ожидала, что Мика спросит почему. Когда он этого не сделал, она все равно начала объяснять:

– У меня в те годы были проблемы. Шерри пошла по прямой и узкой дорожке. Я сбилась с пути, а потом вернулась на него. А Шерри тем временем совсем сошла с ума.

– Так твой племянник…

– В Маленьком Раю. С Реджи. Насколько я знаю, живет с компашкой укротителей змей… – Она опустила голову. – Ты религиозный человек?

Мика покачал головой.

– Я тоже нет. И ладно еще унитарии, методисты, все эти обычные вероисповедания – пожалуйста. Но какой-то лагерь в лесу, люди в странных одеждах, молящиеся по восемь часов в день…

Она в отчаянии развела руками. Мика заметил шрам от ожога на ее левом предплечье, выглядывающий из рукава футболки.

– Прости. Наверное, я тебе уже до смерти надоела с этими разговорами.

– Да нет, жить буду. Мне интересно.

Он немного слукавил. Мика слышал подобные истории десятки раз. Но эти истории рассказывала не загадочная мисс Эллен Беллхейвен.

– Ты пробовала обратиться в полицию?

– Шерри уже обращалась. Как я говорила, Реджи получил опеку над Нейтом после того, как она попала в тюрьму. Он почтальон, черт возьми. Стабильная работа, деньги в банке. Отличный отец. Полиции этого хватает, чтобы считать, что с мальчиком все будет хорошо.

«А может, так и есть? – подумал Мика. – Конечно, ему промывают мозги Священным Писанием, но есть вещи и похуже. Он с отцом, а не нюхает дизельное топливо из банки из-под джема».

– А тебе-то какое дело?

Эллен посмотрела на него с удивлением. Солнечный свет пробивался сквозь дубовые листья и освещал ее привлекательное лицо.

– Ты сказала, что почти не знаешь своего племянника, – продолжил Мика.

– И что?

Мика прищурился, глядя на небо, чувствуя зуд по всему телу. А, к черту.

– Пива хочешь?

Он пробил дырки в банке и поставил ее на багажник. Эллен подошла ближе, чтобы взять пиво. Она провела холодной банкой по лбу, потом вынула жвачку изо рта, приклеила ее к верхней части банки и сделала глоток.

– Спасибо.

Она вытащила из кармана долларовую купюру и бросила ее в пакет с продуктами. Мика достал ее и положил в карман.

– Моя сестра сказала, что ты согласишься сделать это, если я тебе заплачу.

– Откуда у тебя деньги?

– Наш отец преуспел в зарабатывании денег.

– Почему не поедешь туда сама?

– Я думала об этом. Если честно… Меня пугает место, где они находятся. Этот Маленький Рай очень изолированный. Кучка фанатиков, живущих посреди леса. Черт, вдруг я там превращусь в соляной столп?

– Я уверен, что они безобидны. Почему бы тебе не нанять проводника по дикой природе?

Эллен сделала большой глоток и ничего не ответила. Мика понимал: если мальчику что-то угрожает, она захочет забрать его с собой. Никакой проводник не сможет ей помочь в такой ситуации.

– Я пойду, если ты пойдешь, – сказала она.

– Тебе не дадут уйти с ребенком.

– Я заплачу тебе, если ты хотя бы попробуешь! – Она сжала челюсти. – Нет, забудь, что я сказала, – просто доставь меня туда, ладно? Я хочу увидеть это место. Для душевного спокойствия, понимаешь?

Мика закрыл свой единственный глаз. Солнце согревало веко, не закрытое повязкой.

– Нет.

– Ты не можешь?

– Дело не в этом.

Эллен Беллхейвен поставила банку на землю и сунула в рот еще одну пластинку жевательной резинки.

– Почему нет?

Мика встал и поднял задний борт пикапа. Эллен отступила на несколько шагов. Он открыл дверь и сел за руль.

– Эй, – окликнула его она. – Погоди!

Он завел машину и включил передачу.

– Я остановилась в «Грошовой гостинице»! – крикнула она ему вслед. – Просто подумай об этом, ради бога!

Мика не собирался об этом думать. Но все же подумал.

Точнее, сначала он подумал об Эллен Беллхейвен. Что, в свою очередь, заставило его задуматься о ее предложении.

«Моя сестра сказала, что ты согласишься сделать это, если я тебе заплачу».

И правильно сказала. Мика делал гораздо более недостойные вещи за достойную оплату. Как правило, он не был привередлив. Но идея за вознаграждение сопроводить женщину в лес, чтобы та могла проведать своего племянника, казалась ему главой из книги о братьях Харди. «Легенда о золоте Маленького Рая».

Впрочем, учитывая, что за деньги он делал практически все, и при условии, что мисс Беллхейвен могла себе это позволить…

Он торговался сам с собой. Как бы глупо это ни было, Мика обнаружил, что хочет провести с Эллен побольше времени. Да и к тому же – разве это не легкие деньги? Провести ее в этот Маленький Рай и позволить взглянуть на ребенка. Если только руки мальчика не будут покрыты следами укусов кобр, а на лбу не обнаружится клейма в виде распятия… Ну, они же могут просто уйти, верно? Что в этом сложного?

Мика думал об этом целый день, затем обсудил с подельниками. Ему не требовалась их помощь, но есть старая пословица: лучше взять с собой оружие и не использовать его, чем нуждаться в нем и не иметь.

– Так что, этот парень и его ребенок живут с кучкой Сынов свободы? – спросила Минерва, когда Мика изложил ситуацию.

– Что-то в этом роде, – ответил Мика.

– Харе Кришна, Харе Кришна, Кришна, Кришна, Харе, Харе! – Хлопнув в ладоши, Эбенезер запрыгал на месте.

– О какой сумме идет речь? – спросила Минерва.

– Насколько я понимаю, у ее семьи денег много.

– Так почему бы нам просто не ограбить ее?

Мика нахмурился.

– Это займет всего несколько дней.

– Там мы сможем жарить сосиски на костре, – предложил Эб, воодушевившись идеей. – И рассказывать страшные истории. Разве не это вы, янки, делаете в походах?

Оба были за. На том и порешили. Все равно, как уверял себя Мика, Эллен Беллхейвен уже наверняка уехала. Собрала вещи и вернулась к себе домой.

Он был в этом уверен.

Мика подъехал к гравийной стоянке «Грошовой гостиницы». Там была припаркована лишь одна машина с номерами другого штата.

Он собирался зайти, чтобы обратиться к администратору, когда услышал свое имя.

– Мика! Эй, Мика!

Эллен стояла на балконе второго этажа, в тех же брюках, но уже в другой рубашке. Солнце отражалось в ее волосах, отчего они сияли, как зеркало… Слишком глупая, вычурная деталь, чтобы обращать на нее внимание, и Мика мысленно укорял себя за то, что вообще ее заметил.

– Так сколько ты заплатишь?

Она назвала ему сумму. С двумя нулями.

«А что, назови она меньше, ты бы отказался? – прошептал в его голове насмешливый голос. – Разве возможности побыть с ней недостаточно?»

– Мы уезжаем завтра. Мои партнеры поедут с нами.

– Черт возьми, Мика! – закричала она, хлопнув по перилам балкона. – Я чуть было не решила, что ты не согласишься!

«Ты выставляешь себя дураком», – сказал тот же ироничный голос.

Ну и пусть. Мике нравилось думать, что он никогда не повторяет одну и ту же ошибку дважды. У него не было большого опыта с женщинами – значит, он имел право на ту самую единственную ошибку.

Полночь. Маленький Рай погрузился в темноту.

Преподобный Эймос Флешер спал и видел сны, от которых у него встал член.

Кто-то трогал его во сне. Маленькие мягкие пальцы бегали вверх и вниз по его пенису. Нельзя было понять, мужские они или женские, юные или старческие. Но кто бы это ни был, он свое дело знал. О да. Рука так дразняще трогала головку, подталкивая его к кульминации, – о, пожалуйста, пожалуйста! – только для того, чтобы замедлить ритм в последний момент, не давая кончить.

Затем ногти впились в чувствительную головку, сжимая щель, из которой только-только начала вытекать сперма…

Эймос вскрикнул и проснулся.

«Боже мой!»

Он крепко сжал свой член. Головка была испещрена красными точками: несколько кровеносных сосудов лопнули от сильного давления.

Твои мысли нечисты, сын мой.

Грудь Эймоса была влажной от пота. Пижама прилипла к телу. Три вентилятора, подключенных к наружному генератору, перемешивали душный воздух в комнате.

Он сел на кровати. Все остальные спали на раскладушках, но Эймосу нужен был крепкий сон. Именно во сне он общался с Богом и получал Его наставления.

Но Бог не пришел к нему этой ночью. Только те проворные пальцы…

…Грязная палочка. Так сестра Мюриэль, одна из монахинь в католическом приюте Сан-Франциско, называла мужской пенис. Она всегда уточняла – мужской пенис, как будто без этого ее бы не поняли.

– Не играйте с ним! – говорила она, угрожающе наставив указательный палец. – Это дьявол желает, чтобы вы лапали свои грязные палки. Хотите, чтобы ваши пальцы сгнили, мальчики? А они сгниют, можете не сомневаться…

…Эймос Флешер подошел к окну. Перед ним раскинулся его комплекс. Столовая, учебный зал, площадь и складские бараки. Гул газовых генераторов. Сторожевые фонари, расставленные по периметру.

Маленький Рай. Его собственный кусочек совершенства.

Его взгляд упал на часовню, увенчанную огромным распятием. Он привез его сюда по частям и собрал из деталей. Три конца креста блестели в лунном свете; увидев это, он почувствовал, как им овладело полное спокойствие. Но скоро оно было нарушено.

Ты шлифовал свою грязную палку, да? Всю ночь трудился.

Эймос пытался игнорировать голос сестры Мюриэль. Он перевел взгляд от креста к высокому забору, окружавшему Маленький Рай. Комплекс обступали леса, густые и непроходимые. Они давали уединение и изоляцию, так необходимые для реализации его амбиций. Никаких телефонов, никаких почтовых адресов. Цивилизованный мир был полон соблазнов, искушавших благочестивого человека встать на путь распутства и порока.

Именно здесь, вдали от человеческих интриг, он мог ясно слышать Бога.

Эймос помнил, как это началось: однажды он проснулся и услышал Его зов – истинный, несомненный голос Господа.

Приди ко мне, агнец мой.

Сначала он слышал лишь отдельные слова.

Эймос оставил свое служение в Сан-Франциско, чтобы последовать за этим голосом. На машине, на автобусе, пешком. Он прошел много километров, и отсутствие еды или воды его не беспокоило – ведь голос все приближался, заглушая земные потребности. Во время этого паломничества бывали моменты, когда он думал, что сойдет с ума или рухнет на землю без сил. Но голос вел его сквозь отчаяние.

Приди ко мне, агнец мой.

Эймос последовал за голосом сюда. Это оказалось легко, словно он настраивал внутреннее радио на самую подходящую частоту. Добравшись сюда, он был измотан; сандалии почти развалились после долгой ходьбы по лесу. В какой-то момент все потемнело. Диссоциативная фуга, так называется это состояние. А когда тьма рассеялась, он оказался там, где должен был быть.

Ничто в этом месте не кричало: «Узрите же, это дом Господень!» Тут были только деревья и кустарники. Будь Эймос повнимательнее, он бы заметил, что звуки природы затихали по мере приближения к этому месту: умолкало пение птиц, больше не шуршали животные в подлеске.

Зато голос звучал в полную силу. Как только Эймос настроил себя на эту неземную передачу, на прямой канал связи с Господом, он позвал свою паству – и люди явились к нему. Он точно знал, что они пойдут за своим пророком. Они помогли построить Маленький Рай в точном соответствии с указаниями Эймоса.

Разумеется, за ним последовали не все. Его паства в Сан-Франциско насчитывала около двухсот душ. Только четверть из них отправилась в путь по диким землям Нью-Мексико. Тем не менее Эймос был доволен. Самое главное, что это были семьи. Матери и отцы, сыновья и дочери гораздо надежнее, чем пятьдесят одиноких душ, которые в любой момент могли потерять веру. Семьи оставались вместе. Кровные узы держат крепко, о да.

Они провели здесь почти шесть месяцев. Не все шло идеально, но так оно всегда бывает в жизни. Несколько построек обрушились во время сильного урагана. Двоих прихожан укусили змеи. Грета Хьюз, учительница начальной школы, сломала ногу во время строительных работ. Конечность загноилась. Ни помощь Колби Льюиса, бывшего медиком на вьетнамской войне, ни жизнеутверждающие молитвы паствы не помогли. Женщина горько плакала, когда ее отправляли обратно в логово дьявола, в светский мир. «Бог должен испытывать нас, чтобы отсеять злых и ленивых», – так Эймос наставлял свою паству в вечерней проповеди.

Была еще пара инцидентов – впрочем, ничего такого, на чем стоило бы зацикливаться. Несколько избранных утверждали, что видели какие-то силуэты в лесу ночью. Слышали звуки, которые не могли быть объяснены естественными причинами. Эймос жестко отнесся к этим жалобам. Истерии не было места в Маленьком Раю.

С детьми тоже не все было гладко. Некоторые из них испытывали трудности с адаптацией, и их поведение время от времени казалось немного… странным. Но и это было ожидаемо. Всем приходилось адаптироваться, оторвавшись от отравленной кормушки цивилизации с ее телевизорами, игровыми автоматами и гамбургерами из Макдоналдса. Требовалось время, чтобы отучиться от этой гнусной заразы. Детям приходилось труднее, чем остальным прихожанам, но…

Ты играл с собой, не так ли? Доил свой грязный член, желая, чтобы он брызнул. Как сифилитический извращенец. Это оскверняет душу, мальчик, и твоя уже осквернена, не так ли?

– Хватит, хватит, хватит! – простонал он тонким певучим голосом, совсем не похожим на богатый баритон, звучавший из его груди во время проповедей.

Погрязший во грехе мальчишка, теребящий свой грязный член…

Эймос заскрипел зубами; прозвучало так, будто в голове трутся друг о друга бетонные блоки. Он смотрел через деревья на скалу, возвышающуюся на фоне неба. Она казалась темнее ночи, будто высеченная из совершенно другого вида тьмы.

Скала Дьявола. Так она называлась, согласно альпинистскому путеводителю, который показал ему брат Фейрвезер. Но это не имело значения. Человеку не дано давать имена творениям Создателя. Ему до́лжно смиряться перед Ним.

Большой Рай. А не Скала Дьявола. Так Эймос назвал эту скалу, возвышавшуюся над лесом, как столб. Он построил Маленький Рай, который стоял в тени Большого, как тот, в свою очередь, стоял в тени самого Бога. Он представлял себе Большой Рай как огромную антенну, транслирующую голос Господа только в его уши…

…хотя следовало признать, что иногда этот голос звучал не так, как будто принадлежал Богу. Странные помехи… Похожие на те, которые можно услышать, когда едешь в машине и теряешь радиосигнал. (Это была единственная аналогия, которая пришла Эймосу в голову. Такие незамысловатые сравнения он нередко использовал в своих проповедях, чтобы более тупоголовые члены его паствы могли его понять.) Когда ты едешь и теряешь одну радиостанцию, но почти одновременно начинаешь ловить другую. Этот короткий промежуток, когда частоты пересекаются.

Вот как это ощущалось. Голос Бога – спокойный, воодушевляющий – исчезал на мгновение, и вместо него на секунду вступал другой. И этот другой голос был совсем не божественным.

Точнее говоря, это даже не был голос. Эймос называл его так, потому что нечто явно обращалось к нему, пусть и не словами. Он представлял себе огромное темное пространство, кишащее мухами, чьи крылья и лапки издавали гул, волнами нарастающий и затухающий, заполнявший пустоту звуками бездумного непрекращающегося движения.

Мухи и… еще что-то. Шелковистое шуршание, звучащее в ином регистре, – ритмичные звуки скручивания и сжатия, наводящие на мысль о бесконечно длинном теле слепого червя, сплетающемся в немыслимо сложные узлы. Трение его тела производило тонкий шипящий звук, чем-то похожий на статический шум, как у виниловой пластинки между песнями.

Этот голос (голос ли?), это нечто время от времени вплеталось в звучание голоса Бога. Эймос вздрагивал от него и тряс головой, чтобы перестать о нем думать.

Просто мимолетный звук, который вскоре исчезал.

Эймос Флешер смотрел на свои владения, окутанные полуночной тьмой. Теперь он не слышал никакого голоса. И вообще ничего не слышал. Только неровное биение собственного сердца.

Дорога тянулась на восток, ровная и серая в утреннем солнечном свете. Они ехали уже несколько часов. Мика вел «Олдсмобиль» 1957 года, Минерва и Эллен (которой машина и принадлежала) сидели на заднем сиденье. Эбенезер следовал за ними на мотоцикле «Хонда CB77», который купил в ломбарде в Альбукерке. Было очевидно, что ему не очень нравилась эта затея и он хотел иметь возможность быстро сбежать, если что-то пойдет не так.

Они остановились в Альбукерке, чтобы купить мотоцикл, бензин и снаряжение для кемпинга. А еще рюкзаки, ботинки, палатки и спальные мешки – хотели притвориться заблудившимися туристами.

До Маленького Рая решили добираться пешком. Эллен знала, где он находится, – ее сестра потребовала, чтобы Реджи рассказал ей, и даже заставила его нарисовать карту и отправить ей в тюрьму. Если придется посмотреть на эту секту поближе, они всегда смогут воззвать к доброте местных христиан, чтобы те пустили переночевать бедных потерявшихся туристов. А потом, убедившись, что мальчик в надежных руках, они поблагодарят библейских фанатиков за гостеприимство и оставят их заниматься своими лесными обрядами.

По словам Эллен, ближайшим к Маленькому Раю поселением была Гриндерс-Свитч – деревня с населением менее трехсот человек, расположенная в долине, с севера и востока окруженной глухими лесами. Они ехали по однополосной асфальтированной дороге между обширными полями сорго. Проезжали мимо странных рекламных щитов: реклама стирального порошка «Даш», «Лестойла» или «Уинстон Супер Кинга» все чаще сменялась надписями религиозного характера.

«Сатана пытается помешать вашим молитвам, – гласила одна из них, – потому что знает, что они помешают ему!»

– И у него отлично получается, – прокомментировала Минерва. – Я вот вообще не молюсь. Так что молодец, Сатана.

Эллен включила радио. В эфире звучало несколько старых эпизодов радиосериала «С уважением, Джонни Доллар».

«Аудиоприключения человека с насыщенным списком расходов! – провозгласил диктор. – Лучший частный страховой следователь Америки!» Когда машина выехала из зоны доступа станции, Эллен очень осторожно покрутила ручку, чтобы настроиться на доктора Дона Роуза, вещающего на частоте 610 из Сан-Франциско. Они послушали «Одна песчинка» Эдди Арнольда, которая плавно перешла в «Танцую с Бетховеном» и «Радугу в кармане». Затем последовали рекламные ролики жевательной резинки «Бабл-Ап», сигар «Рой-Тан» и собачьего корма «Кен-Эл», которой Эллен начала энергично подпевать, пародируя голос маленького мальчика.

Моя собачка лучше, чем твоя!

Моя собачка лучше…

В горах сигнал пропал. Эллен крутила ручку в поисках новой частоты, пока…

«Чума!» – прогрохотал на весь салон машины пронзительный мужской голос с южным акцентом.

«Четыре всадника уже в седлах, ух-ху! Они вонзают острые шпоры в бока своих огненноглазых коней, подгоняя их из недр ада, чтобы сеять боль и страдания среди неверующих, еретиков, незамужних матерей, прелюбодеев, идолопоклонников, блудников и всех прочих хо-МА-секс-шалов, налоговых мошенников, негров… слабовольных, межрасовых ублюдков, неверных, нечистых…»

Эллен выключила радио.

– Черт возьми, приятель, – сказала она. – Сходи к врачу, проверь голову.

Они заехали в оружейный магазин, расположенный рядом с автострадой. «Джимми Ган Рэк». Приземистое здание с плоской крышей напоминало бомбоубежище. Зарешеченные окна, тонированные стекла… Им нужны были патроны. У Мики остались его русские «Токаревы», у Минервы – американские кольты, а Эбенезер одолжил у фермера английский карабин Тарпли, однозарядную винтовку 52-го калибра. Он не охотился на дичь – подходящее развлечение для джентльменов – уже много лет. Может, в поездке ему удастся подстрелить оленя или дикого кабана.

Мика сомневался, что им понадобятся ружья. Во всяком случае, он надеялся, что нет. Но в комплексе могли оказаться несколько злобных фанатиков, имеющих оружие, так что следовало подстраховаться.

Когда они вошли в магазин, зазвенел колокольчик. По стенам были развешаны винтовки с толстыми цепями, продетыми через спусковые крючки. За стеклянной витриной стоял человек – по всей видимости, это и был Джимми. Над ним на стене висело чучело головы кабана. Какой-то шутник надел на морду кабана очки Бадди Холли и засунул ему в рот сигару-шутиху, уже взорвавшуюся. Глаза кабана были широко раскрыты и придавали его морде потрясенное выражение, как будто эта сигара только что взорвалась у него во рту.

Джимми и сам напоминал кабана. Приземистый и круглый, с жесткими волосами, торчащими из V-образного выреза камуфляжной рубашки. Его рассеянные яйцевидные глаза прятались за парой толстых бифокальных линз.

– Чем могу вам помочь, уважаемые господа? – спросил он.

– У нас необычная просьба, мой добрый друг, – сказал Эбенезер. – У меня есть старая охотничья винтовка, калибр 52.

Джимми взвыл.

– Боже, сынок, ты украл его у мертвого бура[3]?

Мика и Минерва озвучили Джимми свои заказы.

– Вот вам я точно смогу помочь, – сказал Джимми. – И посмотрю, есть ли патроны 52-го калибра. Но ничего не обещаю.

Джимми открыл дверь в кладовую. Прямо за дверью Эбенезер заметил кое-что необычное: две огромные канистры, прикрепленные к длинноствольному оружию шлангом, обмотанным асбестом. Огнемет. Он похлопал Мику по плечу и показал на него.

– Ты когда-нибудь пользовался таким на войне?

Мика покачал головой.

– В нашем отряде не было огнеметчиков.

Джимми вернулся через несколько минут. Его лоб был покрыт слоем пыли. Он бросил коробку с патронами на прилавок.

– Черт возьми, парень. Тебе повезло, – сказал он Эбу.

Коробка была старой, выцветшей. Джимми открыл ее и проверил патроны.

– Выглядят нормально. Нашел их в самом дальнем углу, где обычно раскладываю яд для крыс. Но использовать их можно. Я бы тебе не продал непригодные пули.

– Вы потрясающий человек, – сказал Эб, вынимая из кошелька несколько купюр.

…Они прибыли в Гриндерс-Свитч в час дня. Здесь была только одна асфальтированная дорога; ее окружало множество хаотично разбросанных лачуг. Единственным коммерческим заведением во всей деревне оказался магазинчик при бензоколонке.

Минерва остановила «Олдс» рядом с колонкой «Скай Чиф». Последние несколько часов она сидела за рулем, так как у Мики во время долгих поездок на машине часто сбивалось пространственное зрение.

Мика открыл капот. Радиатор кипел. Его крышка была раскалена добела; когда он, натянув рукав на кисть, открутил ее, поднялся шипящий маслянистый пар.

Из магазина вышел мужчина. Кожа на его лице была тонкой и сухой, как крыло летучей мыши, и плотно обтягивала череп. Из нагрудного кармана его комбинезона торчала замасленная тряпка.

– Вы дали ему закипеть… – сказал он таким тоном, словно обращался к слабоумным.

Эбенезер подъехал на мотоцикле и снял шлем. Его волосы забавно торчали в разные стороны, как веточки.

– Бензин, гарсон.

Мужчина только посмотрел на него.

– Бензин, пожалуйста, – повторил Эбенезер. – Полный бак.

Мужчина колебался, как будто решал, выполнять ли заказ чернокожего человека. Затем открыл бак мотоцикла и осторожно заправил его. На каждые полтора литра бензина насос издавал звуковой сигнал. Мужчина вытер с бака несколько капель пролитого бензина и сказал:

– Шестьдесят три цента. Оплатите внутри.

– У вас есть шланг для воды?

Мужчина покачал головой. Его губы были втянуты внутрь рта, и Мика усомнился, остались ли у него зубы. Выглядело так, будто что-то пожирало его изнутри. Какой-то паразит.

– В кладовке есть насос, – сказал мужчина.

Насос был старым и ржавым. На носике висело ведро. Мика нажимал на рычаг, пока не хлынула вода с красноватым оттенком. Он наполнил ведро и вернулся к машине. Вода попала на раскаленный радиатор, зашипела, повалил пар. Мика подождал, пока он рассеется, а затем залил в машину остатки воды.

Остальные уже зашли внутрь магазинчика. Выбор товаров был скромным. Мика взял тушенку, банку пудинга «Хантс», несколько коробков спичек и конфеты «Тутси Роллс». Потом прихватил литровую бутылку виноградной газировки «Нехи» из холодильника, протиснувшись мимо Эбенезера, который взял две бутылки «Ю-ху»[4].

– Напиток богов, – сказал Эбенезер.

– Ну да. Богов диабета, – усмехнулась Минерва. – Пей на здоровье.

Мика отнес свои покупки к кассе.

– Девять долларов тридцать пять вместе с бензином, – сказал владелец магазина.

Мика сообщил, что ему нужен чек.

– Для отчетности.

Мужчина нацарапал его на клочке бумаги. Его пальцы дрожали.

– Мы ищем лагерь, – сказал ему Мика.

– Он называется Маленький Рай, – добавила Эллен.

– Зачем вам сдались эти религиозные фанатики?

– Мы истинные верующие, стремящиеся жить в гармонии со Всемогущим Христом.

Мужчина пристально посмотрел на Эбенезера.

– Да ну.

– Так вы их встречали? – спросила Минерва.

– Они приперлись сюда целой толпой около полугода назад, что ли, – сказал мужчина. – Они и их лидер-балабол притащили с собой гору пожитков. Наняли гусеничный транспорт – платформу на танковом шасси, представьте себе, – чтобы все перевезти. Дорога к ним тяжелая – через вон те горные перевалы… Иногда кто-то из них проходит мимо, шагая наверх.

– А кто-нибудь оттуда когда-нибудь возвращался? – спросила Эллен.

– Я не видел никого, кто бы ушел от них… – Мужчина провел языком по кончику левого клыка – одного из немногих зубов, которые у него остались. – Хотя нет, была одна. Ей пришлось бросить коммуну из-за сломанной ноги.

– Они кажутся вам опасными? – спросил Мика.

– Да не то чтобы опасными. Они скорее идиоты. Вся эта затея идиотская. Зачем тащиться в лес, чтобы общаться с Богом? Есть прекрасные церкви, к которым ведут нормальные дороги. А там чертовски опасно. Наводнения, лесные пожары, дикие животные… и куча всего еще! – Он пожал плечами. – Но мне не платят за то, чтобы я кого-то отговаривал от подобных глупых затей.

– А что насчет их главного? – спросила Эллен. – Ты его видел?

– Я сам – нет. Арни Коппс, местный парень, у которого есть гусеничная машина, имел с ним дело. Коротконогий маленький человечек. Его волосы смазаны жиром, как у утки, и уложены с помощью килограмма помады. Ходит с этой жирной шапкой на голове – прямо приманка для мух. Но его люди готовы на все ради него. Клянусь, они жадно впитывают каждое его слово.

– Как лучше всего туда добраться? – спросила Эллен.

– А вам зачем?

Когда никто не ответил, мужчина обошел прилавок и открыл дверь.

– Идите по этой дороге, – сказал он, указывая рукой. – Через три мили будет просека. Пройдете по сухому руслу и дойдете до начала тропы. Я не знаю точно, где они обосновались.

Эбенезер снял фольгу с рулона вишневых «Лайв Сейверс»[5] и бросил конфету в рот.

– Я так понимаю, вы предпочитаете богослужения в цивилизованной обстановке?

– Что-то в этом роде, – ответил мужчина. – Вы так странно разговариваете.

– Я говорю на языке Ее Величества. Не думаю, что вы часто его слышите.

Они сложили свои припасы в багажник и приготовились к отъезду.

– У вас есть что-нибудь огнестрельное? – спросил мужчина. – Винтовка? Ружье?

Мика ответил:

– Возможно.

– Да, вы похожи на таких. Не знаю, пригодится ли это против того, что там наверху, но лучше иметь, чем не иметь.

– Что вы имеете в виду? – спросила Эллен.

Но мужчина уже отвернулся от них. За ним закрылась сетчатая дверь. Мухи – десятки мух – внезапно начали в панике биться о сетку.

…Они поехали к просеке. Гравий хрустел под колесами. Дорожная пыль летела в окна машины и прилипала к коже. Горожане наблюдали за ними с покосившихся крылечек и из-за запыленных окон. Их лица были одинаково изможденными, желтушными и морщинистыми, как у мужчины в магазине.

Только позже Мика понял, что не видел там ни мальчиков, ни девочек – ни одного ребенка, ни малейшего признака их присутствия. Никаких детских площадок. Никаких трехколесных велосипедов или детских бассейнов в заросших сорняками дворах.

Гриндерс-Свитч был деревней стариков.

Они доехали до того места, о котором говорил владелец магазина, припарковали «Олдс» и размяли затекшие в пути ноги. Надели ботинки «Даннер» и привели в порядок рюкзаки. Затянули ремни и направились к началу тропы. Эллен бодро шагала впереди. Мика неотрывно смотрел на нее, пока не заметил, что за ним наблюдает Минерва. Когда их взгляды встретились, Минни с ироничной улыбкой покачала головой. Мика сжал губы и сосредоточился на деревьях. У подножия долины они были корявыми и цеплялись за скалы, но по мере подъема в горы становились все выше и гуще.

– Давай пошевеливайся, новичок, – сказала Эллен.

Проложенная по грязи тропа плавно шла на подъем; шагать по ней было легко. Они шли под пологом сплетенных ветвей. Солнечный свет пробивался сквозь листья и падал на кожу, отчего казалось, будто их тела облиты бледно-зеленой краской.

– Вроде бы тот парень говорил что-то о танке, доставляющем припасы, – заметила Минерва. – Почему бы просто не пойти по этой тропе?

– Это может быть гораздо сложнее, – сказала Эллен. – Она может пересекать ручьи и ямы с грязью, а выше в горах могут быть крутые подъемы, камнепады и все такое.

Они шли несколько часов. Под деревьями стало жарковато.

– Эй, – сказала Минерва, обращаясь к Эллен. – Как думаешь, укус какого радиоактивного животного будет самым бесполезным?

– Что? – переспросила Эллен.

– Ты читала «Человека-паука»? – спросила Минерва. – Питера Паркера укусил радиоактивный паук. Он получил все способности этого насекомого. Может плести паутину, лазать по зданиям, у него есть «паучье чутье». В целом все довольно неплохо. Но я подумала: а что, если бы его укусил навозный жук?

– Звучит довольно неприятно, – рассмеялась Эллен.

– Конечно, – ответила Минерва. – Человек-навозник. Он может катить каменные глыбы размером с гору по небольшим холмам! А еще перепрыгнуть через кучу навоза одним прыжком!

Эллен рассмеялась еще громче.

– А как насчет, я не знаю… Человека-утконоса?

– Однажды во время исследовательской поездки, – торжественно произнесла Минерва, – скромный ученый Питер Панкейк был укушен радиоактивным утконосом. В тот день он стал Человеком-утконосом! Бойтесь, злодеи! Он может открывать всевозможные жестяные банки своим клювом! И…

– Нести яйца? – предположила Эллен.

– Откладывать яйца в мягкий песок! Лучший супергерой в мире – Человек-утконос!

Обе смеялись так сильно, что почти не смотрели, куда идут. Мика и Эбенезер с недоумением косились на них.

– А как насчет Человека-ленивца? – рискнул Эбенезер. – Однажды радиоактивный ленивец упал с дерева и укусил кроткого подолога Питера Попкорна, и…

– Чушь какая-то, – резко прервала его Минерва. – Заткнись, а? Тебя никто не спрашивал.

– Вот что бывает, когда нанимаешь профессиональных наемников, чтобы они сопровождали тебя в поход, – мягко сказал Эб Эллен. – Они ругаются, и в итоге тебе становится неловко.

– Иди к черту, – ответила Минерва.

– О чем я и говорю, – продолжил Эб ласковым тоном. – Грубая она, скажи? Можно даже сказать, невоспитанная.

С этого момента они шли в тишине. Земля была сухой – крошащейся, выжженной жарой; увидев ее, любой пожарный схватился бы за голову, моля высшие силы о дожде. Эбенезер прицелился из винтовки – и уничтожил похожий на опухоль гриб, который рос на стволе карликовой пальмы в двухстах метрах от них. Выстрел заглушил все остальные звуки, и наступила гробовая тишина.

– Просто проверяю прицел… – Он перезарядил винтовку. – Сами понимаете, у каждого оружия свои особенности. Нужно знать их наперед.

Эбенезер и Мика теперь тяжело дышали. Женщины чувствовали себя лучше. Минерва легко перешагивала через корявые корни и поваленные стволы. Эллен двигалась с удивительной грацией. Мужчины плелись за ними. От влажной земли, покрытой ковром из коричневых сосновых иголок, поднимался запах гнили.

Вдруг Минерва спросила:

– Что это?

Она указывала взглядом на дерево с каким-то странным рисунком на стволе – то ли символом, то ли руной. Линии были очень глубоко врезаны в древесину.

Мика провел пальцами по метке. Надрезы не затянулись корой, бледная сердцевина была гладкой, как рубцовая ткань. Он видел подобные штуки в Корее. Враг вырезал их на деревьях или камнях в качестве предупреждения для проходящих солдат. Иногда армейский переводчик мог расшифровать их и дать отряду Мики решающее преимущество, а иногда – нет.

– Маркер тропы? – спросила Эллен. – Может, кто-то повесил на дереве мешок с едой.

– Здесь тоже есть эта штука, – позвал их Эб.

Они обнаружили семь таких знаков, вырезанных на деревьях. Возможно, были и другие, но они их не заметили. Все метки были примерно одинаковыми: крест с более короткой линией под горизонтальной перекладиной, чем-то напоминавший телеграфный столб. Но что поразило их, так это упорство, с которым кресты были вырезаны на стволах: кто-то грубыми ударами чуть ли не вырывал куски дерева.

– Это какие-то мальчишки развлекались с отцовским топором, – предположил Эб. – Или сумасшедший дурак, решивший отметить, под каким деревом он закопал свою банку с монетами.

Не найдя более логичного объяснения, они молча согласились с рассуждениями Эбенезера, но о метках не забыли. Точнее, о силе, с которой те были нанесены.

Тропа постепенно поднималась по предгорьям и никогда не вела вниз. Деревья становились все гуще; кое-где лес был и вовсе непроходимым.

На затылок Эбенезеру села оленья муха. Укусила его и улетела, прежде чем Эб успел ее прихлопнуть.

«Гребаные насекомые! – ругался он про себя. – Гребаные деревья! Гребаная грязь!»

Эбенезер ненавидел все связанное с дикой природой. К сожалению, он вспомнил об этом, только оказавшись посреди леса. Походы никогда ему не нравились. У него было слабое здоровье. В детстве он постоянно страдал от насморка. Ему не хватало витаминов – во всяком случае, так утверждала бабушка. Вероятно, у него был низкий уровень железа… Все эти проблемы можно было решить, застрелив что-нибудь прыгающее или крадущееся по этому забытому Богом чистилищу, – Эб избавил бы его от мучений и съел сырым. Это наверняка вернуло бы ему жизненные силы.

Но тут не на что было охотиться. Он осознал это совершенно внезапно. Там, где раньше кипела жизнь, множество животных рыскало в кустах, а птицы кружились в голубом небе, теперь не было никакого движения. Воцарилось странное спокойствие. Его нарушал только звук их шагов и собственное дыхание Эбенезера, свистящее в ушах.

Мы в ловушке с Монстром из Зеленого Ада.

Эбенезер явственно вздрогнул. Откуда пришла эта мысль? Потом он понял. Он смотрел «Монстра из Зеленого Ада» – довольно дешевое, сделанное на коленке кино – вместе с «Мозгом с планеты Арус» на дневном марафоне фильмов про чудовищ много лет назад. Где это было? В Барстоу, штат Иллинойс? В Бар-Харборе, штат Мэн?

В общем, он отправился в этот город, чтобы выполнить очередное задание, и в итоге оказался во второсортном кинотеатре, где попкорн был несвежим, а полы липкими. Там он и посмотрел оба фильма.

Сюжет фильма вращался вокруг космического корабля с мутировавшими пчелами, который потерпел крушение в африканских джунглях. Пчелиная матка нашла убежище в спящем вулкане. Ее потомство начало убивать туземцев. Затем прибыла группа американских ученых. Они бросили гранаты в вулкан и вызвали извержение, которое уничтожило мерзких насекомых. Конец.

Абсолютно незапоминающееся дерьмо, за исключением фоновых изображений, которые оператор вставил, чтобы создать подходящую атмосферу. Панорамный вид на джунгли. Буйство ползучей растительности – и деревья, которые были свидетелями того, как целые поколения жили и умирали под сенью их переплетенных ветвей. Место, где все продолжало расти, неумолимо, бесконечно и коварно пробиваясь сквозь землю и обвиваясь вокруг всего, до чего могло дотянуться, чтобы оплести его смертельной хваткой. Безумный пейзаж с негостеприимной, мрачной, злобной растительностью.

– А душа его была безумной, – прошептал Эбенезер. – Попав в одиночестве в дикую глушь, она заглянула в себя и – ей-Богу! – сошла с ума.

Джозеф Конрад. В детстве Эбенезер был вынужден изучать этого угрюмого старика, страдавшего малярией. Эти строки из «Сердец тьмы» Конрада невольно всплыли в голове. Но Эб же не находился сейчас в джунглях, верно? Он был в лесу! И все же… Зелень, пусть и другого оттенка, окружала их.

– Ты что-то сказал? – спросила его Эллен.

– Ничего важного, моя дорогая.

Они поднялись на вершину хребта. Солнце висело над самыми верхушками деревьев.

– Мы прошли километров пятнадцать, – сказала Минерва. – Нужно найти место, чтобы разбить лагерь на ночь.

Они пересекли хребет, ища укромное место. Сгущались сумерки, а им еще предстояло поставить палатки и набрать дров. Минерва увидела, как Англичанин, ругаясь и пошатываясь, бредет к ней. Она не хотела, чтобы он упал, – он мог скатиться по крутому склону и сломать свою отвратительную шею, лишив Минни возможности позже перерезать ее и исполнить веселый танец в его бьющей фонтаном крови, прыгая вокруг, как ребенок скачет у открытого пожарного гидранта. Она уже почти решила вернуться и помочь ему, но краем глаза заметила что-то высоко на дереве – и резко остановилась. Эллен, которая шла следом, врезалась ей в спину.

– Что это?.. – раздался визг позади Минервы. Похоже, теперь и Эллен это увидела. И догнавшие их Мика с Эбом тоже увидели…

Это висело на высоте примерно двадцати метров, у верхушки сосны, потерявшей бо́льшую часть своих иголок. Болталось на конце ветки.

Не очень большой предмет непонятной формы – в сумерках нельзя было точно определить, что это за животное.

Но его освежевали, и тушка влажно поблескивала. Судя по размеру, это мог быть кролик или лисица. Тело висело на тонкой полоске плоти, как рождественская игрушка, подвешенная на нитке. Какой хищник мог бы содрать шкуру со своей добычи и повесить тело высоко вверху?

Ветер медленно вращал его. Тело крутилось, покачивалось… Лоскуты плоти колыхались на конечностях, как будто животное погибло в мучениях и криках. Чем дольше люди смотрели на него, тем более знакомыми казались его очертания.

– Пойдемте, – сказал Мика.

Они вышли на крошечную полянку, расчищенную от деревьев, и присели на корточки. Стало слишком темно, чтобы идти дальше.

Палатки были сделаны из плотной брезентовой ткани. Стойки, сложенные в двадцатисантиметровые секции, требовалось соединить между собой. Они включили фонарики и приступили к работе. Женщинам понадобилось двадцать минут, чтобы поставить свою палатку. Мужчины ворчали и жаловались.

– Я буду спать на улице! – крикнул Эб, швыряя стойку в деревья. – К черту все! Я буду спать на улице, как собака!

Эллен помогла им поставить палатку. Она работала быстро, но ловко, отогнав мужчин в сторону, чтобы работать без помех.

– Миллион раз спасибо! – Эбенезер поклонился. – Боюсь, я не умею работать руками, моя дорогая.

– Не стоит благодарности! – Эллен сделала реверанс.

Они вели себя преувеличенно комично, чтобы забыть ту жуть, кружащуюся на верхушке дерева.

Путники набрали дров и вскоре развели костер. Лес окружал их, запирая в этом дрожащем круге света. Минерва достала из рюкзака салями «Хибрю Нэшнл», нарезала его перочинным ножом и съела пару толстых кусков. Эбенезер пил свой теплый «Ю-Ху» и смотрел на банку фасоли, которую принес с собой.

– Консервный нож, – печально вздохнул он. – Башка ты дырявая, Эбенезер.

– Дай сюда. – Мика проткнул крышку своим кинжалом и открыл банку.

– Я не создан для такой суровой жизни, – пробормотал Эб.

В огне потрескивали сучья.

– А это вообще законно? – Минерва достала фляжку и сделала пару глотков, потом передала ее Эллен. – Изолированное общество здесь, в глуши? Без законов, без ответственности перед кем-либо…

– Они все-таки взрослые люди! – Эллен тоже отхлебнула из фляжки и вернула ее. – Это их право. Никто их не заставляет.

– Если только им не промыли мозги, – заметила Минерва.

– Да, такое часто случается, – согласилась Эллен. – По всей стране есть маленькие анклавы наподобие этого. В Юте, Монтане, Калифорнии. Я ходила в библиотеку, чтобы почитать об этом. Дело не в том, что власти не знают, где они находятся, а в том, что им на это наплевать.

– Но там же есть и дети.

Эллен кивнула. Она много думала на эту тему. Именно по этой причине – помимо беспокойства за безопасность своего племянника – она почувствовала необходимость обратиться к Мике. Нейт не имел выбора, кроме как пойти с отцом. Если Реджи хотел посвятить себя Богу в каком-нибудь отдаленном лагере – ладно, это его право. Но Нейт был вынужден идти по этому пути. На него давили, его заставляли, насколько она знала, принять эту новую жизнь. Ей это не нравилось. Если бы он сам выбрал этот путь, будучи взрослым, – это одно. Но лишать его важного выбора только потому, что он еще слишком молод, чтобы принимать собственные решения, казалось несправедливым.

– А что насчет этого их идиотского предводителя? – спросил Эб.

– Я ничего о нем не знаю, – вздохнула Эллен.

– Мы знаем, что он беспокоится о своей прическе, – заметила Минерва.

– Мы с Шерри росли в нерелигиозной семье, – продолжила Эллен. – Поэтому идея следовать за каким-то одним человеком и посвятить ему всю свою жизнь просто не укладывается у меня в голове. А что, если он ошибается? А что, если он сумасшедший?

– Тебе не хватает веры, дитя мое.

Эб сказал это с улыбкой. Он считал Эллен Беллхейвен глупой, но добросердечной, а такие девушки – самые лучшие.

Он с удовольствием возьмет ее деньги. Она проведает своего племянника. На обратном пути он заглянет к Руби в публичный дом в Альбукерке. О, какие чудеса Руби могла сотворить своими бедрами…

– Ты не сможешь его забрать. – Мика серьезно посмотрел на Эллен через огонь. – Не надейся зря.

Эллен уставилась на него.

– Я хочу только увидеть его. Он даже не знает, кто я. Он не вспомнит меня. Я… – Она небрежно указала на свое лицо. – Я выгляжу иначе, чем тогда. А в последнюю нашу встречу Нейт был еще младенцем. Да меня и Реджи не сможет узнать! Я просто хочу убедиться, что с мальчиком все в порядке.

– Что в твоем понимании «в порядке»?

Эллен напрягла плечи и опустила голову.

– Знаешь, что однажды сказала мне сестра? Она сказала, что, возможно, самое лучшее в том, чтобы иметь ребенка, особенно маленького, – это то, что ты можешь любить его беззаветно. Ты можешь вложить в этого ребенка все, любить безумно, отдать ему все свое сердце, разум и душу. Относиться так к другому человеку – к мужу или к жене – не получится. Единственное существо, которое ты можешь любить так же, – это Бог, если ты верующий.

Она снова подняла взгляд. Прямо на Мику.

– Мы с тобой… Нам не понять силы такой любви, правда?

Мика моргнул.

– Пора ложиться спать.

Бах…

Сначала – едва слышно. Но Мика все равно проснулся.

Бах. Бах.

Он приоткрыл глаза. Он лежал в палатке. Англичанин храпел где-то слева от него.

Бах.

Что-то ударилось о палатку. Мика услышал, как оно скатилось по брезенту. Он схватил один из пистолетов и прополз мимо Эбенезера.

– Что случилось? – сонно пробормотал Эб.

Мика отодвинул клапан и вылез на залитую бледным лунным светом поляну.

Бах. Бах.

– Что за черт? – сказал Эбенезер с типичными интонациями человека, которого резко разбудили.

Бах.

Вокруг раздавался тихий стук. Что-то еще скатилось по палатке, шмякнувшись на мокрую землю.

– Шуг? – окликнула его Минерва. – Ты там в порядке?

Мика не ответил – не хотел раскрывать их местонахождение. Он пока даже не знал, какого рода нападение на них было совершено.

Бах!

А этот предмет приземлился менее чем в шаге от них, на траве перед палаткой. Птица. Мика не знал, какая именно – орнитология его никогда не интересовала, – но она была крохотной, не больше сливы. Ее крылья были плотно прижаты к телу.

Мика протянул руку и коснулся ее. Холодная. Мертвая.

Бах. Бах.

Птицы продолжали падать, будто шел самый странный ливень, который Мика когда-либо видел. Эбенезер подполз к нему – сонный, но уже сосредоточившийся на поставленной задаче.

– Возьми оружие, – прошептал Мика.

– А что случилось-то?

– Птицы.

– Птицы?

Мика указал на землю. Эбенезер пробежал пальцами по траве и поднял легкий, почти невесомый трупик; впрочем, как подумал Мика, ничего странного в этом не было: все птицы так устроены. Иначе они не смогли бы летать. Ее перья были коричневыми, за исключением ослепительно-белых кончиков. Клюв застыл открытым, будто она умерла, пытаясь что-то сказать.

В темноте отчетливо виднелись ее глаза – не черные, как у большинства птиц, а белые, как перламутр, как концентрированный дым.

Кульминацией стал резкий удар – на землю упало что-то очень тяжелое. Дождь из тел становился все реже, пока наконец не прекратился.

Мика и Эбенезер выползли из палатки. Эллен и Минерва уже стояли снаружи. Один кольт торчал у Минервы за поясом, другой она сжимала в правой руке, а в левой держала фонарик, освещая землю у них под ногами. Повсюду лежали трупы птиц – не менее двух дюжин. Большинство из птиц были маленькими, с коричневыми крыльями. Но они обнаружили минимум одну крупную – то ли ястреба, то ли сокола.

Ни одна птица не боролась за жизнь, не хлопала крыльями. Они будто умерли в полете и неуклюже упали с неба.

– Это как в том проклятом фильме Хичкока[6], – сказала Минерва.

– Это коршуны, – прошептала Эллен. – Большинство из них. Окраска немного отличается от тех, что у нас дома, но это те же птицы.

– Типпи Хедрен[7]… – подхватила Минерва. – Эта баба так орет, что мертвого разбудит.

Мика оглядел деревья за поляной. Ничто не шевелилось.

– Я слышал, что подобное уже случалось, – сказал Эбенезер. – В Данчерче, деревне в Уорикшире, недалеко от моего родного города. Однажды там с неба упали птицы. Говорят, сотни. У них разорвались сердца. У всех до единой.

Мика опустился на колени перед самой большой птицей. Ее крылья были плотно прижаты к телу, будто она сжалась в комок, пытаясь защититься. Он попытался оттянуть крыло, чтобы посмотреть, не было ли в ней пули, но плоть и кости будто окаменели. Это само по себе казалось странным. Мика так и не смог отогнуть крыло птицы от туловища.

Раздался громкий вздох. Эллен смотрела на лес к востоку от луга. Кровь отлила от ее лица.

– Что такое? – спросил Мика.

– Там что-то есть.

Минерва направила туда луч фонарика. Деревья, окаймляющие луг, белели в его свете, а лес за ними был непроницаем. Все застыли в ожидании. Ничего не появилось.

– Клянусь, я… – начала Эллен.

– Что ты увидела? – спросила Минерва.

– Не знаю. – Эллен покачала головой, будто отгоняя плохую мысль. – Какое-то движение. Что-то…

В ее глазах внезапно появился ужас.

– Эй! – закричала она. – Кто ты?

Мика прикрыл ей рот ладонью. Ее глаза, широко распахнутые и полные шока, блестели над его крепкими пальцами. Мика приложил палец второй руки к своим губам. Поняв, чего он хочет, Эллен кивнула.

– Дай ему один из своих кольтов, – велел Мика Минерве, кивая на Эба.

– У него есть винтовка.

– Он лучший стрелок из нас. Ты сама это знаешь. Лучше, чтобы он был вооружен.

Неохотно Минерва передала Эбенезеру один из своих пистолетов. Он взял его, убрав «Тарпли» обратно в палатку. Минерва вытащила из-за пояса второй кольт и сняла с предохранителя. Все повернулись к лесу.

Вот оно. Вспышка. Бледный мерцающий свет. Он дрожал, теряясь в луче фонарика, и понять, что это, было невозможно.

Мика сделал шаг назад. Ему нужно было расширить поле зрения. Он не мог понять, что видел или видит до сих пор.

Но он чувствовал, что там что-то есть… и подозревал, что остальные тоже это ощущают. Нечто следило за ними из темноты за деревьями. Оно совершенно точно было там. От его присутствия их кровь закипела, а кожа покрылась мурашками. Наблюдавший за ними изнывал от голода, который скручивал узлами их собственные внутренности. От голода и жестокости, каких никто из них даже вообразить не мог.

«Ничего…» – подумал Мика. Его разум начинал бунтовать.

– Ничего, – сказал он вслух. – Тут ни черта…

Вспышка. Нечто неопределенное.

Дело не в том, что все произошло слишком быстро, чтобы Мика смог что-то разобрать, – скорее его глаз воспротивился увиденному, отказался от своей способности видеть четко и свел все, что там было, к неопределенному пятну. Возможно, у каждого из них мозг сделал то же самое в качестве инстинктивной защитной меры, чтобы избавить их от зрелища истинных очертаний этого предмета.

Перед ними было нечто длинное и блестящее, как огромная кость.

Они не могли рассмотреть более детально, но и увиденного было достаточно.

Подняв кольт, Эбенезер выстрелил. Резко. Трижды. Из ствола вырвалось пламя. Кольт Минервы разорвал ночь, произведя четырехкратный оглушительный грохот, когда она нажимала на спусковой крючок.

Выстрелы стихли. Они прищурились, глядя сквозь завесу порохового дыма. Пустота… Оно ушло. И они ясно ощущали его уход. Это мучительное чувство во внутренностях исчезло.

Но потом…

Слева от поляны – а может, справа? Нет, с обеих сторон – послышались звуки. Под чьими-то ногами хрустели веточки и шишки. Были и другие звуки, менее определенные. Фырканье, хрюканье, странные свисты… скрежет, хрипы и шумы, которые по отдельности могли бы что-то означать, но вместе сочетались в безумную симфонию.

Мика залез в палатку и схватил свой рюкзак. Минерва последовала его примеру. Он уже надевал сапоги, когда Эб неуклюже заполз под брезентовое укрытие, чтобы натянуть ботинки.

У них остался один очевидный путь к спасению: тропа, которая вела дальше, к Маленькому Раю. Та тропа, по которой они пришли, находилась на другом конце луга, и именно оттуда доносились звуки. А сам луг казался сейчас смертельной ловушкой.

Эбенезер зашнуровывал ботинки, и его пальцы дрожали – не сильно, но все же заметно. Вывести его из себя было непросто. Он столько повидал, столько пережил… Когда кто-то сталкивается с проявлениями определенного вида человеческой гнили и видит ее отражение в своей душе, он так или иначе становится жестким. Последний раз Эб испугался – по-настоящему испугался – во время Суэцкого кризиса[8]. Но это был страх за свою жизнь, который разделяли все солдаты его полка: никто не хотел быть разорванным на куски вражеским минометом, чтобы его тело раскидало кровавыми ошметками по берегам канала… не хотел умереть вдали от всего, что он знал и что могло принести ему утешение.

Но сегодняшний страх – скорее беспокойство, грызущая тревога – ощущался зыбким, похожим на отголосок дурного сна, потому что не был связан с конкретной угрозой. Просто звуки в темноте. Это могло быть что угодно. Даже енот, черт возьми!

Но на самом деле это было не так, и Эбенезер это точно знал. Он не мог бы сказать, откуда взялось это знание, но оно было неоспоримо. В лесу таилась опасность. Охватившее его чувство было похоже на ужас ребенка, который уверен, что под его кроватью что-то прячется, хотя он и не дал этому монстру имени.

Минерва посветила фонариком на Эба. Его лицо было напряжено. Ей стало трудно дышать. Захотелось броситься бежать. Сильнее всего на свете. Завязав шнурки на ботинках, она подняла с земли фонарик и кольт. Пистолет безжизненно болтался в ее руке. Он никогда не казался ей таким бесполезным. Детской игрушкой.

Деревья задрожали. Огромные сосны затрепетали, как травинки, когда эта штука, чем бы она ни была, коснулась их стволов. До нее донесся запах – вонь гниения и кислоты. Минерва невольно вспомнила слова отца:

«Животное нужно убить одним выстрелом, Минни. Оно не должно умирать в страхе по двум причинам. Во-первых, ни одно живое существо не должно умирать таким образом. Во-вторых, когда животное умирает в ужасе, его мясо становится кислым. Один выстрел – одна смерть. Заранее убедись, что несчастное существо даже не поймет, что его поразило».

Она повернулась к Мике как раз в тот момент, когда он поднял пистолет и выстрелил. Шесть раз без пауз. Потом опустил пистолет, но, уловив движение, снова поднял его и опустошил магазин. Затем быстро вставил новый и начал отступать к тропе, сиплым шепотом командуя остальным, чтобы те следовали его примеру.

Из-за деревьев на другой стороне поляны вынырнула фигура. Темнота была слишком густой, чтобы разглядеть ее очертания, но было ясно: на них шла огромная тварь. Мохнатая, бугристая и воняющая смертью.

Медведь. Это мог быть только он.

Минерва стреляла, отступая. Эбенезер выпустил несколько пуль.

Существо продолжало приближаться.

Что-то вышло из-за деревьев на противоположной стороне поляны. Лунный свет осветил его очертания. Еще один медведь? Мика повернул голову. Казалось, что все вокруг замедлилось, как бывало всегда, когда его захлестывал адреналин.

Нет, не медведь. Это существо было немного меньше. Одна из его лап показалась из-за ствола дерева. Длинная и покрытая грубой шерстью.

Волк?

Чушь какая-то. Их преследовали волк с медведем? Разные виды не охотятся вместе. В природе такого не бывает.

Мика наблюдал, как похожее на волка существо ползло вперед. Его лапа опустилась рядом с одной из крупных птиц на траве. Мика прищурился, наклонив голову, не в силах поверить в то, что он видел…

А увидел он… нет. Нет! Лапа существа и мертвая птица, казалось, слились воедино. Мертвое тельце развалилось, как горка мокрого песка, и перетекло в тело другого существа. Плоть чудовища пошла волнами, и вскоре вся птица стала его частью. Но это было просто невозможно! Наверное, эту ужасную иллюзию создал свет звезд – он падал под такими странными углами, преломлялся так неестественно…

В темноте раздался рык. Холодный, яростный, пронизанный звенящими нотами угрозы.

– Бежим! – выкрикнул Мика.

Они бросились прочь, оставив все: винтовку Эбенезера, второй пистолет Мики, припасы и снаряжение.

Тропа поднималась в гору. Под деревьями было темнее. Лучи их фонариков – Минерва и Эллен держали по одному – прыгали по земле, по корням, торчащим из почвы, как пальцы. Они спотыкались, падали, поднимались и продолжали бежать.

Сзади раздались шум и грохот. Мика надеялся, что существа удовлетворятся содержимым палаток. Но нет. Они бросились в погоню, черт возьми.

Мика резко свистнул. Остальные обернулись к нему. Он снял рюкзак.

– Посветите мне!

Эллен направила фонарик на его рюкзак, и Мика принялся рыться в нем. Он знал, что где-то там лежат три восковых цилиндра. Он купил их в магазине товаров для туристов. Импульсивная покупка.

Существа карабкались к ним по склону. Они не скрывались – Мика слышал, как они ломают ветки деревьев и скребут по их стволам. Громко; громче, чем могли бы любые лесные животные. Как будто синий кит отрастил ноги и начал неуклюже преследовать их сквозь чащу.

Они приближались. Полсотни шагов, сорок, тридцать…

Эбенезер встал позади Мики и выстрелил четыре раза. Вспышка из дула осветила деревья, явив шокированное лицо совы, сидящей на низкой ветке. Он снова нажал на спуск, но услышал только сухой щелчок.

– Дай еще один магазин, – попросил он Минерву.

– У меня только один.

Существа продолжали приближаться. Если пули и попадали в цель, то не останавливали их. Звуки усилились – нетерпеливые взвизги, как у свиньи, рыщущей в поисках трюфелей.

– Лучше я, чем ты, – приказал Эб с пугающим спокойствием. – Магазин. Сейчас же.

Минерва сжала челюсти и повиновалась. Мика все еще рылся в рюкзаке.

– Боже, приятель! – Эбенезер дернул Мику за руку.

Двадцать шагов, пятнадцать…

Мика не мог их найти. Они снова побежали, увеличивая расстояние между собой и безжалостными преследователями. Впереди показался ровный участок. Деревья расступились. Луна слабо светила сквозь облака.

Минерва развернулась, дождалась, пока Эбенезер и Мика пробегут мимо, и выстрелила из кольта. Пули разорвали темноту. Некоторые из них должны были попасть в цель – при условии, что эти существа шли по тропе, а они могли и не идти.

Наступила долгая тишина. Звуки мирной ночи.

Затем снова раздались топот и треск. Теперь шум стал громче.

Ночь наполнилась визгом, воем и шипением.

«Что за твари, черт возьми?» – подумал Мика.

Они бежали изо всех сил, задыхаясь. Эллен споткнулась и упала, проскользив вперед по грязи. Она порезала подбородок, и теперь кровь стекала по ее шее. Но она поднялась и бежала, движимая чистым адреналином. Тропа спускалась к сухому руслу ручья. Мика снял рюкзак и выбросил из него продукты, одежду и другие необходимые предметы, не заботясь больше ни о чем. Как он будет есть с оторванной челюстью? Какая польза от носков, если ноги будут обглоданы до костей?

– Шуг! – крикнула Минерва.

Он проигнорировал ее. Звери приближались. Кровожадные ублюдки…

«Их ждет редкое разочарование, если они догонят и вонзят в нас зубы, – подумал он. – Мы слишком жилистые, сплошные хрящи. Не самая лучшая еда».

Его рука нащупала то, что он так долго искал. Он вытащил сигнальную ракету и дернул за шнур. Из ее кончика веером вырвался ярко-красный фосфорный огонь. Мика бросил ракету в русло ручья. Вскарабкавшись на другой берег, он снял пистолет с предохранителя.

– Идите, – сказал он остальным. – Я скоро вас догоню.

Они послушались и побежали дальше по тропе. Мика остался на месте.

Он должен был увидеть, с кем имеет дело.

Они подошли. Мика был почти уверен, что их двое. Судя по звукам погони, они заходили слева и справа: маневр «ножницы», как охотятся стайные животные, загоняя добычу с каждой стороны, отрезая углы отхода, а затем – чик!

Сигнальная ракета разливала кровавый свет в радиусе трех метров. Мике уже доводилось стрелять в животных, двигавшихся с хорошей скоростью. И не только в животных. Нужно целиться туда, где они будут, а не туда, где они сейчас. Он прислушался. Возможно, они попытаются обойти сигнальную ракету. Но самый быстрый путь к добыче поведет их по руслу…

Какая-то фигура скользнула на свет. Сознание Мики содрогнулось – но не тело, которое осталось неподвижным. Увиденное им не было похоже ни на что в природе: бурлящая масса несопоставимых частей, клубок конечностей, хвостов и зубов… Несчетного количества, черт возьми, зубов.

Тварь с огромной скоростью пронеслась по руслу реки. Мика навел на нее пистолет и трижды выстрелил. Монстр взвизгнул и скрылся в деревьях на дальнем берегу ручья.

Теперь приближался второй. Здоровенный сукин сын. Его движения внушали ужас – рваные, неуклюжие, разрушительные. Звуки доносились такие, будто эта тварь испытывала невыразимую боль.

Мика увидел его. Нечетко – всего лишь очертания. Силуэт огромного тела. Чудовище поднялось, прежде чем шагнуть на освещенное пространство, и стояло на задних лапах, как гризли.

Сухая земля в русле ручья трескалась под ним. Гнилостная вонь от его тела была ошеломляющей. Мика чувствовал подобный запах лишь однажды, когда наткнулся на братскую могилу в маленькой корейской деревушке. Существо издавало самые тихие звуки, какие только можно себе представить. Едва слышное пощелкивание, писк и повизгивание, нежные выдохи, похожие на дыхание младенца во сне.

«Это медведь, – подумал Мика, пытаясь изгнать из головы другие варианты. – Бешеный медведь».

Он выстрелил в медведя, в центр массы. Ему было не по себе, но это существо казалось больным – не умри оно от его руки, все равно издохло бы с пеной у рта, обезумев от мозговой лихорадки. С близкого расстояния Мика слышал, как пули впиваются в плоть. Если это и не убьет зверя, то хотя бы порядочно замедлит.

Медведь упал. На ракету, видимо, упал кусок слизи или окровавленного мяса – она зашипела.

Затем медведь снова начал двигаться.

«Почему ты никак не сдохнешь?» – устало подумал Мика, отступая вверх по тропе, чтобы догнать остальных. Медведь все еще преследовал их – а другая тварь, судя по звукам, пробиралась между деревьями чуть дальше с левой стороны от тропы.

– Бегите! – крикнул Мика.

Они снова бросились бежать. На этот раз медленнее, так как были измотаны и изранены.

«Нужно просто двигаться», – решил Мика. Оба животных получили серьезные ранения. Оставалось только держаться на достаточном расстоянии, пока их преследователи не истекут кровью.

Тропа снова пошла вверх по крутому склону. Все четверо обследовали окрестности в поисках следов зверей. Когда они добрались до вершины, их лица блестели от пота. Земля под ними была черной и неразличимой. Ничего не было слышно.

– Держитесь рядом, – сказал Мика.

Они плотной группой шли вниз по тропе. Вдруг тропа резко сузилась – деревья будто надвинулись с обеих сторон.

Раньше, чем мозг успел осознать происходящее, Минерва услышала предательский треск под ногами: земля разверзлась под ней. Она провалилась в темноту, едва успев заметить, как Эбенезер с безумным криком вцепился в край ямы, а потом его руки соскользнули – и он упал вместе с остальными.

Ее охватило странное ощущение невесомости, то чувство, которое возникает в желудке, когда взлетает самолет.

«О, – с восторгом подумала Минерва. – Я падаю…»

Это длилось не более секунды. Она так ударилась о землю, что дыхание перехватило. Боль пронзила грудь, а затем что-то со страшной силой врезалось в череп.

Глаза Минервы распахнулись, и она сощурилась на дневной свет.

– Она приходит в себя.

Где она? Минни перевернулась на спину и застонала. На лбу у нее была огромная шишка – как будто под кожу вшили вареное яйцо.

– Минерва? – раздался женский голос. – Как ты себя чувствуешь?

Она открыла глаза, увидев ярко-голубое небо. Точнее, часть неба. Что-то мешало ей увидеть полную картину. Она словно смотрела на небо со дна открытой шахты лифта.

Над ней нависло лицо. Лицо Мики. На его шее запеклась кровь. Минерва сглотнула. В горле было так сухо, словно она жевала мел последние пару часов. Мика поднес к ее губам свою фляжку. Отхлебнув, она закашлялась.

– Ты можешь встать? – спросила Эллен.

Минерве удалось сесть. Опустив гудящую голову между коленями, она глубоко вздохнула.

– Где мы? – спросила она.

– Мы попались, – сказал Мика.

– Куда?

– В ловушку.

Она подняла голову. Господи, как же это было больно! Череп словно атаковала армия разъяренных шершней.

Они упали в яму. С глиняным дном. Стены были отвесными и уходили вверх метров на пять. Из грязи торчали обрубленные корни. Должно быть, на то, чтобы вырыть такую ямищу, ушло несколько дней.

– Тут что, кто-то искал останки гребаного бронтозавра?

Мика поднял одну из обломанных палок, валявшихся на дне ямы. Минерва заметила, что та была надпилена в нескольких местах. Ее отец вырыл такую же яму на западной стороне их хижины, чтобы ловить лис, которые убивали их ценных кур.

– Что это за запах?

Эллен указала за спину Минервы. Повернув шею, она увидела в углу кучу протухшего мяса, в котором извивались личинки.

– Наживка, – ответила Эллен.

– Как долго я тут валялась?

– Часа четыре или около того.

«В какое безумное дерьмо галопирующего осла все это превратилось», – подумала Минерва.

Они застряли в яме. Без вещей и еды. И как вишенка на вершине этого дерьмового мороженого, на голове у нее красовалась шишка размером с чертов мяч для гольфа – она видела ее тень, нависшую над левым глазом, как перезрелый плод, готовый вот-вот лопнуть.

– Мы можем выбраться?

– Я уже пыталась, встала на плечи Мики, но… – Эллен вздохнула. – Ничего не вышло.

– А ты почему им не помог? – рыкнула Минерва на Эбенезера. – У тебя что, ноги сломаны?

– Не совсем, – сказал он, указывая на свою левую лодыжку. Плоть на ней вздулась, а носок растянулся, как жуткий воздушный шар.

– Ты ее сломал?

– Не думаю. Просто очень сильно подвернул.

– Повезло тебе. Иначе я бы тебя тут бросила.

– Ты просто персик… – Улыбка Эбенезера была такой же жуткой, как и его лодыжка.

Минерва встала, и кровь тут же прилила к голове. Ноги подкосились, и она оперлась на стену ямы. И тут они услышали голос откуда-то сверху.

– Кто там?

Мужской голос. Ворчливый и немного встревоженный, но не угрожающий.

У Минервы все еще остался один из ее кольтов. У Мики – пистолет. Но никому из них не хотелось стрелять в единственного человека, который мог бы их вытащить.

– Мы туристы! – крикнул Мика. – Нас четверо.

– Я вижу на земле пистолет.

– Это мой, – сказал Эб. – Я выронил его, когда земля разверзлась. Надеюсь, вы не станете меня за это осуждать.

– Остальные вооружены? – спросил тот же голос.

– У нас пистолеты, – ответил Мика.

– Почему вы взяли в поход оружие?

– По той же причине, по которой вы, должно быть, вырыли эту яму, – отозвалась Минерва.

– Кидайте их сюда, – приказал мужчина.

Мика выбросил свой пистолет из ямы. Кто-то навис над ними. Тень упала на край, затем удалилась.

– Никогда не видел такого оружия, – воскликнул незнакомец. – Ты его модифицировал?

– Да нет, это базовый, – солгал Мика.

– Странно, – ответил мужчина.

– Ты собираешься нам помочь или как? – Минерва тоже бросила пистолет.

– Подумываю об этом.

Минерва стиснула зубы – голова раскалывалась от боли. То, что ее судьба теперь зависела от этих безмозглых фанатиков – а кто ж еще это мог быть, – сводило с ума. Ей захотелось процитировать им слова из Священного Писания, что-нибудь о молоке человеческой доброты или что-то в этом роде, но она не помнила ни одного стиха.

Вскоре через край ямы спустили веревку.

– Не делайте резких движений, – предупредил мужчина. – Мы вооружены.

Комплекс под названием «Маленький Рай» отделялся от леса оградой, прогибающейся по периметру под угрожающим натиском деревьев. Забор высился на пятнадцать футов и был увенчан мотками ленточной колючей проволоки. Столбы ограды были сделаны из сучковатых сосновых бревен, между которыми протянули металлическую сетку. Это придавало месту вид тюрьмы, скрытой в глуши. Приблизившись, Минерва увидела крышу длинного строения, похожего на склад, а вокруг него – несколько небольших хозяйственных построек. Ее всерьез удивило отсутствие сторожевых вышек, на которых стояли вооруженные дробовиками божьи люди.

От ямы до Маленького Рая идти пришлось километра три. По пути они узнали имена людей, которые их вытащили: Отис Лэнгтри и Чарли Фейрвезер. На вид те были одного возраста – лет тридцати пяти или сорока. Отис выглядел чуть получше, чем его приятель, но можно было предположить, что оба нормально не питались уже несколько месяцев: осунувшиеся лица, глубоко запавшие глаза.

Они были рады поговорить, так что Минерва узнала не только их имена. Чарли был членом секты около трех лет, Отис – гораздо дольше. Отис был холост, а у Чарли были жена и сын Бен. До приезда сюда Чарли работал на фабрике. Отис особо не рассказывал о своем прошлом. Оба приняли решение присоединиться к своему лидеру, отдав все сбережения на возведение и поддержание Маленького Рая.

Мужчины держали винтовки калибра 30–30. У Чарли был еще и пистолет «Ругер» в кобуре.

– Извините, что так получилось, – сказал Отис. – Мы вырыли яму для защиты от животных.

Эбенезер ковылял, поддерживаемый Миком и Эллен; он мучительно хромал. Минерва отказалась ему помочь.

– От каких именно, скажите на милость? – спросил Эб.

– То ли от медведя, то ли от волка, – ответил Отис. – Кто-то уносит наших собак. Раньше у нас было пять или шесть, но примерно месяц назад они стали пропадать – протискивались под щели в заборе и не возвращались. Мы решили, что их съели.

– Или они столкнулись с чем-то большим и более голодным, чем они сами, – добавил Чарли.

– По ночам в лесу можно увидеть странные вещи, – сказал Отис. – Какие-то тени на деревьях. Вспышки и мерцание. То, что рождается диким, остается диким, несмотря на наше присутствие, понимаешь? Все божьи создания.

Чарли плюнул в грязь, услышав это. Минерва заметила, что сделал он это с невероятным презрением.

– Собаки – это одно, – продолжал Отис, – но у нас же дети. Не то чтобы они были настолько глупы, чтобы пролезть под забором, особенно в сумерках, но…

– Мы вырыли яму глубиной в три метра. – Чарли подтянул штаны, болтавшиеся вокруг его бедер. – На глубине двух метров наткнулись на пласт селитры. После этого было тяжело копать. Мы сломали несколько лопат. Мозоли на руках натерли.

– Три метра глубиной, – вставил Отис. – Кто бы мог выбраться из такой?

– Ну, кое-кто все-таки смог. Однажды утром мы обнаружили, что покрытие из веток на яме разломано. Но внизу никого не было.

– Может, он не упал, – предположила Минерва. – Что, если кто-то просто пробежал по веткам, как по тонкому льду, когда он ломается за спиной?

– Нет, он туда точно падал, – возразил Отис.

– Дно ямы было изрезано, – добавил Чарли. – Следы когтей. Глубокие. Много. Как будто их нанесло животное, состоящее исключительно из когтей.

– И зубов, – сказал Отис.

– Да, и зубов тоже, – подтвердил Чарли.

– Медведь? – спросил Мика.

Чарли пожал плечами.

– Может быть. Но в этом штате такие громадные медведи не водятся. Тут есть бурые, черные. Агрессивные, это да. Но куда меньше.

– Может быть, кодьяк забрел сюда из Калифорнии, – предположил Отис. – Одиночка.

– В общем, мы вырыли яму поглубже… – Чарли снова сплюнул. – Еще на метр.

– И накрыли ее, как и раньше. Через несколько дней пришли ее проверить и увидели, что настил снова обрушен. – Отис покачал головой. – Подкрались и…

– Там опять было пусто. Прямо как в обещаниях политика, – продолжил Чарли.

– Ни один нормальный зверь не смог бы оттуда выбраться. И мы заметили еще кое-что странное.

– Что именно? – спросила Минерва.

Отис тяжело сглотнул.

– В стену ямы были воткнуты палки. Палки, которые мы положили сверху, понимаешь? Они были воткнуты в грязь до самого верха. Похоже, тот, кто был внутри, использовал их, чтобы выбраться.

– У какого животного хватило бы ума сделать это? – спросила Эллен. – Или ловкости?

– Ни у одного животного на земле, – ответила Минерва.

Отис и Чарли провели их мимо нескольких пикапов и мотоциклов к воротам из кованого железа. Каждая створка ворот была шириной три метра и высотой почти шесть. Как они вообще дотащили эту штуку в такую глушь? На одной створке была вырезана золотая буква М. На другой – Р.

Их впустила женщина в комбинезоне. Она не сказала ни слова – ни незваным гостям, ни Отису с Чарли. У нее было такое же осунувшееся лицо, как и у мужчин. Минерву это насторожило. Она представила себе плотоядные корни, приросшие к стопам каждого местного обитателя, медленно высасывающие из них жизнь.

Они вошли на просторную и довольно редко застроенную территорию комплекса. В центре располагалась площадь. Вокруг нее стояли домики и складские сараи. Неподалеку разместилась крошечная детская площадка. Минерва заметила ленту от мух, свисавшую с подпорки открытого сарая для инструментов. Ни одно насекомое – ни муха, ни паук, ни мошка – не прилипло к липкому рулону.

За забором на восточном краю участка высился ряд хозяйственных построек. Они располагались совсем близко к лесу. Минерва усомнилась, что их обитатели рискнули бы выйти по нужде поздно вечером, учитывая, что собаки постоянно пропадали.

Центром всего ансамбля являлась часовня. Взгляд притягивал массивный крест, возвышавшийся над ней. Его горизонтальная перекладина была почти такой же длинной, как и крыша часовни.

Взглянув на запад, Минерва увидела за часовней возвышающееся над деревьями скальное образование. Скала была черной, а не ржаво-красной, как большинство магматических пород в округе.

Чарли и Отис повели их через площадь. Минерва заметила, как Эллен взглядом искала племянника. Но вокруг было пусто. Они подошли к небольшому ухоженному домику. На подоконниках стояли ящики с цветами. Массивная дубовая дверь была снабжена витиеватым молоточком.

Дверь открылась, словно их прихода ожидали. На пороге показался мужчина. Заметив их шестерых – два знакомых лица и четыре новых, – он слегка откинул голову назад в легком удивлении. Впрочем, быстро пришел в себя и развел руками.

– У нас гости… – Он блаженно улыбнулся. – Добро пожаловать в наш дом под оком Божьим.

Пижон.

Это было первое слово, которое пришло Минерве в голову.

Мудак.

Это было второе.

Какой напыщенный долбаный мудак!

В мужчине не было ничего такого, за что его можно было бы с ходу назвать мудаком, но первая мысль описывала его идеально. Волосы он зачем-то уложил в замысловатый помпадур – какой нормальный человек будет так стараться, живя в глуши в окружении мух и грязи? Минерва предположила, что он соорудил такую прическу, чтобы компенсировать свой маленький рост. Она не удивилась бы, узнав, что он еще и обувь на платформе носит.

Но почему «мудак»? Или еще лучше – «крысиный ублюдок», как выражался ее отец? Пока что она не находила этому никаких подтверждений. Только ощущение, проникающее до мозга костей.

Мужчина был одет в рубашку на пуговицах с широкими лацканами и ковбойские сапоги из выкрашенной в синий цвет кожи. Зеркальные очки-авиаторы скрывали его глаза.

Минерва эти очки терпеть не могла – их носили полицейские, и по ним нельзя было определить, куда направлен взгляд человека.

Мужчина целеустремленно направился к ним.

– Маленький Рай приветствует вас.

– Маленький Рай? – Минерва притворилась удивленной, словно впервые слышала это название. Им предстояло играть роли наивных путешественников, и она сразу вошла в образ.

– Наш идеальный кусочек Рая, да, – сказал мужчина. – Я преподобный Эймос Флешер.

Вместо того, чтобы пожать им руки, он поднял к ним пальцы, словно предлагая благословение.

– Мы нашли их в яме, преподобный, – сказал Отис с легким поклоном. – Они провалились внутрь. Один из них ранен.

Он кивнул в сторону Эбенезера, словно оправдываясь: «Один из них ранен, преподобный, иначе мы бы не взяли их с собой».

– Ох, мальчики. От вашей ямы одни проблемы, – хмыкнул преподобный Эймос. – Как вы, бедняги, наткнулись на сооружение Чарли и Отиса?

– Мы слышали, что тут отличные виды и чистейший воздух, – ответила Минерва. Преподобный поднял брови, что можно было трактовать как «пожалуйста, продолжайте».

– Мы поднялись из долины и пересекли перевал в пятнадцати километрах к северу отсюда, – сказал Мика. – Мой дед ходил сюда в походы. Рассказывал, что это было тяжело, но оно того стоило.

– Твой дед?

– Много лет назад.

– Еще до того, как вы здесь появились, – сказал Эбенезер. – Со своей ямой…

– Вы ранены. – Преподобный внимательно осмотрел его.

– Не переживайте! – Эбенезер тепло улыбнулся. – Я не собираюсь подавать в суд, если вас это волнует.

– Я не встречал еще туристов с подобным снаряжением… – Преподобный кивнул на Отиса. – У него за поясом пистолет. Своего у него нет, а в лесу такие вещи вряд ли просто так валяются. Значит, оружие ваше.

«Может, этот парень и носит прическу вычурной рок-звезды, но он не совсем идиот», – признала Минерва.

– Это мой, – сказала она. – Здесь столько зверья обитает…

– Ну да, – согласился преподобный. – Но большинство охотников используют винтовки.

– Я не собиралась охотиться! – Минерва издала звук, как будто лопнула пузырь из жвачки. – Думала просто напугать их, если потребуется.

– А палатки ваши где? – спросил Флешер, слегка вздрогнув от этой фривольности. – И спальные мешки?

– Нам пришлось бросить их прошлой ночью, – подала голос Эллен. – На нас напали. Какое-то животное – точнее, животные. Они преследовали нас.

– Вы говорите как Отис. – Преподобный глянул на нее исподлобья. – Если его послушать, так в лесу живет куча медведей-людоедов, пикси и лепреконов. Все животные в этих лесах боятся нас больше, чем мы их. Так распорядился Господь. Дитя мое, разве ты не знаешь, что человек – величайшее создание на земле?

Дитя мое. Какого хрена он так назвал Эллен? Минерва попыталась сдержать гнев, но он застрял у нее в горле, как персиковая косточка.

– Тогда зачем вообще вам эта чертова яма? – яростно спросила она.

Взгляд преподобного уперся в нее. Она чувствовала его на своем теле, даже несмотря на то, что его глаза были закрыты этими авиаторскими стеклами, – они буравили ее, но отнюдь не с сексуальным желанием. Было ощущение, будто по ее коже ползают жуки.

– Что ж… – Он снова развел руки в стороны, давая понять, что разговор подошел к концу. – Я должен подготовиться к послеобеденной проповеди. Господь привел вас в этот дом, так что наш долг – приютить вас. Чарли, Отис! Они могут остановиться в старых покоях Греты Хьюз. Пусть доктор Льюис займется лодыжкой этого парня.

Он окинул взглядом своих посетителей. Их лица искаженно отразились в выпуклых стеклах его очков.

– Я бы пригласил вас на проповедь, но она предназначена только для избранных в Маленьком Раю. Впрочем, я уверен, что вы найдете себе занятие…

Он даже не потрудился спросить их имена. Его, видимо, устраивало называть их «этот парень» и «дитя мое».

«Он и вправду мудак», – подумала Минерва. Чутье ее не подвело.

Отис и Чарли привели их в тесный домик с двумя кроватями и сказали, что пошлют за доктором Льюисом.

Оружие им не вернули.

Когда они устроились, Эллен Беллхейвен решила осмотреть территорию комплекса.

– Пойду прогуляюсь, – объявила она.

– Мы уже двадцать четыре часа гуляем, – хмыкнула Минерва.

Эллен ожидала, что Мика попытается ее остановить, но тот просто кивнул.

– Далеко уходить не буду, – пообещала она.

Небо было затянуто облаками. Над землей гулял прохладный ветер. Площадь оставалась пустой. Пока что Эллен встретила здесь только преподобного и женщину, открывшую ворота.

Она пересекла площадь. Из часовни доносились звуки рояля – должно быть, пианист разогревался перед службой.

Ей все равно не хотелось слушать эту чертову проповедь – Эймос Флешер показался Эллен таким же, как и многие другие ему подобные люди, желавшие безнаказанно издеваться над другими. Просто этот парень зарабатывал авторитет не кулаками, а через Священное Писание (и правильно делал: он выглядел так, словно мог сломать руку, попытавшись прорвать бумажный пакет для покупок). И все же то, с каким презрением он запретил им приходить на его проповедь, напомнило ей о католических службах, которые Эллен посещала со своей подругой детства Сьюзи Хортон. Им приходилось сидеть на дальних скамьях вместе с другими еретиками, пока остальные наслаждались безвкусными облатками и разбавленным вином.

Ограждение участка шло вдоль северной границы леса. Свет едва просачивался сквозь деревья, ленивый и безмятежный, как летние сумерки, проникающие в окно спальни девушки, когда она погружается в сон. Но дальше становилось все темнее.

Эллен пошла вдоль забора, ведя пальцами по проволоке. Среди роскошной зелени резко выделялся один участок, примерно метров в десять шириной, где все деревья по какой-то непонятной причине хирели и умирали. Серая, как ногти мертвеца, кора отслаивалась от пожелтевшей древесины. Ветки были совершенно голыми. Даже земля под ними была сухой и безжизненной. Эллен не понимала, как такое вообще возможно. Будто какой-то сумасшедший прошелся по этому месту с галлонами гербицида… Зачем?

Она заглянула в лабиринт мертвых сучьев – наклонилась так, что нос коснулся забора… И отшатнулась.

Чем глубже в лес она заглядывала, тем более странно вел себя свет. Он двигался, менялся, будто жил собственной жизнью. У Эллен возникло неприятное ощущение, что свет этот смотрит прямо на нее. Чушь какая! Была середина дня, и ни свет, ни тень никак не могли ей навредить.

Она перевела взгляд с деревьев на скалу, возвышающуюся на западе. Массивную, с прямыми углами, скорее не гору, а некий обелиск – клык, выпирающий из земли и вздымающийся к небу в гордом одиночестве.

Эллен прошла мимо ряда домиков, где обитали жители коммуны. Окна в них были заклеены прозрачным пластиком, и неудивительно: сюда тяжело было бы доставить стекло. Зато в жилище преподобного все стекла были настоящими… Что же здешним обитателям пришлось оставить ради этого места? Наверняка их дома были куда лучше и удобнее этих лачуг… Видимо, самопожертвование – это тоже часть веры. Эллен такой образ мышления никогда не привлекал. Какой смысл отбирать у себя последние радости этой и без того жестокой жизни?

Она надеялась, что увидит Нейта в окно или столкнется с ним, гоняющим мяч, на площади. Да даже увидеть Реджи было бы неплохо, ведь это означало бы, что его сын где-то рядом. Не могли же они уехать? Впрочем, хорошо бы они и правда уехали! Пусть Реджи снова разносит письма, а Нейт вернется в школу…

Жилые помещения уступили место складу с деревянными дверями; все они были закрыты, кроме одной. Через нее Эллен заглянула внутрь и увидела множество знакомого оборудования: открытую печь, металлические выдувные трубки и ведра с декоративными стеклянными бусинами. Стеклодувная мастерская. Эллен училась этому ремеслу на курсах много лет назад, когда пыталась примерить богемный образ жизни и встречалась с примитивистом, который играл на флейте в районе Тендерлойн. Глупость молодости.

Она обогнула склад и оказалась перед детской площадкой.

Возле карусели группа детей с увлечением чем-то занималась. Из любопытства Эллен подошла к ним. Приятно было наконец увидеть, что в Маленьком Раю есть жизнь.

Три девочки и один мальчик. Не Нейтан – постарше на пару лет, к тому же рыжий. Эллен помнила, что у племянника волосы то ли каштановые, то ли черные, так что это точно был не он.

Женщина не только слышала, но и чувствовала детский смех. Ребятня собралась в кружок и сосредоточенно работала над чем-то.

Эллен подошла ближе. На всех были одинаковые ботинки «Бастер Браунс» с потрескавшимися и обшарпанными подошвами. Может, это были сестры и брат, а может, все дети в Маленьком Раю носили одинаковую одежду, как это бывает в поселениях амишей. Она слышала их оживленный шепот.

– Потормоши их, – посоветовала одна девочка. – Так они сильнее разозлятся.

Мальчик что-то делал палкой. За перемешивающим движением последовала серия быстрых уколов.

– Да, о да! – сказала девочка с заплетенными в косички светлыми волосами. – Работает! Давай еще раз!

Эллен подошла уже совсем близко, но никто из них ее даже не заметил. Она отчего-то забеспокоилась. Впрочем, чего волноваться? Это ведь просто играющие дети…

– Привет, – окликнула она.

Они повернулись, все разом. У Эллен перехватило дыхание. Она сделала шаг назад.

С этими детьми что-то не так.

Это была ее первая, чисто инстинктивная мысль. На вид они казались более-менее здоровыми. Ни фурункулов на руках, ни открытых язв на лицах. Они не лежали в кровати с открытыми ртами, пуская слюни. И все же с ними было что-то – абсолютно, фундаментально – не так.

– Что вы делаете? – спросила она.

– Кто вы? – ответила вопросом на вопрос девочка в желтом платье, выцветшем до оттенка старого пергамента. Она не столько спрашивала, сколько обвиняла. – Вы нас напугали.

Их лица были такими же изможденными, как у Чарли и Отиса, но это казалось еще более жутким, потому что перед ней стояли дети.

Казалось, что их плоть проваливается в череп, как проваливается земля перед тем, как в ней откроется воронка. Вокруг глаз и ртов и на мочках ушей были заметны мелкие морщинки. Дети выглядели так, словно вышли из ужасной компрессионной камеры, в которой состарились на несколько лет.

Эллен перевела взгляд на площадку – больше не могла смотреть на странно постаревшие детские лица. За спинами ребят она увидела небольшое кольцо из палок, воткнутых в грязь и обвязанных бечевкой.

Внутри кольца что-то двигалось – билось и металось. А еще оно истошно выло.

– Я… – медленно начала Эллен. – Мы заблудились в лесу. Кто-то из ваших людей нашел нас и привел сюда.

– Маленький Рай приветствует вас! – Мальчик адресовал ей уродливую улыбку. Его кожа казалась слишком твердой и белой, больше похожей на кость.

Эллен шагнула ближе. Дети отошли в сторону, позволив ей посмотреть. Им не было стыдно – наоборот, они с восторгом ждали, когда она оценит их старания.

Внутри загородки из палок была привязана безволосая землеройка. Вокруг ее хвоста была затянута петля из проволоки, конец которой обмотали вокруг колышка в центре кольца. Землеройка была покрыта рыжими муравьями – те толстым живым ковром стелились по ее телу. Землеройка пронзительно кричала, а муравьи безжалостно жалили ее.

– Здесь не осталось животных, – пояснил мальчик. – Но он преподносит нам одного в подарок, когда мы хорошо себя ведем!

«Кто?» – недоуменно подумала Эллен.

– Зачем вы это делаете?

– Всему свое время, – сказала одна из девочек.

Мальчик с костяным лицом размахивал палкой, подталкивая муравьев, как дирижер, побуждающий оркестр к крещендо. Он бормотал под нос какую-то частушку.

– Хм-м-м-хм-м-м-хм-м-м, ха-хам-хм-м-м…

Девочки захихикали. Кончики пальцев мальчика были в крови и следах зубов землеройки и распухли от муравьиных укусов. Но его это совершенно не беспокоило.

– Где ваши родители?

– Ты слишком много болтаешь! – Девочка в выцветшем платье продолжала смеяться, не обращая внимания на ее вопросы.

Землеройка затихла. Ее мертвые черные глаза невидяще смотрели из массы копошащихся муравьев. Теперь стало отчетливо слышно жуткое тихое шипение – шум суетящихся насекомых. Эллен хотела разбить, разломать эту конструкцию – но побоялась, что дети переключатся на нее, если она помешает их игре.

Она встала на колени и оттолкнула детей – грубо и бесцеремонно, испытав легкое отвращение от мыльного запаха их кожи. Они охотно расступились, протиснулись мимо нее и покинули игровую площадку. Эллен подумала, что им просто стало скучно или они собираются пожаловаться взрослым, что она их толкнула, но ребята направились в сторону часовни, колокол которой уже начал звонить.

Девочка с золотистыми косами проворно повернулась на каблуках и заявила:

– Вам здесь очень понравится. Никуда не захотите уезжать!

Эллен раздвинула кольцо из палок и увидела, что оно было построено вокруг муравьиного холмика. Насекомые просто защищали свой дом…

Землеройка больше не двигалась.

– Землеройка?

Минерва отправила в рот безвкусное рагу. Они сидели в общей столовой втроем: Минерва, Эллен и Мика. Эбенезер вернулся в койку и ждал, пока доктор осмотрит его лодыжку.

Эллен нашла их здесь вскоре после встречи с детьми. Она смогла проглотить только кусочек тушеного мяса – аппетит пропал. Она похоронила бедную землеройку в куче грязи вдоль забора. От муравьиного яда тело животного распухло вдвое, а кожа разошлась.

– Они привязали ее над муравейником, – сказала она. – Устроили там настоящие пытки.

– Мелкие ублюдки… – Минерва выковыряла застрявший между зубами кусочек непонятно чьего мяса. – Но не мне их судить. Я сама в детстве с лупой носилась. И не из желания поиграть в детектива. Так подумать, я чуть ли не всех муравьев в округе сожгла.

Эллен кивнула. Она тоже понимала, какими жестокими могут быть дети. Но одно дело – позволить процессам в природе идти своим чередом, например наблюдать, как паук поглощает муху в своей паутине, а другое – активно подталкивать их к ужасному исходу. Слишком уж садистское поведение. Не говоря уже о том, что их было четверо. Один ребенок, украдкой занимающийся подобным, – ладно, допустим. За ним можно уследить. Но видеть, как четверо детей, собравшись в кружок, с восторгом наблюдают за страданиями животного…

В столовой не было никого, кроме повара, который и подал им рагу. Когда они спросили, куда можно сесть, тот лишь махнул рукой в сторону задней части столовой.

– Дети плохо выглядели, – сказала Эллен. – Они будто недоедают. Цинга у них, что ли?

– Может, и правда недоедают. Кто знает, чем и как часто их кормят. Иногда еды вообще может и не быть.

– Да, но разве это не жестоко?

Минерва пожала плечами.

– Нет, если они на это согласились. И решили остаться.

– Мне не нравится это место. И проповедник тоже. Очень не нравится…

– Мы скоро уедем, – сказал Мика.

Они-то, может, и уедут – их задача заключалась только в сопровождении ее до места. Вдобавок они потеряли свое оружие прошлой ночью… Неудивительно, что ее наемники захотят уйти, ведь обитатели Маленького Рая вели себя по отношению к ним враждебно. Но разве могла уйти она? После того, как увидела этих детей и почувствовала, что поселение поражено болезнью, а прошлой ночью столкнулась в лесу с теми тварями, которые без устали преследовали их. Разве могла она бросить племянника? Сказать сестре: «Прости, Шерри, но это место меня так напугало, что я решила уехать»? Даже если Нейт сейчас в порядке, кто может гарантировать, что вскоре он не подхватит ту же заразу?

Правда, не исключено, что зараза эта была плодом ее воображения, разыгравшегося из-за странной атмосферы Маленького Рая и его жутковатого руководителя. Здесь все же не приносят в жертву девственниц и не танцуют голыми при свете луны…

«А ты в этом уверена?» – спросил настороженный голос в ее голове.

– Мне не нравится, что у нас нет оружия, – сказала Минерва.

Мика кивнул в знак согласия.

– Мы пока не можем достать оружие. Не стоит возвращаться в лагерь. Пока не стоит… – Он понизил голос. – Надо подождать. Возможно, скоро удастся что-то раздобыть.

Колокол часовни зазвонил, возвещая, что служба закончилась. Люди начали беспорядочной толпой покидать церковь. Выглядели они так, будто видели прекрасный сон и только-только проснулись. Они шли молча, шаркая ботинками по половицам. Большинство из прихожан, даже женщины, носили одежду для работы в поле – комбинезоны и полукомбинезоны. Они заметили новоприбывших, но никто не остановился поздороваться. Всего здесь было около сорока обитателей коммуны. Среди них Эллен насчитала пятнадцать детей и подростков, включая тех четверых, что мучили землеройку. Самому старшему могло быть лет тринадцать, а младшему – не больше трех.

Реджи и Нейт пришли последними. Сердце Эллен заколотилось в бешеном ритме.

Она много лет не видела племянника, но помнила, что он был румяным и здоровым мальчишкой. Помнила, как этот энергичный ребенок безудержно носился по гостиной ее сестры, весело визжа, когда Шерри удавалось поймать его и защекотать.

Сейчас Нейт был бледным и осунувшимся, как будто к его телу присосался паразит, вытягивавший из него все соки. Он мог бы сниматься в телемарафоне по благотворительному сбору денег: такие дети обычно лежат на кровати, утыканные капельницами и трубками, и грустно смотрят на зрителей; после подобного зрелища остается только прослезиться и сделать пожертвование.

Его отец выглядел не лучше: кожа на шее Реджи обвисла, а под глазами набрякли серо-желтые, как старый синяк, мешки.

Реджи и Нейт встали в очередь за едой. Ни один из них не взглянул в сторону Эллен.

Мика вопросительно поднял брови: «Это они?» Эллен кивнула.

Преподобный пришел последним. Проповедь явно оживила его – он словно высосал жизненную силу из своих прихожан. Эймос Флешер двигался вдоль очереди, благословляя прихожан, пока не достиг ее начала.

«Отличный предлог, чтобы пройти вне очереди», – с горечью подумала Эллен.

Преподобный взял свою порцию – на изящной фарфоровой тарелке, отметила она, в то время как всем остальным тушеное мясо накладывали в зеленые пластиковые миски – и прошел к столу во главе помещения. У стола стоял только один стул.

Когда все расселись, преподобный встал. Прихожане последовали его примеру.

– Боже всемогущий, – провозгласил преподобный, – благодарю Тебя за Твою щедрость. Спасибо за этот хлеб, это мясо, это вино.

– О чем он? – Минерва прошептала так тихо, что только Эллен могла услышать. – Я не вижу никакого вина.

– Твое благодеяние, дорогой Господь, бесконечно. Без Тебя мы ничто. Ты питаешь и поддерживаешь все сущее. Ты даешь пищу всем творениям Твоим. Благословен Ты, Господи, питающий и орошающий Своих детей здесь, в Маленьком Раю. И благословен Твой глашатай, несущий Твое божественное слово до ушей Твоей паствы.

– Класс! – восхитилась Минерва.

– Аминь, – произнес преподобный Эймос Флешер.

– Аминь, – повторили прихожане.

– Аминь, – неловко сказала Эллен.

Мика и Минерва промолчали.

Во время трапезы воцарилась напряженная тишина. Говорили всего несколько человек, да и то шепотом. И почти никто не смотрел в сторону новоприбывших.

Эллен наблюдала за преподобным. Ел он довольно агрессивно: держал кусок хлеба рядом с лицом, но не подносил ко рту, а бросался на него, как хищная птица, откусывая кусочки.

– Сегодня у нас гости, – сказал преподобный, закончив клевать свою еду.

Прихожане повернулись к ним, словно получив разрешение. Это было похоже на единый организм с сотней глаз, обративший сосредоточенный взгляд на новоприбывших.

– Господь привел их к нашему порогу. Они упали в яму, вырытую братом Лэнгтри и братом Фейрвезером… – Он хлопнул в ладоши, и раздался сухой звук, похожий на стук деревянных досок друг о друга. – Наконец им удалось что-то поймать!

Прихожане рассмеялись. Эллен скосила взгляд на Нейта, сидевшего рядом с Реджи. В их глазах не было ни искорки узнавания. Хорошо.

– Они останутся с нами только до тех пор, пока четвертый член их отряда не выздоровеет. Если это займет больше нескольких дней, мы отправим их во внешний мир. Господь ниспослал нам это испытание, и мы должны подчиниться Его воле.

«Он говорит так, словно мы – яд, – подумала Эллен. – Как будто наше присутствие портит его идеальную утопию».

На десерт был пудинг из тапиоки – такой же безвкусный, как и рагу. Может быть, преподобному и нормальная еда казалась грехом? В столовой по-прежнему стояла тишина.

– Ну и ну, какая веселая компания, – пробормотала Минерва. – Интересно, а ночью семейные пары у них чем занимаются? Смотрят, как сохнет краска?

За окнами, затянутыми пластиковой пленкой, сгущались сумерки. Ветер с шипением проникал сквозь щели в стенах.

В столовую вошли двое мужчин. Они были похожи как братья: одинаковые острые скулы и тонкие черты. У одного через плечо была перекинута винтовка с оптическим прицелом, у другого на бедре висел револьвер в кобуре, как у стрелка с Дикого Запада.

Мужчины бодро двинулись к преподобному. Все трое склонили головы друг к другу. Парочка заговорила оживленно, но очень тихо. Стрелок сделал несколько резких взмахов руками. Преподобный кивнул и подал знак, чтобы они уходили.

В течение минуты он сидел неподвижно, сомкнув веки. Только на секунду приоткрыл один глаз и глянул в сторону Эллен. Его челюсть двигалась из стороны в сторону, а губы шевелились, словно в беззвучной молитве.

Через некоторое время он встал, не открывая глаз; его тело слегка дрожало. Прихожане сидели на своих местах как приклеенные. Эллен краем глаза заметила, что Реджи, побледнев, завороженно смотрит на Эймоса Флешера.

– Это наше испытание, – сказал преподобный театральным шепотом. – Каждому человеку предназначено испытание.

Прихожане кивнули.

«Да, о да, – прочитала Эллен в глазах паствы. – Господь испытывает верных».

– Сын брата и сестры Рэтбоун забрел в лес.

Прихожане потрясенно вдохнули – как будто единой на всех грудью.

– Илай? – спросила женщина в платье с набивным рисунком. – Илай Рэтбоун пропал?

Преподобный сделал паузу, как будто до этого не знал имени мальчика.

– Он в безопасности, – резко ответил Флешер и бросил на женщину злобный взгляд, требуя, чтобы она снова села. – Господь заверяет меня в этом. Брат Свикер и брат Нипс искали ребенка вместе с его родителями. Но теперь мы все должны подключиться к поискам. Скоро стемнеет. Бедный мальчик не должен провести ночь под открытым небом.

Все встали. Люди оживились и начали двигаться с тем маниакальным возбуждением, которое охватывает толпу на пороге массовой истерии. Подбородок преподобного задрался вверх, а на лице застыла маска вселенского терпения, и Эллен задумалась: не считает ли он исчезновение мальчика испытанием для себя?

Эллен, Минерва и Мика вышли на площадь, где собрались взрослые. Детей отправили в домики. Несколько человек взяли фонарики. Эллен заметила Реджи с тусклым фонарем, стекло которого потемнело от керосиновых пятен. К обрезкам металлических реек были привязаны тряпки, которые опускали в ведро с креозотом. Эти самодельные факелы поджигали с помощью зажигалки, передавая ее из рук в руки. Все происходило быстро и бесшумно. Рейки, ветошь и креозот были подготовлены заранее, как будто ждали именно этого случая.

Вооруженные люди, похожие на братьев, обратились к толпе.

– Родители Илая вон там. – Тот, что с винтовкой, указал на участок за забором. – Они не видели мальчика уже несколько часов. Думали, что он с остальными на игровой площадке.

Мужчина с пистолетом в кобуре курил сигарету домашней скрутки. Выбросив окурок в бурьян, он сказал:

– Мать должна следить за своими детьми! – Он окинул взглядом группу, выделив среди нее женщин. – Никто же не будет с этим спорить?

Никто и не спорил. Факелы потрескивали, поднимая к небу клубы вонючего дыма. Отсветы пламени прыгали по бледным лицам верующих.

– Мы разойдемся веером, – сказал стрелок. – На восток, на запад, на юг, на север. Неизвестно, в какую сторону ушел мальчик и как далеко.

– Слишком далеко лучше не заходить, – добавил его напарник. – Ночью в лесу опасно.

Стрелок усмехнулся.

– Зайдешь туда и не вернешься.

Эллен не нравились эти двое. Казалось, они наслаждались происходящим. Стрелок указал на чужаков.

– Оставайтесь здесь. Это не ваше испытание.

Минерва и Мика уже держали в руках факелы.

– Ладно, как скажешь… – Мика снова вскинул факел на плечо, и на его лицо перестал падать свет.

– Вот именно! – Стрелок сплюнул, а его напарник положил ладонь на рукоять револьвера. – И я говорю тебе: сидеть.

Группа вышла через главные ворота. Сплошной массив леса тут же поглотил людей; слабый свет факелов быстро таял в темноте под кронами. Прихожане разбились на пары и начали прочесывать лес. Со всех сторон доносились голоса:

– Илай?

– Илай!

– Илай!

– Дитя, вернись домой! Бог хочет, чтобы ты вернулся домой!

Свет факелов окончательно растворился во мраке. Вскоре затихли и голоса. Эллен, Минерва и Мика стояли на главной площади. Делать было нечего. Не то чтобы здесь была площадка для мини-гольфа или игра в бинго, к которой они могли присоединиться.

Одинокая фигура вернулась из темноты на территорию комплекса. Чарли Фейрвезер.

– Мне плевать, что говорят Сирил или Вирджил, – сказал он. – Этому мальчику нужна вся помощь, которую он может получить.

– Хорошо, – сказал Мика.

Во время войны Мика водил грузовики с мертвецами.

В кузов старого «Два с половиной»[9] помещалось от десяти до пятнадцати тел – солдат, санитаров, радистов и гражданских, оказавшихся не в том месте и не в то время. Тела были в основном целые, хотя иногда и отдельные руки-ноги приходилось заворачивать в холщовые мешки. Обычно их замораживали – не по каким-то стратегическим соображениям, а просто потому, что отрицательная температура обеспечивала твердость тел при транспортировке.

Мика и еще один морпех, Элдон Тиббс, доставляли их с линии фронта в Хамхунг, портовый город, находившийся под оккупацией США. Предполагалось, что китайцы, попадись им этот транспорт, разденут и ограбят трупы и надругаются над ними всевозможными способами.

Это случилось зимой 1952 года. Машину вел Мика, которому только исполнилось девятнадцать лет. Дорога шла мимо сосен, с ветвей которых свисал голубоватый мох, похожий на водоросли. Тиббс никогда не пытался завязать разговор, поэтому они с Микой прекрасно ладили. Тиббс курил трубку – один из его братьев ежемесячно присылал ему толстый вощеный конверт с вишневым табаком. В общем, когда это случилось, он как раз курил.

Мика не видел и не слышал выстрела, убившего Тиббса. Стрелок был либо очень метким, либо очень везучим, но вот Тиббсу не повезло. В окне со стороны пассажира появилась дыра, и Мика почувствовал, как теплая жидкость брызнула ему в лицо.

Зажженная трубка Тиббса упала Мике на колени. Дорога сделала поворот, и тело напарника тяжело повалилось на Мику. Лоскут кожи с расквашенного лица Тиббса отлетел на шею Мики, и тот почувствовал густой металлический запах крови. Ветер ворвался в окно, когда грузовик вильнул к деревьям. Мика попытался удержать машину на дороге, но передняя ось съехала в овраг на обочине. Его отбросило к лобовому стеклу, которое от удара разлетелось вдребезги.

Он выхватил пистолет из кобуры Тиббса и выбрался из кабины. Кровь ручьем текла со лба. Тот, кто стрелял в Тиббса, не мог уйти далеко.

Пошатываясь, Мика обошел грузовик, пригнувшись ко дну оврага. Задние двери распахнулись, и на дорогу вывалились тела. Трупы лежали, изломанные под ужасными углами. Часть мешков на молнии лопнула, и останки разлетелись по дороге. Рваные края замерзшей плоти казались кристаллизованными, красными, как стейки после шоковой заморозки.

Мика подполз к бамперу. Между черными деревьями на другой стороне дороги лежала паутина изморози. По канаве через дорогу приближалась фигура. Мика выстрелил – и не попал. Фигура исчезла из виду.

Затем в нескольких дюймах над головой Мики в грузовик ударила пуля. Он отскочил в сторону, поскользнулся и упал на задницу. С трудом перевернувшись на живот, стал наблюдать за дорогой из-под шасси грузовика.

Из канавы вылез одинокий китайский солдат. Что он забыл так далеко за линией фронта? Либо сумасшедший, либо самоуверенный. Должно быть, он думал, что убил Мику одним выстрелом. Человек приблизился. Его лицо было вымазано черной краской. Мика подождал, пока тот не подойдет к оврагу на такое расстояние, что снизу будут видны лишь его ноги, и нажал на спусковой крючок.

Пуля прошла сквозь голень мужчины. Тот вскрикнул и упал навзничь. Мика выстрелил ему в голову. Растрепанные волосы мужчины встали дыбом, когда пуля вонзилась в его мозг.

Следующие двадцать минут Мика потратил на погрузку тел в грузовик. Некоторые из них укатились под деревья. Несмотря на ночной холод, земля там оставалась странно рыхлой и была покрыта мхом, которого он прежде никогда не видел. Передвигать трупы было довольно тяжело – они будто бы весили больше, чем тела живых людей, и казались ужасно неповоротливыми. Мертвого китайца он положил вместе с остальными.

Он вывел машину из оврага и поехал в Хамхунг; окоченевшее тело Тиббса оставалось в кабине…

Воспоминания о том, как он собирал тела под соснами, промелькнули в голове Мики, когда он вместе с Чарли, Минервой и Эллен вошел в лес, окружавший Маленький Рай. Земля здесь была такой же мягкой, рыхлой и податливой, чем-то напоминая бисквит. Вот только мох здесь не рос. Они будто шли по вязкой каше, густо заправленной маслом.

«Как будто плоть, – подумал Мика. – Плоть трупа, всплывшего со дна озера».

Какая глупая мысль. Но избавиться от нее не удавалось. Они шли по огромной туше. Начни они копать, их ногти разрывали бы загнившую кожу. Еще немного – и непременно потекла бы черная кровь, вязкая, как сырая нефть.

Деревья и бурелом мешали идти по прямой. На востоке Мика заметил бледное пятнышко факела. Послышались крики: «Илай! Илай!» Вскоре они стали стихать – участвующие в поисках уходили все дальше.

Факел Мики освещал всего пару метров вокруг. Этого с трудом хватало, чтобы видеть, куда идешь. А уж найти ребенка с таким освещением – эта задача казалась совсем непосильной. Ночь в этом лесу показалась бы мальчишке вечностью. Зачем он вообще туда ушел? Впрочем, Мика мог сделать несколько предположений. Мальчик мог погнаться за животным. Или родители отругали его, и он убежал. Или много чего еще…

– Это как искать иголку в стоге сена… – Чарли, сдаваясь, опустил голову. – Я вообще ничего не вижу.

– А эти двое кто?

– Ты про кого?

– Те, что приказы отдают.

Чарли положил факел на плечо и нервно потер локоть.

– Это Сирил Нипс. Вон тот, что с длинными волосами.

У них обоих были длинные волосы. Они вообще ничем не отличались.

– Тот, что с винтовкой?

– Он самый, – подтвердил Чарли. – А второй – это Вирджил Свикер.

– Так они не братья? – удивленно спросила Эллен.

– А по виду и не скажешь, верно? Да, они не братья. И на службах в Сан-Франциско они не появлялись. Честно говоря, они вообще не кажутся верующими. Я ни разу не видел, чтобы они склоняли голову в молитве.

– А что тогда они здесь делают? – спросил Мика.

Чарли нервно почесал локоть, как ребенок, которого вызвали к доске решать уравнение.

– Преподобный привел их сюда. Полагаю, он решил, что в такой изоляции коммуне потребуются люди, обладающие навыками выживания.

– А что, неужели не Господь ваш пастырь? – съязвила Минерва.

Чарли бросил на нее взгляд.

– Если преподобный решил, что так правильно, то значит, ему сказал об этом Господь.

Мика отметил про себя, что Чарли не особо-то рвался звать ту парочку своими «братьями». От них безошибочно исходил запах наемных убийц. Зачем вообще было брать в общину этих двоих? Может быть, как Чарли и сказал, преподобный беспокоился о безопасности паствы. Или же наоборот – держал их при себе на случай, если потребуется усмирить толпу…

Огни Маленького Рая совсем пропали из виду. Мика шагал все дальше вглубь леса в поисках следов пропавшего мальчика. Пустая, мертвая темнота будто бы сопротивлялась каждому его движению.

– Нам лучше разделиться, – сказал он.

Они уже и так шли по парам. С одной стороны – Мика и Эллен. С другой – Чарли и Минерва.

– Значит, я с ним, ты с ней… – сказала Минерва с укором. – Как ты ловко все придумал, Шуг.

Минерва и Чарли двинулись в западном направлении. Мика и Эллен продолжили идти прямо.

– Илай! – крикнула Эллен. А потом прошептала: – Бедный ребенок.

Они шли совсем близко друг к другу. Мика мог бы протянуть руку и дотронуться до ее плеча. Он чувствовал ее запах: дым костра, пот и что-то сладкое, немного напоминающее полевые ягоды.

– Ты в порядке? – спросил он, просто чтобы хоть что-то сказать. Он не умел подбирать слова.

– Могло быть и хуже, честно говоря. По крайней мере, Нейт и Реджи здесь. Но выглядят они неважно, Мика. Как, впрочем, и все остальные. Я что, одна это вижу?

– Не одна.

– Ну вот. Они как будто чем-то заболели. Будто какая-то сила высосала из них всю жизненную энергию. И теперь они что-то вроде бродячей нежити.

Но Мику пугали не только люди Маленького Рая. Он все еще не мог забыть чудовищ, преследовавших их накануне. Мика пытался убедить себя, что это были волки или медведи, но обычные животные просто не могли так двигаться. Тогда ему на мгновение удалось разглядеть в блеске факела их тела, и…

… и это были не волки. С такими тварями я никогда не сталкивался.

И вчерашние монстры, и дождь из мертвых птиц, и обитатели Маленького Рая, и мягкая, податливая земля под ногами, и это неприятное чувство, словно темнота пропитывает до костей… Как будто мир накренился. Не так сильно, чтобы вызвать панику, – пока что ему более-менее удавалось убедить себя, что тревога в такой ситуации свойственна всем, кто бо́льшую часть жизни провел в комфортном, хорошо освещенном городе. В лесу ведь куда больше опасностей… Но за время войны Мика научился вести себя спокойно, даже глядя в глаза смерти. Он ни разу не дрогнул.

Видимо, настоящая ловушка в этом и заключалась: сначала тебя ласково убеждают принять то, что раньше казалось странным, привыкнуть к этому, – а со временем ты уже и не осознаешь, что что-то не так. А когда наконец понимаешь, с каким ужасом на самом деле столкнулся, уже поздно – ты в западне.

– Я не знаю, смогу ли уехать без Нейта. – Эллен посмотрела прямо на Мику. – От тебя я ничего не требую. Так просто, сообщаю.

Мика ничего не ответил. Но он знал, что не бросит ее. Хорошим человеком он, может быть, и не был, зато честным – да. Он всегда доводил дело до конца. Если какие-то непредвиденные обстоятельства этому не мешали, конечно.

Они пробирались по тропинке среди деревьев. Из темноты не доносилось никаких звуков: ни стрекота, ни свиста, ни хруста веток, свойственных лесу, в котором кипит жизнь. Все здесь казалось каким-то высохшим и мертвым, словно они с Эллен гуляли по луне.

Земля под ногами стала светлее. Она побелела, будто ее смешали с костной мукой. Сапоги Мики словно зарывались в сугробы из пепла… Хотя какого еще пепла? Тут ничего не горело.

– Я знаю, где мы, – прошептала Эллен. – Я уже видела это место утром.

Смерть. Она коснулась каждого дерева, каждого куста, каждого пучка травы. Мика никогда не видел, чтобы растительность уничтожалась так агрессивно: кора отслаивалась ломкими клочьями, а древесина под ней стала желтой. Не было ни ходов, прогрызенных термитами, ни признаков какой-то болезни – деревья выглядели так, словно умерли от старости. Как жалкие больные в дешевом доме престарелых, изможденные раком, пожиравшим их изнутри.

– Деревья такие только здесь, – пояснила Эллен. – На полосе в десять – пятнадцать метров.

Она с трепетом протянула руку, дотронулась кончиками пальцев до ствола – и вздрогнула, будто прикоснулась к мертвому телу.

– Как думаешь, может, Илай проходил здесь?

Мика оглядел территорию. На мгновение он что-то почувствовал. Присутствие. Мимолетное, быстрое движение… Он не увидел, а скорее ощутил его неким центром восприятия, запрятанным глубоко в мозгу и тесно связанным с инстинктом «бей или беги», который выработался у человеческих существ еще в те времена, когда мы чаще были жертвами, нежели охотниками.

Однако он видел только текучее движение темноты.

Или…

Пятьдесят метров вниз по тропинке. Лукавый взгляд между поваленных деревьев.

Ку-ку, я тебя вижу!

Лицо. Оно висело в трех метрах над землей, как крошечный земной спутник. Лицо не человеческое. Слишком угловатое. Длинное, изогнутое, напоминающее лисью морду. Такое же бледное, как луна, – белая плоть, которой никогда не касался дневной свет.

Глаза – если это, конечно, были глаза и если все происходило на самом деле – были черными, как пуговицы. Существо разинуло пасть – и лицо будто раскололось пополам: верхняя часть черепа откинулась назад, как игрушка-дозатор для мятных конфет. Из разреза хлынула чернильная кровь. Мика никогда в жизни не видел такого глубокого черного цвета.

– Бежим! – Эллен схватила его за руку. Она явно увидела то же самое.

Они помчались через лес. Эллен резко свернула влево, в сторону от этой дороги смерти. Мика обернулся, чтобы убедиться, что это жуткое лицо – и тело, к которому оно было прикреплено – больше не преследовало их, и из-за этого споткнулся и выронил факел. Тот упал на сухую землю, и не было времени его поднимать. Теперь их путь освещал только фонарик Эллен. Его луч прыгал на фоне деревьев и уходил в небо, когда она спотыкалась. Мика не знал, куда они направляются, но бежала Эллен целеустремленно.

Увиденное среди мертвых деревьев казалось абсурдным. Бескровное лицо у самой верхушки… Какое существо может быть таким высоким? «Если только оно не сидело на дереве, – подумал Мика, – вцепившись в него, как паук».

Он вообразил страшную паукообразную тварь, залезшую на ствол мертвой сосны. Представил себе, как ее толстые мохнатые лапы перебираются по веткам…

– Стой! – Он схватил Эллен за руку. Та замерла. Они остановились, пытаясь перевести дыхание. – Мы так совсем заблудимся.

Эллен указала налево.

– Комплекс в той стороне. Я вижу свет факелов! – Она оглянулась на него. – Мика, ты видел это?..

Он кивнул.

– Это сова.

По виду Эллен было понятно, что она хотела ему поверить. Он тоже хотел, чтобы она поверила.

Они пошли в сторону Маленького Рая. Кем бы ни была та тварь, звуков ее приближения Мика не слышал. Может, она и не собиралась за ними гнаться? Кто знает. Он сейчас вообще мало в чем мог быть уверен.

А вдруг и прошлой ночью, и сегодня он видел каких-то сверхъестественных существ? В армии некоторые суеверные товарищи по казарме рассказывали, что во время патрулирования видели какие-то мистические огни и далекие фигуры, которые словно парили над землей. Привидения. Призраков… Снайпер по фамилии Гроггинс утверждал, что корейские ученые создают в подземных лабораториях гибриды – полулюдей-полуживотных. Суперсолдаты, обезьянолюди и змеелюди – вот что видел Гроггинс в свой прицел во время ночных дежурств. По его словам, лабораторные мутанты, вышедшие из-под контроля, бродили по ничейной земле, питаясь гниющими трупами, валяющимися в грязи, но пока боялись нападать на живых людей (ключевое слово – пока).

Мика пропускал эти рассказы мимо ушей. Человеческий мозг в стрессовой ситуации и не такое может вообразить. Он твердо знал: даже если вокруг Маленького Рая происходит что-то странное, то самое худшее, что можно сделать, – это бездумно бежать в лес. Нет. Им стоило оставаться в укрытии. Не очень гостеприимном, конечно, но могло быть и хуже. Им предоставили еду и ночлег. В поселении есть оружие, и, если понадобится, Мика сможет раздобыть пистолет или ружье. Так что лучше пока сидеть тихо, исследовать территорию и действовать только после того, как будет собрана вся информация.

Они шли быстро. Эллен обшаривала кусты лучом фонарика. Никаких следов мальчика… Впереди замерцал свет факелов. Вскоре они увидели двух поисковиков, которые возвращались в лагерь с траурным выражением лиц. Ребенка так и не нашли, а время близилось к полуночи.

Вирджил Свикер и Сирил Нипс безучастно стояли у главных ворот. Они не очень усердствовали в поисках мальчика, о чем свидетельствовали их чистые брюки. Увидев их, Нипс сжал челюсти.

– Что я тебе сказал? – Он схватил его за рукав. Когда Мика развернулся, ощущая на лице горячее дыхание Нипса, тот, подождав, пока остальные уйдут из зоны слышимости, заговорил: – Какого хрена ты затеял, сынок? Я же говорил тебе держаться подальше.

Пальцы Нипса впились ногтями в предплечье Мики. Если он хотел добиться какой-либо реакции, то его ждало разочарование.

– Пропал ребенок, – вмешалась Эллен. – Как мы могли не…

– Я не с тобой разговаривал, сучка, – небрежно бросил Нипс. Свикер, стоявший поодаль, приблизился к Эллен. Он мог бы протянуть руку и схватить ее, если бы захотел.

– Ты нас за идиотов считаешь? – Взгляд Нипса впился в здоровый глаз Мики. – Заблудившиеся туристы, говорите? Не, мне чет так не кажется. Вам уже пора. Убирайтесь отсюда.

Нипс вытащил из зубов кусок серого вареного мяса и метнул его в грудь Мики. Ошметок прилип.

– Мы далеко от всего, сынок. Тут не существует никаких правил, кроме тех, что устанавливает наш дорогой преподобный! – Никс усмехнулся. – Знаешь, мы с Вирджем никогда не отличались благочестием. И у меня такое чувство, что и вы тоже. Так что иди. Отправляйся в путь, Понтиак.

Нипс толкнул его. Мика попятился назад, затем спокойно поправил лацканы куртки.

– Само собой. – Это было все, что он сказал в ответ.

Они с Эллен пошли в барак, где их поселили. Сирил что-то сказал Вирджилу, после чего раздался ослиный хохот.

Мика заметил, что Эллен нервничает. Из-за лица в лесу или из-за столкновения с наемниками? Этого он не знал, но уже прикидывал, придется ли убивать Свикера и Нипса. Мика надеялся, что этого удастся избежать. Было бы идеально уехать в ближайшее время, как того хотел Нипс. Они уберутся отсюда, как только Эбенезер сможет ходить. Но иногда такие люди, как Нипс, провоцировали на драку. А Мика в подобных случаях всегда старался ударить первым, и посильнее.

Эбенезер очнулся от сна без сновидений. Уже рассвело, сквозь окно просачивался бледный солнечный свет.

Он приподнялся. Остальные спали на запасных кроватях, которые им предоставили прошлой ночью. Ну, или притворялись спящими. Эбенезер с трудом мог представить Мику действительно спящим – создавалось впечатление, что тот просто лежит с закрытым глазом по несколько часов в сутки, чтобы поддерживать образ нормального человека.

Эбенезер опустил ноги на пол, проверяя поврежденную лодыжку. Доктор Льюис, старый армейский медик, исполняющий в этой общине роль врача, изготовил шину, чтобы снять нагрузку с травмированной ноги, и дал Эбенезеру обезболивающее, чтобы тот смог спокойно поспать. И правда, проспал он довольно долго. А когда проснулся, то увидел Минерву и Эллен, суетившихся вокруг него в поисках фонарика.

– Что происходит? – спросил он.

– Заткнись! – Минерва швырнула в него пузырек с таблетками. – Прими еще одну таблетку.

Эбенезер подумал, что это отличная идея, и послушался, после чего проспал еще несколько часов и выплыл из бессознательного состояния ранним утром. Возможно, из-за действия лекарств (а может, все происходило во сне, от которого он не мог окончательно пробудиться) он мог поклясться, что видел что-то в окне. Будто бы лицо ребенка. Только оно было белым – кроме глаз, черных, словно зрачки прокололи, как желток яйца, и темнота растеклась по глазным яблокам…

Он снова заснул и проснулся всего несколько минут назад. Встал. Боль острым шипом отдавалась в голени, но все же была терпимой. А вот есть хотелось страшно. После ранений его организм всегда требовал еды, чтобы быстрее восстановиться.

Прихрамывая, он вышел из хижины. Сквозь деревья пробивались первые лучи рассвета. Он видел движущиеся в лесу огоньки и слышал, как выкрикивали имя мальчика. Илай. Это заставило вспомнить об увиденном в окне прошлой ночью – о мальчике, который был лишь плодом его одурманенного таблетками разума.

Эб заметил, что за его передвижениями следит мужчина с всклокоченными белыми волосами – такие прически носят так называемые нонконформисты – и с пистолетом в кобуре на поясе. Мужчина с насмешкой наблюдал за тем, как он прихрамывая пересекает площадь.

– Рановато для таких, как ты, – обратился он к Эбенезеру. Тот остановился и уставился на говорившего.

– Намекаете, что ниггеры встают позже, добрый сэр?

– Насчет ниггеров не знаю, – невозмутимо ответил мужчина, – а вот педикам в такую рань тут делать нечего. Твоими роскошными волосами тут никто не сможет заняться, парень.

– Спасибо за комплимент. – Эбенезер бесстрастно кивнул.

– Поправляйся скорее, – пренебрежительно сказал мужчина. – И уноси отсюда ноги, пока цел.

Эбенезер нашел эту беседу причудливой и в то же время грубой. Педик? Ублюдок явно испытывал его терпение. Эб мысленно поклялся перерезать глотку этому болвану, если представится такая возможность.

Прихрамывая, он вошел в столовую. Повар нехотя протянул ему миску с кашей. Эбенезер высыпал на кашу коричневый сахар, съел свою порцию и попросил добавки.

– Это для завтрака детей и для людей, которые ищут бедного Илая, – проворчал повар, выглядевший лет на пятьдесят. У него были выдающееся пузо и нос, словно созданный для того, чтобы его сломали. Эбенезер с удовольствием спихнул бы этого кашевара с лестницы, но таковых поблизости не наблюдалось, к тому же лодыжка болела слишком сильно.

– Если в каком-либо из городов земли, которую дает тебе Господь, среди твоих братьев окажется бедняк, то не будь жестоким и скупым к нуждающемуся брату. Будь щедрым и охотно дай ему взаймы все, в чем бы он ни нуждался! – Эбенезер показал повару свои распростертые ладони. – Послание к Ефесянам, друг мой… друг мой во Христе.

Повар подал ему еще одну миску. Эбенезер был в восторге – не ожидал, что его маленькая импровизация сработает! Закончив есть, он удовлетворенно рыгнул.

– Вы порадовали меня, шеф-повар; я обязательно упомяну вас в своем обзоре для журнала Bon Appétit.

Он удалился под хмурым взглядом повара. Да и черт с ним. С ним и со всем этим жалким лагерем. Будь Эб здоров, он сбежал бы сразу же, не заботясь ни о чем. И плевать, присоединились бы к нему остальные или решили остаться.

Эбенезер не мог сказать, что именно беспокоило его в Маленьком Раю, кроме очевидного: это был унылый анклав, которым управлял коротконогий библеист со стрижкой под Элвиса. Его больше тревожили иные мелкие детали. Например, то, что солнечный свет казался тут более тусклым, лишенным тепла и жизни. Или то, как все здесь горбились, словно деревья, пытающиеся выжить на продуваемой ветрами горной вершине…

Он стоял на площади и смотрел, как люди возвращаются из леса. Изможденные и грязные, они несли факелы, которые догорали, как огромные деревянные спички. Что сказал повар? Ушли искать бедного Илая… У них что, ребенок сбежал? Если так, то пропавший мальчик – это забота местных жителей, а не его собственная. Эбенезер никогда не отличался особым сочувствием к чужим бедам. Разумеется, это считалось его недостатком как человека, но в выбранной им профессии давало немало преимуществ.

Утро продолжалось; поиски тоже. Эбенезер подслушал, как Минерва и Мика разрабатывали стратегию, улучив момент, пока Эллен их не слышала. Минерва говорила достаточно громко, явно рассчитывая довести свои слова до сведения Эба.

– Почему бы нам просто не уйти? – рассуждала она. – Эллен может оставить деньги себе. А если Эбенезер не сможет за нами поспевать, то и черт с ним!

Мика покачал головой. Эбенезер не слышал, что он сказал; вероятно, не хотел его оставлять. У Мики были свои принципы… а может, он хотел задержаться из-за Эллен. То, что он был к ней неравнодушен, могла бы заметить даже Хелен Келлер[10].

– А что тут с оружием? – спросила Минерва. – Оно бы нам не помешало.

– Да, – признал Мика, но на этом их разговор прекратился.

Утренняя проповедь была короткой, всего пятнадцать минут. Преподобный организовал дальнейшие поиски, но сам воздержался от похода в лес.

«Наверное, побоялся, что птица нагадит ему на голову, – подумал Эбенезер. – Нужно было сказать ему, что из птичьего дерьма получается отличный кондиционер для волос класса А-1. Это заставило бы его прочесать пару полян».

По словам Мики, им было запрещено идти в лес вместе с остальными. Приказ отдали наемники преподобного, которых они почему-то очень волновали. Впрочем, охромевший Эб был бы бесполезен в поисках, даже если бы рвался принять в них участие. После обеда они вчетвером наблюдали, как жители Маленького Рая возвращаются из леса. Прихожане поели, помолились и снова отправились на поиски. Преподобный тем временем молил Бога о благополучном возвращении юного безгрешного Илая.

Эбенезер не заметил родителей пропавшего мальчика. Очевидно, они оставались в лесу со вчерашнего вечера, когда впервые заподозрили, что их ребенок сбежал. Сейчас обезумевшие от горя родители могли находиться за много километров от коммуны – возможно, вдвоем, а может, и порознь. Наверняка бесцельно блуждали среди деревьев и звали пропавшего сына.

Преподобный молился и за родителей Илая. Какой же все-таки благородный человек!

Наемные головорезы Флешера, стрелок и еще один, с тупым бычьим лицом – Эллен упоминала, что зовут их Сирил и Вирджил соответственно, – наблюдали за происходящим со скучающим и необоснованно враждебным видом, словно работники ранчо, пасущие скот. Эбенезер полагал, что они только радовались такому повороту событий: они держали паству в узде, выполняя приказы преподобного, надеясь, что, когда Маленький Рай развалится – а происходящее сейчас показывало, что это может случиться уже совсем скоро, – они смогут взять все, что захотят, и сбежать, оставив это место превращаться в ад.

В шесть часов был подан ужин. В столовой сидело довольно мало народу; присутствующие шепотом переговаривались – видимо, обсуждали, не стоит ли выйти в мир и обратиться в полицию. Преподобный явно чувствовал их ропот и недовольство, поэтому встал и обратился к собравшимся.

– Именно в такие моменты, когда мы испытываем наибольшую нужду, мы должны теснее сплотиться. Разве я не привел вас сюда, чтобы вы могли яснее услышать слово Божье? А теперь, при первом же признаке испытания, вы говорите о том, чтобы бежать обратно к безбожным язычникам, от которых мы так стремились уйти! – Руки преподобного, теперь больше напоминавшие когтистые лапы, крепко ухватились за край стола. – Вы хотите быть изгнанными из Эдема, который мы создали? Задумайтесь – хотите ли вы этого? Мальчик будет найден. Бог вернет его. Бог милостив, пока Его дела не подвергаются сомнению. Илай должен бродить по пустыне, как Моисей, пока Бог не вернет его, и Он вернет. Он вернет.

Прихожане молчали, пока из задних рядов не раздался дрожащий голос:

– Вы уверены, что это первый признак, преподобный?

Эймос Флешер осмотрел собравшихся, пока его взгляд не упал на женщину в простом плаще. Она сидела рядом с таким же бедно одетым мужчиной, очевидно ее мужем.

– Что вы сказали, сестра Конкрайт?

– Первый признак испытания. – Женщина с трудом выдерживала взгляд лидера. – Сестра Хьюз сломала ногу, помните? И… и еще кое-что.

– О чем вы?

Сестра Конкрайт сцепила руки на коленях. Ее муж положил свои руки поверх ее собственных. Она опустила голову.

– Ничего, – пробормотала она. – Бог благ.

Преподобный помолчал несколько секунд. Его взгляд на мгновение остановился на Эбенезере и остальных – спокойный, мертвенный взгляд гадюки, – а затем метнулся в сторону.

– Сестра Конкрайт, если вы или все собравшиеся здесь желаете покинуть Маленький Рай, вы можете это сделать. С моего благословения.

Но то, как он это сказал, больше напоминало предложение шагнуть с обрыва.

– Сирил и Вирджил проводят вас. Но! Как только вы шагнете за порог – словно Адам и Ева из Эдема, – вы… уйдете навсегда.

Прихожане вышли из столовой. Сестре Конкрайт потребовалась помощь мужа, так как ее сильно трясло. Мужчины и женщины Маленького Рая вернулись на площадь, чтобы сделать еще факелов. Поиски продолжались.

Стерва Конкрайт! Она все испортит…

Эймос Флешер расхаживал по своей комнате с бешено колотящимся сердцем. Время от времени он ударял кулаком по ладони – мясистый шлепок по коже успокаивал.

Причинять боль – значит любить.

Кто это сказал? Одна из монахинь католического приюта в Сан-Франциско? Его оставили на ступеньках этого заведения, когда он был совсем маленьким. В этом городе такое часто случалось. Город шлюх, как-никак. Эймос почти не помнил свою мать. Неизвестно, кем был его отец, но Эймос чувствовал, что родился от великого человека. Человека Божьего, призванного следовать за тем же голосом, который слышал и сам Эймос.

Эймос прожил в приюте шестнадцать лет. Первый ребенок, сумевший остаться там так надолго. Целью приюта было устроить каждого подопечного в богобоязненную семью. Но Эймоса так и не усыновили – он проводил в приемной семье несколько недель, но его всегда возвращали обратно. Однажды он подслушал, как его несостоявшиеся мать и отец шептались с монахинями: «Странный мальчик. Странные наклонности».

Всех остальных детей разбирали по семьям. И карликов, и тех, у кого была заячья губа, и уродливых особей с IQ, не превышавшим половину их роста. Их отправили в семьи, которые жили в сверкающих домах с видом на залив. Эймос оставался в приюте с монахинями и зелеными плитками на полу.

Монахини стали для него суррогатными матерями. Никто из них не проникся симпатией к Эймосу – как только стало ясно, что его никогда не усыновят, они относились к нему как к обузе. Но одна из них, сестра Мюриэль, сочла своим долгом научить его расплате за грех. А цена была высока, о да. Ваша бессмертная душа.

«Навязчивые желания – это дьявол, который стучится в дверь твоей души, – говорила она ему. – Если ты поддашься, мальчик, то позволишь сатане завести тебя на своих копытах в ловушку».

За похотливое поведение она наказывала. Это часто случалось со старшими мальчиками и девочками. Если сестра Мюриэль узнавала, что мальчик возится со своей грязной палкой или девочка с розовой пуговицей (а сестра Мюриэль безошибочно определяла это), то провинившемуся полагались удары плетью.

Дисциплинарные меры сестры Мюриэль не распространялись на пораженных детскими параличами или слабоумных сирот – Божьих детей, как их называли, – которых держали в отдельной палате. Она говорила, что этим невезучим душам позволяли действовать на импульсах, которые другие мальчики и девочки должны подавлять. Эймос считал иначе. Любой порок – это оскорбление Господа, не так ли? И если эти имбецильные простаки не могут сдержать свои порывы к самоудовлетворению, почему они должны избегать наказания? Это было несправедливо.

Как только Эймосу исполнилось двенадцать, монахини стали давать ему поручения, чтобы он мог приносить пользу. В частности, он должен был присматривать за Божьими детьми во время сна. Многих из них приходилось пристегивать ремнями, чтобы они не навредили себе: некоторые так сильно тряслись, что только веревки помогали им заснуть. Будучи связанными, они беспомощно бились несколько минут, а затем измученно погружались в беспокойную дремоту.

Эймос ходил между рядами кроватей в тапочках на креповой подошве, как у монахинь. Такие тапки позволяли ступать по плитке бесшумно. Солнечный свет струился в палату, придавая золотой оттенок лежавшим на кроватях телам.

Один из детей Божьих, мальчик по имени Финн, редко спал. Его голова походила на тыкву, а черты лица растянулись по этому выпуклому шару. Ему было тринадцать или четырнадцать лет – никто точно не знал, – и он почти ничего не видел. Во время сна он каким-то образом умудрялся развязывать узлы, освобождая одну руку, которая тут же тянулась к промежности. Он неистово мастурбировал. Эрекция не спадала, пенис торчал этаким мясистым шипом в его штанах. Иногда он испытывал оргазм, даже не прикасаясь к себе. Он мог довести себя до кульминации одной лишь работой своего никчемного мозга.

Эймосу было интересно, о чем думает Финн. О девушках? Мальчиках? Может, просто о давлении его собственной руки на пенис? Финн издавал только гортанные стоны и мычание, так что определить было невозможно. Конечно, Эймосу это все не нравилось. Финн так яростно натягивал ремни, что его запястья были покрыты струпьями; монахини каждый день меняли его окровавленное белье. Финну следовало преподать урок…

Эймос знал каждую щель в приюте, поэтому ему не составило труда украсть булавку из швейной комнаты монахинь (впрочем, он не считал это воровством, потому что выполнял работу Господа).

В тот день во время сна детей Божьих он присел рядом с кроватью Финна.

– Прекрати ерзать, Финн, – прошептал он, наслаждаясь тем, как приказ сорвался с его языка. Его голос уже сменился на богатый тенор. – А не то…

Финн только хмыкнул и продолжил возиться с ремнями. Эрекция приподняла мягкую ткань его спального халата.

Эймос вытащил булавку из носка, где прятал ее до поры до времени, и воткнул ее сквозь халат в кожу Финна. Тот недоверчиво хмыкнул. Эймос надавил сильнее. Булавка прорвала кожу Финна, вонзившись в плоть бедра. Финн застонал. Похоже, ему это нравилось. Заинтересованный, Эймос надавил сильнее. Финн издал звук, который можно было истолковать только как стон экстаза. Он не прекращал попыток вырваться из своих оков. Как странно…

В течение следующих нескольких дней Эймос втыкал в Финна булавку во время сна. Он колол булавкой и других детей, но никто из них не мог говорить. Их реакция больше соответствовала ожиданиям Эймоса: невнятные крики боли. А вот Финну нравилось. Он любил боль. Наверное, та заставляла его чувствовать себя более живым или углубляла удовольствие, которое он испытывал. Это тоже было грехом, и Эймос принимал в нем участие… Но при этом он учился очень важным вещам.

Не прошло и недели, как монахини заметили кровавые точки от уколов на теле Финна. Они заподозрили клопов. Матрасы пришлось вычистить. Но сестра Мюриэль не сводила с Эймоса глаз, и его сняли с дежурства. Предчувствуя, что ему будут задавать вопросы, он выбросил булавку в ливневую канализацию на детской площадке.

Этот опыт научил Эймоса вот чему: ему нравилось быть главным. До этого такой возможности никогда не представлялось. А еще он уяснил, что людям нравится, когда над ними властвуют. Не только идиотам вроде Финна – нормальным людям тоже. Им нужно было указывать, что делать и как поступать. Но он не мог просто подойти и начать командовать ими. Нужно было как-то завладеть принуждающим кнутом. Люди знали, что они грешны и развратны, и Финн открыто показывал это, но большинство носило маски. Под этими масками скрывались все развратные и злобные элементы их душ. Люди хотели наказания, потому что через него могли бы получить прощение.

И Эймос наказывал их так, как считал нужным, – он был уверен, что это наказание сможет порадовать Бога.

«Причинять боль – значит любить», – думал он, беспокойно расхаживая по комнате. Сука Конкрайт! Сука, гребаная тварь. Выступает против него… Хотела бежать как крыса с корабля, взывая о помощи! Это ставило под угрозу все. Эймос не хотел, чтобы его паства думала о внешнем мире иначе, чем как о рассаднике греха. Он надел на их глаза шоры, а теперь эта сука пыталась их сорвать.

Илай. Глупый ребенок. Убежал в лес… Он вернется. С ним все будет в порядке. А как может быть иначе? Дети постоянно убегали из приюта. Перепрыгивали через забор – и убегали. И если не возвращались, то это вовсе не значило, что попали в беду. Иногда они просто не хотели обратно. Илай так не мог. Его семья была в Маленьком Раю. Его Бог был здесь…

Завтра Эймос все исправит. Он созовет паству из леса, чтобы узнать, нашли мальчика или нет. Будет читать им проповеди, пока не увидит, что глаза людей снова блестят от изумления и наивного восторга, как у стада коз; такие взгляды он впервые поймал на себе много лет назад, произнося речь с импровизированной трибуны в Хейт-Эшбери перед небольшой толпой богомольцев. Вскоре он собрал достаточно людей, чтобы начать свое собственное служение. Он лучше любого психолога знал ключи, отпирающие замки человеческой природы: порок; наказание; прощение. Последний ключ играл решающую роль. Если отнять его, изгнав неверующих не только из Царствия Небесного, но и из земного круга общения, который они успели познать… они впадут в панику. Это самое страшное, что они могут себе представить. Это держит их в узде.

Эймос остановился перед окном. На Маленький Рай опустилась ночь, но сторожевые фонари все еще горели. Он уставился на свою церковь, увенчанную могучим распятием.

И так и застыл, слушая Голос.

Он приходил к Эймосу каждую ночь. Голос Бога – кому же еще он мог принадлежать? Эймос впускал его в себя, вбирая до самых костей, и голос успокаивал его. Он уже предупреждал, что наступит время разногласий. Эймос знал это еще до того, как в Маленьком Раю появился первый столб ограды. Именно поэтому он нанял Сирила и Вирджила, с которыми познакомился с помощью неблаговидных, но необходимых действий.

Любое стадо может сбиться с пути, несмотря на все старания пастуха. Именно поэтому умный пастух натаскивает несколько злобных собак, чтобы держать овец в узде.

Он выдержит эту бурю. Изгонит раздражающие факторы и не сломается. Он должен. Бог направил его на землю с определенной целью… Эймос чувствовал, как нечто разрастается в самых глубинах его сознания: тот другой голос шептал ему слова, которых он не мог разобрать. Низкий непрерывный гул, похожий на жужжание полчищ мух над гнилыми отбросами. Господь действует неисповедимыми путями.

Преподобный отступил к своей кровати и улегся, напряженный, как палка. Сам того не осознавая, он начал мять свой пах. Затем открыл ночной столик и достал длинную острую булавку, лежавшую рядом с Библией.

«Освобождение, – подумал он. – Клянусь Богом, освобождение».

Эбенезер не мог заснуть в свою вторую ночь в Маленьком Раю. Вся кожа зудела, как и заживающая лодыжка. Он скатился с койки и натянул штаны и один сапог. Остальные еще спали. Ковыляя, Эб вышел за дверь.

Дул прохладный ветер. По площади катились клубы тумана – такого густого, что Эб едва видел собственные ступни. Позади него зажегся фонарь и раздался голос:

– Что ты тут делаешь?

Он повернулся и увидел Минерву, направлявшую свет прямо ему в лицо.

– Хватит светить мне в глаза!

Минерва потушила фонарь и обхватила себя руками, пытаясь согреться. Как обычно, она смотрела на него, словно представляя, как его голова будет выглядеть на конце острого кола.

Эб практически не сомневался, что она его ненавидит. В принципе, это было неудивительно – за свою жизнь он вызывал подобные чувства у многих женщин, – вот только ее ненависть не имела под собой никаких оснований. Вполне логично, что она пыталась убить его при первой встрече, – это можно было понять и даже одобрить. Но почему после их знакомства эта ненависть не ослабела? Дело было не в цвете его кожи: Эб мог учуять расиста еще до того, как тот попадал в его поле зрения. И национальность была тоже ни при чем…

– Хотел нарвать тебе цветов, – усмехнулся он. – Таким красивым леди нужно дарить цветы.

– Да ну? – Она плюнула в грязь. – Иди ты на хер.

– И тебе того же, – проворчал он в ответ.

В Маленьком Раю стояла тишина. Светили только сторожевые фонари, развешанные по периметру ограды. Густой туман висел между соснами. Он вихрился и сплетался в странные узоры, словно по мановению таинственных сил, неподвластных пониманию Эбенезера.

И тут они услышали звонкий, певучий детский смех.

Они двинулись на звук. Минерва шагала, а Эб ковылял за ней. Ему не хотелось идти – смех приобрел горловые интонации, и ему это не нравилось, – но ноги не слушались. Он продолжал ковылять, испытывая смутный ужас из-за невозможности остановиться. Фонарь Минервы освещал землю перед ними. Больше никто не проснулся. Эбенезер с Минервой шли вдвоем.

Звук доносился из-за часовни, стоящей в густой тени деревьев у самой ограды, отделявшей комплекс от леса.

Фонарик осветил грубые доски с облупившейся краской. Смех доносился до ушей Эбенезера, словно биение крошечных крылышек.

– Кто тут? – спросила Минерва.

Смех прекратился. Вместо него раздался сухой треск, заставивший Эбенезера представить себе тысячи перекатывающихся и падающих друг на друга мокрых ракушек.

Они обогнули часовню со стороны леса. В тени распятия сгорбилась фигура, окутанная туманом.

– Кто здесь? – спросил Эбенезер.

Луч фонарика робко коснулся этой фигуры. Эб почувствовал, что Минерва с трудом заставила себя осветить это существо, чем бы оно ни было. Свет переполз через стену часовни, осветил голову… Туман отступал, открывая все новые и новые части тела.

Это был мальчик. Он сидел спиной к ним; нижнюю половину его тела скрывал густой туман. Он что-то делал руками. Дребезжащий звук усилился. Эбенезер понятия не имел, что это за звук, но от него заныли зубы.

Они подошли к ребенку, который, казалось, не обратил на них никакого внимания. Ближе… Еще ближе… Мальчик повернулся. Он был обнажен по пояс. Его ребра выпирали, натягивая кожу; та была неестественно бледной, оттенка мыла. Ключицы торчали, словно птичьи клювы. Глаза были серыми, как слизняки.

Минерва попятилась, врезавшись в Эбенезера. Он почувствовал биение ее сердца сквозь одежду – такое сильное, что она тряслась всем телом.

Мальчик улыбнулся, обнажая выпирающие зубы, похожие на ногти слона. Его глаза, судя по всему, пристально изучали их, хотя из-за отсутствия зрачков трудно было сказать наверняка.

Звуки усилились.

В руках у мальчика была мертвая птица с такими же странными глазами, как у него самого. Он нежно гладил ее – спокойный и довольный, как будто держал игрушечную машинку.

С одной его рукой было что-то не так. Казалось, кожа расплавилась. Или затвердела. Или срослась… Пальцы превратились в сплошной комок плоти. И вот этой самой рукой, этими пальцами он продолжал нежно гладить птицу. Позже Эбенезер усомнился, что действительно видел это, – в памяти образовалась темная всасывающая дыра, похоронившая отвратительные воспоминания.

Туман сползал с нижней половины тела мальчика. Наконец белые клочья растаяли окончательно, открывая взору шершавый ковер непрестанного движения.

Жуки. Короеды, тараканы и бог знает что еще – миллионы жуков покрывали мальчика до пояса. Они сгрудились вокруг его бедер, размахивая усиками, бесцеремонно переползая друг через друга, как это бывает у насекомых и как никогда не стали бы делать люди – столь бесцеремонная близость тел любого свела бы с ума. Жуки кишели вокруг ног мальчика, растекаясь веером по небольшому кругу. Большинство из них были коричневыми, как кровавые волдыри, но попадались и белые – то ли личинки, то ли альбиносы. Своими телами они создавали узор, который казался беспорядочным, но если присмотреться, то в их движениях прослеживалось некое подобие организации.

Минерва повернулась к Эбенезеру, ее глаза выпучились от ужаса. Эбенезер и сам едва сдержал крик… Когда он в последний раз кричал от страха? Пожалуй, в детстве, когда думал, что под его кроватью притаился барабашка.

Мальчик посмотрел на них этими ужасными, выворачивающими душу глазами и сообщил:

– Я так счастлив, что вернулся домой!

Утром на пороге их домика появился брат Чарли Фейрвезер.

– Не возражаете, если я войду?

Мика все еще пытался осмыслить события прошедшей ночи. Он слышал, как Эб и Минни вышли наружу, но не придал этому особого значения – знал, что Минни не собиралась нападать на Эбенезера, так что между ними могла произойти максимум перепалка.

Несколько минут спустя поднялась большая суматоха. Неужели Мика ошибся и она пыталась прикончить Эбенезера? Странно… Впрочем, Минерва была странной женщиной. Но тут он услышал крик преподобного:

– Сирил! Сирил!

Оказалось, что пропавшего мальчика, Илая, нашли за часовней. И нашли его Эб и Минни. Но к тому времени, как Мика добрался до площади, преподобный уже увел ребенка в отдельную хижину, и с тех пор его никто не видел.

После этого Эбенезер и Минерва сидели на одной койке. Лицо Минни было белым, как сливки, а кожа Эба посерела. Они рассказали, что наткнулись на мальчика, покрытого жуками. У него отсутствовали зрачки… и с рукой тоже творилось что-то неладное.

После такого откровения Мика всерьез задумался о том, чтобы скорее убраться отсюда. Почему бы не похитить Нейта? Можно просто вырубить его (наверняка у дока Льюиса есть эфир). Если Реджи начнет возмущаться, то и его можно вырубить – либо эфиром, либо кулаками… Однако исполнить это было не так просто. Во-первых, Эб все еще хромал. Во-вторых, их могли заметить. Хотя Нипс, Свикер и преподобный, без сомнения, будут рады увидеть, что незваные гости убираются из лагеря, они вряд ли дадут Мике утащить одну из их овечек на плече, как мешок с овсом. У Нипса и его напарника имелись пистолеты, и Мика не сомневался: они ими воспользуются, если сочтут нужным. А потом его, Эба и Минни с выеденными негашеной известью глазами сбросят в неглубокие могилы. А может быть, и Эллен тоже.

И все же похищение мальчика казалось лучшим вариантом. Сделать это скрытно, отвлечь внимание, уйти во время столпотворения. Пусть Маленький Рай катится к чертям собачьим, а через несколько месяцев об этом напишут в газетах.

Они как раз обсуждали эту тему, когда постучал Чарли. Мика открыл дверь, впуская его внутрь.

Чарли прочистил горло.

– Мы тут поговорили. Я, Отис, Нелл и Джек Конкрайт. Плюс моя собственная жена. Мы думаем… ну, может, нам стоит отдохнуть от Маленького Рая.

Мужчина говорил так, словно слова причиняли ему физическую боль. Он выглянул в окно, чтобы убедиться, что снаружи никто не подслушивает.

– Мы подумали, что вы можете нам помочь.

– Мы просто туристы, – сказал Мика.

– Вы не туристы. Вам что, не хочется уйти отсюда? – изумился Чарли. – Почему бы нам всем не сбежать? Вместе будет безопаснее.

– Все мы не сбежим. – Мика кивнул на Эбенезера, лежавшего на койке. – Он не сможет. Да и вообще, почему именно сейчас, Чарли? Что тебя так вдохновило?

Чарли переминался с ноги на ногу, как человек, которому срочно требовалось в туалет.

– С глазами Илая что-то не так? – спросила Минерва.

– Доктор Льюис говорит, что ничего такого. Помутнение… окклюзия, как он ее назвал. Просто налет – пена, слизь или что-то вроде того. Он стер ее, и все оказалось в полном порядке.

Минерва закатила глаза.

– Думаю, Льюис не скажет ни слова правды. Он рта не раскроет, пока преподобный не позволит ему сплюнуть.

– До Илая пока не добраться, – сказал Чарли. – К нему никого не пускают, кроме дока и преподобного. Его родные еще не вернулись. Отсутствуют уже больше сорока восьми часов.

– Ваша утопия рассыпается, – хмыкнул Эбенезер.

– Господь назначает испытания для всех нас. И я не из тех, кто бежит от них. Но у меня есть ребенок, понимаете? Мой сын, Бен. Честно говоря, в последнее время он сам не свой.

– О чем вы? – спросила Эллен, откинувшись на спинку кровати.

– Не знаю, просто не в себе. Какой-то, ну… жестокий. На днях жена нашла его на заднем дворе нашей хижины. Он смотрел, как большой зеленый кузнечик умирает в банке с бензином. Когда она спросила, что он делает, Бен сказал, что кузнечики дышат через бока… Представьте, если бы у нас были маленькие ротики по всем ребрам. Ну, как бы всасывающие воздух… Еще у него был коробок спичек. Думаю, он собирался подождать, пока бедолага почти захлебнется, а потом выловить его и поджечь. – Чарли покачал головой. – Это не мой мальчик. Он, конечно, собирал жуков, жаб, змей и все такое. Но всегда клал их в коробку из-под обуви, набитую ватой, чтобы им было хорошо и удобно. А в крышке обязательно проделывал дырочки. Думаю, ему нравилось… ну, владеть ими и изучать, но он отпускал их, когда становилось скучно. Бен никогда не убивал целенаправленно. И одно дело – бездумно раздавить жука, чтобы увидеть, как из него вытекают желтые кишки (все мальчишки так делают, и Господь их прощает). И совсем другое – мучить живое существо, а потом поджигать. Это уже прямо-таки серьезный подход. Требующий планирования.

Чарли снова покачал головой.

– Я как следует отчитал Бена, когда узнал. Перекинул его через колено и отлупил по заднице. Поступил неправильно, видит Бог. Думаю, я испугался больше, чем он сам, потому что это было все равно что проснуться и обнаружить, что в кровати твоего сына спит не совсем твой сын. Но Бен не закричал и ничего не сделал. Он смотрел вверх, пока я шлепал его, как бы говоря: «Это все, на что ты способен, папаша?»

– Многие люди в Маленьком Раю ведут себя странно, – мягко сказала Эллен.

– Так было не всегда, – заметил Чарли. – Первые несколько месяцев все шло замечательно, как и говорил преподобный. Но в последнее время в лесу появились звери, пропали собаки, дети стали вести себя странно, а теперь еще и Илай…

– Думаешь, преподобный тебя отпустит? – спросил Мика.

– Мы пришли добровольно! – Руки Чарли сжались в кулаки.

– И все же… – Мика чуть повысил голос.

– Меня беспокоят Сирил и Вирджил, – признался Чарли. – То, что они могут сделать.

– Наше оружие осталось в лагере… – Мика глянул на Чарли, и тот кивнул.

– Твои пистолеты были у меня, но Сирил забрал их.

– Ты действительно думаешь, что нам придется спасаться отсюда? – спросила Эллен. – Неужели ситуация стала настолько безумной?

«Она может стать такой, и очень скоро», – подумал Мика. Он знал это. Он видел это… Минерва сказала:

– В этом лесу есть что-то еще.

Все посмотрели на нее. Шею и щеки женщины залил румянец.

– Просто что-то враждебное, – продолжила она, не смутившись. – Я почувствовала это прошлой ночью, когда искала мальчика. Как будто миллион глаз смотрели на меня! Я просто кожей их ощущала… И плевать, что это звучит глупо. Может, я и сама немного схожу с ума. Но это проклятое место. – Она замолчала, не опуская взгляда и сжав челюсти.

Никто не стал оспаривать ее слова.

Они уехали в середине дня – Мика, Минерва, Чарли и Отис. Ускользнуть было проще простого, потому что преподобный и его наемники были заняты Илаем. Незадолго до ухода Мика заметил Сирила, выходившего из бунгало без окон, где содержался Илай. Мужчина выглядел зеленым, как лягушка.

Эллен согласилась остаться с Эбенезером. Планировалось, что, если кто-нибудь заметит их отсутствие, она скажет чистую правду: ее спутники ушли забрать вещи из лагеря и скоро вернутся за раненым другом.

– Будь осторожен, – сказала она Мике. – Ты нужен нам здесь.

Мика даже растерялся. Неужели она решила, что они заберут оружие, сядут в машину – и на скорости восемьдесят миль в час уберутся как можно дальше от Маленького Рая?

Они отправились в путь под пасмурным небом. Вошли в лес, лишенный жизни. Ни звука, ни шороха. Чарли взял с собой винтовку и пистолет. Отис – лук и колчан охотничьих стрел.

– Не думаю, что ты найдешь себе мишени, – сказала ему Минерва.

– Я даже воробьев тут не вижу, – кивнул он.

Они болтали, чтобы скоротать время. Минерва спросила Отиса, как он познакомился с преподобным.

– Я с ним уже пятнадцать лет. Чарли появился намного позже. Когда преподобный Флешер нашел меня, я чего только не употреблял! Шатался по Тендерлойн пьяный и под кайфом. Стыдно рассказывать, что я тогда принимал и как это доставал, но таков уж путь этого дьявола: ты сделаешь все, чтобы угодить ему. – Он повесил голову, стыдясь своего прошлого. – Преподобный взял меня к себе. Я один из первых, кто ему поверил. Просто посмотрел на него и понял, что Господь говорит через этого человека. Родители воспитали меня в суровом духе южного баптизма, но я сбился с пути. Преподобный вернул меня к Богу. Я помогал шлифовать и красить пол в его новой часовне и ночевал там же. Мне было чем занять руки. Мой труд и его проповеди помогали держать дьявола в узде. А потом, когда преподобный сказал, что уводит свою паству под сень нетронутой природы, подальше от всякой нечисти и порока, я вызвался пойти за ним.

– И все шло хорошо, – подключился к разговору Чарли. – Удивительно хорошо для такой обстановки.

– Это точно, – кивнул Отис. – Маленький Рай соответствовал своему названию. Рай на земле. А теперь на него надвинулись тучи. Дьявол испытывает нас, особенно преподобного. Сатана ведь знает, что если сломит его решимость, то получит и наши души. Но преподобный не позволит этому случиться. – Отис заговорил как на проповеди. – Нет, сэр. Он лишит нечистого силы и надерет ему задницу, простите за мой французский…

– Ничего страшного, тут все свои, – успокоила его Минерва.

– Преподобный собирается отправить дьявола обратно в ад, – продолжил Отис. – Нам же остается только не сдаваться. Если придется уехать на время, пока преподобный будет вести эту битву, – что ж… Настают темные времена, но мы не первый раз с этим сталкиваемся. Преподобный Флешер всегда спасал нас.

– Аминь, – заключил Чарли.

Они шагали в молчании, пока не подошли к яме. Та была пуста; ее дно залили грунтовые воды. Путники двинулись дальше, не замечая присутствия того, что преследовало их несколько ночей назад. То и дело попадались обломанные ветки, содранная с деревьев кора, даже несколько сосен, вырванных с корнем, но повреждения казались случайными, хаотичными.

Когда они добрались до лагеря, уже наступила темнота. Палатки не пострадали. Ничто не было разорвано или поломано. Мика залез в палатку и достал свой второй пистолет и несколько коробок с патронами. А еще длинноствольную винтовку Тарпли. Та показалась ему успокаивающе надежной. Она приятно ощущалась в руках, тяжелая, как мушкетон.

Минерва прихватила несколько коробок с патронами для своего оружия, которое в данный момент находилось у Сирила. Из палатки она вышла с небольшим револьвером.

– Нашла в сумке Эллен. Полицейский револьвер 38-го калибра! – Она рассмеялась. – Кто бы мог подумать, что маленькая мисс Беллхейвен умеет стрелять? Ну и чертовка, а?

Возможно, Эллен взяла его с собой, надеясь силой увести племянника из Маленького Рая. Она настолько отчаялась, что готова была на столь рискованные действия, хотя они могли привести ее к гибели. Мике не хотелось представлять Эллен мертвой, но на мгновение этот образ возник перед глазами.

Они сидели вокруг костра, когда на лес опустились сумерки. Прохладный ветер завывал над травой, заставляя каждую травинку петь, словно крошечный инструмент.

– Придется переночевать здесь, – сказал Мика. – Вернемся утром.

Он уловил невысказанное беспокойство Минервы: «А что, если эти твари все еще поблизости?»

Его и самого это тревожило, но было разумнее расположиться в месте с хорошим обзором и установить наблюдение, чем возвращаться в темноте через лес.

– Преподобный теперь точно решит, что мы сбежали, – сказал Отис.

Чарли кивнул.

– Ну, что будет, то и будет. Мы загладим свою вину, если до этого дойдет.

Они разожгли костер. Поели еду, которую Мика и остальные купили еще в супермаркете, – все уцелело, даже хлеб. Они нанизали консервированное мясо на заостренные палочки и стали жарить на огне. Вкус был отвратительный, и не только из-за низкого качества консервов: какая-то горечь в древесине придавала мясу неприятный привкус. Но они все равно наелись до отвала.

Кто-то должен был сторожить лагерь. Мика вызвался дежурить первым. Минерва заняла одну палатку, Чарли и Отис улеглись в другой.

Мика развел костер. Едкий дым потянулся вверх. Пламя искажало местность, создавая фигуры там, где их не было.

Он просидел много часов, почти не мигая.

В ночь после возвращения в Маленький Рай Илай Рэтбоун навестил Нейта.

Они даже не дружили – по крайней мере, так казалось Нейту. Илай всегда был довольно злым, а в последние недели перед исчезновением стал еще злее.

Этот высокий, худой рыжий мальчишка с жилистым телом и костлявыми руками любил прижимать к себе маленьких детей и «играть» с ними в довольно жестокую игру: безостановочно тыкал пальцами в грудь ребенка, пока тому не удавалось назвать десять шоколадных батончиков.

«Милки Вэй»… ах, ах, а-а-а!.. «Херши»!.. «Пэйдэй»! «Милки Вэй»!

«Ты повторяешься, дурачок. Начинай сначала!»

Он и с Нейтом такое провернул. Элтон и Билли Редхилл смеялись, когда Нейт завис на девятом. Его мозг просто отказал. Он мог вспомнить любое количество конфет, жевательных резинок и газировки – «Флипстик», «Лемонхедс», «Блэк Барт», «Свитартс», «Фрости Рут Бир», – но ни одной дурацкой шоколадки. Пальцы Илая впились в его грудную клетку так сильно, словно тот собирался пробить там дыру.

– «Скутер Пай»! – закричал он.

– Что скажете? – обратился Илай к остальным.

Элтон и Билли покачали головами.

– Нет, это печенье, – сказал Элтон.

– Тогда начинай сначала! – Рэтбоун ухмыльнулся.

Илай мог быть злым, как яд гремучей змеи (так говорила бабушка Нейта). Но стоило появиться преподобному, как мальчишка тут же превращался в паиньку. Этот подлиза очень хорошо знал Библию и так замечательно читал катехизис, что стал одним из любимчиков Флешера; впрочем, Нейту казалось, что тот смотрит на детей так же, как сам Нейт – на мартышек в зоопарке.

И вот среди ночи Нейт услышал за окном голос Илая: «Нейт… проснись, Нейт…»

Когда Нейт только появился в коммуне, Илай еще ни над кем не издевался. Тогда за ними присматривала миссис Хьюз – строгая женщина, не терпевшая непослушания. Но позже она сломала ногу и была вынуждена уехать; дети получили возможность делать все, что им заблагорассудится, – лишь бы не пропускали проповеди. Илай использовал эту вновь обретенную свободу, чтобы изводить выбранных им жертв.

Он не всегда вел себя так мерзко. Раньше его «игры», пусть и жестокие, ничем не отличались от того, что Нейт терпел от школьных задир. С такими мерзкими идиотами, рассуждал Нейт, всем детям приходится иметь дело. Вот взрослые уже не ведут себя так подло… Правда, бывший начальник его отца, почтмейстер Джим, был таким же задирой, как Илай, просто постарше. Он издевался над отцом даже в присутствии Нейта – лупил его по лопаткам с такой силой, что тот едва удерживался на ногах, а потом смеялся и заявлял: «Тебе бы в цветочном магазине работать, а, Редж? Анютины глазки там подрезать». А другие почтальоны хохотали, будто дети. Смеялись, чтобы их самих не задирали…

В такие моменты Нейт мечтал, чтобы рядом была мама. Она бы при всех дала Джиму пощечину за то, что он так разговаривает с ее мужем. (Отец, в отличие от нее, никогда и не пытался защищаться. Нейт часто спрашивал себя, почему его мать вообще любит его отца, и наоборот. Они так отличались по характеру, словно принадлежали к разным видам.) Если бы Джим сказал: «Что, за юбку жены прячешься, Редж?» – мать снова отвесила бы ему пощечину. А попробуй он замахнуться на нее – она нашла бы что-нибудь острое, чтобы атаковать в ответ. И если бы Джим не остановился, то в следующий раз она взяла бы пистолет! Мама отличалась не просто «горячим» темпераментом – это скорее была лава. Комета.

И сейчас она сидела в тюрьме. Общество не одобряет людей, которые не могут сдерживать свой гнев (даже если при этом они защищают тех, кого любят). Правда, его мама попала в тюрьму по другой причине: она нарушила закон, пытаясь заработать деньги. И хотя потом плакала и говорила Нейту, что сделала это только ради него, он не мог до конца простить ее, потому что из-за ее преступлений ему пришлось переехать с отцом в Маленький Рай.

…Нейт перевернулся в постели, и пружины кровати заскрипели. В хижине было темно; рядом храпел отец. Раньше они жили в доме. Маленьком, с тремя спальнями и крохотной лужайкой, но все же доме. А эта хижина, их нынешнее жилище, годилась разве что для охотников, ночующих зимой в лесу, чтобы утром опять отправиться ловить норок. Водопровода тут не было, так что приходилось пользоваться уличным туалетом. Если ночью нужно было помочиться, Нейт бежал через площадь к «сортиру», как это место называли, и садился на корточки над лужей темных вонючих отходов. Пока он пытался опорожнить мочевой пузырь, что-то скреблось и царапалось о стену пристройки. Он знал, что это всего лишь ветки дерева, но в три часа ночи ему представлялась ведьма, вся высохшая и сморщенная, с зубами, похожими на разбитые раковины улиток, скребущая ногтями по доскам рядом с его головой. Его мочеиспускательный канал сжимался от страха. Иногда мальчик лежал в постели и терпел – мочевой пузырь разрывался, а он проклинал себя за то, что выпил второй стакан воды за ужином. Нейт считал, что лучше пусть мочевой пузырь лопнет, лучше уж залить мочой матрас, чем торчать в той пристройке рядом с ведьмиными ногтями, водящими по стене…

Мальчик встал с кровати. В хижине было холодно, и его голые ноги покрылись мурашками.

Фосфоресцирующие стрелки будильника показывали 2:55 ночи. Нейт уставился в окно. Там ничего не было…

…но он чувствовал чье-то присутствие в темноте. Прямо за окном. Кто-то чего-то ждал.

Маленький Рай был не так уж плох, когда они только перебрались сюда, но Нейт никогда не чувствовал себя здесь как дома. Его мама не придавала большого значения религии – люди могут есть что угодно, но лучше им не появляться у меня на пороге, предлагая свое яблоко, – поэтому Нейт с самого начала оказался в невыгодном положении. Он ни строчки не знал из Библии…

На каждую проповедь приходилось надевать толстые шерстяные штаны, и теперь его ноги безумно чесались всякий раз, когда преподобный открывал рот. Кажется, это называется рефлексом Павлова. Нейт узнал о нем еще в своей старой школе, где преподавали биологию и рассказывали об устройстве человеческого мозга. В Маленьком Раю о таких вещах не говорили. «Наука мешает нашему общению с Господом», – объясняли Нейту.

Он скучал по своей школе. И еще по многим вещам: по телевизору, по комиксам, по аромату ванильных духов из дешевого магазина, которыми пользовались одноклассницы, и даже по запаху автомобильных выхлопов и сигарет в кинотеатрах, хотя никогда бы не подумал, что будет скучать по першению в горле от дыма «Мальборо». Ему не хватало поездок на машине, просмотра фильмов в кинотеатрах… Впрочем, все это смешалось в его голове с дурными запахами, связанными с этими радостями, и он не мог сформировать более сложные умозаключения. Он был еще ребенком и не все мог передать словами.

Преподобный не обращал внимания на Нейта и его отца: в коммуне они появились поздно и занимали низкое положение в иерархии местных обитателей. Отца это, похоже, не беспокоило, а вот Нейта – очень даже. Хуже всего было то, что с некоторых пор все покатилось под откос. Даже жители Маленького Рая изменились: внезапно похудели до болезненного вида, и Нейт тоже. Теперь он ненавидел смотреть на себя в зеркало. Трудно было понять, в чем дело. Причин для таких изменений не было, поэтому никто и не обсуждал их. Сюда их призвал Господь. Так зачем ему приводить их к страданиям?

Но Нейт ощущал: что-то летало вокруг. Как будто в воздухе вился триллион невидимых ртов, усеянных микроскопическими зубами, и все эти рты грызли обитателей коммуны с утра до вечера. Или – этот образ пугал его еще сильнее – те же крошечные рты, но уже с языками, покрытыми иголками, ползали по земле, впиваясь в ноги, и сосали кровь, как комары, перекачивая жизненную энергию людей в бледный вздутый мешок, похожий на желудок, спрятанный глубоко под землей. Из этого желудка еще глубже под землю вела единственная трубка, которая питала нечто огромное и ужасное…

Нейт подошел к окну, хотя и не хотел. Больше всего на свете он желал вернуться в постель, натянуть на голову одеяло и… помолиться. Мальчик почти никогда не молился по-настоящему. Да, он мог произнести нужные слова, перекреститься и все такое, но он ни о чем не просил и не разговаривал с Богом как мужчина с мужчиной. За всю свою жизнь он по-настоящему молился всего несколько раз. Когда мать посадили в тюрьму, он молился, чтобы Бог уберег ее, потому что накануне смотрел «Драгнет»[11], а некоторые из людей, которых Джо Фрайдей сажал в тюрьму, были жестокими бандитами, и Нейт очень не хотел, чтобы маме попалась сокамерница вроде Большой Берты или Адской Ады.

Несколько раз он молился и за отца. Хотя тот и был слабаком – как же ужасно, что ребенок знает это о своем отце, – но все-таки не заслуживал ничего плохого.

И сейчас Нейт мечтал услышать успокаивающий голос Бога, но помолиться не мог: ноги сами вели его к окну. К голосу Илая, совсем не такому, как обычно. Тот звучал глухо, будто горло Илая было забито землей или заполнено гнилыми сточными водами, так что изо рта вырывалось захлебывающееся бульканье.

Нейт… не будь трусом, как твой папаша. Иди ко мне. Я ничего с тобой не сделаю, слово скаута.

Отец захрапел во сне. Нейт хотел позвать его, но в горле пересохло так, что он не смог издать ни звука, словно рот был полон крекеров с газировкой.

В последнее время все в Маленьком Раю стали не только выглядеть странно. Самая жуть была в том, как они теперь себя вели. Поначалу все дети были совершенно нормальными. Конечно, они отличались большей религиозностью, чем прежние друзья Нейта, но вели себя точно так же, как его бывшие одноклассники. Он присоединялся к ним после завтрака, и миссис Хьюз заставляла их читать Библию, разгадывать христианские кроссворды и тому подобное. После полуденной проповеди они играли под присмотром взрослых. Дети вели себя с ним любезно, как и положено христианам.

Но когда миссис Хьюз их покинула, они стали играть в какие-то странные игры. Старшие дети под предводительством Илая и братьев Редхилл придумывали все более дикие развлечения. К примеру, «Доктор Псих»: они гонялись за кем-то, пока не настигали его, а потом прижимали бедного ребенка к земле. Илай притворялся, что надевает резиновые перчатки, и говорил: «Начинаем операцию». Он разрезал живот пленника воображаемым скальпелем и изображал, будто вытаскивает внутренности. Он осматривал каждый орган в течение пары секунд, прежде чем сказать: «Нет, не годится», перекинуть его через плечо и потянуться за новым. После этого дети начинали молить о пощаде: «Нет! Нет, пожалуйста!» Илаю нравилось, когда ему подыгрывали.

Нейт… ты начинаешь меня бесить. Ты же не хочешь меня разозлить?..

Нейт приблизился к окну. Ветер трепал пластиковую пленку в раме. На улице никого не было. Может, и вообще ничего не было? Может, ему все приснилось? Нейт сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Может, сейчас он проснется – и все закончится?

И тут он увидел это. На пределе видимости, за краем окна с правой стороны. Оно стояло молча, плотно прижавшись к стене хижины…

…Постепенно игры Илая становились все более жестокими. Раньше Маленький Рай терроризировали муравьи (на территории было пять или шесть больших муравейников), которые жалили довольно больно.

Однажды после полудня Нейт наткнулся на Илая, одного из братьев Редхиллов, Джейн Уигел и Бетси Уитт, сидевших около одного из муравейников. Илай держал в руках бутылку с лимонным соком. Он выдавливал этот сок в муравьиную нору: кап, кап, кап. Муравьи судорожно разбегались. Другие дети держали в руках разбитые донышки бутылок из-под кока-колы. Через них они фокусировали солнечные лучи, поджигая муравьев, метавшихся вокруг. Вж-жих!

– Кислота в соке плавит им мозги, – сказал Илай Нейту с хладнокровной улыбкой. – Они не понимают, куда бежать.

Остальные дети едва обратили внимание на Нейта. Бетси Уитт взглянула на него стеклянными пустыми глазами. Раньше она была из тех, о ком говорят, что они мухи не обидят. Буквально. Нейт сам видел, как она открывала дверь, выгоняя муху наружу, чтобы кто-то другой ее не прихлопнул.

– Подвинься! – Бетси грубо оттолкнула Нейта. – Ты солнце загораживаешь…

Позже в тот же день Нейт встретил ее за складом.

Она плакала. Слезы текли по щекам девочки.

– Я не хотела обижать этих муравьев, – всхлипывала она. – Я не хочу причинять боль никому. Если ты причиняешь боль другому живому существу, Бог видит это. И осуждает. Но я ничего не могла с собой поделать… Ты когда-нибудь чувствовал себя так, Нейт?

Ее лицо исказилось.

Нейт не знал, что и ответить. Но да, он прекрасно понимал, о чем она. Это чувство становилось все сильнее с каждым днем. Иногда ему хотелось причинить боль кому угодно. Чем тот слабее, беззащитнее и ближе к нему – тем лучше. Прежде он такого не чувствовал…

И это происходило не только с детьми. Однажды ночью Нейт проснулся и увидел отца, стоявшего в углу. Тот был голый и потный и бормотал: «Убью тебя, убью тебя, убью тебя». Отец матерился и сжимал руки так, словно кого-то душил, – но при этом он крепко спал. А на следующее утро, проснувшись, радостно объявил, что голоден как лошадь.

Нейт… старый приятель, мой дорогой друг…

Нейт подошел к окну вплотную. Теперь он мог разглядеть фигуру в профиль. Кто-то худой и жутко белый сгорбился возле хижины. Нейт уловил безумное жужжание – звук, наводивший на мысль о мухах, снующих внутри пустой банки из-под детского питания.

– Илай? – дрожащим голосом произнес он.

Фигура метнулась к окну, словно дверь, захлопнутая резким порывом ветра.

Чпок! Лицо ударилось о пластик.

Нейт сделал шаг назад. Очень большой шаг.

Это действительно был Илай Рэтбоун. И выглядел он… не очень хорошо.

Его лицо казалось белым, как сало, бледным, как пламя в самой глубине костра. Волосы, прежде рыжие, как у циркового клоуна, теперь поседели, будто какой-то волосяной вампир высосал из них весь цвет. Илай стал невообразимо худым: ребра выпирали, соски вытянулись и удлинились, кожа обвисла, как у глубокого старика.

Но лицо Илая пугало куда сильнее. Жуткий голливудский идол, ухмыляющийся манекен. Его глаза выпучились, а зубы выпирали изо рта, как тупые бесцветные клыки. Он выглядел невыразимо одиноким и потерянным… но очень, очень голодным. Его лицо и поза излучали тоску, которая пригвоздила Нейта к месту, как мотылька, зажатого в альбоме для коллекционирования.

О, привет, Нейт. Можно войти? Мама, позволишь мне?[12]

На Нейта навалился тупой ужас – не бешеный стук сердца, от которого по телу разливается адреналин, а ленивый и текучий страх, покачивающийся, как воздушный змей на ниточке, то опускаясь, то поднимаясь, но так и не падая.

– Лучше не стоит, – прошептал он в ответ. – Ты, кажется, заболел, Илай.

Жужжание становилось все громче. Нейт заметил пустоту под мышкой у Илая. Там что-то ползало и копошилось.

«Только не это, – подумал он. – Нет, нет, нет, нет…»

Глаза Нейта были прикованы к впадине под мышкой Илая. Оттуда что-то вылезло. Мухи. Или что-то похожее на мух…

Илай поднял руку. В его плоти зияла глубокая дыра, черная и бесформенная. В ней корчились какие-то существа. Белые и темные твари.

– Уходи, Илай! – Нейт сам не понимал, как ему удалось произнести это так спокойно.

Илай наклонился вперед, пока его нос снова не коснулся окна. Пластик прогнулся от давления. Глаза Илая перемещались туда-сюда, как метроном: тик-так-так-так, туда-сюда, тик-так.

Он приветливо помахал Нейту рукой – странно изуродованной, с пальцами, сросшимися в крюк. Из его подмышки вылетали мухи и облепляли пластик. Чпок! Чпок! Чпок! Они были крупнее обычных мух, с глазастыми головами, напоминавшими противогазы. Несколько насекомых пыталось протиснуться между рамой и краями пластика; они неистово жужжали, и в этих звуках слышалась ликующая нотка.

Илай улыбнулся. Его губы отклеились от грязно-желтых зубов, похожих на крысиные. Между зубами тоже ползали мухи; они вылетали изо рта Илая, мокрые от слюны. Летели к окну – и ударялись о него, оставляя на пластике влажные кляксы.

– Ты пойдешь с нами, – сказал Илай. Его губы не двигались, но Нейт все равно слышал его голос. – Как и все остальные милые мальчики и девочки. Вы – хорошее мясо. – Его зубы оживленно щелкали, как костяные кастаньеты. Нейт со стоном рванулся вперед и задернул хлипкие занавески. Илай Рэтбоун несколько мгновений маячил за окном, а потом исчез.

Дрожа, Нейт вернулся в постель. Он натянул на себя одеяло и трясся так сильно, что уже не сомневался: его тело вот-вот развалится на части…

Минерва проснулась резко, как от толчка. Сквозь щель между полотнищами палатки пробивался свет костра. Мика должен был дежурить снаружи.

Она поднялась. Схватила пистолет Эллен. Подползла к клапану палатки.

Мика стоял снаружи, спиной к ней, держа винтовку Тарпли под мышкой. Он смотрел на что-то через костер.

– Шуг?

Он оглянулся через плечо. Увидел ее. Опять повернулся лицом к лесу.

Глаза Минни начали приспосабливаться к темноте, но за отблесками костра клубилась непроглядная тьма, и она не могла понять, на что смотрит Мика.

– Возьми лук Отиса, – осторожно сказал он.

Композитный лук Отиса лежал у входа в палатку. Ни Чарли, ни Отис не шевелились. Минерва быстро принесла лук и стрелы.

– Что за черт? – прошептала она.

Мика задрал подбородок, указывая на что-то скрывавшееся за стволами деревьев. Минерва ничего не могла разглядеть. Ее глаза все еще привыкали к темноте.

– В моем рюкзаке есть сигнальная ракета, – сказал Мика. – И скотч. Привяжи ракету к стреле. Быстро.

Минерва нашла сигнальную ракету и рулон клейкой ленты. Она оторвала полоску серой ленты и замешкалась.

– Рядом с наконечником стрелы или дальше?

– В паре сантиметров от наконечника, – спокойно ответил Мика.

– Мы же весь лес сожжем…

– Хорошо, – ответил Мика спустя пару минут молчания.

До ушей Минервы донеслась волна отдаленных щелчков, хрипов, писков и других звуков, издаваемых животными. Это было как в передаче Дэвида Аттенборо «Зоопарк»: голоса дюжины зверей сливались воедино.

– Что это?

Но она уже знала ответ: одна из тех тварей, что преследовали их прошлой ночью. Именно для них Отис и Чарли выкопали ту яму, в которую в итоге провалилась их четверка.

Она прикрепила сигнальную ракету к древку стрелы и спросила:

– Ты умеешь стрелять из лука?

– Не особо… – Мика указал на повязку на глазу.

– В чем дело? – Отис высунул голову из палатки.

– Иди сюда! – позвал его Мика.

Отис подошел, низко пригнувшись.

– Это медведь? – прошептал он.

– Возможно, – ответил Мика.

Теперь Минерва могла разглядеть зверя. То, как он выглядел, казалось невероятным. Она видела медведей раньше – пусть и не в дикой природе, но на фотографиях, – и эта тварь разительно от них отличалась. Чудовище неподвижно стояло между деревьями. Его тело вздымалось вверх от широкого основания, как колокол, поставленный на землю. Ноги то ли отсутствовали, то ли были корявыми и деформированными, то ли их было слишком много. По всему телу выпирали странные выступы. Укороченные конечности, луковицеобразные наросты – как будто тело монстра покрывали огромные пульсирующие раны.

Отис тоже увидел его.

– Это не медведь, – в ужасе прохрипел он.

Звуки, которые чудовище издавало, тоже казались ни на что не похожими: влажные томные выдохи, тиканье, жужжание, стрекотание, рычание и хрюканье. Какофония шума, словно целый зверинец говорил через один организм.

– Ты можешь попасть в него? – спросил Мика.

Отис неуверенно кивнул.

– Если оно будет стоять на месте.

– Оно не двигалось с тех пор, как я его увидел.

Отис взял у Минервы лук и закрепил на тетиве стрелу с ракетой. Минерва активировала ракету, и та вспыхнула.

Отис оттянул стрелу и пустил ее в полет. Она пронзила темноту, пламя сигнальной ракеты затрепетало на ветру и врезалось в чудовище. Но монстр не шелохнулся.

Вспышка осветила чуть больше пространства, сделав фигуру более отчетливой. Эта тварь просто не могла существовать в природе. Это было не животное, нет – множество их, слившихся воедино… или сшитые вместе части многих существ.

– Что за чертовщина? – выдохнула Минерва.

Существо дергалось и извивалось. Одни его части открывались, другие закрывались, а оно состояло из целой кучи частей: головы, морды, хвосты, конечности… Огромный кипящий бугор плоти, на который никогда не падал свет Божий.

Наконец оно зашаталось и двинулось вперед. Мика поднял «Тарпли». Минерва вскинула найденный в вещах Эллен пистолет 38-го калибра. Ее руки дрожали.

Шерсть на боку монстра загорелась – полоса меха вспыхнула, как фитиль. Тварь, шатаясь, бросилась к ним. Она, казалось, не передвигала ноги, а летела на воздушной подушке. Визжала, гикала и испускала нечленораздельные хриплые звуки, похожие на собачье дыхание.

В какой-то момент чудовище стало напоминать Минерве ком пластилина из маленьких разноцветных кусочков (красного, синего, желтого), оставшихся после урока декоративно-прикладного искусства. Если скатывать эти кусочки в шар, сплющивая в единую массу, сначала еще можно разглядеть отдельные компоненты: полоски желтого, кляксы красного, прожилки синего. Но вместо пластилина эта штука состояла из животных, спрессованных и перемешанных…

Мика выстрелил. Пуля оторвала от чудовища кусок кожи с мясом. Тварь завизжала на полдюжины голосов множеством ртов, но не замедлилась ни на секунду. Теперь она направлялась к ним еще быстрее…

– О боже! – вскрикнул Отис. – Нужно уходить. О нет, о нет, нужно уходить…

Минерва прицелилась и выстрелила. Четыре выстрела, и каждый попал в цель. Фонтанами хлынули струи крови – или чем там была наполнена эта штука. Но тварь не останавливалась. Теперь Минни могла почувствовать ее запах – запах испорченного мяса и паленой шерсти.

Огонь устремился вниз и распространился по всему колоколообразному телу. Теперь оно напоминало травяную юбку танцовщицы хула, охваченную пламенем.

Мика поднял фонарь и бросил его впереди, прямо на пути твари.

– Стреляй в бак с керосином! – приказал он Минерве.

Она выпрямилась и выстрелила; пуля вздыбила грязь рядом с фонарем.

Тварь приближалась к фонарю. Восемь метров, семь, шесть…

Минерва выстрелила еще раз. Пуля ударилась о полузатопленный камень и со свистом ушла от цели.

И еще раз! Сухой щелчок – патроны кончились… Минерва ошеломленно посмотрела на Мику.

Тот разрядил «Тарпли», стреляя от бедра. Карабин загрохотал. Фонарь перевернулся, обливая чудовище керосином. Тварь с ревом взвилась в воздух. По истерзанному телу взметнулось пламя, плоть будто плавилась, отваливаясь толстыми кусками. Чудовище издавало звуки, которые можно услышать только в аду. Его многочисленные рты кричали и кровоточили, а конечности судорожно дергались и раскачивались.

Чарли выбрался из палатки. Оцепенев от ужаса, он наблюдал, как тварь упала на землю и теперь лежала на боку, визжа и шипя.

Никто не мог сказать, издавала ли она эти звуки своими ртами или же это лопались от жара ее бесчисленные органы. Постепенно чудовище перестало шевелиться.

Мика подошел к нему; Минерва, сжав челюсти, последовала за ним. Женщина не могла поверить, что дважды промахнулась по фонарю. Она делала подобные выстрелы тысячу раз! Могла сбить консервную банку со столба забора на расстоянии сорока метров. Но совсем другое дело, когда ты стоишь лицом к лицу с опасностью. Хладнокровие теряется, и ты лажаешь…

Все еще дымившееся тело обмякло на земле. Его строение не поддавалось никакой логике. Мешанина из тысяч разных животных: тут были рыбы, птицы, насекомые, лесные звери. Все они слились воедино. На всех мордах – и лисьих, и оленьих, и фазаньих, и койотовых – застыло выражение мучительного отчаяния. Куда бы Минерва ни посмотрела, везде ее встречал ужас. Вот из пасти серого волка прорастает целая куча летучих мышей. Вот голая грудная клетка, а внутри лежат истлевшие останки белки, усеянные полудюжиной глазных яблок, лопнувших от жара. Почерневший клубок муравьев размером с бейсбольный мяч висел на кишке.

Минерва разглядела оплавленные остатки, похоже, собачьего ошейника. Неужели эта тварь сожрала одну из собак Маленького Рая?

Мика приподнял лоскут кожи, закрывавший лапы чудовища. Минерва зашипела. Как он смог заставить себя прикоснуться к этой твари? Вонючий лоскут приподнялся, обнажив десятки ног. Именно так оно и передвигалось, пряча конечности, словно под юбкой-обручем. Мика отпустил кожу. Раздался грубый пукающий звук – это опорожнился мочевой пузырь внутри твари.

Шок был настолько сильным, что некоторое время никто не мог произнести ни слова.

– Это дело рук дьявола, – наконец сказал Отис, дрожа всем телом.

Минерва посмотрела на часы: пять утра. Сквозь деревья пробивались лучи рассвета.

– Мы должны вернуться в Маленький Рай, – сказал Отис. – Предупредим остальных.

Мика и Минерва переглянулись. А должны ли? Пожалуй, все-таки да. На Англичанина ей было плевать, но Эллен и остальные не заслуживали того, чтобы их бросили на верную смерть.

Она посмотрела на тропинку, ведущую к машине. Та выглядела широкой и безопасной. Рывок, поворот – и они снова окажутся на главной дороге…

Но тут что-то зашевелилось, и воздух застрял в ее легких.

– Смотрите! – Она указала пальцем.

Они были там. По всему лесу. Фигуры. Одни большие, другие намного меньше. Одни лохматые, другие гладкие. Все застыли неподвижно, как часовые.

– Хватайте что можете. Быстро! – крикнул Мика.

Рано утром, еще до того, как все встали, преподобный Эймос Флешер пересек площадь и направился к домику, где держали мальчика. Вирджил спал на стуле снаружи. И он, и Сирил отказывались находиться с мальчиком внутри хижины даже вдвоем, и уж точно не поодиночке.

Эймос пнул Вирджила ногой. Тот приоткрыл один глаз.

– Что такое?

– Он ночью просыпался?

Вирджил облизал потрескавшиеся губы, свидетельствующие о том, что он всю ночь дышал ртом. Сестра Мюриэль жестоко наказывала детей за эту привычку. Она звала их «ротососами».

– Спал как младенец, – отчитался Вирджил. – Я и звука из хижины не услышал.

– Подожди здесь… – Эймос кивнул.

– Да куда я денусь. Как будто мне охота туда идти!

Вирджил говорил довольно спокойно, но белки его глаз дрожали, как недоваренные яйца. Эймос положил руку на дверную ручку и вздохнул.

Господь любит меня, спасает меня и хранит меня. Аминь.

Хижина состояла из одной комнаты. Илай Рэтбоун лежал в постели в одном нижнем белье. Казалось, он даже не шевелился с тех пор, как Эймос видел его в последний раз. Но на его ногах виднелись свежая грязь и прилипшие к ней сосновые иголки. А ведь еще вчера ноги эти были чистыми – в этом преподобный не сомневался.

Эймос осторожно подошел к кровати, не желая будить мальчика. Грудь Илая едва приподнималась. А может, он умер во сне? Возможно, так было бы лучше для всех. Да, учитывая все обстоятельства, действительно лучше. На все воля Божья.

Илай сделал глубокий вдох и выдох. Что-то похожее на улыбку заиграло на его губах.

Челюсти Эймоса сжались. В нем вспыхнул адреналин. Ему не нравилось находиться рядом с этим мальчиком. Было что-то мерзкое в его исхудавшей фигуре и пепельных волосах.

Доктор Льюис отказался ухаживать за ним. А если бы не Эймос, этот трус и вовсе убежал бы в страхе еще до этих… не совсем приятных событий, произошедших прошлой ночью. И этот человек еще смел звать себя врачом! Лекарем! И при этом чуть не наложил в штаны от вида больного ребенка…

Впрочем, стоит заметить, что Илай заболел чем-то довольно необычным. Даже Эймос чувствовал себя рядом с ним не совсем уютно.

Рядом с кроватью на полу виднелось пятно. Эймос не обратил на него внимания. Глупость. Всего-то кровь несчастного мальчика. Точно такая же, как в жилах каждого мужчины, женщины и ребенка в Маленьком Раю. Вот только прошлой ночью из мальчика вытекало совсем не это, а какая-то черная и густая, как ихор, жидкость.

Надрез сделал Льюис в присутствии одного только Эймоса. Тот выгнал всех остальных – не хотел, чтобы среди людей распространилась паника. Два чужака – чернокожий педик и лысая мужеподобная баба – нашли Илая за часовней. Эймос сам видел, как они пересекали площадь в ночной темноте, – он не спал в это время, прислушиваясь к Голосу. Он уже тогда забеспокоился – никому не разрешалось выходить на улицу в такой час, – но ведь эти трое все равно должны были покинуть Маленький Рай, как только у черного парня заживет лодыжка. Спустя несколько минут Эймос увидел, как они спотыкаясь бредут к часовне с расширенными от ужаса глазами.

То, что преподобный обнаружил за часовней, едва не вывело его из равновесия. Илай Рэтбоун с остекленевшим взглядом, погруженный в море копошащихся насекомых, держал на руках мертвую птицу. Мельком взглянув на жутко постаревшее лицо ребенка и услышав раздраженное шипение и шорох жуков, Эймос ощутил страх, охвативший его душу, словно болезнь, и превративший ее в корчащийся комок, напоминающий посыпанного солью слизня.

– Здравствуйте, преподобный, – сказал Илай. – Соскучились по мне?

Эймос с ужасом осознал, что голос Илая точь-в-точь походил на тот, что говорил с ним каждую ночь.

Эймос понимал только одно: если жители Маленького Рая увидят Илая в таком состоянии, то все, что он с такими трудом и заботой возводил, в один миг рухнет. Страх приведет к дисгармонии, и она послужит толчком к дезертирству. «Дьявол пришел в Маленький Рай», – скажут они. И бросятся бежать, оставив позади все, как крысы, прыгающие с пылающей баржи.

«Это испытание, – подумал он. – Самое суровое из всех, с которыми я когда-либо сталкивался».

Сглотнув отвращение, Эймос потянулся к мальчику. Под сапогами преподобного хрустели жуки. Его затошнило еще сильнее, когда Илай потянулся к нему изуродованным куском плоти, в который превратилась одна из его рук. Эймос уклонился и схватил Илая за локоть. Плоть мальчика была липкой, как у трупа в склепе. Эймос потянул его вверх, движимый одним адреналином, который хлынул в кровь.

Кожа на голове Эймоса горела и зудела, плавя помаду для волос «Даппер Дэн», и теперь та липкими струйками стекала по его лицу. Илай смеялся над ним. Возможно, Эймос тоже смеялся, не осознавая этого… но даже если так, то это был маниакальный смех человека за секунды до того, как он потеряет рассудок.

– Сирил! – заорал он. – Сирил!

Эймосу удалось дотащить Илая до домика без окон – преподобный специально построил его, сочтя, что в такой обстановке место, где можно уединиться, не помешает. Он впихнул мальчика внутрь и вытер руку о штаны. Илай зашатался – его ноги будто не могли выдержать вес тела – и рухнул на пол. Насекомые, облепившие нижнюю часть его тела, разбежались по щелям в полу. Мальчик все еще смеялся.

– Заткнись! – прошипел Эймос. – Закрой свой поганый рот.

Вошел Сирил. Он уставился на ребенка, и из его горла вырвался тонкий стон, больше похожий на писк.

– Привет, Сирил, – сказал мальчик, помахав куском плоти.

– Позовите доктора, – приказал Эймос. – И никому ни слова о состоянии мальчика. Если кто-нибудь спросит – скажите, что он вернулся и с ним все в порядке.

Вскоре прибыл брат Льюис со своим черным саквояжем. Илай уже лежал в кровати, накрытый простыней. Взглянув на мальчика, Льюис побледнел.

– Это Илай? – ошеломленно прошептал он. – Этот чудесный рыжий ребенок?

Илай уставился на Льюиса оценивающими серыми глазами, облизывая губы коричневым языком с восковыми разводами.

– Сделайте что-нибудь, – потребовал Эймос. – Верните его в нормальное состояние.

– Этот ребенок обречен, – отстраненно сказал Льюис. – Его уже не вернуть.

– Верните меня, верните и к себе прижмите… – пробормотал мальчик.

Простыня сползла с груди Илая. Мужчины увидели выпуклость под мышкой мальчика: набухший волдырь, похожий на мясистый воздушный шар, который вот-вот лопнет.

Он… пульсировал. Весь. Как неправильно расположенное сердце. Эймос смотрел на это, испытывая отвращение и восхищение одновременно.

– Бери скальпель, – мягко сказал он.

– Что?

– Разрежь его. Посмотрим, что внутри.

Льюис взглянул на преподобного с нескрываемым ужасом.

– Я не могу…

– У тебя нет выбора, – смертельно спокойно сказал Эймос. – Нужно выпустить яд, гноящийся в этом ребенке.

Льюис расстегнул молнию на своей сумке и достал скальпель, не смея задавать дальнейшие вопросы. Флешер умел распознавать бесхребетные образцы человечества, и Льюис всегда был одним из самых послушных ягнят в его стаде.

Льюис прижал наконечник к плоти мальчика. Набухший шарик вздрогнул. Кожа Илая разверзлась под лезвием, словно по собственному желанию. Небольшим ручейком потекла кровь – черная и свернувшаяся. Мальчик застонал. В комнате ужасно завоняло. В губчатой красной плоти внутри разреза под скальпелем что-то корчилось – красное, как кровавый апельсин.

– Никогда не видел ничего подобного… – простонал Льюис.

Щель расширялась под давлением того, что вырывалось из волдыря. Разрез открывался, как улыбающийся рот, пока…

Личинки. Целая куча их, извиваясь, проталкивалась сквозь разорванную плоть мальчика. Их жирные ребристые тела издавали хлюпающие звуки. Эймос с трудом мог представить себе мух, в которых превратятся эти огромные дряблые твари, когда примут свою окончательную отвратительную форму. В голове возник грубый образ: мухи размером с таракана, откладывающие свои бобовидные яйца в гниющее мясо. Личинки посыпались на пол и корчась стали расползаться по темным углам комнаты.

Эймос стоял ошеломленный, будто замкнутый в пузыре отвращения. Вскоре этот пузырь взорвался, отдавшись в голове преподобного громким «хлоп!», и он принялся топтать мерзких тварей сапогами, наслаждаясь мягкостью их тел, – они лопались, как влажные виноградины.

– Ха! – Эймос рассмеялся во весь голос. – Ха! Ха! Ха!

Из раны мальчика выползло что-то еще. Муха. Огромная. Выбравшись из растерзанной плоти Илая, она расправила крылья – и устремилась прямо на Эймоса. Она ударилась о его подбородок – чуть не влетела ему в рот, боже правый! – и отскочила, взвизгнув, как пуля.

За ней последовали и другие. Комната внезапно наполнилась мухами. Смех мальчика поднялся на несколько октав и слился с их однотонным жужжанием. Звук проникал в уши Эймоса и бился о его мозг.

Доктор Льюис выбежал из хижины, прежде чем Эймос успел его остановить.

Преподобный бросился за ним в погоню.

– Оставайся здесь, – приказал он Сирилу, который стоял на страже у двери. – Никого не впускай.

Эймос гнался за Льюисом через всю площадь. Никто ничего не видел, кроме незваных гостей, которые, скорее всего, не хотели в это ввязываться. Он догнал доктора за складом, где тот рухнул на землю, рыдая.

– Нет, нет, нет, нет… – говорил он, икая между всхлипами. Эймос опустился на колени и провел рукой по потным волосам Льюиса.

– Ш-ш-ш-ш. Ты разбудишь детей. Мы не можем этого допустить.

– Нужно уходить, преподобный! – Льюис поднял на него глаза. Его лицо порозовело до оттенка вареной ветчины. – Этот мальчик… Все это место – раковая опухоль. Мы все из-за него болеем.

– Что за чушь! Ты просто очень перепугался.

– Дьявол здесь, – прошептал Льюис. – Я чувствую его присутствие. Это дьявол забрал бедного мальчика, а взамен отправил нам эту мерзость.

Рука Эймоса вцепилась в волосы Льюиса. Мягко, но решительно он поднял голову доктора, заставив его смотреть прямо себе в глаза.

– Разве не дьявол был с тобой в кинотеатре в Тендерлойне все эти годы? – мягко сказал Эймос. – Там, в темноте, не так ли? Наблюдал за тобой… И он, должно быть, на какое-то время проскользнул внутрь тебя. Разве не так, брат Льюис? Как еще можно объяснить то, что ты сделал с мальчиком в том темном театре с липким полом? Ты же не будешь отрицать, что это был именно мальчик? Совсем юный, если я все правильно помню. Наверное, сбежавший из дома. Светловолосый, с невинным взглядом…

Льюиса начало трясти. Его глаза снова наполнились слезами.

– Это дьявол внушил тебе чувства к этому мальчику. Это дьявол привел тебя туда. Это дьявол расстегнул твои брюки и помутил твой рассудок…

– Остановитесь… – всхлипнул Льюис. – Пожалуйста, преподобный, пожалуйста, остановитесь!

– Это сделал дьявол, а вот Господь привел тебя к моему порогу. И разве я не поступал всегда с тобой честно? Разве я не хранил твои признания и случайные проступки, не рассказывая о них никому, кроме Господа?

– Да.

– Дьявол не проникнет в Маленький Рай, – твердо сказал Эймос. – Я ему не позволю. Если к нам проникла болезнь, то мы должны объединиться под добрым руководством Христа и изгнать ее. Ты понял, брат Льюис?

– Да.

– Мы не можем поддаться страху.

– Я не могу! – всхлипнул Льюис. – Преподобный, я не могу туда вернуться!

Эймос погладил Льюиса по волосам.

– Ну ладно. Но если кто-нибудь спросит, ты скажешь, что Илай идет на поправку.

– Хорошо.

– Его родители еще не вернулись. Больше никому не нужно его видеть. Правильно?

– Да.

– Ты же говоришь это как его врач?

– Да.

Эймос хорошо умел держать стадо в узде. Внимательный пастух не должен жалеть кнута.

Но теперь, через день после этого адского опыта, преподобный столкнулся с еще одной проблемой. Можно сказать, встал на перепутье. Что делать с мальчиком? Вопрос был прост: что лучше для Маленького Рая – живой или мертвый мальчик? Илай мог умереть в любой момент. Даже преподобный, не разбирающийся в медицине, прекрасно понимал, что насекомые в теле – отнюдь не признак хорошего здоровья. Однако, как известно, дети обладают удивительными способностями к восстановлению.

Но ведь… преподобный мог взять дело в свои руки.

Он никогда никого не убивал. Тем более ребенка. Но в одном брат Льюис был прав: Илай уже мало чем походил на ребенка. Дьявол уже добрался до его души. А Эймос не верил в экзорцизм.

Убить человека – дело непростое. Эймос не питал иллюзий на этот счет. Люди – на удивление стойкие существа. Они не хотят умирать – даже праведники, отправляющиеся прямо к позолоченным вратам рая.

Но разве в данном случае это не могло рассматриваться как помощь ближнему? Мальчик тяжело заболел. Он страдал. Убийство – грех? Безусловно. Но как насчет убийств из милосердия? Разве Бог не должен закрывать на них глаза, если это во благо?

Итак, предположим, что Илай умер. Преподобный мог бы просто объявить, что мальчик безболезненно скончался. Бог забрал одного из своих маленьких ангелов. Они устроят похороны (в закрытом гробу, конечно). Похоронят тело в лесу. Со всеми положенными обрядами. Его родители будут скорбеть – если, конечно, они вообще вернутся… А потом все пойдет по-прежнему. Паства успокоится. Эймос введет более строгую политику надзора за детьми… Да. В его голове постепенно возникал план. Но в этом плане он сам играл ключевую роль.

Эймос сел на койку. Мальчик тихо дышал. Сердце Эймоса дрогнуло. По его венам пробежал холодок. Он не понимал, что именно чувствует, и это было странное ощущение. Впрочем, сейчас его мучил вопрос экзистенциального характера.

Чувствовал ли он, что обязан убить этого ребенка ради спасения Маленького Рая…

…или хотел убить его, просто чтобы понять, каково это?

И если первый вариант и так не делал ему чести, то второй и вовсе превращал Эймоса в настоящее чудовище.

Почему бы тебе просто не сделать это, мерзкое маленькое чудовище?

В его голове звучал голос сестры Мюриэль, выкрикивающей свои ядовитые проклятья.

Эймос вынул подушку из-под головы Илая. Покачал ее, словно проверяя, подходит ли она для его целей. Она приятно ощущалась в руках. Глаза мальчика были закрыты, губы сжаты в причудливую улыбку Моны Лизы.

– Ты омерзителен, – прошептал преподобный.

Он понял, что холод, пробежавший по его венам, на самом деле являлся предвкушением. Такое же чувство он испытывал в приюте перед тем, как уколоть булавкой одного из детей Божьих. Он хотел сделать это. Не только потому, что мальчик вызывал у него отвращение. Не просто потому, что это сделает его жизнь намного легче. Эймос хотел убить мальчика, потому что в глубине души ему всегда хотелось убить представителя своего вида. Эймос подсознательно мечтал об этом многие годы, просто он никогда не обращал внимания на эту грань своей натуры. Но стоило ему о ней задуматься теперь, как она стала ясной, как солнечный день, и яркой, как солнце, отражающееся от зеркала, которое было поставлено под углом, чтобы поймать его лучи. В первый раз Эймос оказался в состоянии извлечь выгоду и из убийства. До этого поступок мог удовлетворить его хищные наклонности, да, но это не было достаточной причиной, чтобы пойти на столь радикальный шаг, а вот сейчас он видел в этом необходимость. Это спасло бы все, что он с таким трудом построил.

Убить мальчика. Спасти себя.

Больной ребенок – идеальное начало, не так ли? Ему не придется беспокоиться о том, что Илай будет слишком сильно сопротивляться. Он мог убить его с такой же легкостью, как какую-нибудь подвальную крысу.

– Аминь. – Он накрыл подушкой лицо Илая.

Руки и ноги мальчика оставались неподвижными в течение нескольких секунд. Затем тот ожил. Его бедра затряслись. Он задрожал. Из его подмышки донеслось слабое жужжание. Эймос всем весом навалился на подушку. На его лбу выступили крупные капли пота.

Руки Илая поднялись, чтобы коснуться лица преподобного – нежно, с лаской и любовью. Оплавленный крючок зацепился за кожу чуть ниже глаза. Ах ты, маленький ублюдок! Пальцы другой руки Илая превратились в когти, впившиеся в щеки преподобного.

– Адское отродье! – прошипел Эймос.

Преподобный навалился на Илая с такой силой, что сквозь подушку можно было разглядеть искаженные черты лица мальчика. Гнездо змей извивалось где-то в его брюшной полости, чуть выше паха, трепеща и корчась. Черт возьми, он решился на это! Он действительно вот-вот убьет человека!

Из подмышки Илая вылетело еще больше вялых мух, устремившихся в лицо Эймоса. И все-таки взрослый мужчина был куда сильнее пустой оболочки в форме ребенка, так что вскоре Илай обмяк. Его руки слабо подергивались. Пятки барабанили по койке. А затем вся энергия ушла из его тела.

Эймос будто выдернул блендер из розетки.

Он выдохнул. Его руки расслабились. Мальчик упал на матрас; умирая, его тело, казалось, сдувалось, как продырявленный воздушный шарик. Эймос с содроганием сделал еще пару глубоких вдохов и выдохов. Дыхание вырывалось из груди со странным звуком хныкающего хихиканья: «Хи-а-а-хи-хи-хи-хи-хи…»

Он вытер кровь с лица. Придется придумать оправдание порезам на щеках… Он не мог сказать, что его поцарапала какая-то лесная тварь: в лесу давно не было никаких животных. Да и неважно. Что-нибудь придумает… Чувство восторга уже улетучивалось. Эйфория, в которую он впал во время убийства Илая, спадала. Вместо нее появилась свинцовая тяжесть, словно вены наполнились патокой.

Он убрал подушку. Глаза мальчика были закрыты, в чертах лица застыла смерть.

– Пепел к пеплу, прах к пра…

Глаза Илая открылись. Они были черными – зрачки полностью затопили радужки, и только по краям остались тонкие кроваво-серые полоски. Его рот растянулся в зазывной ухмылке старого ярмарочного торговца, жутко контрастировавшей с юным лицом Илая.

– Хорошо повеселились? – поддразнивающе спросил Илай. – Вам понравилось, преподобный?

Мальчик задрожал от явного восторга. Его неописуемо вонючее дыхание обдало лицо преподобного ядовитыми испарениями. Ухмылка Илая становилась все шире и шире. Он начал хихикать. Этот звук ножовкой прошелся по нервным окончаниям Эймоса. Первоначальное чувство шока и душевного потрясения сменилось ужасом, который покрыл его мозг слоем тьмы, похожей на смолу, заглушив все рациональные мысли.

«Я же отправил тебя в ад», – беспомощно подумал преподобный.

– И вот я вернулся, – сказал мальчик.

Илай потянулся к нему шишковатыми пальцами одной руки, скрюченными, как у старой ведьмы. Ногти были черными, словно под ними запеклась кровь. Преподобный, взвыв, скатился с койки, приземлившись на задницу, и волна боли от удара прокатилась от его копчика до затылка.

Из дыры в подмышке Илая вылетали мухи. Они сгрудились в углах хижины под потолком. Толстое свисающее и колеблющееся одеяло из мух… Тысячи голодных пауков не смогли бы съесть их всех. Комната наполнилась сводящим с ума жужжанием их крыльев.

Илай сел, его грудь дрожала от напряжения. Преподобный не мог отделаться от мысли, что все тело мальчика заполнено мухами: внутренности вытащили и заменили плотной колонией насекомых.

Илай начал издавать звучные рокочущие смешки, сотрясавшие его от макушки до пят.

Преподобный наконец поднялся с пола и на подкашивающихся ногах стал отступать к двери.

– Останьтесь! – с издевкой умолял Илай. – Мне так много нужно вам рассказать…

Преподобный нащупал дверную ручку, открыл дверь, вышел наружу и захлопнул ее. Сирил настороженно смотрел на него.

– Я что-то слышал, – сказал Сирил.

– Вам послышалось. Заприте дверь. Никто не должен туда заходить… – Эймос с трудом сглотнул. – Ни один человек, черт возьми.

Сирил запер дверь на замок. Затем отодвинул свой стул подальше от нее.

– Просто чтобы вы были в курсе, сообщаю: двое из вашей стаи ушли вместе с одноглазым придурком и бабой-чучелом, – сказал Сирил. – Еще вчера.

– Кто? Какие именно?

– Чарли Фейрвезер и Отис Как-его-там. Ниггер и вторая женщина все еще здесь. Жена и ребенок Чарли тоже.

– Значит, они вернутся. – Эймос вновь обрел самообладание.

Пошатываясь, он вернулся в свое жилище. Издевательский смех мальчика продолжал звучать в его ушах. Он был на грани истерики. Ужас закипал где-то в его ступнях, распространяясь вверх по венам и нервным окончаниям, словно распускающийся ядовитый цветок.

Он рухнул на кровать, зарылся лицом в пахнущую сиренью подушку и закричал. В темноте за закрытыми веками он видел, как мальчик открывает глаза – и их раковая чернота заглядывает в его истерзанное, раскаивающееся внутреннее «я».

Вам понравилось, преподобный?

Он закричал так сильно, что у него свело голосовые связки. Он почти не осознавал, что тембр его голоса изменился: крик стал звучать как визгливый безумный смех.

Твари в лесу не следовали за ними. А если и следовали, то на слишком большом расстоянии, чтобы Мика мог почувствовать их за спиной.

Они побежали из лагеря, как только стало ясно, что отступление – это их единственный выход. Взяли с собой только то, что могли легко унести.

Над лесом разгорался рассвет, разбрасывая между деревьями дрожащие пятна света. Ничто не двигалось. Лес был лишен естественной жизни – вполне возможно, что жизнь эту переработали в нечто ужасное.

Мика не мог отделаться от воспоминаний о прошлой ночи. Живой эта тварь пугала, мертвой – вызывала тошноту. Ее дряблая, изъеденная пламенем шкура, толстая, как радиальная шина… Множество голов, глаз и конечностей… Он не мог забыть ощущение агонии, которое от нее исходило. Ощущение, что тварь хотела бы умереть, но ее поддерживала какая-то инфернальная система, неподвластная человеческой логике.

Поначалу они бросились бегом подальше от той поляны и мчались так, что металлические чашки и посуда дребезжали в тяжелых рюкзаках. Они бежали до тех пор, пока не начали задыхаться. Но когда стало ясно, что их не преследуют, они перешли на шаг.

– Так что же это было, черт возьми? – спросила Минерва.

Никто не смог ответить. В мире не должно было существовать ничего подобного.

– Что бы это ни было, у него есть цель, – сказал Мика. – Он не хотел, чтобы мы ушли.

– Ты хочешь сказать, что эта цель… – начал Чарли.

– Загнать нас обратно в Маленький Рай? – подхватила Минерва. – Ты же про это, да, Шуг?

Мика слабо кивнул. Он не мог сказать наверняка, что сами существа сознательно направляют их обратно, – скорее всего, так хотел тот, кто ими управлял.

– Сатана, – прошептал Чарли. – Это орудия дьявола.

– Трезвитесь, бодрствуйте, – с трепетом процитировал Отис, – потому что противник ваш диавол ходит, как рыкающий лев, ища, кого поглотить.

Спустя несколько часов они вышли под утреннее солнце. Усталые, грязные и напуганные. Даже Мике было страшно – Мике Шугру, человеку, о котором говорили, что он «настолько крут, что пьет кипяток, а мочится кубиками льда». Он не боялся никого. Он познал черноту человеческого сердца. Но каким-то образом они перешли из известного ему царства зла, которое он чувствовал в преподобном и – в меньшей степени – в его вооруженных охранниках, в новое, неизведанное, населенное силами, с которыми Мика никогда не сталкивался. Это породило в нем бесконечный ужас. Такую темную бездну, что никакого света в ней существовать просто не могло.

Они подошли к низине, где тропинка уходила в просеку между деревьями. Земля слоями сланца и красной глины обрывалась в узкую долину. Мика всмотрелся в этот разрез и заметил то, чего не видел, когда проходил здесь раньше.

Через несколько холмов от них виднелось приземистое строение. Оно было гораздо больше, чем охотничья хижина.

– Что это? – пробормотал он.

– Я никогда не замечал, что там что-то есть, – признался Отис.

– Как думаете, там кто-то живет? – спросила Минерва.

Присмотревшись, Мика увидел узкую тропинку, петляющую по дну долины.

– Только не говорите, что… – начал Отис.

– Нужно пойти посмотреть, – озвучил Мика то, о чем все думали.

– Идти долго, – начал протестовать Отис. – Еще часов пятнадцать туда добираться!

– Тебе хочется еще одну ночь провести в лесу? – спросил Чарли у Мики.

– В Маленьком Раю тоже есть зло, – напомнил Мика.

– Но там мои жена и ребенок, – сказал Чарли.

Мика кивнул.

– Ну хорошо. Тогда я пойду один. А ты возвращайся домой.

– Ладно… – Отис покраснел. – Что я могу поделать, если тебе так сильно хочется умереть. Посмотрим, к чему это приведет.

Чарли и Отис сделали несколько шагов по тропинке, ведущей обратно к комплексу. Выглядели они несчастными, но не желавшими дальше спорить.

– Как бы мне хотелось, чтобы ты передумал, – сказал Отис с внезапным раскаянием. Минерва встала между ними.

– Господи, Шуг. Тебе настолько жить надоело?

– Ну а чего? – Мика пожал плечами. – Живешь только раз.

– Сюда больше подходит другое выражение. – Минерва покачала головой. – «Упрямый идиот вот-вот расстанется с головой, и только я могу его спасти».

– Не слышал о таком.

– Ну и ладно. Пошли, свиноголовый ублюдок…

Отис и Чарли смотрели, как они спускаются по склону к основанию долины, поднимая сапогами клубы красной пыли.

– Мы вернемся завтра, – сказал Мика.

– Идите с Богом! – отозвался Чарли.

– Я лучше пойду с ярким, освежающим вкусом «Шасты»[13]! – крикнула Минерва. – Ни шагу без «Шасты»!

Минерва радостно помахала Чарли рукой, но она лишь притворялась. На самом деле ей было до жути страшно. Сейчас она очень завидовала Мике – тот никогда не задумывался о гипотетическом будущем, а просто делал все возможное для решения проблемы. Он без лишних размышлений принял существование тварей в лесу и теперь пытался найти выход из ситуации. Он действовал хладнокровно даже сейчас, оказавшись в таком кошмаре. Минерва знала, что Мика напуган – в подобных обстоятельствах любой бы испугался, – но все равно воспринимал происходящее как уравнение, которое нужно было решить. Мика не искал объяснения существованию чудовищ. Он шел вперед. И Минни очень жалела, что не могла действовать так же.

Они пробирались по долине под полуденным зноем. Стояла оглушающая тишина. Они тоже шагали молча – во-первых, чтобы сберечь силы, а во-вторых, говорить было не о чем. Долину пересекал ручей. Вода была прозрачной, но с неприятным привкусом, от которого першило в горле, как от ядовитого масла. Но они пили и пили, потому что не знали, когда еще представится такая возможность.

Серые тучи сгущались над горизонтом, опуская на окрестности ранние сумерки. У Минервы болели ноги. На пятках вздулись и лопнули мозоли; она чувствовала, как сукровица из пузырей впитывается в носки. Она не ела со вчерашнего дня, но аппетит покинул ее, сменившись тянущим тревожным ощущением в желудке.

Долина впадала в котловину, поросшую тополями. Путники шли сквозь бурьян высотой по пояс, раздвигая руками сухие ветки. Ни одно насекомое не пролетело, не прожужжало и не уцепилось ни за одну травинку. Как ужасно, подумала Минерва, быть здесь единственными живыми существами. Человек никогда не обращает внимания на то, что вокруг него всегда кипит жизнь. Пауки плетут паутину, мыши шныряют за стенами, еноты пируют в мусорных баках, фруктовые мухи колонизируют бананы. Из-за этого людям приходится перетряхивать порванные мешки для мусора или подметать мышиное дерьмо, но это все часть жизни. А вот сейчас они как будто шли по пустынной поверхности необитаемой планеты.

– Вот, – сказал Мика.

Минерва посмотрела туда, куда он указывал. Вдали виднелись темные очертания дома.

– Быстрее, – скомандовал он. – Пока не пошел дождь.

Эллен Беллхейвен провела утро в стеклодувной мастерской Маленького Рая. Она плавила боросиликатные бусины, добавляла красители, прокатывала и обрезала их, придавая расплавленному стеклу нужные формы. Никто ее не беспокоил: у населения Маленького Рая нашлись дела поважнее, чем отслеживать несанкционированное использование мастерской. Эллен сфокусировалась на своей задаче, но другую часть ее мозга заполонили крутящиеся по безумной орбите мысли. Она потому и заняла руки работой, лишь бы прекратить этот гул в голове.

Как же странно вели себя местные жители! Они бросали на Эллен такие взгляды, словно даже не сомневались, что она уже одной ногой в вечном пламени ада. Кроме того, они считали ее и остальных чужаками, которые принесли в Маленький Рай какую-то неопределенную болезнь, проклятие. Но на самом деле место было проклято уже давно, и все становилось только хуже.

Сначала произошел тот случай с детьми и землеройкой. Потом то, что они с Микой видели в лесу. В комплексе никто ни за чем не следил. Родители почти не обращали внимания на своих детей, и те могли свободно разгуливать где угодно, лишь бы не ходили в лес. С момента исчезновения Илая никто не отправлялся туда без сопровождения. Сложилось впечатление, что на угрозу – а Маленькому Раю явно что-то угрожало – вдруг перестали обращать внимание. Местные обитатели продолжали жить своей смиренной жизнью, словно из-под земли просачивался сильнодействующий газ, который одурманивал их, заставляя смириться с любым грядущим ужасом.

Она подняла глаза и увидела, как в стекольную мастерскую входит Сирил Нипс. Высокий, похожий на хорька, с клыком, торчащим из рассечения в нижней губе.

– Так-так, – сказал он беззаботно. – Что это тут у нас?

Под его хищным взглядом она на мгновение почувствовала себя мелкой и ничтожной, не больше кузнечика или какого-нибудь другого насекомого. Затем сжала зубы.

– Хотелось чем-то заняться. А этим местом, похоже, никто не пользуется.

Нипс радостно кивнул, но она по опыту знала, что эта радость – обманчивый солнечный свет, скрывающий блеск лезвия.

– Ну да… – Он улыбнулся. – Но все же стоило бы сначала спросить разрешения. Не ты же все это покупала, верно?

Он ждал ответа, но, когда она ничего не сказала, пренебрежительно махнул рукой.

– Нравится тебе, да? – Он рассмеялся так, что захотелось к нему присоединиться, хотя ничего из сказанного им не было особенно смешным.

– Как я и сказала, – ответила Эллен, – просто провожу время.

Нипс наклонил голову, явно оценивая, насколько стальной у нее хребет. Она спокойно посмотрела ему в глаза. Она не боялась. Давненько мужчины на нее так не смотрели. И будь она проклята, если когда-нибудь снова испугается кого-то вроде Сирила Нипса.

– Проводишь время, да? – Его улыбка стала волчьей. – Я могу придумать для тебя занятие поинтереснее. Я, знаешь ли, эксперт в… ну, «провождении времени».

– Вот как? – Она безучастно улыбнулась ему в ответ.

– Совершенно точно! – Он засунул большие пальцы за пояс.

– А как насчет твоего друга? Он в чем-нибудь разбирается?

– Кто – Вирдж? Он эксперт разве что по засовыванию большого пальца себе в задницу. А еще просто отлично ходит за мной по пятам, как потерянный щенок. Можно сказать, что я – мозг нашей небольшой команды.

– Тогда да поможет вам Господь.

Улыбка Сирила померкла. На его лице отразилось что-то темное и голодное.

– Я сама найду чем заняться, но спасибо большое за предложение, – ответила Эллен.

Пальцы Нипса провели по рукояти ножа, висевшего у него на поясе.

– Да, но вот что я понял о женщинах. Иногда им нужен кто-то, кто проведет с ними время. Нужно просто воспользоваться такой возможностью и помочь им осознать это.

Эллен достала из печи стеклодувный шест и положила его на наковальню. Его кончик раскалился добела. Теперь она направляла его на Нипса, держа примерно на уровне его промежности.

– Стеклодувное дело – это мой способ уединиться. Ты понимаешь, о чем я, Сирил? – Не отрывая от него взгляда, она покрутила шест на наковальне. И еще раз, и еще. – Иногда каждому из нас нужно немного одиночества.

Нипс как завороженный уставился на светящийся наконечник.

– Так что давай ты просто свалишь отсюда, ладно?

Взгляд Нипса метнулся к ней. Его губы скривились в усмешке. Казалось, он собирался продолжить, но что-то в лице Эллен – или в раскаленном металле у его яиц – помешало этому. Он поджал губы.

– Я тебе, дуреха, пытался помочь. Из жалости, вот и все. А так-то не думаю, что кто-то захочет с тобой трахаться, – жизнерадостно заявил он. – Сзади ты еще ничего, но стоит взглянуть на твое лицо, как у меня член вянет. Господи, что за зрелище! Лицо так изуродовано.

Он протянул к ней ладони, как ребенок, отталкивающий тарелку с горохом.

– Твоя голова похожа на зефир, который кто-то бросил в огонь.

– Ты умеешь очаровать даму, – заметила Эллен.

– Может, тебе тот одноглазый придурок нравится? Или та тощая сучка? Выбирать-то тебе не приходится. А она такая же фригидная, как и ты, это точно…

– Можешь думать что хочешь, если это тебя успокоит.

Сирил впечатал носок ботинка в грязь.

– Я слежу за вами. Если кто-то из вас даст мне малейший повод, то я с радостью… – Он не стал продолжать свою угрозу. – Вас тут быть не должно. Не забывайте про это.

– До свидания, Сирил.

– Прощай, мать твою, стерва! – крикнул он через плечо, когда за ним закрылась дверь.

…Нейт наткнулся на женщину, стоявшую у цистерны возле сухого склада. Одну из чужаков. Ту самую, с ожогом на лице.

После визита Илая мальчик так и не смог заснуть. Ночь тянулась как ириска: секунды превращались в минуты, минуты – в часы. Целая вечность, проведенная под одеялом, в то время как отец дремал рядом. В присутствии отца он не чувствовал себя в безопасности. Тот не был ни сильным, ни особенно умным. Если бы Нейт пошел с Илаем – или если бы Илай схватил его и потащил, – отец максимум заорал бы от ужаса. Он не бросился бы на Илая, чтобы спасти своего ребенка. Конечно, потом отец стал бы искать Нейта, горестно рыдая и обыскивая каждый куст, но он ничего не сделал бы в критический момент.

Именно поэтому Нейт и не подумал рассказать о визите Илая. Отец бы ему не поверил. Сказал бы, что Нейту это приснилось. Впрочем, кто знает? Может, и правда приснилось. Когда утром Нейт осматривал хижину, он не обнаружил никаких признаков визита Илая: ни отпечатков ног в грязи, ни следов его носа на пластиковом окне. Мальчик отчаянно желал, чтобы все это было сновидением или плодом воображения, но помнил все подробности слишком четко: белесые волосы Илая, мух с мордами, похожими на противогазы… Нет, это не был ночной кошмар.

Нейт столкнулся с обгоревшей женщиной почти в полдень. Она закончила какие-то дела в стеклодувной мастерской и вышла оттуда в рубашке, темной от пота. Нейт наполнял свою флягу из цистерны. Он копал ямки для игры в «Марблс» за сухим складом. Раньше у него был мешок с шариками разных размеров, но он пропал. Нейт считал, что это дело рук Элтона Редхилла, но обвинять кого-либо в воровстве было не по-христиански. Он делал ямки, вдавливая каблук в грязь, пока не получалась канавка, а затем вычерпывал грязь руками; в результате участок земли за сараем выглядел так, словно какой-то сумасшедший пират искал зарытые сокровища без карты.

– Как дела? – спросила женщина.

Нейт пожал плечами. Отец велел не разговаривать с посторонними: их помыслы наверняка были нечистыми.

Женщина наполнила чашку из цистерны и отпила.

– Пить хочется страшно, – сказала она.

Она чем-то напомнила ему мать, хотя и не была на нее похожа. Но Нейту было очень одиноко, поэтому ему показалось, что сходство есть. Когда женщина улыбалась, обожженная кожа на ее лице и шее тревожно натягивалась, словно могла разорваться. Но Нейт как-то слышал, что кожа со шрамами прочнее обычной примерно настолько, насколько картон прочнее бумаги. Даже если так, выглядело это все довольно отвратительно… Нейту тут же стало стыдно, что он так подумал.

– Я видела, как ты что-то делал за сараем. Ты не думай, я не шпионила! – спохватилась она; именно так сказал бы тот, кто действительно шпионил. – Qué pasa?

– Что, простите?

– Что ты там делал?

Ему не следовало с ней разговаривать. Но отец убирался в часовне, и за Нейтом никто не наблюдал, да и вообще было невежливо стоять как истукан.

– Копал ямки для шариков.

– Вот как? – Женщина подняла брови. – У тебя их много?

– Раньше был целый мешок. Но я… – Нейт покрутил носком ботинка в грязи, словно раздавливая окурок. – Наверное, я его потерял.

– Ты не поверишь, Нейт… – Она отвернулась, пробормотав что-то похожее на ругательство. – Тебя же так зовут, верно?

Нейт кивнул.

– Угадала! Ты похож на Нейта. Я могу тебя кое-чем порадовать, – сказала женщина. – Можешь подождать меня тут?

Вернувшись через пару минут, она полезла в карман и достала шесть маленьких отполированных стеклянных шаров. Внутри они были окрашены в голубой, черный и белый цвета. Они очень напоминали шарики для «Марблс», но все-таки отличались от них.

– Подойдут?

Нейт взял один с ее ладони и покатил его к ближайшей ямке. Он не был идеально круглым, но на полпути не остановился, так что в целом жаловаться было не на что. К тому же таких красивых, уникальных шариков для «Марблс» Нейт еще не видел.

– Они великолепны! – Подняв это сокровище, он вернул его ей.

– Оставь себе, – улыбнулась она.

– Вы серьезно?

– За стекло, которое я использовала, платила ведь вся община – в том числе вы с отцом, верно? Если подумать, они больше твои, чем мои.

– Да, но это же вы их сделали…

– Все в порядке. Все равно это мои неудавшиеся работы. Так что забирай.

Она высыпала шарики Нейту в карман; те приятно звякнули друг о друга. Он чувствовал их в кармане – шесть твердых выпуклостей на своем бедре.

– Спасибо!

К нему уже давно никто не проявлял такой доброты.

– De nada.

– Что, простите?

– Без проблем.

Женщина стояла рядом, наблюдая, как он кидает шарики. Было приятно держать в руках вещи, которые принадлежали только ему. Дома у него были его книги, собственный велосипед. Но в Маленьком Раю каждый владел одновременно и всем, и ничем – за исключением преподобного, которому Бог разрешил иметь свое имущество. Но остальным полагались только их Библия и несколько личных вещей. Мраморные шарики были единственной собственной вещью Нейта; может, потому их и украли. Новые лучше спрятать: по правилам он не мог оставить себе подарок от постороннего человека.

– Тебе здесь нравится? – спросила женщина. Она смотрела куда-то в сторону, словно ее не особо волновал ответ Нейта.

– Ну, тут нормально, – сказал он. – Нас сюда привел Бог.

– И ты чувствуешь себя… в безопасности? – Она повернулась к нему. – Я имею в виду, я знаю, что ты чувствуешь себя в безопасности, ведь Бог присматривает за тобой. Это замечательно. Но здесь, в Маленьком Раю, безопасно?

Нейт не сразу, но кивнул.

– Иногда я скучаю по своему старому дому. По маме.

– Это нормально, – сказала она.

– Думаю, некоторые другие дети тоже скучают.

– Да?

Нейт сглотнул. Неужели он действительно собирался говорить об этом с совершенно незнакомым человеком? Конечно, она дала ему несколько шариков, но за такие вещи Нейта и его отца могли изгнать.

– Я думаю, что… Не знаю! Просто в последнее время все кажется каким-то странным. Люди ведут себя не так, как обычно.

Женщина кивнула, как будто поняла. Возможно, и правда поняла – она была тут уже достаточно долго, чтобы почувствовать то же самое.

– А вчера вечером я, кажется, видел, как Илай Рэтбоун, тот пропавший мальчик, разгуливал посреди ночи без рубашки…

Нейт зажал рот рукой. Слова вырвались сами собой. Ему очень хотелось с кем-то поделиться – пусть даже с женщиной, которую он видел впервые и которой, наверное, не должен был доверять. А может, в этом и было дело: чужой человек понял бы его лучше, чем тот, кто увяз в той же чудовищной ситуации…

Она наклонилась вперед, прося его продолжить.

– Он выглядел не очень хорошо, – сказал Нейт. – Так, словно был одной ногой в могиле или вообще уже умер. Я понимаю, это звучит глупо, но… Однажды мы с мамой ходили в кино. Смотрели «Убить пересмешника». Мама дала мне десять центов на батончик «Зеро». Когда я возвращался от киоска, то увидел, что на другом экране идет фильм. Он назывался «Преждевременные похороны»… – Нейт покачал головой. – Мне не стоило его смотреть. Там был мертвец, весь белый и голодный, выползающий из гроба. С его плеч сыпался могильный прах… Меня потом неделю мучили кошмары. В общем, как-то так…

– Так выглядел Илай?

Нейт сглотнул.

– Да.

– Ты кому-нибудь рассказывал об этом?

– Только вам.

– А отцу?

– Он бы не поверил. Он бы сказал, что у меня слишком активное воображение. Что это дьявол забрался в мой мозг.

– Хочешь рассказать еще кому-нибудь?

– Может, мне это приснилось, – с надеждой сказал Нейт, но выражение лица женщины говорило о том, что она в этом не уверена. – Никто не видел Илая с тех пор, как он вернулся. Может, с ним все в порядке?

– Мои друзья видели его, – сказала женщина. – До того, как вмешался преподобный. По их словам, Илай выглядел не лучшим образом.

– Ох… – только и смог сказать Нейт.

– Просто играй с шариками, хорошо? – Она оглянулась через плечо, словно почувствовала движение чего-то неприятного по позвоночнику. – И пообещай: если увидишь еще что-нибудь странное или страшное, то придешь и расскажешь мне.

Он заколебался.

– Нейт, – добавила она, – я тебе верю.

Его охватило облегчение.

– Хорошо! – Он кивнул. – Но надеюсь, что ничего такого больше не увижу.

– Я тоже надеюсь на это.

Она вернулась в стеклодувную мастерскую. Порыв холодного ветра донесся из-за угла сарая, вызвав мурашки на икрах Нейта.

«Престонская школа для мальчиков».

Эти четыре слова были выбиты на жестяной табличке, болтавшейся над входом. Деревянные столбы, на которых когда-то держалась вывеска, сгнили, и теперь она висела на ржавом штыре, изъеденном дождями и ветром.

Дорожка была почти неразличима среди бурьяна и зарослей папоротника – две узкие вытоптанные полоски земли. Рядом с тропинкой сразу за вывеской обнаружились выщербленные бетонные ступеньки – всего две, словно кто-то начал строить лестницу и забросил на середине. Раньше рядом с такими ступеньками останавливали экипажи, чтобы пассажиры могли сойти, не вывихнув лодыжку.

– Гри-ин Эйкрс – именно там хотела б я жи-ить, – запела Минерва. – Жи-изнь на ферме – это жизнь для меня!

Мика недоуменно посмотрел на нее.

– Что, ты не смотришь телевизор? Чем ты вообще занимаешься по вечерам, Шуг? Пялишься на стрелки часов?

Они пошли в сторону зданий. Минерва попыталась насвистывать тему «Грин Эйкрс» – что угодно, лишь бы не идти в тишине, – но пронизывающий ветер сбивал дыхание и сушил губы.

– Это что, старая частная школа? – спросила она. – Богачи посылают сюда своих Чедов, Куперов и Атертонов, чтобы те воспитали в себе характер?

Мика покачал головой.

– Это школа для несовершеннолетних преступников.

– Так ты слышал об этом месте?

– Нет. Только о похожих.

Престонская школа для мальчиков состояла из трех отдельно стоящих зданий: двух больших хозяйственных построек и одного жилого дома. Они подошли к самому большому помещению. Дверь криво висела на прогнивших петлях. Внутри стояли два ряда кроватей по пять штук – достаточно, чтобы разместить двадцать детей. Сквозь заляпанные грязью окна проникал пепельный свет. Каркасы кроватей сохранились на удивление хорошо. Матрасы кое-где были в прорехах и разрывах, из которых торчал конский волос. Черепица местами слетела с крыши, образовав щели, сквозь которые солнце выбелило половицы. Но в целом внутри царила спокойная, какая-то музейная атмосфера.

На дальней стене были нацарапаны слова. Каждая буква была глубоко прорезана в доске, будто кто-то отчаянно долбил дерево перочинным ножом или другим острым предметом.

Почему 6 боится 7?

789! 789!

– Это загадка, – сказал Мика. – Шестерка боится семерки, потому что семерка съела девятку[14].

Они прошли между койками. В изножье каждой стояли старые ящики для обуви с потрескавшимися кожаными защелками. Минерва открыла один. Внутри лежала оловянная игрушка – аист в шляпе. Когда она завела аиста ключиком, тот ожил. Сначала наклонил голову, затем его длинный клюв открылся, и на языке аиста оказался запеленатый младенец. Большая часть лица младенца была покрыта ржавчиной. Ключ повернулся. Клюв аиста захлопнулся над младенцем.

Минерва перевернула игрушку. На ее подставке была выбита надпись: Игрушки «Гели 1870». По позвоночнику пробежала волна неприятных ощущений. Она положила игрушку обратно в ящик, не желая ощущать кончиками пальцев ее металл – теплый и жирный, как будто он совсем недавно побывал в детских липких руках.

Мика осмотрел несколько других ящичков. Одни были пусты, в других остались скудные пожитки: заплесневелые Библии, распятия, стеклянная банка, наполовину заполненная шариками, кукла из сплетенных в косы волос. Вещи, которые мальчикам, спавшим когда-то на этих кроватях, разрешалось привозить с собой в школу (а может, они их проносили тайком).

– Сколько мальчиков здесь было, как думаешь? – пробормотала Минерва.

– Трудно сказать, – ответил Мика. – Десять. Двенадцать. Где-то так.

– И они согласились поехать в такую глушь?

– Лучше, чем тюрьма.

– Поверю на слово.

Они снова вышли на залитую послеполуденным солнцем ровную площадку за жилым корпусом. Возле заколоченного колодца стоял металлический плуг, в который впрягали волов. Неподалеку от колодца Минерва заметила в зарослях сорняков два приземистых металлических ящика размером примерно с гробы. Они тоже местами проржавели, хотя металл был довольно толстым.

– А это что за хрень?

Минерва пересекла поляну и приблизилась к ящикам. У каждого из них была дверца сбоку. Она подняла защелку одной из них, встала на колени и заглянула внутрь. Мика подошел ближе и остановился за ее спиной, молча наблюдая. Минерва почувствовала запах мокрой от дождя стали и чего-то древнего, чудом сохранившегося… почти первобытного. Женщина опустилась на четвереньки и засунула голову и плечи внутрь ящика. Там на металлических стенках острыми полевыми камнями были нацарапаны слова, говорившие об отчаянии и беспомощности: «ПОМОГИТЕ», «ВЫПУСТИТЕ», «ПРОСТИТЕ» и «УМОЛЯЮ». Очень много «УМОЛЯЮ».

И все. Почти все… Были еще два чередующихся слова, выцарапанные в левом нижнем углу с ужасающей аккуратностью.

ПЛОТЬ. ЗВЕРЬ. ПЛОТЬ. ЗВЕРЬ. ПЛОТЬ. ЗВЕРЬ.

Она вылезла из жуткого ящика. Господи, ни в одной точке мира такое не могло быть законным! Но это место находилось в лесной глуши, так что о происходившем тут и знать-то, по сути, никто не мог.

Мика вгляделся в ее бледное лицо.

– Время было совсем другое…

– Чушь собачья, – прошипела Минерва, дрожа от ярости. – Человечность была присуща людям всегда. Только монстр сделал бы такое с детьми.

Они прошли к другому большому зданию, которое оказалось столовой; та сохранилась так же неплохо, как и жилой корпус. Стулья и столы были на местах; в кухонных шкафах стояли банки с консервами – половина из них лопнула, но это было так давно, что вонь уже не чувствовалась. От содержимого, чем бы оно ни было, остались лишь пятна, окаменевшей коркой покрывающие полки. Животные до этих банок не добрались. Даже следов насекомых не было. Банки просто полопались от времени.

– Странно, – сказала Минерва. – Как будто все это место…

– Загерметизировали, – закончил за нее Мика.

Они вышли на улицу и направились к дому, крыльцо и веранда которого сильно пострадали от давнего пожара. Он не охватил всю постройку, но выбил окна фасада и обуглил крышу веранды – ее деревянная обрешетка провисла, напоминая обожженные перья. Минерва обратила внимание на остатки кресла-качалки на обгоревшем крыльце. Она представила себе хозяина дома, сидящего в этом кресле в разгар летнего дня и наблюдающего, как его юные подопечные выполняют свои обязанности по хозяйству. С такого расстояния он, скорее всего, слышал бы крики мальчишек в тех пыточных ящиках…

Крыльцо зловеще скрипнуло, но выдержало их вес. Они прошли в дом через выщербленный дверной проем. Огонь сюда не добрался. Все покрывал толстый слой пыли. Мебель оказалась в таком хорошем состоянии, что ее можно было бы дорого продать на антикварном аукционе. Впрочем, ее здесь было немного: здешний обитатель, похоже, предпочитал жить по-спартански.

В гостиной на шкафу обнаружилась стойка с винтовками. Распахнув стеклянную дверцу, Мика осмотрел их.

– Эпоха Гражданской войны, – сказал он. – Это модель Линдсея. А вон там – Уитворта. Этим ружьям больше ста лет.

Они поднялись на второй этаж. Стены были оклеены обоями с рисунком из махровых роз, выцветшим до тусклых пятен. Окно спальни выходило на здания, в которых они уже побывали: столовую и жилой корпус. Перед подоконником на треноге стоял полевой бинокль. Минерва посмотрела в него. В окуляры были видны поле и лес, окаймляющий низину, куда они спускались ранее.

На письменном столе стояла единственная в доме фотография: мужчина с большой круглой головой на толстой шее. Моржовые усы, толстые мясистые губы… Он смотрел в объектив, как бы бросая вызов зрителю: мол, давай попробуй опровергнуть мой взгляд на мир.

На латунной табличке под фотографией было написано: «Огастус С. Престон».

– Хозяин поместья? – спросила Минерва.

– Думаю, да.

– И он держал свою фотографию на собственном столе? – Минерва сплюнула на пол. – Он что, Альцгеймером болел – боялся забыть о том, кто он, черт возьми, такой?

Мика заглянул в ящики стола. Квитанции и журналы, все датированы 1873 и 1874 годами. Бумага пожелтела и высохла, несколько листков рассыпались в его пальцах. Минерва увидела квитанции об отправке, оплаченные суммы, дебет с кредитом. Один из блокнотов был помечен «Новые поступления». В нем значились имена десяти мальчиков в возрасте от девяти до пятнадцати лет. Уолтер Алби. Перси Снелл. Гораций Фадж. Корнелиус Бенн. Уилфред Тенс. И еще пятеро. Восемь из десяти имен были отмечены как «Сироты», а два оставшихся – как «Под опекой штата». Отметка «Рецидивист» стояла рядом с шестью из десяти – даже возле имени девятилетнего Мерла Паггса.

В другом ящике Мика нашел пачку писем, отправленных неким Конрадом Престоном. Он вытащил из конверта первое письмо. Оно было датировано 17 августа 1874 года. Мика просмотрел его и передал Минерве.

– Прочти.

Последнее письмо. На штемпелях тех, что были ниже, стояли более ранние даты. Минерва пролистала их, читая отрывки. Похоже, в школе Престона первоначальный энтузиазм со временем сменился странными явлениями, становившимися все более жутковатыми: звуки из леса, призрачная трель флейты…

Судя по письмам, мальчики из школы Престона начали исчезать (во всяком случае, так это называл в своих посланиях Конни Престон). Впрочем, потом они возвращались… Неужели как Илай Рэтбоун – с белыми волосами, серыми глазами и покрывалом из шипящих жуков?

В предпоследнем письме Конрад упоминал, что школьная охрана дезертировала, оставив Огастуса одного с горсткой мальчишек. Минерва представила себе его застрявшим в этом богом забытом месте вместе с воспитанниками. Впрочем, судя по все более отчаянным письмам Конрада, Огастус сохранял горячую веру, даже когда события совсем скатились в безумие. Не сдавался, как Ахав, преследовавший своего белого кита.

– Господи, Шуг, – сказала Минерва. – Как ты думаешь… может, то, что происходит сейчас в Маленьком Раю, уже случалось раньше, почти сто лет назад?

– Я не знаю, что происходит сейчас.

– Но почему за столько лет никто не обратил внимания на их пропажу?

– Люди часто пропадают.

– Но так много за раз? Десять мальчиков – а может, и больше – и их сумасшедший надзиратель?

– Есть сотня вариантов, куда они могли деться.

– Но я почти уверена, что на самом деле ни один из этих вариантов не подходит, Шуг. Я думаю, тут было то же самое, что творится сейчас в Маленьком Раю. Знаю, что ты со мной согласен.

Над школой Престона сгущалась ночь. Мика сказал:

– Разведем огонь.

На кухне нашлась громоздкая печь. Мика сбросил матрас с кровати Огастуса Престона и уперся в раму подошвой сапога. Деревянный каркас был из твердого дуба. Мика даже вспотел, ломая его. Потом он оторвал горсть щепок от балок, разрезал матрас, вырвал горсть набивки и бросил хлопковый пух в топку вместе со щепками и кусками каркаса кровати.

Вскоре в печи запылал огонь. Мика выглядел довольным, будто находил особое удовольствие в сжигании кровати богатого садиста, запиравшего детей в коробках.

Минерва порылась в шкафах и нашла там только посуду. Но в полу кухни обнаружился засов; потянув за него, можно было открыть люк, ведущий в холодный подвал.

– Фонарик, Шуг.

Мика протянул ей фонарик. Она спустилась по истертым ступенькам. Застарелая пыль вихрилась там, куда падал свет.

На полках стояли давно протухшие консервы. Некоторые банки лопнули, их содержимое свисало с края полки сталактитами, напоминающими вампирские клыки. Другие банки были наполнены жидкостью цвета формальдегида. В ней хранились предметы округлой формы, похожие на свеклу, почерневшую репу и прочие овощи. Была тут и банка маринованных яиц с прикрепленными к ним хвостами каких-то странных жгутиконосцев.

Минерва отвела луч фонарика от банок. Он упал на что-то странное… Прутья? Да: перекрещенные железные прутья, вмонтированные в центр стены. Клетка.

В глине подвала были вырыты три ниши, метр глубиной, полметра высотой каждая, с зарешеченными дверьми. Слишком маленькие, чтобы вместить человека в полный рост.

Минерва отступила назад – и налетела на что-то за спиной. Повернувшись, она увидела кресло. Чиппендейл[15]? Латунные заклепки. Кожа потрескалась с годами… И тут она поняла, что камеры были вырыты на уровне глаз, как… как картины на стене. Их обитателям пришлось бы забираться в них – или, что еще хуже, их кто-то туда запихивал.

Тот, кто, должно быть, сидел в этом самом кресле. Курил трубку и, может быть, потягивал бренди, наблюдая за теми, кто находился внутри.

Что, ради всего святого, творилось в этом месте?

«Ничего из этого не случилось во имя чего-то святого», – прозвучал шепот в ее голове.

Вернувшись на кухню, она нашла бутылку виски с залитой воском пробкой и дрожащей рукой поставила перед Микой.

– Не спускайся туда, – только и сказала Минерва.

– Хорошо.

Мика надрезал воск ногтем большого пальца и вытащил пробку.

– Пей.

Алкоголь обжег ей горло. Но Минерва проглотила его, выпила еще и передала бутылку Мике. Сделав глоток, он исчез наверху и спустился с биноклем. Было уже почти темно. Он осмотрел в бинокль столовую и жилой корпус. Затем проверил шкаф с винтовками – внимательно изучил каждую и отбросил в сторону.

– Рухлядь, бесполезный хлам.

Он нашел штык и сунул его в свой рюкзак. Минерва наблюдала, как он пытается использовать все, что было под рукой. Мика был из тех, с кем не страшно застрять в нестандартной ситуации.

Минни взяла в шкафу стопку тарелок и разбила их на крыльце. Когда возвращалась в дом, осколки заскрипели под подошвами.

– Если кто-то попытается подкрасться, мы услышим.

Они уселись поближе к печке, продолжая по очереди отхлебывать из бутылки. Виски ударило в голову; вскоре у Минервы все поплыло перед глазами.

– Что у тебя с ногами? – спросил Мика.

– А что с ними?

– Ты так сильно их сжала…

– Старая привычка. Я выросла в религиозном районе. В школе всем девочкам приходилось по два часа в день зажимать таблетку аспирина между коленями. Ну, чтобы научить нас не раздвигать ноги до замужества.

Мика бросил на нее взгляд.

– Да шучу я, Шуг! Просто ссать хочу, как полковая лошадь. – И, старательно имитируя томный голос южной красавицы, она проговорила нараспев: – Мои прекрасные глазные яблоки готовы вылезти из орбит, так скажи мне…

– Иди помочись на его кровать.

Мика, похоже, предлагал это вполне серьезно. Ну что ж, ладно.

Она поднялась в спальню хозяина дома. От стен веяло холодом, и ее пронзила волна страха – чувствовалось отвратительное присутствие Огастуса Престона. Распоротый матрас лежал на полу. Минерва спустила штаны и присела над ним на корточки. Глупая дерзость, как если бы школьник помочился в ботинки ненавистного учителя… Но мочевой пузырь забастовал. Она закрыла глаза и выдохнула. Жидкость сначала потекла тоненькой струйкой, затем превратилась в мощный ливень, щедро орошавший матрас. Она успела соскочить с матраса, прежде чем моча попала ей на обувь, и взглянула в окно.

Над холмами собрались грозовые тучи. Молнии сверкали, освещая деревья… И тут она увидела их. Три фигуры. Мохнатые громадины. Они стояли рядом на поле напротив дома в двухстах метрах от него.

Минни поспешила вниз. Мика уже стоял у окна с биноклем.

– Ты их видишь? – спросила она. Мика кивнул. – Они приближаются?

Он покачал головой.

– Просто стоят там. Ждут.

– Чего?

Мика посмотрел на нее, как бы говоря: «Откуда мне-то знать?»

Они забрали с кухни свои рюкзаки. Тепло от печи доходило до гостиной, где они сидели, наблюдая за фигурами в поле. Мика сделал еще один глоток виски.

– Ты никогда не сможешь познать все, Минни, – сказал он. У нее снова возникло странное ощущение, появлявшееся всякий раз, когда он называл ее этим детским именем, как отец. – Когда тебе кажется, что ты разбираешься в устройстве мира, что-то выбивается из этой геометрии – и ты вновь ни черта не понимаешь.

Прежде Шуг никогда не рассуждал на подобные темы. Неужели настолько напился?

– Так что насчет Эбенезера? – спросил он, глядя ей в глаза.

– Я все еще собираюсь убить его, раз уж тебя это волнует. Я бы сделала это раньше, но сейчас слишком много всего происходит.

Она принялась рыться в сумке, нащупала что-то, вытащила и бросила ему. Мика поднес эту странную вещь к свету, падавшему из кухни. В его взгляде отразилось недоумение… пока он не понял.

– Так ты вернулась… – Он искренне улыбнулся – возможно, впервые с момента их знакомства.

– Само собой, вернулась. Мне было четырнадцать. Я забралась на то же дерево и стала ждать. С ножом… точнее, с двумя. Без пистолета. Хотела честной битвы. Змея появилась на следующий день. Чуть меня не сожрала. Обвила мою руку, сдавив ее до такой степени, что сломала кость. Но вторая-то рука у меня оставалась. Я привязала ножи к рукам бечевкой, чтобы они не выпали. Кожа у этой твари была очень прочной – представь себе, будто прорезаешь велосипедную шину. Но голову я ей отрубила, пусть и с трудом. Большинство животных пытаются спастись даже тогда, когда уже ясно, что их песенка спета.

В длину голова змеи достигала около тридцати сантиметров. Мика покрутил ее, глядя на засохшие горошины глаз; нижнюю челюсть анаконды Минерва где-то потеряла. Она знала, что голова со временем засохнет и раскрошится, пока не останется только клык или что-то в этом роде, и этот клык собиралась положить в медальон и повесить себе на шею.

– Откуда ты знаешь, что это та самая змея?

– Других огромных змей в нашем лесу не было ни до, ни после. А главное – как только она умерла, я почувствовала покой. Как будто освободила душу своего брата.

– Ты удивительна… – Мика вернул ей голову.

– Я оставила тут место еще для одной вещи! – Минерва засунула свой трофей обратно в сумку.

– Какой?

– Для головы Англичанина.

– Он не сдастся без боя, Минни. А сражается он хорошо.

– Я была охотницей за головами… – Она вздохнула. – А вы с ним – наемники. Вы убивали людей. Мы не одинаковые. Я знаю это. Но я слишком сильно хочу его убить.

– А он слишком сильно хочет жить.

Гроза добралась до них. Дождь начал хлестать по окнам.

– Ты все еще думаешь о них? – спросил Мика.

– О брате и отце? Не так часто, как раньше. Знаешь, со временем они все меньше воспринимаются мной как люди и все больше – как, не знаю… мотивация. Мне это не нравится. Думаю, когда Англичанин умрет, я вновь смогу вспомнить, какими они были до всей этой трагедии.

– Ты действительно в это веришь?

– У меня нет выбора.

Мика кивнул.

– Ты спи. Я подежурю.

– Уверен?

Он не ответил. Минерва прошла на кухню и села, привалившись спиной к стене. Тепло и виски действовали на нее как снотворное. Она погрузилась в тревожную дремоту…

Мика тем временем наблюдал за полями. Молнии рассекали небо, освещая три неподвижные фигуры под хлещущим дождем.

Они не нападут. Он был в этом уверен. Так же было и в Корее: враг преследовал цель, обходя с флангов и загоняя на крошечное пространство, где убить ее не составляло труда. В данном случае таким пространством стал Маленький Рай. Вот только Мика не знал, действительно ли эти твари хотели их убить. Происходившее в Маленьком Раю не походило на резню или подготовку к ней. Пока никто не умер – люди просто заболели. Либо они до сих пор не сообразили, что пора сваливать, либо преподобный и его люди препятствовали их уходу, либо… либо какая-то ужасная сила держала их всех взаперти. В последнем случае эти фигуры в поле больше походили на фермеров, направлявших скот в загон, скрытый позади скотобойни.

В последнее время Мика часто думал о преображении души. И не Маленький Рай натолкнул его на эти мысли – комплекс преподобного отнюдь не был Божьим местом, как и Престонская школа. Нет, Мика просто чувствовал, как цепь его собственной жизни затягивается вокруг горла, как ее звенья врезаются ему в шею. И вот он размышлял – нелепо, но искренне, – насколько тонка грань между таким человеком, как Огастус Престон, и тем, кем был он сам в более ранний и мерзкий период своего существования.

Если ты позволяешь человеку следовать самым грязным порывам его души, не пытаясь вмешаться, то чем ты лучше него? Бешеная собака кусается, потому что такова ее природа. Но если ты позволяешь ей причинять боль и дальше, зная, что она не прекратит сама по себе, а в твоих силах ее остановить… разве вы не два сапога пара? Нет, потому что ты даже хуже: у собаки нет выбора, а у тебя он есть. Твое бездействие способствует процветанию этого зла. Кровь на твоих руках…

Мика думал о подобных вещах. Все время думал.

Сай… О-о-о-о, Сай, милый, ты так мне нужен…

Сирил Нипс пробудился ото сна. Его отбросило назад на стуле к стене хижины, в которой находился Илай Рэтбоун. Мужчина рванулся вперед, и передние ножки стула вонзились в грязь. Ох… Он заснул, прижавшись головой к стене хижины, в которой копошилась эта тварь! Это омерзительное…

…чудовище.

Такое точное, сука, слово. Такими громкими словами Сирил обычно не разбрасывался, но в данном случае трудно было подобрать более подходящее. Мерзкая тварь. Эти мутные, тухлые серые глаза и личинки, извивавшиеся у него в подмышке. Жуки. Как ни старался, Сай не мог выкинуть этот образ из головы. Мальчика до самой груди покрывали жуки. Эти мелкие ублюдки разбегались во все стороны, пока Илай гладил дохлого, на хер, голубя своей отвратительной спекшейся рукой… Господи боже, все спиртное в мире не помогло бы вымыть эту картину из головы человека!

Но Сай все равно бы попытался напиться. Вспомнил бы молодость… Но преподобный, этот косоглазый придурок, не терпел алкоголя на территории комплекса. Черт, они с Вирджем даже пытались сварить домашнее пиво из картофельных очистков, мешка сахара и нескольких странно пахнущих трав – их Вирдж набрал в том самом лесу, который они в последнее время обходили стороной. Зелье, что получилось в итоге, пахло смертью, а когда Вирдж его только попробовал, то его язык стал зеленым, как жаба. Они решили, что от такого варева можно ослепнуть и застрять в Маленьком Раю черт знает на сколько, а в их планы это не входило. Сай вообще считал, что всем стоило свалить из этого проклятого места как можно скорее.

Да еще и преподобный – этот крысеныш, этот скользкий торговец воздухом… Сирил ненавидел его. Он не мог понять, почему все эти недоумки ходят за ним по пятам и ловят каждое его чертово слово, но однажды увидел его на проповеди. Стоя за кафедрой, преподобный резко менялся. Каким-то образом он становился выше, а голос его исходил из этого маленького нелепого тельца, как радуга из навозной кучи. Сирил не верил в Бога, но мог оценить власть, которую, судя по всему, преподобный заслужил. Да и платил этот ублюдок неплохо: выгребал каждый цент из карманов своих восторженных прихожан и делился с ним и Вирджем.

Но, по не очень скромному мнению Сая, любая плата за такую работу была бы недостаточной. Что толку в деньгах, если ты не можешь позволить себе самые прекрасные вещи в жизни: спиртное лучшего качества, пачку сигарилл «Кольтс» с винным привкусом и, черт возьми, отличный секс после выпивки и перекура? Ладно, можно и не отличный. Лишь бы кто-то согласился. Ей даже не обязательно проявлять такую уж активность в постели – одного присутствия было бы достаточно!

Все женщины Маленького Рая ходили так, словно им в задницу засунули метлу… ну, или будто они держат эту метлу между ног. А еще у них были мужья и дети, а всем известно: стоит женщине родить ребенка, как у нее там все растягивается и потом мотается, как флаг в ветреный день. Сай любил женщин с узкой киской. Одна сучка, с которой он как-то раз трахался, заявила ему, что для отвертки, которая у него вместо нормального члена, не найдется женщины с достаточно плоской вагиной, так что ему подойдут разве что херовы электрические розетки. Но это был единственный раз, когда женщина позволила себе подобные комментарии.

Са-а-а-ай, где ты, мой прекрасный Сай…

Сирил повернул голову в сторону голоса. Внезапное воспоминание из прошлого, от которого плавился мозг.

– Карлин?..

Господи, как же странно звучит это имя, когда он произносит его вслух. Карлин Херлихи из Карбайна, штат Алабама, – никчемного мелкого городка, в котором вырос Сай. Конечно, это не могла быть она. Но вот он, ее голос, доносящийся из самого сердца леса, такой же приторно-сладкий, каким он его и запомнил.

Мой малыш, мой милый зайчик…

Карлин. Сочная Карлин. Просто лакомый кусочек, сладкая, как консервированный персик (если, конечно, ты сумеешь сорвать крышку с этой банки). Женщины… Иногда они сами все понимали, иногда им приходилось объяснять, но в любом случае Сай не возражал. Черт возьми, недотроги нравились ему даже больше.

Вот только… милый зайчик? Карлин никогда не называла его так. Ей не нравились приторные фразы; кассирше в мелком городском магазинчике было лень даже посмотреть ему в глаза – она была занята жевательной резинкой, которую постоянно держала во рту, щелкая ею так, что люди нервно вздрагивали. Господи, да она даже не подозревала о существовании Сая, пока тот не проявил инициативу и не сделал, как говорится, довольно… смелый шаг.

Ему было двадцать пять. Карлин – восемнадцать. Тело у нее было как у топ-модели.

При взгляде на нее в голове Сая всплывало слово «свежая». Такая же нежная и влажная, как земля после дождя. Он не попадал в ее поле зрения, но постарался сделать все возможное, чтобы это изменить.

В тот момент он был готов уехать из города и забыть о нем, как о страшном сне. Но у него оставалось незаконченное дело. Однажды вечером он встретился с Карлин на вечеринке на открытом воздухе. Ему не следовало там появляться – он был намного старше и к тому же выглядел очень нервным, потому что кое-что задумал. (Сейчас его взгляд потяжелел и не менялся, что бы ни случилось. Сирил почти скучал по прежним эмоциям.)

В общем, он сообщил Карлин, что знает, где достать забористые таблеточки. Мол, есть у него дружок по имени Ларри, который может в этом помочь. И ведь она поверила – хоть сама идея, что в их жалком городишке распространяют такие препараты, казалась абсурдной. Она пошла с ним. Прямо в лес. Карлин была совершенно пьяна, и он подумал, что в таком состоянии она даже бабочку с плеча смахнуть не сможет. Но, что удивительно, эта чертовка неплохо так боролась: царапалась и кусалась, норовя выдрать Сирилу глаза. Она носила накладные ногти или что-то в этом роде и отхватила ими изрядный кусок кожи с его щеки. В конце концов она сдалась с тяжелым вздохом. Ее ноги раздвинулись, словно стрелки хорошо смазанных часов. Они были широко раскрыты, гладкие, как сливочное масло…

Сай… Сирил… Иди сюда, Сирил…

Сирил не задумываясь поднялся со стула, будто у него в заднице вырос второй мозг, управлявший ногами.

Эй, мозг в заднице, попридержи коней!

Это было так глупо, что он чуть не рассмеялся… только вот слюна во рту вдруг стала горькой. Сирил сделал несколько нерешительных шагов к двери хижины; пот струйками стекал по позвоночнику, пропитывая трусы. Зад стал липким и чесался в том месте, которое он не мог почесать.

Забор, отгораживающий Маленький Рай от леса, находился в метре от него. Сирил рванулся к нему.

Остановитесь, ноги!

Такой была его осознанная мысль, прямой приказ.

Хватит!

Было странно обращаться к части своего тела так, словно у нее есть собственная воля, – все равно что просить свой анус не пускать газы в переполненном лифте. Но сейчас он не просто просил, а умолял. Бесполезно: руки и ноги были отсоединены от мозга, управление ими было потеряно.

– Хватит! – Его дыхание вырвалось с резким хлопком. – Черт возьми, остановитесь…

Но Сирил продолжал идти – одна часть его тела нажимала на тормоза, а другая часть, более мощная, продолжала нести его вперед. Можно было подумать, что земля усеяна чертовыми шарикоподшипниками, по которым он скользил вперед.

О, Сай… давай, детка, мы отлично проведем время. Не пожалеешь.

Он видел Карлин несколько лет назад, еще в Карбайне. Сидела возле молочной кухни с парой своих сопливых, покрытых струпьями детей, все еще писающих в подгузники. Отброс общества. Ну крута-а-а, что тут скажешь! Большие пухлые сиськи свисали, как два мешка, вылетевшие на ухабе на обочину дороги. Она больше не выглядела свежей, о нет. Скорее испортившейся.

Он не удивился. В ней не было ничего особенного. Он вспомнил, что ее задница была покрыта целлюлитом, когда он наконец увидел ее в лунном свете в лесу. Как кратерная поверхность, чтоб ее, луны! Как будто он открыл подарочную красивую коробку и обнаружил внутри собачье дерьмо. Но она прекрасно скрывала это под своими элегантными джинсами. Никто бы даже не догадался.

А вот Сай знал. В ней никогда не было ничего особенного, и именно это злило больше всего: она приманила его своим прекрасным личиком, побудив начать охоту, но добычей оказалась невежественная, тупая сука – он мог бы подцепить такую где угодно. Карлин не стоила ни его времени, ни интереса, и он затаил на нее обиду, которую пронес через года.

Он сел рядом с ее детьми, которые явно проведут остаток своих горьких, бесполезных жизней в этом городе – битумной яме. Глаза Карлин расширились от страха.

«Ты – просто осколок себя прежней», – прошептал он ей, затем поднялся и спокойно ушел.

Это оказалось не так уж и приятно. Он думал, что будет лучше, но жизнь уже вырвала позвоночник из всех мечтаний Карлин – разве теперь ее могла ранить правда?

– Вирджил! – стонал он по пути к ограде, надеясь, что напарник услышит. Но Вирджил, этот идиот, скорее всего, спал. Сирилу стало немного жаль его. Бедняга… тупой, как ящик с молотками! Без Сирила он бы пропал… А потом Сай снова спросил себя: куда я иду?

К забору. Высотой пять метров до колючей проволоки. Сай вцепился руками в проволочную сетку. Ощущение, что пальцы продеты сквозь этот грубый промышленный металл, вызвало во рту сухой привкус ужаса, будто он выпил большой глоток дерьмового вина.

Давай, детка. Нам будет так весело…

Он начал взбираться по сетке. Ужас пронзил Сирила насквозь, электрическими разрядами пробежал в каждый нервный центр. Он попытался соскочить, броситься на землю. Плевать, если он сломает ногу или даже обе ноги плюс руку. Все было лучше, чем тащиться к этому голосу, будто человек, прикованный к лебедке…

Он увидел что-то среди деревьев. Карлин Херлихи. Гордость Карбайна, штат Алабама. Совершенно голую, прости господи. Он никогда не видел такой чертовски красивой женщины. Просто сладкая мечта. Грудь не впалая и не обвислая, а упругая и высокая. Красивый лобок. А еще… Сай прошел бы двадцать километров босиком по битому стеклу, лишь бы поцеловать эти ноги.

Вот только ее глаза… В них точно было что-то странное.

Он уже взобрался на забор. Он залез на него, как негр на кокосовое дерево. Даже быстрее, чем смог бы этот педиковатый английский негр. Сирил приостановился, его тело задрожало, затем он начал пролезать через проволоку. Твою мать.

Стоп. Не надо!

Проволока была усеяна длинными острыми лезвиями, как те, которыми брился его отец. Они без труда разрезали одежду Сая. Кровь хлынула обильными струйками.

Он не сводил глаз с Карлин. Это совершенное тело. Эти глаза. Что она сделает с ним этим телом, а главное, что она сделает с ним этими глазами?

Металлическая лента полоснула его по горлу. Кровь хлынула из шеи, окрасив ночь в блестящий красный цвет. К черту все это! Он даже ничего не почувствовал… Руки Карлин двигались между ее ног, пальцы ощупывали пространство между ними. Ее груди были большими (гораздо больше, чем он помнил, хотя, с другой стороны, он всегда больше оценивал девушку по ее заднице) – настолько большими, что отбрасывали круглые тени вниз на ее грудную клетку.

Раздался влажный раскатистый треск – Сирил чуть в голос не рассмеялся. Боже правый, кто-то только что перданул! Прямо в дорогущие джинсы. Вот только он знал, что это не так. Как-то отдаленно, будто сквозь сон, он понимал, что за этот звук отвечает какая-то другая часть его анатомии. Это был звук того, как что-то открывается – и нечто выскальзывает наружу. Каким-то отдаленным уголком сознания, где что-то маленькое и беспомощное трепыхалось в дичайшем страхе, он понял, что у него еще и член встал.

«Стояк», как это еще называли. «Шест наслаждения. Мужская…»

Теперь он увидел кого-то еще позади Карлин. Кого-то крупнее.

Фигура. Высокая. Бледная. Грушевидной формы.

Играет на каком-то музыкальном инструменте. Флейта, что ли?

Сирил наполовину пролез через ленточную проволоку. Она рассекала кожу над его ребрами, но кого это волновало? Даже хорошо. Он пойдет к Карлин, и та его пожалеет. Полечит своими губами, языком, сиськами и идеальной розовой киской. Любовью… Больше всего на свете Сай нуждался именно в этом: в любви хорошей женщины. Вот почему он сбился с пути. Но он все изменит. Он и Карлин. Вместе.

Сай дернул ногой. По голени с долгим шипением прокатился холодный поток, а затем нога освободилась. Он перелез на другую сторону забора, чувствуя, что стал тяжелее: одежда пропиталась кровью, а голова стала будто каменной. Но скоро все закончится. Это будет охренеть как красиво.

Пошатываясь, он направился к Карлин. Огни Маленького Рая отдалялись, пока он не оказался в полной темноте. Когда он повернулся, тихонько смеясь, то не увидел ни часовни, ни хижин. Только бескрайнюю беспросветную тьму, глядящую ему в спину.

Да и кому какое дело? У него была Карлин. Господи, как же сильно он ее обидел! Но он был молод. Настоящее животное. Разве можно его винить? Любое существо – это лишь сумма его инстинктов и интересов, разве не так? К тому же Сай мог измениться. Она могла бы его обезоружить. Он бы даже не возражал. Стал бы для нее котенком. Свернулся калачиком у нее на коленях…

Смутно, как в тумане, Сирил понимал, что он умер. Или скоро умрет, причем таким способом, который он и представить себе не мог. Человеческий разум не способен принять такие странности судьбы. Из дюжины разрывов на его плоти сочилась кровь. Он улыбнулся глупой детской ухмылкой, но тоненький беспомощный голосок, запертый в самых глубоких клетках его мозга, продолжал кричать без остановки.

И Карлин была совсем, мать ее, рядом. Просто… бум! Спелая и сочная, как только сорванный персик. Все прожитые годы исчезли, и они оба снова стали молодыми. Разве это не прекрасно? Жить вечно, как раньше, когда ты мог пробежать марафон, выпить упаковку пива и трахаться как кролик? Да, самое то.

Она распахнула объятия. Музыка флейты зазвучала так громко, что у него заложило уши.

– Карлин…

Малыш…

Лицо Карлин начало меняться. Пузыриться, расплываться и еще…

Много чего гораздо хуже.

И тогда Сирил Нипс начал кричать. И кричал долго, долго, долго…. Но конечно, ни одна душа в Маленьком Раю ничего не услышала.

Илай вернулся.

Нейт проснулся весь в поту, схватившись за живот, как человек, которого только что пырнули ножом. Эти два слова эхом отдавались в его голове.

Он встал. Подошел к окну, ступая по холодному полу. За тонкой пеленой ночных облаков виднелся призрачный силуэт луны. Сторожевой фонарь горел довольно слабо – вчера Нейт подслушал, что в коммуне кончается бензин. Видимо, поэтому теперь генераторы работают вполсилы.

Ветер с тонким свистом проникал сквозь тонкие, как лист бумаги, щели в оконной раме. Нейт вздрогнул.

Он стиснул челюсти. Прекрати. Ты уже не маленький. Он взглянул на отца, который спал с измученным выражением лица.

Вдалеке Нейт услышал звуки флейты. Нежные, высокие ноты без какой-либо мелодии – просто случайные негармоничные посвистывания, которые мог бы издавать ветер, тормошащий сухую траву. И все же в этих звуках было что-то притягательное. Пугающе притягательное.

Нейт двинулся к двери. Он едва осознавал, что куда-то идет. У него затекли руки, как будто дантист вколол в них ту анестезию, что использовали для безболезненного пломбирования зубов. Его ладонь обхватила дверную ручку.

«Это так странно», – подумал он, глядя на свои пальцы.

Потребовалось огромное усилие – команда той части мозга, к которой он никогда не обращался, – чтобы взять под контроль другую руку: приказать ей схватиться за оконную раму. Скрежеща зубами, Нейт подтащил себя к окну. Его пальцы оторвались от дверной ручки, которая на ощупь была теплой, как монетка, зажатая в кулаке.

– Папа… – хрипло прошептал он. Отец не шелохнулся. Нейт уставился в окно на территорию комплекса. Ничего, лишь тени, клубящиеся вокруг…

Он вернулся.

Илай Рэтбоун. Нейт увидел его. Сразу понял, что это именно Илай, хоть тот и не был похож на себя. Он даже не был похож на человека.

Основные признаки, конечно, остались: две руки, две ноги… Но в остальном с ним явно было что-то не так. Мама постоянно использовала это выражение. Она говорила так про старика, сидевшего в общественном парке и голодными глазами наблюдавшего за играющими детьми; про соседского мальчишку, который после дождя шел по тротуару, поедая выползших червей.

«Стоит увидеть подобных личностей, и ты сразу понимаешь, что с ними что-то не так», – объясняла она.

Илай Рэтбоун стоял там совершенно голый. Его кожа была белой, как меловая пыль, которой посыпают дорожки на бейсбольном поле. Он неестественно сиял, как те глубоководные рыбы, чьи тела излучают свет. Илай был настолько худым, что Нейт мог разглядеть каждое его ребро, даже то короткое в самом низу. На месте головы красовался череп, обтянутый луковой кожицей. Его руки стали намного длиннее – настолько, что он теперь напоминал орангутанга. А еще Нейту казалось, что Илай не столько ходит, сколько парит в воздухе.

Илай призраком пронесся по территории комплекса под мерцающим светом фонарей. Под его ногами клубились тени – казалось, что они колышутся от сильного напряжения, как скопление крошечных сгустков тьмы.

Вновь послышались звуки флейты. От каждой ноты волоски на затылке Нейта вставали дыбом. Как же он сожалел, что проснулся! Он чувствовал себя таким беспомощным, таким расстроенным – от мысли, что его, как и остальных жителей Маленького Рая, жестоко обманули. Он не знал, как именно описать это чувство, но ощущал себя точно так же, как животное, попавшее в капкан, когда оно слышит приближающиеся шаги охотника.

Илай повернул голову и пристально уставился на Нейта. Глаза Илая были черными как смоль. Нейт почувствовал себя совершенно голым, как будто его тела коснулся луч мощного прожектора. Илай улыбнулся. Зубы у него во рту отсутствовали. Кожа обвисла. Это была улыбка очень старого младенца.

Илай скрылся из виду за углом хижины, в которой жила семья Расмуссен – Джон, Анна и их дочь Эльза. Эта девочка подружилась с Нейтом в тот же день, когда он появился в Маленьком Раю. Но их дружба закончилась, как только она начала играть в игры, придуманные Илаем и братьями Редхилл. Все эти дети постепенно становились жестокими. Как будто среди них распространилась какая-то болезнь – и в итоге они все заразились.

Он простоял у окна несколько секунд, затем подошел к кровати отца.

– Папа, – позвал он. – Просыпайся.

Он потряс отца. Глаза того оставались закрытыми, выражение лица не изменилось.

– Папа, проснись, ну пожалуйста.

Отец, что-то пробормотав, перевернулся на спину. Нейт вернулся к окну. Над Маленьким Раем нависла непроглядная тьма. Ничто не двигалось. Ни одно насекомое не жужжало вокруг сторожевых фонарей. А затем…

Они показались со стороны дома Расмуссенов.

Первым шел Илай Рэтбоун, за ним Эльза Расмуссен. Затем мальчишки Редхилл, Элтон и Билли. Они шли рука об руку. Эльза была одета в пижаму с узором из зонтиков. Билли и Элтон – в одно только нижнее белье, и оголенные участки тел были покрыты гусиной кожей. Они не шагали, а скорее скакали, словно играли в какую-то игру.

Раз-два, скачу к моей Лу, скачу к моей Лу, моей дорогой…[16]

Они вышли на освещенное пространство. Не просто держась за руки – их кожу расплавили, как палочки воска, разогретые с помощью зажигалки, а затем прижали друг к другу. Уродливое месиво плоти спеклось в узлы. Они бежали, ведя за собой Илая, к тому месту в заборе, где темнота стекалась в узкую щель.

Как по команде, они повернули головы в сторону Нейта. Его пах напрягся, а затем там будто что-то взорвалось. Маленькие паучки ужаса забегали вверх и вниз по телу, превращая колени в желе и пронзая кончики пальцев булавками и иголками.

Под гипнозом почти парализующего ужаса Нейт отступил от окна и бросился к отцу.

– Папа! – Он вновь обрел голос. – Проснись! Проснись!

Нейт вцепился в шею отца и затряс его изо всех сил. Если бы это не помогло, он готов был впиться зубами отцу в плечо – что угодно, лишь бы разбудить его.

– Ш-што такое? – сонно пробормотал отец.

– Вставай! ВСТАВАЙ!

Реджи сел. Страх в голосе Нейта, должно быть, проник в его затуманенный мозг.

– Ты чего, Нейт?

– Иди посмотри, – выдохнул мальчик, ухватившись за руку отца. – Пожалуйста. Быстрее!

– Нейт, да что с тобой?

Отец смотрел на него с выражением растерянного безразличия. Реджи всегда зависел от чужого мнения. После того как он чуть не умер, он постоянно стал употреблять фразы вроде «На все воля Господа». А в последнее время он вообще выглядел так, словно происходящее вокруг его совсем не интересовало. Нейта это ужасно бесило: отец, получается, оставил мозг у ворот Маленького Рая, вынуждая Нейта самостоятельно принимать решения, как взрослого.

– Вставай!

Неохотно повинуясь, отец последовал к окну. Илай и остальные уже почти скрылись из виду, уходя в расширяющийся зев темноты.

– Смотри! – сказал Нейт, указывая на них.

Отец проследил за его пальцем. Его взгляд как-то странно изменился. Глаза стали какими-то мыльными и втянулись в глазницы, как голова черепахи в панцирь.

– На что мне смотреть?

Его голос, казалось, доносился не изо рта, а из угла хижины. Нейт посмотрел на него, боясь и не веря своим ушам.

– Это Илай, папа. Илай, Эльза Расмуссен и Редхиллы, Элтон и Билли. Разве ты не видишь их, папа? Они же прямо вот рядом.

Его отец рассмеялся – так обычно смеются, когда пытаются найти юмор в том, что совсем не смешно: в автокатастрофе, публичной казни или желтом иссохшем теле, вываливающемся из гроба на похоронах.

– Там ничего нет, Нейт. Тебе показалось.

Отец не смотрел на него. Неверие Нейта переросло в ужас, когда его разума коснулось зловещее осознание.

Либо отец на самом деле не видит того, что видит Нейт, потому что какая-то часть его мозга, защищаясь, вычеркнула из поля его зрения четырех жутких детей…

Либо – и это пугало во сто крат больше – он их видел, но из страха, из своей природной трусости отказывался это признать.

– Ну папа. Пожалуйста…

– Там ничего нет, – произнес отец, как робот. – Ни-че-го.

Внутри Нейта что-то сломалось. Он чувствовал себя таким одиноким, словно находился в самом отдаленном уголке Вселенной, в точке, где умер весь свет.

– Возвращайся в постель, Нейт. Ты очень глупо себя ведешь.

Отец повернулся – Нейт почувствовал, что его тело напоминает туго свернутую пружину, которая вот-вот сорвется – и взъерошил волосы Нейта. Его пальцы были жесткими, а ногти слишком длинными, как будто голову Нейта скребли острыми прутьями. Затем Реджи лег в кровать и повернулся спиной к сыну.

Взгляд Нейта метнулся к окну. Илай и остальные исчезли, но он что-то разглядел в этой темноте. Смутные очертания.

Фигуру. Слишком высокую, чтобы быть человеческой. Длинноногую и длиннорукую, с огромным животом. Она тряслась и крутилась, явно веселясь. Более мелкие фигуры, ростом с детей, танцевали вокруг нее. Ночную тишину прорезала диссонирующая мелодия флейты.

Большая фигура отступила в лесную тьму. Маленькие последовали за ней.

Эймос Флешер проснулся под звуки крушения своей империи.

Его бесцеремонно вырвали из чудесного сна, в котором мир был покрыт живой черной нефтью, а у него была единственная гребная лодка. Голос вырывался из нефти, шепча и шипя…

И вдруг – истерические крики. Имена, звучащие снова и снова:

– Эльза! Эльза!

– Билли! Элтон!

– О боже! О боже, опять!

– ЭЛЬЗА!

Потом – стук в дверь.

– Преподобный!

Открыв дверь, он наткнулся взглядом на измученные лица нескольких прихожан. Мод и Терри Редхилл, Расмуссены. И еще несколько человек.

– Она ушла! – закричала Анна Расмуссен. – Наша малышка!

Сонные прихожане уже стекались на площадь. У преподобного голова шла кругом, пока он оценивал ситуацию, просчитывал новое положение вещей и придумывал ему объяснение.

– Успокойтесь, – сказал он. – Расскажите мне, что случилось.

– Она пропала! – закричала Анна Расмуссен. – Наша дочь! Я просыпаюсь, а в кровати ее нет.

– И Билли с Элтоном тоже исчезли, – сказал Терри Редхилл.

В висках у Эймоса начало стучать.

– Вы хотите сказать…

– Преподобный! Они пропали! – зашипела Мод Редхилл. – Их забрали так же, как забрали Илая Рэтбоуна!

Все смотрели на преподобного. Насколько же больными они выглядели: тела исхудали, позы наводили на мысль об истощении и сильнейшей усталости. От их вида Эймосу стало плохо… Его взгляд остановился на Реджи Лонгпре и его сыне. В их лицах было что-то такое, чего он не мог понять, но это была меньшая из его проблем.

– Территорию обыскали? – спросил он. – Каждый уголок, каждую щель?

Никто не ответил. Преподобный почувствовал их коллективную неуверенность и решил развить эту тему.

– Обыщите территорию! – скомандовал он. – Все, немедленно! Они могут где-то прятаться. Может, какую-то новую игру себе придумали…

– Да какая игра! – выкрикнула Анна. – Они пропали! Ушли в лес! Как родители Илая и сам Илай!..

– Мы этого не знаем, сестра Расмуссен. Я понимаю, что вы…

– Мы должны были уехать! Все мы! Как только Илай пропал, а потом вернулся… вернулся…

На лицах прихожан отражалась легкая паника – теперь с оттенком негодования, направленного на самого Эймоса. Следовало действовать осторожно.

– Обыщите территорию, – решительно повторил он. – Я должен испросить совета у Господа Бога нашего и попросить Его наставления.

Собравшиеся неохотно разошлись. Анна Расмуссен посмотрела на него через плечо ядовитым, полным ненависти взглядом. Эймос представил, как его руки обхватывают ее горло и сжимают до тех пор, пока глаза женщины не наливаются кровью…

– Сирил тоже пропал.

Эймос повернулся и увидел, что рядом с ним стоит Вирджил Свикер.

– Что?

– Сай… – Вирджил выглядел испуганным. – Нигде не могу его найти.

Рот преподобного наполнился горькой слюной. Ему с трудом удавалось сдерживать нарастающую панику. Хотелось закричать, чтобы выпустить ее на свободу.

– Если его там нет, то кто же тогда следит за мальчиком?

Не обращая внимания на ошеломленное молчание Вирджила, Эймос пошел через площадь, очень стараясь не переходить на бег. Вирджил следовал за ним по пятам. Они торопливо дошагали до хижины, где держали Илая Рэтбоуна.

Стул Сирила пустовал. Эймос глубоко вздохнул и отпер навесной замок.

В хижине никого не было. Лишь гнилостное зловоние осталось от исчезнувшего тела мальчика. Эймос снова закрыл и запер дверь.

– Держи рот на замке, – велел он Вирджилу, и тот послушно кивнул.

Эймосу нужно было придумать план, причем быстро. Он прикинул варианты.

Во-первых, можно сказать, что дети решили покинуть Маленький Рай. Но никто не согласится оставить этих маленьких ублюдков блуждать в лесу…

Во-вторых, можно обвинить кого-нибудь в похищении всех четверых детей. Найти козла отпущения… в данном случае – козлов. Эймос уже знал, кто это будет. Он наклонил голову, будто пытаясь уловить пронзительное блеяние козлов, наиболее подходящих для его целей. Тех, чьи шеи он мог легче всего перерезать.

– Иди к чужакам, – сказал он Вирджилу. – Не дай им уйти…

…Тем временем на территории комплекса шли лихорадочные поиски. Прочесали все помещения, но детей не нашли. Впрочем, когда все вернулись на площадь, Эймос уже подготовился.

– Я беседовал с Господом. И услышал Его Голос, чистый и незамутненный.

Выражения их лиц изменились: из испуганных, возможно даже слегка недоверчивых превратились в восторженные. Даже в красных глазах этой стервы Анны Расмуссен заблестела надежда. Они хотели получить ответы. Ничего больше таким людям и не нужно – лишь бы им дали хоть какой-то ответ и не заставляли думать самостоятельно.

– Зло пришло извне, – сказал он. – От тех, кто нечист сердцем и духом. Мы открыли им дверь, как и положено добрым и богобоязненным людям, а они отплатили нам за доброту злобой самой глубокой и ненавистной природы.

Он указал на хижину, которую делили английский педик и тощая женщина.

– Они. Они – зло, снизошедшее на нас, как чума.

В данных обстоятельствах это было лучшее и наименее рискованное решение, которое Эймос мог принять. От Сирила и Вирджила, которые подслушивали разговоры прихожан, он знал, что его паства с подозрением относилась к чужакам. Значит, люди с радостью поверят в эту историю, поскольку давно желают, чтобы это было правдой.

Преподобный наблюдал за лицами прихожан. Пот струйками стекал по его шее и пропитывал воротник. Он много лет трудился, чтобы заставить этих людей себе подчиняться. Они доверяли ему… во всяком случае, до недавнего времени.

И постепенно на их лицах начало отражаться понимание. Они были согласны. Да, конечно: зло, как и всегда, таилось в сердцах людей. И четверо чужаков пришли издалека, принеся с собой страшное проклятие. Они были троянским конем самого дьявола. Маленький Рай принял и приютил их, и вот чем они отплатили за добро. Людям преподобного нужна была цель, на которую они могли бы направить свои ярость и страх. Что ж, Эймос им это предоставил.

– Взять их, – сказал он.

…Эбенезер наблюдал за утренними событиями с нарастающим чувством обреченности.

Он вскочил с кровати, услышав панические крики. Встал на обе ноги – лодыжка болела уже куда меньше, и он мог почти полноценно на нее опираться. Они с Эллен наблюдали, как перед домом преподобного собираются люди. Эб открыл дверь и прислушался. Эллен встала рядом.

– О боже, – прошептала она, расслышав, как жители Маленького Рая рассказывают преподобному о новых пропавших детях. Но ее племянник не был одним из них: мальчик стоял рядом со своим сгорбившимся отцом.

Эллен сказала Эбу, что хочет помочь с поисками.

– Ты должна. Хотя бы морально их поддержишь, – сказал он. – Но я не пойду.

– Почему?

– Моя лодыжка…

– Все с ней хорошо, – возразила Эллен. – Ты уже нормально ходишь.

– Да, но я не хочу, чтобы они об этом знали.

– Почему?

Эбенезер подумал, не процитировать ли ему Сунь-цзы, но решил не делать этого. Эллен сказала:

– Ладно, дело твое.

Она начала натягивать сапоги, но тут появился Вирджил – более придурковатый из двух цепных псов преподобного.

– Никуда ты не пойдешь, – объявил он.

– Почему?

– Приказ преподобного.

После этого комплекс обыскали, но детей не нашли. Прихожане вернулись на площадь; Эбенезер встал у закрытой двери, пытаясь уловить, что говорит преподобный.

– Полагаю, что для нас это плохо кончится, – сказал он Эллен.

В окно хижины они видели преподобного, указывающего в их сторону. Группа прихожан стала приближаться к ним. Затем дверь распахнулась – и толпа обитателей Маленького Рая ворвалась в хижину.

Краснолицый мужчина бросился на Эба; получив пинок по колену, он вскрикнул и шарахнулся в сторону, но сзади подоспел другой парень и ударил Англичанина по лицу. Господи! Не очень-то по-христиански, а? Эбенезер обернулся и увидел Эллен, придавленную массой тел. Ее выволакивали на улицу. Человек, ударивший Англичанина, снова надвигался на него – огромный, со злобным блеском в глазах. Эб догадался, что это отец пропавшей девочки. Мужчина прижал руки Эбенезера к бокам. Тот ударил его коленом в живот, чувствуя себя немного неловко от необходимости избивать горюющего человека. В то же мгновение жители Маленького Рая бросились на него. Англичанин продержался довольно долго, но в конце концов они повалили его на землю и били до тех пор, пока он не почувствовал вкус собственной крови, а затем выволокли на яркий утренний свет.

– Вы забрали детей, – сказал преподобный. – Четверо из вас спланировали это, а двое других исполнили. Сейчас они держат их в заложниках, не так ли? Вы действительно думали, что мы вас не поймаем? Господь пролил свет на ваши планы!

– Зачем нам ваши дети? – Эб сплюнул кровь. – Это же полная бессмыслица. Разве вам самим так не кажется?

Неужели эти люди считали их каким-то бродячим криминальным квартетом, прочесывающим леса в поисках изолированных лагерей, чтобы похитить детей?

Это было нелогично, но он знал, что в подобных ситуациях здравый смысл отходит в сторону. Страх и беспокойство разъедают разум, как кислота, заставляя самые нелепые возможности казаться правдоподобными.

– Но разве дьявол не коварный лжец? – Губы преподобного дрогнули в маниакальной ухмылке. – Отец лжи! Неужели ты думаешь, что сможешь забрать себе самых невинных созданий? Неужели ты думал, что Господь и Его смиренные слуги не раскроют твои грязные замыслы?!

– Неужели никто из вас ничего не слышал? – спросил Эб. – Трое детей пропали…

– Четверо, – поправил преподобный. – Илай Рэтбоун тоже пропал.

При этой новости из толпы раздался придушенный стон.

– Похищен из своей постели, как и остальные, – продолжал преподобный. – Но вы ведь и без меня уже знали об этом, не так ли?

– Четверо детей пропали, – Эб сглотнул кровь, скопившуюся в горле, – и ни звука? Как такое может быть?

– У дьявола свои пути. И у его приспешников тоже.

И тут из толпы раздался голос:

– Где Сирил?

Люди на площади расступились. Позади них стоял Отис Лэнгтри, а рядом с ним Чарли Фейрвезер. На плечах у них были рюкзаки, покрытые дорожной пылью. Эб понял, что они только что вернулись в лагерь.

Преподобный стоял ошеломленный, как часы, остановившиеся между «тик» и «так».

– Что?

– Сирил, – повторил Отис. – Ваш человек.

– Вы двое покинули лагерь, – медленно и пугающе спокойно проговорил преподобный. – Разве не так? Вы ушли вместе с чужаками. И куда направились?

– Они хотели забрать свое снаряжение. Из лагеря. Мы проводили их туда. И вернулись бы раньше, если бы нам не помешали. – Отис прикусил внутреннюю сторону щеки. – Мы потеряли всякий счет времени. Прошло много часов, я даже не берусь сосчитать сколько. В этом лесу определенно что-то не так, преподобный.

– И первое, что мы заметили, вернувшись, – что Сирила нет на посту возле хижины, где лежал Илай! – Прищурившись, Чарли взглянул на Эймоса Флешера оценивающим взглядом. – Так он здесь, преподобный? Я про Сирила, конечно. Где он?

– Я… Он… Должен быть где-то тут… – Лицо преподобного странно напряглось.

Эбенезер с интересом наблюдал за разворачивающейся сценой. Все происходило быстро, но уж если установившееся равновесие начинает рушиться, это всегда быстро и внезапно.

– Преподобный… – произнес Отис. – Если Сирила нигде нет… – Он выдержал многозначительную паузу, кивнув в сторону Эба и Эллен. – При всем уважении, я думаю, вы не тех поймали. Не это ваши преступники.

Прихожане начали перешептываться. Чарли и Отиса, как-никак, в Маленьком Раю очень уважали.

Взгляд преподобного Флешера стал жестким.

– Господь говорил со мной, брат Лэнгтри. Это Его слова.

Отис опустил голову…

«Нет! – мысленно закричал Эбенезер. – Не позволяй ему одурманить тебя! Вспомни наконец, что ты все-таки мужчина!»

Затем, очень медленно, голова Отиса снова поднялась.

«Вот, теперь уже намного лучше! Есть все-таки сталь в твоем позвоночнике».

– Преподобный, я был с вами много лет, – сказал Отис. – Следовал за вами и буду следовать дальше. Но мне кажется, что в этот раз вы как-то не так поняли Его слова.

По толпе снова пронесся ропот, на этот раз гораздо более напряженный. Ропот несогласия, разлада. Как прилив и отлив – физическое, почти видимое глазом колебание, как плавающий пузырек в плотницком уровне.

– Мы были с теми двумя, – сказал Чарли. – С чужаками. Мы отвели их обратно в лагерь, как я уже сказал. Мы расстались с ними очень далеко от Маленького Рая. Но они не собираются убегать. Намерены вернуться. Не думаю, правда, что они прибудут до темноты, если вообще успеют добраться сегодня.

– Но все это говорит о том, что вчера вечером их здесь не было, – добавил Отис.

– А эти двое… – Чарли кивнул в сторону Эба и Эллен. – Они все это время находились в своем домике, не так ли?

Лицо преподобного окрасилось в розовый цвет. Эб практически видел, как шестеренки внутри его черепа сгорают в вонючих клубах дыма.

– Учитывая все обстоятельства, я думаю, что Сирил куда более вероятный преступник, – подытожил Отис.

– Да как ты смеешь! – дрожащим голосом возмутился Вирджил.

Отис проигнорировал его.

– Это мог быть и не Сирил. Разве легко украсть четырех детей из кроватей, да так, чтобы этого никто не услышал? С таким и целая группа преступников не справится. Так что… это могло быть что-то совсем другое.

– И что же? – с отчаянием спросила мать пропавших мальчиков.

Чарли бросил на Отиса сердитый взгляд.

– Ничего. Не стоит сейчас об этом говорить. Мы должны обыскать лес, – продолжил Чарли, не глядя на преподобного.

– Группами, – подчеркнул Отис. – По четыре-пять человек в каждой.

– И если мы не найдем их к полудню, то пошлем делегацию в ближайший город, чтобы собрать там нормальную поисковую группу, – сказал Чарли. – Вертолеты, собаки-ищейки и все такое.

– Я поддерживаю эту идею, брат Фейрвезер, – сказала мать пропавшей девочки. – Да, пожалуйста, давайте так и сделаем.

Отцы пропавших детей кивнули друг другу. Один из них подошел и помог Эллен подняться. Другой мужчина поднял на ноги Эба. Никаких извинений не последовало – они не могли на них решиться, да еще в присутствии преподобного. Оказав эту маленькую любезность, мужчины и их жены направились к воротам. Отис и Чарли последовали за ними.

– Мы поможем, – окликнул их Эбенезер.

Чарли кивком принял предложение. Эб и Эллен тоже стали пробираться к воротам. Остальные отступили в сторону, чтобы пропустить их.

– Но вы не можете… – услышал Эб голос преподобного.

Лишь немногие остались с Флешером: док Льюис, отец Нейта, неизвестный мужчина с лицом, прыщавым, как кожа жабы, и повар.

– Господь накажет вас! Внимайте, братья, чтобы не было в ком из вас лукавого сердца неверия, отступающего от Бога живого! – закричал преподобный, и его голос возвысился до беспомощного визга, а лицо исказила гримаса ярости. – Всемогущий поразит вас за пренебрежение словом Его земного пророка!

– Да заткнись ты, придурок, – пробормотал Эбенезер и пошел дальше.

Мика и Минерва вернулись в Маленький Рай, когда уже стемнело. В тускнеющем свете они увидели факелы, снующие между деревьями.

– Только не это, – взмолилась Минерва. – Пожалуйста…

Их возвращение прошло на удивление спокойно. Когда утреннее солнце осветило школу Престона, поле опустело. Возможно, существа испытывали отвращение к дневному свету – их нигде не было видно. Мика и Минни шли весь день почти без разговоров и вернулись как раз вовремя, чтобы услышать шум в лесу вокруг лагеря: люди на разные голоса выкрикивали какие-то имена.

Они прошли через главные ворота Маленького Рая, которые никто не охранял. Неужели все ушли в лес? Генератор вяло попискивал, питая сторожевые фонари по периметру ограды, но Мика заметил, что лампочки мерцают: на полсекунды гаснут, а потом снова загораются. Взгляд его блуждал по территории, освещенной слабым светом, и остановился на бесхозном домике, в котором держали того мальчика, Илая. Ни Сирила, ни Вирджила на сторожевом посту не было. Мика приблизился. Возле двери лежал сломанный навесной замок. Он повернул ручку и вошел в небольшую хижину. Внутри стоял неприятный запах. В кровати никто не лежал, но на матрасе виднелось липкое пятно.

– Как думаешь, насколько все плохо? – спросила Минерва, присоединившись к нему.

– Очень плохо, – вздохнул Мика.

Они бросили рюкзаки в своем домике. Оружие оставили себе. Никого не обнаружив, Мика побрел к окраине Маленького Рая, а Минерва переоделась в свежую одежду.

В сумерках детская площадка выглядела уныло. Мика сел на качели, наблюдая, как факелы освещают лес. Небо было красным, как кровавый волдырь, и последние лучи солнца медленно скрывались за деревьями. Он никогда не боялся наступления ночи и даже в детстве скорее радовался приходу сумерек. Но все ужасы в Маленьком Раю обычно случались по ночам, и кто знает, когда начнут происходить и днем; правда, тогда они хотя бы смогут увидеть их приближение.

По другую сторону забора появилась Эллен Беллхейвен в потрепанной одежде, измазанной грязью и травой.

– Привет.

– Привет.

Она вошла через ворота и села на соседние качели. Ее глаза окружали фиолетовые круги, похожие на хоккейные шайбы, а на лбу красовалась шишка размером с гусиное яйцо.

– Тебя били? – Мика почувствовал огонь ярости, полыхнувший в груди, когда Эллен кивнула.

– Я в порядке, – поспешила заверить она, положив руку ему на плечо, и пересказала утренние события.

– И сколько на этот раз? – Мика, закрыв глаза, медленно покачивался на качелях.

– Трое. Два брата и маленькая девочка, – сказала Эллен. – И Илай опять пропал. Мы искали его весь день. Я волнуюсь.

– Да.

– Все становится только хуже и хуже.

– Да.

– Дело больше не в Нейте. Мы все должны убраться отсюда.

– У нас был шанс уехать. Но теперь… дети.

Эллен кивнула.

– Мы не можем уйти без них. Это было бы… – Она вздохнула. – Не хочу употреблять это слово, но это было бы не по-христиански с нашей стороны.

– Как там преподобный?

– Я не знаю, остался ли у него теперь хоть какой-то авторитет, – сказала Эллен. – Люди напуганы, Мика. Очень, очень напуганы.

Мика чувствовал, как этот страх просачивается из леса, где обитатели Маленького Рая искали пропавших детей. Он, казалось, мог ощутить запах ужаса, исходящий из пор Эллен. Много лет назад ему довелось испытать это чувство, и вот теперь оно постепенно к нему возвращалось.

Страх находит в тебе дом. Этот урок Мика усвоил дорогой ценой. Он находит самые уязвимые, податливые места, какие только можно себе представить, и поселяется там. Там, за коленями, где нервы сплетаются в пучок, сжимая их. Внутри легких, вытягивая из них воздух. В голове, распространяясь, как грибок. Страх заставляет бросить тех, кого ты, как ты всегда считал, любишь. Тех, чью жизнь ты был готов защищать ценой своей, если бы потребовалось. Но это лишь гипотетически. Мы все представляем себе подобные ситуации: горящий дом, группу психов с оружием… Да, конечно, ты бы точно пошел прямо в огонь и под пули. В своих фантазиях мужчина всегда поступает правильно.

Но иногда человеку приходится столкнуться с абсолютной реальностью своего страха. И вот тогда он обнаруживает, что ужас может перегрызть ему горло и превратить в нечто иное – в монстра гнева или трусости. Под бешеным давлением человек будто становится совсем другим существом; страх искажает его, превращая в такую омерзительную особь, какую он и в самых страшных снах не мог вообразить.

Мика знал. Видел это. Жил этим.

Летом 1953 года, за месяц до окончания войны, Мика застал двух американских солдат, пытавших корейского военнопленного. За этим инцидентом наблюдал капитан Люкер Бичвуд, командир Мики. Бичвуд был классическим южным денди – из тех, чей отец пил сладкий чай на крыльце плантаторской усадьбы, во дворе которой его предки когда-то избивали рабов.

Военнопленный выглядел лет на восемнадцать, совсем еще мальчишка. В хижине на краю лагеря его привязали к стулу бечевкой, и солдаты деловито срезали куски кожи с его груди и рук. Брюки парня пропитались кровью, а из носа у него текли сопли.

– Мы развязываем ему язык, рядовой, – сказал Мике капитан Бичвуд.

Солдаты были из подразделения Мики. Один из них – Лайл Сайкс, толстый, страдавший от плоскостопия и, несмотря на внушительную фигуру, трусливый и подлый. Один из тех, в чей череп ты втайне мечтаешь всадить пулю, потому что он для тебя куда опаснее, чем любой враг. Другим человеком был Деклан Хупер. Неплохой парень. Мика не удивился, увидев, что Сайкс пытает человека, но ему с трудом удалось поверить, что подобными вещами занимается Хупер.

У ног капитана Бичвуда лежал мешок. Внутри него блестели кусачки, молоток, гвозди. Воздух в хижине был горячим и наполненным запахом крови.

– Но это же уже просто пытки!

Мике было двадцать. Он вырос в жестокой среде и к тому времени сам стал жестоким. Но то, что происходило в лачуге, не имело никакого отношения к войне. Мика знал, что Бичвуд и двое других мужчин могли бы так же легко поступить с американским солдатом, если бы посчитали, что это сойдет им с рук.

– Рядовой Шугру, – вальяжно сказал Бичвуд со своим южным акцентом, – этот человек обладает информацией жизненно важного характера. Мы просто пытаемся ее получить.

Мика посмотрел на них. Сайкс, мускулистый и пучеглазый. Хупер, похожий на мальчишку, пойманного на краже парочки монет из кошелька матери. Но больше всего Мика запомнил сухость во всем теле: его собственный страх вымыл влагу из глаз, носа и рта, а кровь в венах загустела, словно ее смешали с мукой.

– Так нельзя, – сказал он чуть тверже.

Бичвуд улыбнулся.

– Можно. Кто нам запретит?

И вот после этих слов Мика ударил своего командира по лицу. Нос Бичвуда треснул, и тот с воплем повалился на спину. Корейский солдат застонал. Хупер и Сайкс набросились на Мику с кулаками. Мика отбивался, но один из ударов попал в подбородок и повалил его на землю. К тому времени Бичвуд уже пришел в себя. Они все набросились на него, пиная и топча своими тяжелыми сапогами, покрытыми грязью.

– Хватит, – задыхаясь объявил Бичвуд. – Мы так убьем его. И вот за это с нас спросят.

Они потащили Мику на гауптвахту, где его заперли за нападение на командира. Месяц он провел в темной камере, питаясь хлебом, кишащим вшами. К тому времени, когда он вышел, капитан Бичвуд и остальные уже ушли. Он так и не узнал, что стало с корейским солдатом.

Дома Мика вынашивал фантазии о том, что выследит Бичвуда и поступит со своим бывшим командиром так же, как тот поступил с корейцем. Но склонность Мики к жестокому и абсолютному возмездию была тогда не так сильна. Кроме того, как бы то ни было, какая-то часть его души понимала этот их поступок. Все трое были напуганы. Страх проявляется самым ужасным образом, особенно в военное время. Он показывает человеку его настоящее лицо, и никто не способен предсказать, кем он на самом деле окажется. Позже Сайкс и Хупер могли испытывать угрызения совести – особенно Хупер, – просыпаясь от кошмарных снов о том, что они сделали.

А вот Бичвуд, скорее всего, нет. Все люди устроены по-разному. Оказавшись в одинаковых условиях, они реагируют неодинаково. И те, кто поступает правильно, несмотря на подкрадывающийся страх, позорят тех, кто поддается ему.

Проще говоря, никогда не знаешь, к какому типу людей относишься ты сам. Теперь Мика это понимал. Человек никогда не может сказать, по какую сторону от границы добра и зла он живет, и остается в неведении до того ужасного и неотвратимого момента, когда ему придется столкнуться со своим тайным внутренним «я»…

– Вы все забрали из лагеря? – поинтересовалась Эллен, возвращая его к реальности. Дождавшись кивка Мики, она спросила: – Что-то случилось?

– Мы кое-что видели.

– Что?

– Каких-то… существ. – Это все, что он смог сказать.

– Животных?

– Не совсем.

Мика понял, что Эллен готова обрушить на него шквал вопросов, и устало поднял руку, чтобы ее остановить.

– Они могут быть опасны, – сказал он. – Это главное. Они могли следовать за нами… или они давно уже здесь, были здесь с самого начала.

– Они напали на вас?

– Пока нет… – Он покачал головой.

– Пока?

Он даже не знал, как это объяснить. Сказать, что эти твари больше походили на тюремных надзирателей, а не на атакующих собак? Он не хотел про это рассказывать. И о Престонской школе тоже – они с Минервой считали, что это посеет еще больший страх в группе, которая и без того была измучена.

– Я кое-что сделала для тебя.

Эллен полезла в карман и достала три маленьких стеклянных шарика.

– Это глаза. Я сделала их в здешней стеклодувной мастерской.

– Не обязательно было…

– Никто ничего не обязан делать, Мика. Но мне захотелось. Я постаралась подобрать оттенок. – Она заглянула ему в лицо. – Думаю, получилось довольно похоже. Давай. Попробуй.

Он взял один из шариков с ее ладони. Тот был похож на мраморный, только с правдоподобным изображением радужки и зрачка человеческого глаза. Он потянулся за повязкой… и заколебался.

– Выглядит ужасно, – предупредил он.

– Сомневаюсь, что все так уж плохо. – Она провела пальцами свободной руки по своему шраму от ожога. – Твой хотя бы прикрыть можно…

Он снял повязку. В пустой глазнице скопились катышки – такие, как образуются в пупке. Он прочистил ее и попытался вставить стеклянный глаз. Не получилось.

– Подожди секунду, – сказала Эллен.

Она сходила к насосу и вернулась с ведром воды. Взяла у Мики глаз, намочила и протянула обратно. Но даже мокрым он все еще не помещался в глазнице. Слишком велик.

Она протянула ему другой.

– Они немного отличаются по размеру.

Мика опустил второй глаз в воду. Этот глаз проскользнул за веко и попал в глазницу. Он почувствовал, как прохладный шарик болтается внутри.

– Слишком маленький.

– Ага, это как в сказке про трех медведей. Слишком горячая каша, слишком холодная каша… – Она подняла третий и последний глаз. – Будем надеяться, что этот будет в самый раз.

Мика моргнул, и второй глаз выскочил из глазницы. Он попробовал последний. Этот подошел достаточно хорошо.

– Давай посмотрим, – сказала Эллен. – Он… хм-м-м, немного смещается влево. Я отцентрирую его.

Она приложила палец к глазу. Мика почувствовал, как тот сдвинулся.

– Вот так. – Эллен хлопнула в ладоши. – Отлично. Теперь ты меньше похож на разбойника. Так ты даже сможешь устроиться на достойную работу. Кассиром там, банковским служащим…

Теперь Мика улыбнулся.

– Это меня вполне устроит.

Он представил себе это. Маленький домик в пригороде, белый заборчик. Работа с девяти до пяти. Эллен тоже была частью этого. Глупая фантазия, но все же он мог это представить.

– Могу я спросить?.. – Он коснулся своего лица в том месте, где у Эллен был ожог.

Она отвернулась. Неужели он ее обидел?

– Смелый вопрос, мистер Шугру, – сказала она.

Некоторое время Эллен молчала. Затем повернулась к нему и сказала:

– Когда кто-то больше не может запугать тебя и заставить сделать то, что он хочет, чтобы ты сделал… ну, скажем так, он прибегает к другой тактике.

Она поджала ноги и начала раскачиваться, не сводя взгляда с его глаз.

– Иногда ты не можешь заранее понять, насколько человек ужасен, – продолжила она. – Потому что поначалу его плохой стороны не видно, видна только добрая – ну, или хотя бы нейтральная. В этом моя проблема. Мне нравятся плохие парни, но в молодости я не могла отличить просто плохих от по-настоящему ужасных. Как и моя сестра.

Она сильнее задвигала ногами. Качели летали вверх и вниз. Петли скрипели.

– Поэтому, когда ты наконец видишь это зло, Мика, ты как бы уже прикипаешь к нему. Это зло не хочет тебя отпускать. И оно все больше и больше злится, что ты не хочешь прогибаться под него так, как оно считает нужным. Злится, что ты больше не боишься его. Поэтому оно пытается заставить тебя снова бояться. Любым доступным способом.

– Эм-м-м… – раздался голос позади них. – Привет.

Повернув голову, Мика увидел племянника Эллен, Нейта. Эллен затормозила ногами по земле и остановила качели.

– Что ты здесь делаешь? – спросила она. – Разве никто не следит за тобой и другими детьми?

– Я улизнул.

– Боже, Нейт. Кто-то должен постоянно знать, где ты находишься.

– Простите… – Нейт провел предплечьем по носу.

Эллен подошла к нему и крепко обняла. Мальчик не протестовал.

– Простите, что я утром ничего не сказал, – прошептал он. – Когда… они вытащили вас и того мужчину на улицу.

– Что? – удивилась Эллен. – А что ты мог им сказать?

Нейт вдохнул и выдохнул, дрожа всем телом. Он что-то пробормотал – слишком неразборчиво, так что Мика ничего не понял.

– Что ты сказал? – переспросила Эллен.

– Я сказал, что видел их прошлой ночью. Илая, Эльзу и Редхиллов.

Выпалив это, он продолжил рассказывать не останавливаясь. Илай вернулся прошлой ночью. Нейт видел четверых детей, которые были будто сплавлены вместе, рука об руку. Что-то о звуках флейты, доносившихся из леса (от этой детали у Мики зашевелились короткие волоски на затылке). А потом Нейт видел детей, танцующих вокруг какой-то огромной фигуры, которую мальчик не смог назвать.

– Звучит так, будто я спятил, да? – спросил Нейт, когда закончил.

– Нет. Вовсе нет, – успокоила его Эллен.

Мика не знал, как отнестись к рассказу Нейта, хотя было ясно, что мальчик верит в то, что говорит. С другой стороны, расскажи он сам кому-то о том, что видел в старом лагере, ему бы тоже не поверили. А ведь это случилось на самом деле.

– Ты рассказал отцу? – спросил Мика.

Мальчик весь сжался.

– Он ничего не видел. Или… Я не знаю, может, он не мог. Сказал, что мне все привиделось. Что ничего не было.

Эллен снова обняла Нейта.

– Мы верим тебе, Нейт. Хорошо?

Нейт шмыгнул носом. Он чуть не заплакал, но все же сдержался.

– Мы собираемся выбраться отсюда, – сказала Эллен. – Маленький Рай, говорите? Хватит с нас этого чудесного места. Возьмем с собой всех, кто захочет. И твоего отца тоже. Вернемся к нашей машине, сядем в нее и поедем куда-нибудь, чтобы съесть бургер с картошкой фри и выпить шоколадный молочный коктейль. Попируем. Согласен?

– Угу…

– Как насчет этого, Мика? Это ведь хороший план?

Хороший это план был или нет, Мика не особо хотел что-то обещать мальчику.

У забора появились расстроенные Отис и Чарли.

– Рад видеть вас снова, – устало сказал Отис. – Больше никаких неприятностей?

– Нет, – ответил Мика.

– Рад это слышать. Мне нравится твой новый глаз. Ты хоть на человека стал похож.

– Эй, – укорила Эллен. – Он и раньше выглядел вполне как человек.

Отис безразлично пожал плечами.

– Мы с Чарли уезжаем сегодня вечером с Терри Редхиллом. Пора вызывать полицию. Найти настоящую помощь. Думаю, надо было сделать это несколько дней назад.

– Мы поедем на грузовике, Мика, – сказал Чарли. – Самый быстрый способ. Ты с нами?

Через сорок пять минут они собрались уезжать.

На территорию комплекса опустилась темнота. Поиски свернули. Только Расмуссены все еще продолжали обшаривать лес; они отделились от поисковой группы и углубились в чащу – точно так же, как это делали Рэтбоуны, которые так и не вернулись.

Оставшиеся жители Маленького Рая собрались у ворот, чтобы проводить пикап. Они были измучены, напуганы и лишены всякой надежды. Преподобный куда-то скрылся.

Чарли и Отис сели в кабину пикапа, Терри Редхилл – в кузов.

– Мы поедем к реке, – сказал Отис, сидя в уже заведенной машине. – Если она достаточно мелкая, мы переедем ее на машине. Если нет, то остаток пути пройдем пешком.

Чарли продолжил:

– На грузовике мы доберемся за три с лишним часа. Если придется идти пешком, то, возможно, за день. Расскажем все полиции. Они пришлют вертолеты, поисковых собак и все такое.

Жена и сын Чарли стояли рядом с грузовиком. Оба выглядели обеспокоенными. Мод Редхилл запрыгнула на задний борт грузовика и поцеловала мужа. Ее глаза покраснели, а лицо покрылось пятнами, как будто она плакала без остановки несколько часов подряд.

– Пожалуйста, будьте осторожны, – сказала она. – Сегодня я и так уже слишком много потеряла.

– Не потеряла, – сказал Терри. – Они просто заблудились. Мы найдем их. Бог позаботится об этом.

– Ты точно не поедешь? – спросил Чарли у Мики.

Мика подошел к грузовику. Он говорил тихо, чтобы никто не услышал.

– Эти твари, возможно, пошли за нами.

– Ты правда так считаешь? – Отис прикусил губу.

– Я почти уверен в этом.

– И сколько их?

– Не могу сказать.

– Думаешь, хотят на нас напасть?

Мика лишь пожал плечами. Чарли и Отис посовещались. Дизельный двигатель грузовика гудел, заглушая их голоса.

– Дело вот в чем, – сказал наконец Отис, указывая на дорогу, по которой им предстояло ехать. – Там может быть еще много таких монстров. И если мы не проедем мимо них и не спустимся с холма, тогда у всех здесь будут серьезные проблемы.

– А как же Минерва и тот черный парень, с которым ты пришел? – спросил Чарли. – Он вроде как довольно хладнокровный тип.

Мика оглянулся через плечо. Минерва стояла неподалеку от группы. Эбенезер прислонился к двери в их хижину, расположенную гораздо дальше.

– Ведь они смогут помешать этим тварям прорваться через ворота, если ты пойдешь с нами! – предположил Чарли.

Мика подумал, что смогут, если их о том попросят. Минерва уж точно! Эбенезер… Скорее да, чем нет. Впрочем, ворвавшись в Маленький Рай, эти твари будут атаковать всех подряд, так что ему придется сражаться, спасая собственную жизнь.

– Ты нам нужен, – лаконично сказал Отис.

Мика оглянулся на Эллен, стоявшую рядом с Нейтом. Она кивнула, как бы давая разрешение.

– Дай мне это ружье, – сказал он Чарли.

Чарли передал через окно помповое ружье «Итака» и коробку с патронами. Мика запрыгнул в кузов рядом с Терри Редхиллом. Он рассовал гильзы по карманам, затем засунул две в рот, за обе щеки, став похожим на бурундука, переносящего свои драгоценные орехи. Затем хлопнул ладонью по крыше пикапа.

– Поехали.

Они тронулись по грунтовой дороге. Между деревьями лежала непроглядная тьма. Отис включил дальний свет. Сосны отсвечивали белизной в лучах фар, как будто их стволы были костяными. Терри Редхилл – крупный мужчина с густой рыжей бородой – присел рядом с Микой. На его лбу выступили капельки пота.

Грузовик ехал со скоростью не больше восьми километров в час. Ходовая часть грохотала по камням и пням. Во рту у Мики собралась слюна; он вынул один патрон, сплюнул и вернул его назад. Этому трюку он научился на войне от ротного.

«Так ты быстрее всего сможешь его достать, – говорил тот. – Так что всегда держи хотя бы один патрон во рту, если знаешь, что он в любую минуту может тебе пригодиться».

Маленький Рай скрылся позади. Отис включил верхний фонарь, осторожно спуская грузовик по крутому склону. Шины зашипели по сланцу. Грузовик накренился, и Мика с Терри прислонились к кабине. Фары светили прямо на дорогу; лес по обочинам был погружен в непроглядную черноту.

Эту тварь Мика увидел раньше всех, но даже он никак не успел бы среагировать. Выскочив из-за деревьев, она врезалась в грузовик с правой стороны. От сильного удара машину резко качнуло, и колеса со стороны водителя на миг оторвались от земли. Мика врезался прямо в Терри Редхилла, которому едва удалось удержаться в кузове. Чарли издал приглушенный крик. Отис нажал на газ, и грузовик, виляя из стороны в сторону, неуправляемо понесся к соснам. Мика бросил взгляд в кабину через заднее стекло и увидел вмятину на двери со стороны водителя. Бедренная кость Отиса пробила ткань его джинсов, и ее острый конец блестел в свете фонаря. Лицо Отиса побелело от шока. Хладнокровная наблюдательность, которая всегда приходила к Мике в такие моменты, позволила ему увидеть, что нога Отиса давила на педаль газа. Грузовик ускорился и врезался в сучковатую сосну. Мику отбросило к кабине. Он отскочил назад и покатился по кузову до заднего борта, ударившись о него головой. Терри Редхилл с хриплым вскриком вывалился из кузова. Двигатель заглох, его «тик-тик» растворилось в пустоте. Из обволакивающей тишины доносились новые звуки: ворчание, вой, визг и шипение.

Терри Редхилл нетвердо поднялся на ноги. Его лицо было залито кровью из косого пореза на лбу.

– Что за… – ошеломленно пробормотал он. – Ш-што это…

Мика не успел толком рассмотреть тварь, убившую Терри, и в каком-то смысле это было даже хорошо. Нечто спрыгнуло с деревьев – отчасти змея, отчасти птица или летучая мышь; во всяком случае, какое-то крылатое существо. От него исходил запах смерти. Но Мика разглядел глаза – много, дюжину или больше, – подобно виноградным гроздьям прилепившиеся в бороздах и провалах на лице этого чудовища… или на одном из лиц; в каждом их взгляде читался яростный злой голод.

Тварь рухнула из сплетения ветвей с какой-то беззаботной беспечностью, совсем не свойственной хищникам, словно случайно наткнулась на Терри и решила, раз уж так получилось, сделать с ним то, что сделала.

Она обхватила Терри. Как-то нежно. Особенно голову. Эти огромные темные крылья, похожие на крылья летучей мыши, обвили его череп в удушающем объятии.

– Что з-за?..

То, что произошло дальше, не поддавалось описанию. Слишком быстро все случилось, слишком мало было света, слишком насыщен был воздух дизельными парами из лопнувшего бензобака.

Мика машинально отмечал мельчайшие детали: маслянистый вкус дробовых гильз во рту, тонкий ноготь луны, проглядывающий сквозь деревья. Последующие события он пережил с чувствами отчасти обостренными, отчасти сильно притупленными. Позже он заподозрил, что разум автоматически защищал его от восприятия вещей, которые могли бы свести с ума.

Обвившееся вокруг головы Терри Редхилла начало изгибаться. Сжиматься. Хлыстообразный шнур, на котором эта тварь изначально повисла, истончился от напряжения. Терри издавал ужасные нечленораздельные звуки, которые заглушала вонючая плоть, облепившая его лицо настолько плотно, что Мика мог видеть искаженные болью черты. Эти жуткие звуки быстро перешли в визг.

Тварь напряглась, ее кошмарное тело задрожало. А затем она резко дернулась – так человек, пытающийся открыть неподатливую банку с клубничным вареньем, невольно дергается в тот момент, когда крышка наконец поддается. За этим последовал влажный рвущийся звук. Из шеи Терри Редхилла с невероятным напором вырвалась струя крови и окрасила бок грузовика.

Тварь снова взобралась на дерево, унося с собой голову Терри. Все произошло в считаные секунды. Тело Терри еще мгновение стояло на месте – кровь фонтаном била из разорванной шеи, – а потом рухнуло на колени, как кающийся грешник. Безголовый Терри упал вперед и с глухим стуком ударился о грузовик.

Что-то бросилось на Мику из-за деревьев. Он успел разглядеть его очертания: трио голов лесных волков, торчащих из длинного угреобразного тела, усаженного всевозможными лапами. Он поднял дробовик и выстрелил, когда тварь пронеслась над трупом Терри Редхилла; картечь впилась в ее тело, вырывая куски плоти. Удар отклонил ее от курса, и вместо того, чтобы ударить Мику в упор, она лишь задела его: один из когтей или зубов полоснул по грудной клетке пылающей плетью. Мика упал и ударился головой о задний борт; перед глазами замелькали звезды. Тварь пронеслась по кузову грузовика, как ужасающий грузовой поезд из ног, рыл и щелкающих челюстей.

Мика пошатываясь поднялся на ноги и прицелился, пока тварь отступала. Вскинул «Итаку» и сделал три выстрела. Дуло взорвалось пламенем, озарив лес короткими вспышками. От шкуры твари отлетел кусок, забрызгав ствол желтой сосны. Тварь завизжала и поднялась на дыбы извилистыми, изломанными движениями вставшей на хвост змеи. Ее позвоночник затрещал, как сцепленные хлопушки, когда она рванулась глубже в лес. Там, среди деревьев, скрывалось еще много непонятных существ, которые щелкали зубами и шипели.

– Отис! О боже, Отис…

Чарли пытался вытащить своего друга из грузовика. Нос Чарли, должно быть, сломался при столкновении с ветровым стеклом: он был сплющен с одной стороны, кровь заливала нижнюю часть лица. Но внимание Чарли было приковано к Отису, который оказался в ловушке. Смятая дверь не только сломала ему бедро, но и прищемила ступню. Лицо Отиса пожелтело от шока, по щекам катились капельки пота. Боль была такой, что его вырвало, и под мерцающим светом верхнего прожектора Мика разглядел на его рубашке кусочки наспех проглоченной вечером еды.

– Отис! – Чарли дергал друга за руку, слишком напуганный, чтобы действовать аккуратно. – Нам нужно уходить.

Глаза Отиса закатились, лицо исказила нелепая полуулыбка. Мика уже видел это раньше. Боль, шок и адреналин могут погрузить человека в состояние блаженного сна.

– Давай! – Чарли снова дернул Отиса, который затрясся, как тряпичная кукла. Из раны вокруг открытого перелома брызнула кровь, заливая приборную панель.

Что-то ударилось о крышу грузовика и отскочило в кузов. Голова Терри Редхилла. Губы Терри были откушены («Такие белые, ровные зубы, – мелькнула у Мики мечтательно-бредовая мысль. – Должно быть, у него был хороший дантист»), а глазные яблоки высосаны. Половина скальпа слезла, как неподатливый парик, от задней части черепа к передней. Под действием силы тяжести голова покатилась вниз под ошеломленным взглядом Мики; красные нити вен вуалью покрывали разбитое лицо Редхилла.

Мика выстрелил в дерево, с которого упала голова, и услышал, как оттуда раздался вопль. На высоте метров в десять он увидел что-то зацепившееся за ствол – сплетение частей, длинных и членистых, как лапы паука. Такое зрелище не могло явиться человеческому разуму даже в кошмарном сне. Увидев его очертания в свете дульной вспышки, Мика почувствовал себя так, словно кто-то открутил верхнюю часть его черепа и прошептал прямо в дергающееся серое вещество некую ужасную тайну, с которой ему придется жить до конца своих дней. Тварь развернулась с непринужденной грацией, обрызгав кровью грузовик, и скрылась за деревом.

Мика выплюнул гильзы, скользкие от слюны, в ладонь и вставил их в дробовик. Потом перепрыгнул через борт кузова. Он мог умереть здесь. Через секунду, минуту или в любой другой момент. Этот факт вселял в него жуткое спокойствие. Мир был таким, каков он есть. Ему оставалось только смириться с его новыми параметрами.

– Чарли! – Мика схватил мужчину за плечо. Чарли повернулся к нему. Его лицо было искажено иррациональным ужасом. – Он застрял! – сказал Мика. – Мы должны освободить его ногу.

– Да, да, да, да… – Рот Чарли открывался и закрывался, как у рыбы, умирающей на суше. Но он кивнул.

– Они повсюду. – Мика передал ему дробовик.

Он забрался в кабину через пассажирскую дверь. Там было жарко, тесно и пахло кровью и дизельным топливом. Ветровое стекло было покрыто паутиной трещин в том месте, куда ударилась голова Чарли. Мика глянул мимо Отиса в окно – там метрах в двадцати от машины сгрудились какие-то фигуры.

– Отис, сиди тихо, – сказал Мика, как будто у того был другой выбор. – Сейчас будет больно.

Отис издал невнятный звук. Мика принял его за согласие и сполз на пол кабины. Из разбитого блока предохранителей свисали провода. Он добрался до правой ноги Отиса и грубо отпихнул ее в сторону. Отис вскрикнул от боли. Мика не стал извиняться – не было времени. Он протиснулся вперед и наконец смог обхватить рукой ботинок Отиса, зажатый под металлической скобой, продел пальцы в шнурки и дернул изо всех сил. Отис снова закричал. Мика не мог приложить много сил – тело находилось под неудачным углом, а одна рука была зажата под грудью. Но он был на пределе адреналина, и это помогло. Отис продолжал кричать.

«Кричи сколько хочешь, – подумал Мика. – Может, это удержит этих тварей на расстоянии».

Одним сильным рывком удалось высвободить пятку Отиса. Мика издал короткий возглас восторга, когда ботинок выскользнул из хватки металла. Теперь ему оставалось только просунуть пальцы чуть дальше и выдернуть ногу…

Чарли вскрикнул. Грохнул дробовик.

Что-то врезалось в лобовое стекло над Микой. Свет в кабине померк: какая-то тварь добралась до них. Мика почувствовал, как она наковальней давит на руль. Сквозь разбитое стекло в машину вползала густая, черная, живая, исполненная ужасающей целеустремленности масса. На взгляд Мики, она напоминала не что иное, как клубок разрозненных частей: самых опасных и отвратительных составляющих всех зверей, птиц и рептилий, которые когда-либо обитали в этих лесах. Зубы, когти, клыки, капающий яд и глаза… Боже, сколько глаз! Некоторые из этих глаз заметили Мику. Части безумной анатомии твари сориентировались на него и с шипением и скрежетом бросились вниз. Но Мика находился под рулевым колесом, которое послужило защитой, и замер там, наблюдая, как морды чудовища корчатся вокруг колеса; их рты были совсем рядом с его лицом. Одна из конечностей твари билась о клаксон, и тот издавал пронзительный вой, такой неуместный в этой ситуации.

Но монстра куда больше интересовал Отис. Тот уже перестал кричать, оказавшись лицом к лицу с чудовищем. Губы Отиса задрожали, и он беззвучно воззвал к своему Богу.

Затем тварь бросилась на него. Отис как будто попал в огромную мясорубку. Его лицо оказалось располосовано в клочья, ноги безумно дрыгались, пока его разрывали на куски. Кровь хлестала и стекала вниз, горячим водопадом забрызгивая лицо Мики.

Мика из-под руля пролез к пассажирской двери.

Он услышал крик. Щелчок перезаряжаемого оружия.

Нет-нет-нет-нет-нет!..

БУМ!

Кабина наполнилась шумом, светом и дымом. От грохота у Мики зазвенело в ушах. Тварь, напавшая на Отиса, дернулась, но не остановилась. Судя по всему, выстрел не причинил ей особого беспокойства. Она оторвала верхнюю часть головы Отиса, и теперь на уровне его ушей остались только обрывки красного мяса и хрящей; челюсть висела на полоске сухожилия.

Чарли выстрелил еще раз. Тварь взвизгнула и отступила, выскользнув наружу через дыру в лобовом стекле. Мика выбрался из кабины и пошатываясь попятился назад, налетев на Чарли.

Тварь, убившая Отиса, лежала на капоте грузовика – двенадцатиметровая, толстая, как мусорный бак. Она поползла назад, движениями напоминая скорее насекомое, чем животное. Когти заскрежетали по капоту.

Выхватив у Чарли дробовик, Мика выстрелил. Первая пуля пробила морду твари. Следующая попала в туловище. Монстр сполз с капота, продолжая яростно извиваться и дергаться. Умирать он явно не собирался.

Мика повернулся и пошел обратно в сторону Маленького Рая, но споткнулся о труп Терри Редхилла, привалившийся к грузовику. Мика опустился на землю, осмотрелся – и заметил пистолет, заткнутый за пояс Редхилла. Он схватил его и передал Чарли.

– Идем.

Чарли уставился на истекающее кровью тело Отиса.

– Он мертв, Чарли. Уходим сейчас же, или мы тоже умрем.

Ошеломленный Чарли поплелся следом. Достав из кармана патроны, Мика вставил их в дробовик. Клаксон грузовика все гудел и гудел. Они с Чарли отошли от разбитой машины. Ее задние фонари мерцали в темноте за деревьями. Мика заметил разрыв на своей рубашке. Десятисантиметровый разрез поперек ребер, до мяса.

Они вскарабкались по склону к главной дороге. Маленький Рай находился в пятистах метрах от них. Грузовик не проехал и километра…

Чарли споткнулся. Мика схватил его за руку, прекрасно понимая, что парень сейчас в шоке: он видел таких тварей прошлой ночью, но все равно не мог осознать того, что они сделали с Терри Редхиллом и его лучшим другом Отисом.

«Увы, черт побери, мужик, это правда произошло», – подумал Мика, таща Чарли за собой.

Дорога отделилась от деревьев, залитых кремовым лунным светом. Ночь огласилась звуками, но они стихли до низкого удовлетворенного урчания.

– Отис, – пробормотал Чарли. – О нет, нет, Отис…

Из зарослей кизила позади них что-то вылетело – текучая пульсация движения. Оно пронеслось за спиной Мики почти беззвучно – огромная птица, низко пролетевшая над землей. Он попытался посмотреть на нее, но в мозгу зазвучал предупреждающий клаксон, который не позволил повернуть голову.

Чарли слабо простонал, как человек, получивший удар в живот. Рука, за которую тащил его Мика, вдруг резко опустилась. Он снова упал.

– Давай, Чарли, – сказал Мика.

Но на этот раз Чарли не встал. Мике пришлось тащить его по земле. Пальцы Чарли судорожно сжались, перекрывая Мике кровообращение.

– Я тебя держу.

Теперь Чарли было не так трудно тащить: он стал легким, как перышко. Должно быть, сказывался адреналин…

Маленький Рай был все ближе. Мика хотел вернуться туда с Чарли и там обдумать новый план – план побега при свете дня, когда они смогут увидеть приближающихся ублюдков.

Хватка пальцев Чарли начала слабеть. Мика сильнее стиснул свои и протащил его еще метра два, прежде чем ремень Чарли зацепился за корень или какую-то корягу.

– Господи, Чарли… Помоги мне!

Мика повернулся. Чарли там не было – во всяком случае, его нижней половины. Его тело разорвалось на части в районе бедер. Ноги отсутствовали. Мика нигде их не видел. Кишки Чарли вывалились из брюшной полости длинными канатами с беловато-голубым блеском, которые тянулись за ним, пока не скрылись во мраке. На его лице застыло выражение изумленного шока: глаза широко раскрыты, зубы оскалены.

– Давай же, – безэмоционально сказал Мика. – Все будет хорошо.

Он тянул до тех пор, пока оставшаяся половина тела Чарли не отцепилась от коряги. Мика продолжал бездумно тащить его – мозг застрял в петле времени, где Чарли все еще был жив. Останки Чарли издали нечленораздельный рыгающий звук, когда еще один узел кишок вывалился наружу и размотался по растрескавшейся земле.

Силы покидали Мику. Теперь он использовал дробовик как трость, опираясь на него и отталкиваясь им от земли.

– Хорошо… все будет хорошо, Чарли…

Отпусти его, Мика. Он мертв.

Простонав, Мика разжал пальцы. Рука Чарли упала на землю. Мика зашатался. К черту тех, кто убил этих людей. Мика убил бы их всех и сжег бы на хер их трупы, пока воздух не почернел бы от дыма…

Более дюжины людей стояли у ворот Маленького Рая, сбившись в плотную кучку. Клаксон грузовика продолжал реветь. Увидев, что Мика вернулся один, Мод Редхилл испустила отчаянный вопль. К ней присоединилась жена Чарли, а ее сын стоял и смотрел на Мику с открытым ртом, еще не понимая, что произошло. В его возрасте трудно осознать, что в одно мгновение твоя жизнь может взять и рухнуть.

Ворота закрылись, как только Мика проковылял через них. Его лицо было мокрым от крови Отиса, Терри или Чарли – он не знал, от чьей именно. Два десятка глаз уставились на него, ожидая какого-то объяснения.

– Там смерть… – Это все, что он смог вымолвить.

Мод Редхилл бросилась к Мике, схватила за волосы и злобно дернула, мотая его голову из стороны в сторону. Мика не стал ее останавливать – слишком устал сопротивляться и к тому же чувствовал, что заслужил ее гнев.

– Ублюдок! – кричала она. – Что ты с ними сделал? Что ты сделал с моим Терри?!

Наконец кто-то оттащил ее. Рыдания Мод Редхилл удалялись в темноту.

Бог не слышал ее. А если и услышал, то его это совсем не волновало. Дьявол пришел в Маленький Рай.

Они миновали несколько деревень, двигаясь бесшумно и незаметно, как койоты. Долгоход быстро перемещал Петти Шугру на большие расстояния. Девочка гадала, что стало с тем проповедником на карнавале. Сильно ли его избили? Долгоход даже не выглядел таким уж восторженным, когда толпа напала на бедолагу, – казался скорее скучающим.

Монстр нес ее вверх по склону холма и по узкому гребню хребта, и везде, где он проходил, увядали растения. За Долгоходом тянулся след смерти, но Петти этого не замечала.

Хребет спускался в поросшую травой долину. Между деревьями забрезжил огонек. Они наткнулись на уединенную хижину – из трубы в крыше вился дым, свет очага пробивался в щели между бревнами. Дверь была занавешена шкурами.

Плечи Долгохода округлились, голова свесилась между ними. Пальцы на руках подергивались, словно в поисках чего-то бодрящего.

– Там кто-то есть? – раздался из хижины мужской голос. – Я вас слышу!

Изнутри послышался треск сучьев в очаге. Затем – отчетливый стук курков ружья.

– Я спрошу еще раз. А потом предположу, что вы враги. Кто там, черт возьми?

Наконец Долгоход открыл свою ужасную пасть, разрезающую череп пополам. В лунном свете Петти разглядела ее внутренности: мягкую мясистую плоть, как у беззубого младенца.

– Это твоя мама, Седрик Финнеган Янси! – прокричал Долгоход пронзительным женским голосом. – Неужели ты не выйдешь поприветствовать меня?

Тишина. Затем дрожащий голос:

– Это не ты, ма. Ты умерла, упокой Господь твою душу. Ты мертва уже восемь лет.

– И кто в этом виноват? – Губы Долгохода растянулись в едкой ухмылке. – Кто оставил свою больную мать? Кто бросил ее в тот самый момент, когда ей больше всего была нужна поддержка?

Когда мужчина наконец ответил, в его голосе прозвучало недоверие.

– Что за дьявол стоит у меня под дверью?

– Дьявол? – Долгоход рассмеялся. – Дьявол! Ха! Мой собственный сын, плоть от плоти моей… Выходи, мальчик. Извинись перед матерью. Грехов у тебя много, и мы оба это знаем. Блуд мы можем оставить в стороне, ибо какой человек не погряз в удовольствиях плоти? Но бросить собственную мать, которая обнимала тебя и целовала твои исцарапанные колени! Бросить ее умирать в одиночестве… Это, сын мой, непростительный грех.

– Меня послали во Вьетнам! – вскричал мужчина. – Мне не оставили выбора!

– Я умерла в муках, превосходящих все твои представления… – Слова Долгохода слились в жуткую мелодию. – Мое тело cгнило изнутри. Какой-то эскулап отрезал мне сиськи – те самые сиськи, к которым ты прижимался в младенчестве, которые ты сосал, кусал – да, именно что кусал, ты даже в детстве был жестоким. И куда же доктор дел мои размозженные сиськи? Собакам скормил, наверное. За меня некому было вступиться. Муж умер, неблагодарный сын сбежал. Я кричала, истекая кровью ночь за ночью. И всем было плевать. Никто не пришел мне на помощь.

– Пожалуйста… – Голос мужчины был задыхающимся, умоляющим. – Ма, пожалуйста…

– Даже мое влагалище сгнило, Седрик, – продолжил завывать Долгоход. – Все внутренности вылезли наружу. Все, что было во мне, выскользнуло из меня, как сопля с дверной ручки. Но это происходило медленно. Потребовались месяцы. Я часами лежала в собственном дерьме. Умерла одна, совсем одна.

Громкий БУМ!

В двери появилась рваная дыра, щепки разлетелись во все стороны. Свинцовая дробь просвистела возле уха Петти – так близко, что у нее затрепетали волосы.

Долгоход шагнул вперед. Он даже не коснулся двери, но та распахнулась, словно ее рванул мощный порыв ветра.

Тело монстра расширилось, вздыбив лохмотья плаща, а затем снова сжалось, чтобы пролезть в дверной проем. Он втащил Петти внутрь.

Хижину освещал керосиновый фонарь. В пузатой печке полыхал огонь. На стенах висели шкуры животных. Мужчина, скрывавшийся за дверью, оказался крупным и, как показалось Петти, с седеющей бородой. Он вставлял патроны в двуствольное ружье, когда вошел Долгоход.

– О боже, – простонал мужчина, опуская ружье. – О нет…

Он свернулся калачиком в углу, закрыл лицо руками и затрясся. Этот мужчина не боялся жить один в глухом лесу под вой ветра и волков, но при виде Долгохода внезапно превратился в маленького мальчика.

– Уходи, – умолял он. – Пожалуйста, просто уйди!

В этих стенах существо казалось еще выше – его белый череп задевал крышу. От Долгохода струился холод, свойственный обитателям океанского дна. Он пересек хижину, миновав плачущего мужчину, и направился к полкам с инструментами. Там были ножи и другие острые приспособления для сдирания, прокалывания и снятия шкур с туш животных.

Долгоход выбрал один из них вроде как наугад, но Петти уже знала, что он никогда не действует без точного расчета. Каждый его жест служил какой-то ужасной цели. Нож был очень тонким. Лезвие покрывала ржавчина, но все же оно казалось острым; а теперь, когда Долгоход взял его руки, наверняка стало еще острее: заблестело еще ярче, словно одним прикосновением монстр подарил этому куску металла новую цель существования. Долгоход провел ножом по пальцам. Лезвие чисто рассекло кожу, но кровь не выступила: плоть казалась безупречным фарфором, скрывающим то, что пряталось за ней.

– Вивисекция, – заговорил он. – Тебе знакомо это слово, моя дорогая Пэт?

Петти покачала головой.

– О да! – Долгоход снова провел лезвием по пальцам. – Иногда это единственный способ.

Долгоход сгорбился перед ней, обхватив руками колени. Кончик ножа касался грязного пола. Даже ссутулившись, монстр оставался огромным. Его странные глаза напоминали Петти елочные украшения – темные, полные тайн. Она видела, как за ними движутся тени, подсвеченные лампой.

– Чтобы узнать что-то – по-настоящему узнать, – нужно изучить это изнутри.

Мужчина продолжал стонать. Больше всего на свете Петти хотелось бежать отсюда! Плевать, что ей придется бродить по темному лесу в одиночестве… Девочка не сомневалась, что Долгоход скоро все ей покажет. Откроет ей глаза на такие чудеса, о которых иначе Петти не узнала бы, даже проживи она несколько жизней.

– Единственный способ понять что-либо – это увидеть, какой механизм крутит его стрелки. – Долгоход обнажил свои беззубые десны. – Тик. Тик. Тик.

Он держал нож за рукоятку и позволял лезвию раскачиваться из стороны в сторону, подобно маятнику часов.

– Посмотреть на составляющие, понимаешь? Обнажить мягкие и нежные детали.

– Но ты же уже видел все эти составляющие, – прошептала Петти.

Долгоход покачал головой.

– Каждый из этих механизмов чуть-чуть отличается, моя дорогая Пэт. И именно эти крохотные отличия меня так интересуют…

Монстр явно предвкушал предстоящие события: его кожа подрагивала от нетерпения. Но в волнении Долгохода сквозила глубокая усталость, как будто он делал это так часто, что уже давно перестал получать от этого удовольствие. Петти даже почувствовала странную жалость к этому существу.

– Я в аду? – Мужчина жалко вздохнул.

Долгоход свесил голову между плеч. Он безостановочно перекладывал нож из одной руки в другую, будто лезвие в его руках раскалилось до предела.

– Ад – это коробка. Да, именно так. Коробка ненамного больше твоего собственного тела. Внутри темно и холодно, но дверца тонкая – настолько тонкая, что ты почти веришь, что сможешь вырваться, если только попробуешь. Внутри этой коробки нельзя ничего почувствовать. Но можно слышать… и ощущать, в каком-то смысле. За пределами коробки находятся все, кого ты когда-то любил, и те, кто любил тебя. Ты не можешь до них дотронуться. Они кричат, зовут тебя – без конца произносят твое имя. А ты никак не можешь им помочь. Не можешь даже подать знак. Вот что такое ад: ящик.

Рукоятка ножа изящно танцевала по костяшкам пальцев. Тени сгустились, и свет лампы померк.

– То, что я собираюсь тебе дать, – это не ад, – сказал Долгоход человеку. – Но сначала, возможно, ты не заметишь разницы.

Они выехали на восток при свете дня. Мика взял напрокат «Кадиллак Купе ДеВилль» – белые кожаные сиденья, приборная панель из красного дерева, кондиционер, малиновая кожа, квадрофоническая стереосистема с восьмидорожечным проигрывателем. V-образный восьмицилиндровый двигатель урчал, как огромный кот. Мика обычно не ездил на подобных автомобилях, но для их сегодняшней прогулки перед концом света подходил именно такой: зачем экономить, когда твои дни сочтены?

– Ты так и не переехал? – спросила Минерва с заднего сиденья.

– Здесь наш дом, да. Эллен так захотела.

– Так близко? Вы решили жить в его тени?

– Ну кто-то же должен был.

Они ехали по дороге, ведущей их обратно. Как будто перенеслись в прошлое: последние пятнадцать лет смыло, и они оказались там же, где и были… только старше, более измученные и гораздо более напуганные, чем тогда. Большую часть пути ехали в тишине, не включая радио, хотя колонки в машине считались одними из лучших.

Одометр отщелкивал мили до Гриндерс-Свитч; они добрались туда рано утром и заехали на ту же заправку, где пятнадцать лет назад запасались провизией.

– Я подожду в машине. – Эб вытянул на заднем сиденье свою больную ногу.

– Тебе что-нибудь нужно? – спросил Мика.

– Пару бутылок «Ю-ху». Чтобы не нарушать традиции.

Мика последовал за Минервой в магазин. Тот выглядел так же, как и раньше, если не считать двух игровых автоматов рядом с газетными стеллажами: «Астероиды» и «Пакман». Мика наблюдал, как маленький желтенький персонаж, похожий на пирог, у которого кто-то уже отрезал кусок, мчится по лабиринту: вакка-вакка-вакка-вакка. В чем смысл? О боже, он так постарел. Совсем уже отстал от жизни… Недавно Петти попросила у него приставку «Атари». Мика отказал: не хотел, чтобы она тратила время впустую. Но разве молодые люди не должны с удовольствием тратить свое время, пока оно у них еще есть?

За прилавком стоял тот же человек, что и много лет назад, только теперь казался примерно на тысячу лет старше: носил вставные челюсти, которые раздвигали губы, а его нос выглядел не лучше, чем в прошлый раз. Мика купил «Ю-ху» для Эба, несколько коробков спичек, банку арахисового масла и буханку «Чудо-хлеба». Продавец угрюмо подсчитал стоимость покупок и сложил их в бумажный мешок. Минерва купила четыре бутылки «Доктора Пеппера» и два «Милки Вэя».

Они вернулись к машине, и Мика поехал к месту назначения. Старая тропа все еще была там. Мика открыл багажник. Они выгрузили свое снаряжение: винтовку, спальные принадлежности, лампу и фонарики. Минерва передала Мике его рюкзак, удивившись его тяжести.

– Что у тебя там, Шуг? Любимые камни с собой прихватил?

Они взвалили на плечи рюкзаки и пробрались через длинную траву к началу тропы. Из-за хромоты Эбенезера шли довольно медленно.

Солнце висело над западными холмами, сияя тусклым светом, не отбрасывающим тени. Воздух был неподвижен, но из леса, примыкающего к склону, доносилось сладкое дыхание: легкая нотка камфары. Щебетали птицы: всего парочка, конечно, но хоть какие-то следы жизни. Тропинка постепенно шла на подъем. И не подумаешь, что когда-то тут был пожар. Все вокруг цвело.

Минерва открутила крышечку «Доктора Пеппера», и Эбенезер запел рекламный слоган:

– Я пью «Доктор Пеппер» каждый день, лучше него ведь на свете не-ет…

– Не знаю, сколько ты заплатил за уроки пения, но тебя явно обманули, – сказала Минерва. Они старательно подшучивали друг над другом, чтобы прогнать тишину: та становилась все тяжелее по мере того, как троица углублялась в лес.

Путники сделали привал. Лес казался не таким враждебным, как пятнадцать лет назад. Неужели тогда они действительно сумели нанести урон той твари? Мика сомневался. Он не верил, что такое существо можно ранить или убить, потому что не знал, живое ли оно. Кроме того, это казалось настолько древним, что, сколько бы Мика ни думал о нем (а это случалось нечасто – такие мысли пугали), он даже представить себе не мог, что оно когда-нибудь сможет умереть. Это явно существовало за пределами времени и пространства – во всяком случае, за пределами человеческих границ, – Мика он не умел пользоваться другими единицами измерения.

– Мы так и будем это игнорировать? – Минерва, кажется, что-то прочла на его лице.

– Что именно? – уточнил Эб.

– То, что произошло там, в темноте.

– Ты про… – начал Эб.

– Да, я про то самое. – Минерва замялась. Трудно было сказать, что именно они получили. Исполнение желания? Это там произошло? Может, их развели, как в старых сказках про джиннов?

– Обезьянья лапа[17], – пробормотал Эб.

Минерва кивнула.

– Ты читал этот рассказ?

– Несколько раз. Кажется, вполне подходящая история.

– Но что… – Минерва нахмурила брови. – О чем мы просили? Не помню, чтобы я что-то говорила. Скорее это кипело внутри меня. Что-то, чего я, должно быть, очень сильно хотела. И эта чертова тварь дала мне это.

– Мое желание не так уж сложно понять. – Эбенезер вытер нос рукавом и сделал глоток «Ю-ху». – Я хотел увидеть лицо Бога.

Он умоляюще посмотрел на них, словно надеясь, что они поймут – глубоко, до мозга костей, осознают то, что знал он. Эбенезер был так отчаянно напуган. В те мгновения, в том месте на самом дне мира, он едва не сломался… или сломался, но таким способом, который не мог ни определить, ни озвучить, в котором не смог как следует разобраться. Словно случился перелом какой-то невидимой кости – рудиментарной, той, что была у каждого из нас в детстве, но они срослись и изменились, и теперь, став взрослыми, мы имеем в телах совсем другое количество таких костей.

В те страшные мгновения эта фантомная кость затрещала. Расщепилась чисто, безупречно, как будто хирург проделал эту работу костным молотком. И эта маленькая косточка не желала срастаться – она навсегда осталась сломанной в его сознании, зазубренные концы скрежетали друг о друга. Оглядываясь назад, Эбенезер не был уверен, что человеческий разум способен справиться с тем, что произошло там, внизу. Он не стыдился этого – просто не верил, что люди по своей природе способны справляться с тем, что существует за пределами их привычных представлений. Когда человек сталкивается с чем-то таким, что бросает вызов его фундаментальным представлениям о мире – логике, фиксированным параметрам, – его разум немного сжимается. Сознание будто складывается, и в этой свежей складке поселяется тьма, которую невозможно объяснить или описать. Поэтому приходится игнорировать эту складку изо всех сил – и ее саму, и тьму, которую она таит. Но она все равно там, неустанно ищет выхода.

– Я хотел увидеть лицо Бога, – повторил Эб. – Просто должен был. Я не был религиозным человеком, как вы оба знаете. Убивал ради денег. Но в тот момент я хотел лишь знать, что там, наверху, есть нечто большее, чем я сам: милосердный Бог, который защитит меня. Если не мое тело, то хотя бы душу.

Мужчины повернулись к Минерве. Она сплюнула в крапиву. Зачем вообще что-то говорить? Они и так поняли, о чем она просила: «Хочу, чтобы никто не мог меня убить». Минерва не могла сказать, что это было именно оно, ее желание, – как тогда, так и сейчас она не до конца понимала свои намерения и потребности. Но посмотрите на изменения, которые с ней произошли. Посмотрите на последние пятнадцать лет… Она убивала, но не могла быть убитой – даже собственной рукой, как бы ни молила о смерти. Впрочем, чего стоили ее молитвы? Минерва заключила сделку с чем-то могущественным, как и любой бог, пусть и не божественным, а… приземленным. (А может, это даже и был какой-то бог – темный и древний.) Но да, она совершенно точно желала избавиться от страха и тревоги, которые поселились в ней с самого первого поединка со смертью. Еще много лет назад Мика отметил, что она не выглядела хладнокровной, выполняя заказы: ее руки всегда дрожали, как испуганные птенцы. Минерва, считавшая этот страх постыдным, решила, что мерзкая тварь достала из недр ее души именно этот недостаток и прошептала: «О моя любовь, моя голубка, я все исправлю».

И исправила. Разве нет? Спорить с этим было так же нелепо, как с тем, что яйца – это яйца. Но в итоге тварь сыграла с Минервой подлую шутку. Кто бы, мать его, мог подумать? Глупо было ожидать от монстра честной игры.

Свет исчезал между елями. С низкого сука донеслось уханье совы.

– А ты, Шуг? – спросила Минерва. – Что ты получил?

– Только то, о чем я просил.

Они шли до самых сумерек. Эбенезер шипел каждый раз, когда ставил ногу на землю, но Минерва не испытывала к нему ни малейшего сочувствия.

Впереди между деревьями показалось какое-то пятно. Они замедлили шаг и осторожно приблизились. Одинокая хижина. Из трубы вился дымок. Дверь была приоткрыта. Свет от печки-буржуйки отбрасывал мерцающие тени.

Изнутри доносились зловещие звуки. Минерва представила, что кто-то сидит на подушке, наполненной растопленным салом: влажное хлюпанье.

«Нам не нужно смотреть на это, – раздраженно подумала она. – Давайте просто пройдем мимо…»

Слишком поздно: Мика распахнул дверь, и хлюпающие звуки стали гораздо громче. Его взгляд упал на что-то внутри хижины – и колени Мики подкосились, он тяжело оперся о дверную раму. В свете от камина его лицо выглядело истощенным и затравленным. Он взволнованно вздохнул и шагнул в хижину. Эбенезер нерешительно последовал за ним и сразу увидел то же, что и Мика.

– Я не могу, – сказал Эб, яростно тряся головой. – О господи, нет, я не могу, я не могу…

Минерву словно окатило грязной пеной ужаса. Она нескладно, как манекен, двинулась к двери. Как же ей не хотелось на это смотреть! Но выбора не было.

В тесной лачуге воняло кровью. Печь, складной карточный столик, шкурки на стенах. Среди шкурок что-то висело – гораздо крупнее шкурок койота и ондатры, о да. И оно все еще шевелилось. По спине пробежал парализующий холодок, как будто в позвоночник ввели жидкий азот.

К стене был прибит мужчина. Его босые ноги слабо дергались над полом. Его вскрыли, рассекли грудную клетку посередине на уровне ключиц. Кожа была содрана в виде трепещущих крыльев, прикрепленных к бревенчатым стенам прищепками. Бледную кожу и желтые жировые ткани содрали с хирургическим мастерством – тот, кто это сделал, прекрасно владел косторезным ножом. Руки и ноги мужчины были разрезаны вдоль, кожа и мышцы содраны, обнажая блестящие бедренные кости, коленные чашечки и округлые кости плеч.

«Мыщелок… – Минерве неожиданно вспомнилось смешное слово, которым назывались эти косточки, и разум скорчился, будто в рвотном позыве. – Единственное смешное, что есть в данной ситуации. Хей-хо, играй, Док Северинсен[18]!»

Плоть срезали с его носа лепестками, и их тоже прикололи к дереву. Мускулы лица подергивалась, выпученные глаза вращались с водевильным выражением шока, от которого из горла Минервы вырвался каскад истерических смешков (это был единственный способ избавиться от давящего на грудь напряжения, нараставшего внутри).

Потребовалось мгновение, чтобы осознать самое страшное – источник хлюпанья.

Шея мужчины была перерезана, но он еще дышал. Легкие тяжело вздымались, заставляя его выдыхать воздух, который вырывался из перерезанного дыхательного горла. Минерва наблюдала за неровным биением его сердца сквозь обнаженные кости ребер. Его внутренности все еще упрямо проталкивали кусочки пищи.

Какое инфернальное колдовство поддерживало в нем жизнь? Неужели то же самое, что заставляло биться ее собственное сердце каждый раз после того, когда она пыталась покончить с собой?

Минерва сорвала со стены топор, сделала два шага к мужчине и неуклюже размахнулась. Топор рассек ему шею и вонзился в стену. Тело мужчины задергалось, брызнула кровь. Минерва выдернула лезвие из бревна, замахнулась снова – и била до тех пор, пока голова мужчины полностью не отделилась от тела и не упала на пол, закатившись под стол, как шар для боулинга.

Тяжело дыша, с залитым кровью лицом Минерва оглянулась на Мику.

– Милосердно, – сказал тот спустя некоторое время.

Из-под стола послышался шум. Человек… нет – голова засмеялась.

Звуки безумия, которые можно услышать в психушке.

Этот смех что-то пробудил в Минерве – наполнил ее паникой, тоской и яростью. Она опрокинула стол и с размаху обрушила топор на хохочущую голову. Лезвие рассекло череп по центру, расколов кость. Раздалось шипение, когда лезвие проникло прямо в серое вещество. Минерва распахнула печь и швырнула внутрь голову, из которой все еще торчал топор. Голова продолжала завывать от смеха, и звук нарастал, когда губы начали плавиться. Минерва захлопнула дверцу печи, и там полыхнул огонь. Когда жидкости внутри головы мужчины нагрелись и начали разрушать череп, раздался небольшой взрыв. Хихиканье прекратилось.

Они вышли на улицу. Эбенезер рухнул на поваленное бревно.

– Как? – беспомощно спросил он.

– Это дело рук той твари… – Минерва согнулась пополам, делая глубокие, но неровные вдохи и выдохи. – Громадины. Дудочника. Флейтиста… Как хотите, так и называйте.

Дым, поднимавшийся из трубы, теперь пах мясом.

– Не знаю, смогу ли я через это пройти, – сказала Минерва. – Я думала, что смогу, Шуг, но…

– Я понимаю.

– Мне страшно.

– Я понимаю…

Позже Мика отошел от костра, который они развели в нескольких шагах от проклятой хижины, и смотрел сквозь деревья в сторону Маленького Рая. Они были уже близко. Все скоро закончится. Он был готов к этому. Оставался последний бой; если придется, Мика был готов сражаться в одиночку. Все же Петти его дочь. Ни Минерва, ни Эбенезер ничего ему не задолжали. Их бухгалтерские книги были чисты. А вот Петти – да, ей он был должен. Просто как родитель…

Мика уставился в непроглядную темноту, и в голове промелькнуло воспоминание. Петти была тогда совсем маленькой, года два или три. Эллен тогда еще не погрузилась в свой бесконечный сон, но в тот день ее с ними не было. Мика с дочерью проводили день вдвоем. Он работал в загоне, когда заметил большую коричневую гусеницу, которая извивалась, направляясь по каким-то своим гусеничным делам. Он подозвал Петти и привлек ее внимание.

– Потрогай ее, – сказал он. – Она… пушистая.

Мике хотелось, чтобы девочка почувствовала мягкую, щетинистую, волнистую шубку из ворсинок, которыми была покрыта гусеница. Пэт положила на насекомое палец и надавила. Она была маленькой девочкой, но гусеница наверняка видела перед собой гиганта, так что свернулась в клубок. Мика отдернул руку Пэт.

– Не так грубо.

Дочка смотрела на него непонимающе. Мика сначала подумал, что с гусеницей все будет в порядке: она распрямится, как только угроза исчезнет. Но тут поднялся ветер и отнес ее в сторону – легко, как высушенное семечко. Стало ясно: жизнь из нее вытекла. Все произошло слишком быстро. Вот только что существо было живым – а потом стало мертвым. Петти потеряла интерес к случившемуся и убежала за своим мячом. Мика долго смотрел на гусеницу. Это была первая жертва его дочери, о которой он узнал, причем Мика сам руководил действиями девочки… И все же жизнь продолжалась (она всегда продолжалась): Петти гоняла мяч, птицы пели, лошади фыркали в своих стойлах.

Можно, конечно, сказать, что это всего лишь гусеница. В мире их полно. Это правда. Но в мире полно и нас. И каждый из нас может быть потерян – или похищен – в любую минуту.

Мика задумался о том, как все может закончиться. Иногда конец наступает внезапно, как у той бедной гусеницы. Некоторые жизни заканчиваются годами, и их завершение можно предугадать задолго до развязки. Пожалуй, Мика не возражал, чтобы все закончилось. Он чувствовал каждый свой год. Был стар и изможден до костей. Его тело болело, а разум был измучен. У него отняли все, что он любил, и он это заслужил. Чувство вины и сожаление – разные вещи, но все равно тесно связаны друг с другом.

От прошлого не убежишь. Твоя история преследует тебя – мчится по пятам, как одинокая гончая по полям и пастбищам. Она никогда не отдыхает и всегда голодна, неустанно выслеживает тебя – и однажды ночью ты услышишь, как она скребется когтями в твою дверь.

«Я иду, Пэт, – подумал он. – Пожалуйста, потерпи еще немного. Если я могу, то и ты сможешь».

Нейт никак не мог заснуть, хотя все остальные давно спали.

Прошло всего несколько часов с тех пор, как вернулся одноглазый человек. Он, мистер Редхилл, мистер Фейрвезер и мистер Лэнгтри отправились на грузовике за помощью, но не успели далеко уехать. Когда с ними случилась беда, они еще были в пределах слышимости: Нейт своими ушами слышал крик мистера Редхилла (по крайней мере, это звучало похоже на голос мистера Редхилла. К тому времени было уже слишком темно, чтобы что-то разглядеть). Впрочем, теперь Нейт знал: когда люди кричат – даже взрослые мужчины, – это, как правило, звучит одинаково. Лишь одноглазый человек вернулся в Маленький Рай живым.

Потом Нейт стоял в столовой с отцом, тремя чужаками и Эллен – она назвала ему свое имя, так что больше не считалась одной из чужаков. Большая группа прихожан ушла на склад припасов; оставшиеся стояли на страже у ворот.

Когда одноглазый мужчина вернулся, множество людей попытались попасть в часовню. Нейт слышал, как они снова и снова шепчут слово «убежище». Но часовня была заперта. Преподобный тоже не впускал никого в свой дом. Но какое это имело значение? Никого не волновало его мнение насчет происходящего.

«Ну наконец-то», – подумал Нейт.

Преподобный Флешер ему никогда по-настоящему не нравился. Он напоминал Нейту коммивояжера: разложил перед всеми отвратительного качества товар, но каким-то образом все равно убедил людей его купить. Так что Нейт только радовался, что преподобный потерял часть своей власти… Теперь же уже можно было так говорить? Ну конечно. Он мог сказать или подумать что угодно. И это пугало.

У жителей Маленького Рая были вопросы к одноглазому. Многие из этих вопросов выкрикивали ему в лицо, и походили они скорее на обвинения. Но тот не ответил ни на один из них, словно случившееся в пути временно расплавило его мозг. Это тоже пугало, потому что одноглазый мужчина казался таким непобедимым. Неуязвимым, сказала бы мама. Если то, что произошло там, привело его в такое состояние, то их дела и правда плохи.

Ясно было одно: никто не хотел выходить за ворота. Единственное, что они могли сделать, – спрятаться и ждать до утра. Все молились, чтобы то, что находилось в лесу – твари, убившие мистера Лэнгтри и мистера Фейрвезера, а также отца Билли и Элтона, – не проникло в Маленький Рай. Кто-то предположил, что эти существа боятся света, но бензин у них заканчивался, и никто не мог сказать, как долго у них будет эта возможная защита.

Теперь все разделились: люди направились либо на склад, либо в столовую. Часовым дали свистки, чтобы они могли подать сигнал, если что-нибудь увидят. Отец Нейта хотел переночевать на складе с Мод Редхилл и остальными, но Нейт предпочел остаться с чужаками. Он доверял им. К тому же у них было больше оружия. Отец бросил на него косой взгляд, но сказал только, что Бог их не покинет.

Поэтому они устроились в столовой. Англичанина назначили первым дежурным. Взрослые быстро уснули – даже дежурный. Как будто им в еду или воду подсыпали снотворное…

А вот Нейт все не мог заснуть. Происходило что-то ужасное, причем уже довольно давно. Возможно, с того самого момента, как преподобный наткнулся на это место в лесу, ведомый голосом Божьим. Что, если он последовал не за тем голосом? Отец бы назвал такие мысли кощунством. Что ж, Нейт теперь сомневался, что мнению отца можно доверять.

Неужели все взрослые ошиблись? Стало ли строительство Маленького Рая их самой большой ошибкой? Заблуждаться могут даже сильнейшие из взрослых, такие как мистер Фейрвезер и мистер Лэнгтри, которые, как Нейт уже прекрасно понял, оба были мертвы.

Мертвы… До сегодняшнего вечера он не ощущал жестокую неотвратимость этого слова. Нейт потерял двух золотых рыбок и хомячка, Мистера Пипса. Это был его единственный опыт общения со смертью. Мама спустила рыбок в унитаз – она назвала это похоронами в море. Мистера Пипса положили в коробку из-под обуви и закопали на заднем дворе дома, который они снимали недалеко от Портсмута. Нейт, конечно, грустил тогда, но все произошло слишком быстро: он проснулся – и обнаружил, что рыбки плавают вверх брюшками в аквариуме, прежде чем мама успела выловить их маленькой шумовкой. А Мистер Пипс умер на выходных, когда Нейт был в гостях у отца, так что мальчик видел его только в коробке, которую мама выстелила ватой. Животные не кричали так, как мужчины этим вечером. Нейт никогда не слышал, чтобы они вопили от страха или невыносимой боли; наверное, рыбы и хомяки умирали со звуком вроде «буль-буль» или «писк-писк». В общем, там все было по-другому. Смерть людей оказалась куда страшнее… Во всяком случае, смерть мистера Фейрвезера, мистера Лэнгтри и мистера Редхилла.

Интересно, если бы погибшие могли вернуться в прошлое – еще до того, как присоединились к общине преподобного Флешера и приехали в Маленький Рай, – согласились бы они на это? Неважно. Нейт знал, что было уже слишком поздно. Нельзя прожить жизнь заново. Человек не может запрыгнуть в машину времени Герберта Уэллса, перенестись в тот момент, когда принял плохое решение, и изменить его на хорошее. За каждое глупое решение нужно платить, и порой платишь не только ты сам.

Нейт осознавал это яснее, чем любое другое правило жизни: взрослые часто не понимают, что делают и к каким последствиям их действия могут привести. А что оставалось делать их детям, кроме как следовать за ними? Разве не в этом заключается роль ребенка – ходить за всеми по пятам и не шуметь? Разве взрослые, прожившие в два-три раза больше лет, не должны, соответственно, и знать больше? Как оказалось, ни черта подобного. Взрослые могут быть глупыми, когда дело доходит до того, чтобы принять решение и начать действовать. Когда дело пахнет жареным, как сказала бы мама. Она, кстати, по собственной глупости попала в тюрьму, когда Нейт больше всего в ней нуждался. Мальчик старался не обижаться на маму и не злиться на отца за его слабость, но именно ошибки родителей привели его сюда.

Впервые до него дошло, как трудно быть взрослым… Ко всем здешним ужасам внезапно добавился новый страх: страх перед взрослой жизнью.

Мальчик встал. Одноглазый мужчина захрапел и перевернулся на другой бок. Теперь у него появился второй глаз, пускай и стеклянный. Его рубашка была порвана, раны неуклюже заклеены скотчем. Чернокожий мужчина сидел, откинувшись на спинку стула. Нейт подумал, не разбудить ли его, чтобы тот дежурил, как пообещал, но мальчик побоялся получить пощечину за подобную дерзость – и передумал.

Нейт подошел к окну, осматривая комплекс, замерший в свете сторожевых фонарей. Его взгляд метнулся влево, впра…

Воздух вдруг стал колючим, обжигая легкие. Нейт попытался отойти от окна, но ноги не слушались.

Его старые друзья вернулись. Вчетвером, держась друг за друга, рука об руку. Их кожа была такой бледной, что казалась почти прозрачной. Неужели никто, кроме него, не мог их видеть?

Илай Рэтбоун на этот раз оказался в конце цепочки. Он не мог идти самостоятельно – остальные небрежно тащили его, как дети тащат за собой плюшевого мишку. Его тощее тело – несколько веток плавника, собранных в подобие ребенка – подскакивало на неровностях и ударялось о землю. Нейт мог видеть его тазовые кости. Раньше он не знал, как те выглядят: кости всегда были покрыты кожей и мясом. Правда, мальчик видел картонные скелеты, вывешенные в витринах на Хеллоуин. Так вот, сейчас Илай был очень на них похож.

Цепочка детей быстро приближалась и скоро оказалась у окна. Нейт попытался закричать, но губы словно смерзлись. Через все тело от макушки до ступней словно проходила проволока – и эта проволока натянулась, парализовав его.

«Уйдите! – Вот все, о чем он мог думать. – Умоляю: уйдите…»

Эльза была голой, как и остальные. Вот только Эльза… Нейт никогда не видел девочек без одежды. Мальчишек – да, многие пацаны не стесняются показываться перед другими нагишом. Но вот тела девочек оставались загадкой, которую Нейт еще не разгадал.

Эльза была истощена, но с большим животиком, как у тех голодающих детей в журнале «Лайф». Ее крошечные груди были сдуты, как воздушные шарики, найденные за диваном через три месяца после окончания вечеринки: сморщенные и обвисшие. Ее… ее влагалище (как говаривала миссис Эдвардс на занятиях по сексуальному воспитанию) представляло собой резкую впадину между ног, обрамленную тонкими волосками, которые были седыми, в тон волосам на ее голове. Волосы у всех детей поседели… даже нет: побелели, как маскарадные парики. Эти ярко-белые волосы, костлявые тела и кожа цвета чернослива придавали детям вид древних существ – юно-старых созданий, танцующих под звонкие звуки флейты.

Они проходили мимо окна один за другим, ухмыляясь ему. Кожа на лицах была покрыта морщинами и складками вокруг челюстей, но туго обтягивала глазницы, так что глаза выпирали наружу. Зубы у них были серые, как надгробные плиты, а зрачки сияли таким оттенком черного, которого не существует в природе, и растекались по всему глазному яблоку.

Илай шел последним и выглядел хуже всех. Нейт мог видеть его череп. Его кожа истончилась на висках, будто обветшала, протерлась, как место на большом пальце у дешевых носков «Кресджес». Губ у Илая не было: они не отвалились и не были откушены, но истончились до такой степени, что исчезли сами собой. Его десны отслоились от неправдоподобно больших зубов. Нейт вспомнил коренные зубы, которые дантист вытащил изо рта его друга Грегори Беттса и отдал Грегори в маленькой стеклянной баночке. Эти зубы были поразительно длинными из-за извлеченных на всеобщее обозрение корней и напоминали клыки.

Илай прижался лицом к стеклу. Другие дети помогли ему приподняться, как безжизненной марионетке. Пластик натянулся, сгладив черты его лица; оно вдавилось внутрь, угрожая прорвать пленку. Жуткая ухмылка рассекла лицо Илая, как темный порез. Глаза были темными и огромными. Они каким-то образом проникали сквозь пластик – ужасные, поглощающие, ищущие что-то мягкое в груди Нейта.

«Выходи, – произнес голос в голове Нейта. – Выходи поиграть».

О нет. Нетушки. Ни за что. Это было последнее, чего он хотел. И все же…

Его рука дернулась. Нейт не мог это контролировать. Он попытался закричать, но из горла вырвался только хрип. Он потянулся к лицу Илая, чья улыбка стала еще шире – такой широкой, что Нейт был уверен: Илай прокусит его пальцы сквозь пластик, раздерет кожу и костяшки и двинется вниз по руке. Больше всего мальчика пугало, что он не сможет вытащить руку и так и останется там, кормя собой Илая, а тот продолжит глодать его конечность – по запястье и дальше…

Нейт отвел взгляд от окна. Отец сидел на полу, наблюдая за ним. Его лицо было мокрым от пота, глаза превратились в огромные влажные круги.

«Папа, – одними губами произнес Нейт. – Папочка, пожалуйста…»

Отец коротко кивнул, как будто ему только что сообщили плохие новости. А затем натянул на себя одеяло, все еще с выпученными глазами и дрожащими руками, лег и свернулся калачиком.

Пальцы Нейта нащупали что-то гладкое и прохладное. Он резко повернул голову – и обнаружил, что касается лица, вдавившегося в пленку окна. Кожа Илая была холодной и твердой, как камень. Нейт застонал и стиснул веки.

О, пожалуйста, пожалуйста, только не делай мне слишком больно и не превращай меня в одного из этих…

Потом напряжение спало. Когда Нейт осторожно приоткрыл глаза, Илая уже не было.

Нейт осел на пол, сотрясаясь от безудержной дрожи. Кончики пальцев все еще оставались ледяными – согреются ли они когда-нибудь снова? Он взглянул на отца, который все еще лежал на боку, притворяясь спящим. Волна ненависти захлестнула Нейта – такая черная, что у него закружилась голова.

«Трус, – подумал он. – Бесполезный притворщик».

Из столовой донесся грохот, постепенно приближающийся к кухне.

«Нет, – подумал Нейт. – Нет-нет-нет, нет… Погреб!»

Он промчался через раскачивающуюся на петлях дверь кухни. Сквозь единственное окно светил сторожевой фонарь. Кухонные столешницы тускло блестели, в воздухе висел тяжелый запах прогорклого жира. В дальнем конце кухни, рядом с холодильником, в полу был люк. Дверь вела в холодный погреб, куда также можно было попасть через несколько дверей снаружи. Нейт видел, как повар распахивал эти двери и складывал внутрь мешки с мукой, рисом и картофелем; по мере необходимости он доставал их сверху через люк. Наружные двери не были заперты – только три места в Маленьком Раю закрывались на замок: часовня, покои преподобного и хижина без окон.

Люк снова задребезжал. Нейт подпрыгнул. Его кожа вдруг натянулась, как будто грозясь вот-вот лопнуть по скрытому шву. Люк держался на двух цепях, прикрепленных к анкерным болтам. Когда он загремел, цепи загремели тоже. Никто, кроме Нейта, этого не услышал.

Люк приоткрылся – совсем чуть-чуть. В этой темной щели, от которой замирало сердце, Нейт увидел их лица. Все четверо столпились внизу, глядя на него.

– Ты такой милый, – сказало существо, похожее на Эльзу, и захихикало.

Это был уже не детский голос – сдавленное бульканье, похожее на звук, который доносится из засорившейся канализационной трубы.

– Пойдем с нами, – сказал Илай. – Станем плотью. Мы все вместе.

– Что может быть чудесней! – продолжил один из Редхиллов, рассмеявшись над получившимся глупым стишком.

Нейт чувствовал их запах: густой и душный, как вонь, которая доносится из вентиляционных отверстий машины, когда проезжаешь мимо места, где недавно произошла авария.

– Нет.

Илай ухмыльнулся. Его рот растянулся широко, почти от уха до уха – улыбка акулы. Мухи, жужжа, вылетали из люка. Их жирные неповоротливые тела опускались на кухонное окно и заслоняли луну.

– Ему нужен ты. Он заберет все, что в тебе есть.

Илай начал смеяться. Остальные присоединились к нему. Нейта охватила зябкая дурнота. Он ненавидел их. Не Илая, Эльзу и Редхиллов – хотя они и не особенно хорошо к нему относились, – а то, во что они превратились. Они стали чем-то отвратительным и непристойным, и от одного взгляда на них у него болела душа.

Прежде чем он понял, что делает, Нейт бросился к ним.

«Не смей! Стой!» – лихорадочно твердил разум. Но он разозлился так, как никогда в жизни не злился. Они и раньше его обижали. Если не давать отпор тем, кто над тобой издевается, ты всю жизнь проведешь в страхе. Вырастешь таким же, как и твой отец.

Нейт прыгнул и приземлился на крышку люка. Тот с грохотом опустился. Он постоял там мгновение, размахивая руками. Страх разгорался в нем, как лихорадка. Что он делает? Он что, сошел с ума?

– Уходите! – закричал он. – Оставьте меня в покое!

Ему хотелось вскинуть руки в победном жесте, поддавшись головокружительному чувству триумфа, но тут люк с резким стуком распахнулся, цепи загремели, и Нейт шлепнулся на задницу. Он взвизгнул и уперся пятками, пытаясь на четвереньках отползти от…

Иссохшая рука просунулась в щель под люком и схватила его за лодыжку.

ЕШЬ, УБИВАЙ, ГЛОТАЙ, ЕШЬ, РАНЬ, ЕШЬ, ЖУЙ, УБИВАЙ, ЕШЬ…

«Вжи-их!»

Нейт отшатнулся, крича и хватаясь за голову. Что-то проскользнуло ему в голову в тот момент, когда эти пальцы сомкнулись на его лодыжке. Разум будто покрыла удушливая масляная пленка, которая затмевала все – все, кроме мощного, неконтролируемого желания ломать и причинять боль другим живым существам.

…Нейт снова был на кухне. Люк оказался закрыт. Рядом с ним стояла худая женщина-чужачка. Она держала огромный мясницкий нож. Ее губы шевелились, но Нейт не слышал ее слов. В голове все гудело. Такое чувство, как будто… как будто гигантский червь или пиявка сомкнули пасть вокруг его мозга, втягивая его в свои черные внутренности и передавая ему свои чуждые мысли. Это были самые грубые, самые ужасные образы, которые можно было себе представить: он, поедающий, жующий, рвущий на кусочки или другими способами причиняющий ужасную боль разным живым существам, прежде чем съесть их.

Тощая женщина нанесла удар ножом, наколов что-то на острие. Это была детская рука. Из отрубленного запястья сочилась черная кровь. Она отшвырнула нож и руку в сторону. Нож покатился по полу и застрял под холодильником.

– Ты в порядке? – спросила она. Теперь он мог слышать ее.

На голой лодыжке Нейта, там, где его касались эти пальцы, было пять ледяных пятен. Нейту удалось кивнуть. Что бы ни завладело его сознанием, теперь оно исчезло, но по коже головы продолжал разливаться холод, который был в десять раз сильнее, чем холодок от мороженого.

Одноглазый вошел на кухню, за ним следовали Эллен и чернокожий мужчина.

– Что случилось?

– Один из них схватил его за ногу, – ответила тощая женщина одноглазому. Она ткнула пальцем в чернокожего, который должен был дежурить. – Что, черт возьми, с тобой случилось?

– Мне жаль… – Он вытер слюну с подбородка. – Я не знаю, как я…

– Придурок херов, – проворчала женщина.

– Один из кого? – спросила Эллен. – О ком ты, Минни?

– Из детей… – Женщина, кажется, сама не верила в то, что случилось. – Илай. Тот мальчик. Господи, это самое ужасное, что я в жизни видела.

Одноглазый мужчина подошел к люку.

– Пожалуйста, не открывайте! – взмолился Нейт.

Мужчина оттолкнул его в сторону и приоткрыл люк. Тощая женщина прижала Нейта к груди. Мужчина снял еще один нож с намагниченной подставки над раковиной, отцепил цепи и спустился в подвал. Нейт стал ждать, когда одноглазый начнет кричать, однако вскоре тот вернулся.

– Пусто. Но наружные двери открыты.

– Что тут случилось, Нейт? – спросила Эллен.

Он видел такие жуткие картины, что никак не мог заставить себя что-то об этом рассказать. Мертвые глаза детей, сила, овладевшая его разумом…

Одноглазый мужчина присел на корточки рядом с отрубленной рукой. Он коснулся кончиком ножа одного пальца – и остальные пальцы дернулись. Нейт заплакал, когда увидел это. Из его груди вырвались рыдания, похожие на стоны сумасшедшего.

«Мы все мертвы», – подумал Нейт. Или даже хуже. Смерть уже не казалась чем-то таким уж страшным.

Он заглянул через плечо тощей женщины и увидел своего отца, стоящего в дверях кухни. Тот помахал Нейту. В знак извинения или просто смущенно? Этого мальчик не понял.

– Ты что-нибудь видел, Реджи? – спросила Эллен.

Отец помолчал, затем покачал головой.

– Я спал, как и все вы. Ничего не заметил. – Он сглотнул. – Нам нужны указания преподобного. Он скажет нам…

– Ни хрена нам от него не нужно, – выплюнула тощая женщина.

Нейт свирепо посмотрел на отца.

Я ненавижу тебя.

Эта яростная мысль пронеслась в воздухе и обрушилась на отца. Нейт увидел, как тот вздрогнул от душевной боли, а потом вышел через вращающуюся дверь, оставив сына на кухне.

Преподобный проснулся в часовне весь в крови.

Во сне он кусал себя за руки. Отрывал куски мяса с ладоней и запястий, а проснулся, глотая собственную кровь.

Эймос спал в ризнице часовни, в креденце[19]. Он чувствовал себя там в безопасности, свернувшись калачиком за закрытыми дверями. Своей ненависти он тоже позволил собраться в маленький твердый комочек, подпитывая его собственной черной желчью.

Его паства покинула его. Все, кроме немногих, причем самых глупых и бесполезных. И это после всего, что он для них сделал… Ублюдки! Подонки! Он представил, как прокрадывается в столовую и находит самый большой нож, чтобы перерезать всем искариотам глотки. Ну если не всем, то хотя бы инициаторам мятежа. Он представлял, как хватает Отиса Лэнгтри за волосы, натягивает кожу на шее и перерезает его предательское дыхательное горло. Как засовывает руку в рот Нелл Конкрайт и, схватив ее за длинный язык, отрезает его у корня, а потом смеется, когда кровь брызжет на грудь. Как, придавив Чарли Фейрвезера к земле, осторожно надрезает ему глазные яблоки, надавливая на них до тех пор, пока клейкая сердцевина не лопается, как спелый виноград…

Да! Ничего не могло быть прекраснее. Но конечно, он не мог позволить себе такого. Он всю жизнь был слишком слаб физически. Зато прекрасно мог заставлять людей выполнять его приказы с помощью коварства, сладких речей и знания Священного Писания… во всяком случае, так было до сих пор. Теперь он стал беспомощен, как лишенный когтей котенок. Его самые доверенные помощники подняли против него мятеж… Эймос кипел от ярости. Ему не удастся убить предателей: если он правильно понял, Лэнгтри и Фейрвезер уже были мертвы. Преподобный наблюдал за происходящим из своего окна и видел, что одноглазый ублюдок возвращался один, затем Мод Редхилл напала на него. Хорошо. Хорошо, что эти предатели подохли. Печалило только то, что он не мог лично наблюдать, как из них уходит жизнь.

Он услышал что-то в часовне.

Эймос выполз из креденцы. Кровь застучала в жилах, а по коже побежали мурашки. Голос поманил его к себе, из ризницы в часовню.

Он прошел между скамьями, слыша мелодичные звуки не только вокруг, но и внутри себя. Двери и окна были заперты, но что-то определенно находилось тут, в часовне, вместе с ним. Сюда проникло некое присутствие. Нечто обладающее огромной тяжестью и притяжением словно присосалось к сердцу… Возможно, это была его душа.

– Здесь кто-нибудь есть? – спросил он, как наивный ребенок.

Наверху.

Эймос поднял взгляд. Что-то скрывалось в апсиде, в тени над распятым Христом. Под сводчатым потолком бурлила темная масса, которая шевелилась, дышала и стрекотала.

– Боже мой…

Сердце Эймоса Флешера затрепетало, а внутренности заколыхались, как вода.

«О нет, – произнесло это у него в голове. – Не Бог, дитя».

Конечно нет! С самого начала это был не Бог… Это осознание пришло как гром среди ясного неба. Эймос слышал такой же голос, как тот, за которым он следовал. Голос хаоса и крови. Голос, который иногда жужжал, как муха, а иногда звучал так, словно червяк бесконечной длины извивался вокруг собственного тела. И… Эймоса это устраивало. Да, устраивало! Этот факт легко укладывался в голове. Шестеренка, установленная на нужное место, удовлетворенно вращалась вокруг своей оси.

Существо на стропилах разрушенной, оскверненной часовни что-то бормотало, хихикая. Эймос видел лишь намек на его истинную форму, но ему и этого хватило. Существо произнесло знакомым голосом:

– Ты полируешь свою грязную палку, не так ли?

Эймос не удивился, обнаружив, что сквозь атласную ткань его пижамы проступила эрекция. Он лениво просунул руку под пояс и начал теребить свой член. Было приятно доить его, как крошечное вымя.

– Да, – только и сказал он.

– Так стараешься, все полируешь и полируешь, – промурлыкало существо.

Эймос ускорился. Он был на грани того, чтобы кончить прямо в пижамные штаны. Ну и пусть. Тогда, в приюте, он ненавидел это делать; поэтому, доведя себя до оргазма, сжимал член, чтобы не выплеснуть семя, – сжимал так сильно, что лопались кровеносные сосуды на головке. Но сейчас это его не волновало. Сейчас он дрочил так же быстро, как этот слабоумный Финн, игравший со своим толстым коричневым членом. Так быстро, что разорвал кожу вдоль по основанию, но это было совсем не больно. На самом деле ощущения были замечательные. Воздух приятно покалывал разорванную плоть. Эймос не думал ни о чем даже отдаленно сексуальном – вместо этого представлял, как его тело превращается в огромную пасть с зубами размером с кирпич, которые щелкают и лязгают внутри запертого детского дома, гоняясь за кричащими детьми и растирая их, ломая им кости, превращая в кашу их мягкую плоть и раскалывая черепа своими коренными зубами мамонта, похожими на грецкие орехи.

– Что тебе нужно? – лихорадочно спросил он.

– Ты сам знаешь что, – ответила сестра Мюриэль.

И Эймос действительно знал. Голос хотел того, чего хотел всегда. Того, ради чего он привел Эймоса сюда. Самого сладкого плода Маленького Рая. Эймос начал смеяться. Сначала это было шипучее хихиканье, но вскоре оно стало хриплым, а затем и раскатистым. Этот смех был не совсем нормальным, но ведь и Маленький Рай теперь перестал быть нормальным местом.

Эймос хотел повиноваться голосу. Хотел этого намного больше, чем следовать Божьим заповедям. Создатель был старым занудой, он подавил истинную природу человека. Голос же обращался непосредственно к этой натуре и не требовал от Эймоса ничего, кроме как чтобы тот дал выход жестокости, так долго таившейся в его душе.

– Дай это мне, – обратилась к нему сестра Мюриэль или то, что говорило ее голосом. – Дай мне то, чего я хочу, и я дам то, что тебе нужно…

Поскольку Эймос был физически слаб и труслив, требовалось пойти на хитрость. Что ж, хитрость ему давалась легко. В голове уже созрел план, и все детали складывались в единое целое.

– Да. – Его голос разнесся по оскверненной часовне, где Христос бесстрастно взирал вниз со Своего креста. – Да.

Эбенезер встал на рассвете, вышел из столовой и направился через площадь. Мика окликнул его, но Эб даже не потрудился отреагировать.

Он остановился у сарая и взял красный ящик с инструментами. Тот стучал его по бедру, пока он шел к главным воротам. Солнце поднималось над деревьями, освещая лес. Несколько жителей общины с ввалившимися глазами стояли на страже.

– Доброе утро, ребята, – поздоровался Эб. – Открывайте, не надо дневной свет тратить попусту.

Он устал от этих говнюков-троглодитов, одержимых Библией. Пошли они все в большую слоновью задницу. Новое испытание Божье, хех. Не очень уважительная шутка, да, но он уже потерял к этим людям всякое уважение. Если ему суждено умереть, пусть будет так. Но не среди этих неблагодарных мужланов, которые затащили бы его душу в какое-нибудь деревенское чистилище, в центр всеобщего сборища доморощенных музыкантов, играющих на всем, что под руку попалось. Да уж, он предпочитал ад.

Когда придурки не послушались, Эб сам поднял щеколду и распахнул ворота. Он насвистывал мелодию кокни. Его волосы отросли и завились, в них запутались опавшие листья и кленовые «крылышки» – он был готов убить, в буквальном смысле убить, за горячий душ и бутылочку шампуня для придания блеска. Солнечный свет заливал подъездную дорогу, освещая тело Чарли Фейрвезера, лежащее на обочине. Точнее, это была половина Чарли… Бедный ублюдок.

У ворот стояли два мотоцикла: старый французский «Метисс» с двухтактным двигателем объемом 350 кубических сантиметров и более современная японская модель.

Мика догнал его. Он не злился – скорее ему просто стало интересно.

– Что ты делаешь?

– Ухожу, дружище. Отправляюсь в путь по дороге одиночества, как вы, янки, говорите.

Он открыл ящик с инструментами, который раздобыл как раз на такой случай. Достал банку масла «два в одном», смазал цепь и подвеску «Метисса», уселся верхом на сиденье и стал подпрыгивать, чтобы залить масло в амортизаторы. Минерва стояла у ворот, наблюдая за ним.

– Думаешь, у тебя получится?

– Мотоцикл более маневренный, чем ваш грузовик. Он идеально подходит для такой местности.

– Что, бросишь нас тут? – окликнула его Минерва.

– Беру творческий отпуск, миледи. Я даже представить не могу, как вам больно со мной расставаться, но обещаю: я пришлю вам открытку.

Минерва вытащила из-за пояса пистолет Эллен, взвела курок и опустила дуло к бедру. Эбенезер только улыбнулся.

– Ты даже готова стрелять мне в спину.

Минерва склонила голову набок, как бы говоря: «А что, ты во мне сомневаешься?»

Улыбка Эбенезера стала шире.

– Стреляешь ты с переменным успехом, так что я, пожалуй, рискну.

Он наклонился над мотоциклом, чтобы проверить газораспределение.

– Эй! Что ты тут, черт возьми, удумал?

Эбенезер обернулся. Ура, это был Вирджил – тупоголовый говнюк из отвратительной парочки на побегушках у преподобного.

– Эй! Он же не твой! Не смей…

Голос Вирджила пробудил в Эбенезере старые воспоминания. В детстве они с другом стояли в очереди на показ фильма «Перекрестный огонь» с Робертом Митчемом в главной роли в кинотеатре «Гренада». Они копили деньги всю неделю. Но когда подошли ко входу, продавец билетов сказал: «Вход для негров запрещен». Сказал небрежно, почти извиняющимся тоном – экзистенциальное извинение за то, что им не повезло родиться черными, за проклятье, с которым им приходилось жить. В итоге Эбенезер и его друг пробрались внутрь через пожарную дверь и уселись на пустом балконе. Но они не посмотрели даже титры – их обнаружил билетер. Он ударил Эба по уху своим толстым кулаком. «Подлые грязные дети!» – зашипел он и погнался за ними вниз по лестнице. Они выбежали через аварийную дверь, ближайшую к киноэкрану. Ослепляющий солнечный свет ударил Эбу в глаза; он обернулся и увидел, как белые люди в первом ряду отшатнулись от внезапного света. Их лица были мраморными, бледными, как сыр (примерно так выглядели перепуганные вампиры, когда Ван Хельсинг впустил солнечный свет в их гробы). Эб и его друг бросились по переулку на улицу. Билетер преследовал их пару кварталов, но из-за своего веса быстро сдался и остановился посреди улицы, бессильно потрясая кулаком.

После этого Эб сел на бордюр возле кондитерской, потирая распухшее ухо. У него возникло непреодолимое желание вернуться и отомстить тому билетеру. В его юном воображении нарисовался очень острый и длинный нож. Он представил, как сжимает руку билетера за запястье и делает глубокий надрез между перепонками его пальцев, до середины ладони. Когда кожа заживет, у него останутся такие неуклюжие, причудливые пальцы – длинные и тонкие, как лапы паука. Почти на всю ладонь… Но ножа у Эбенезера не было, а украсть его не хватило духу.

Эбенезер вспомнил тот день, потому что Вирджил был ужасно похож на этого билетера. Не настолько толстый, конечно, но он приближался к Эбу с той же козлиной воинственностью и с таким же пустым идиотизмом во взгляде. Эбенезер полез в ящик с инструментами и выбрал тяжелый гаечный ключ.

– Какого хрена, по-твоему, ты делаешь, наглый ниггер…

Эбенезер сделал бросок. Гаечный ключ перевернулся, как томагавк, и ударил Вирджила между глаз. Тот рухнул на одно колено, став похожим на Эла Джолсона, распевающего «Моя мамочка», затем поднялся и заковылял в другом направлении – к деревьям. У него был рассечен лоб; оттуда сочилась кровь.

Обхватив рукой старую свечу зажигания, лежавшую в ящике с инструментами, Эб подошел к Вирджилу, описал кулаком крутую дугу и ударил его по затылку. Тот застонал и упал лицом в грязь. Перевернув громилу на живот, Эб врезал ему по лицу. И еще раз. И еще… Веки Вирджила затрепетали, из уголков рта потекла кровь.

– Эб, – окликнул его Мика.

Эбенезер обернулся, чувствуя теплую кровь Вирджила на своем лице.

– Прекрати.

– С радостью! – воскликнул Эб. Он перевернул Вирджила, выхватил у него из-за пояса пистолет, затем вернулся к мотоциклу и бросил свечу зажигания в ящик с инструментами. Вирджил лежал неподвижно.

– Эти лесные твари, Эб, чертовски быстрые, – заметил Мика, не обращая никакого внимания на валяющегося на земле мужчину.

– Я уже видел их, Мика. Там, в лагере.

– Нет. Эти от них отличаются.

– А какой у нас выбор? – Эб вздохнул. – Ни телефона, ни телеграфа, ни почтовых голубей, ни дымовых сигналов. Кто-то должен выбраться отсюда. Так почему это не могу быть я?

– Ты вернешься?

– Нет, – спокойно ответил Эб. – Зачем, черт возьми, мне возвращаться? Но я обещаю, что позвоню властям и немедленно направлю сюда копов.

– Если выживешь.

– Да, если выживу.

Мика задумался.

– Подожди чуть-чуть. Мы поможем.

Они с Минервой ушли. Эбенезер потратил чуть ли не час, возясь с мотоциклом. Тем временем появились док Льюис и еще один мужчина. Они утащили Вирджила. Каблуки его ботинок оставляли неглубокие борозды в грязи.

Солнце поднялось над лесом. В тусклом свете под кронами деревьев очертания людей менялись. Эб ощущал во рту острый привкус ужаса. Мика вернулся с Эллен и двумя сопровождающими мужчинами с составными луками в руках.

– Смотри, что сделала Эллен.

Мика показал Эбу шар из стекла толщиной с лист бумаги с отверстием в верхней части. Мужчины наполнили каждый шар бензином – ценным ресурсом в их ситуации – и скотчем прикрепили их к охотничьим стрелам.

– Мы постараемся поразить несколько тварей, – сказал Мика. – Ты хотя бы сможешь заранее их увидеть.

Эбенезер примотал пистолет Вирджила скотчем к рулю мотоцикла и запустил двигатель. Мотор кашлянул, зашипел, а затем ожил.

– Только попробуй не позвонить этим чертовым копам! – крикнула Минерва, перекрывая шум мотора.

– По тебе я буду скучать больше всего! – крикнул он ей в ответ.

Мужчины заправляли стрелы в луки. Эллен подожгла бензин в стеклянных чашах. Мика поднял винтовку Тарпли. Минерва крепче сжала пистолет Эллен 38-го калибра.

– Мы тебя прикроем, – неохотно сказала она. – Мчись так, будто у тебя задница горит.

Минерва и Мика бежали трусцой в пятидесяти метрах впереди. Силуэты на деревьях становились все отчетливее. Эбенезер прибавил газу, и мотоцикл натужно загудел – сразу видно, что его делали эти алкоголики французы.

«Ну что ж, – подумал Эб. – Пожил – и хватит».

Две стрелы просвистели над его головой. Одна врезалась в дерево, ствол которого превратился в огненный конус. Другая стрела попала в одно из существ, и оно истошно заорало. Огонь охватил его, демонстрируя огромные и сбивающие с толку размеры твари.

– Гони! – крикнул Мика.

Эб нажал на газ. Мотоцикл рванулся с места, как ошпаренный кот, и промчался между Минервой и Микой; стрелка на тахометре ушла в красную зону. Мотоцикл съехал в колею, из-под шасси посыпались искры. Он пролетел мимо трупа Чарли Фейрвезера – глаза Чарли были широко раскрыты, его покрытые пылью внутренности напоминали посыпанные мукой колбасные изделия. Еще две стрелы просвистели над головой. Что-то вспыхнуло впереди – безумное пламя, от которого лес на секунду показался безопасным. Вокруг гремела какофония визгов и завываний.

Что-то побежало на него слева – он повернул руль вправо. Винтовка Мики грохнула, и существо отлетело в сторону – взрыв уничтожил значительную часть его тела.

Шины попали в колею, и мотоцикл завилял, угрожая сбросить седока, но тот справился с управлением и поднялся с сиденья, когда мотоцикл вылетел из колеи. Колеса завертелись с пробуксовкой, двигатель взвыл, Эб рухнул обратно и ударился лбом о руль. Он поднял голову, ошеломленный. Перед глазами мелькали звезды; мотоцикл несся прямо на деревья.

Из леса вынырнуло нечто отвратительное: головы множества животных бились друг о друга, кости бугрились, покрытые наростами, как грецкий орех, и снабженные ужасными пастями. Эбенезер опустил одну ногу и с силой дернул руль, крутанувшись на сто восемьдесят градусов; нажал на газ. Мотоцикл встал на дыбы, и тут что-то зацепилось за воротник его рубашки, разрезав ткань и оставив жгучую полосу боли на спине. Он вывел мотоцикл из-за деревьев, перенес вес тела, чтобы опустить переднее колесо, и выехал на тропу. По спине стекала кровь. Эб промчался мимо пикапа, краем глаза заметив брызги крови на стеклах и обезглавленное тело, привалившееся к шине.

Пот заливал ему глаза; он заморгал, а когда зрение прояснилось, увидел что-то в елях справа от себя, в сорока метрах впереди. Это что-то все поднималось и поднималось безумной массой ветвей, как живой тотемный столб. Оно рухнуло вперед, как подрубленное дерево, но гораздо быстрее – так, будто его хлестнули огромным кнутом; шлепнулось на тропу, подняв облако вонючей пыли. Развернулась жуткая лента содранной кожи, усеянная покрасневшими глазами и полными зубов пастями, скрежещущими от безумного голода…

Эб дернул руль, подбрасывая переднее колесо вверх, и переехал тварь, как лежачего полицейского. Шины впились в тело монстра, распространяя запах горелой резины. На какой-то момент Эб с замиранием сердца подумал, что зубы или когти твари проколют шину и ему придется спасаться бегством на ободе с клочьями покрышки, но резина, слава богу, выдержала.

Тропинка расширилась и выровнялась. Силуэты между деревьями стали редеть. Он почувствовал движение сзади – что-то пробиралось сквозь кустарник, – но теперь он двигался быстрее их всех.

«Ха-ха-а-а! – радостно подумал он. – Беги, беги со всех ног, тебе меня не догнать – я чертов ПРЯНИЧНЫЙ ЧЕЛОВЕЧЕК!»

На его плечо упала тень. Он уловил запах разложения, исходивший от преследователя, и оглянулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как что-то спикировало сверху. Пластинчатые крылья были развернуты веером, демонстрируя устрашающий размах пронизанной венами черноты. Эб увернулся, чтобы избежать хищного выпада; тварь захлопала крыльями прямо над его головой, и воздух наполнился белой пыльцой, похожей на пыльцу от моли. Тварь вцепилась ему в ухо; когти у нее были тупые, но невероятно мощные – ощущение было такое, будто его пытаются проколоть шариковыми ручками. Существо захлопало огромными крыльями; задница Эба приподнялась на несколько дюймов над сиденьем. Он закричал. Тварь попыталась взмыть ввысь, вцепившись в его голову другими когтями, на этот раз куда более острыми, и рассекла ему скальп.

Эб отчаянно цеплялся за руль, пока тварь поднималась, держа его за ухо, как рассерженная школьная учительница. Одна рука почти отпустила руль, пальцы едва держались. Его панические крики стали громче и отчаяннее. Затем с резким звуком разрыва фиброзной ткани часть его уха оторвалась от головы. Он едва почувствовал это из-за выброса адреналина в кровь. Эб упал на сиденье; амортизаторы застонали, когда мотоцикл снова опустился на дорогу, веером разбрасывая гравий. Послышалось шипение – из раны брызнула кровь, стекая по челюсти и шее.

Существо завизжало и перевернулось в воздухе перед ним. Огромная черная тварь, одновременно летучая мышь, канюк и змея, но намного крупнее этих существ, с сегментированным хвостом, который сужался до жала скорпиона.

Эб сорвал пистолет с руля и выстрелил. Вторая пуля попала твари в грудь – та отлетела назад, тело скрючилось и рухнуло в придорожную крапиву.

Эбенезер отшвырнул пистолет. Это был его шанс, возможно единственный. Он слышал, как монстры бежали за ним, одержимые смертным гневом. Эб нажал на газ. Мотоцикл протестующе взвыл, из коробки передач потянулись струйки черного дыма.

«Давай же, – в отчаянии подумал он. – Еще чуть-чуть, старик…»

Тропинка постепенно уходила под уклон. Он вел мотоцикл по узким грунтовым тропкам и горкам сланца, сбрасывая газ и позволяя мотоциклу разгоняться под уклон. Оглянувшись, он ничего не увидел.

Двигатель так раскалился, что у Эбенезера поджарились икры, но маленький «Метисс» не перегрелся и не заглох. Эб решил, что, если выживет, больше ни слова плохого не скажет о французах. Место оторванного уха пульсировало. Эб дотронулся до него – и отдернул руку, когда острая боль пронзила голову. Боже всемогущий… Что ж, он и так уже носил длинные волосы. Кровь стекала по лбу из неглубоких порезов на голове, но он пока не падал в обморок, и то хорошо.

Эб ехал до тех пор, пока не наткнулся на ручей. Дно его было покрыто отполированными водой камнями, которые хорошо смотрелись бы в декоративном аквариуме. Он спустил мотоцикл с берега на мелководье; вода с шипением обтекала двигатель. Эб осторожно поехал вперед. Задняя шина заскользила по гладким камням; мотоцикл выскользнул из-под него, но он смог удержать его и давил на газ, пока шины снова не зацепились за дно. В самом глубоком месте – вода поднялась до основания коробки передач – мотор почти заглох, но Эб несколькими быстрыми рывками газа вновь привел его в действие.

Он выехал на противоположный берег и остановил мотоцикл, оставив двигатель работать на холостом ходу. Эб хотел заглушить его и дать остыть, но не знал, заведется ли тот снова. Насколько он мог видеть, его никто не преследовал. Эб развернул мотоцикл и продолжил движение по дороге.

В какой-то момент тропинка вывела на поляну. Трава по обеим сторонам была высотой по пояс. В лучах послеполуденного солнца Эб увидел машину Эллен, стоящую у обочины.

– Твою ж налево! – Он хлопнул по бензобаку мотоцикла, как ковбой по боку верного скакуна. – Мы сделали это.

Он был в полусотне метров от «Олдсмобиля» Эллен, когда двигатель мотоцикла пронзительно взвизгнул. Из трансмиссии повалил дым, когда сорвались шестерни. Мотоцикл чихнул и заглох. Эбенезер довел мотоцикл до машины и почтительно положил его на землю.

– Спасибо, – сказал ему Эб. – Большое тебе спасибо.

Ключи от машины все еще лежали под бампером, где их спрятал Мика. Эб вставил ключ в замок и сел на водительское сиденье. Сжал руль. Посмотрел на себя в зеркало заднего вида.

Его кожа была сероватой – такой бледной, что он сам себя не узнавал. Верхняя часть левого уха отсутствовала, на шее запеклась кровь. На него было страшно смотреть даже ему самому. Но он выжил, черт возьми. Выжил…

Эб вдавил педаль газа в пол и повернул ключ зажигания. Двигатель заработал с великолепным ревом – этот восьмицилиндровый мотор грохотал, как барабан. Эб въехал задним ходом в высокую траву, развернул машину и выехал с просеки. Открыв окно, он подставил лицо прохладному воздуху.

– Все! Все! – кричал он. – Боже всемогущий, это наконец-то закончилось!

– Ты думаешь, этот ублюдок выжил?

Минерва стояла у забора рядом с Микой. После побега Эбенезера прошло несколько часов.

– Думаю, да.

Минерва, честно говоря, и сама верила, что твари его не сожрали. Этому скоту всегда чертовски везло.

Было зябкое позднее утро, и вот-вот грозился полить дождь. В Маленьком Раю стояла тишина. Существа в лесу удовлетворились тем, что никто больше не пытался сбежать, и затихли.

– Мы должны найти их, Шуг. Или хотя бы попытаться…

– Детей?

– Да, Шуг. Детей.

– Преподобный явно постарается нам помешать.

– Полагаешь, он что-то задумал?

– Наверняка, – сказал Мика. – Объявит пастве, что пообщался с Богом, а потом сделает свой ход.

Минерва посмотрела на него, прикусила губу, затем отвела взгляд.

– Как же странно.

– Что?

– Видеть тебя с двумя глазами.

– Один из них стеклянный.

– В самом деле? А я уж подумала, ты себе новый отрастил! – Она нахмурилась. – Прости. Я сама не своя…

Минерва просунула пальцы сквозь изгородь. Солнце пробивало себе путь через густые облака, и его лучи освещали лес, казавшийся сейчас вполне безопасным. Монстры, видимо, ушли дальше в сторону дороги, забыв про северную часть Маленького Рая. Массивная скала возвышалась над деревьями.

Ее пальцы сжались сильнее.

– А ведь мы здесь умрем, Шуг.

Мика не ответил. Минерва, впрочем, и не ждала ответа. Она зажмурилась, вспоминая детей, столпившихся под кухонным люком… особенно их лица, белые, как газовый свет. И тут же открыла глаза, не желая больше их видеть.

– Есть какие-нибудь предположения, куда они пошли?

Мика кивнул в сторону Черной скалы, которая вздымалась прямо к небу.

Они вернулись в свою хижину, не встретив никого по дороге: никто из жителей Маленького Рая не осмеливался выходить на открытое пространство. Эллен и Нейт уже ждали их внутри. Отца Нейта с ними не было. Минерва схватила свой рюкзак. Проверила, заряжен ли пистолет Эллен.

– Вы что, уходите? – спросила Эллен.

– Отправляемся на поиски детей, – сказал Мика, собирая свой дорожный рюкзак.

– Там же эти твари…

– Мы направляемся на север, к скалам, – усмехнулась Минерва. – Вряд ли они там обитают.

– А если вы все-таки их встретите?

Минерва одарила ее зловещей улыбкой.

– Что ж, тогда наш поход продлится недолго.

– Зачем вам это? – спросил Нейт. – Я имею в виду… Я же их видел… И мне кажется, они с вами не пойдут. Он им не позволит.

– Что значит «не позволит»? – Минерва нахмурилась.

– Так сказал Илай тогда, на кухне, – пояснил ей мальчик. – Что-то вроде такого: «Ему нужен ты. Он заберет все, что в тебе есть».

По спине Минервы пробежал холодок.

– У нас мало шансов выжить, пока мы не разберемся, с кем вообще имеем дело.

– Ты думаешь, Эбенезер не сдержит слово и не… – начала Эллен.

– Да не знаю я! – перебила ее Минерва. – Я не собираюсь полагаться на этого мудилу. Извини за ругань, малыш.

– Я хочу пойти с вами, – сказала Эллен.

– Кто-то должен остаться. Наблюдать за тем, что здесь происходит.

– Но почему именно я? – разозлилась Эллен.

– Пожалуйста, не уходи! – Нейт внезапно вцепился ей в руку.

– Хорошо, – сказала Эллен после паузы. – Останусь.

– Мы ненадолго, – пообещала Минерва.

– Просто будь осторожен, – сказала Эллен, глядя на Мику.

…Мика и Минерва отправились в путь после полудня. Никто не видел, как они уходили, а если и видел, то не предпринял никаких попыток их остановить. Какой от этого теперь прок? Мика перерезал забор на самом дальнем краю Маленького Рая кусачками, которые нашел в сарае с припасами. Они с Минервой проскользнули через щель и оказались в лесу.

Между на удивление тонкими деревьями не было ни следа тропинки. Минерва держала пистолет, а Мика не взял с собой никакого оружия – после встречи с этими тварями любая винтовка казалась бесполезной игрушкой.

Они все-таки нашли что-то наподобие тропы. Унылая серая полоса тянулась через лес. Вдоль нее не росло ни деревца, ни кустика, ни сорняка. Казалось, что по земле пронесся огонь, оставив после себя лишь мелкую, как пыль, золу.

Тропинка вилась к Черной скале, которую Минерва могла разглядеть сквозь просветы в деревьях. Тревожное зрелище: отвесный черный утес, такой темный, что полностью поглощал солнечный свет… В лесу было тихо. За ними никто не следил.

Они шли молча. Минерва видела, что Мика измотан. Встреча с существами, из-за которых погибли Отис, Чарли и рыжебородый мужчина, лишила его энергии. Он шел с трудом, но в то же время решительно. Минерва тоже чувствовала усталость. Это было похоже на жизнь в тени спящего вулкана: никогда не знаешь, когда он начнет извергаться и окатит тебя раскаленной лавой.

Набежали тучи. Заморосил дождь. Отдельные капли вскоре превратились в настоящий ливень. Путники укрылись под елями. Минерва ощутила неприятный запах собственного тела. Как долго она не мылась? Последний раз, если ей не изменяла память, она принимала душ в мотеле в нескольких часах езды от Гриндерс-Свитч. Желтоватая вода криво била из заросшей накипью душевой лейки; шуршала заплесневелая штора для душа с рисунком из уточек. Сколько бы Минерва заплатила, чтобы принять душ прямо сейчас? Тысячу долларов? Десять тысяч?

Ливень продолжался минут пятнадцать. Дождь превратил пепел в кашицу, которая налипала на обувь. Они шли, пока солнце не начало клониться к закату.

Путники миновали поворот тропы, и вот скала наконец показалась во весь рост. Деревья здесь чахли, становясь все более низкорослыми и больными. Здешний ландшафт был песчаным, как в пустыне. Однообразным. Скала торчала из красного песка, как гигантский сгнивший зуб. До нее было еще около километра, но Минерва уже чувствовала зловещее влечение – ее тянуло к цели, как железные опилки тянет к магниту.

– Тебе не обязательно идти, – сказал Мика.

– Черта с два я не пойду.

Какой же ты идиот, Вирджил Свикер.

Такие слова Вирджил постоянно слышал от своей матери. От своей умнейшей матери – спросите хотя бы тех пятерых мужиков, от которых она родила аж восемь детей. От женщины настолько, черт возьми, гениальной, что она не смогла добиться алиментов ни от одного из своих бывших кавалеров и позволила собственным детям жевать песок в крохотной лачуге на краю пустыни Мохаве. Да, кому, как не ей, оценивать чужой интеллект!

Но в данном случае она попала в точку. Вирджил и правда был идиотом, умным ровно настолько, чтобы осознавать это, и не более. Самый неудачный расклад в его ситуации: будь он чуточку глупее – жил бы себе спокойно, не догадываясь, что ему чего-то недостает. Вот она, ирония судьбы, а?

С другой стороны, осознавая свои недостатки, ты можешь научиться с ними жить. Так что Вирджил Свикер еще с юных лет уяснил, что его удел – быть ведомым. Он чувствовал себя в безопасности за спиной другого человека, глядя ему в затылок. Лидеру нужны ум, огонь и напористость. А вот его последователю – всего-то за ним поспевать.

Вирджил ушел из дома в пятнадцать лет без особых церемоний: мать разве что помахала ему на прощание с крыльца. Он добрался автостопом до Сан-Франциско и жил на улице, питаясь из мусорных баков за ресторанчиками. Он заботился о себе сам, руководствуясь теми скудными моральными принципами, которые в нем воспитали в детстве. Он научился обшаривать карманы пьянчуг, и жизнь более-менее наладилась, пока какой-то бродяга не набросился на него с выкидным ножом. Мужик на удивление неплохо управлялся со своим оружием, хоть и едва стоял на ногах.

«Я из Стоктона, ублюдок!» – повторял он раз за разом, как будто это должно было что-то значить для Вирджила, как будто поднять руку на алкаша из Стоктона было тяжким преступлением. Этот поехавший парень из Стоктона нанес Вирджилу большой порез под мышкой, а затем погнался за ним по улице, смеясь, как слабоумный школьник: кхи-хи-хи. Если бы псих не споткнулся и не улетел в сточную канаву, он бы поймал Вирджила и выколол ему глаза.

После этого Вирджил слонялся по Тендерлойну, как бездомный пес. Временами он подумывал о том, чтобы купить нож или, может быть, пистолет – этот ублюдок с выкидным ножом не был бы таким дерзким под дулом пистолета, – но он не мог позволить себе ни того, ни другого. И вот в пучине отчаяния единственный луч солнца озарил мир Вирджила. У этого луча было имя: Сирил Нипс.

Они встретились на скамейке на Юнион-сквер. Вирджил весь опух, его кожу покрывали струпья, а зубы шатались из-за того, что он ел фрукты из мусорных контейнеров. Сирил был загорелым и подтянутым, словно говорил: «Эй, мир, полюбуйся на меня!» Он казался человеком, который может делать со своей жизнью что угодно, и Вирджил мгновенно увидел в нем объект для обожания.

– Что с тобой приключилось, приятель? – спросил Сай без особого интереса, исследуя трещину в своем зубе зубочисткой со вкусом корицы.

Вирджил начал что-то там рассказывать, заикаясь и запинаясь, и бормотал около пятнадцати секунд, прежде чем Сирил громко расхохотался, подцепил кусочек мяса кончиком зубочистки и сказал:

– Ты тупой, как старый нож, не так ли?

– Наверное…

– Эй, это не страшно. Наверное, ты провел в животе у своей мамы слишком мало времени. И в итоге получился не пропеченный внутри пирог.

– Ну да…

– Вот, возьми зубочистку, – сказал Сай, разворачивая новую. Вирджил был потрясен таким проявлением щедрости.

– Да, дурачок, – весело сказал Сирил. – Используй острый конец.

Дурачком он назвал его безо всякой злобы – просто констатировал факт, который Вирджил, наверное, и не хотел оспаривать. По ходу их отношений Сирил называл его тупым в самых разных выражениях: «тупой как пробка», «без царя в голове», «мозг, как у ежика», «каша вместо мозгов», «звезд с неба не хватаешь» и даже «недоразвитый монголоид» – в тот день он был особенно в ударе. Порой Вирджил краснел, слыша такие вещи, но никогда не спорил. Правда, иногда он мечтал, чтобы у Сая хватало чувства такта не упоминать о его тупости. Ведь слепому ребенку или калеке не станут каждый день напоминать, что с ним что-то не так. Это было подло – указывать на недостатки. Но Сирил и не притворялся хорошим парнем!

А главное: он был умен. Намного умнее Вирджила (что, конечно, само по себе не достижение). Сирил умел командовать. Заставлять себя слушаться. Когда он входил в комнату, люди поднимали на него взгляды. Если бы они смотрели достаточно долго, то заметили бы, что Вирджил следует за ним по пятам. Вирджил помог Сирилу ограбить несколько заправочных станций и бакалейную лавку в Чайнатауне. Это было очень просто. Сирил взял в руки пистолет, они надели на голову колготки – вот и все.

К тому же они неплохо зарабатывали. Пятьдесят баксов здесь, тридцать семь там. Все наличными! Сирил сказал, что их «невозможно отследить».

Тем не менее их арестовали. Просто не повезло. Дали два года, выпустили раньше из-за переполненности тюрем. После освобождения они вернулись в Тендерлойн. Вирджил пытался продать свое тело мясникам и офисным клеркам, которые рыскали по парку в поисках развлечений, но с его внешностью желающих было немного. К тому времени Вирджил понял, что Сирил от него устал. Тому нужен был настоящий партнер, который помог бы ему реализоваться в криминальном мире. Кто-то, черт возьми, намного лучше Вирджила Свикера. Но Сирилу так и не удалось найти такого напарника – может быть, он был не таким уж крутым, как втайне думал Вирджил.

Однажды они зашли в церковь Эймоса Флешера. Сирил подумал, что они могут украсть чашу или что-то в этом роде и заложить ее. Вместо этого они встретили самого отъявленного извращенца: самого преподобного Флешера с его сальными волосами, похожими на ондатровые шкурки. Флешер неуклюже выбрался из гардеробной с абсолютно идиотским названием, где надевал свою дурацкую церковную одежду. Он застал их за делом.

– Ищете что-то, ребята?

Он вел себя очень любезно, но даже Вирджил понимал, что это притворство. С ними разговаривал парень столь хитрый, что мог доказать существование угла в круглой комнате.

– Гони все деньги, что у тебя есть, – сказал Сирил вроде как в шутку, но с неизменным блеском в глазах. Преподобный склонил голову набок, глядя на них. Затем сунул руку в карман и вытащил яркую пачку наличных. И откуда у слуги Господа такая сумма?

– Бог благ… – Он отсчитал несколько двадцаток и протянул им. – Почему бы вам не заглянуть ко мне чуть позже? Возможно, у меня найдется для вас работа.

Преподобный почему-то счел их полезными – и в итоге они приехали сюда, в Маленький Рай, чтобы сидеть на месте, следя за кучкой религиозных чудаков. Поначалу все было не так уж плохо. Преподобный пообещал им много денег. Легкая работа. Они были бы рады держать церковных ублюдков в узде, рискуя жизнями, но последователи преподобного никогда не выходили за рамки дозволенного. Так что бо́льшую часть времени Вирджил с Саем сидели, засунув большие пальцы в задницы, и скучали. У них было много патронов, поэтому они практиковались в стрельбе на живности в лесу. Но через некоторое время стрелять стало не во что.

Вирджил возненавидел это место – ничего, кроме деревьев, комьев грязи и людей, бормочущих молитвы. Сирил тоже сходил с ума. Как он выразился, Маленький Рай «повредил его мозговые волны». Они попытались сварить самогон, чтобы вернуть эти волны в нормальное состояние, но этот план провалился.

Потом все стало еще более странным: голоса в лесу; некоторые прихожане утверждали, что кого-то там видели. Но ничего определенного, на что можно указать пальцем и сказать: «Вот так быть не должно». Просто чувство, что что-то происходит.

Все начали вести себя странно, особенно дети. Это было похоже на тот фильм, который он смотрел в Пресидио несколько лет назад, когда стащил несколько монет из кружки слепого нищего, – «Вторжение похитителей тел». Как будто весь этот чертов лагерь подменили на тех людей-растений. Вирджил почти ожидал найти в кухонном погребе кучу сочащихся вскрытых стручков.

Потом появились чужаки. Вирджил не особо возражал, потому что те, честно говоря, казались нормальными. Они пришли из мира уличных фонарей, ресторанов и коньков для роллердромов – из реального мира. Но вскоре все стало совсем ненормальным, когда тот парень, Илай, вернулся и выглядел так, будто что-то в лесу высосало из него жизнь…

А потом Сай пропал. Вирджил испугался, что тот сбежал домой, ничего не сказав ему. Просто ушел глубокой ночью. Аста ла виста, Вирг, увидимся когда-нибудь никогда, братан.

А буквально сегодня утром этот чертов черномазый мудак взял и украл мотоцикл! Когда Вирджил попытался остановить его, в него швырнули чертовым гаечным ключом. Да так сильно, что он почувствовал металлический привкус на языке, а в голове зазвенело, как в церковном колоколе. Не успел он опомниться, как этот мерзкий свинопас избил его до полусмерти! И ни один из этих религиозных придурков не вмешался, чтобы остановить длинноволосого ведьмака. Они просто позволили этому придурку сбежать. Пожалуйста, клятый иностранец, бей сколько хочешь честного американца!

Вирджил очнулся в хижине дока Льюиса. Лоб так распух, что он стал похож на пещерного человека. Глаза превратились в щелочки. Этого бы не случилось, будь Сай рядом. Он бы застрелил этого черного ублюдка прямо на месте. Но Сая здесь больше не было, и от этой мысли у Вирджила разрывалось сердце.

Вскоре он выбрался из своей постели в хижине дока и вышел на улицу. Лицо ужасно болело. Он перелез через забор. Вокруг никого не было. Длинноволосый английский педик, как он понял, уже уехал на мотоцикле. Вирджил надеялся, что лесные твари разорвали его на части и сожрали его жилистую черную задницу, как вяленую говядину. Так ему и надо.

Над головой сгустились тучи. Дождь начался с легкой мороси и превратился в ливень, крупные капли барабанили по крышам складов. Вирджил промок до нитки. Маленьким мальчиком он, бывало, стоял на краю пустыни в жаркие летние дни, наблюдая, как цепные молнии скользят по склонам холмов, и ждал, когда пойдет дождь. И очень радовался, когда эти набухшие тучи наконец-то разверзались над ним.

Он наблюдал за лесом. Может, ему тоже стоит убежать. Там остался еще один мотоцикл, верно? Надо убраться отсюда к чертовой матери, пока все не стало еще хуже…

И тут он увидел кого-то между деревьями.

Вирджил прищурился сквозь пелену дождя – он еще не до конца оклемался после побоев, которые ему нанес этот черномазый бабуин. На мгновение Вирдж представил себе стайку ведьм – старух с обвисшей кожей, похожей на оберточную бумагу, и жестокими гримасами на лицах, – бродящих между высокими темными соснами, покрытыми жуткими клубками мха… Нет, то были не ведьмы. Наверное, просто существа, которые одевались как ведьмы, но на самом деле были более древними и злыми, чем любая ведьма.

Хотя нет. Это было всего лишь одно существо. Нечто, неподвижно стоявшее под тенистым пологом леса.

– Кто там? Кто…

Что бы это ни было, оно приближалось быстро. Пугающе быстро. Только что было в пятидесяти метрах от него, а в следующее мгновение оказалось прямо здесь, совсем рядом с забором. Это был Сирил. Во всяком случае, существо походило на Сая. Только у него почему-то не было глаз.

Он стоял там, весь скрючившись, и его кости как будто торчали из-под кожи.

«Сай выглядит так, словно уже мертв…» От этой мысли Вирджила охватил трепет. Его старый приятель был мертв, мертвее некуда, вот только эта крупица информации, видимо, еще не успела осесть в его полусгнившей голове. Вирджил, впрочем, мог его понять – осознать такое, наверное, нелегко.

– Все в порядке, Сай?

Сирил улыбнулся. Его зубы были серыми, как мертвый зуб во рту его бабушки, с медной проволокой вокруг него. Вот только у Сая все они были серые – можно подумать, он покрасил их свинцом или чем-то в этом роде.

– Просто идеально, Вирг.

– Что ж, хорошо… – Вирджил сглотнул. Дождь промочил ему горло. У капель был неприятный привкус, как у воды, в которой несколько дней пролежал труп. – Где ты был?

– Да так, вышел прогуляться.

Еще один звоночек. Звучал Сай странно. Мокро, дребезжаще, как будто у него внутри что-то рвалось наружу.

– Я подумал… Боже, ты опять назовешь меня идиотом, но я правда подумал, что, может быть, ты сбежал, Сай. Не выдержал и смылся.

– Да уж… – Сай откашлялся и сплюнул. Комок застывшей мокроты вывалился у него изо рта, как мертвый слизняк, и потек по ботинку – черный, как отработанное масло. – Ты думаешь, я бы оставил это веселье?

– Конечно нет! – Вирджил попытался улыбнуться, но мышцы лица отказывались повиноваться. – Глупая мысль.

В этот момент ему захотелось убежать. Да, поджать хвост и дать деру от своего старого приятеля Сая. Его сердце бешено колотилось в груди, а в промежности возникло такое напряжение, как будто за мочевым пузырем раздувался маленький твердый шарик.

– Они все должны заплатить, тебе так не кажется?

– Ты про кого, Сай?

Сирил кивнул в сторону Маленького Рая – на весь этот жалкий комплекс.

– Все. Эти ублюдки должны обязательно заплатить за неповиновение Господу.

С каких это пор Саю стало не наплевать на Господа?

– Ну, я не совсем понимаю, при чем тут они…

– Заткнись, тупоголовый, – сказал Сай. Вирджил поджал губы. – Разве они не должны заплатить за то, что позволили такому с тобой случиться? Этот ниггер бил тебя по голове, как в барабан, а они все стояли вокруг и дрочили на это.

Вирджил уловил исходящий от приятеля запах, и его чуть не стошнило. Было бы невежливо блевать из-за того, что от Сая так сильно воняло. Вирджила охватило острое чувство нереальности происходящего; у него закружилась голова, как тогда, когда он нюхал бензин в парке Мишн-Долорес.

– Да, они могли вмешаться.

– Вот именно, дружище. А теперь позволь мне сказать тебе – прочисти уши от дерьма, имбецил, и слушай внимательно: у преподобного есть план.

Вирджил вяло улыбнулся.

– Серьезно?

– Да, мужик. И все, что от тебя требуется, – это в точности следовать его указаниям. Справишься? Или от следования простым инструкциям твои дурацкие мозги вытекут у тебя из ушей?

– Да чего ты, Сай… – Вирджил с трудом мог соображать. Казалось, что его мозг пытается убежать подальше от Сая, Маленького Рая от и всего, что тут происходит. Но куда он мог деться? Он был заперт в его тупом черепе точно так же, как Вирджил заперт здесь. – Ты можешь помочь, Сай? Я бы чувствовал себя намного лучше, если бы ты помогал. Ты всегда был…

– Мозговым центром операции. Да, Вирдж, я знаю. Видит Бог, я понимаю. Но не в этот раз. Ты сам по себе.

– Почему?

– Не могу.

– Почему? – тупо повторил Вирджил.

Сирил открыл рот, и Вирджил инстинктивно сделал шаг назад. Во рту Сая что-то шевелилось. Похоже, насекомые. Но этого не могло быть… Тараканы, переползающие друг через друга?!

– А, – только и произнес Вирджил.

Сирил закрыл рот и начал удаляться от забора к лесу, хотя его ноги не двигались. Это было чертовски странно, не так ли?

– Я спрятал пистолет в нашей хижине, – сказал Сирил. Точнее, на самом деле он ничего не сказал – его губы были сжаты. Но Вирджил почему-то прекрасно его слышал.

Длинное насекомое – сороконожка? – выскользнуло из ноздри Сирила. Она обвилась вокруг кончика его носа, перебирая лапками и подергивая усиками, а потом заползла ему между глаз и поднялась по лбу, чтобы исчезнуть в спутанных волосах. Вирджил не закричал только потому, что у него внезапно пересохло в горле.

Загляни под кровать, Вирджил. Возьми пистолет. Он тебе понадобится.

Сай продолжал лететь обратно к деревьям. Честно говоря, Вирджил не особо расстроился, что приятель уходит. Тело Сирила растворилось во мраке леса. Через несколько минут дождь полностью прекратился.

Вирджил прошлепал по грязной жиже к их хижине. Револьвер 38-го калибра и коробка с патронами были спрятаны под койкой в яме, прикрытой досками, как и говорил Сирил. Добрый старина… тот всегда был начеку.

Вирджил сунул пистолет за пояс. Затем пересек площадь и постучал в дверь часовни. Преподобный открыл. Выглядел он неважно. Волосы жирными прядями падали ему на лоб. От него воняло, как от хорька в июле.

– Входите… – Он улыбнулся (жутковатое зрелище!), и его глаза забегали по сторонам. – У нас много работы.

Неохотно, словно ложился в собственный гроб, Вирджил Свикер вошел внутрь.

Эбенезер миновал Гриндерс-Свитч и выехал на федеральное шоссе. Он выжимал из «Олдсмобиля» максимум, все больше удаляясь от Маленького Рая.

Рокот мощного двигателя распространялся по автомобилю успокаивающей вибрацией. Эб включил радио и поймал песню «Ведьма» группы «Соникс» на канале KIOT 102.5 – «Музыка без лишней болтовни!» – из Альбукерке.

Кровь на его голове и ухе свернулась и засохла коркой.

Он остановился на заправке «Тексако» и привел себя в порядок в туалете (заправщик несколько секунд колебался, решая, пускать ли его туда, но что-то в поведении Эба убедило его выдать ключ). Выйдя из туалета, Эб выглядел довольно презентабельно. Он снова выехал на шоссе и через некоторое время свернул к придорожной закусочной из стекла и стали, потускневшей от пыли проносящихся мимо автомобилей. Внутри несколько человек сидели за стойкой и в кабинках. В конце прилавка вращалась витрина с пирогами – огромными, толщиной сантиметров в пять, а то и больше. Пироги были нарезаны клиньями и украшены безе или взбитыми сливками. Эб сглотнул слюну и задумался о своем состоянии. Он был не в той форме, чтобы показываться на людях и объяснять, что с ним произошло. Что ему было нужно, так это комната в мотеле, ванна и возможность спать в настоящей постели в течение примерно пятнадцати лет.

У входа в закусочную стоял телефон-автомат. Эб открыл пепельницу в машине и выудил оттуда смятую долларовую купюру и несколько десятицентовиков. Его спина от пота прилипла к сиденью; он оторвался от обивки, как гигантский пластырь, и направился к телефону.

– Полицейское управление «Правда или последствия». Вы хотите сообщить о преступлении?

Эб прочистил горло.

– Да.

Раздался щелчок. Серия гудков, и наконец Эб услышал мужской голос:

– Говорит детектив Роллинз. В чем проблема?

Звучал он так, словно ожидал, что пожилая женщина сейчас скажет ему, что ее кот, мистер Баттонс, застрял на вязе.

– Э-э, дело в том, что… – Эбенезер не знал, что ему вообще говорить. Наверное, стоило отрепетировать. – Я слышал, что-то происходит в лесах и на холмах за городом Гриндерс-Свитч.

– Вот как, приятель? И что же такое страшное там происходит?

Судя по голосу, детектив был толстым. Эб представил, как он сидит, откинувшись на спинку деревянного стула, а электрический вентилятор разгоняет влажный воздух в полицейском участке. Он практически видел, как по всей шее Роллинза в направлении слишком тугого воротничка плещутся туда-сюда жировые складки, как капли пота стекают по лбу и увлажняют брови-гусеницы над парой маленьких поросячьих глазок.

– Я прогуливался по тому району и наткнулся на…

– Откуда ты, приятель? Сомневаюсь, что ты местный.

– Я англичанин, если вам это так важно.

– Все, что я спрашиваю, – важно! – Роллинз перешел на более серьезный тон. – Ясно тебе, приятель?

– Яснее некуда.

– Давай рассказывай свою историю. Я не собираюсь тут целый день сидеть, пока ты с мыслями собираешься.

Эбенезер заглянул в закусочную через пыльное окно. Официантка – боевая старушка по имени Фло, или Мардж, или Бетси (в общем, точно один из этих трех вариантов) – уставилась на него, вытаращив глаза. Витрина с пирогами соблазнительно вращалась у ее локтя.

– Я гулял по холмам, – напряженно сказал Эб. – Наткнулся на лагерь. Лагерь выживальщиков. Маленький Рай вроде. Слышали о нем?

– Не-а… – В этом небрежном «а» детектив выразил всю свою незаинтересованность в этом деле.

– Их там человек сорок. Живут сами по себе в лесу.

– Ну и что? Странные ребята, конечно, но такой стиль жизни – не преступление.

– В общем… Там несколько человек погибли.

Он услышал громкий скрип – возможно, Роллинз придвигал свой стул ближе к столу. В его голосе внезапно зазвучал живой интерес.

– Продолжай.

– Я не знаю, как это произошло, да и что там вообще произошло. Но…

– Ты что-то видел? – спросил Роллинз.

– Труп. Точнее, несколько трупов.

– Ты уверен? Ты прям вблизи их разглядел? Они точно не спали? Может, сознание потеряли…

– Спали? Точно нет. Они умерли.

– Каким образом?

– Прошу прощения?

– Как эти «трупы» умерли? Пуля в голову? Нож? Что?

Какой смысл был говорить этому человеку правду? Что Чарли Фейрвезер, Отис Лэнгтри и большой рыжеволосый бык были зверски растерзаны чудовищами, которых шериф и представить себе не смог бы… Эбенезер вздохнул.

– Я… я не знаю. Умерли, и все. Хотите верьте – хотите нет.

«Жирный ты мудила», – подумал Эбенезер, но мысль эту, конечно, не озвучил.

Роллинз ворчливо вздохнул. Стул заскрипел, когда его тело вернулось в исходную – как предположил Эбенезер, безразличную – позу.

– Ты же знаешь, что передача ложной информации сотруднику правоохранительных органов является федеральным преступлением, не так ли?

Эбенезер закрыл глаза и прислонился головой к телефонной будке. Ему все-таки следовало получше продумать свою историю.

– Я не лгу, офицер.

– Как тебя зовут?

– Джулиус.

– Ага. А фамилия?

– Джулиус Трифтуисл.

– Ну тогда, мистер Трифтуисл, почему бы тебе не притащить свою задницу в участок и не подать официальное заявление? Тогда мы сможем поработать над твоей историей.

Эбенезер не собирался идти ни в какой полицейский участок. Не в его состоянии. Ни в коем случае. Они потребовали бы у него удостоверение личности. Возможно, даже сняли бы отпечатки пальцев, что для него грозило очень неприятными последствиями. Эб был не в лучших отношениях с законниками.

– Или просто скажи мне, где находишься, и я приеду сам. Я почти уверен, что минуту назад слышал в трубке грохот большого грузовика, так что полагаю, что ты звонишь из телефона-автомата на перекрестке…

Эб повесил трубку. Черт возьми! Все прошло хуже некуда. Он заглянул в закусочную. Классическое американское заведение: яркий линолеум, блестящий хром и запах обжаренных в масле обильных порций углеводов. После недолгих размышлений он толкнул дверь. Звякнул колокольчик. В одной кабинке сидела семья: отец, мать и маленькая дочь. За стойкой сгорбился коммивояжер. Перл разносила им заказы.

Он сел на мягкий табурет у стойки. Включил миниатюрный музыкальный автомат, установленный на краю столешницы, опустил монету в пять центов и нажал клавишу B6. «Останься со мной» Бена Э. Кинга. Эб не ожидал обнаружить в музыкальном автомате песню чернокожего мужчины.

Официантка подошла к нему без особого энтузиазма.

– Вы в порядке, мистер? – произнесла она это как «миссер».

Эб обаятельно улыбнулся. Впрочем, вряд ли на нее это подействовало.

– Все отлично, моя дорогая. Спасибо за беспокойство.

Она отложила блокнот для записи заказов и внимательно посмотрела на него, как смотрят на маленькую, но злобную собачку, сорвавшуюся с поводка.

– Какие пироги вы подаете?

– Со сладким картофелем, с черникой, с лимоном, а еще шуфлай…

– Шуфлай?

– Это что-то северное, – сказала она. – Пирог с патокой. Наш пекарь из пенсильванских немцев. Рецепт он привез с собой.

– С патокой, значит? Я в детстве ел что-то подобное, только это был пудинг.

Фло явно было глубоко наплевать на ностальгические воспоминания Эба. Она постучала карандашом по своему блокноту, наверняка мечтая, чтобы он наконец-то что-то заказал, поел, расплатился и ушел.

– Почем?

– Сорок центов.

– Продано! И чашку кофе. Такого густого, чтобы в нем ложка стояла.

– Мы такого не варим.

Его улыбка стала шире.

– Ладно, и обычный подойдет.

Эб закрыл глаза, уронив голову на столешницу. Керамика холодила его лоб. Мелочь, а приятно. Он задумался. Какие у него были варианты? Он мог просто притвориться, что ничего не было. Ему больше всего хотелось именно этого. Он им пообещал, что вызовет полицию? Ну вот, вызвал. И не его вина, что этот никчемный детектив дал ему от ворот поворот из-за неподходящего, чтоб его, акцента. Не собирается Эб отправляться в тюрьму – а именно это ему и грозило, ступи он на территорию полицейского участка – ради этого. Он что, недостаточно настрадался, ради всего святого?

Ты напуган, Эбенезер.

Это был голос его тети, звучавший у него в голове. Тетя Хейзел умерла почти два десятилетия назад, но она как-никак заменила ему отца. Отец Эба поступил как многие отцы-неудачники: в один прекрасный день вышел за бутылкой молока и пачкой сигарет «Мэйфейр» и забыл про них. Даже молоко домой не принес. Мать Эба была чувствительной натурой, склонной к нервным припадкам, как это называлось в те дни, поэтому его воспитание в основном легло на плечи ее старшей сестры, Хейзел Коггинс. Хейзел была незамужней («От мужчин пользы как от козла молока», – любила повторять она) и работала в мясной лавке. Крупная, красивая женщина, она умела обращаться с мясницким ножом и могла разделать свинью быстрее и чище, чем кто-либо другой. Хейзел была суровой во всем – во взгляде, в движениях, в мировоззрении. Она учила его, что жизнь сводится к тому, чтобы съесть или быть съеденным, и что лучше быть охотником, чем добычей.

Но во время учебы в начальной школе Эбенезер слишком часто становился именно добычей. Первоклашки окружали его на песчаной площадке после уроков – восемь или десять мальчиков, все белые – и осыпали оскорблениями. Вскоре дошло и до физического насилия. Когда на третий день Эбенезер вернулся домой с разбитым носом, его тетя приняла меры.

Она сняла мясницкий фартук, подол которого был пропитан свиной кровью, и, несмотря на сопротивление Эба, прижала фартук к его лицу.

– Понюхай это! – Она держала ткань, не давая Эбу высвободиться. – Ты что, свинья, мальчик? Ты мясо?

Наконец она отпустила его. Он глубоко вздохнул и настороженно уставился на тетю, подозревая, что та снова набросится на него.

– Или ты сделан из более прочного материала, Эбенезер? Ты должен бороться, иначе ничего хорошего тебя не ждет.

– Так что мне делать?

– Завтра будешь сопротивляться. Пока не потеряешь сознание, если придется. – Она взяла его лицо в свои мозолистые ладони. – Если ты прогнешься перед ними сейчас, если позволишь им запугать себя, то привыкнешь к ощущению ярма на своей шее.

На следующий день, когда его мучители собрались на песчаной площадке, Эбенезер сказал: «Отлично, ребята. Давайте подеремся». На его стороне никого не было; учителя, должно быть, уже знали о том, что происходит, но никто из них не вмешался. Это укрепило Эбенезера в мысли о том, что его удел – быть одиноким. Раз уж изоляция должна стать неотъемлемой частью существования, то надо научиться функционировать в этом холодном кругу.

Первым на него бросился жирный сын местного банкира с одутловатым лицом. Эбенезер сжал руку в кулак, нанес ответный удар – и, к своему удивлению, обнаружил, что он быстрее и намного сильнее своего противника. Удар толстяка причинил ему не больше вреда, чем укус комара, в то время как его собственный кулак врезался в толстую довольную физиономию с мясистым чмоканьем. Мальчик отшатнулся со сдавленным криком. Эбенезер сполна воспользовался своим преимуществом, раздавая увесистые тумаки окружавшим мальчишкам. Даже тем, кто никогда его и не бил, а просто стоял и смотрел со стороны забавы ради.

«Не буди лихо...» – думал он, нанося яростные удары наотмашь по белым лицам с широко раскрытыми глазами. Ему начали давать сдачи – сильно, неоднократно. Но на этот раз вместо того, чтобы поджать хвост, он рвался в бой снова и снова, выкладываясь на полную катушку и полагаясь на свою способность стойко терпеть сильнейшую боль, в то время как его противники один за другим начинали плакать и убегали.

Тем вечером он доковылял до дома, пошатываясь. Нос сломан, костяшки пальцев разбиты, синяки под обоими глазами. Он несколько дней не ходил в школу. Тетя ухаживала за ним, пока он не выздоровел. Даже она, казалось, была поражена тем, как сильно его покалечили… Когда Эб вернулся в школу, его больше никто не трогал.

– Ты больше никогда не будешь бояться, – гордо сказала тетя Хейзел. – Ты никогда не будешь свиньей.

И правда. С того дня он стал мясником. И был им до той самой ночи несколько дней назад, пока не увидел мальчика с серыми, как слизни, глазами, покрытого тараканами. Затем – впервые за двадцать с лишним лет – Эб почувствовал лезвие у своего горла. Он снова был свиньей, и его сердце наполнилось тем всепоглощающим страхом, который он так упорно пытался изгнать.

«Ты напуган, Эбенезер, – раздался в его голове голос тети. – Не ври хотя бы себе».

Конечно, он испугался. Так страшно ему не было никогда в жизни.

Это не давало ему покоя. Эбенезер понял это только сейчас, оказавшись далеко-далеко от источника этого страха. Он ненавидел бояться. Более того, было противно осознавать, что этот недостаток все еще живет в нем, хотя он столько усилий приложил, чтобы от него избавиться. Страх все равно вернулся.

Конечно, это было естественно, учитывая то, что он пережил. Но… Но…

Эбенезер не мог с этим жить – как и с тем, что он бросил товарищей. Из-за этого он чувствовал в душе какую-то необъяснимую пустоту. Он не был в ответе ни за Минерву, ни за Шугру, ни за вторую женщину или ее пацана, так ведь? Нет, конечно же нет!

И все же теперь он ощущал, что между ними появилась какая-то особая, пугающая связь, и… и не мог поверить, что пришел к такому выводу.

Видит Бог, он не мог их предать.

Однако страх был сильнее этого. Он отгонял все прочие мысли. Эб позволил себе испугаться того, что скрывалось в лесах вокруг Маленького Рая.

Но… этого просто не могло быть.

Тарелка с пирогом грохнула о столешницу рядом с ухом Эбенезера, прервав его размышления. Рядом со звоном упала вилка. Следом на стол опустилась кружка с кофе, горячие капли перелились через край и обожгли ему кожу головы.

Он поднял голову. Наконец-то. Шуфлай. Темный, с хрустящей корочкой. Он взял вилку и тщательно вытер ее зубчики бумажной салфеткой из стоящей на столе салфетницы. Затем резко отбросил вилку – она со звоном ударилась о стальной кофейник, – взял пирог голыми руками, перепачканными кровью, и отправил его в рот. Эб не пережевывая запихивал пирог в себя, пока у него не раздулись щеки, а затем проглотил волнообразным движением, как змея, пожирающая песчанку.

– Иисусе на колесах, Фло, какой вкусный пирог! – взревел он с такой силой, что кусочки начинки посыпались изо рта.

– Как будто мне нужно твое мнение!

Он приподнялся и покачался на пятках. Затем сделал большой глоток кофе, обжегшись, и воскликнул:

– О боги, Миртл, какой горячий кофе! – Эб вытащил из кармана долларовую купюру, разгладил ее на краю стойки и аккуратно положил на свою пустую тарелку. – Я расскажу своим друзьям об этом заведении, Дарла! – посулил он изумленной официантке. – Я буду превозносить его до небес! Зайдете к ним на пирог – получите незабываемый, на хер, опыт!

Женщина в кабинке закрыла уши своей дочери. Ее муж с квадратной челюстью, одетый в рабочие брюки, выглядел так, словно хотел что-то предпринять, но внимательно посмотрел на Эбенезера и, должно быть, решил, что его дочь в жизни услышит слова и похуже.

– Доброго вам дня, – сказал Эб, распахивая дверь, – и да благословит вас Бог!

Позже он заглянул в оружейный магазин Джимми, но тот был закрыт: либо Джимми ушел пораньше, либо местные жители не покупали ружья для охоты на слонов после четырех часов. Ну, Эбу было только на руку, что внутри никого не оказалось.

Он постучал в парадную дверь. Никто не ответил. Он постучал сильнее – на случай, что Джимми спит в кладовой. Когда ответа не последовало, Эб обошел дом сзади. Машины не было. Он вернулся к «Олдсу» и подогнал его к черному ходу. За магазином простирался горный массив – ничего, кроме многих миль песка, усеянного чахлыми кактусами.

Задняя дверь была заперта, но не на засов. Вместо этого к двери и стене из шлакоблока были прикреплены стальные хомуты, схваченные тяжелым висячим замком.

Эб открыл багажник и отодрал обивку пола. Ножничный домкрат лежал на запасном колесе. Он взялся за огромный стальной стержень – ручку домкрата, – подошел к двери и продел его в скобу.

– Давай, старина, – проворчал он, налегая всем весом на домкрат.

Замок щелкнул. Ручка домкрата взметнулась вверх и ударила Эба по лбу. Тот отшатнулся, ошеломленный, и плюхнулся задницей в грязь.

Замок упал на землю. Дверь распахнулась и…

…бум!

Тяжелая стальная створка отлетела в сторону, как москитная сетка, подхваченная порывом ветра, и ударилась о кирпичную стену магазина. Ручка пробила бетон и отрикошетила назад.

Эб поднялся и выглянул из-за дверного косяка. Внутренняя сторона створки была испещрена выбоинами. Дробовик «Моссберг» лежал рядом с дверью, прикрепленный ремнями к металлической стойке. Спусковой крючок был обмотан медной проволокой, ее конец был продет через ряд металлических отверстий на потолке и прикреплен к крючку на двери.

– Господи Иисусе, Джимми… – потрясенно прошептал Эб. – Кто-то может назвать это чрезмерным.

Он проскользнул мимо самодельной ловушки в кладовую, зажег фонарик и оглядел залитый галогенным светом интерьер. Других неприятных сюрпризов, по крайней мере очевидных, не было.

Эб прихватил дробовик «Беретта» 12-го калибра с пистолетной рукояткой и десять коробок патронов. К этому он добавил пару кольтов М1911, сотню патронов к ним и шесть запасных обойм. Сложив все в багажник, вернулся в магазин. Снял рубашку и брюки, осмотрел себя. Грудь и руки были порезаны, но, за исключением уха, никаких серьезных ранений не обнаружилось.

Эб надел камуфляжную охотничью одежду, обнаруженную в торговом зале, и вернулся за огнеметом, на который указал Мике, когда они впервые пришли в магазин. Он поднял и поболтал канистры. В левой что-то булькало – сгустившийся бензин. Правая, похоже, была полна азотного топлива.

Он нашел еще несколько полезных предметов: охотничий нож, ракетницу, несколько крепких веревок и зажигалку в столе в кабинете Джимми. Зажигалка лежала рядом с несколькими сигарами. Убедившись, что это настоящие кубинские сигары, а не обманки-хлопушки, Эб положил две из них в нагрудный карман своего нового элегантного охотничьего костюма.

Он затолкал огнемет на заднее сиденье «Олдсмобиля». Подумал, не оставить ли Джимми записку с сообщением, что украденное из его магазина пойдет на благое дело… Но не стал этого делать, потому что не был особенно хорошим человеком и не испытывал желания притворяться таковым. Эб закрыл черный ход магазина – вот меньшее, что он мог сделать.

Эбенезер двигался по шоссе, пока не нашел пустынную подъездную дорогу. Он проехал по ней около мили и остановился. Открыл багажник, зарядил пистолеты и запасные обоймы. Неподалеку на плоском камне грелся на солнышке скорпион.

Он сел в машину и поехал обратно к началу подъездной дороги. Рядом, на обочине пустынного участка, стоял большой магазин. «Выгодные покупки у Большого Эла». Эбенезер свернул на парковку. В пыльной витрине-эркере были выставлены товары магазина. Блендеры, горшочки для фондю, теннисные ракетки и чайные сервизы из чистого серебра – «У Эла найдется все!», как обещала надпись в витрине.

По семнадцатидюймовому телевизору «Магнавокс» показывали эпизод «Шоу Энди Гриффита». Барни Файф с выпученными глазами давал советы Опи (кто-то всегда давал советы этому тощему рыжему идиоту).

Эб закрыл глаза и прислонился лбом к стеклу.

«Ты действительно хочешь туда вернуться? – спросил он себя. – Ты совсем идиот?»

Он представил себе, как эти чудовища крадутся по лесу; вспомнил могильную вонь, исходившую от монстра, который налетел на него и оторвал половину уха.

Даже по христианским законам он не обязан был никому помогать! Они заключили сделку – и он выполнил все, что пообещал…

– Чем я могу тебе помочь, приятель?

Толстый мужчина в полосатом костюме, стоявший у входа в магазин, уставился на него. Судя по всему, это и был Большой Эл. У него было плоское, лоснящееся красное лицо, как у зазывалы на карнавале, но он не выглядел особо впечатленным от вида чернокожего мужчины в камуфляжной форме, слоняющегося вокруг его витрины.

– Просто размышлял о жизни, – сказал Эб.

– Вот, значит, как, Алек Гиннесс? – Большой Эл прикусил ноготь большого пальца; его зубы заскрипели по окаменевшей эмали. – Может быть, ты решаешь, что из товаров хочешь купить?

Эбенезер улыбнулся.

– Да нет, мне ничего не нужно.

– Тогда я любезно попрошу тебя свалить отсюда к чертовой матери.

Эбенезер рассмеялся.

– И машину свою прихватить, да?

– Угадал. Мне не нужны отпечатки твоего носа на моем стекле.

Все еще посмеиваясь, Эб вернулся к машине. Большой Эл смотрел ему вслед. Эб сел за руль и завел «Олдс». По радио заиграла «На пороге уничтожения» Барри Макгвайра. Он повернул регулятор громкости и выехал со стоянки, направляясь туда, откуда приехал.

Когда Минерва и Мика добрались до скалы, уже почти стемнело. Они остановились в двадцати метрах от ее южной стороны.

Она была черной, как обсидиан, с острыми, как граненое стекло, выступами, неуязвимыми для ударов ветра и дождя. Ее отвесная поверхность поднималась почти на двести метров – и только там, вдалеке, виднелась плоская вершина. Мика задумался, смогут ли они вообще подняться, а если и да, то стоит ли это делать? Они обогнули скалу и направились на восток, стараясь держаться от нее на расстоянии; шагали по вязкому песку, устилавшему склон.

Угасающие лучи солнца омывали лес, но не освещали сам монолит, как будто он поглощал солнечный свет.

Полчаса ушло на то, чтобы обогнуть скалу с восточной стороны. Монолит был высечен остро, с углами почти настолько же четкими, как у небоскреба. Другая сторона скалы еще сильнее напоминала черное зеркало, которое вместо того, чтобы отражать, поглощало отражения всего, что находилось перед ним.

Солнце скрылось за елями. В лесу стояла тишина. Единственный звук исходил от самой скалы: низкое жужжание, словно за ее безликой поверхностью копошились триллионы мух.

– Ужасное место, – сказала Минерва, стоя за плечом Мики. Мика не мог не согласиться. Его всегда пугали подобные места: они будто хранили в себе память о неизведанных человеком ужасах, которые много столетий обитали где-то внутри, удерживаемые породившей их злобной силой.

Но никаких доказательств присутствия чего-то противоестественного они не обнаружили: ни жертвенного алтаря, ни открытых могил, ни разлагающихся черепов, насаженных на пики. Только суровая скала и исходящий от нее устрашающий холод.

Они наткнулись на что-то вроде входа: провала в виде перевернутой буквы V, высотой около шести метров. Внутри ничего не было видно. От стен исходил еще более сильный холод, и предплечья Мики покрылись гусиной кожей. Он достал из рюкзака фонарик и посветил в расщелину. Луч не давал никаких указаний на то, как далеко простирается проход и куда может привести.

– Думаешь, дети там? – спросила Минерва напряженным голосом. – Может, стоит сначала осмотреть всю…

– Это то самое место, Минни.

– Да. Похоже на то.

Расщелина была шириной метра в полтора у основания, но быстро сужалась, и им пришлось пригнуться, чтобы попасть внутрь и обнаружить пещеру, вырубленную в скале. Луч фонарика высветил россыпь гальки на неровном полу. С потолка свисали отложения минералов: длиной с полметра, а то и больше, но тонкие, как соломинки для газировки. Такие странные каменные сосульки. Одна из них шаркнула по макушке Мики; по ощущениям это напомнило наждачную бумагу. Камень здесь был влажным, с текстурой попкорна, и оттого казалось, будто их окружал огромный обнаженный мозг.

Туннель шел под едва заметный уклон. Воздух был спертым, с привкусом щелочи – как от горячего асфальта после грозы. Мика провел лучом по стенам и потолку. Поверхности были такими гладкими, будто их обработали шлифовальной машиной. Дыхание Мики и Минервы наполняло тесное пространство, создавая вибрации, ощутимые для чувствительного аппарата внутреннего уха.

Над головой раздался тихий скрежещущий звук. Мика остановился. Минерва уткнулась ему в спину и пронзительно вскрикнула. Он прижал палец к губам. Наверху кто-то двигался – какой-то влажный, склизкий червь. Или черви… Мика поднял луч к потолку пещеры – и Минерву передернуло от отвращения.

Потолок был покрыт бурлящей массой. Скальную породу устилали полчища угреобразных существ. Бледно-желтые, цвета маргарина или жировой ткани удаленной опухоли, каждое примерно восемь сантиметров в длину. Их тонкие, как карандаш, головы (или что-то напоминавшее голову) походили на колокольчики, а хвосты украшали многочисленные жгутики. Тысячи их извивались на своде пещеры.

– Протеи, – тихо произнес Мика. – Разновидность саламандр. Они не водятся в этой части света.

Существа сбивались в большие шары размером с грейпфрут. Шары раскачивались, угрожая упасть и шлепнуться на пол – или прямо на их запрокинутые лица.

– Что, черт возьми, они делают?

– Размножаются, – сказал Мика.

Они прошли под протеями вглубь пещеры. Луч фонарика скользнул по… Мика тут же вернул свет обратно. Да, ему не показалось: это заколка для волос. Тускло-розовая. Такие носят маленькие девочки. Например, малышка Расмуссен.

Пещера сужалась, и вскоре им пришлось идти гуськом. Минерва ухватилась за шлевку на поясе Мики. Темнота надвигалась на них, почти осязаемая. Мика представил, что, если выключить фонарик или в нем внезапно сядут батарейки, она заскользит прямо по ним, проникнет внутрь, облепит их глаза и проникнет между губами. Хищная тьма в поисках жертвы… Он споткнулся и оперся рукой о стену, чтобы не упасть. Здесь, так глубоко внутри пещеры, камень был теплым и скользким, как плоть спящего великана.

В паре метров впереди пол обрывался вниз. Луч фонарика выхватывал пылинки, кружащиеся в непроглядной тьме.

– Подожди, – сказал Мика.

Они подошли к краю пропасти. Там было достаточно места, чтобы присесть на краешек. Мика посветил фонариком вниз. На почти вертикальной скале внизу он не увидел никаких выступов. Можно было разве что спрыгнуть с очень большим риском для жизни: высота, как прикинул Мика, составляла не меньше десяти метров. Внизу была впадина шириной метра в три. Мика разглядел в ней вход в туннель – еще более узкий, чем пещера, через которую они прошли: около полутора метров в высоту и метра в диаметре. Должно быть, он вел еще глубже внутрь скалы.

По краю обрыва спускалась веревочная лестница – крепкая, но старая, с истертыми от времени деревянными перекладинами. Мика посветил фонариком вверх. Метрах в двух над ними нависал свод пещеры, а внизу были только пропасть, обрыв и вход в туннель.

– Кто и зачем повесил здесь лестницу? – спросила Минерва.

Мика хмыкнул. Это был один из наименее важных вопросов в данной ситуации. Была здесь лестница? Была. А зачем и почему – это они могли обсудить и позже. Он сбросил камешек с края и направил на него луч фонарика. Камешек отскочил от дна впадины и покатился по черному зеву туннеля.

Мика замер – и спустя несколько секунд почти беззвучно хрипло выдохнул.

Внизу он разглядел четыре палочки – узловатые и белые, как обточенные водой ветки. Казалось, что они были прикреплены над входом в туннель. Это настолько походило на обычное украшение арки над входом, что Мика сразу ухватился за столь разумное объяснение. Но как палочки могли оказаться в устье туннеля так глубоко внутри скалы? А если это проросшие наружу корни, то какое дерево или кустарник могли расти там, внизу? И как эти корни смогли бы пробиться сквозь монолитную скалу?

Затем до него дошло, что палочки едва заметно двигаются – точнее, слегка вибрируют. Они стучали, как…

…как человеческие пальцы.

Рядом материализовались еще четыре палочки. Они выползли из темноты у входа в туннель и обхватили верхнюю часть свода. Мика застыл на месте. Пальцы были длинными и жилистыми, как изолированные электрические кабели.

Ну разве это не странно? Мика рассеянно задумался, к чему они могут быть прикреплены. Он попытался представить запястья и предплечья, тело… Затем мозг погрузился в темноту – синапсы потускнели, как городской пейзаж во время продолжительного затемнения.

И тут прямо из туннеля послышались звуки.

Детский смех. Безрадостный звук, полный насмешливого ехидства.

– Идите сюда.

Детский голос… Но не совсем. Голос ребенка, который прожил в этом мрачном месте целую вечность. Ребенка, чьи глаза были желтыми, как у кошки, а кожа напоминала старый пергамент. Сморщенного и разлагающегося заживо существа, чье гортанное хихиканье доносилось из недр земли.

– Мясо для пиршества, – произнес голос.

Ужас, охвативший Мику, был не похож ни на что когда-либо им испытанное – даже хуже, чем в Корее, хотя там ему бывало очень страшно. Но то были подвластные логике страхи перед тем, что война и козни ему подобных могут сделать с его телом и разумом…

Он перенесся назад во времени в холодную ночь в Корее, когда проходил мимо палатки медиков – и сильный ветер распахнул полог. Он увидел молодого солдата – на самом деле еще мальчика – лежащего на самодельной кровати. У него были оторваны руки и ноги, остались только лохмотья плоти, свисавшие с обрубков ног, как толстые гниющие занавески. Мальчик не кричал – был в шоке. Мика мельком увидел глаза хирурга над забрызганной кровью маской: в них отражалась тупая пустота, как будто он даже не смотрел на своего пациента. Прежде чем ветер снова захлопнул полог, из палатки донеслось одно-единственное слово: «Мама…» Кто-то из пациентов звал свою мать, но почти наверняка это не был голос того солдата.

Ужас войны был осязаемым: ты можешь погибнуть в дерьме и грязи или, что еще хуже, тебя разорвет на части, но ты останешься жить с очень ограниченными возможностями. Но в Корее ты хотя бы знал, чего боишься, и понимал, что твой враг боится того же самого.

Но прямо сейчас? Эти пальцы, сжимающие камень, и этот смех… Это был разрыв в ткани повседневности. Взгляд в бушующее средоточие чего-то, что невозможно постичь. Даже те твари в лесу были опасны только до определенной степени: они могли разорвать тебя в клочья – и покончить с тобой: например, вырвать тебе кишки, как они сделали с бедными Чарли и Отисом, чьи страдания прекратились еще в самом начале этого жуткого процесса.

– Шуг? – Голос Минервы донесся откуда-то из невообразимого далека.

Взгляд Мики по-прежнему был прикован к этим пальцам. Они напряглись, словно готовясь вытолкнуть вперед остальное тело, как паук выталкивает себя из своего укрытия: сначала появляются лапы, охватывающие все отверстие, затем толстый черный орешек его тела вытягивается вперед…

Смех стих, а потом зазвучал еще громче.

– Прошу… – Минерва схватила его за запястье.

Покайся. Будь исполнен раскаяния. Будь отцом, в котором они нуждаются.

Преподобный Эймос Флешер сидел, скрестив ноги, на полу часовни. Ее построили по его точному проекту его собственные прихожане. В течение нескольких месяцев он читал здесь проповеди с кафедры. Паства внимала его словам с кротостью ягненка, которую он сам взрастил и к которой так привык. Но теперь их доверие к нему пошатнулось. Сначала он был возмущен их предательством – его ярость была столь сильна, что он представлял, как будет колотить их по головам, пока от черепов не останутся одни окровавленные осколки…

Но затем Голос заговорил, и Эймос прислушался. Теперь он понял, что лучший способ вернуться в сердца своего народа – это искупление. Ему нужно было преклонить колени.

Смирись, Эймос. Смирись перед Богом и перед этими нечестивыми обстоятельствами. Они сами хотят, чтобы ты вернулся в их сердца.

Эймос встал и прошелся между скамьями. Вдохнул лимонный аромат воска для дерева (он настоял на конкретной марке, потому что каждая мелочь в Маленьком Раю должна была быть идеальной). Остановился перед окном часовни… Над поселком нависла ночь. Флешер увидел в стекле свое отражение: щеки покрывала трехдневная щетина, глаза глубоко запали в глазницы.

Ну и неважно. Скоро он почувствует себя намного лучше. Ему пообещали, верно же? Оставалось только выполнить свою часть сделки, причем ему не придется действовать в одиночку.

Обещанная помощь теперь скрывалась в воде, в пище, которую они ели, и в воздухе, которым дышали. Ничтожные людишки не могли противостоять силам, направленным против них.

Эймос всегда воспринимал их как жалких муравьев, которые обязательно вернутся к нему, ведомые локаторами в их крохотных мозгах.

Он поправил волосы, аккуратно уложив их. Затем расправил плечи и выпрямился во весь рост. Шоумен всегда должен чувствовать момент.

Флешер прошелся между скамьями к входным дверям. Его руки ухватились за медные ручки. Слева была выгравирована буква М, справа – Р.

– Начнем представление!

Он распахнул двери. Затем подал знак Вирджилу звонить в колокол. По всей территории, плавно уносясь в негостеприимный лес, раздался звон.

Эймос раскинул руки.

– Придите, дети мои, – прошептал он. – Возвращайтесь ко мне…

Он видел, как люди брели на площадь. Сначала шли по одному, но вскоре начали подтягиваться целые семьи. Напуганные, подавленные… Эймос исцелял их души. В этом заключался его дар. Его голос был бальзамом для их израненных сердец…

Люди стояли перед часовней, как испуганные животные. Ее манящий свет падал на плечи Эймоса, и тот видел, как этот свет отражается в глазах паствы.

– Я стою перед вами, полный раскаяния. Я молю вас о прощении! – сказал он. – Я очень, очень сожалею…

Нейт был рядом с Эллен, когда зазвонил церковный колокол. От каждого удара стены хижины содрогались. Мальчик подошел к окну. Преподобный стоял в дверях часовни, раскинув руки в стороны.

Эллен открыла дверь. Они с Нейтом вышли на лужайку. Да, весь день этих тварей было не слышно, но кто знает – может, ночью они появятся? Раньше они всегда приходили ночью.

Люди начали выходить на площадь.

«Они выглядят такими потерянными», – подумал Нейт. На лицах многих прихожан были робкие, полные надежды улыбки. Они шли, наклонив головы вперед и указывая пальцами назад, что выглядело карикатурно – ни дать ни взять поросенок Порки, тянущийся к пирогу, что остывал на подоконнике. У всех было одинаковое сонное выражение лица.

Мимо проходил его отец.

– Ты идешь, Нейт?

– Не, не хочу. – Нейт бросил на него равнодушный взгляд.

Отец засунул руки в карманы и попытался улыбнуться, но его губы отказались слушаться.

– Все наладится, приятель. Поверь мне. Преподобный поможет…

Нейт схватил Эллен за руку. Отец, заметив это, опустил голову и слегка кивнул, а затем последовал за остальными.

– Ты правда не пойдешь? – спросила Эллен.

– Я ему не доверяю… – Нейт покачал головой.

– Преподобному или твоему отцу?

«Как будто хоть один из них заслуживает доверия», – подумал Нейт.

– Входи, входи, – сказал Эймос. – Входи в дом света.

Нелл Конкрайт – прокаженная тварь, коварная сука, ведьма и шлюха – остановилась на пороге часовни. Она облизнула губы, словно физически ощущая голод по всему, что находилось внутри. Но не смогла заставить себя войти. Лишь холодно посмотрела на Эймоса.

Эймос ждал. В воздухе повисло напряжение. Его сердцебиение участилось. Муж Нелл шагнул вперед, протиснулся мимо жены и вошел в милосердное тепло часовни. Нелл потянулась к нему, но тот оттолкнул ее грубым, резким движением, словно стряхивая с рукава перхоть. Его взгляд был прикован к Иисусу, распятому на кресте, где Он вечно страдал за грехи человечества. Нелл Конкрайт уставилась на Эймоса, и ее холодность сменилась покорной беспомощностью. Эймос улыбнулся ей мягкой улыбкой. Эта строптивая тварь наконец опустила голову и последовала за мужем внутрь.

Эймос сразу понял, что они в его власти. Их разум. Их души.

Он мог владеть и пользоваться ими точно так же, как и раньше. Он едва сдержал улыбку, понимая, что в последнее время она придавала ему несколько нездоровый, безумный вид.

Они пришли. Кто-то был полон решимости, а кто-то напуган, некоторые даже сердились (что неудивительно), но все они пришли.

Заклинание сработало. Старая черная магия. Его прихожане подходили к нему, и Эймос возлагал руки на своих людей, похлопывал их по плечам. Он изо всех сил сдерживал себя, опасаясь потерять контроль над руками: так хотелось ломать эти плечи, раздирать все эти мокрые от слюны губы, выцарапывать глаза, полные слепого обожания!

Ублюдки и стервы, предатели и еретики, твари…твари…твари… твари…

Большинство из них благодарно улыбались ему, как побитая собака, которая все еще виляет хвостом, когда ее гладит жестокий хозяин.

Когда все собрались внутри, Эймос выглянул из дверей. Лес подступал со всех сторон. Генераторы работали с перебоями – к этому времени у них осталось всего несколько галлонов бензина. Свет потускнел и начал мерцать.

Эймос уставился в лес. Он ничего не видел, но чувствовал, что за ним что-то наблюдает. Что-то черное и примитивное, созданное из крови и старых костей, дышит ему в ответ. Поддерживает его. Это нечто, чем бы оно ни было, хотело, чтобы он преуспел, и помогало ему. Его молчаливый благодетель.

– Спасибо, – тихо сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь.

Эймос вернулся внутрь, закрыл двери и поднялся на кафедру. Он наслаждался теплыми, одобрительными взглядами своих прихожан. И неважно, обожали ли они в этот момент его лично или же саму сакральную обстановку – часовню, неудобные деревянные скамьи под их задницами, библейские стихи, которые они произносили распухшими губами, как коровы, пережевывающие жвачку. Какой бы ни была причина, он впитывал их жалкую надежду, как губка.

– Братья и сестры. Дьявол пришел в Маленький Рай.

При этих словах они не подняли шума, не удивленные этим фактом.

– Последние часы и дни я провел наедине с нашим Господом. Было непросто. Иногда, всего на мгновение, я чувствовал, что теряю Его. Теперь я скажу все прямо. Я никогда не лгал вам, – солгал он. – Я никогда не лгал вам. На наши головы обрушилось зло. Это куда более черное зло, чем вы способны себе представить. Оно где-то там, в этих лесах. Я знаю, о чем вы думаете: «Преподобный, разве это не вы привели нас сюда?» Да, действительно. Это самое идеальное место, которое можно найти в этом плотском мире. Я пытался подарить вам это совершенство.

Его голос стал более глубоким и слегка гневным.

– Я отдал за вас свою жизнь. Я рисковал жизнью каждый день, чтобы дать вам покой. И есть ли у вас этот покой? Сестра Конкрайт, вы чувствуете его?

– Я не знаю, – ответила Нелл Конкрайт, удивленная тем, что к ней обратились с таким вопросом.

– И вы обвиняете меня… Нет-нет, не отвечайте на этот вопрос. Я знаю. Его глаз устремлен на воробья.[20] – Эймос приложил палец к векам и оттянул их, обнажая налитые кровью белки. – Итак, почему и как это зло обрушилось на нас – на избранных, посвятивших свою жизнь свершению добрых и святых дел? Понимаете, дьявол хитер. Он охотится за апатией и ленью и наслаждается этим. Он заглядывает глубоко в сердца и находит зло, таящееся там. Это его самый сладкий нектар, о да.

В часовне стало теплее. Над губами и на лбах прихожан выступил пот. В их глазах появился тот тусклый блеск, который так хорошо был знаком Эймосу. Они пришли в восторг. Практически пускали слюни! Эймос еле сдержал ухмылку. Он собирался заставить их заплатить за непослушание. Поплатиться за то, что они с ним сделали. За то, что напугали его и лишили власти, пусть даже на мгновение.

– Я здесь, чтобы поговорить о болезни, братья и сестры! Болезни духа. Коварная болезнь разъедает вас изнутри. Она пришла снаружи, да! Как только вы впускаете это в себя – все-е-е, теперь в вас сидит настоящий дьявол, которого нужно искоренить! И я здесь, чтобы сказать вам, что эта болезнь проникла в Маленький Рай задолго до того, как в лесах появились эти твари. О да! Они просто следовали за зловонием гнилых душ, слетаясь, как мухи на мусорную кучу. Как сюда попала эта болезнь, спросите вы? Она была привнесена контрабандой единственным доступным способом: в сердцах, умах и душах. В твоей душе, брат!

Он ткнул пальцем в Реджи Лонгпре. Тот вздрогнул.

– И твоей, сестра!

Он перевел палец на Нелл Конкрайт, на лице которой появилось страдальческое выражение.

– И твоей! И твоей! И твоей!

Эймос хлопнул ладонями по кафедре, и прихожане вздрогнули на скамьях.

– Глуп тот, кто продолжает утверждать, что выигрывает, когда проигрывает, – продолжил он, вновь становясь спокойным. – Сначала я не хотел замечать этого яда. Я просто не мог в это поверить! Как мог мой собственный народ, мои избранные, принять такую грязь в свои души? Но я молился, чтобы Господь снял эту пелену с моих глаз, чтобы я мог видеть ясно. И да, Бог помог мне – и я увидел все до ужаса ясно! Я видел бурлящую реку злобы, текущую через сердце Маленького Рая. Рая, который я построил для всех вас! Рая, ради которого я чуть не умер! Рая, который кое-кто из вас осквернил предательством и грехом!

Никто не выступил против него. Он знал тайны их сердец. Знал, кто кого предал, кто воровал, лгал, мошенничал и творил злодейства против своих ближних. Такова была цена за вход в его святая святых: «Расскажи мне свои секреты, дитя мое. О них будем знать только Бог и я». Они все добровольно заплатили эту цену.

– Сестра Редхилл. Встань.

Мод Редхилл поднялась со скамьи. Она потеряла мужа, ее дети пропали без вести. Ее лицо выглядело постаревшим и измученным, напоминая подгоревшее тушеное мясо в парике. Эймос едва не рассмеялся, представив себе этот образ.

– Чего ты заслуживаешь, сестра Редхилл?

– Чего я… – растерянно повторила она.

– Заслуживаешь, сестра. О-о-о, это всегда тяжело, да? Когда речь перестает идти о том, что мы можем дать Господу и нашим ближним, и нас спрашивают, в чем мы нуждаемся, чего заслуживают наши маленькие голодные сердца… Так чего ты заслуживаешь, сестра? Скажи мне правду.

Через некоторое время глупая сучка выплюнула:

– Мы заслуживаем покоя. Мы все пришли сюда за покоем.

– И что же… мы его получили?

– Нет. Сначала да, но потом он исчез.

– И вы вините в этом меня. Не так ли, сестренка?

Она начала дрожать, прижав руки к бокам. Эймос одарил ее зловещей улыбкой.

– Можешь даже не отвечать. Ты, и человек рядом с тобой, и человек рядом с ним – все вы! Ваши сердца ожесточились против меня. Вашего пророка. Вашего отца. Единственного истинного глашатая Господа. Вы бросили меня и связались с чужаками. И это после всего, что я для вас сделал! – сказал он яростно, брызгая слюной. – Вы неблагодарные негодяи.

Вот увидите, сволочи. Вы увидите, что вы натворили, все вы.

Он закрыл глаза, пытаясь говорить спокойно.

– Я мог бы отстраниться… Мог бы? – Он покачал головой. – Нет, нет, нет, нет, нет, нет. Я никогда не отворачиваюсь от ваших проблем. Я всегда взваливал ваши проблемы на свои плечи. И я не собираюсь менять это сейчас.

Взглянув на прихожан, он увидел, что их глаза влажно заблестели. Мощное отвращение пронзило его изнутри при виде их униженной, трусливой нужды, при виде их лиц, похожих на кучку раздавленных собачьих экскрементов.

– Вы, наверное, задаетесь вопросом, где я был в последние часы. Что ж, сейчас я расскажу вам. Прошлой ночью, когда мне было совсем плохо, я услышал голос, – сказал он. – Это был не Голос Господа. Он был холодным. Жестоким. Я последовал за этим голосом в лес.

По собранию пронесся тихий шепот.

– Было ли мне страшно, братья и сестры? Да. Но пошел ли я, несмотря на страх? Да. Чтобы защитить вас. Дети мои… – Он сделал небольшую паузу, позволяя им осмыслить услышанное. – Я шел как в тумане! И в конце концов оказался на небольшой поляне. Там стояло существо. Фигура из чистой тьмы.

Волна беспокойства, прокатившаяся по собранию, стала заметнее. Эймос позволил их страху забродить и созреть. Он наслаждался ужасом, который ясно читался на всех лицах – особенно на лицах хнычущих детей.

– Зловоние окутало меня. Запах, как от трупов в склепе. И это нечто заговорило. Я никогда не слышал ничего подобного. Звучало оно резко, как бритва. Было больно даже стоять и слушать его. Я спросил его, чего оно хочет. Оно подняло руку и указало. Но не на меня. О нет…

Эймос замолчал. Напряжение в переполненной церкви росло.

– А на кого? – с мукой в голосе спросил док Льюис. – Кто ему нужен?

Эймос повысил голос на идеальную октаву: почти до шепота, но все же достаточно громко, чтобы его могли услышать.

– Дети. Оно хочет ваших детей.

Собравшиеся взорвались. Матери обхватили руками своих сопливых отпрысков. Взрослые мужчины хныкали, как испуганные младенцы.

– Ему нужны ваши дети, матери. Ему нужны ваши сыновья и дочери. Он хочет увести их в лес и заняться дьявольщиной.

– Вы не можете позволить этому случиться! – закричал кто-то.

– Но за что? Что они натворили? – закричал брат Конкрайт.

– Грехи отцов! – торжественно припечатал преподобный.

Прихожане были доведены до исступления. Все они вытаращили глаза и дрожали. Дети всхлипывали на руках у матерей.

«О, как все удачно сложилось», – подумал Эймос.

– Оно требует, чтобы мы отдали наших детей, – продолжал он, перекрикивая их блеяние. – Было обещано, что если мы это сделаем, то остальные будут спасены.

Раздался общий вопль, от которого задрожали потолочные балки. Эймос опустил голову. Прихожанам могло показаться, что их пророк очень подавлен. Но на самом деле он улыбался и пытался это скрыть. Его тело сотрясала дрожь. Он не плакал – просто украдкой смеялся. Смеялся так сильно, что у него потекли слезы.

Эймос поднял голову. Слезы веселья текли по его щекам, но тупоголовые прихожане, несомненно, приняли их за проявление скорби. На его лице появилась гримаса печали, постепенно сменившаяся выражением стальной решимости.

– Вы думаете, я принял его условия? Я имел на это полное право, учитывая ваше злобное поведение по отношению к вашему любящему пророку? Или же все-таки подставил другую щеку, как повелевает наш Господь? Ну?.. Ну?

Они уставились на него, ожидая чего-то. Слезящиеся глаза, мокрые от слюны губы… Они вызывали у Эймоса отвращение. С таким же успехом он мог бы читать проповедь копошащейся массе личинок.

– Братья и сестры, я содрогнулся. На карту была поставлена моя душа. Но я посмотрел прямо на эту мерзкую тварь и сказал: «Нет!» – Он ударил кулаком по кафедре. – «Нет! Нет, ты не тронешь наших детей!Нет! Нет!Я не позволю тебе забрать их, демон из преисподней!»

Люди разразились бурными аплодисментами. Они хлопали так сильно, что Эймосу показалось: еще чуть-чуть – и их сведенные судорогой руки сломаются, как сухие ветки.

– Хвала тебе! – крикнул кто-то.

– Прими нас в свои объятия! – крикнул кто-то еще.

– НЕТ, демон, ты не выиграешь эту битву! – прогремел Эймос. – Потому что Господь Всемогущий на нашей стороне! Он наблюдает за нами со Своего небесного престола и не позволит такой мерзости, как ты, забрать нашу самую ценную награду!

– Мы воздеваем руки к Господу! – закричала Мод Редхилл, заливая свое жирное лицо слезами. – Отец наш, мы любим тебя!

– Мы будем сражаться с тобой у ворот, исчадие ада! – провозгласил Эймос.

– Аллилуйя! – воскликнули собравшиеся.

– Мы сразимся с вами на равнинах!

– Хвала нашему пророку!

Эймос шикнул на них.

– Скажите это. Скажите. Скажите «покой», дети мои.

– Покой, – нараспев произнесли они.

– И наконец адский зверь сказал: «Я получу их!» – и исчез, оставив после себя кислый запах серы. Затем я вернулся в Маленький Рай. Я понял, что мне нужно сделать.

Губы молящегося в третьем ряду шевельнулись в безмолвной мольбе: «Помоги нам, пророк». Эймос с трудом мог вспомнить имя этого человека. Эрл и что-то там еще. Или Мерл. Он был коренастым, с преждевременно облысевшей яйцевидной головой. Лысый Эрл… Эймосу было наплевать на этого слабака. Все они были слабаками. Сломленными, ожидающими, пока кто-то придет и починит их. Они были человеческим отребьем. Потраченные впустую жизни, испорченная кожа. Он был для них всем, а они для него ничего не значили. Он ничего не мог больше из них извлечь.

Так что поле пришлось перепахать. В некотором смысле то, что должно было произойти, было лучшим решением для всех.

– Сможете ли вы справиться без меня? – Он схватился за кафедру. Ему нужно было услышать, как они это скажут.

– Нет, – ответил Реджи Лонгпре чистым, как звон колокола, голосом.

«Нет», – отозвалось эхо.

Эймос спросил:

– Есть ли смысл вам жить без меня?

– Нет, – ответили жители Маленького Рая.

– Именно. Я – лучшее, что с вами случалось.

Бурные аплодисменты.

– Спасибо тебе за все, пророк! Ты единственный. Единственный! Я прошу прощения за свои проступки! – выкрикнула Нелл Конкрайт.

– Сядьте и ведите себя тихо, – холодно приказал он им. Все разом сели, словно единый разумный организм, исполненный жалкого подобострастия.

Эймос подал знак Вирджилу, и тот выкатил из ризницы тележку. На ней стояли стопка пластиковых стаканчиков и два кувшина с жидкостью – один красный, другой фиолетовый.

…Вирджил положил много сахара. Целый пакет, боже правый… Преподобный сказал, что напиток должен быть по-настоящему сладким.

«Зачем ему это, черт возьми?» – удивился Вирджил. Но он не задавал вопросов: последователям положено делать то, что им велят. Вирджил ходил за Сирилом много лет, а когда Сай исчез, Преподобный был тут как тут, чтобы заполнить пробел. Этот мужик так привык приказывать, не слушая возражений, так что даже не удосужился рассказать, что он подмешал в «Кул-Эйд» после того, как Вирджил его приготовил. Вирджил пил это пойло в детстве. Единственный напиток, который могла себе позволить их мать. Она разводила его так слабо, что вкусовая добавка даже не перебивала сернистый привкус колодезной воды. Мать называла его «бедняцкий лимонад». Вирджил с братьями и сестрами сидели на веранде и поглощали водянистый вишневый «Кул-Эйд», пока кожа над верхними губами не становилась розовой.

Он добавил сахара вдвое больше, чем требовалось по рецепту. Преподобный попробовал и сказал: «Еще». В конце концов сахар перестал растворяться – сколько Вирджил ни размешивал, кристаллы просто оседали на дне кувшинов, как пляжный песок. Преподобный отнес кувшин в ризницу и закрыл дверь. Когда он вышел, все выглядело так же, как и раньше, но от «Кул-Эйда» исходил легкий химический запах.

– Ничего не трогай, – сказал ему преподобный. – Это для детей.

Вирджил не стал бы пить это дерьмо, даже если бы ему за это заплатили. От одной мысли об этом у него начинали болеть зубы.

– Теперь сделай то же самое с вином, – приказал преподобный.

– Вы хотите, чтобы я еще и в вино сахара насыпал?

– Я что, непонятно говорю?

Вирджил высыпал в вино для причастия пакет сахара «Домино». Это был, по сути, неподслащенный виноградный сок без капли алкоголя – будь в нем хоть чуть-чуть градуса, Вирджил и Сай давно бы осушили весь запас. Но он все равно попробовал получившуюся смесь… и чуть не заболел диабетом от одного глотка. Эймос исчез вместе с вином на пару минут. А когда вернулся, у вина тоже был химический запах, но не такой, как у «Кул-Эйда».

И вот по сигналу преподобного Вирджил вкатил тележку с кувшинами. Люди в часовне казались счастливыми. Преподобный устроил там настоящее шоу. Теперь на всех лицах были идиотские ухмылки жертв лоботомии.

– Мы будем бороться с этой мерзостью, – говорил преподобный. – Мы спасем детей. Мы восстановим Маленький Рай, снова сделаем его домом избранного народа!

– Аллилуйя! – закричала толпа.

– Мы преодолеем это несчастье!

– Аллилуйя!

– Только я могу вам помочь.

– Хвала вам, отец!

Они взялись за руки и закачались на скамьях, как загипнотизированные кобры.

– Подойдите все и примите свои подношения, – сказал преподобный. – Вино для взрослых и сок для детей, как всегда.

Вирджил разлил вино и «Кул-Эйд» по чашкам: всего по нескольку глотков в каждую, как и велел преподобный ранее. Прихожане, спотыкаясь, поднимались с сонными улыбками на лицах. Они были похожи на мотыльков, летящих на средство от насекомых. Каждый из них взял по чашке и сел. Те, у кого были дети, брали для них стаканчики с соком. Преподобный внимательно наблюдал за ними. Вирджил заметил, что у него на носу выступили капельки пота, а пальцы дрожали.

Пока Вирджил наливал напитки, его взгляд скользнул к окну. Сирил стоял снаружи; в темноте его лицо белело, как сало. Он улыбался, но не глупо, как прихожане, а скорее хитро. Сирил прижался лицом к стеклу, отчего его кожа казалась более гладкой, чем обычно.

Вирджил продолжал наливать, умудряясь не пролить ни капли. Губы Сая двигались, как будто он что-то говорил, но это было похоже не столько на разговор, сколько на жевание. Потом у бедняги Сирила лопнул левый глаз, по щеке потекла густая черная струйка, и…

Вирджил зажмурился, надеясь, что Сай исчезнет, когда он снова откроет глаза, но тот еще маячил за окном несколько секунд. Неужели никто, кроме Вирджила, не мог его видеть? Черная слизь, стекавшая по лицу Сая, начала заворачиваться кверху, и только тогда Вирджил понял, что его глаз вовсе не лопнул. Этого глаза давно уже не было, а в пустой глазнице свернулась многоножка. Насекомое пробежало под челюстью Сая, затем вокруг его уха, прежде чем аккуратно, даже изящно забраться обратно в глазницу.

«Классный трюк, скажи?» – зазвучал голос Сая в голове Вирджила.

«Конечно, Сай, – с отвращением подумал Вирджил. – Просто охренительный».

Вскоре напитки были разлиты, и все снова расселись по местам. В глазах прихожан застыло покорное выражение. Взгляды ритуальных наркоманов.

– Мы выпьем очищающий напиток Господа, – заговорил преподобный. – Сначала дети, затем взрослые. В таком порядке. Так хочет Он. Так хочет ваш Пророк.

Дети поднесли чашки к губам. Некоторые из них закашлялись от сладости, но никто не выплюнул напиток. Наблюдая за ними, Вирджил понял: если бы Сирил попросил его выпить «Кул-Эйд», он сделал бы это в мгновение ока, не задумавшись. В конце концов, именно так поступали последователи: не задавали вопросов. Кто осмелился бы усомниться в Господе? Зачем подвергать сомнению судьбу?

Преподобный наклонился вперед. Улыбка тронула уголки его губ.

– Теперь вы, мои старшие дети. Пейте. До последней… капли.

Эбенезер добрался до Гриндерс-Свитч, когда солнце уже садилось. Он подкатил «Олдс» к магазинчику «Все для дома», где они закупались неделю назад. Звякнул колокольчик, когда он распахнул сетчатую дверь. За прилавком стоял болезненного вида продавец – тот самый, который рассказал им, как добраться до Маленького Рая. Эб выхватил из холодильника бутылку «Ю-ху», осушил ее, бросил на пол, а потом, рыгнув, схватил еще одну.

– Я вам что здесь, мать Тереза? – раздраженно спросил мужчина. Эбенезер поднял палец – мол, подожди секунду – и поднес к губам вторую бутылку. Допив, он выкинул ее, схватил с полки коробку конфет «Губерс», сорвал с нее крышку и подошел к прилавку, подбрасывая в воздух арахис в шоколаде и ловя его ртом.

– Помнишь меня, приятель?

Мужчина прищурился.

– А что, должен?

– О, ну мало ли. Уверен, ты встречаешь много отчаянных людей.

– У тебя какие-то проблемы с психикой, парень? – Мужчина потянулся под прилавок.

Эб выпустил коробку с конфетами, схватил продавца за запястье и, прежде чем тот успел что-либо предпринять, приподнял руку мужчины и резко опустил ее на край стойки. Пистолет – пневматический, 25-го калибра, с обмотанным липкой лентой прикладом – выпал у того из пальцев и грохнулся на пол. Эбенезер снова и снова бил костлявым запястьем мужчины по прилавку, пока что-то не щелкнуло. Мужчина вскрикнул и упал, ударившись головой о коробку с сигарами «Манила Блантс» на полке за его спиной.

– Ты знал, – сказал Эб, пока мужчина скулил, сжимая сломанное запястье. – Знал, что мы идем на верную смерть, и все равно даже не попытался нас остановить.

– Да ни хрена я не знаю, черный ты сукин сын! – провыл мужчина.

Эб перемахнул через прилавок, наклонился к мужчине и довольно сильно ударил его по лицу. Тот вскрикнул.

– Только дернись, – предостерег Эб.

Кровь хлынула из ноздрей мужчины, пузырясь на губах.

– Ты упоминал гусеничную машину.

– Ч-что? – всхлипнул продавец.

– Гусеничную машину. Что-то вроде модернизированного танка.

Мужчина оскалил зубы, а затем опустил взгляд и кивнул.

– Где я могу его найти?

– Ты че, вернуться туда решил? Ты и так чудом сбежал, мужик!

Эбенезер подавил желание избить его до полусмерти.

– Адрес, пожалуйста. И да: если позвонишь в полицию после того, как я уйду, то я вернусь и перережу тебе горло. Уж поверь мне, я успею еще до того, как приедут копы. Мы поняли друг друга?

– Да.

– Хорошо. Запястье твое заживет уже скоро. И моргнуть не успеешь, как снова сможешь в масле копошиться.

Гусеничная машина стояла во дворе фермерского дома на западном склоне Гриндерс-Свитч. Эб припарковался чуть дальше по дороге и подошел к ней.

Это был самый настоящий танк времен Второй мировой войны: M2A1 или, возможно, M3, ободранный до гусениц. На его задней части была установлена такая же, как на пикапе, платформа с деревянными бортами по всему периметру. К передней части была приварена распиленная кабина от «Форда».

Эбенезер прокрался по высокой траве, взобрался на подножку и осторожно заглянул в окно со стороны водителя. Салон выглядел почти так же, как у любого грузовика, за исключением того, что вместо рулевого колеса здесь из пола торчала пара стальных рулевых тяг. Оригинальная крыша была снята, и на ней установили клапан на молнии, что превратило машину в своего рода кабриолет. У нее даже имелась автоматическая коробка передач.

Эбенезер глянул в сторону фермерского дома. На кухне горел свет. То, что он собирался сделать, не назовешь обычным садовым воровством. Ему нужно было несколько минут, чтобы разобраться, как работает машина, а это означало, что в любой момент его могли застать. Эб попробовал открыть водительскую дверь – та оказалась незапертой. Да благословит Господь доверчивых простаков, населяющих этот захудалый городишко! Он забрался внутрь. Педали газа и тормоза ничем не отличались от тех, что в автомобиле. Но здесь не было руля, а значит, и рулевого хомута, который он обычно вскрывал, чтобы получить доступ к проводам зажигания и запустить двигатель без ключа.

Он опустил козырек – и ему на колени упала пара ключей. Какие же люди идиоты, аллилуйя!

Замок зажигания находился под сиденьем, между его ног. Он вставил ключ, и машина с грохотом ожила. От рокота мощного двигателя все тело Эба завибрировало. Он отпустил ручной тормоз и нажал ногой на педаль газа. Ничего не произошло. Он нахмурился, попробовал нажать на педаль тормоза – и машина покатилась вперед. Значит, газ и тормоз поменяли местами. Чудесно… Эб потянул за рычаг с левой стороны. Правый рычаг автоматически переместился вперед. Машина поворачивалась вокруг своей оси, пока не оказалась направленной на фермерский дом. Эбенезер заметил лихорадочное движение за шторами.

Он развернул машину и двинулся в сторону припаркованного «Олдсмобиля». Танк пронесся по двору. Левый протектор задел декоративный камень на краю подъездной дорожки; машина накренилась (Эб при этом ударился о водительскую дверь) и, проехав по камню, с грохотом опустилась обратно.

– О, мне нравится!

Танк остановился рядом с «Олдсом». Выскочив из машины, Эб увидел, как кто-то бежит через поле. Затем заметил что-то промелькнувшее по земле в его сторону. Ему удалось заскочить обратно в кабину за мгновение до того, как собака, рыча и пуская слюни, бросилась на дверь.

Эб вытащил из-за пояса пистолет. Он увидел, что к машине приближается владелец собаки. У мужчины в руках были вилы. Видимо, бедняга решил, что его собственность украло чудовище Франкенштейна.

– Держи его, Пеппер! – услышал Эб крик мужчины. – Надери ему задницу!

Эб приоткрыл окно. Просунув дуло пистолета в щель, он направил его на собаку. Хозяин замер.

– Ты не посмеешь…

– Посмею. Если ты его не отзовешь.

Мужчина резко свистнул. Его питомец тут же притих.

– Успокойтесь, мистер, – сказал незнакомец.

Эбенезер заглушил машину и вышел из нее. Мужчине могло быть лет сорок, но выглядел он намного старше – его лицо постарело то ли от выпивки, то ли от постоянного пребывания на солнце, то ли просто из-за жизни в этом захудалом городишке. Главное, что он вполне спокойно воспринял кражу своей машины (видимо, из-за пистолета, наставленного ему между глаз).

– Я только-только за эту громадину расплатился, – сказал он. – Неужели ты хочешь его у меня забрать?

Взвывал к совести он убедительно, но в данной ситуации это было совершенно неуместно.

– Я возьму его, – сказал Эб. – Но потом верну, ведь в повседневной жизни мне не нужны такие штуковины. А если я не вернусь, то ищи его где-то в районе Маленького Рая. Ты ж знаешь, где это?

– Ну да, наверное… – Мужчина поковырял грязь носком сапога.

– Без помощи тех людей ты бы не расплатился за это чудовище, не так ли?

– Можно и так сказать.

– Я сейчас перетащу свои вещи из машины, – сказал Эб. – И уеду. Если вы с Чоппером будете вести себя хорошо, мне не придется в вас стрелять.

– Мы вам не помешаем, мистер! – Мужчина воткнул вилы в газон. – И ее зовут Пеппер, черт возьми…

Эб закинул пистолеты и огнемет в кузов гусеничной машины. Трусливый мужчина и его собака наблюдали за происходящим с одинаковым выражением злобного бессилия на лицах; Эб не особо разбирался в животных, но эта псина выглядела довольно взбешенной.

– Ты планируешь развязать Третью мировую войну?

Эб покосился на мужчину.

– Ты часто бывал в Маленьком Раю?

– Раза четыре. Может, пять… – Мужчина пожал плечами.

– И когда был последний?

– Месяц назад, наверное.

– И ты ничего не заметил там странного?

Мужчина, казалось, серьезно задумался над вопросом.

– Как по мне, они слишком уж близко к сердцу принимают свою веру. Мы с женой ходим в церковь по воскресеньям, и Мэгги – это моя жена – печет ванильные квадратики для ежегодной благотворительной ярмарки. Но если бы кто-нибудь сказал мне: «Эй, Арни, знаешь что? Богу нужно, чтобы вы жили посреди леса…» Вот честно, мистер, я не думаю, что Господу есть дело до того, где мы исповедуем свою веру.

Эб кивнул.

– Ты кажешься неплохим парнем. Держись подальше оттуда.

Эбенезер забрался в кабину, отпустил ручной тормоз, и машина с грохотом покатила по дороге, ведущей в Маленький Рай.

Повар Маленького Рая – переживший кораблекрушение старый моряк по имени Том Гатри – начал задыхаться первым. Его лицо порозовело, затем вообще покраснело, и он схватился за горло. Часовня быстро наполнилась хриплыми вздохами и неистовым размахиванием руками и ногами. К тому времени, когда Гатри начал кашлять кровью, остальные взрослые либо уже валялись на полу, либо шатались с широко раскрытыми глазами, пока их гортани постепенно сужались.

Увидев это, Эймос с облегчением понял, что сделал правильный выбор. Сначала он рассматривал препарат для уничтожения сорняков, но в итоге остановился на средстве для очистки канализации. Как оказалось, это был мудрый выбор. Средство от сорняков «Эммейт» от «Дюпон». «Лучше нет средства улучшить вам жизнь… с помощью ХИМИИ!» – гласил слоган на этикетке. Эффективно против токсикодендрона, сумаха и плюща. Чарли Фейрвезер предложил купить целую упаковку этого средства – лучше поливать землю этой дрянью, чем каждый раз бегать в цивилизованный мир за лосьоном от чесотки. Вчера Эймос пробрался в сарай с инвентарем и внимательно прочитал состав на упаковке. Действующим веществом был сульфамат аммония. Боже, это, конечно, звучало опасно… Он положил пригоршню крупных белых кристаллов в бумажный пакет и отнес на кухню, где смешал с подслащенной водой. От напитка исходил сильный запах. Эймос сомневался, что это согласятся выпить, даже с сахаром. Он разрезал картофелину пополам и посыпал ее сочащуюся мякоть сахаристым средством для борьбы с сорняками. Реакция была умеренной: только легкое шипение. Нет, не подойдет.

После этого удручающего теста Эймос порылся под кухонной раковиной и нашел галлонную банку средства для очистки стоков. Гидроксид натрия. Вот это звучало многообещающе. Он прочитал предупреждение на этикетке: затрудненное дыхание из-за отека горла. Сильные ожоги и повреждение тканей. Рвота. Быстрое снижение артериального давления. Ухудшение зрения. И в конце: не применяйте уксус или лимонный сок. Это вызовет более сильное жжение.

Он смешал чистящее средство с водой с сахаром. Получилась густая пена. Запах был не слишком сильным. Эймос вылил полученную смесь на картофель. Она зашипела, превратив картошку в крахмалистую жидкость. Чудесненько! Он определился с выбором.

Эймос стоял за кафедрой, пока его прихожане пили ядовитый напиток. Большинство выпивали его залпом. Некоторые морщились, будто принимали горькое лекарство, но возражать не осмеливались… Это было не так уж странно. Когда он еще жил в городе, то видел бродяг, хлебавших технический спирт, лак для волос или еще чего похуже.

После первой волны удушья Эймос осмотрел толпу. Глаза Вирджила Свикера расширились от шока. Преподобный спустился с кафедры под мучительные хрипы своих поклонников и вытащил из-за пояса Вирджила пистолет – маленький и тяжелый, в руках Эймоса он ощущался как самое могущественное оружие в мире. Вирджил даже не попытался его остановить. И молодец.

Надрывные крики детей отражались от потолочных балок. В их «Кул-Эйд» был подмешан сильнодействующий барбитурат. Много лет назад Нелл Конкрайт призналась Эймосу, что страдает от ночных кошмаров, в которых клыкастые твари пожирают ее детей прямо у нее на глазах. Врач прописал ей успокаивающие препараты повышенной эффективности. Таблетки, которые она принимала, могли бы усыпить даже слона. Накануне Эймос велел Вирджилу забрать пузырек с таблетками из ее барака. Он только надеялся, что это не погрузит детей в вечный сон…

Дети пронзительно кричали, а их родители метались по комнате, открывая и закрывая рты, как рыбы, задыхающиеся на дне лодки. Взгляды взрослых были полны страха. У многих из них глаза налились кровью из-за сильной рвоты, начавшейся бесконтрольно вскоре после того, как они проглотили отравленный напиток. Сначала пошла пена цвета самого дешевого вина, но со временем она становилась все более густой, приобретая насыщенный красный оттенок крови. Многие из прихожан выхаркивали слои ткани собственного горла – те вываливались у них изо рта влажными тряпками и, дымясь, падали на пол часовни.

– Люди! – закричал Эймос. – Вы должны выпить противоядие! Примите Божье лекарство!

Он сунул руку под тележку и достал поднос с пластиковыми стаканчиками, наполненными прозрачной жидкостью. Прихожане, услышавшие его голос – те, кто еще не бился на полу, – в муках направились к нему. Первым был Лео Герсон, кривоногий мужчина с рябым лицом, которое сейчас было красным. Его шея распухла, как будто кто-то запихнул ему в глотку бьющегося кота. Он взял два стаканчика: второй – для своей жены, которая лежала на полу между скамьями, выставив ноги в проход. Ее скромное платье без узоров было задрано, открывая огромные, но все еще скромные белые хлопчатобумажные трусики. Герсон поднес стаканчик к губам; его руки так тряслись, что он пролил немного на подбородок. Потом мужчина повернулся к жене – и тут его ноги внезапно подкосились. Он рухнул на пол, корчась от боли. Семь или восемь других прихожан отпили из чашек, и никто из них не заметил резкого запаха белого уксуса. К тому времени, как они выпили все залпом, Лео сумел доползти до своей жены. Пол за его спиной был заляпан кровью и дымящимися кусками мяса. В церкви стоял отвратительный запах – вонь подкисленной плоти. Вирджил беспомощно уставился на Эймоса.

– Что, черт возьми, ты с ними сделал?

– Я очистил их души.

Нелл Конкрайт стояла посреди прохода. Ее лицо приобрело сердитый багровый оттенок, горло вздулось, как будто она проглотила бейсбольный мяч. Ее муженек, благочестивый брат Конкрайт, сидел опираясь на скамью. Его ягодицы были обращены к Эймосу, и преподобный увидел темное пятно на брюках этого благочестивого человека. Восьмилетняя дочь Нелл, пронзительно крича, прижалась к ноге матери. Нелл нежно гладила девочку по лицу, как будто точно знала, что происходит. Она откашлялась, и откуда-то из глубины ее живота вырвались густые комки; эти образования извивались у нее во рту, как черви, и падали на пол влажными брызгами. Ее дочь продолжала кричать, но веки девочки оставались закрытыми.

– О боже мой, – сказал Вирджил. – О боже мой…

Эймос схватил Вирджила за воротник и встряхнул так, что у того застучали зубы.

– Пути назад уже нет! – Он направил пистолет Вирджилу в грудь. – Сейчас не время расслабляться. Если ты отказываешься мне помогать, брат Свикер, боюсь, ты мне мало чем можешь быть полезен.

Вирджил уставился на него, разинув рот.

– Ладно… – Он ошеломленно кивнул.

– Иди в ризницу и оставь дверь открытой. Подожди меня там.

Вирджил послушно отступил. Эймос повернулся к собравшимся как раз вовремя, чтобы увидеть, как док Льюис, шатаясь, направляется к нему, раскинув руки, словно монстр из фильма ужасов. Его глаза так сильно вылезли из орбит, что Эймос видел, как нижние веки мужчины наполнились кровью. Губы Льюиса были ободраны, а зубы стиснуты. Его вырвало, но он не открывал рта, так что кровавая кашица потекла у него из носа двумя красными струйками, похожими на веревки. Руки Льюиса сомкнулись на горле Эймоса – ладони были такими большими, что полностью обхватили шею, пальцы соприкасались сзади. Он сжал их с поразительной силой, учитывая, что задыхался от обрывков собственной слизистой оболочки горла.

Эймос чувствовал его дыхание – зловонное, как мясо, обжаренное в стеариновой кислоте. Его комично выпученные глаза были полны ненависти: взгляд человека, который впервые смог увидеть правду. Льюис неуклонно сдавливал трахею преподобного. Еще несколько секунд, и ему бы удалось пробить ногтями кожу. Но Эймос поднял пистолет, подставив его прямо под подбородок доктора. Льюис недоуменно хмыкнул, и из его носа потекли капли крови. Он надавил сильнее – и тогда Эймос нажал на спусковой крючок. Пуля разорвала лицо Льюиса снизу доверху. Она пробила ему подбородок, раздробив кости и мышцы, затем разорвала мясистые крылья носа, пробила кожу между глазами и рассекла лоб пополам, прежде чем продолжить движение вверх и вонзиться в крышу часовни. Давление на горло Эймоса ослабло; он отшатнулся и закашлялся.

Льюис, как пьяный, закружился на месте, кровь фонтаном хлынула из открытых носовых впадин, и он, скосив глаза на трагически изуродованное лицо, сел на задницу уныло и неэлегантно, как оступившийся младенец. Он поднял умоляющий взгляд на Христа, распятого на кресте, а потом его голова опустилась. Док все сильнее наклонялся вперед, пока не уперся лбом в навощенные доски.

Эймос попятился к ризнице, хихикая пронзительно, как сумасшедший (хи-хи-хи-хи-хи!), когда последние прихожане содрогнулись, как он предположил, в предсмертных муках. В часовне запахло кровью. Температура, казалось, за последнюю минуту подскочила градусов на двадцать. Дети продолжали кричать. Некоторые из них бросились к главным дверям, конечно же запертым, в попытке позвать на помощь. Кого, интересно? Кого здесь не было?

Преподобный вспомнил про чужачку с ожогами – Вирджил сказал, что остальные трое покинули лагерь, но она все еще была здесь. Существовала также очень слабая вероятность того, что еще несколько человек не пришли. Впрочем, плевать. Эймос мог так или иначе разобраться с ними позже. Он пятился в ризницу, по-прежнему оставаясь лицом к скамьям.

Он обдумал все это. Его прихожане – лживые черви, грязные предатели – умирали в ужасных муках, выплевывая ошметки собственных внутренностей, в то время как их дети лежали на полу без чувств или все еще цеплялись за своих умирающих родителей.

«Да свершится воля Божья», – подумал он с огромным удовлетворением.

К нему по проходу, пошатываясь, приближался еще один мужчина. Его лицо было так залито кровью, что Эймос не мог его узнать. Эрл, золото мое, это ты?

Чего ты так на меня смотришь, Эрл? Хе-хе-хе!

Эймос попятился в ризницу и запер дверь. Он обернулся и увидел, что Вирджил сидит в углу и дрожит. Эймос поморщился – он-то надеялся, что этот хнычущий болван сможет продержаться, прежде чем станет совсем бесполезным. Преподобный подошел к своему столу и достал из ящика молоток. Кто-то постучал в дверь ризницы.

– Эрл, ну не мешай мне! – сказал Эймос и разразился громким смехом. – Разве ты не видишь, что я занят? Запишись на прием через моего секретаря!

Пара ударов кулаками… Но по мере того, как секунды шли, их сила ослабевала. Вскоре из-за двери не было слышно ничего, кроме поскребывания, как будто внутрь хотела зайти кошка.

Сначала Нейт услышал крики. Затем раздался выстрел.

Он вышел на улицу вместе с Эллен. Они наблюдали, как все входят в часовню. Вскоре после этого зазвучала проповедь преподобного. Нейт представил, как все сидят внутри, закрыв глаза и покачиваясь.

«Может, все не так плохо, – подумал Нейт. – Может, Бог снова нас защищает».

Вскоре после этого начали раздаваться жуткие крики. Эллен, застыв на месте, схватила Нейта за руку. Крики в часовне достигли пика и не прекращались. Затем раздался громкий хлопок. Год назад Нейт не был бы уверен, но к настоящему времени он слышал достаточно выстрелов в Маленьком Раю, чтобы точно определить происхождение этого звука.

– Нет… – Вот и все, что сказала Эллен.

Они стояли в холодной ночи, вслушиваясь в тишину леса за оградой. Кто стрелял? Там был его отец. И Конкрайты, которых Нейт очень любил. И еще некоторые достаточно приличные, по его мнению, люди.

Ни Нейт, ни Эллен не двигались с места. Нейт не мог пошевелить ногами, как будто их сковали между собой. Очевидно, происходило что-то ужасное. Может, он еще мог как-то им помочь? Он вырвал свою руку из руки Эллен («Нейт!» – закричала она) и направился к часовне.

Мальчик пересек площадь, словно во сне; это было какое-то тошнотворное, неодолимое влечение. Крики усилились, отдаваясь в его барабанных перепонках. Подойдя ближе, он услышал другие звуки: какое-то хлюпанье, хрипы удушья.

Он прокрался вдоль стены часовни. Кровь стучала в висках, голова кружилась. Ему пришлось опереться о стену, чтобы не упасть в обморок. Чудовищное напряжение внутри головы давило на глазные яблоки и нос с такой силой, что ему приходилось дышать ртом, в котором все пересохло; губы склеились от густой слюны. Мальчик оперся пальцами о подоконник и заглянул внутрь…

Когда Эймос снова открыл дверь ризницы, скользкое от крови тело повалилось вперед, ударившись о его ботинки. Эймос грубо отшвырнул его в сторону и пошел по проходу, держа в одной руке пистолет, а в другой – молоток.

Странный свет зажегся в его глазах. Жадное, колючее сияние, которое на самом деле дремало в нем всю жизнь, за исключением нескольких коротких тайных инцидентов, когда ему было позволено ярко вспыхнуть. Теперь уже ничто не могло его остановить. Этот свет мог свободно разгораться в ликующее адское пламя.

Он шел по проходу, переступая через дергающиеся тела своих прихожан. Несколько детей постарше были еще в сознании и слабо колотили кулаками по дверям. Младшие уже не шевелились.

Чья-то рука схватила его за лодыжку. Эймос проследил за движением и обнаружил тело Нелл Конкрайт, мерзкой свиньи, лежащей лицом вниз рядом со своей потерявшей сознание дочерью. Кожа и плоть на кончиках ее пальцев были разъедены кислотной рвотой, которую она извергла. Женщина что-то бормотала. Молитву, проклятие – кого это волновало? Эймос с отвращением высвободил лодыжку. Затем он поставил ногу на плечо Нелл и перевернул ее на спину. Глаза у нее были мутные, на лице виднелись пятна кровавой рвоты. Ее кожа шипела и пузырилась – средство для очистки канализации продолжало въедаться в нее. Нелл продолжала что-то бормотать, хотя у нее выпали почти все зубы, десны обнажились до костей, а рот втянулся внутрь, как старая тыква, которую оставили гнить на крыльце.

– О вы, маловерные, – прошептал Эймос. – Ты сама виновата, язычница. Это ты сама сделала с собой. И со своим ребенком тоже.

На лице женщины появилось выражение, которое Эймос воспринял как предсмертный ужас. Она слепо потянулась к дочери. Эймос поднял молоток и обрушил его на череп Нелл. Он никогда не бил человека молотком, поэтому не знал, сколько усилий нужно приложить. Разумнее всего было ударить как можно сильнее, но в последний момент он струсил, и молоток ударил Нелл Конкрайт по голове с глухим стуком, содрав с кожи кусочек размером с монету. Женщина застонала, и ее снова стошнило. Эймос стиснул зубы, перевернул молоток заостренным концом вниз и опустил его еще раз, гораздо сильнее, пробив макушку Нелл насквозь. Успех! Теперь она корчилась на полу, протяжно воя. Эймос чувствовал, как вибрации ее дрожащего тела поднимаются по деревянной рукоятке молотка. Он высвободил острие и зашагал дальше между телами, не заметив испуганное лицо сына Реджи Лонгпре, заглядывающего в окно.

Эймос увидел, что кто-то ползет к дверям, и предположил, что это Барт Кенник или Шейн Уигел – оба были в числе самых выносливых представителей Маленького Рая, но, черт возьми, это сам Реджинальд Лонгпре стоял у выхода на окровавленных четвереньках. Он тоже что-то говорил, хотя слова выходили невнятными. Звучало как что-то вроде «Нейт, прости».

Эймос перешагнул через полдюжины тел, словно через мешки с песком, и направился вперед. Только один мальчик пытался открыть двери. Эймос зажал молоток под мышкой, обхватил лицо мальчика ладонью и сильно толкнул. Ребенок застонал и упал, свернувшись калачиком. Эймос отпер двери и резким движением распахнул их.

– Месье, – обратился он к Реджи. – Похоже, вам не помешал бы свежий воздух.

Реджи прополз мимо Эймоса, вряд ли осознавая его присутствие. Эймоса это не задело – Реджи, скорее всего, ослеп из-за ожогов. Крепыш Редж выбрался из дверей, с трудом спустившись по шатким ступенькам на примятую траву. Его ладони соскользнули, он растянулся на животе – и пополз по земле. Невероятно отвратительное зрелище! Эймос шагнул вперед, твердо наступил на затылок Реджи и повалил его на землю. Затем он взвел курок пистолета и…

Эллен смотрела, как распахиваются двери часовни. Она мельком увидела тела, лежащие на полу или рухнувшие на скамьи, прежде чем ее внимание привлек бывший муж сестры, выползающий из дверей. В свете, льющемся из часовни, она увидела, что Реджи с головы до ног покрыт запекшейся кровью. Он дрожал, грудь тяжело вздымалась, с губ свисали струйки кровавой слюны. Он спустился по ступенькам и преодолел еще несколько метров, прежде чем упасть.

Преподобный вышел вслед за Реджи. Он шел целеустремленно и казался совершенно здоровым. В каждой руке он что-то держал. Эллен с ужасом наблюдала, как преподобный наступил Реджи на затылок, вынудив почтальона жалобно заскулить, затем взвел курок пистолета, который держал в правой руке, и выстрелил в упор в голову Реджи.

Пистолет издал резкий щелчок. Пушистая бахрома волос на затылке Реджи – с момента его последней стрижки прошло, должно быть, несколько месяцев – вздыбилась, когда пуля пробила ему череп. Реджи тихо хмыкнул, как бы выражая легкое несогласие с чем-то сказанным преподобным. Пуля прошла насквозь и вышла над широко раскрытыми глазами, выбив во лбу костяное окошко. «Это похоже на коробочку, из которой выскакивает маленькая птичка в часах с кукушкой», – подумала Эллен, цепенея от страха.

Преподобный отскочил назад, испустив победный вопль, как мальчишка, которого только что покрутили на руках. Ботинки Реджи стукнулись о землю. Вирджил Свикер, появившийся из дверей часовни, застыл в шоке. Преподобный взял молоток другой рукой и с размаху ударил им по пробитому черепу Реджи. Алые капли брызнули ему в лицо. Он улыбался, опуская молоток снова и снова. Его пышная прическа растрепалась, помада потекла по лицу, смешавшись с потом, волосы свисали над ушами прямыми крыльями, как страницы книги в твердом переплете, открытой посередине.

Эллен не пошевелилась – физически не могла этого сделать. Мир раскололся на острые, режущие куски, словно разбилось огромное зеркало, за которым открылось беспросветное и безнадежное место, наполненное безумием, страданиями и смертью.

Преподобный поднял глаза. Увидел ее. Ухмыльнулся. Вскинул пистолет и выстрелил. Пуля просвистела у нее над головой. Мгновение спустя Эллен услышала хлопок.

Она повернулась и побежала. Пистолет снова выстрелил – пуля попала в стену жилого дома в метре впереди. Эллен пригнулась и зигзагами метнулась за ближайшую пристройку, заметив внутри наполовину скрытую тенью банку с гербицидом без крышки. Еще один выстрел… Она вздрогнула, но продолжила бежать.

В голове гудело. Было трудно думать, планировать что-то большее, чем просто переставлять ноги. В поле зрения замаячили ворота. Да, лес был опасен, но разве в Маленьком Раю сейчас безопаснее?

Она резко затормозила у главных ворот и протиснулась в щель.

Лес был в десяти метрах от Эллен. Она осмотрелась; ее ботинки шаркали по пыли. Затем женщина увидела тень, вытягивающуюся по земле из-за угла сарая, и поняла, что преподобный гонится за ней. Она попала меж двух огней.

Лес потянулся к ней. Раздался еще один выстрел, и Эллен со всех ног бросилась в гущу деревьев. В их тени было значительно холоднее. Ноги у нее подкосились, и она рухнула на ковер из сосновых иголок. Женщина поднялась на колени и в панике оглянулась, но тут было слишком темно, чтобы что-то разглядеть за огромными деревьями и кустарником. Она молила Бога, чтобы водившиеся здесь монстры не трогали ее хотя бы ближайшие несколько минут.

Эллен посмотрела сквозь деревья в сторону лагеря. Преподобный стоял у ворот, вглядываясь в чащу. Он нажимал на курок снова и снова, но в ответ раздавались только сухие щелчки. Эймос оскалил зубы, блеснувшие на фоне окровавленного лица, и в отчаянии гневно ударил молотком по воротам, а затем повернулся и направился к часовне.

Эллен подождала тридцать секунд. Она не была уверена, что преподобный больше не наблюдает за ней. Возможно, у него было время перезарядить пистолет. Но она не могла просто сидеть здесь.

Она выбралась из леса и, прячась в тени деревьев, прокралась по периметру ограды Маленького Рая к поленнице десяти футов в длину и шести футов в высоту, накрытой куском брезента. У нее все еще кружилась голова. Что, черт возьми, произошло? Ясно было одно: преподобный сошел с ума. Если, конечно, он не был таковым изначально.

Ее следующая паническая мысль была о Нейте. Эллен оставалось только надеяться, что он не видел, как пули попали в голову его отца.

Она прокралась вокруг поленницы и скользнула под брезент. Воздух был наполнен запахом сосновой смолы. Женщина подползла к передним рядам и, приподняв брезент, выглянула наружу. Отсюда был хороший обзор на территорию Маленького Рая. Эллен могла ясно видеть часовню на другой стороне площади. Ее двери открылись, и оттуда хлынул свет. Преподобный снова появился в поле зрения. Эллен увидела, как он разговаривает с Вирджилом. Затем они вошли внутрь и начали вытаскивать тела. Те казались слишком маленькими, чтобы принадлежать взрослым людям.

Неужели он убил всех? Эллен скорчилась под брезентом. Ее руки были в порезах и кровоточили. Это казалось невозможным, и все же…

Какой дьявол мог такое сотворить? Если бы только Мика и Минерва были здесь! Они бы не позволили преподобному остаться безнаказанным. Они бы…

Что-то врезалось в брезент, едва не сбив ее с ног. Она попятилась, отталкиваясь каблуками, пока не уперлась спиной в штабель досок. Что-то зашевелилось с другой стороны брезента. Женщина подавила крик, ожидая, что пуля, нож или коготь проткнут мешковину – и на этом ее жизнь оборвется.

Брезент приподнялся. На Эллен глянули испуганные глаза Нейта.

– Эй, – прошептал он и залез под брезент. Эллен обняла его. Мальчик дрожал. Они оба дрожали…

– Как ты меня нашел? – спросила она.

– Я видел, куда ты бежала. Я прятался за большим складом.

– Преподобный не…

– Да, думаю, он меня не заметил.

– Ты видел?..

– Что произошло в часовне? – Нейт сдавленно всхлипнул. – Они мертвы. Преподобный убил Нелл Конкрайт. Я видел, как он это сделал… Думаю, он всех их убил.

– Всех?

– Взрослых – точно. Насчет детей не знаю. Может, они и живы. Я видел парочку ребят, и крови на них было куда меньше, чем на взрослых.

Они приподняли брезент и выглянули наружу. Вирджил и преподобный вытаскивали тела детей и укладывали их в ряд на земле.

– Что, черт возьми, они теперь делают? – спросила Эллен.

…Вирджил окончательно перестал понимать, что происходит.

Он и представить себе не мог, что все так обернется. Никогда бы не согласился приехать в Маленький Рай, если бы хоть на секунду подумал, что тут может случиться такое!

Кровь. Больше крови, чем он когда-либо видел. Больше, чем, по его мнению, могли вместить тела.

«Ты выглядишь как десять килограммов дерьма в пятикилограммовом мешке», – так однажды выразился Сирил, когда они очнулись после недельного запоя. Именно так Вирджил мог бы описать тела в часовне: десять литров в пятилитровой банке.

Откуда вся эта кровь появилась? Какой-то ужасный магический трюк… Как будто сквозь доски пола часовни просочилось много крови, целые ведра (прямо из-под земли! Как нефть. Черное золото! Техасский чай!) – и она смешалась с жидкостью, вытекающей из искалеченных тел прихожан.

Вирджилу с самого начала не нравился ни один из них – все они были уж слишком правильные. Он с радостью забрал бы их деньги, но не жизни. Они этого не заслужили. Никто этого не заслужил.

– Брат Свикер!

Он обернулся и увидел, что преподобный пересекает площадь, направляясь к нему и наставив пистолет ему в грудь.

– Пули, – потребовал преподобный. – У нас есть еще?

Вирджил стоял у входа в часовню. В нос ему ударил запах крови, горячий и склизкий. Он подумал, не его ли весь день вдыхают работники скотобойни – кровавый «аромат», густой, как воздух туманным утром. Неужели эта вонь не сводит их с ума? Она проникала ему в рот и уши, пока голова не начала кружиться. Вирджилу захотелось заползти в самое темное место, какое только удастся найти, свернуться калачиком и закрыть глаза.

– Пули? – ошеломленно произнес он. – Я думаю… Э… э… э…

Преподобный возник из темноты так близко, что Вирджил мог разглядеть жирные угри у него на носу. Черты его лица подергивались, как будто саранча на тонких ножках отчаянно пыталась забиться ему под кожу. Преподобный размахнулся, и дуло пистолета ударило Вирджила по голове. Тот растянулся на полу часовни, смутно пораженный переменой, произошедшей с этим мелким шарлатаном. Преподобный теперь внушал ему такой ужас, какого даже Сирил никогда у него не вызывал.

– Вставай, – коротко приказал преподобный. – Вставай, вставай, вставай!

Вирджил поднялся на ноги. Его рука коснулась остывающей конечности мертвого прихожанина, и он вздрогнул. Преподобный схватил его за воротник.

– Нужно спешить… – Дыхание преподобного отдавало горькой желчью. – Он скоро будет здесь.

– Кто будет?

Преподобный не ответил. Его пальцы сжались сильнее.

– Пули, брат. Сейчас же.

Вирджил не хотел давать ему новые патроны – возникло подозрение, что следующая пуля будет предназначена для его, Вирджила, собственной головы. Но с подобострастием побитой собаки, которое за все эти годы стало его натурой, он вошел в ризницу и достал пули. Его взгляд упал на тело Нелл Конкрайт с размозженной головой.

Когда Вирджил вернулся, преподобный протянул ему пистолет.

– Заряди его.

Вирджил сделал, как было велено. Так было намного проще – просто следовать инструкциям… Он всегда попадал в неприятности, когда пытался думать самостоятельно. Лучше доверить оружие кому-нибудь другому! Его разум расслабился, когда он вставил патроны в пистолет. Преподобный вел, а Вирджил подчинялся. Проще простого.

Он вернул пистолет. Преподобный засунул его за пояс брюк и усмехнулся.

– Полюбуйся на меня: я прямо ковбой Джонни!

Вирджил выдавил из себя смешок. Это было довольно забавно. Преподобный с его причудливыми волосами – плоскими, как блин, свисавшими ему на уши – и пистолетом, выглядывающим из-за ремня. А еще Вирджил не мог не заметить его эрекцию. Член преподобного натянул ткань штанов, твердый и чем-то похожий на лезвие.

У тебя в кармане пистолет или ты просто рад меня видеть, морячок?

Вирджил снова рассмеялся, немного истерично. Блин, жизнь быстро летит, не так ли? Сегодня одно, завтра другое. Ничего не оставалось, кроме как плыть по течению.

Преподобный обнял Вирджила за шею и притянул к себе, пока их лбы не соприкоснулись.

– Следующие двадцать минут – самые важные в твоей жизни. Ты понимаешь?

– Угу, – сказал Вирджил, ничего не понимая.

– Если будешь продолжать в том же духе, твоя награда будет безграничной. Тебе бы этого хотелось, брат Свикер?

– Конечно… Наверное…

– Да благословит Господь твое любознательное сердце! – Преподобный ухмыльнулся.

Затем он подошел к ближайшему ребенку, девочке лет восьми, схватил ее за лодыжки и потянул. Платье девочки задралось. Ее трусики были мокрыми – она описалась. Преподобный выволок ее за дверь, спустился по ступенькам (ее череп глухо стучал о каждую) и положил ребенка на землю недалеко от забора.

Когда он вернулся, Вирджил не шевелился. Преподобный нахмурился.

– Официального приглашения, что ли, ждешь?

Вирджил начал перетаскивать детей. Это не заняло много времени – около двадцати минут, как и сказал преподобный. Наконец все они лежали рядышком. Без сознания, но не мертвые. Их ноги подергивались – большинство детей обмочились и невольно вздрагивали, когда моча остывала у них на бедрах.

– Да, о да, – проворковал преподобный. – Мы сегодня сотворили доброе дело.

– Почему?..

– Почему – что? – Преподобный скосил глаза на Вирджила.

– Почему… дети?

– Потому что, – сказал преподобный, – если бы не дети, ничего бы изначально не случилось.

Глаза-фонарики преподобного были устремлены в лес. Его тело замерло, как будто он впал в оцепенение. Вирджил смотрел в том же направлении.

Что-то приближалось, как и обещал преподобный. И даже не одно… Вирджил потер глаза (он действительно сделал это, прямо как в кино, когда персонаж думает, что видит мираж). Вот почему это не имело смысла. Все казалось нереальным, как в кино…

Фигуры приближались. Вирджил видел их… Но этого не могло быть. За ними скрывалось что-то еще – большое, окутанное тенями. Мурашки поползли по спине Вирджила и растеклись по шее шершавым воротником. Его дыхание стало прерывистым и жалобным, как у раненой собаки.

– Ради тебя, – сказал преподобный, обращаясь к призрачному существу. – Все для тебя.

При виде этого у Вирджила немного помутился рассудок… а может, и не немного. Трудно было сказать наверняка, потому что мир не менялся. Менялось только то, как он его воспринимал.

Ничего не оставалось, кроме как плыть по течению…

Эбенезер вел гусеничную машину по тропе, ведущей к Маленькому Раю. Дальний свет фар освещал сосны. Машина с грохотом переезжала пни и поваленные бревна, без проблем пересекла реку. Он легко управлял ею – рулевые рычаги требовали лишь небольших усилий. Ни одна букашка не врезалась в ветровое стекло. Только сейчас Эб понял: он провел в лесу несколько дней, но его не укусил ни один комар, ни одна мошка, ни один клещ. Он нажал на тормоз и остановился у подножия пологого подъема. Отсюда тропинка вела прямо к воротам Маленького Рая, без резких поворотов и изгибов. Он прерывисто вздохнул.

– Ну что же. Переходи к делу, сын мой.

Эб расстегнул молнию на крыше кабины. Небо было усыпано тусклыми звездами. Он встал на сиденье и перепрыгнул через переднюю панель в кузов. Так быстро, как только мог, разложил дробовик, кольты и запасные обоймы. Прикрепил обоймы к передней панели кузова клейкой лентой. Затем отрезал три куска веревки, обвязал их вокруг верхней планки панели и прикрепил дробовик и пистолеты к концам каждой веревки – дробовик с левой стороны, пистолеты с правой. Те свисали, слегка покачиваясь и позвякивая о панели; теперь все они были в пределах досягаемости. Эб отрезал веревку подлиннее и продел ее через петли в своем ремне. Затем вытащил из кармана кубинскую сигару, развернул ее и откусил кончик зубами. Выплюнул его, щелкнул зажигалкой и закурил. Глубоко затянулся, кашлянул и спрыгнул из кузова. Лес не шевелился, но впереди, причем совсем недалеко, чувствовалось присутствие. У Эбенезера перехватило горло.

Он нашел подходящую палку и открыл дверь со стороны водителя. Один конец палки положил на педаль газа, а другой засунул под сиденье; двигатель заурчал. Эб проверил, насколько крепко держится палка, а затем зафиксировал рулевые рычаги, чтобы машина ехала прямо.

Снова затянувшись сигарой, Эб выпустил несколько колец дыма. Он давно уже не курил. И вот какого черта бросил? Прекрасная же привычка…

Он облизал губы. Во рту пересохло. Вся жизнь Эбенезера зависела от следующих пары минут. Хотя, черт возьми, разве бывает иначе? В жизни человека есть всего несколько действительно важных минут, влияющих на все его оставшееся время на этой земле.

Эти минуты привели его сюда. Большие часы в небе не переставали отсчитывать секунды наперекор судьбе.

– Удача благоволит храбрецам, – прошептал Эб. – Или сумасшедшим? В обоих случаях, Эбенезер, сын мой, у тебя есть все шансы.

Он включил передачу. Гусеничная машина рванулась вперед. Он перемахнул через переднюю панель и забрался в кузов. Повернул ручки на баллончиках огнемета и, услышав шипение, поджег зажигалкой сопло. Вспыхнуло маленькое голубое пламя, похожее на контрольную лампочку в печке. Эб закинул оружие за плечи.

Удерживая равновесие, пока машина с грохотом поднималась по склону, он привязал один конец веревки, пропущенной вокруг талии, к деревянной планке с левой стороны передней панели, а другой завязал узлом с правой стороны. Затем откинулся назад, проверяя самодельную обвязку. Он мог наклонять тело влево-вправо вдоль веревки достаточно далеко, чтобы дотянуться до оружия, если огнемет разрядится.

Эбенезер выпустил сигнальную ракету в деревья справа от себя. Она описала низкую дугу и с шипением упала в двухстах метрах впереди. Он перезарядил ружье и выпустил еще одну – по левую сторону. В их неровном свете он наконец разглядел между деревьями движение: нервно дергающиеся тела пересекали полосу мерцающего света.

Эб затянулся сигарой и размял шею, чтобы прочистить носовые пазухи. Сердце отбивало бешеный ритм, но руки почти не дрожали. Он убьет их всех, если получится, или умрет, уничтожив всех, до кого доберется. Они больше никогда не смогут напугать его.

«Правильно, – услышал он голос своей тети Хейзел. – Мой Эбенезер не какая-нибудь свинья».

– Впере-е-ед, соба-а-ачки-и-и, впере-е-е-ед[21], – промурлыкал он.

Машина с грохотом преодолела подъем. Вдали замерцали огни Маленького Рая.

– Попробуйте достать меня, ублюдки!

Машина с грохотом пронеслась вперед. В поле зрения появился замерший у обочины грузовик: разбитое лобовое стекло, обезглавленное тело какого-то невезучего сукина сына, все еще лежавшее у заднего колеса. Ветер раздувал огонь ракет, и от этого они вспыхивали, ярче освещая лес.

Эти твари были там. Господи, теперь он мог их видеть. Одни большие, другие поменьше, все сгорбленные и уродливые. Эб посмотрел наверх, опасаясь, что кто-то из них может свалиться с неба – как тот, что оторвал ему ухо. Но нет, над головой никого не было, чудовища оставались на земле.

Машина уверенно приближалась к воротам – оставалось не больше ста метров. Лунный свет отражался от позолоченных букв «М» и «Р». Эб оглянулся. Его никто не преследовал. На самом деле Эбенезер не надеялся добраться до комплекса – думал, что его разорвут на куски задолго до того, как он достигнет ворот. Он даже с каким-то мазохистским удовольствием представлял, как гусеничная машина пробивает себе путь сквозь ворота, протащив его искалеченный труп прямо к дверям часовни, а затем и сквозь них. Но он каким-то чудом остался жив, и теперь нужно было действовать быстро.

Он схватился за охотничий нож. Машина резко качнулась, его подбросило, и рукоять выскользнула из пальцев.

– Черт!

Он потянулся за ножом, и тот со звоном упал на металлическую подставку. Веревка, продетая в петли для ремня, не позволяла наклониться еще ниже. Огнемет опустился, обжигающее сопло задело ногу, и Эб вскрикнул. Ворота были в пятидесяти метрах от него. Машина вот-вот могла…

Пальцы сомкнулись на ноже, и Эб перерезал веревку. Оказавшись на свободе, он сбросил с плеч огнемет и перелез через переднюю панель, запрыгнув в кабину как раз в тот момент, когда машина врезалась в ворота Маленького Рая, разломав их, как игрушечные. Железо визжало, когда створки срывались с петель, сминаясь под сокрушительным натиском тяжелой машины.

Эб сел, смаргивая струйку крови с глаза. Машина направлялась прямиком к хозяйственному сараю. Он никого не увидел, но подумал, что обитатели лагеря наверняка уже проснулись и бросились к окнам, чтобы посмотреть, что за кошмар обрушился на них на этот раз.

«Это я спешу к вам на помощь, вы, жалкие ублюдки!»

Он схватился за палку, нажимающую на педаль газа, но та не поддавалась.

Машина врезалась в сарай, превратив его в щепки. Эб пинал рычаг, пока тот не сломался; без давления на педаль газа машина сразу же замедлила ход. Эб нажал на педаль тормоза. Машина резко остановилась.

Он забрался в кузов, отвязал дробовик – и развернулся с ружьем в руках, готовый расстрелять все, что вздумает ворваться в ворота вслед за ним. Но стрелять было не во что. Вдалеке на лесной подстилке догорали сигнальные ракеты.

Он спрыгнул с заднего борта. По всему комплексу замигали прожекторы; некоторые из них на несколько секунд погасли, прежде чем снова включиться. Хотя Эб плохо видел в неровном свете, он мог точно сказать, что на улице никого нет. Его охватило смутное чувство страха – тот снова был тут как тут… Господи, какой же он идиот!

Он вытер ладонью кровь, которая текла из пореза на голове. Сигара все это время оставалась зажатой у него в зубах, но теперь она была сломана почти пополам. Эб оторвал болтающийся кончик.

Над поселком нависла тревожная тишина. Эбенезер уставился на открытую дверь часовни, в которой слабо мерцал свет. Метрах в десяти от двери на траве лежало тело, покрытое пятнами крови. Эб схватил дробовик и направился к нему. Ощущение ужаса нарастало с каждым шагом. Наконец Эбу удалось заглянуть внутрь часовни.

– Боже милостивый…

Он остановился. Сигара выпала у него изо рта. Что, во имя всего…

– Эбенезер?

Он обернулся и увидел Эллен с мальчиком. Их плечи были усыпаны щепками.

– Что здесь произошло?

– Преподобный, – тихо сказал мальчик. – Он их всех убил.

– Всех? Даже Мику и Мин…

Эллен покачала головой.

– Они ушли еще вчера. Сразу после твоего побега. Отправились на поиски пропавших детей. Углубились в лес, двигаясь на север. Навстречу…

Эб поднял руку. Местонахождение Мики и Минервы сейчас было не так важно, как то, что сказал мальчик.

– Преподобный убил их? Кого? Сколько человек? Как он вообще…

– Всех, Эбенезер. Всю свою паству. В часовне во время проповеди. – Эллен провела дрожащей рукой по волосам. – Не знаю, как он это сделал.

– Их рвало кровью, – глухо добавил мальчик.

– Он, должно быть, отравил их, – сказала Эллен. – Я почти чувствую этот запах…

«Яд, – подумал Эб. – Этот псих отравил своих людей».

Впрочем, это было не так удивительно, как могло показаться. Он почуял в Эймосе Флешере намек на сумасшествие сразу же, как впервые увидел его: заискивающий взгляд, тонкая, жестокая улыбка. Грань между пророком и сумасшедшим была действительно тонкой. И именно таких людей, как его последователи, часто поджидала подобная участь. Лемминги, срывающиеся со скалы.[22] Он мог себе представить такой исход. Слишком легко мог представить…

– И вы не присутствовали на службе?

– Мне бы там не обрадовались. – Эллен покачала головой. – А Нейт захотел остаться со мной.

– Расскажи мне, что еще произошло, – попросил Эб.

– После того, как преподобный убил их, он вышел из часовни. Он застрелил…

Эллен кивнула на тело на траве, но не сказала, кто это был. Эбенезер и так догадался. Нейт не плакал, но его глаза покраснели и опухли, будто слезы были где-то на подходе. Мальчик понимал, что сейчас не время для скорби. А может, в глубине души он немного радовался смерти отца… Эбенезер не мог точно сказать – он этого пацана почти не знал.

– После этого Флешер стал стрелять в меня, – продолжила Эллен. – Поэтому я убежала. Спряталась в поленнице. Нейт пришел ко мне. Преподобный прекратил нас искать. Видимо, решил заняться чем-то более важным.

– Более важным?

Никто из них не ответил.

– Дети живы. Скорее всего, – наконец сказала Эллен. – Они выволокли их из часовни.

– Кто?

– Человек, нанятый преподобным. Тот, которого ты избил сегодня утром.

– Вирджил. Он и преподобный – единственные, кто остался?

Эллен кивнула.

– Значит, они вытащили детей и?..

Эллен и мальчик переглянулись.

– И что-то появилось, – едва слышно прошептал Нейт.

– Что?

– Из леса… – Мальчик уставился себе под ноги, как будто не мог смотреть на часовню. – Оно… забрало их. Или…

– Или что, пацан? Ради всего святого, скажи уже!

– Или они пошли добровольно, – тихо добавила Эллен. – В общем, они все ушли.

– Дети?

Эллен и мальчик кивнули, не глядя Эбу в лицо.

– Ему нужны были дети, – сказала Эллен.

«Кому-то всегда нужны эти чертовы дети», – подумал Эб.

– А преподобный и Вирджил с ними?

Они снова закивали. Эб провел рукой по губам. Ему стало жарко, кожа покрылась потом – первые признаки гриппа.

– Так кто их забрал?

Некоторое время они молчали. Наконец Эллен сказала:

– Это был не человек.

– И не животное, – добавил мальчик.

– И не тварь из леса, – продолжила Эллен. – Это было что-то совсем другое.

Руки Эбенезера сжали дробовик. Тихое тиканье двигателя гусеничной машины было единственным звуком в этой ночи.

Не человек, значит, да? Что ж, в этом нет ничего удивительного: в этих краях осталось не так уж много людей. Их превосходили численностью и вооружением. Последние представители вымирающего вида… Мы все по той или иной причине оказались в смертельной ловушке. Возможно, я самый глупый из всех, потому что сбежал только для того, чтобы примчаться обратно. И снова оказался в центре событий.

Его плечи поникли. Разве у него оставался выбор? Что ж, взялся за гуж…

– Куда они пошли?

Они как раз возвращались в Маленький Рай, когда это случилось.

Минерва почувствовала сухой электрический привкус в горле, напомнивший о тех жарких вечерах в детстве, когда небо затягивали тучи: вкус грозы, собирающейся над горизонтом.

Она остановилась посреди заросшей ясенем дорожки.

– Что? – спросил Мика.

Женщина мотнула головой в сторону деревьев. Мика понял ее без слов. Они двигались быстро, прячась в густой темноте елей в трех метрах от тропинки.

Звуки флейты поплыли по воздуху. Звенящие, диссонирующие, но в то же время обладающие ритмом, который затрагивал что-то скрытое внутри Минервы – маленькое сердце внутри большого.

Она почти ничего не разглядела, только множество ног. Низко свисающие ветки с иголками мешали рассмотреть все целиком. Первая пара ног была необычайно длинной, как у аиста. Эти ноги двигались, как безумный дервиш, кружась, делая пируэты и высоко подпрыгивая, словно придворный шут. Музыка флейты усилилась, резкие ноты проникли в череп Минервы и загудели в мозгу. За этими ногами последовали другие, поменьше – бледные, с алыми прожилками, обутые в пыльные ботинки или туфли с пряжками и рваными носками.

Никто из проходивших мимо не произносил ни слова, слышался только хруст подошв по мертвой серой земле. В их движениях сквозило что-то маниакальное, когда они, подпрыгивая, приближались к Черной скале.

Когда процессия прошла, Мика и Минерва опустились на колени под деревьями и некоторое время не двигались. Веки Мики были крепко зажмурены. Когда он наконец открыл глаза, его взгляд помрачнел.

– Мы должны вернуться, – сказал Мика. – Мне нужно туда спуститься.

У нее сжалось сердце.

– В…

– Да. Они туда направляются.

Минерву охватила дрожь, которую невозможно было унять.

– Шуг, я не думаю, что смогу…

– Я понимаю.

– Эта пещера, – продолжила она, чувствуя необходимость объясниться. – Эти… пальцы. Эти звуки. Я хочу помочь. Но я не думаю…

– Я понимаю.

– Ты хоть представляешь, что там внизу, Шуг? – Минерва положила руку на его окаменевшую от напряжения ногу.

Он несколько секунд обдумывал ответ.

– Я знаю, что там что-то ужасное. Но ведь…

– Что?

– Я и сам совершал ужасные вещи.

– Человеческое зло – это совсем другое.

– Мы все в этой жизни что-то задолжали, Минерва… – Он покачал головой. – И платим каждый день. Вся наша жизнь – это расплата. Но они-то, у них какой может быть долг?

– Господи, Шуг… Чем ты собираешься расплачиваться?

– Они дети, Минни. Просто дети.

– Да.

– Не все жизни одинаковы. Некоторые стоят больше, чем другие.

– Я не буду с тобой спорить.

– Ты можешь вернуться в Маленький Рай.

– Могу. Но не вернусь. Я пойду с тобой. Но предупреждаю заранее: я не знаю, смогу ли пройти за тобой весь путь до самого низа.

Мика прижал палец к губам. Минерва затаила дыхание. Затем она услышала шаги.

Они доносились с той же стороны, что и предыдущие: со стороны Маленького Рая. На этот раз мимо прошли две пары ног. Их сопровождал мучительный хрип – две пары легких тяжело дышали.

Мика и Минерва подождали, пока эти ноги пройдут мимо, прежде чем выползти из-под деревьев. Минерва выхватила пистолет Эллен. Мика посветил фонариком вверх по тропинке, и его луч осветил спины двух мужчин в пятидесяти метрах впереди. Мужчины замерли и медленно повернулись.

– Приветствую вас, попутчики, – сказал преподобный с веселым добродушием. И он, и Вирджил были в крови, как мясники сразу после смены. Волосы преподобного были вздыблены по обе стороны его черепа, как ондатровая шкурка. Он улыбался, широко раскрыв глаза, а Вирджил выглядел так, словно был готов разрыдаться.

Преподобный потянулся к поясу и вложил что-то в руку Вирджила. Затем встал на цыпочки и прошептал ему на ухо:

– Убей их, сын мой.

В руке Вирджила оказался тяжелый пистолет. По-хорошему тяжелый – тяжелый, как окончательное решение. Теперь Вирджил мог со всем этим покончить, мог уничтожить всех: себя, преподобного, одноглазого чудака и эту тощую мужеподобную сучку. Он, Вирджил Куинси Свикер. Теперь у него в руках оказалась эта сила. Возможно, это было бы лучше всего. По крайней мере, лучше, чем следовать за этой мерзостью все дальше в лес…

Вирджил едва удержался, чтобы не сунуть дуло в рот и не нажать на курок. Он хотел это сделать. Потому что все продолжал и продолжал вспоминать это чудовище. Его огромное тело с болтающимися руками и длинными, как у мультяшек, ногами. Его голову, рот и ужасные, ужасающие глаза. Вспоминал, как звуки его флейты – похоже, это была выбеленная бедренная кость с просверленными насквозь отверстиями – пробудили детей от наркотического сна. Они все как один встали, взялись за руки и танцуя направились в лес вслед за этим ужасным дудочником.

От этого зрелища что-то внутри Вирджила сломалось. Он последовал за дудочником в лес, кровь бурлила в его жилах. Даже не было ощущения, что он идет: он будто ступил на огромную ленту конвейера, которая упрямо тянула его за собой. В какой-то момент Вирджил уставился на дерево и увидел – по крайней мере ему показалось, что он увидел – тело, освещенное лунным светом. Ему даже почудилось, что это тело Сирила – Сая, его духовного брата! – безжизненно вращалось на толстом суку. Это тело – возможно, тело Сая! – было похоже на какое-то ужасное украшение для рождественской елки, которое повесил огромный злой ребенок. В голове Вирджила словно открылся люк, и за этой дверью оказалась вонючая желтая комната, на колючем полу которой, судя по всему, шевелилось что-то огромное…

После этого все стало как в тумане. Минуты или часы текли незаметно, пока… пока… пока…

И вот он здесь. В лесу с преподобным и с пистолетом в руке.

– Убей их обоих, – зазвучал в его ушах медовый голос преподобного. – Покончи с ними.

Вирджил плакал. Слезы текли так легко и свободно. Он едва осознавал это. Когда он в последний раз по-настоящему рыдал? Подростком, когда нашел под кустами Юнион-парка труп бродячей собаки, забитой до смерти каким-то садистом. С тех пор – ни разу. Он и необходимости в этом не испытывал. Но сейчас он плакал – из-за мертвых идиотов Маленького Рая, из-за их детей, из-за своего приятеля Сирила, которого превратили в гребаное украшение для дерева, и из-за самого себя – тупицы, у которого не хватило мозгов, чтобы найти выход из этой ужасной ситуации.

Он поднял пистолет. Увидел его на конце своей руки, но даже не почувствовал, что это часть его самого. Нажал на спусковой крючок. Это было так же легко, как дышать, вот честно!

Пуля рассекла воздух в нескольких дюймах от черепа Минервы. Бам! У нее заложило уши. Ее собственный пистолет автоматически вскинулся. Она выстрелила. Вирджил не упал. Он шел к ней, всхлипывая и повторяя одни и те же слова снова и снова. «Прости», вроде как. Он рыдал, как ребенок.

Вирджил выстрелил еще раз, но промахнулся. Бам! Она выстрелила и тоже промахнулась – рука дрожала. Прекрати, черт возьми, хватит трястись, прост…

Пуля вонзилась в землю между ее раздвинутых ног. Минерва не могла унять дрожь. Вирджил шел и стрелял. Он почти ослеп от слез, но это не имело значения – еще несколько шагов, и выстрел будет практически в упор.

Ее палец замер на спусковом крючке. Она не могла, не могла…

Мика выхватил у нее пистолет. БАМ! Голова Вирджила откинулась назад, окутавшись красным туманом. Его тело отбросило с такой силой, что левая нога вылетела из ботинка. Он покатился к краю тропинки и на ноги уже не поднялся.

– Шуг, прости… – Волна адреналина прокатилась по телу Минервы. Она уставилась на свою руку. – Я не знаю, что…

Она прочла ответ в его глазах: Ты не создана для этого, Минни. В этой оценке не было ничего жестокого. Он не недооценивал ее силу или стойкость – просто в бою она не смогла нажать на спуск. А он смог.

Они подошли к Вирджилу. Большой палец его ноги торчал из дырки в шерстяном носке. Пуля была беспощадной, им даже не требовалось проверять пульс. Потому что у Вирджила была снесена верхняя часть черепа – все, что было выше глаз, все еще затуманенных слезами и безучастно смотревших в холодное ночное небо.

«Какой же никчемный слюнтяй», – подумал Эймос, вкладывая пистолет в руку Вирджила.

Глаза идиота затуманились, из них потекли ручейки слез. Эймосу пришлось подавить отвращение. Вирджил пригодился в трудную минуту, но теперь он был бесполезен. На самом деле Эймос уже размышлял о том, как избавиться от этого балласта. И вот появилась прекрасная возможность убить двух зайцев одним выстрелом.

Вирджил кивнул в ответ на простые указания преподобного, послушный, как ягненок. Затем начал стрелять. Эймос не стал дожидаться результата. Он побежал вверх по склону, поскальзываясь на сухих сосновых иголках. Он весело смеялся, потому что было что-то неописуемо смешное в событиях последних часов… Он не мог прекратить смеяться, даже когда прикусил губу так сильно, что из ранки полилась кровь, – а потому продолжал, задыхаясь, испускать эти визгливые отрывистые звуки.

«Иов 8:21, – подумал он. – Он еще наполнит смехом уста твои и губы твои радостным восклицанием. Аллилуйя, хвала тебе, и так далее, и тому подобное!»

Он бежал так быстро, как только могли нести его ноги, а сзади продолжали раздаваться выстрелы. Бам-бам-бам-ба-а-ам! Выстрелы резко прекратились, и лес погрузился в густую тишину. Прощай, Вирджил! До новых встреч! Прощай, Одноглазый! Счастливого пути никому из вас, и пусть сатана полакомится вашими гениталиями в аду!

Он спешил к Черной скале, не чувствуя усталости и не замедляя темп. Его переполнял безграничный запас энергии. Хотя ноги у преподобного словно налились свинцом, а в груди жгло, он чувствовал себя как те африканские негры, которые развили невероятную выносливость сердечно-сосудистой системы, когда их преследовали по вельду голодные львы. Он мог пробежать хоть кругосветку!

Его глаза на мгновение закрылись. Чудесное создание лежало там, запечатленное на его веках. О, что это было за зрелище…

Ты прекрасен.

Эта мысль вызвала у Эймоса благоговейный трепет.

Существо было не менее двенадцати метров ростом. Длинные, четко очерченные ноги и руки. Плоть гладкая, как фарфор. Выпяченный живот, как у женщины, ожидающей какое-то непостижимое потомство. Сердце Эймоса дрогнуло при виде того, как это существо пробиралось сквозь деревья. Голова у него была огромная. Рот растянулся во все лицо – казалось, оно улыбается, но, поскольку рот повторял изгиб черепа, улыбка эта вряд ли хоть когда-то менялась на что-либо другое. Его глаза были невыразимо черными и тусклыми, как пуговицы: Эймос представил себе четыре маленьких отверстия в их центре, куда швея могла бы продеть нитку.

Существо пробиралось между деревьями медленно и как-то игриво. В его движениях чувствовалась некоторая робость. Глаза Эймоса подрагивали в глазницах, как будто что-то оказывало на них огромное давление… дергались, как тараканы на раскаленной сковороде. Он понимал, почему глазам приходилось так тяжело: они пытались разглядеть форму за формой. У существа было другое лицо, скрытое под тем, которое Эймос мог увидеть, – хрупкие человеческие глаза и слишком невосприимчивый ум мешали рассмотреть истинный облик этого невероятного создания.

Эймос вспомнил, как существо склонилось над спящими детьми, обнюхивая их, как койот нюхает гниющую тушу. Прорези в середине его морды расширились. Черный язык, скользнув по лишенным плоти губам, прошуршал по ним, как наждачная бумага. У него не было зубов как таковых – лишь клочья влажной плоти болтались во рту, напоминая Эймосу волокнистую сердцевину тыквы.

Затем оно извлекло флейту. Его пальцы проворно заплясали по всей длине инструмента, извлекая звуки, от которых у Эймоса волосы встали дыбом. Дети как по команде поднялись. Их глаза оставались закрытыми, но тела уже функционировали. Они взялись за руки. Существо начало танцевать. Зрелище одновременно ужасное и притягательное: странные движения его конечностей, безумное ликование, с которым оно подпрыгивало. Дети подражали ему, так же неестественно дергая руками и ногами.

Существо, приплясывая, скрылось в лесу. Дети последовали за ним. Они шли быстро – казалось, их ноги не касались земли. Вирджил застыл на месте, разинув рот от изумления. Эймос встряхнул его, а когда это не помогло, сильно ударил наемника по лицу. Глаза тупицы затуманились, в них появился слабый блеск.

– Мы должны следовать за ним, сын мой.

– Да. Следовать… – Вирджил с усилием сглотнул. – Это я могу!

И они так и сделали, упорно продвигаясь вперед в погоне за процессией. Потом на них напали назойливые чужаки, но в итоге эти двое оказали Эймосу неоценимую услугу, удалив из процесса второстепенного игрока и, как он надеялся, заодно уничтожив и самих себя. Жизнь становилась ярче!

Деревья теперь уступили место поляне. Лунный свет падал на пустое пространство, освещая взметенный ветром песок и Черную скалу, настороженно возвышавшуюся вдалеке. В том же лунном свете Эймос мог разглядеть маленькие отпечатки ног на песке. Он последовал за ними, и сердце его пело.

Он выполнил свой долг. Теперь ему предстояло получить награду. Какую форму она примет? Ему не нужны были ни деньги, ни слава, ни какие-либо другие вещи, на достижение которых обычные люди тратят свою обычную жизнь. Он жаждал знаний. Понимания того, как устроен этот мир – или миры за его пределами. Взгляда за занавес. Он хотел увидеть бога – но не того, перед кем склонялись его прихожане, а того бога, который и привел его сюда: бога мух и крови. Хотел поблагодарить его за то, что он создал Эймоса Флешера таким, какой он есть.

Следы вели прямо к Черной скале. Оттуда доносился тихий гул. Он пошел по следам вокруг скалы, оглядываясь по сторонам (не преследует ли его кто-нибудь?), и остановился. Там – далеко, но он смог разглядеть – вроде как мелькнул луч фонарика? Эймос оскалил зубы. Чужаки. Ублюдки! Он надеялся, что Вирджил убил одного из них и, возможно, ранил другого. Но одноглазый казался человеком, который очень хорошо умеет стрелять… Неважно. Как только Эймос получит свою справедливую награду, он разберется с ними. О да, он мог не торопиться. На свете не существовало никого, кто мог бы им помочь.

Эймос ускорил шаг, сглатывая кровь из разбитой губы. Скала наклонилась на девяносто градусов, открываясь ему. Он побежал к ней. Его пот смешался с ланолином из помады и липкими струйками скатился по щеке. Эймос рассеянно вытер их и замурлыкал старую евангельскую песенку:

Эймос споткнулся и замахал руками, чтобы не упасть. Затем снова встал на ноги и пошел дальше, во весь голос распевая глумливую песенку, которую начал сочинять на ходу. Его густой баритон старательно разносил над пустошью мелодию, в которой сквозило предвкушение обещанной награды:

Наконец он добрался до расщелины в скале. Из ее устья исходило странное свечение. Шаги раздавались в окутывающей темноте, царившей за входом.

– Ты играл, ты тер свой смычок. Тер, тер, тер… – произнес знакомый голос.

Существо сидело на песке метрах в пяти слева от Эймоса. Луна освещала его устрашающие очертания, отражаясь от яйцеобразного черепа. Оно говорило, в точности копируя сестру Мюриэль.

Ты всегда был грязным мальчишкой, Эймос Флешер. Самым грязным из всех, что жили по сегодняшний день. Ты знаешь, что произойдет, если ты продолжишь возиться со своей грязной палкой? Она отвалится. Вот именно! Отвалится, как зимняя сосулька. И тебе будет очень стыдно, не так ли? Придется закопать ее во дворе, как собака косточку. Твоя моча-а-а просто выльется из дыры, откуда когда-то торчала твоя палочка, Эймос. Да, это такая же истина, как то, что Христос восседает на Небесах.

Эймос отступил на шаг. Именно теперь он осознал, насколько он одинок, за много километров ото всех.

– Я сделал то, что ты просил.

Существо издало звук, похожий на стрекотание насекомого.

– Я ни о чем тебя не просил, – сказал монстр голосом сестры Мюриэль.

Тонкая нить беспокойства врезалась в сердце Эймоса. Существо продолжало стрекотать. Было слишком темно, чтобы разобрать, исходил ли звук из какой-то части его странной анатомии или это была разновидность смеха.

– Не я, нет-нет-нет! – сказало оно голосом, который мог бы принадлежать самому Эймосу: высоким, с придыханием – голосом ребенка, который научился выговаривать слова. – Мой отец просил… мой отец, мой отец, мой папанечка…

– Твой… твой отец?

Существо сидело на корточках на песке, снова и снова повторяя эти два слова:

– Мой отец, мой отец, мой отец…

Осознание потрясло Эймоса. Оказывается, его собеседник был не более чем комнатной собачкой кого-то гораздо более могущественного! Когда Эймос понял это, внешность существа – раздутое брюхо, птичьи лапки и глаза-пуговицы – стала казаться ему отвратительной. Сгорбившись в темноте, оно бормотало одни и те же два идиотских слова: «Мой отец». Это была просто птица-переросток майна, обладавшая талантом производить впечатление… Теперь Эймоса тошнило от одного взгляда на существо – оно ничем не отличалось от тех слабоумных детей в приюте, которых он с удовольствием колол булавкой.

– Где? – спросил он. – Где он, грязная ты тварь?

Существо подняло руку, указав изящным длинным пальцем на расщелину.

– Мой отец ждет.

…Мика обогнул Черную скалу. Минерва отстала, все еще потрясенная встречей с Вирджилом, и он продолжил путь без нее. Возможно, ей лучше было не вмешиваться.

В голове Мики царил сумбур, ему не хватало большого количества информации, так что при обычных обстоятельствах он бы отступил и перегруппировался. Но времени не хватало, и его охватила ярость – более сильная, чем все чувства, что он испытывал за последние годы. Сильнее, чем его ненависть к Сиборну Эпплтону или даже к своему старому капитану Бичвуду.

Он убьет преподобного. Следовало сделать это, как только он впервые увидел его. Мика практически почувствовал исходившее от того безумие. Да, у настоящего сумасшествия был запах: вонь старого, прогнившего пола, пропитанного кошачьей мочой. Мика ощутил злобу, скопившуюся в дымящихся недрах души преподобного, и ему следовало бы пустить Флешеру пулю в лоб прямо тогда… Но Чарли и Отис лишили его такой возможности.

Мика и сам не заметил, как подошел к расщелине. Он был так поглощен мыслями о мести, что потерял счет времени. Луч фонарика погрузился в провал. Тревожные синие тени сменились более глубоким, обволакивающим мраком. Мика развернулся на каблуках, встревоженный ревом сирены в своем подсознании.

Что-то неподвижно маячило на песке. Огромная человекоподобная фигура, освещенная лунным светом.

Прекрасный вечер для прогулки, а, рядовой?

Это был голос капитана Бичвуда. Существо издало ужасный хлопающий звук, как будто огромный таракан сложил крылья-панцирь.

– Мой отец ждет, – произнесло оно голосом Бичвуда. – Мой отец просто даст немного воздуха этим детям, рядовой Шугру. Просто немного воздуха… Мой отец хочет пить. Так хочет пить! И есть. Да. Мясо.

Его пасть широко раскрылась, разломив лицо надвое. Затем челюсти сомкнулись со звуком, похожим на стук деревянных досок друг о друга.

Пир горой. Мой отец, мой отец, мой отец…

Оно указало на расщелину. Мика сделал несколько шагов в том направлении, не сводя глаз с существа. Оно не двигалось и не пыталось остановить – наоборот, словно подталкивало его внутрь. Мика опять направил луч фонарика в щель. Посыпалась пыль, сверкая в луче света.

Мой отец ждет…

Мика вошел в расщелину. На лбу выступили капельки пота. Он вытянул руку, чтобы сохранить равновесие, и кончики пальцев коснулись стены пещеры. Мика отпрянул, снова встревоженный мягкостью и какой-то мясистой поверхностью скалы. На ощупь это было похоже на кожу больного старика, растянувшуюся и ставшую липкой от старости и болезней. Темнота поглощала Мику с неестественной жадностью; она жадно тянулась к слабому лучу фонарика, вгрызаясь в его сияние невидимыми черными зубами.

Он прошел под колонией протеев и довольно быстро оказался у обрыва. Веревочная лестница со стуком билась о камень, раскачиваемая сквозняком (а может, кто-то недавно спускался по ней). Мика посмотрел вниз, на вход в туннель, и уловил запах – слишком слабый, чтобы в его реальность можно было поверить. Запах, напоминающий о детстве: смесь ароматов жевательной резинки и дешевых духов, крови с ободранных коленок и шоколадных монеток, завернутых в блестящую фольгу. Там было все это, только в извращенном виде: в смеси с запахом, которым пропитан дом престарелых, – запахом болезни и пыли, пожелтевшей вонью гниющих изнутри тел.

Мике показалось, что он различает кого-то сгорбившегося у входа в туннель, но разум не мог полностью осознать то, что видели глаза. Человек непостижимого возраста: двести, триста, тысяча лет. Мике представилось, как это мерзкое существо дрожит в темноте внизу, ухмыляясь своим молодым ртом с черными, как деготь, деснами…

Челюсть Мики напряглась.

– Я иду, – прошептал он.

Он сунул фонарик в карман и опустил с края расщелины одну ногу, коснувшись первой перекладины лестницы. Когда лестница оторвалась от скалы, лишив Мику равновесия, он схватился за веревки, удержался на ногах и спустился по ней. В кармане у него блеснул фонарик, и бледный луч на миг осветил пространство внизу.

И тут раздался смех – густой, гортанный смех ребенка.

В темноте внизу Мика различил странные, извивающиеся движения каких-то фигур, и у него сжался мочевой пузырь. Страх заполнил мозг. Какое-то время он стоял как вкопанный, затем медленно вытащил фонарик из кармана. Когда он снова посветил вниз, там никого не было.

Лестница ударилась о камень. Нога коснулась дна расщелины. Мика отпустил лестницу, повернулся – и посветил фонариком в туннель.

Луч высветил начало системы пещер, вырубленных в скале. Мика подобрался ко входу. Туннель шел прямо метров шесть, а потом изгибался. Стенки были испещрены отверстиями, как сотами. Одни соты были маленькими, а другие казались достаточно большими, чтобы в них могло поместиться человеческое тело. Мика задался вопросом, насколько обширной может быть эта сеть туннелей и куда они могут вести.

Тело напряглось, в голове стучало. Мика нырнул в едкую темноту.

– Хочешь поиграть?

Минерва остановилась. Голос принадлежал ребенку. Собрав всю силу воли, она повернулась к нему. Кто-то сидел на корточках в темноте недалеко от расщелины, к которой она подошла через несколько минут после Шугру. Лунный свет лишь намекал на очертания этого существа.

– Так что? – осведомился голос. – Поиграем?

Ее парализовало. Еще никогда – разве что, может быть, в детстве – ей так не хотелось зажмуриться и исчезнуть. Появиться где-то в другом месте – далеко-далеко, где светит солнце, а мир работает по понятным законам.

– Мы поиграем.

Голос стал суровым. Теперь Минерва могла разглядеть говорившего. К сожалению, могла… Как же ей захотелось ослепнуть! Существо сидело на залитом лунным светом песке, скрестив длинные ноги и разведя колени так широко, что нижняя часть его тела напоминала распахнутые крылья. Отвислый живот монстра распластался на бедрах.

– Иди сюда.

Минерва подошла: выбора не было.

Она села перед ним и скрестила ноги.

– Тебе нравятся игры?

Женщина ошеломленно покачала головой.

Существо улыбнулось. Отталкивающее зрелище…

– А мне казалось, что все дети любят игры.

– Я не ребенок, – с трудом выговорила она.

– Все вы чьи-то дети, – сказало существо.

– Какие правила? – спросила Минерва.

– Мои! – Оно захихикало.

– А ставки?

– Весь твой долг, моя дорогая.

В ее животе зародилось семя ужаса.

– Какой еще долг?

Еще одно тихое хихиканье.

– Все. Ничего. Игра решит.

Облако скрыло луну. Пейзаж потемнел. Глаза существа влажно сверкали.

Давай поиграем, Минни! Будет очень весело!

Его голос изменился. Исчезли детские интонации с придыханием. Теперь он говорил голосом мертвого брата Минервы – маленького Кортленда Этуотера.

…Имя этой звезде Полынь; и третья часть вод сделалась полынью, и многие из людей умерли от вод, потому что они стали горьки…

Откровение 8:11. Полынь[24]. Полынь, имя этой звезде Полынь… Это был любимый отрывок преподобного. Вода стала горькой, и многие люди умерли. Ему всегда нравилось, как это звучит.

Он сидел в норе внутри скалы. Теперь он сам стал червем. Но не в дереве, о нет. Червем в червоточине. На его пути не было корней. Птицы не клевали его своими острыми клювами. Он был надежно спрятан глубоко в скале. Правда, внизу было темно. Очень темно. Это его немного напугало. Но это ничего. Отец скоро заплатит ему все, что он заработал.

Смех разносился по камням, доносясь отовсюду и ниоткуда. Детский смех. Эймос никогда не любил его. Скольких орущих младенцев он благословил, скольких розовощеких засранцев поцеловал в лоб – и все равно детей терпеть не мог. Их липкие руки, редкозубые улыбки и глупость – все, что обычно нравилось в них людям – Эймос ненавидел. Все дети были бесполезны, пока не становились достаточно взрослыми, чтобы пополнять его казну.

Но сейчас этот смех звучал для него довольно мило. Даже по-ангельски.

Трудно было сказать, сколько времени прошло с тех пор, как он спустился по веревочной лестнице в нижнюю систему туннелей. Естественного освещения здесь не было вообще, но скала как-то странно светилась. Он пополз по главному туннелю, обдирая колени, приближаясь к гулу, доносившемуся откуда-то впереди. Стены туннеля были испещрены отверстиями – похоже, норами. Большими. Они напоминали ему норки в термитнике или соты, в которых могли окукливаться личинки пчел. Но в таких огромных норах… нет, там точно обитали не насекомые.

Эймос продолжал ползти к центру этого гула. Но чем ближе подбирался, тем страшнее ему становилось. Страх пульсировал в его мозгу, рисуя ужасные образы. Он представил себе огромную чашу внутри скалы – чашу, кишащую гигантскими насекомыми. Жуки величиной с бордер-колли. Раздутые тараканы с крыльями, развернутыми веером, размером с крышки мусорных баков. Многоножки с ногами толщиной с детскую руку. Десятки тысяч глаз, ослепших от недостатка солнечного света… Тела насекомых были либо прозрачными, либо дымчато-белыми, что позволяло разглядеть странную работу внутренностей. Они бешено носились по гладкому каменному бассейну, перепрыгивая через трупы своих сородичей. Чаша была усеяна огромными мешками в форме бобов, которые с влажными хлопками лопались, извергая дряблых личинок с кожей, которая потела, как протухший сыр. Эти отвратительные личинки мяукали, как новорожденные младенцы. Стенки чаши были слишком крутыми, чтобы кто-нибудь мог выбраться. Они могли лишь извиваться в ней и отчаянно стряхивать шелуху, ожидая, когда ничего не подозревающий гость свалится сверху…

Эта картина запечатлелась у него в голове. Он не мог от нее избавиться. Внезапно напуганный гулом, Эймос забился в одну из нор рядом с главным туннелем. Там было так тесно, что плечи касались стенок. Он не мог сказать, как далеко и глубоко продвинулся вглубь этой дыры, потому что в какой-то момент та раздулась, как пузырь.

Он свернулся калачиком. Камень был теплым, как плоть. На ощупь это было похоже на утробу матери. Темнота давила на глаза. Эймос старался лишний раз не шевелиться – глупо, наверное, но он боялся случайно дотронуться до… ну, до чего-то дремлющего в глубине этой скалы. Он представил себе безволосую крысу с желтыми зубами, похожими на осколки разбитой посуды; представил, как его рука сжимает ее хвост – толстый, как садовый шланг, комок сальной плоти…

И это было, конечно, страшно. Но крыса, пусть и гигантская, казалась почти нормальной: обычное существо из этого мира, пусть и увеличенное в десять раз. По-настоящему он боялся столкнуться с чем-то таким, о существовании чего даже не подозревал. С чем-то, чего он не смог бы увидеть в своих самых страшных снах, потому что, в конце концов, эти сны все равно были составлены из тех зрелищ и ощущений, которые он наблюдал и испытывал наяву.

У Эймоса вырвался нервный смешок. Скала поглотила этот звук так быстро, как будто он и не раздавался.

Дыхание со свистом выходило из легких. Здесь он был в безопасности. Он ждал и читал наизусть отрывки из Священного Писания, чтобы успокоиться.

– Имя этой звезде Полынь… Полынь… Полынь…

Снова раздался смех. Легкий и жизнерадостный, щекочущий волоски у него за ухом. Почти песня, слов которой он не смог разобрать.

Где-то вдалеке кто-то прошел мимо входа в его нору (Эймос уже думал об этом месте как о собственном). Один из чужаков? Его захлестнула ярость, воздух перед глазами вспыхнул красным. Его подарок не приняли! Отец был перед ним в долгу. Эймос дал ему то, чего тот хотел… Но страх сковал преподобного, не позволяя пошевелиться. Казалось, что он опустился к самому центру земли, погрузился в шипение невидимых голосов, стук и стрекотание машин, сделанных из костей и зубов, – машин, назначение которых он не мог понять. Прекрасных инструментов отца.

– Полынь, – хрипло прошептал он. – Имя этой звезде…

…Мика двинулся дальше по туннелю. На преподобного ему уже было плевать – мстить не хотелось. Каждый мускул кричал от напряжения. Тихий голосок в его голове умолял остановиться и, ради бога, вернуться.

Запах становился все сильнее по мере приближения к его источнику. Мику затошнило от гнилостного зловония, напоминавшего вонь протухших потрохов, маринованных в нафталиновых шариках. Запах был настолько густым, что казалось: еще чуть-чуть – и Мика сможет ощутить его на вкус. Стены словно пульсировали – ту-тум, ту-тум, – и туннель слегка вздрагивал, как толстая артерия.

Ботинок задел какой-то предмет, издавший металлический звон. Мика посветил фонариком – наручники ручной работы, побуревшие от ржавчины. Сколько же им лет? Сто? Такие вещи мог бы носить раб… Вот только они были слишком малы, чтобы застегнуться на запястье взрослого мужчины.

Он двинулся дальше. Он был напуган – о да, просто в ужасе, – но это казалось вполне нормальным. Совершенно естественная реакция, поэтому Мика и не пытался с ней бороться. Затем он наткнулся на ботинок. Детский, невероятно старый. Дрожа, он поднял его. Выцветшая, но все еще различимая надпись на подошве из вулканизированной резины гласила: «Чарльз Гудьир, 1871».

Попадались и другие артефакты: обрывки одежды, сломанные карманные часы, деревянная кукла с выцарапанными глазами.

Туннель плавно изгибался; скала была гладкой, как алебастр. Мика посветил фонариком вдоль свода – такого низкого, что он задевал его головой, даже когда полз. Туннель был покрыт странной грибовидной растительностью, черной и колючей. Он направил на нее луч фонарика – и грибок распался на части, оказавшись дремлющим клубком незрячих пауков. Они сновали по стенам туннеля, легко танцуя на камне, и исчезали в крошечных отверстиях в полу. Мика заметил, что пол и стены были испещрены тысячами одинаковых отверстий – крошечных темных ям, куда не мог проникнуть луч фонарика. Что еще там пряталось?

Отец, отец так хочет пить и есть! Пир горой…

Воздух становился все более спертым. Мика прикрыл нос и рот рубашкой, стараясь дышать неглубоко. На полу он заметил кость. Выбеленную, обглоданную дочиста. Она могла принадлежать животному. Но ни одно животное не отважилось бы спуститься в такое место, не так ли?

Он внимательно посмотрел на кость – длинную, изящную, филигранно обработанную, кончики которой были отполированы временем или… чем-то, что посасывало ее, пока концы не стали гладкими.

И тогда он услышал их. Самые ужасные звуки…

– О некоторых функциях твоих нервных окончаний, Минни, ты даже не подозревала, – сказало существо голосом Корта. – Есть регистры, которые ты не можешь ощутить, а собаки могут слышать звуки, недоступные людям. Я могу помочь тебе услышать эти звуки. С радостью.

Руки существа с длинными пальцами изящно двигались, ногти заострялись. Их движения завораживали. Минерве показалось, что она проглотила кодеиновый сироп от кашля.

– Раскинь руки, – сказало существо-Корт. – Ладони вверх, Минни, пожалуйста.

Она беспомощно повиновалась. Монстр коснулся ногтем места на ее запястье, где под кожей проступали синие вены. Боль была мгновенной и острой, не похожей ни на что ранее испытанное. Слишком больно, чтобы даже кричать.

Он убрал пальцы. Кожа не была повреждена. Никаких следов не осталось.

– Я могу раскрыть тебя, – сказало существо голосом Корта. – Могу заставить тебя почувствовать то, чего ты никогда раньше не ощущала, Минни. То, что в принципе немногие из тебе подобных когда-либо испытывали. Тебе бы этого хотелось?

– Нет, – сказала она. – Я не хочу.

Существо скорчило гримасу. Теперь его голос звучал как детское воркование:

– Ну пачиму-пачиму-пачиму-у? Мы могли бы так повеселиться, ты и я…

Монстр потянулся к ней снова. Минерва вздрогнула, и его палец медленно отдалился. Голова чудовища на тонкой шее была наклонена набок, в глазах отражался лунный свет.

– Мне было больно, – сказало оно голосом ее мертвого брата. – Когда змея съела меня. Мне было так больно, Минни. Ты ничего не сделала, чтобы помочь.

Она судорожно вздохнула.

– Корт, нет, я хотела…

– Но ты не помогла, – злобно ответило существо. – Захотеть – это еще не сделать, Минни. И чем я теперь стал? Дерьмом. Я – змеиное дерьмо.

– Прекрати, – прошептала она.

– Она была розовой, Минни. Солнце просвечивало сквозь кожу змеи. Свет был розовым внутри ее пасти. Розовым с черными прожилками на месте вен. Пахло раздавленными кузнечиками. Я задыхался, но очень долго – слишком долго! – оставался в сознании. Намного дольше, чем ты думаешь. У меня были сломаны ребра, легкие наполнились кровью, но я, кажется, кричал. Помнишь, как звучали мои крики? Держу пари, ты их слышала – ты же сидела совсем недалеко! Правда, на дереве. Целая и невредимая.

– Пожалуйста, прекрати! – взмолилась она.

Существо коснулось другого ее запястья. Боль была невыносимой, пожирающей весь мир. Оно убрало палец. Осторожно подуло на ее кожу. Боль отступила.

– Начнем, любовь моя?

– Нет, пожалуйста, нет…

Оно покачало головой с выражением неподдельной печали, как бы говоря, что контролировать последующие события не в его власти.

– Мы должны.

– Нет, нет, нет…

– Я пуглив и скрытен, но то и дело разрываю на куски опасных животных. Что касается моего имени, там есть три одинаковые буквы.

– Что?

Оно зловеще улыбнулось.

– Игра, моя дорогая.

Это ужасное существо хотело, чтобы Минерва отгадывала загадки? Она чуть не рассмеялась от такой банальности. Затем вспомнила слова, нацарапанные на стене в Престонской школе для мальчиков.

Почему 6 боится 7?

789! 789!

– А что, если я не буду играть?

– Будешь, моя голубка! – Монстр произнес это как неоспоримый факт. – И проиграешь, потому что такие, как ты, всегда проигрывают. Боль, которую ты испытываешь, превзойдет твои самые смелые ожидания. Ты будешь просто поражена глубиной собственных ощущений.

Он печально вздохнул.

– Мне неинтересны твои страдания. Я играл в эту игру слишком много раз. У таких, как ты, не осталось секретов, которые они могли бы мне поведать.

– Так зачем вообще играть?

На его лице появилось выражение, которое в тусклом лунном свете могло сойти за печаль. Существо возмущалось самим собой и вроде как сожалело, что оно такое, каким не могло не быть. Но разве в глубине души не все мы пленники своей природы?..

Ш-ш-ш-ш-х-х-х-х…

Влажный, склизкий звук. Долгий и почему-то хриплый. В нем чувствовалась жуткая жажда чего-то.

Этот звук пронесся через туннель и ввинтился в уши. Мика оказался не готов к охватившей его панике.

Он ощутил впереди проход и прикрыл стекло фонарика пальцами, пропуская через них ровно столько света, чтобы разглядеть скалу прямо перед собой. Совершенно не хотелось объявлять о своем присутствии тому, кто мог там скрываться. Мика крался вперед, чувствуя, как кровь приливает к сердцу; от его стука кружилась голова.

Звуки усилились. Боже милостивый, что же могло их издавать?

Туннель закончился, и Мика снова смог встать на ноги. Он оказался в каком-то подземелье. В каком-то…

…логове – это слово тревожно вертелось у него в голове.

Мика был заключен в пузыре глубоко внутри скалы – возможно, в самом ее центре. Он не мог определить его размеры, но в слабом свете, просачивающемся сквозь пальцы, можно было разглядеть, что стены по обе стороны туннеля уходят вверх, создавая слабое представление о размере ниши. Это был скорее не пузырь, а куб. Или…

ящик.

Чавкающие звуки стали громче. Кто бы их ни издавал, он находился где-то здесь. Осторожно, с сильно бьющимся сердцем, Мика убрал один палец со стекла фонарика. На пол пещеры упала полоска света. Камень был черным, как обсидиан. Звуки прекратились. Все тревожно замерло. Мика представил, как тысячи глаз поворачиваются в его сторону.

«Эймос Флешер, – подумал он. – Это ты?»

Но он знал, что это будет не преподобный, как бы ему этого ни хотелось. Флешер мог представлять серьезную угрозу, но звуки в темноте вызывали гораздо более сильный ужас. Они проникали прямо в вены, вселяя страх в сердце.

Отец…

Он сдвинул еще один палец со стекла фонарика. Увидел странный фрагмент кости и истлевший клочок одежды. Форма? Фонарик на мгновение потускнел, будто контакты на батарейках вышли из строя. О господи… Не сейчас. Только не это.

Он поднял третий палец. Луч света прорезал пещеру и коснулся каменной стены в тридцати метрах от него.

В свете фонарика что-то промелькнуло. Белое, шустрое, похожее на червя. Сплетение трубок или что-то в этом роде – Мике смутно показалось, что это гигантская личинка, которую разрезали на части, а затем сшили сегменты так, чтобы они отдаленно напоминали человеческое тело.

Он убрал со стекла последний палец, чувствуя, как к горлу подступает страх, и провел лучом по комнате, пытаясь охватить как можно больше: хотел понять, с чем имеет дело.

И увидел это…

Как только игра началась, в голове Минервы зародилась безумная мысль. Она подумала: что, если бы Бог, или Будда, или Творец, или кто-нибудь еще, черт возьми, пришел к ней, когда она была еще только-только зиготой, и показал бы ей, во что превратится ее жизнь? Мертвый отец, мертвый брат, грусть, ярость и сожаления в избытке, а закончится все это на другом конце пустыни, где какое-то неземное существо заставит тебя разгадывать загадки. Зная все это, подруга, ты уверена, что хочешь покататься на этой карусели?

Что бы она сказала, зная, как все сложится?

«Я пуглив и скрытен, но то и дело разрываю на куски опасных животных. Что касается моего имени, там есть три одинаковые буквы».

Существо произнесло эту загадку голосом Корта. Минерва всегда получала двойки на занятиях, где требовалось дедуктивное мышление. Это ее бесило. Когда ей вообще понадобится знать, что такое начало и конец? Или у кого есть руки, но он не может хлопать?

Существо облизнуло губы. Его черный извивающийся язык выскользнул наружу, слизывая слюну, которая грозила потечь по подбородку. Его тело дрожало от напряжения, хотя глаза оставались тусклыми и мертвыми.

Вдалеке послышался треск ломающихся деревьев.

– Итак, – сказало оно. – Твой ответ?

– Дай мне несколько минут. Разве это не справедливо?

– Справедливость здесь ни при чем, Минни, – сказало существо голосом Корта.

Мозговые синапсы Минервы сгорели, дым практически валил у нее из ушей. Животные, животные, животные… Она представляла себе разных, один вид за другим – и всех их разрывало на части, прежде чем она успевала добраться до разгадки. Кто бы ты там ни был – хватит!

Треск дерева становился громче. К этим щелчкам присоединился новый звук: низкий рокот. Существо, должно быть, тоже услышало это.

– Тик-так, – произнесло оно своим собственным голосом.

Минерва крепко зажмурилась. Опасные животные… буквы…

Она невесело рассмеялась.

– Никогда они мне не поддавались.

Существо усмехнулось.

– Надо было уделять логике больше внимания в школе, старшая сестренка.

Минерва одарила его невеселой улыбкой.

– Иди ты на хер. Перестань уже.

– В тебе есть огонь, – сказал монстр. – Мне это нравится. Потребуется время, чтобы погасить его.

Теперь грохот можно было безошибочно узнать. Песок задрожал под Минервой. Существо выпрямило ноги и встало. Оно возвышалось над ней, отбрасывая тени на ее лицо.

Грохот превратился в металлический скрежет двигателя. Сквозь деревья пробился свет фар. Внимание существа переключилось туда, и Минерва воспользовалась этим, чтобы скрыться.

На них надвигался какой-то автомобиль. Водитель посигналил. Существо отступило на шаг с еще бо́льшим недоумением. Это был какой-то… танк? На его капоте стояла фигура. Сквозь шум двигателя послышался знакомый голос с британским акцентом.

– Впере-е-е-ед, соба-ачки-и-и…

Существо подняло одну руку, указывая тонким пальцем.

– Отец? – вопросительно произнесло оно.

Концентрированный поток огня прорезал ночь. Он попал твари прямо в грудь. Лицо Эбенезера осветилось отблеском горящего бензина. Тварь взлетела на воздух, вспыхнув, как чучело на Масленицу. На ее ярко освещенной морде застыло выражение озадаченного изумления. Затем существо начало кричать. По ушам ударил его высокий истошный вопль, который поднялся на несколько октав, прежде чем перейти в пронзительный вой. Оно верещало на множество голосов, и Минерва узнала лишь некоторые из них.

Эбенезер убрал палец со спускового рычажка огнемета. Существо превратилось в мерцающий оранжевый столб, потрескивающий и шипящий. Оно повернуло голову к Минерве. Его глаза не изменились: они были черными, как куски угля, на расползающемся холсте лица. Огонь раздвинул пасть твари еще шире. Та издала издевательское хихиканье и начала подпрыгивать на месте, бешено дрыгая ногами и отрывая от голеней кусочки поджаривающейся кожи.

Монстр сделал два шага в сторону Эбенезера, и тот выпустил еще одну струю огня. Существо завизжало, похоже, от настоящей боли. Затем побежало вниз по склону к лесу. Завораживающее зрелище: его горящие ноги быстро проносили его сквозь ночь, преодолевая по два десятка метров за один шаг. Монстр добежал до леса и взобрался на первое попавшееся дерево, а затем начал перепрыгивать с верхушки на верхушку. На каждой ели оставалось по язычку пламени; деревья начали гореть, огонь быстро распространялся.

Минерва подошла к машине. Эб стоял на капоте, на рычажке огнемета плясал синий от закиси азота палец. Эллен была за рулем. Нейт тоже сидел внутри.

– Прибыла подмога, – величественно объявил Эбенезер. Минерва не смогла сдержать улыбку. – Ах! – воскликнул Эб. – Ну наконец-то я увидел твою улыбку! Что это за тварь?

– Это то, что забрало детей, – сказала Эллен Эбу.

– Тайна раскрыта, – рассмеялся Эбенезер, преисполненный безудержного веселья.

Минерва указала на расщелину.

– Они там. Дети.

– Нам надо спуститься и найти их, – сказала Эллен.

– Поверь мне, лучше тебе туда не ходить, – прошептала Минерва.

…Мика Шугру знал, что это не преподобный. Но лицо мужчины было ему знакомо. Даже по самому благожелательному определению его больше нельзя было считать человеком. Он висел в центре ящика, погребенного глубоко в черной скале, подвешенный на сети красных веревок, напоминающих мокрые сухожилия. Веревки были прикреплены к различным частям тела мужчины, но в первую очередь к плечам, голове и шее, удерживая его в воздухе. Веревки издавали слабое гудение, как линии электропередач высокого напряжения.

Мужчина был гротескно сморщен и походил на человеческую особь лишь потому, что у него была пара рук и пара ног – не более чем кости, обтянутые едва различимой тонкой кожей. Его грудная клетка была настолько иссушенной, что кожа обтягивала каждое ребро, а внутренности умещались в желтоватом мешке в центре туловища. Голова представляла собой ухмыляющийся череп без плоти, а нос – хрящевую пластинку. Ноги были плотно прижаты к телу, коленные чашечки походили на блюдца, кости ступней торчали, как отвратительные сучья. Позой он напоминал болезненный, нежизнеспособный плод, свернувшийся калачиком в утробе.

Луч фонарика на мгновение задержался на его ужасном лице. Каким бы изможденным оно ни было, Мика уже видел его раньше. Но где? Что-то было в угловатом изгибе этих скул, в выступах окаменевших ушей…

Наконец до него дошло. Он видел портрет этого человека на письменном столе в Престонской школе для мальчиков. Это был Огастус Престон собственной персоной.

Внешность Престона приковывала внимание. Как бы Мике ни хотелось, он не мог отвести взгляд. Казалось, что этого человека безжалостно пожирали изнутри, как термиты пожирают дуб. Мика чувствовал, что от одного прикосновения внутренности Престона могли вывалиться наружу – его высохшие легкие, печень и сердце рассыпались бы в прах. И все же разрушение души Престона казалось еще более страшным, хотя и менее очевидным, чем разрушение тела. Внутри него больше ничего не было, Мика знал это. Не было даже трухи – только желтая завывающая пустота, от которой его душа бежала много лет назад. Сущность его человечности была безвозвратно утрачена, испарилась, как вода с раскаленной сковороды.

Как Престон оказался в этом месте? Сколько лет назад? Неужели он провисел здесь почти век? Что это за веревки? Какова была цель этого…

Ш-ш-ш-ш-х-х-х-х!

Мика взмахнул фонариком. Луч света мазнул темноту под подвешенными ногами Огастуса, и Мика взглядом проследил по нему. При первоначальном осмотре он не заметил, что из-под нижнего ребра Престона выходила трубка – белая и сморщенная, как кишки выпотрошенной рыбы. Трубка свисала на пол и исчезала в темноте. Она изгибалась и сжималась, как садовый шланг, а местами вздувалась, как будто через нее проходило что-то более крупное и твердое.

Мика невольно последовал вдоль нее, и… И тут у него кровь застыла в жилах.

Он никогда не был книгочеем, но время от времени с удовольствием покупал дешевые издания в мягкой обложке: «Пирующие мертвецы» – довольно неплохая книжка, «Похитители тел» – тоже… В подобных книгах эта фраза встречалась десятки раз: У него кровь застыла в жилах. Мика не очень разбирался в литературе, но понимал, что это банальное клише, прямо как «вода сквозь пальцы» или «олень в свете фар».

И все же именно это он и почувствовал. Его охватил такой озноб, как будто из него выкачали кровь, поместили в морозильную камеру – и влили обратно в вены. От этого холода перехватило дыхание, кишечник сжался от желания опорожниться.

Трубка тянулась из Огастуса Престона в маленькое тельце. Тельце мальчика. Мог ли это быть Илай Рэтбоун?

Если это был Илай, то в нем больше не осталось ничего детского. Он безвольно лежал на полу; в открытых глазах застыл бесконечный ужас. Трубка («Пуповина, – подумал Мика. – Вот на что это похоже: огромная удлиненная пуповина») расширялась в воронку, которая закрывала рот ребенка. Шланг колыхался на конце, как будто в нем копошились крошечные насекомые. Когда шланг сжался и согнулся, тело Илая беспомощно дернулось, а воздух наполнился ужасным шелестящим и чавкающим звуком.

Отчаянно не желая этого, но и не в силах остановиться, Мика двинул луч фонарика по телу Илая. Рука мальчика была переплетена с рукой маленькой девочки – Эльзы Расмуссен? Кто бы это еще мог быть… Их сцепленные кисти превратились в покрытый карбункулами комок. Девочка была точно так же приплавлена к мальчику, лежавшему позади нее, а тот мальчик – к другому мальчику, а он – к еще одному, и еще, и, возможно, еще к десяти после этого. Их тела, словно тряпичные куклы, были спрятаны в глубине сводчатого ящика, соединенные между собой с помощью какой-то отвратительной алхимии. Илай выглядел хуже всех, Эльза – чуть получше, а двое следующих за ней мальчиков – немного лучше ее. Как будто что-то питалось ими по очереди: сначала Илаем, теперь совсем истощенным, после – Эльзой, и только затем шли двое мальчиков, которые выглядели как братья.

Последние пополнения выглядели относительно нетронутыми. Мика рассматривал пищевую цепочку, причем в самом буквальном смысле этого слова.

Дети позади двух мальчиков были еще одеты. Их глаза оставались открытыми – зрачки сузились, когда луч фонарика коснулся их, – но тела были неподвижны. Дети не произносили ни слова, как будто им ввели парализующий токсин гигантского паука. Мика поднял луч фонарика, чтобы окинуть взглядом верхние уровни пещеры, ожидая увидеть огромного кровососа, свисающего с потолка и нетерпеливо карабкающегося к нему по мотку паутины толщиной со стальной трос. Но там были только красные веревки, которые поднимались, чтобы прикрепиться к скале.

Мика заставил себя приблизиться к Престону. Всего несколько шагов, но по сравнению с ними восхождение на Эверест показалось бы обычной прогулкой. Неизвестно, насколько крупным был Престон при жизни, но процессы, которые происходили с его телом, ужасно изменили его. Теперь, когда Мика был так близко, он мог видеть, что Огастус не просто похудел – он съежился, его руки и ноги укоротились, кости растворились или что-то в этом роде… В общем, от него не осталось ничего, кроме скрюченного контура не более метра ростом.

В пещере стояла тишина, если не считать этого чавканья, но даже оно стихло. Мика остановился рядом с Престоном. От тела мужчины не исходило никаких запахов – ни старости, ни гниения. Он выглядел почти мумифицированным: верхний слой кожи потрескался, как корочка пирога. Мика был уверен, что от малейшего прикосновения она полностью осыплется, обнажив побелевшие кости. Огастуса пожирала какая-то неумолимая и ненасытная сила, а теперь, когда этот ресурс истощился, эта же сила потянулась за другими продуктами питания. За самыми сладкими и свежими деликатесами, какие только смогла найти…

Веки Престона были закрыты. Мика боялся и представить, что найдет за этими веками глаза. Скорее всего, они напоминали гниющий виноград, но проверять он не собирался. Красные нити излучали приятное тепло. Внутри каждой из них сиял лучик яркого света. Мика осторожно обошел Престона, посветив фонариком, чтобы убедиться, что ничего не осталось вне поля зрения. Затем он направил луч на ужасный шнур, тянущийся от тела Престона к лицу Илая. Свободной рукой Мика сжимал рукоять штыка, который взял в школе Престона несколько дней назад.

Из туннеля доносились приглушенные голоса. Минерва?

Ему хотелось крикнуть ей: «Не подходи!» Однако Мике могла понадобиться ее помощь, и он эгоистично не хотел справляться с делом в одиночку.

Его взгляд упал на спину Престона. Туда была заложена его правая рука, согнутая, как куриное крылышко (при обычных обстоятельствах у него оказались бы переломаны все кости); предплечье прикрывало что-то в нижней части спины. Подавив отвращение, Мика подцепил руку фонариком, чтобы приподнять; та пошевелилась с сухим скрипом старой кожи. На спине Престона, сантиметрах в пятнадцати над ягодицами, открылся разрез сантиметров в тридцать, проходивший от бедра до бедра. Края раны были сухими и твердыми, как вяленое мясо, а плоть внутри – ярко-розовой. Рана выглядела свежей.

Голоса приближались, но Мика едва слышал их. Он был сосредоточен на ране…

Недолго думая, он вытащил штык из ножен и прикоснулся его кончиком к одному из краев раны на спине Престона. Штык рассек липкую поверхность, и наружу хлынула прозрачная жидкость. Теперь от Престона исходил неописуемый запах – вонь разложения и смерти в чистом виде. Мика поборол тошноту. Края плоти открывались и закрывались, как будто Престон дышал через эту рану.

Борясь с отвращением, Мика снова ввел кончик штыка в мягкую плоть; Престон не пошевелился. Мика легко провел лезвием по ране, разрезая полупрозрачный слой, соединяющий ее края. Они разъединились в розовой ухмылке, и…

Мика увидел что-то внутри. Покрытое морщинами и бородавками, оно выглядело как пораженный болезнью мозг.

И еще оно… двигалось?

Огромная пуповина судорожно дернулась. Мика страстно хотел наступить на нее и пережать шланг – будет ли давление нарастать, пока тот не лопнет, извергая наружу содержимое?

Воздух наполнился испарениями, исходившими из тела Престона. Стараясь вдыхать как можно меньше зловония, Мика снова вставил нож. Острие проткнуло что-то розовое, покрытое карбункулами; это розовое тут же задергалось – судорожно и как-то радостно. Пуповина натянулась, чмокание усилилось, и Мика слышал, как в темноте дергаются детские тельца.

Лезвие проделало в розовой плоти внутри раны новый разрез длиной в пару сантиметров. Мика вытащил штык. То, что выглянуло из меньшего по размеру разреза, было черным и блестящим. От него исходила мощная эманация злобы, которую Мика ощущал физически: казалось, что по всему его телу ползают жалящие муравьи.

Господи, что это такое, что это такое, что ЭТО такое?..

Розовая пелена на мгновение сомкнулась над черной выпуклостью, прежде чем открыться снова. Эта чернота излучала извечную отравляющую ярость.

Внезапно Мика понял, что это. Глаз. Чистейшего черного цвета. И этот глаз только что моргнул… Или подмигнул?

В то же мгновение Огастус Престон повернул голову и посмотрел на Мику. Анатомически это было невозможно, поскольку Престон висел лицом в противоположном направлении, но все равно это произошло. Его шея, изгибаясь, издавала ужасные щелкающие звуки; кожа на горле порвалась, как ветхая марля, и обнажила тонкую трубку – возможно, трахею Престона. Его веки распахнулись. Мика ошибался, думая, что глаза Огастуса высохли. Теперь они смотрели с неистовой злобой и беспросветным безумием – взгляд человека, чей мозг полностью разрушен. И все же в этом взгляде читались и ненависть, и отвращение, которые могут зародиться только в разуме и сердце создания, вынужденного так долго существовать в подобном месте: ненависть ко всему, что испытывало любовь, веселье и удовольствие от ощущения солнечного света на своем лице.

– Мя-а-а-асо… – просипел Огастус Престон сквозь поврежденные голосовые связки. Его голос походил на шорох лезвия бритвы, когда им проводят по ремню.

Дети начали смеяться.

Страх на темных крыльях проник в мозг Мики. Фонарик выскользнул у него из рук и закружился по земле; Мика споткнулся, вскрикнув от неожиданности, затем инстинктивно потянулся вверх…

…и его пальцы сомкнулись на одной из этих дрожащих красных веревок.

…Минерва уже спускалась по веревочной лестнице вслед за Эбенезером, когда услышала где-то в туннелях голос Шуга – короткий мощный вскрик, который быстро стих. Нейт и Эллен все еще стояли наверху, на краю обрыва, где они договорились встретиться позже.

– Продолжайте наблюдение! – крикнула им Минерва. – У вас есть фонарик?

Эллен мрачно кивнула. Она явно не хотела, чтобы существо, которое Эбенезер поджег и прогнал, настигло их с Нейтом, оставшихся в полном одиночестве. Никто из них этого не хотел…

Минерва повернулась, чтобы присоединиться к Эбенезеру у входа в туннель. Эбенезер посветил туда фонариком. Голос Мики доносился оттуда, куда вел туннель: из глубины скалы.

– Здесь достаточно места только для того, чтобы идти гуськом, – заметила Минерва.

– Я пойду первым, – сказал Эб.

Они забрались внутрь. Луч фонарика запрыгал по стенам. Все они были усеяны отверстиями: одни из них были мелкими и узкими, другие – широкими и глубокими. Минни ежилась, когда проходила мимо отверстий побольше. Казалось, что оттуда может выскочить какое-нибудь голодное существо с незрячими глазами и схватить ее. Запах, который она почувствовала у входа в расщелину, усилился. Он казался ни на что не похожим, но от него у нее на затылке встали дыбом короткие волоски.

Звук их дыхания наполнил туннель. Скала давила на них всем своим весом. Они завернули за поворот. Был ли преподобный где-то здесь, внизу? Неужели Шуг нашел его в этом проклятом лабиринте? Или преподобный сам набросился на Мику? Может, тот потому и орал, что Эймос Флешер вонзил нож ему в сердце… Нет, не могло такого быть! Преподобный никак не смог бы одолеть Мику Шугру. Уж в чем в чем, а в этом Минерва не сомневалась.

И все же… Здесь было так темно. Дезориентирующе. Идеальный вариант для такой рептилии, как этот чокнутый проповедник.

– Впереди расширение, – сказал Эб.

Туннель превратился в огромное темное пространство. Как только Минерва выпрямилась, она увидела ботинки Мики, освещенные лучом его фонарика. Они безумно дрожали, будто его било током.

– Шуг! – закричала она.

…Тепло. Это было первое ощущение Мики, когда он прикоснулся к живой веревке. Восхитительное, успокаивающее тепло.

Гармония. Это было второе чувство – чувство удовлетворения и благополучия, более глубокое, чем все, что он когда-либо испытывал.

– Шуг!

Мика услышал свое имя, но не смог отреагировать. Он купался в этом блаженстве. Не хотел откликаться. Хотел оставаться таким навсегда – совершенно довольным.

Чьи-то руки схватили его за плечи. Они безжалостно тянули его назад. Сволочи! Нет-нет, отпустите, пожалуйста! Не надо…

Он упал в объятия Эбенезера и Минни, и прекрасный туман рассеялся. Мика снова был в черном ящике с Огастусом Престоном… Он вырвался из хватки товарищей и рухнул на пол: мышцы отказывались повиноваться.

– Ты в порядке? – спросила Минни.

– Да. – Он подобрал свой фонарик и снова встал.

– Что случилось?

– Я не знаю. Но я в порядке. Отойдите, – сказал Мика дрожащим голосом.

– Шуг, что?..

– Я сказал, отойдите.

Они так и сделали. Все трое направили фонарики на тело Престона. Оно резко дернулось, как будто пара огромных невидимых рук затрясла его. Затем что-то начало выталкиваться из его спины. Спинной мозг прорвался сквозь тонкую, как бумага, плоть. Дети корчились в темноте, их босые ноги колотили по камню. Беззубый рот Престона открылся, высохшие глаза горели ужасом.

– Оте-е-ец, – выдохнул Престон, брыкаясь, как гигантский новорожденный в поясе из красных веревок. – Отец, не-е-е-ет…

Они в ужасе наблюдали, как из разорванной плоти Престона появилось извивающееся существо. На мгновение оно примостилось на лоскуте затвердевшей кожи, а затем неуклюже рухнуло на землю с громким шлепком. Волокнистые отростки, торчащие из его тела, сломались во время падения – они, должно быть, прикрепляли его к Престону у какого-то невидимого корня.

Связь прервалась, и Престон начал дергаться еще энергичнее. Его рот открылся так широко, что кожа треснула по краям, превратившись в ужасную бескровную рану. Красные веревки, которыми он был прикреплен к потолку, начали лопаться одна за другой. Престон неуклюже дернулся, как неудачливый парашютист, повисший на дереве. Когда предпоследняя веревка оборвалась, Огастус закачался на последней, напоминая болтающийся маятник. Когда и та отсоединилась, Престон рухнул вниз и ударился о камень с безошибочно узнаваемым хрустом кости.

Престон заскулил, пытаясь подползти к тому, что отделилось от его тела. Его руки были раздроблены, острые края костей разрывали тонкую, как бумага, плоть. Он издал жалобный крик – не боли, а одиночества. Плач младенца, брошенного в лесу своими бессердечными родителями.

Было ужасно смотреть на тело, лишенное истинного анимуса, души – по крайней мере, Мика молился об этом даже для такого ужасного человека, каким, несомненно, был Престон, – когда оно корчилось и билось на холодном каменном полу этого негостеприимного места. Это было все равно что наблюдать, как оживает деревянная марионетка: ее ножки дергаются в слабых пароксизмах, безжизненные мраморные глаза дико вращаются в скошенных глазницах.

– Отец… О, пожалуйста, отец мой…

Выстрел был оглушительным. Голова Престона не взорвалась, а скорее смялась, как сухое птичье гнездо. Мозг в развороченной черепной коробке был сухим и белесым, как старая коровья лепешка.

Эбенезер убрал пистолет в кобуру. Все трое уставились сквозь пелену дыма на фигуру, распростертую на камне.

Когда в туннеле прогремел выстрел, Эллен вздрогнула.

Они с Нейтом переглянулись: «И что нам делать?»

Эллен посветила фонариком на выступ. Эхо выстрела продолжало рикошетировать по пещерной системе. Кто стрелял и почему? Кто-то пострадал?

– Подожди здесь, – сказала она Нейту. – Я сейчас вернусь, хорошо?

– Поторопись… – На лице Нейта отражалось беспокойство.

Эллен сунула фонарик в карман и спустилась по лестнице. Нейт выглянул из-за выступа, наблюдая, как ее поглощает темнота. Она добралась до пола, опустилась на четвереньки и поползла к туннелю.

– Эллен?

– Все хорошо! – крикнула она Нейту.

Женщина осторожно вползла внутрь, ощущая под коленями гладкий камень. Туннель был испещрен отверстиями. Она посветила фонариком в одно из них, но так и не смогла понять, насколько глубоко оно уходит. Эллен ползла дальше, прислушиваясь в надежде услышать человеческий голос. Но слышно было лишь глухой гул. Она не могла разобрать, откуда он доносится.

Из ямы, мимо которой она проходила – глубокой и туманной, – высунулась пара рук. Из темноты вынырнуло белое, как сыр, лицо.

– Полынь!

Руки преподобного зажали рот Эллен, прежде чем она успела издать хоть звук. Он с ужасающей силой дернул ее за голову, ударив о камень…

– Эллен?

Ответа не последовало. Нейт опустился на колени у выступа и вдруг почувствовал на затылке что-то холодное, как будто к нему прикоснулся палец мертвеца.

Он оглянулся. Сзади никого не было – только слабый отблеск огня на камнях. Мальчик боялся, что огромное скачущее чудовище, которое поджег длинноволосый мужчина, вот-вот ворвется в пещеру, топая ногами, с черной, потрескавшейся кожей и глазами, полными ненависти. Он видел, как лицо существа вспыхнуло пламенем. На мгновение оно показалось ему похожим на лицо его собственного отца: «Мне так жаль, Нейт. Мне так жаль…»

«Пожалуйста, Эллен, – подумал он. – Возвращайся обратно».

…Ребенок. Возможно ли это?

Судя по всему, так оно и было. Младенец, похожий на херувима, пухленький и розовощекий. Весит навскидку килограмма четыре.

Вот что вывалилось из разреза на спине Огастуса Престона.

Вот что пряталось в его теле бог знает сколько времени…

Оно выползло из желеобразной оболочки – своего рода плацентарного мешочка, забрызганного содержимым черепа Престона, и теперь извивалось на камне, как жирная, довольная личинка. Ручки и ножки мишленовского человечка[25], пухлые пальчики, цепляющиеся за воздух. Как будто его только-только выронил аист. Действительно, милейшее создание! Тысячи фотографов выстроились бы в очередь, чтобы запечатлеть такое чудо.

Они втроем обошли сморщенное месиво, когда-то бывшее Огастусом Престоном, и приблизились к младенцу. Его облик начал мерцать – казалось, он становился четче, обретал форму прямо у них на глазах. На мгновение Мика увидел плод с телом креветки и головкой, похожей на гнилую дыню, судорожно ползущий по камню. Его глаза, рот и нос были сплющены, словно он родился под огромным давлением, чудовищно исказившим его черты.

В следующее мгновение признаки уродства исчезли. Ребенок снова стал похож на ангела.

Желание прикоснуться к нему было непреодолимым. Каждый из них ощутил сильное возбуждение в половых органах, но в этом чувстве не было ничего похотливого – простое стремление к продолжению рода. Сейчас каждый из них хотел завести ребенка. Отчаянно. Прямо сию минуту! Ребенка наподобие этого идеального создания…

Существо снова замерцало. В этом мерцании его совершенство растворилось на несколько мгновений – оказалось, что у младенца не было половых органов. Пространство между его ногами было усеяно воспаленными узлами, которые немного напоминали деформированные соски. Его кожа была слегка морщинистой, как тыльная сторона ладоней старой женщины. И глаза у него были не как у младенца: черные, как деготь, и светившиеся древней хитростью.

Но эти очевидные пороки развития быстро сошли на нет.

Этот младенец был воплощением чистейшей красоты, самой настоящей любви. Он демонстрировал свою наготу, изгибаясь всем телом, чтобы показать им свои округлости, приглашая прикоснуться к нему – всего лишь одним пальчиком! Ребенок неуклюже потянулся к Илаю Рэтбоуну, который лежал в метре от него. Малыш высунул язычок из слишком пухлых губ и похотливо, непристойно облизал их – приглашение, от которого Эбенезеру стало дурно. Но его отвращение было гораздо слабее, чем желание прикоснуться или даже поцеловать этого ребенка. А ведь Эбу никогда не нравились дети – орущие, гадящие, разрушающие жизнь существа! Но этот ребенок… О да, его хотелось подхватить на руки и осыпать поцелуями, хотя Эб был уверен, что эти поцелуи будут иметь привкус застарелой смерти.

«Это не ребенок, – с отчаянием подумал Мика. – Это что-то ужасное, и оно хочет добраться до нас…»

Ноги Минервы подогнулись, и она опустилась на колени перед ребенком.

– Такой миленький, баю-баю-баю-бай, – проворковала она.

Она протянула дрожащую руку. Мика оттолкнул ее. Глаза ребенка закатились, и Мика оказался в ловушке его зловещего взгляда.

– Мы должны убить его, – услышал Мика собственный голос.

– И думать не смей о том, чтобы поступить так с этой крошкой! – с придыханием произнес Эбенезер.

Мика смутно осознавал весь ужас этой сцены: они втроем в каменной коробке с дюжиной истощенных детей восхищаются чем-то похожим на младенца, но на самом деле это не младенец, а что-то очень древнее и бесконечно враждебное.

Отец.

Мика пьяно повернулся. Он потерял контроль над своими конечностями. Эта штука на полу каким-то образом лишала его двигательных навыков. Луч его фонарика упал на штык. Мика подошел к нему, косолапя и покачиваясь, как пьяница, и с трудом ухитрился поднять. Повернувшись, он увидел, что Эбенезер и Минерва снова тянутся к ребенку.

– Нет!

Он бросился к ним, споткнувшись о ноги Престона. Пальцы Эба и Минни были всего в нескольких сантиметрах от розовой, как у поросенка, кожи малыша. Мика грубо взмахнул рукой, отбивая их цепкие руки. Он оттолкнул обоих в сторону, услышав, как Эбенезер со свистом выдохнул воздух.

– Закройте глаза! – велел Мика. – Не смотрите на него…

Он опустился на колени рядом с младенцем. Поднял штык – и ударил вниз, целясь в грудь. Глаза существа расширились от шока. Штык скользнул в сторону, вонзившись в камень слева от ребенка. Мика поднял лезвие – для этого потребовалось огромное усилие воли – и попробовал снова. На этот раз штык вонзился с другой стороны. Это было все равно что пытаться свести вместе два гигантских магнита одинаковой полярности. Он подбирался близко – очень, очень близко – только для того, чтобы промахнуться.

– Э-э-э-эй! – Эбенезер схватил его за локоть. – Не трогай…

Мика отмахнулся от него. Малыш жалобно скулил, зажмурив глаза, а между его губками пузырилась слюна. Он был похож на младенца больше, чем когда-либо: совершенный, неиспорченный. Мика приставил лезвие прямо к его дряблой груди и сгорбил плечи, используя весь вес своего тела, чтобы медленно и безжалостно опустить штык.

Глаза ребенка расширились. Впервые Мика увидел, как в этих дымящихся черных зрачках вспыхнул страх.

Нет. Не смей.

В голове Мики зазвучал голос, похожий на безумный скрежет. Мика вздрогнул… Затем, собрав всю свою волю, снова надавил.

«Остановись!» – пронеслось у него в голове с нарастающей ноткой беспокойства.

Мика взглянул на Минерву и Эбенезера. Похоже, они тоже это слышали.

«Нет, – подумал Мика. – Сейчас ты умрешь».

«Все что угодно! – отчаянно твердило существо. – Чего бы ты ни пожелал…»

…Позже никто из них не сможет понять, что именно произошло в тот момент. Их мысли затуманились. Просил ли кто-нибудь из них чего-то? Загадывали ли они желания в традиционном смысле этого слова: шепотом проговаривали свои мечты, прежде чем задуть свечи на день рождения? Было ли это так банально?

Или же дело было в том, что нечто проникло в их сердца, нашло в каждом из них самое сокровенное желание – и моментально исполнило его? Может, они даже не понимали, чего на самом деле хотели! Многие ли из нас ощущают биение своих скрытых сердец?

Никто из них никогда не сможет быть в этом уверен. Это просто произошло. Все трое почувствовали это. Их тела наполнились ужасной, всепоглощающей уверенностью в том, что это случилось.

Что угодно. Чего бы ты ни пожелал.

Одно желание. Ужасное желание. Они исполнили каждый одно истинное желание своего сердца. Неосознанно и непроизвольно. И с этого момента стали навечно обременены этим.

…Когда туман в их сознании начал рассеиваться, они обнаружили, что все еще находятся там же, в этой вмурованной в скалу клетке. Малыш полз к Илаю.

– Нет, – сказал Мика.

Он потряс головой, чтобы стряхнуть затянувшую разум пелену. Что сейчас произошло? Он чувствовал себя гостем, который опоздал на званый обед: все только что обсуждали его, а теперь, при его появлении, погрузились в неловкое молчание.

Малыш продолжал тянуться к Илаю. Его пальчики удлинялись, становились менее пухлыми и напоминали подергивающиеся розовые проволочки.

– Нет! – повторил Мика более решительно.

«Они мне нужны, – вкрадчиво прозвучал в его голове голос существа. – Я дал тебе то, что ты хотел… Дал тебе все…»

О чем он? Мика снова покачал головой. Туман в голове не желал рассеиваться. Казалось, череп набит ватными шариками.

– Только не дети, – сказал Мика.

«Ты должен дать мне кого-нибудь, – жалобно молило оно. – Ты должен, должен, должен…»

Мика сделал два больших шага, отвел ногу назад и изо всех сил пнул ненавистного младенца. Его ботинок погрузился в мраморную ткань грудной клетки. Малыш кувыркнулся в темноту, размахивая ручками и ножками. Тишина… Затем раздался пронзительный крик, перешедший в раздраженный визг.

Дети в конце цепочки начали шевелиться. Когда они пришли в себя, их руки разжались. Двигались они неуклюже, словно их накачали наркотиками. Минерва и Эбенезер помогли им подняться. Дети были напуганы и дрожали, будто только что вышли из комы (возможно, так оно и было в некотором роде). Никто из них не плакал – они были слишком потрясены, – однако слезы, несомненно, вот-вот должны были появиться.

– Где мы? – спросила маленькая девочка.

– В темноте, – мягко сказала ей Минерва. – Но мы найдем выход, хорошо? Держись крепче за меня.

Девочка потерла глаза.

– А почему ребенок плачет? Ничего не вижу.

– Наверное, он скучает по маме.

– А…

Илай, Эльза и мальчики Редхиллов не пошевелились. Их руки были соединены, плоть срослась и покрылась рубцами. Других детей эта участь не постигла. Те, кто прибыл сюда позже остальных, уже выздоравливали – так предположил Мика. Во всяком случае, он надеялся на это.

Он потряс Илая за плечо. Мухи с жужжанием вылетели из прогнившей дыры под мышкой мальчика. Не говоря ни слова, Мика протянул руку за пистолетом Эбенезера.

– Уводи их, – сказал он. – Я скоро к вам присоединюсь.

Эбенезер и Минерва повели детей к туннелю.

– Только никуда не убегайте, детки, – усмехнулся Эб.

Мальчики и девочки последовали за ним в туннель. Минерва подождала, пока все пройдут, и приготовилась замыкать шествие, но… Она колебалась.

– Ты уверен, Шуг?

– Иди, Минни.

Как только она ушла, Мика остался наедине с Илаем. Пронзительные крики ребенка резанули по венам. Подавив отвращение, Мика схватил пуповину, которой был заткнут рот Илая. Та никак не отлеплялась, будто ее прикрепили рыболовными крючками. Мика потянул, боясь содрать с мальчика кожу или обнаружить гигантскую пиявку, торчащую у него изо рта.

Плач ребенка внезапно оборвался.

– Тогда возьми их, – злобно произнес младенец.

Илай резко выпрямился. Его глаза почернели, и он закричал. Его радостный, безумный смех доносился сквозь воронку из непрозрачной кожи. Все еще прикрепленные к нему дети – Эльза и Редхиллы – тоже поднялись. Их похожие на коряги тела начали подпрыгивать в луче фонарика, жуткий смех наполнил темноту. Их руки были соединены в покрытые язвами соцветия нераскрытых бутонов; они размахивали друг другом, будто играли в адскую версию «Cпешу к милой».

В них больше не было ничего узнаваемо человеческого. Некоторые важные качества исчезли. Существо, живущее внутри Престона, не просто пожирало их плоть – оно пожирало их естество, их рассудок… их всемогущие души, если таковые существовали.

Мика подавил крик. Его собственный рассудок грозил покинуть его. Спасти этих детей было невозможно. Он мог предложить им только один последний акт милосердия…

Мика поднял пистолет Эбенезера. Требовалось всего четыре пули, но он потратил больше – ведь было так темно.

И у Мики чертовски сильно дрожали руки.

Когда Мика присоединился к товарищам у подножия Черной скалы, его руки все еще дрожали.

Ночь была прохладной. Спасенные дети стояли вокруг странного транспортного средства. Мика решил, что это, должно быть, та самая гусеничная машина, о которой говорил владелец магазина в Гриндерс-Свитч. Эбенезер помогал детям забраться в кузов. Мика уловил обрывки их вопросов: «Где мама и папа?» и «Что преподобный сделал с моей мамой?»

Внизу, на склонах, в ночи горел лес. Огонь быстро распространялся, подгоняемый ветром, дующим над плоскогорьем.

– Нам нужно выбираться отсюда, – сказала Минерва.

– У нас есть шансы, – сказал Эб, – но огонь спускается по склону холма к Маленькому Раю. Нужно не дать ему нас догнать.

Нейт обогнул машину. Его лицо было перепачкано пеплом.

– Где Эллен? – спросил он.

– Разве она не была с тобой? – нахмурил брови Мика.

– Нет. Она пошла за ними! – Нейт указал на Минерву и Эбенезера.

Господи Иисусе… Эллен осталась там!

– Поезжайте без меня, – сказал Мика Минерве.

– Мы можем подождать, Шуг. Вернемся вместе.

Мика покачал головой.

– Вам нужно срочно вывозить детей. Есть риск, что мы тут на неделю застрянем, а им нужна помощь.

Минерва бросила взгляд на огонь, разгорающийся на склоне холма.

– Пять минут. А потом мы уедем.

Мика кивнул и вернулся в расщелину.

Полынь… Полынь… И имя той звезде…

Эймос Флешер лежал в своей каменной норе рядом с женщиной с обожженным лицом. Их тела были прижаты друг к другу. Он чувствовал теплый запах крови из ее раны, и это почему-то казалось ему очень смешным. Он ударил ее довольно сильно. Не проломил ли он ей череп? Эймос уже почти не осознавал своей силы! Что-то в темноте, запахах и камнях, с которых капала вода, придавало ему невероятное ощущение могущества. По его крови пробежало восхитительное напряжение.

Он был в безопасности в своем укрытии, когда раздались выстрелы. Четыре или пять – он не смог сосчитать, так как они следовали очень быстро один за другим. Затем еще три, с небольшими перерывами. Женщина вздрагивала при каждом выстреле, но не приходила в сознание. Это напомнило Эймосу рыбу: та дергается, когда ей в мозг вонзают нож.

Затем послышались звуки шагов по каменному полу. Кто-то выходил, следуя за детьми; он слышал, как они покидали туннель. Снова воцарилась тишина. Все ушли? Наконец-то они остались одни?

Э-э-э-эймос.

Голос заполнил его череп. О, как больно! Как будто приложил ухо к огромному стереодинамику. Губы Эймоса покрылись теплой влагой. Это кровь из носа? Он чувствовал, как она сочится и из ушей тоже.

Иди ко мне. Преклони колени.

«Да, отец, – подумал Эймос. – Что угодно для тебя».

Он выполз из норы и, схватив женщину за лодыжки, потащил ее за собой в туннель. Там он включил ее фонарик. О боже! Как много крови… Доктор Льюис мог бы зашить рану у нее на голове, но Льюис сам уже умер и лежал в луже собственной крови. Ну и ладно. Хрен с ним.

Тащить ее было нелегко, но Эймос трудился с песней в сердце. После всей борьбы и компромиссов с прихожанами настал день его награды… или ночь – он уже не мог сказать. Время потеряло всякое значение. Только темнота, тяжелая и бесконечная.

Туннель переходил в обширное подземелье. На полу были разбросаны предметы одежды. Луч фонаря осветил то, что казалось телом, но оно выглядело так ужасно, что Эймос с трудом мог опознать в нем представителя своего вида. Голова была разнесена вдребезги.

Тела детей тоже были здесь. Элай, Редхиллы, Эльза Расмуссен…

Откуда-то из глубины комнаты донеслись робкие, трепетные вдохи. Пара маленьких легких делала осторожные глотки воздуха. Он посветил фонариком в сторону источника звука. И увидел – или ему показалось, что он видит – маленькую фигурку, которая привалилась к дальней стене, бессмысленно перебирая ногами.

Из туннеля позади него раздался тихий звук – кто-то приближался.

Эймос выключил фонарик, оставил женщину лежать на полу. И спрятался.

…Мика нашел Эллен в подземелье. Лицо женщины превратилось в кровавую маску.

Он бросился к ней. Осмотрел голову. Рана кровоточила, но была неглубокой. Он посветил фонариком на тела Престона и… остальных. Сейчас ничего здесь не шевелилось, ничто не сдвинулось с места после его ухода.

Эллен дышала ровно. Он приподнял ей веко. Зрачок расширился, когда на него упал луч света. Ладно, она хотя бы не…

Чья-то рука скользнула по бедрам Мики. Он попытался оттолкнуть ее, но все произошло слишком быстро: рука выхватила штык из ножен, и кто-то рухнул на него.

Пухлое неуклюжее тело извивалось у него на груди. По запаху чертовой помады для волос Мика понял, что это преподобный…

Огонь пожирал все более обширные участки леса.

– Сколько еще? – спросил Эб.

Минерва взглянула на часы. Прошло семь минут. Дети ждали в кузове, Эб сидел за рулем.

Каждый принимает свои собственные решения в этом мерзком старом мире. Минерва поняла, что Шуг принял свое. Она надеялась, что это решение было правильным для него… и что решение, которое собиралась принять она, было правильным для всех остальных.

Пожалуйста, Мика! Просто вытащи свою упрямую задницу оттуда.

– Трогай, – сказала она Эбенезеру. – Давай сматываться…

– Полынь! – закричал Эймос, яростно нанося удары штыком. – Имя звезды – Полы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ынь!

Рука Мики сомкнулась на лезвии. Эймос отдернул его и занес, чтобы снова нанести удар. Ладонь и пальцы Мики разжались, из раны хлынула кровь. Мике удалось перехватить запястье преподобного, когда тот опускал штык. Кончик ножа попал в стеклянный глаз Мики, и осколки стекла вонзились в черепную кость.

– Полынь! – взвизгнул Эймос и расхохотался, как мальчишка.

Мика выбил штык. Преподобный все еще сидел на его груди. Мика ткнул большим пальцем вверх – и почувствовал, как тот вонзился в глаз преподобного, лопнувший с громким хлопком. Стекловидное желе потекло по тыльной стороне ладони; преподобный с криком упал. Мика схватил его за лодыжку. О нет. Ты никуда не уйдешь. Ярость Мики была непреодолимой. Он перевернул бьющееся тело Эймоса Флешера.

– Мой глаз! Мой глаз, мой глаз, мой глаз! – вопил преподобный. Мика схватил его за вонючие волосы и снова и снова ударял головой о землю.

Преподобный вскоре обмяк. Мика подполз к фонарику и посветил на Флешера. Тот лежал без сознания, его нос был разбит, из ноздрей текла кровь.

Мика перевел луч на Эллен. Ее веки трепетали. Он подполз к ней.

– Ты можешь встать?

– Мика? – Она моргнула, щурясь от света. – Где мы?

– Там, где нам быть не стоит. Так ты можешь встать?

– Думаю, да.

Мика поднял штык. Поводил фонариком вокруг, пока свет не упал на ребенка. Теперь тот лежал лицом к нему, и его глаза были устремлены на него с лихорадочной жаждой.

«Отдай мне его, – сказало существо. – Обманщика».

«Да, – подумал Мика. – Вы стоите друг друга».

Мика подошел к Флешеру. Ударил преподобного коленом в позвоночник; Флешер застонал и сплюнул кровь. Мика с мастерством врача разрезал рубашку Флешера, обнажив его бледную спину, и легко прижал его к камню. Преподобный заблеял и закричал:

– Отец! Не позволяй ему причинить мне боль!

Но мольбы не помогли. Дряблый рот младенца открывался и закрывался, пока он наблюдал за обоими мужчинами жадными, дикими глазами.

Мика вонзил штык в спину преподобного на ладонь выше бедер (преподобный завизжал, как поросенок на бойне), затем проделал там борозду… Он приступил к этой работе с усердием, с каким всегда справлялся с такими мрачными телесными делами. Кряхтел от напряжения, разрезая плоть, но этот звук тонул в криках преподобного.

Когда разрез стал достаточно глубоким и длинным, Мика отступил и вытер кровь с губ тыльной стороной ладони, в свете фонарика наблюдая, как преподобный отползает в угол камеры. Флешер испуганно прижался к стене. Его брюки были пропитаны кровью, на лице застыло выражение, как у напуганного ребенка.

– Пожалуйста, – хныкал он. – Не причиняй мне больше боли. Будь милосерден.

– Ты останешься здесь, – приказал Мика.

– Останусь! – Преподобный старательно кивнул. – Это все, чего я когда-либо хотел.

Мика оставил его в пещере со сводчатым потолком. Они с Эллен побрели обратно по туннелю. Сначала они услышали, как преподобный скулит; затем тот начал кричать, словно хулиган, пытающийся вернуть себе былую браваду: «Я убью вас! Убью вас всех! Полы-ы-ы-ы-ынь!» Они проигнорировали его. Мика сказал себе, что ни за что на свете не вернется в подземелье. Даже если сам Бог прикажет.

Они подошли к развилке туннеля-лабиринта. Мика пополз влево…

– Нет, – сказала Эллен. – Нам сюда.

Он последовал за ней. В тесном пространстве с каменными стенами их дыхание казалось очень громким. Мика старался не думать о детях, освещенных вспышками выстрелов: перед смертью они снова казались невинными, а на их лицах застыла смесь недоумения, муки и страха.

Они добрались до входа в туннель. Лестница свисала с края впадины. Эллен взобралась по ней с явным трудом, ее шатало из-за потери крови. Мика последовал за ней, поддерживая, когда это было необходимо. Когда выбрались, он втянул лестницу наверх: не хотел, чтобы преподобный следовал за ними или за кем-то еще, если уж на то пошло.

Они пробрались через расщелину. Послышался тихий, влажный топот. Протеи, похожие на саламандр, падали с потолка – целый ливень из плоти земноводных-альбиносов.

– Они не причинят нам вреда, – сказал Мика.

– Я знаю, – сказала Эллен. – Но они такие…

– Противные?

– Да. Именно.

Они пригнули головы и помчались сквозь дождь из протеев. Мика почувствовал, как один из них шлепнулся ему за шиворот, словно холодный комок соплей. Эллен вскрикнула от отвращения, когда они попали ей на волосы. Миновав место гнездования, они стряхнули с волос и одежды прыгающих амфибий. Эллен сняла одну из них с плеча Мики и осторожно положила на землю.

– Они никогда никому не причиняли вреда, – сказала она.

Через несколько минут они добрались до входа в расщелину. Гусеничная машина исчезла, чему Мика был рад. Лес уже охватило пламя. Огонь отражался в широко раскрытых глазах Эллен, наполненных благоговейным страхом.

– Я не в ладах с огнем.

– До нас он не дойдет. Тут песок.

– Твой глаз… – Она повернулась к Мике, протянула руку и осторожно коснулась его стеклянного глаза. От прикосновения тот вывалился из глазницы – удар преподобного разбил его вдребезги. Мика моргнул, чтобы стряхнуть мелкие осколки, и те посыпались на землю, как колотый лед.

– Я сделаю тебе еще один, хорошо?

– Было бы чудесно.

– Твоя рука…

– Твоя голова…

При свете бушующего лесного пожара он осмотрел ее рану. Рваный порез был длиной сантиметров пять, как раз над краем ожога.

– Шрам останется.

– Ну и что? – Эллен пожала плечами. – Шрамы только украшают человека, не считаешь?

Они стояли близко, но не касались друг друга, наблюдая, как полыхает мир вокруг.

Гусеничная машина мчалась по дорожке, а бушующее пламя гналось за ней.

Мощь пламени потрясала Нейта – оно рычало и шипело, а когда налетел порыв ветра, издало звук, похожий на вой какого-то огромного зверя без тела. У деревьев не оставалось ни единого шанса: в зеркало бокового обзора он наблюдал, как огонь за считаные секунды пожирает высокие сосны, засасывая их в свое расплавленное чрево; те с шипением вспыхивали, стволы раскалялись добела. «Это их души, – с изумлением подумал Нейт. – Так вот как выглядят души деревьев, когда улетают в небеса…»

Длинноволосый мужчина вел машину по направлению к Маленькому Раю. Усыпанная пеплом дорожка была достаточно широкой, чтобы можно было проехать. Гусеницы ломали любое дерево на пути. Мужчина взглянул на Нейта. Его лицо блестело от пота.

– Смотри, как я веду машину, сынок. Возможно, скоро тебе придется сесть за руль.

– Мне?

Нейт, конечно, умел крутить педали велосипеда, но – танк?.. Он слышал, как на заднем сиденье машины плачут дети. Ему хотелось плакать вместе с ними, ведь все умерли. Родители каждого из них. Даже люди, у которых не было детей, такие как док Льюис и ворчливый повар. И его собственный отец…

Нейт закрыл глаза. У него перед глазами все еще стояла сцена в часовне: кричащие люди, у которых по груди текла кровь. Вопли и стоны. Преподобный, стоящий за кафедрой с поднятыми руками, как будто на все это воля Божья.

– Что это было? – спросил он у длинноволосого.

– Что именно? – уточнил тот тоном человека, повидавшего за последнее время много странного.

– Та тварь, которую вы подожгли.

Тот дернул рулевые тяги. Под гусеницами треснуло дерево.

– В этом мире есть вещи, которые не поддаются пониманию, – сказал он. – Никогда бы не подумал, что скажу такое, но… но это так. Я не знаю, что это было, сынок. Постарайся не думать об этом.

– Я ничего не могу с собой поделать. Я буду вспоминать про это всю оставшуюся жизнь.

– Я тоже, если это тебя утешит.

Они приближались к Маленькому Раю. Эбенезер не собирался въезжать в него на машине – можно было представить себе выражение лиц детей при виде их мертвых родителей. Хорошо бы эти тела сгорели! Пусть лучше дети вспоминают своих матерей и отцов в менее травмирующем свете…

Но в лесах, ведущих обратно к цивилизации, могли скрываться твари. Нет, они точно там скрывались, он был уверен в этом! Они впустили его обратно, потому что… ну, а почему бы и нет? Еще один ягненок на заклание. Но Эбенезер был уверен, что дверь скотобойни открывается только в одну сторону, так что вскоре им придется прорываться с боем.

Для этого Эбу и Минерве требовалось оружие. Только так у них был шанс выжить – маленький, но хотя бы какой-то.

Впереди показался Маленький Рай. Эбенезер объехал ограду, огибая часовню, чтобы избежать того ужасного зрелища, которое она собой представляла.

– Поленница! – крикнула Минерва.

Он подъехал к штабелю досок. Выбравшись из машины, Эб увидел, как огонь распространяется по лесу на север. Пожар двигался с ошеломляющей скоростью: язычки пламени плясали на верхушках деревьев, которые быстро догорали до лесной подстилки, поджигая побуревшую хвою. Боже, он и сейчас слышал низкий, влажный, скрежещущий звук, словно рой насекомых жевал и поглощал пищу, – это огонь пожирал лес.

Минерва спрыгнула на землю и стащила брезент с поленницы.

– Надо намочить его! – сказала она Эбу.

Они отнесли брезент к насосу. Эб лихорадочно закрутил ручку; прошла целая вечность, прежде чем полилась вода. Они оттащили мокрый брезент и накинули его на гусеничную машину.

– Залезайте под него! – скомандовала Минерва детям.

Они послушались и залезли под брезент, который давал хоть какую-то защиту от подбиравшегося к ним огня. Искры, подхваченные ветром, вились вокруг гусеничной машины, как светлячки, и с шипением падали на растрепанные волосы Эба.

Эб забрался обратно в кабину и развернул машину так, чтобы она оказалась направлена прямо на тропинку, ведущую из леса.

– Ты же видел, как я вел машину? – спросил он Нейта. Мальчик кивнул. – Хорошо, тогда садись на мое место.

Мальчик послушно сел. Эб взял Нейта за руки и положил их на рулевые тяги.

– Тебе совсем не нужно их двигать. Просто держи ровно. Видишь эту педаль? Это газ. Я хочу, чтобы ты поставил на нее ногу.

Нейт надавил на педаль носком ботинка.

– Чуть сильнее.

Нейт надавил сильнее. Мотор угрожающе зарычал.

– Вот так. Хороший вес. Теперь поставь ногу на тормоз. – Нейт так и сделал. Эб переключил передачу на полный ход. – Когда я скажу, убери ногу с этой педали и верни на другую – на газ. Тогда мы поедем. Я хочу, чтобы ты держал ногу на педали газа, как сделал сейчас, хорошо? И продолжал ехать, несмотря ни на что.

Мальчик ничего не ответил.

– Хорошо? – повторил Эб.

Мальчик сказал:

– Хорошо.

Эбенезер хлопнул его по плечу.

– Умница.

Он забрался в кузов к Минерве. Огонь уже наступал им на пятки. Кожу на шее стянуло от жара, воротник пропитался потом. Эб оглянулся и увидел, как мерцающая стена пламени надвигается в буквальном смысле всепоглощающей волной: огонь пожирал весь кислород, оставляя совсем немного, чтобы наполнить легкие. А вдруг на них обрушится такой же огненный вихрь? Подхватит, толкнет вперед – и превратит их тела в пепел, прежде чем они успеют хотя бы вскрикнуть?

Он закинул баллоны и огнемет себе на плечи. Впереди собиралась толпа тварей. Они явно не были намерены облегчать ему задачу.

– Готова?

Минерва кивнула. В ее глазах была твердость, которой он раньше не замечал.

– Вперед, – сказал он мальчику.

Машина дернулась и покатилась вперед. Несколько детей закричали под брезентом. Эб зажег запальную лампу огнемета.

Лесной пожар приближался. Оглянувшись, Эб увидел, как из леса к часовне вырвалась струя белого пламени. Оно вот-вот должно было подняться на крышу, поджигая огромный крест. После этого тела внутри начали бы покрываться волдырями и обугливаться.

– Отлично! – крикнул он мальчику. – Идеальная скорость.

Они добрались до первой просеки.

И тут твари напали.

Все произошло очень быстро. Началась безумная суматоха. Монстры налетели несколькими волнами. Время будто разорвалось на клочки, и то, что Эбу потом удалось вспомнить, приходило в виде вспышек.

ВСПЫШКА: из-за деревьев с треском выскочило косматое звероподобное существо со множеством конечностей. Эбенезер выпустил в него струю пламени из огнемета. Оно взвилось в воздух на огненном конусе, продолжая тянуться лапами к гусеничной машине. Минерва дважды выстрелила в него из дробовика, разбросав по грязи клочья горящей плоти. С противоположной стороны появилось новое чудовище: мокрое, мерцающее, извивающееся существо невероятной длины. Жилистые волокна его тела были сплетены в жуткую живую багровую веревку…

ВСПЫШКА: на них неслась стая тварей поменьше – дюжина или около того, размером с обычных кошек, но гораздо быстрее. Минерва подстрелила пару из них, когда те приближались, а еще нескольких раздавили грохочущие гусеницы. Но двоим удалось вскарабкаться на машину и забраться в кузов. Их жирная кожа была покрыта бородавками, рты усеивали острые зубы. Первый набросился на ботинок Эба, оторвав кусок кожи. Минерва отшвырнула его ногой в угол и превратила в красную кашу. Она развернулась, чтобы схватиться со вторым чудовищем, когда…

ВСПЫШКА: что-то спикировало с неба и опустилось на переднюю часть машины. Огромное существо, похожее на летучую мышь; черные крылья распростерлись по всему капоту, когти зацепились за решетку радиатора. Его тело было размером с большую собаку и представляло собой причудливую мешанину частей. Тварь вцепилась в ветровое стекло, царапая когтями капот в попытке вскарабкаться по стеклу, как какой-нибудь дружелюбный щенок, который всего лишь хочет лизнуть хозяина в лицо. Нейт взвизгнул. Машина замедлила ход, и он вжался в сиденье; нога мальчика соскользнула с педали газа. Эб нажал на спусковой крючок огнемета – и услышал печальное шипение: в баке закончилось топливо. Он вытащил из багажника пистолет и выстрелил в существо в упор. Оно зашипело и завизжало. Эб разрядил в тварь всю обойму, но та все равно упорно цеплялась за капот, царапая лобовое стекло. Минерва направила на монстра дробовик. Дважды прогремел выстрел, а затем существо слетело с края гусеничной машины и повисло на капоте, зацепившись когтем. Монстр жалобно взвизгнул: гусеницы подмяли край его другого крыла и затащили под машину, где его кости тошнотворно хрустнули…

Затем – казалось, буквально через несколько мгновений – все закончилось. Гусеничная машина съехала по склону, и все ужасы остались позади. Они миновали зону поражения; похоже, их никто не преследовал. От лесного пожара осталось слабое зарево, мерцавшее на равнинах, – впрочем, пройдет совсем немного времени, когда огонь снова нагонит них.

Эб вскинул руки.

– Охренительно стреляешь! Красавица! – крикнул он Минерве.

Гусеничная машина со скрежетом остановилась. Эбенезер заглянул под брезент, чтобы убедиться, что с детьми все в порядке, затем с мальчишеской улыбкой повернулся к Минерве…

Та ударила его ногой в грудь. Он вылетел из кузова и грохнулся о землю так, что дух перехватило.

– Вставай, – холодно сказала она, спрыгивая с багажника.

Эбу показалось, что в грудной клетке у него появилась вмятина. Он смог сделать несколько неглубоких вдохов и поднялся на ноги. Что, черт возьми, она творит? Они чудом выжили, а теперь…

– Возьми свой пистолет, – сказала она, когда Англичанин встал на ноги.

Минерва отошла метров на тридцать и повернулась к нему лицом.

– Я собираюсь пристрелить тебя, Эбенезер Элкинс, – спокойно сказала она.

– Ч-что? – Эб все еще стоял, согнувшись пополам, и втягивал воздух.

– Я дам тебе минутку, чтобы ты мог проверить оружие и отдышаться. Скажешь мне, когда будешь готов.

Он озадаченно уставился на нее.

– Минерва, ради бога…

– Проверь пистолет, приятель. Мы не можем торчать здесь весь день.

Огонь накатывался на изгиб рельефа. Минерва закрыла глаза и стала ждать. Она впервые почувствовала ощущение, которое впоследствии стала называть обострением. Это чувство появилось во время только что закончившейся перестрелки: все замедлилось, и она смогла спокойно действовать, будто в застывшем пузыре в центре хаоса. Почему-то это казалось самой естественной вещью в мире.

– Ты же шутишь? – Эбенезер отряхнулся.

Минерва закрыла глаза, чувствуя, как ее переполняют только-только обретенные способности.

– Это так же серьезно, как сердечный приступ.

– Могу я узнать причину? – Его голос изменился: стал снисходительным, как обычно бывает у ему подобных даже в самых неподходящих обстоятельствах.

– Нет. Так ты готов?

Она открыла глаза. Эб испытующе уставился на нее через залитую звездным светом дорожку.

– Не готов, нет. Совсем нет! Минни, я не понимаю…

– Тебе и не нужно понимать, Эбенезер. Тебе просто нужно достать пистолет, прицелиться и выстрелить. Для тебя это должно быть достаточно просто – ты же этим на жизнь зарабатываешь.

И тут Эбенезер что-то увидел. Тонкая золотая полоска окаймляла ее радужки. Было слишком темно, а он находился далековато, чтобы разглядеть это как следует, но… да, что-то глубокое и невыразимое таилось в ее глазах. Что-то там постоянно двигалось, как часовая стрелка, – четкое и кристально ясное.

– Если я соглашусь… то стрелять буду на поражение, – предупредил он. – Так уж я устроен.

– Ну тогда и делай, что должен.

Дети выглянули из-под брезента, их глаза были широко раскрыты от любопытства.

– Я не хочу, Минерва. Я же убью тебя! Буду вынужден… Зачем заканчивать все таким образом, когда нам так повезло?

Она не ответила. Ее рука легла на кольт, висевший на поясе. Эбенезер засунул свой пистолет за ремень, и его пальцы заплясали над рукояткой. Огонь с ревом пронесся над холмом, пожирая все на своем пути.

– Готов? – спросила она.

– Нет. Но боюсь, я буду готов намного раньше вас, миледи.

Они подняли руки.

«Она такая быстрая!» – с изумлением подумал Эбенезер.

Первый выстрел Минервы пробил ему ногу чуть ниже колена. Ему удалось вытащить пистолет из-за пояса, но следующий выстрел задел ствол, и тот отлетел в сторону. Эб издал удивленный крик и упал на спину, схватившись за колено. Из аккуратной дырочки на его штанах сочилась кровь.

– Сука-а-а… – Это было все, что он смог выдавить.

Она снова запрыгнула в кузов, вернулась с чем-то в руках и бросила этот предмет к его ногам. Эбу было так больно, что слезы застилали глаза, а потому он не мог разобрать, что именно. Она подобрала брошенный предмет и поднесла его чуть ближе: какая-то высушенная голова рептилии. Змея, как он мог предположить.

– Четырнадцать лет назад ты убил моего отца в хижине неподалеку от Юбы, – просто сказала она.

Он уставился на нее, разинув рот, не в силах понять.

– И из-за того, что ты убил моего отца, погиб мой брат. И все это в один день.

– Кто? – выдавил он сквозь стиснутые зубы.

– Чарльз Этуотер.

– Но я не…

Минерва взвела курок и направила дуло ему между глаз.

– Подумай еще раз.

Через некоторое время Эб кивнул.

– А-а. Игрок… Да? – Он поморщился, боль в колене пронзила ногу. – Меня наняли… чтобы взыскать с него долг.

– Ты просто выполнял свою работу, верно?

– Конечно. Если бы я знал…

– А как ты мог об этом узнать? – заметила она, слегка смягчаясь.

Англичанин опустил голову, а затем начал смеяться; его плечи слегка вздрагивали.

– Все это время, Минерва, ты ждала этого момента?

Женщина не ответила. Какой был в этом смысл? Когда Эбенезер поднял взгляд, он улыбался.

– Надеюсь, теперь тебе полегчало?

– Я так не думаю, нет.

– Неудивительно! – Он снова рассмеялся. – Все это время! О, ты терпеливая гадюка.

Минерва подошла к машине и запрыгнула в кабину.

– Подвинься, – велела она Нейту и включила передачу. Приближающийся огонь отражался в зеркале заднего вида.

– Что произошло? – спросил Нейт.

– Он сказал, что пойдет домой пешком.

Голос Эбенезера перекрикивал бушующий огонь:

– Теперь мы в расчете, Минерва? Хотя бы скажи мне, что теперь мы в расчете!

На этот вопрос она тоже не потрудилась ответить.

Преподобный Эймос Флешер закричал, приходя в себя.

Было темно. Очень темно… Неужели это был сон? Тот закончился, но в памяти всплыло воспоминание о чернильном разливе, кишащем невидимыми телами.

Эймос вздрогнул. Он был без рубашки, и живот вываливался из-за пояса брюк. Преподобный все еще был в комнате его отца – в доме сокровищ. В десятке метров от себя он увидел свет: на полу лежал включенный фонарик, направленный на стену. Скалы сходились под идеальным углом в девяносто градусов. Странно… Раньше это пространство казалось Эймосу огромным пузырем внутри скалы. Теперь, увидев, как смыкаются поверхности стен и пола, он мысленно переориентировался: это был не шар, а куб.

Ад – это коробка.

Эймос отшатнулся. У него в голове прозвучал голос – безрадостный, ровный, приглушенный, но в словах было столько силы, что казалось, будто их прошептали прямо в ухо. Эймос обернулся, но никого не увидел в темноте.

Его ноги были липкими от крови. Что произошло?.. Он вспомнил: тот одноглазый ублюдок! Пальцы Эймоса ощупали позвоночник и коснулись содранной кожи. Преподобный вскрикнул от боли. Господи Иисусе, милосердный кормилец… Этот засранец освежевал его, как свинью. Он истечет кровью и умрет! Эймос пытался закричать, но губы застыли, как восковые, а голосовые связки порвались. Он кричал во сне?

Преподобный попытался встать. Не получилось: ноги онемели и отказывались шевелиться, словно были деревянными. Неужели одноглазый повредил ему нервный узел в позвоночнике?

Он подался вперед, нащупывая пальцами опору на камне.

Один ноготь с хрустом оторвался, но это было совсем не больно. Эймос снова рассмеялся – что такое ноготь? что такое палец? что такое нога? – и потащил свое тело дальше, напевая старый гимн:

О, в тот день, когда я освобожусь от грехов, я увижу Твое прекрасное лицо;

Облаченный в омытые кровью простыни, как я буду воспевать Твою великую милость;

Приди, мой Господь, не медли больше, забери мою искупленную душу;

Пошли сейчас же Своих ангелов, чтобы они перенесли меня в царство бесконечного дня.[26]

Когда Эймос был рядом с фонарем, появилась первая веревка. Он сразу заметил это благодаря тонкой нити света, пробегающей сквозь нее, словно электрический угорь, шныряющий в темной морской пещере. Веревка гипнотически танцевала перед ним. Преподобный улыбнулся и засмеялся. Ему хотелось захлопать в ладоши – настолько искусным было это представление! Веревка задела его плечо. Он охнул: какое чудесное ощущение! Неописуемо прекрасное… Разум наполнился красками, в воображении расцвели цветы восхитительных, не существовавших в природе оттенков.

«Это Рай, – восторженно понял он. – Должно быть, я умер; это моя вечная награда».

Десятки веревок коснулись его тела. Разум Эймоса наполнился такими невероятными ощущениями, что он с трудом мог выносить их все. Он никогда еще не испытывал такого глубокого чувства любви и нежности. Веревки без особых усилий подняли Эймоса и поставили в вертикальное положение в центре камеры-ящика. Его ноги повисли под ним бесполезным мертвым грузом, руки тоже оказались обездвижены. Эймос едва мог шевелиться, только слегка поворачивал туловище, но это не имело значения. Он был в безопасности, тепле и любви.

Из дальнего угла комнаты донеслось влажное шарканье тела по камню. Эймос затуманенным взором огляделся по сторонам с кошачьей улыбкой на лице.

Что это за звук?..

Кто-то прополз сквозь луч фонарика.

«Ребенок?..» Это было единственное, что пришло в голову. Что-то решительно протащило свое мясистое розовое тельце через освещенную полосу камня. Флешер моргнул, вглядываясь пристальнее. Тельце замерцало, и он увидел совершенно иную форму – что-то вроде мокрого и скомканного кухонного полотенца. Напоминало личинку, но с тонкими конечностями, двигающимися вверх и вниз вдоль тела, – ногами сороконожки. Жирное и ребристое, с кожей не розовой, как у младенца, а черной, как гнилой банан, с сочащимися гноем фурункулами по всему телу. Глаза существа буравили Флешера со злобной целеустремленностью, его взор был наполнен странным голодом и ненавистью более глубокой, чем человек может себе представить.

Затем мерцание исчезло, и перед ним снова был просто младенец – круглощекий и невероятно симпатичный. Он двигался в луче фонарика, нетерпеливо перебирая ручками. Слышно было, как ребенок приближается, мягко всасывая воздух. По телу преподобного пробежал холодок. Эймос начал извиваться в веревках, которые держали его в нежных, но крепких объятиях. Он не хотел, чтобы это существо прикасалось к нему. Не было ничего на свете, чего бы он хотел меньше! Лучше пусть вороны выклевывают ему глаза, лучше пусть осы залетают в рот… Все что угодно было бы лучше, чем это ужасное существо с его древним, иссушающим взглядом!

Ад – это коробка, Ад – это коробка, ад – это…

Что-то коснулось его обнаженной икры. Теперь он мог чувствовать – и попытался отдернуть ногу. Бесполезно: он не сдвинулся ни на миллиметр.

Нет-нет-нет-нет-нет…

Тварь начала подниматься на ноги. Постепенно, как бы смакуя этот процесс. Вместо вялых конечностей младенца придатки, приподнимавшие его тело, больше напоминали колючие клешни лобстера… Вскоре батарейки фонарика сядут. После этого наступит полная темнота.

Существо уже добралось до коленей Эймоса. Оно издавало громкие сосательные звуки, как младенец, жаждущий большой, жирной материнской груди.

«Отец, наверное, уже наелся», – произнес чей-то голос у него над ухом.

Быть съеденным не так уж плохо, правда? Конечно нет! Разумеется, ужасно быть съеденным заживо этой тварью, которая сейчас лизала внутреннюю поверхность его бедра, останавливаясь, чтобы подразнить головку сжавшегося от страха члена. Было бы мучительно больно, если бы его съедали кусочек за кусочком – и боль усиливалась бы до тех пор, пока, скорее всего, он не сошел бы от этого с ума… Но этому все равно рано или поздно придет конец: не смогут же его есть вечно!

«Я совершил ужасную ошибку», – понял преподобный.

Эймос почувствовал, что эта тварь способна на нечто гораздо худшее, чем просто сожрать его. На нечто такое, что находится далеко за пределами разумных представлений о человеческой боли или безумии. Ее пиршество будет безумно медленным и мучительным, таким, что ощущения затмят все виды боли, известные плоти или разуму. Флешер понял, что его страдания будут безмерными и он останется совершенно один в полной отчаяния темноте, без возможности отсчитывать годы. А те будут накапливаться в десятилетия, пока его, Эймоса, будут безжалостно разрушать по частям.

– Пожалуйста, – лихорадочно думал он. – Не делай мне больно, я сделаю что угодно ради тебя, только не делай мне больно, пожалуйста, Боже, я не хочу, чтобы ты причинял мне боль…

«Я не причиню тебе боли, – послышался воркующий ответ. – Я буду любить тебя. Тебя будут любить сильнее, чем ты можешь себе представить».

Любовь. Никогда в жизни Эймос не слышал, чтобы это слово имело такой зловещий оттенок. Тварь уже обвивала его бедра, двигаясь к широкому разрезу на спине. Преподобный бешено дергался, его омертвевшие ноги хлопали друг о друга, издавая неуместно комичные звуки. Тепло и восхитительные ощущения, исходившие от веревок, отступили, и те превратились просто в путы – в неотвратимое средство сдерживания.

Эта штуковина медленно-медленно скользнула внутрь его рассеченной плоти, понемногу проникая в него, словно желая насладиться этим в первый раз. Боль была невыносимой. Мозг Эймоса пронзительно кричал, каждый его синапс содрогался. Задыхаясь, Флешер взвизгнул; звук улетел в темноту и умер в ней. Существо энергично ввинчивалось в него – пыталось протолкнуться внутрь, раздвигая органы и ткани.

Наконец его маленькие ножки протиснулись в разрез – и тот закрылся, его края слиплись. Существо удовлетворенно содрогнулось внутри Эймоса и слегка изогнуло тело, словно наслаждаясь своим новым домом.

В течение долгого пустого мгновения ничего не происходило. Затем раздался тихий и робкий голос.

Начнем?

…Сквозь рев лесного пожара Мика слышал крики, вырывавшиеся из Черной скалы. За ними последовала тишина, а затем – что самое неприятное – продолжительный смех.

– Ты слышал это? – спросила Эллен.

Мика кивнул.

– Преподобный?

– Видимо.

Они провели ночь у входа в расщелину, пока пожар пожирал деревья. Ветер был сильным и порывистым, а лес сухим; Мика не удивился бы, узнав, что половина штата поднята на ноги.

Жара усилилась. Они отступили в расщелину. Внутри скалы было намного прохладнее. Мике показалось, что тут было бы прохладно и влажно, даже если б огонь бушевал прямо у входа. Он закрыл глаз, и веко осветилось мягким оранжевым светом далекого ада. Дай бог, чтобы Минерва смогла сбежать со всеми этими детьми!

На следующий день огонь распространился на север и запад. Эллен удалось поспать несколько часов, пока Мика стоял на страже. Деревья продолжали гореть, пока не пошел сильный дождь. Над почерневшей лесной подстилкой поднимались клубы пара. Когда ливень прекратился, они прошли по мокрому песку к опушке леса. Из земли торчали обугленные стволы, которые когда-то были огромными соснами.

– Может, пойдем? – предложила Эллен. – Уж точно не заблудимся!

– Возможно, огонь еще горит под землей. В корнях деревьев.

– Ну и что?

Мика с Эллен решили выйти в путь до наступления вечера. У них не было ни воды, ни еды, губы потрескались и побелели – первые признаки обезвоживания. Может, колодец в Маленьком Раю уцелел после пожара? Им бы даже вода вперемешку с пеплом пошла на пользу…

Едва они тронулись в путь, как воздух наполнился звуком крутящихся лопастей. Над западным горизонтом появился поисковый вертолет, направляющийся к ним. Эллен замахала руками, и пилот пролетел совсем низко над их головами.

– Он, должно быть, увидел нас, – предположила Эллен.

Мика кивнул.

– Он сделает вираж и приземлится неподалеку.

– Ты не выглядишь таким уж счастливым.

– Я не хочу общаться с властями.

Он снова зашагал к Маленькому Раю.

– Мика?

– Отправляйся с ними.

– Ты же не всерьез?! – Эллен догнала его. – Мика, ты же можешь умереть! После всего этого…

Но Эллен видела, что он полон решимости. Этот человек был непреклонен до конца.

– Тогда я пойду с тобой.

Мика покачал головой.

– Не надо. Со мной все будет в порядке.

– Как я узнаю об этом?

Он взял ее за руку. Этот жест, казалось, удивил их обоих.

– Ты узнаешь, потому что я найду тебя, Эллен.

– Обещаешь? – Она подняла руку. – Не отвечай.

– Не буду. Но ты знаешь ответ.

Она кивнула.

– Тогда увидимся, Мика.

– Да. Обязательно увидимся.

Эллен смотрела, как силуэт Мики тает в пейзаже. Он не слился с чащей, потому что живых деревьев там не осталось, но через несколько сотен метров растворился в окружающей его черноте обугленной земли.

– Поскорее вернись ко мне! – крикнула Эллен.

Двадцать минут спустя с чистого неба опустился вертолет.

И к тому времени от Мики Шугру осталось только имя.

Сообщение о чрезвычайной ситуации из лесного хозяйства штата Нью-Мексико, 21 октября 1966 года

Выдержка из отчета Министерства сельского хозяйства США: «Сводка о пожарах в Черных землях», 15 января 1967 года

Заметка из газеты «Кловис Ньюс» (Нью-Йорк),

23 октября 1966 года

ОТЧЕТ О ПРОИСШЕСТВИИ В БОЛЬНИЦЕ

Письмо, отправленное 15 декабря 1968 года из города Олд-Дитч, штат Аризона

Из статьи Криса Пэкера «Узники Маленького Рая», опубликованной в журнале Esquire в январе 1970 года

Письмо, отправленное 8 июня 1969 года из города Гердлер, штат Кентукки

Мика вернулся к Эллен, как и обещал. Та и не сомневалась, что вернется, просто это заняло больше времени, чем ей хотелось бы. К тому времени она смастерила ему новый глаз – и весьма кстати, потому что он появился с повязкой.

– Без меня ты бы уже развалился, – сказала Эллен при встрече.

Это стало рефреном их жизни. Ты бы развалился. И ведь не поспоришь. Мужчина может прожить всю свою жизнь, ни в ком не нуждаясь. Но когда он наконец находит свою единственную, то не может без нее существовать.

Эллен жила с Нейтом в городе, ближайшем к тюрьме ее сестры. К тому времени Нейт уже знал, что она его тетя и что его мама отправила ее проведать его в Маленьком Раю, а Эллен наняла Мику с товарищами.

Нейт воспринял это довольно спокойно – дети не так сильно страдают от когнитивного диссонанса. Он скучал по отцу, хотя тот бросил его в самый критический момент. Но Нейт не винил его. Реджи был слишком подавлен и напуган, и в его ситуации очень многие поступили бы так же. Мальчик только хотел бы, чтобы его последние воспоминания об отце не были такими негативными. Он жалел, что увидел его тело на траве перед часовней, его лоб… Нейт не мог выкинуть это воспоминание из головы.

Он вернулся в школу. Учителя отмечали, каким приятным и вдумчивым он был, хотя в уединении учительской, во время быстрого перекура, порой упоминали, что мальчик выглядит более отстраненным и каким-то более жестким, чем следует ребенку его возраста. Как будто Нейта подвергли сильнейшему давлению, превратив из угля в алмаз. И эти сверкающие черты его характера немного пугали. Люди чувствовали себя неуютно в его присутствии, хотя мальчик никогда не давал поводов для беспокойства.

Мика снимал комнату в том же городе. Там никто не знал, кто он такой.

В какой-то момент к ним подкатил репортер – суетливый парень с виргинским акцентом, одетый в строгий ванильно-белый костюм. Он ходил вокруг, представляясь сотрудником одной из ежедневных газет большого города. Кто-то дал ему наводку, что один или несколько выживших в пожаре Маленького Рая, возможно, живут прямо здесь. Что ж, это поставило в тупик весь город. Но, на счастье Мики, детективом журналист оказался дерьмовым, поэтому ушел с пустыми руками, отправившись на поиски материала для статьи об астронавтах.

Мика, Эллен и Нейт проводили вместе каждую свободную минуту. Вскоре сестра Эллен вышла из тюрьмы, досрочно освободившись за хорошее поведение. Эллен помогла ей заново освоиться на свободе, а затем Нейт вернулся к матери. После этого пришло время уходить. Эллен предстояло начать новую жизнь. И Мика стал частью этой жизни.

Что касается Мики, он оставил прошлое позади – включая работу наемником. У него не имелось других навыков, но он был готов учиться. Они поженились в маленькой часовне в Санта-Крус, купили ранчо и поселились там. Мика не разбирался ни в скотоводстве, ни в фермерстве, но все же у него все получалось. Деньги текли рекой. Некоторые говорили, что ему дьявольски везет. Если бы они только знали…

Они оставались рядом с Черной скалой. Поначалу они считали себя своего рода хранителями. Стражами. Они могли добраться до нее за несколько часов, хотя не имели ни малейшего желания совершать это путешествие. Это место жило глубоко в их сознании, раздражая и отравляя жизнь, как камешек в ботинке. Со временем, однако, они забыли о скале – во всяком случае, на сознательном уровне. Но та навеки спряталась в их подсознании, как это обычно бывает с подобными вещами.

У них родился ребенок – их самая большая радость. Мика плакал в тот день, когда Петти появилась на свет. Когда она заболела в младенчестве, он всю ночь просидел у ее кроватки, укачивая плачущую девочку. Когда Петти подросла, она стала чувствовать дистанцию в отношениях с отцом. Впрочем, ту же дистанцию он держал со всеми, кроме ее матери. Нет, он любил дочь, отчаянно защищая ее, но казалось, что не мог полностью открыться ей, как это делали другие отцы. В Мике жила невыразимая печаль, которую он, человек немногословный, был не в состоянии выразить.

И вот однажды утром жена Мики, мать Петти, не проснулась.

В то утро Мика обнаружил, что Эллен все еще спит, и встал приготовить завтрак. Ему показалось странным, что жена не просыпается, ведь обычно она вставала раньше него. Когда Мика вернулся в спальню, женщина все еще спала. Он тихо рассмеялся – Мика смеялся нечасто, но Эллен умела вызвать у него смех почти без всякой причины – и позавтракал в одиночестве. Петти проснулась, оделась, поела и вышла поиграть на улицу. Мика смотрел, как дочь бежит по полю, а яркий утренний свет сияет сквозь ее растопыренные пальчики.

Он прошел в спальню. Эллен все еще спала. Ее грудь вздымалась и опускалась, глаза двигались под веками. Ей что-то снилось. Тревога пронзила сознание Мики. Он нежно сжал ее плечо.

– Эллен? – Он встряхнул ее. – Эллен?

И тут она открыла глаза. Мика почувствовал облегчение, но вскоре оно исчезло. Глаза Эллен были открыты, да, но ее грудь поднималась и опускалась в такт ритму сна. Ее тело было теплым и вибрировало, как камертон, по которому ударили несколько мгновений назад.

В тот день начался их кошмар наяву. Глаза Эллен оставались открытыми – часто по нескольку дней подряд, – но она не просыпалась. Приехавший врач попробовал разбудить ее стандартным способом: громкие звуки, пощипывание кожи большим и указательным пальцами. Ничего. Кома или что-то в этом роде. «Синдром запертого человека» – Мика слышал, как доктор произносил эту фразу по телефону. Врач задавал ему вопросы: они недавно уезжали из страны? Ее кто-нибудь укусил? Она упала и сильно ударилась? Может, впервые попробовала какой-нибудь иностранный деликатес? Нет, нет, нет, нет, нет.

Затем приехали специалисты, занимающиеся проблемами сна и нервными расстройствами, лечащие болезни, о которых Мика никогда даже не слышал. Все это было бесполезно. Эллен спала с широко открытыми глазами. Она становилась все худее и худее. Врачи подключили к ней трубки для кормления. У жены появились пролежни, которые распухали и часто лопались. Мика перевязывал их и постоянно переворачивал ее, чтобы избежать нагноения. Поскольку Эллен редко моргала, глаза ее становились сухими и липкими, как очищенные виноградины. Мика попросил специалиста изготовить увлажняющие защитные очки для глаз из дышащей ткани; он прикладывал их к глазам Эллен и смачивал специальным раствором, выдавливая его из пипетки.

Сестра Эллен и Нейт переехали в ближайший город. Они мало что могли сделать – просто сидели у кровати Эллен и разговаривали с ней. Читали книги вслух. Нейт записывал свое чтение на кассеты, которые Мика проигрывал на магнитофоне в ее комнате. Врачи сказали, что это может сработать: Эллен может последовать за знакомым голосом, доносящимся из тумана.

Ночью он спал рядом с ней. Иногда жена поворачивалась к нему, и одна из влажных салфеток соскальзывала с ее выпуклых век. Она смотрела на него в лунном свете, просачивающемся сквозь занавески, – свет горит, но никого нет дома. Или кто-то все же есть? Неужели за этим пустым взглядом скрывалась Эллен, запертая в своем собственном черепе, кричащая, требующая, чтобы ее выпустили? В те ночи она не издавала ни звука, только иногда шепотом, таким тихим, что он едва мог разобрать, произносила: «Пожалуйста, не надо. Умоляю, хватит». От этих слов внутри у Мики все сжималось. Что происходило у нее в голове? Через какие ужасы она проходила? Он шептал ей: «Пожалуйста, проснись». Но в глубине души знал, что этого не случится. Из-за него. Из-за его желания.

Мой самый любимый человек никогда не покинет меня.

Так ведь оно звучало, его желание? Что-то в этом роде, пусть и в другой формулировке. Такие вещи невозможно выразить словами, да существо этого и не требовало – просто проникло в его сердце и вырвало оттуда самое сокровенное желание.

Ты бы развалился… Никогда не оставляй меня.

И это существо исполнило все в лучшем виде, не так ли? О да, в полном объеме. Он хотел, чтобы Эллен всегда была с ним, никогда не отходила от него ни на шаг. Таково было его трусливое, отчаянное желание. И он добился своего. Безоговорочно.

– Мне так жаль, – прошептал он ей на ухо. – Я не этого хотел.

Но пути назад уже не было. Его желание привело ее в эту постель, и исправить уже ничего было нельзя.

Он думал об этом. Отправиться к Черной скале и попросить это существо освободить Эллен? Но Мике нужно было заботиться о дочери, к тому же он чувствовал, что исполнение желаний так не работает. Он должен был ждать. Страдать, как, несомненно, страдали Эбенезер и Минерва. Страдание было частью сделки. Возможно, самой важной ее частью.

Так они и жили там – мужчина, его дочь и женщина, которую они оба любили. Жили на грани какой-то еще большей катастрофы, которая пока не наступила. Но Мика понимал, что однажды прошлое вновь утянет его за собой.

А потом, в одинокую ночь, когда звезды сияли особенно ярко, пришел приспешник черной твари и забрал его дочь.

И тогда все началось сначала, потому что такие вещи никогда по-настоящему не заканчиваются, не так ли? Колесо вращалось и вращалось. Ты ехал вперед, и путешествие меняло тебя, но никак не колесо. То все крутилось и крутилось, пока не придет время сделать последний оборот.

Огонь – великий очиститель.

Лес возродился. Пламя угасло, и пепел породил новую жизнь. Вскоре сквозь слой погасших углей пробились зеленые ростки.

Побеги превратились в деревья и кустарники. Лес жил, как и прежде: поднимался по склонам холмов и заполнял долины яркой хлорофилловой зеленью. Длинные аллеи подлеска отбрасывали такие густые тени, что даже в самые теплые летние дни там было прохладно. Полевые цветы яркими каплями краски были разбросаны по холмам между раскидистыми ветвями дубов и тополей; наперстянки и папоротник-орляк сияли на солнце. Стенами встали густые заросли и влажный упругий подлесок; ежевика, крушина и спутанные ветви ядовитого дуба в изобилии покрывали землю, сырую и исходящую испарениями.

Животные вернулись. Сначала лес наполнился насекомыми: муравьи суетились, жуки сновали туда-сюда. Затем послышались щебетание птиц и писк грызунов. Вскоре вернулись и хищники, для которых те служили пищей: лисы, опоссумы, рыси и волки. Все росло, распространялось и снова становилось единым целым. Жизнь продолжалась, как и всегда.

Черная скала тоже была там. Она всегда там была.

Ни одно живое существо не приближалось к ее отвесным стенам. Животные и даже насекомые держались подальше – что-то их отпугивало. На скале и даже рядом с ней ничего не росло. В самый глухой час ночи иногда можно было услышать звук, исходящий от нее: протяжный вздох. Был ли он полон удовлетворения или невыразимой боли? Невозможно сказать.

Черная скала стояла сама по себе, мрачная и неумолимая.

Она ждала, как и всегда.

Ждала нового оборота колеса.

Твой папа в долгу перед моим папой.

Долгоход двинулся дальше. Петти беспомощно последовала за ним, держа его за руку. «Лес сладок, темен и глубок»,[27] – вспомнила она строчку из стихотворения, которое читала ей мама много лет назад – еще до того, как погрузилась в глубокий сон. Деревья поскрипывали на легком ветерке, который трепал подол ночной рубашки. Петти не чувствовала холода и не хотела ни есть, ни пить, хотя шла уже очень, очень долго. Тут и там ветви расступались, открывая небо, усыпанное яркими звездами.

Твой папа в долгу перед моим папой…

Долгоход сказал это в начале их путешествия. Что и кому задолжал ее отец? Тот был умным и сильным, так что вряд ли стал бы обманывать кого-либо – особенно того, кто мог считать этого монстра своим сыном.

Долгоход карабкался вверх по склону утеса, его лапы легко находили скрытые углубления в скале. Он с любовью прижимал Петти к груди, и девочка могла слышать странную работу его внутренностей: нарастающее жужжание, как будто грудь была набита сотами, в которых кишели осы.

Деревья здесь росли чахлые и редкие. В поле зрения появилось что-то огромное: темнее ночного неба и такое плотное, что от одного его вида тело Петти сжалось. Неужели Долгоход ведет ее туда? Даже представить страшно…

«Я сойду с ума», – пронеслось у нее в голове.

Она знала, что это так не работает. Люди не сходят с ума в один момент. Это происходит постепенно. Человек начинает слышать голоса… или ему кажется, что все вокруг смотрят прямо на него, хотя на самом деле это не так. Эти ощущения усиливаются, и человек медленно теряет рассудок. Но Петти могла представить себе и другое развитие событий: человек переживает нечто настолько ужасное, что это разрывает его мозг пополам – будто трещина зигзагами пересекает замерзшую реку, – и все разом погружается в черное безумие.

Деревья уступили место песчаному склону, ведущему к монолитной скале. Петти попыталась вырвать свою руку из хватки Долгохода. Тот тихо рассмеялся над ее усилиями.

– Пожалуйста, – сказала она. – Я не хочу туда.

– Раз, два, три, со мной считай, – произнес кто-то голосом ее матери. – Все послушные дети попадают в рай.

– Нет! – Щеки девочки вспыхнули от гнева, несмотря на ее страх. – Не смей говорить как она, ты… сволочь!

Она употребила самое отвратительное слово, которое знала. Долгоход ухмыльнулся, возможно восхищаясь ее смелостью. Высокая тень скалы нависала над ними, несмотря на глубокую ночь. От нее исходил холод, и отдаленное чувство паники разлилось по венам Пэт.

– Ты когда-нибудь слышала, как плачет новорожденный, пробуждаясь от кошмара? – спросил Долгоход. Петти, ошеломленная вопросом, не ответила. – Новорожденный, которому всего несколько дней от роду. У него бывают кошмары, но не такие, как у взрослых. Разум только-только появившегося на свет человека еще не сформировался, как было и у тебя в том возрасте. Новорожденный ребенок все еще может видеть мир вне вашей реальности, понимаешь? Он видит мир, в котором живет мой папа, я и еще несколько таких же, как мы. Младенцы все еще могут нас видеть. Вот почему они так кричат.

– Потому что они… боятся вас? – Петти с трудом сглотнула.

– Нет, дорогая. Они не хотят, чтобы мы их покидали.

Они добрались до расщелины в скале. Долгоход ввел девочку внутрь. Ему пришлось наклониться, чтобы пробраться через темную и извилистую пещеру. Они спускались все глубже и глубже, пока свет не погас. Однако темнота не беспокоила Долгохода – он будто ориентировался с помощью какого-то эхолокатора: ни разу не споткнувшись, быстро вел Петти вперед. Сверху послышалось слабое хлюпанье, но оно быстро стихло. Ноздри Петти уловили минеральный запах скалы. Она на что-то наступила, услышала под ногами металлический скрежет – и заметила детскую игрушку, побуревшую от ржавчины.

Они подошли к обрыву. К выступу была прикреплена веревочная лестница со ступеньками, покрытыми многолетней пылью. Долгоход сел на край, свесив ноги.

Лестница не понадобилась – он легко спустился по камням, неся девочку на руках. Внизу оказался еще один туннель. Долгоход втолкнул ее внутрь – Петти уже не пыталась сопротивляться – и скользнул вслед за ней, заполнив собой весь туннель.

Пэт ничего не видела, но ни разу не наткнулась на стену или не уперлась в тупик. С таким же успехом она могла двигаться в открытом космосе. Некоторое время они пробирались вперед. Петти казалось, что она и вовсе не двигалась, а оставалась на месте; ее конечности от волнения стали вялыми, и все же она шла вперед – Долгоход двигал ее с помощью какой-то адской магии. Девочка чувствовала себя так, словно ехала на движущейся дорожке или была прицеплена к неумолимой лебедке, которая тянула ее навстречу… скорее всего, кому-то, с кем она ни за что не хотела бы встречаться.

Туннель заканчивался чем-то вроде огромного хранилища – воздух стал не таким плотным, и у Петти возникло ощущение простора, как будто она попала на склад. Но девочка по-прежнему ничего не могла разглядеть, и это ее пугало. Это было все равно что проснуться посреди ночи в своей кровати и ждать, пока глаза привыкнут к темноте. Но одно дело быть в своей теплой постели, в своем доме, рядом с родителями. Здесь же она была совершенно одна.

Одна? Нет. Здесь находился… находилось что-то еще. Нечто такое, что у нее на затылке волосы встали дыбом, а к горлу подкатил комок.

– Я дома, папа! – крикнул Долгоход, пританцовывая и дрыгая конечностями. – Я вернулся домой, вернулся домой, ура-ура!

Он устремился в центр пространства – к тому, что заставляло сердце Петти трепетать от страха, как птичьи крылья. Тело Долгохода излучало странное глубоководное сияние. Возможно, именно там Петти и оказалась – в сотне километров под поверхностью самого глубокого моря, без шансов на спасение.

Свет от тела Долгохода коснулся очертаний другой фигуры. Петти отшатнулась, из ее горла вырвался крик.

«Я сейчас сойду с ума, – подумала она. – И это, наверное, к лучшему».

Мика, Минерва и Эбенезер покинули богом забытую хижину еще до рассвета. Минерву терзали опасения, что невезучий хозяин жилища может слезть со стены и, ковыляя вперед, с кровью, хлещущей из обрубка шеи, отправиться мстить за потерю своей головы, которая к тому времени превратилась в печную золу. Они обсуждали, не похоронить ли останки бедняги, но это было проблематично, потому что его безголовое тело все еще двигалось: ноги дрожали, руки судорожно дергались на тяжелых гвоздях, пронзивших плоть. Даже для похорон неподвижного тела требовалось напряжение сил и рассудка, а они и так были на грани срыва, поэтому, хотя и с чувством сожаления, решили оставить его висеть на стене.

Приняв решение, они притаились в сотне метров от хижины. Но для Минервы даже это было невыносимо: она продолжала слышать захлебывающийся, искаженный смех отрубленной головы охотника, горевшей в печи. Женщина могла поклясться, что слышит, как его злобные смешки вырываются из жестяной трубы и рассеиваются в воздухе клубами дыма, вызывающего безумие.

– Пора в путь, – сказала она еще до рассвета.

Они решительно зашагали вперед. Их тела болели, суставы ныли – теперь они были на пятнадцать лет старше, чем в прошлый раз. Земля не изменилась, а вот они – да. Седые волосы, морщины, расшатанные нервы… Эбенезеру казалось, что в колене у него поселилась колония огненных муравьев. По мере того как холмы становились круче, Минерва сожалела о каждой выпитой рюмке виски и каждой сигарете без фильтра, выкуренной за прошедшие годы. Но больше всего их изматывал страх – он проникал в душу, высасывая ее изнутри, как вампир, и каждый шаг к цели превращал в мучение.

Но чем ближе они подходили к Черной скале, тем заметнее отступала боль. Изнеможение, жажда и голод покидали их, и темп даже ускорился. Мика слышал, что люди, погибшие от переохлаждения, чувствовали то же самое: их мозг выделял мощный природный наркотик, вызывавший что-то вроде эйфории, пока внутренние органы замерзали и отказывали.

Путники переговаривались на ходу. Темнота развязала языки, и они заговорили – просто для того, чтобы разбавить эту беспросветность. Задавали друг другу вопросы без ответа, преследовавшие их последние пятнадцать лет.

– Как ты думаешь, что это за тварь такая? – спросила Минерва. – Мне давно уже интересно. Демон?

– Маммон, – сказал Эбенезер. – Демон жадности. Мелкий демон, конечно, но все равно приятного мало, не так ли? – Он издал слабый смешок. – Никто не может служить двум господам: ибо или одного будет ненавидеть, а другого любить; или одному станет усердствовать, а о другом нерадеть. Не можете служить Богу и маммоне. Евангелие от Матфея. Я видел в одной книге старинную картину. Сгорбленное существо, похожее на гоблина. Какое-то время я думал…

Они шли по укрытой тенями тропинке. В подлеске что-то слабо шевелилось.

– Но сейчас я поменял свое мнение, – продолжал Эб. – Если бы я верил, что это демон, то мне пришлось бы поверить и во врагов его: в Бога, пантеон ангелов и все остальное. И несмотря на то, что я вижу Его лицо каждую ночь – по крайней мере, эта тварь очень хочет, чтобы я поверил, что это Его лицо, – я не верю в существование Бога.

– А что насчет другого существа? – спросила Минерва. – Того длинноногого, которого ты поджег, как римскую свечу?

– Это фамильяр. Как черный кот для ведьмы… – Эбенезер пожал плечами. – Что я хочу знать, так это почему он здесь. Сами рассудите. Вспомните, что он сделал со всеми животными в этих лесах и как воздействовал на умы Эймоса Флешера и почти всех остальных в Маленьком Раю. Это невероятно могущественное существо, не так ли?

Ни Минерва, ни Мика не стали с этим спорить.

– Так почему же оно живет в этой скале? Зачем кормится тут? Если, конечно, именно кормится… Но давайте предположим, что это так. Почему бы не открыть столовую где-нибудь там, где продуктов побольше?

Мика тоже думал об этом. Возможно, все было не так масштабно, как предполагал Эбенезер. Возможно, эта сущность вела себя как змея. Питалась обильно, лакомясь самым сладким мясом – детьми. Судя по всему, они нравились ему куда больше, чем более старшие и выносливые представители человечества. А может, дело было не в качестве мяса – баранина против ягнятины, – а в детской душе, чистой и невинной в сравнении с искаженным и извращенным мировоззрением взрослого. После того как сущность насыщалась, ей не нужно было снова искать добычу, возможно, в течение десятилетий – все то время, пока у нее, как у паразита, был питающий ее носитель, такой как Огастус Престон или Эймос Флешер, жвачка после плотного ужина. Если бы тварь мигрировала в более населенное место, ее бы обнаружили. Она занималась этим промыслом долгое время, вот и выбрала себе охотничьи угодья…

Но была и другая возможность, которая возникла много лет назад, когда Мика мимолетно прикоснулся к светящимся веревкам, поднявшим Огастуса Престона в воздух. В тот момент он почувствовал необычайные тепло и восхищение. Эти веревки казались… божественными. А вдруг они удерживали в плену и Престона, и саму тварь?

Может быть, та скала – не дом твари, а ее тюрьма?

Деревья становились все более чахлыми. Путники подошли к месту, где листва росла совсем редко. Неровный круг – след пожара. Растительность здесь почти отсутствовала, но все-таки кое-где были признаки цветения. Листья кустарников были нездорового грязно-белого оттенка, изъеденные болезнью.

«Вот оно», – раздался в их подсознании сигнал.

– Маленький Рай, – сказала Минерва. – Мы стоим на его останках.

Диаметр круга соответствовал размеру лагеря. Они не видели проржавевших ребер главных ворот, торчащих из сероватой грязи, или изъеденных пламенем остатков массивного распятия, которое когда-то венчало крышу часовни, но никто из них не сомневался, что Минерва права. Что-то исходило из-под земли, просачиваясь, как отравленное масло: концентрированные зловонные миазмы Маленького Рая. Пожранные огнем тела его обитателей смешались с землей. Их призрачные голоса причитали, искали что-то – облегчение или, возможно, месть. Но кому? Кого они могли винить, кроме себя?

Или же их души вознеслись на небеса в момент смерти, как, должно быть, обещал Эймос Флешер? Умерли ли они в состоянии благодати?

Мика и Эбенезер последовали за Минервой по кругу голой земли. Ветер дул им в спины, поднимая клубы пыли. Минерве вдруг захотелось заплакать. Она вытерла щеки, уверенная, что почувствует соленые капельки слез. Но пальцы были сухими, как кость. Как потрескавшаяся земля под подошвами ее ботинок…

– Мне жаль, – сказала она, хотя не знала, к кому обращается.

Они вошли в гущу деревьев на краю круга и здесь почувствовали, как их захлестывает тоскливое, неумолимое притяжение Маленького Рая: его мрачные воспоминания, его души, погребенные под обожженной солнцем землей. Затем напряжение спало, освободив их с почти слышимым вздохом.

– Откуда мы знаем, что в мире оно только одно? – спросил Эбенезер.

– Ты о чем? – уточнила Минерва.

Эбенезер уставился в небо, усыпанное мерцающими звездами.

– Человек впадает в безумие, семья пропадает без вести, религиозный комплекс в глуши сгорает дотла – откуда мы знаем, что у этого есть логичная причина? Часто так и не удается выяснить, что именно случилось. Но мы убеждаем себя, что у происходящего есть разумное объяснение, потому что принимать другие возможности – значит приглашать безумие в наши сердца, не так ли?

Некоторое время они шли молча, размышляя об этом. Эбенезер больше не говорил. Он волочил ногу за собой, как проклятье.

– Меня всегда интересовало кое-что, Шуг, – сказала Минерва. Мика вопросительно хмыкнул. – Там, внутри скалы, ты угрожал ему ножом, как будто собирался разрубить его на куски. Странно это говорить, ведь он такой маленький и слабенький на вид и все такое, но… он ведь не выглядел напуганным, да?

Мике это тоже пришло в голову. Тогда он решил, что тварь напугана – она так вздрагивала и пищала. Но с годами он стал задумываться, не притворялась ли она. Как такое существо могло бояться человека? Возможно, это было притворство. Одна из граней грандиозной игры, в которую оно играло с ними.

– Я не могу сказать.

– Потому что на самом деле он не слабый, да? – сказала Минерва. – Вовсе не слабый! Господи, он не позволяет мне умереть. Я даже не могу… Даже Бог не может забрать меня. Или дьявол.

– У меня есть теория на этот счет, – сообщил Эбенезер. – Что, если его власть над человеком напрямую зависит от того, как близко тот находится? Представьте себе ядерный реактор с утечкой. За десять тысяч километров от него ты ничего не почувствуешь. Но если окажешься рядом, если дотронешься до него – тебе конец. Чем ближе ты подходишь, тем бо́льшую власть над тобой оно имеет. Ты носишь эту болезнь с собой всю оставшуюся жизнь, да. Но для того, чтобы ты действительно оказался в его власти, тебе придется войти в эту скалу.

Минерва кивнула, соглашаясь с этим.

– Тогда почему он исполнил наши желания? Потому что знал, что это причинит нам больше боли, чем их неисполнение?

Ни Мика, ни Эбенезер не ответили ей. Правда казалась слишком очевидной.

Они шли, пока деревья не поредели. Существ, которые мучили их много лет назад, оторвали голову Терри Редхиллу и ухо Эбенезеру, оборвали жизни Отиса Лэнгтри и Чарли Фейрвезера, – тех существ нигде не было видно. В нынешних обстоятельствах от них не было никакой пользы: Мика и остальные пробирались к логову их хозяина по доброй воле, если не с нетерпением.

На горизонте забрезжил рассвет. Путники пошатывались от усталости, их ноги подкашивались… а затем совершенно неожиданно они оказались на месте.

Серый песок и бледнеющее небо. Черная скала.

– Дайпало, – сказал Мика. – Был дом, из рассвета сотворенный. Из цветени и дождя сотворенный, и земля была извечна и непреходяща. Многими красками пестрели холмы, и ярка была равнина от цветных глин и песков.[28]

Эбенезер и Минерва в замешательстве посмотрели на него.

– Прочитал где-то, – сказал он. – Полная противоположность этому месту…

Они обогнули Черную скалу там, где та откололась под углом в девяносто градусов. Она была такой же, как и прежде: отвесной, безликой, обсидианово-черной.

Здесь не было ни выемок, ни выступов, где птицы могли бы вить гнезда. Впрочем, какое разумное существо решилось бы тут поселиться? Скала была ледяной, несмотря на жаркий день; от нее исходил такой холод, будто за четвертью дюйма камня гудели змеевики холодильника. Полированная поверхность отражала их черты, как в зеркале-аттракционе, и эти темные отражения каким-то образом выглядели моложе, будто там были заперты их прежние «я». Во многом это было правдой, поскольку какая-то их часть никогда не покидала это место.

Они обошли отвесные обсидиановые стены и через некоторое время добрались до расщелины. Был день, но солнце скрылось за густыми серыми облаками. Впрочем, даже свети оно на полную мощность, его свет не проникал бы глубоко внутрь скалы.

Мика распаковал последние вещи из своего снаряжения. Он зажег керосиновую лампу и проверил фонарик. Похлопал себя по карману, убеждаясь, что складной нож на месте, и снова закинул рюкзак на плечо. Минерва заметила, как он поморщился под его тяжестью.

– Вы можете остаться здесь, – сказал он своим спутникам.

– Заткнись, – рявкнула Минерва. – Ты прекрасно знаешь, что не можем, так что перестань это повторять.

– А мы не можем? – спросил Эб.

– Ты можешь, – ответила Минерва.

Эб, казалось, раздумывал, не принять ли ее предложение, но в конце концов покачал головой.

– Ну что ж, раз уж я пришел… – сказал он, щурясь на небо.

…Этот застарелый запах – запах разложения живого тела – ударил им в нос, едва они вошли в пещеру. Над Микой, Минервой и Эбенезером быстро сомкнулась темнота. Фонарь отбрасывал колеблющиеся тени на гладкие каменные стены, покрытые каплями воды. Шаги путников были беззвучны: казалось, они ступают по огромной мокрой губке. Их охватил ужас – такой же яркий, как серебристая вспышка пескарей в темном пруду, – но выбора не было, они отказались от него много лет назад.

– Протеи, – сказал Мика в какой-то момент. Он поднял над головой фонарь, осветив вдавленный в скалу куполообразный потолок. – В прошлый раз там были протеи.

– Что это, черт возьми, за существа? – спросила Минни.

– Что-то вроде саламандр, – ответил он. – Их тысячи. Они белые.

– Печально, что их тут больше нет, – усмехнулась Минерва.

Мика выдавил улыбку. Раз уж они добрались до финала, то почему бы немного не посмеяться, прежде чем опустится занавес?

Они дошли до выступа. Темнота разверзлась. Веревочная лестница была там, где Мика ее оставил. Он вспомнил, как пятнадцать лет назад Эллен карабкалась по ней (и ее ноги дрожали), и понял, что какая-то часть ее тоже должна была остаться здесь.

Мика перекинул лестницу через край; та развернулась, гремя перекладинами о камень. Мика и Минерва спустились. Эбенезер замер на полпути, вцепившись в веревку так, что костяшки пальцев побелели. Он тяжело дышал.

– Я в порядке, – сказал он скорее себе, чем своим товарищам. – На самом деле нет, но это нормально. Для этой ситуации – вполне приемлемо.

Они стояли перед входом в туннель. Из него исходил какой-то звук: томные выдохи, будто дышала сама скала. В свете фонаря их бледные лица блестели от пота.

Мика снял с плеча рюкзак и надел его так, чтобы тот висел на груди, а потом пополз вперед, держа фонарь. Стены туннеля были испещрены множеством больших и маленьких отверстий, в которых кишели сгустки тьмы… Ни черта не изменилось. Они вернулись в старый сон, который становился все хуже и хуже, сужаясь до идеального темного пятнышка – центра кошмара.

«Дети, – подумал Мика. – Мы спасли их. Иначе они все еще были бы здесь, внизу. Это единственное, что изменилось: здесь нет детей. Хоть что-то да поменялось».

«О-о-о, подожди, – прошептал ему на ухо шелестящий вкрадчивый голос. – Некоторые из них все еще здесь, не так ли?»

Туннель закончился. Путники гуськом выбрались из него и оказались в огромном темном склепе. Мика поставил фонарь на землю и сбросил рюкзак. Найдя фонарик, он посветил в темноту.

«Нет!» – вот и все, что он услышал от Минни. Одно только слово. Ее голос был полон ужаса.

Пятнадцать лет. Примерно одна пятая средней продолжительности жизни человека. Однако время течет странно: люди ощущают его по-разному в зависимости от обстоятельств. Для ребенка, скорчившегося за партой в последний школьный день, минуты перед звонком кажутся бесконечными. Когда он повзрослеет и достигнет старости, эти минуты превратятся для него в пару секунд.

Пятнадцать лет. Для преподобного Эймоса Флешера они, должно быть, длились целую вечность.

Он висел в паутине мерцающих красных веревок. Его тело съежилось и скрючилось. Ноги, которые когда-то касались земли, теперь болтались почти в метре над ней. Его кожа стала коричневой, сухой и безжизненной, как кусок печенки, забытый в глубине морозилки. Эймос казался каким-то деревянным. Пальцы на ногах были скрючены и загибались кверху, образуя жуткие завитушки, похожие на острые носы туфель джинна. Его губы превратились в прозрачную пленку, зубы потемнели и потрескались. Переплетение красных канатов тихо поскрипывало, как корпус старого испанского галеона в ночном море.

Мика провел лучом фонарика мимо этого ужасного зрелища, двигаясь влево… И у него перехватило дыхание.

– Пэт…

Его дочь стояла позади преподобного. Стояла не двигаясь, с выражением ужаса на лице. Мика шагнул к ней. Луч фонарика осветил еще одну фигуру позади нее. Верхняя часть тела существа была окутана тьмой, его пальцы властно сжимали плечо Петти.

Более могущественная тварь. Флейтист.

– Папочка, пожалуйста.

Мика не знал, сказала ли это его дочь или существо за ее спиной – оно прекрасно умело подражать чужим голосам. Мика поднял руки вверх в знак капитуляции.

– Она – все, чего я хочу.

– Девка, горючка или травка, – сказал Флейтист голосом его дочери. – Ничто в этой жизни не дается бесплатно, папаша.

Мика кивнул. Инстинктивно он знал, что надо делать. Он вытащил нож из кармана и раскрыл лезвие. Подошел к преподобному. Рана на спине Эймоса, сделанная Микой много лет назад, все еще была влажной – сочилась тем, что было в этом теле вместо крови. Мика осторожно прикоснулся к ней кончиком ножа. Мембрана лопнула, и отвратительный нектар потек по телу преподобного. Запах был такой, словно открыли старый гроб. Мика взглянул на лицо Эймоса, гадая, почувствовал ли тот что-нибудь. Веки преподобного были испещрены крошечными сухими трещинками; казалось, что еще чуть-чуть – и они треснут, глазные яблоки потекут по щекам.

Мика снова обратил внимание на разрез. Провел по нему лезвием, рассекая защитную пленку. Что-то свернулось внутри раны, жирное и похожее на слизня – как кошка, растянувшаяся на теплом подоконнике.

– Мика, что ты… – спросила Минерва где-то за спиной.

Существо начало с силой выталкивать себя наружу, сильно сгибаясь и дергаясь. Преподобный беспомощно затрясся. Вторая рана разошлась по его животу, и из разрыва вывалилась высохшая петля кишок. Его промежность пародийно покачивалась. Теперь она, по сути, была просто безвольно свисающей трубкой, похожей на использованный презерватив, и ужасно раздутым и удлиненным мешком с парой катающихся внутри шариков. Мика отшатнулся – зрелище твари, вылезавшей из тела Эймоса, было настолько ошеломляющим, что у него подогнулись колени, страх пронзил мозг. Одно существо решительными толчками прокладывало себе путь наружу, а другое – его помощник – смеялось так же, как его дочь смеялась над Скуби и Скрэппи-Ду, когда смотрела мультфильмы по субботам.

Существо выскользнуло из спины преподобного и приземлилось на пол. Почти в то же мгновение веревки, удерживавшие Эймоса, ослабли. Преподобный неуклюже обвис и рухнул на пол бесформенной кучей.

Затем Эймос Флешер начал кричать.

Его крики пронзали воздух и рикошетом отражались от стен. Сначала они были хриплыми – голосовые связки слишком долго не использовались, – но затем достигли уровня, достаточного, чтобы у человека порвались легкие. Это было невнятное блеяние сумасшедшего – безумие поглотило его целиком.

– Нет, папочка! – визжал он, брыкаясь и извиваясь на камне. – Ты меня больше не любишь, ты не любишь меня, люби меня, люби меня-а-а-а-а!

Мику охватила жалость. Флешер был настоящим дьяволом – самым жестоким человеком, с которым он когда-либо сталкивался, а он за свою жизнь встречал многих, – но видеть его таким, обнаженным и сморщенным, содрогавшимся на полу в каком-то ужасном похотливом ликовании… Мика хотел положить конец его страданиям – хотя бы для того, чтобы Эймос прекратил орать, – но он не мог пошевелиться. Просто стоял и смотрел, парализованный ужасом.

Руки преподобного – коричневые, жилистые, с загнутыми вперед когтями – заплясали в воздухе. Его ноги двигались так, словно он пытался взобраться по невидимой лестнице. Флешер начал раздирать свое изможденное тело. Его кожа рвалась слишком легко. Куски груди и рук отлетали клочьями, словно огромные струпья. Эймос кричал и смеялся, пока у него не перехватило дыхание; тогда он начал беспомощно давиться. Его руки поднялись к лицу, царапая щеки, нос и глаза; те сухо лопнули, как мешки со спорами, выпустив клочья высохших тканей.

– Папа! – провыл он, слепо подползая к существу, которое жило внутри него пятнадцать лет, питалось им, причиняло ему такие мучения, какие не должен испытывать ни один человек. – Пожалуйста, пожалуйста, не оставляй меня, папочка!

Он подполз к мокрому розовому детенышу, воя и брызгая слюной. Флейтист отошел от Петти и с быстрой, методичной легкостью наступил на череп Эймоса Флешера. Раздался тошнотворный хруст. Ноги преподобного, похожие на тростник, задрожали и вскоре перестали двигаться.

Мика ждал, затаив дыхание. Затем обошел извивающегося младенца и подошел к своей дочери. Флейтист опустился на колени, ощупывая остатки расколотой черепной коробки Флешера. Мозг преподобного был бледным и сухим, лишенным влаги, как дешевый крошащийся сыр.

Мика опустился на колени перед Петти и осмотрел ее, ища ушибы или царапины.

– Он тебя как-нибудь обижал?

Пэт покачала головой. Она выглядела одновременно и бодрой, и погруженной в дремотное оцепенение, как будто попала в ловушку очень яркого сна, от которого никак не могла очнуться.

– Ты в порядке?

– Ты здесь? – спросила она. – Ты правда здесь?

– Ты не спишь, милая. Я здесь.

– Мне страшно.

– Мне тоже. Ты даже представить себе не можешь, как страшно.

– Он сказал, что ты что-то задолжал его отцу. Что ты задолжал, папа?

«Все, Пэт. Все, что у меня есть».

– Я знаю, что вам нужно. – Мика повернулся к монстрам – отцу и обожающему его сыну. – Но ты должен отпустить их всех.

Флейтист присел на корточки рядом с младенцем. Некоторое время они безмолвно общались между собой.

– А что, если нам нужны… все? – спросил он наконец.

– Они тебе не нужны, – спокойно сказал Мика. – Никогда не были нужны.

Две твари посовещались еще. Флейтист усмехнулся.

– Да, – подтвердил он. – Нам хватит и одного из вас.

– И вы снимете проклятие. Отмените его.

– Проклятие? – Улыбка тронула уголки рта монстра. – Это нечестно по отношению к моему отцу. Разве он не дал тебе именно то, чего ты хотел?

Мика промолчал. Через некоторое время Флейтист кивнул.

– Как пожелаешь. Мой отец милосерден.

Мика повернулся к Эбенезеру и Минерве.

– Уводите ее. Быстро.

– Мика, нет! – сказала Минерва. – Что ты…

Мика отвернулся, не в силах смотреть на них. Он с самого начала знал, что все должно закончиться именно так. Единственный выход. Существо забрало бы или всех, или одного Мику. Но Мика должен был отдать себя добровольно. И он знал, что существо очень, очень сильно хочет его. Ибо он, несомненно, был единственным представителем своего вида, который когда-либо за всю бесконечно долгую и устрашающую жизнь этой твари смог ее напугать и причинить ей настоящую боль.

Мика повернулся и увидел искаженное болью лицо дочери. Он крепко обнял Пэт. Девочка стояла с прижатыми к бокам руками, слишком ошеломленная и напуганная, чтобы обнять его в ответ. Он почувствовал жар ее тела и учащенное биение сердца и попытался запечатлеть это в своем сознании: ее тепло, ее невинность, всю любовь, которая изливалась из него на дочь.

– Я люблю тебя, Пэт. Я так сильно люблю тебя! И твою маму, конечно. Больше всего на свете. Ты обязательно передай ей это, хорошо? Скажи ей, как сильно я люблю вас обеих. Обещаешь?

Дочь послушно кивнула. Он подумал, осознает ли она, как сильно он ее любит. Способен ли ребенок когда-нибудь понять иррациональную, бесконечную любовь родителей?

– Теперь уходи, – сказал он своему маленькому лучику света. – И никогда не возвращайся. Ты слышишь меня?

– Нет, папочка. Я без тебя никуда не пойду.

– Другого выхода нет, любовь моя. Поверь мне, пожалуйста.

Минерва и Эбенезер стояли в мерцающем свете фонаря. Теперь Мика обратился к ним:

– Идите. Сейчас же. Чего, черт возьми, вы ждете?

– Мы не можем просто… – начала Минерва.

Мика остановил ее взглядом. Она все понимала. Как и Эбенезер. Это был единственный возможный выход. У них на руках были слишком плохие карты, которые им раздали в тот момент, когда Мика согласился отвезти Эллен в Маленький Рай на поиски ее пропавшего племянника.

Мика попытался отпустить свою дочь, но руки не разжимались. Он хотел держать ее вечно. И все-таки он должен был отпустить ее.

Его руки обвились вокруг Петти. Он чувствовал себя так уютно, когда держал ее в руках… в своих руках. Теперь он видел их в мерцающем свете фонаря. Твердые, мозолистые. Руки убийцы… Когда Петти только-только родилась, он никак не мог заставить себя взять ее на руки. Это воспоминание пришло к нему, чистое, как родниковая вода. Мика боялся, что его внутренняя злоба может проникнуть в крошечное тельце дочери. Но в тот момент, когда она родилась, он почувствовал перемену в себе, буквально в каждой клеточке своего тела. Кисти рук, да что там – все его тело неуловимо менялось, чтобы принять драгоценную ношу, которую он получил. Он вспомнил, как подумал, когда доктор передал ему девочку: «Она идеально ложится в мои руки. Они сформировались для того, чтобы я мог ее держать. Так странно. Я даже не думал, что так бывает…»

Мика отпустил дочь. Это было самое трудное, что ему когда-либо приходилось делать.

– Уходи, милая.

– Нет! – закричала девочка, вцепившись в него.

– Мы можем разместить здесь вас обоих, – усмехнулся Флейтист, наслаждаясь трогательным семейным моментом.

– Просто уведите ее, – взмолился Мика, обращаясь к Эбенезеру и Минни. – Пожалуйста.

Они схватили Петти за руки. Крики девочки усилились, когда они потащили ее прочь; ноги Пэт бешено брыкались. Эбенезер что-то прошептал ей на ухо – и Петти перестала брыкаться. Ее глаза засияли в полумраке, и это было самое яркое, что нашлось в этом склепе.

– Я люблю тебя, папочка, – сказала она.

– Пошли мне воздушный поцелуй, милая.

Дочка так и сделала. Мика проследил, как поцелуй плывет по темному воздуху, затем протянул руку и схватил его. Положил в карман последний поцелуй своей дочери.

– Спасибо, солнышко. Мне он был очень нужен.

Его товарищи и дочь продолжали двигаться к выходу. Петти мелко дрожала, все еще не веря в спасение. Ее тело обмякло, как выжатое кухонное полотенце. Минерва шла за ней, ошеломленная и тихо плачущая. Эбенезер замыкал шествие; перед уходом он коротко сочувственно кивнул. Они втроем забрались в туннель. Флейтист последовал за ними, оставив Мику со своим папочкой.

Мика выдохнул. Теперь он взял себя в руки. Расстегнул рубашку в мерцающем свете фонаря. Ребенок издавал чавкающие звуки. Рука Мики дрожала, когда он поднес нож к коже на животе. Видавшая виды шкура, однако. На этой коже остались шрамы и царапины, свидетельствующие обо всем, через что он прошел.

Это нелегкое дело – наносить себе удары. Мика едва ли задумывался о том, как ему вообще нужно это сделать. Даже не допускал таких мыслей. Он резал себя быстро и особо не целясь – так было лучше всего. Быстро и глубоко…

Мика услышал, как веревочная лестница ударилась о камень, когда Петти и Эб с Минервой взобрались по ней. Давай, малыш. Продолжай. Никогда не оглядывайся назад.

Он зашипел сквозь зубы, когда нож вонзился ему в живот. Резко провел лезвием по прямой линии, и плоть с готовностью открылась. Он упал на колени, теряя сознание, когда кровь пропитала пояс брюк. Достаточно ли глубоко? Мика чувствовал, что у этой твари есть любимые методы вскрытия тел.

Он ощутил нежное прикосновение к плечу: с потолка спустилась красная веревка и упала на него. Это было не больно, как теплый поцелуй. Мика отмахнулся от веревки: рано. Осталось выполнить последнее задание.

Мика подтащил свое истекающее кровью тело к рюкзаку и порылся в нем. Его руки сомкнулись на похожем на кирпич предмете, который он нес с собой много километров; теперь он извлек его из рюкзака. Младенец издал удивленное бормотание.

Еще перед тем, как отправиться на поиски Эбенезера, Мика купил это у старого знакомого, встретившись с ним на парковке и расплатившись наличными – такие сделки не должны оставлять следов. Мужчина, с которым он договорился, не задавал вопросов – подобные продавцы предлагали товар, не задумываясь о моральных последствиях. Он лишь сказал Мике, что этого достаточно, чтобы выполнить трюк, который тот сочтет необходимым.

Мика повернулся к малышу. Показал ему, что держит в руках.

– Надеюсь, – с трудом выговорил он, – ты не боишься замкнутых пространств…

– Папа! – взвизгнул Долгоход.

Петти к тому времени уже поднялась по лестнице, хотя ее продвижение замедлилось из-за слез. Девочка посмотрела вниз на монстра, наблюдавшего за их подъемом. Она была поражена: тот кричал как ребенок. Его огромная лунообразная морда была искажена гримасой ярости – выражение лица существа, которое было жестоко обмануто.

Чудовище развернулось и убежало обратно в туннель, рассекая огромными лапами темный воздух.

– Шевелись, – сказала Минни девочке. – Давай быстрее, малышка.

…Семь тротиловых шашек, скрепленных проволокой в связку.

– На сколько секунд поставить таймер? – спросил мужчина, продавший Мике это оружие. Дешевый пластиковый таймер для приготовления яиц – такие можно найти на кухнях по всей Америке – был подсоединен к шашкам и прикреплен клейкой лентой.

– Три секунды, – сказал ему Мика.

– Три? Господи, чувак. Этого времени не хватит, чтобы убежать от взрыва. За три секунды успеешь только высморкаться.

– Три, – повторил Мика.

…Он повернул ручку таймера для приготовления яиц. Младенец тем временем наблюдал за ним. Мика чувствовал его беспокойство – хотя, возможно, существо снова притворялось? Оно начало угрожающе шипеть и поползло к нему. В свете фонаря Мика наконец разглядел его истинную форму: свет пробивался сквозь жировую оболочку, обнажая переплетение плечевых костей и шипастых конечностей. Существо двигалось быстро, его когти цокали по камню. Его голос зазвучал в мозгу Мики:

– О нет, нет, не смей, не смей…

Теперь Мика слышал, как приближается второй монстр. Он представил, как его пасть растягивается в мучительной гримасе, когда чудовище мчится по туннелю на защиту своего драгоценного отца. Оно приближалось, устремляясь к нему.

В этой ситуации нужно было сохранять спокойствие. Это было самое важное. Требовалось продержаться эти лишние полсекунды, даже когда на тебя обрушиваются все молоты ада. Все зависит от этого. Если будешь действовать слишком поспешно, то можешь потерять все.

Огромная тварь ворвалась в помещение, и ее тело нависло над Микой, заслонив свет фонаря. Мика подождал, пока она полностью не оказалась внутри, а затем швырнул тротил в туннель, из которого она только что выбежала, и повернулся к тварям лицом. Мясистое личико малыша исказилось от ярости. Флейтист застыл как вкопанный, на мгновение растерявшись. Мика раскрыл ладони, чувствуя, как кровь стекает по его животу.

Извините, ребята, но это было необходимо.

На лице Мики сияла блаженная улыбка. Он выглядел совсем не таким угрожающим, когда улыбался. И уж тем более не крутым. Эллен всегда говорила, что ему следует почаще улыбаться. И прямо сейчас он улыбался. Для нее.

В пещере прогремел взрыв. Из расщелины вылетел град черной пыли и каменных осколков, разбросав песок широким полукругом. К тому времени Минерва, Эб и Петти были уже далеко от зоны взрыва. Они стояли в ряд, разинув рты, и смотрели, как из пещеры сыплется все больше пыли и щебня. Они слышали, как прогибается скала, когда свод пещеры начал обваливаться.

– Нет, – прошептала Минерва. – Мика… Ох, Мика, что же ты наделал?..

…Мика пришел в себя некоторое время спустя. Он был все еще жив. Это стало для него шоком – не совсем приятным, учитывая обстоятельства.

Фонарь продолжал гореть. Прищурившись, Мика увидел, что тот частично покрыт слоем черной, похожей на уголь пыли. Кто-то смахнул часть пыли и снова зажег его.

Пол был усыпан камнями, их неровные контуры расплывались в свете фонаря. В воздухе висела тонкая дымка сажи. Мика оглядел себя. Неровные края зияющей раны на животе были покрыты коркой такой же черной сажи и напоминали собачьи десны. В нос ударил резкий запах взрывчатки.

Но он все еще был жив. Камера все еще была цела. Она не обрушилась.

Непослушный мальчик.

Этот голос вызвал у него приступ паники.

Ты должен быть наказан.

Он перекатился на бок. Вход в туннель исчез – на его месте виднелся массивный завал, несколько камней из которого выкатились в центр. Значит, сработало… Мика смутно удивился тому, что свод пещеры не обрушился. Впрочем, это существо обладало огромной мощью, поэтому не было ничего странного в том, что оно нашло способ защитить свое логово от взрыва. Ну, Мика хотя бы запечатал их всех внутри.

Он замер, ошеломленный. В тусклом свете фонаря ничего не удавалось толком разглядеть. Что-то коснулось его плеча, и он вздрогнул. С потолка спустилась красная веревка и лизнула его кожу. На этот раз Мика не сопротивлялся. Это было слишком приятно. Опустилось множество веревок, внутри каждой сияли ниточки огня. Они оплели его тело и осторожно подняли. Мика чуть не рассмеялся, хотя истекал кровью. Какое восхитительное ощущение… Они заключили его в любовные объятия. Он не мог пошевелиться. Но в тот момент и не хотел.

Свет фонаря упал на Флейтиста, забившегося в угол. Монстр достал флейту и поднес ее к губам. Инструмент не издавал ни звука, но Флейтист все равно танцевал, дрыгая ногами и шаркая ступнями.

Где-то позади Мики плакал малыш. Он тоже пережил взрыв. Мика слышал, как тот шлепает по земле, приближаясь к нему, хотя и не мог понять, с какой стороны он подходит.

Мурашки пробежали по телу, когда холодный влажный язык коснулся его икры. Мика вздрогнул, ничего не в силах поделать.

«Нет, – подумал он. – Не надо так быстро сдаваться. Дальше будет только хуже».

Его взгляд упал на тело преподобного, покрытое слоем черной сажи.

Намного, намного хуже.

Флейтист перестал играть. Казалось, он не злился на Мику из-за взрыва, который загнал его в ловушку. Возможно, он без труда сумеет вырваться на свободу. Может, несколько тонн развороченной породы и недостаток пригодного для дыхания воздуха ничего не значат для такого монстра… Существо смотрело на него в колеблющемся свете.

– Признаю: ты сильный, – сказало оно с явным восхищением. – Сильнее, чем другие из твоего вида, которых мы встречали.

Малыш издал булькающий звук – знак согласия? Что-то обвилось вокруг лодыжки Мики и безжалостно сжалось.

– Это не имеет значения, не так ли? – спросил Мика.

Флейтист почти печально покачал головой.

– Время и давление способны расколоть самую крепкую скалу, – отстраненно произнес он. – А на самом деле одного времени достаточно…

Младенец скользнул между раздвинутых ног Мики. В свете фонаря, который, как с беспокойством отметил Мика, уже угасал, он совсем не походил на младенца: казался намного старше и выглядел еще более неописуемо. Глаза Мики не могли увидеть его истинную форму… или отчаянно не хотели. Взгляд скользнул мимо этого ужаса, шарахаясь от него, как испуганная лошадь.

Младенец-монстр начал надвигаться, и Мика застонал. Он ничего не мог с собой поделать. Флейтист отступил в дальний угол пещеры, где в скале была выдолблена ниша. Монстр втиснул в нее свое огромное тело, подтянув ноги к подбородку, затем закрыл глаза и затих, точно игрушка в шкафу, ожидающая, когда хозяин достанет ее и снова поиграет с ней.

Пламя фонаря колебалось от неощутимого дуновения ветра. Он скоро погаснет. Мика пришел в ужас при мысли о том, что останется один на один с этой тварью в темноте. Свет делал это не настолько невыносимым. Умрет ли он, когда закончится воздух? Он молил Бога, чтобы так оно и было.

Существо уже добралось до его колена. Его тело было мокрым и жестким, как обнаженное сухожилие. Оно испустило сопящий звук, который могла бы издать собака, роющаяся в объедках под обеденным столом. От этого сравнения Мике стало почти смешно, но вместо смеха он заплакал – и внезапно осознал, что плачет долго и уже не впервые за сегодняшний день. Ну и ладно. Это не имело значения. Он мог плакать сколько угодно.

Пламя фонаря зашипело и затрещало – керосина почти не осталось.

Теперь эта штука скользила внутри него. Было не так больно, как он ожидал. Возможно, красные веревки как-то на это влияли. Мика не осмеливался смотреть, но слышал, как внутри него что-то переворачивается с тихим хлюпаньем. Он сделал несколько судорожных вдохов, как мальчик, который собирается опустить голову под воду, чтобы проверить, на сколько секунд он может задержать дыхание.

«О Боже, – подумал он в отчаянии. – Пожалуйста, пусть они будут в безопасности. Пожалуйста, позволь им жить, не задаваясь вопросами, не отягощая себя слишком тяжелым бременем, без… без… без…»

Свет фонаря погас, и Мику поглотила темнота. В этой темноте раздался голос.

Начнем?

Эллен Шугру очнулась утром в пять минут одиннадцатого, когда ее дочь вернулась домой.

Она никогда не вспомнит, от какого сна ее разбудили. В памяти остались лишь ощущение темноты и непрекращающееся хлопанье крыльев. И в этом бурлящем водовороте слышался спокойный и вездесущий голос ее мужа:

без, без, без…

Она не разлепила веки. Как обычно, ее глаза были уже открыты. Эллен просто пришла в себя, как человек, выброшенный из колодца. Солнечный свет, струившийся через окно, был таким ярким, что она зашипела от боли. Она моргнула – Матерь Божья, как больно! Веки терлись о глазные яблоки, словно мелкозернистая наждачная бумага, отчего по щекам потекли слезы. Когда в последний раз она спала так долго, что ее разбудило солнце? У нее была привычка вставать до рассвета. Она что, немного лишнего выпила с Микой накануне вечером? В голове пульсировала боль.

Волна вины захлестнула ее: вот она лежит в постели с похмелья, а Петти уже встала и, без сомнения, недоумевает, почему ее мать все еще дрыхнет. Разве у них не было планов на утро? Эллен попыталась вспомнить. Урок игры на фортепиано, футбольная тренировка или…

В спальню вошла ее сестра. Шерри поднесла дрожащие руки ко рту. Ее глаза расширились от шока.

Что-то было не так. Эллен поняла это внезапно. Ее сестра не должна была выглядеть такой старой. Шерри, она… Господи, да она была старухой! С костлявыми руками, кожа на которых туго обтягивала кости. Тонкие морщинки в уголках глаз Шерри превратились в глубокие «гусиные лапки».

– Ты что… – благоговейно спросила Шерри. – Эллен, ты не спишь?

Почему, черт возьми, ты так удивилась моему пробуждению? Я знаю, что встала позже обычного, но давайте не будем раздувать из мухи слона.

Вот что собиралась сказать Эллен. Но когда она попыталась заговорить, ее голос звучал как шелест бумаги. Во рту было сухо. Голосовые связки казались ржавыми, как двигатель на свалке, ставший непригодным из-за долгого неиспользования. Она застонала и перевернулась на спину. О! Это тоже было больно. Твою ж мать… Эллен попыталась сесть. Не получилось. Так странно… Ее мышцы будто размякли. Ей едва удалось оторвать руку от покрывала. И она бы закричала, если бы могла: ведь ее рука превратилась в безжизненную палку!

Господи, что же с ней случилось? Кто украл ее жизнь, ее тело?

– Ты, главное, не нервничай, – услышала она голос Шерри. – Все будет хорошо.

Дрожащими руками Шерри подняла трубку телефона, стоявшего на комоде, и нажала на кнопку.

– Доктор? Это Шерри Беллхейвен. Она проснулась. – Дрожа, сестра яростно закивала. – Понятия не имею, я только что пришла, а она уже встала. Ладно… Ладно… Ладно… Да… Да… Да…

Она повесила трубку.

– Доктор скоро придет. – Она повернулась к Эллен. – Тебе нельзя засыпать, Эл. Пожалуйста, просто держи глаза открытыми. Не спи.

«Из-за чего ты так взвинчена? – хотела спросить Эллен, борясь с желанием запаниковать. – Я совсем не чувствую усталости. Я как следует выспалась. Такое ощущение, правда, что мне снился кошмар».

В спальню вошел мужчина лет двадцати с небольшим. Эллен хотела натянуть одеяло, почему-то чувствуя себя голой, но руки не слушались. Парень был красивым и подтянутым, с волосами песочного цвета. Он недоверчиво уставился на нее.

– Тетя Эллен?

Нет. Этого не могло быть. Нейт? Нейт был еще слишком маленьким, чтобы водить машину или курить сигареты. Это не мог быть ее племянник. Это был кто-то другой. Самозванец. Кто-то решил ее очень подло разыграть.

Эллен почувствовала тошнотворную боль в пояснице. Сколько же, черт возьми, она проспала?

– Доктор просил, чтобы ты села, – сказала Шерри. – Мы с Нейтом тебе поможем, хорошо? Может быть немножко больно.

Эллен удалось кивнуть. Теперь ее охватил страх. Она не боялась заснуть – и вообще сомневалась, что теперь у нее когда-нибудь получится нормально поспать, – но испытывала дикий страх от ощущения, что прошло слишком много времени… от этого ужасного чувства потери, от того, что у нее отняли жизнь.

– Который час? – резко спросила она. Затем, внезапно испугавшись, добавила: – Какой сегодня день?

Где Петти? Где Мика? Почему они не здесь?

Шерри схватила ее за правую руку и плечо, Нейт – за левую. Так осторожно, как только могли, они усадили ее и прислонили к спинке кровати. Боль была чудовищной. Ее мышцы атрофировались, тело ужасно сморщилось. Эллен почувствовала запах плесени и немытого белья; прошло несколько мгновений, прежде чем она поняла, что пахнет от нее самой. Она ужаснулась, увидев, как изуродовано ее тело. Хорошо, что его нижняя часть была скрыта под простынями!

Приподнявшись, Эллен смогла выглянуть в окно. Двор с голыми цветочными клумбами. Солнце отражалось от почтового ящика у начала длинной дорожки, посыпанной гравием. Прищурившись, она наблюдала за приближающейся машиной. Здоровенная дерьмовина. «Кадиллак»… Ее грудь заходила ходуном, когда она снова попыталась рассмеяться. Неужели Мика купил «Кадиллак»? Это было совсем на него не похоже. Судя по всему, сейчас он появится в ковбойских сапогах со стразами…

Машина въехала на подъездную дорожку. Сердце Эллен подпрыгнуло, когда в голове промелькнуло видение, за которое невозможно было ухватиться. Предчувствие, как сказали бы гадающие на картах Таро.

«Пожалуйста, – подумала она, когда двери машины открылись. – О, пожалуйста, пожалуйста...»

Минерва остановила машину. Петти продолжала спать на заднем сиденье. На ее лице застыло беспокойное выражение, будто девочка страдала от ночного кошмара.

– Эй, – сказала Минерва, потянувшись назад, чтобы слегка встряхнуть ее. – Спасибо, что подсказала дорогу. Дорогая, мы уже дома.

Девочка проснулась. Ее лицо разгладилось и стало безмятежным. Петти потерла глаза и села.

– Мне снился сон.

– Вот как? – сказал Эбенезер. – Не особо приятный, да?

– Не помню… – Она в замешательстве уставилась на него.

– Наверное, это и к лучшему.

Они втроем сидели в машине с заглушенным двигателем.

– Спасибо вам, – сказала наконец Петти. – За то, что пришли за мной.

Они открыли двери и вышли. День был теплым. Петти шла к дому босиком, подол ее ночной рубашки развевался вокруг лодыжек.

– Вы зайдете?

– Через минуту, дорогая, – отозвался Эбенезер. – Заходи. Тебя там очень ждут. Заходи.

Петти повернулась к дому.

– Эй, – окликнула ее Минерва. – Ты ведь знаешь, как сильно твой папа любит тебя, да?

Девочка снова обернулась и кивнула.

– А где он?

Минерва подумала, что Петти, вероятно, уже все забыла, как, по слухам, забыли случившееся с ними дети, выжившие в Маленьком Раю. Возможно, для ее психики это был единственный выход, чтобы не сломаться.

– Я уверена, что однажды он вернется, – заявила Минерва, прямо встретив вопросительный взгляд девочки. Было ли это ложью или обнадеживающей правдой? Она понятия не имела.

Минерва и Эбенезер направились к дому.

– Ты думаешь, он с самого начала все так и планировал? – спросила Минерва.

– Мика? – уточнил Эб. – Спрашиваешь, хотел ли он остаться там один?

Она кивнула.

– Понятия не имею. – Эбенезер пнул камешек. – Я почти никогда не мог понять, что творится у него в голове.

– Он спас нас.

– Да.

– Считаешь, мы этого заслуживаем?

– Сомневаюсь… – Эб улыбнулся. – Но возможно, он так думал. И его дочь тоже была под угрозой.

Он сильно хромал. Минерва замедлила шаг, чтобы он не отставал.

– Ты думаешь, он умер? – спросила она.

– После всего этого? Я и представить не могу иного развития событий. – Эбенезер на мгновение замолчал. – Я надеюсь, что он мертв. Я… я буду молиться, чтобы это было так.

Минерва кивнула.

– Я не знаю, смогу ли просто оставить его там, Эб. Не зная наверняка, что с ним случилось.

– Да. – Теперь настала очередь Эба кивнуть. – Возможно, нам придется вернуться. Не могу поверить, что говорю это, но… Эллен обязательно потребует, чтобы мы вернулись.

– Если она когда-нибудь очнется.

– Да. Если.

– Я думаю, что теперь смогу умереть, – внезапно сказала Минерва. – Я чувствую это, понимаешь? От чего угодно. От кровотечения из носа. От укуса пчелы…

– Значит ли это, что вы хотите умереть, миледи?

Она подняла лицо к небу. Солнце сегодня было необычайно ярким.

– Мне нужно подумать об этом.

– Подумай хорошенько, моя дорогая! – Он похлопал ее по спине.

Петти вошла в спальню.

«О моя крошка, – только и смогла подумать Эллен. – Моя малышка, куда ты пропала?»

Петти бросилась на кровать и изо всех сил обхватила Эллен за тонкую талию.

«Поосторожнее, малышка. Твоя старая мама уже не та, что была когда-то».

– Где ты была, мам? – спросила Петти.

– Где я была? – прохрипела Эллен, заметив грязный подол ночной рубашки дочери. – А ты где была?

Они обменялись взглядами, в которых читалось: «Я не знаю, где я была. Но я так счастлива вернуться домой».

Шерри и Нейт стояли с ошеломленными улыбками. Эллен перевела взгляд на окно. По дорожке к дому шли две фигуры. Она смутно узнавала их – появилось ощущение, что они были знакомы давным-давно. Возможно, даже дружили… Хотя в голове почему-то вертелось «братья по оружию». Похоже, они вместе участвовали в какой-то ужасной битве, точную природу которой Эллен не могла вспомнить.

Женщина, идущая к дому, подняла лицо к небу, чтобы насладиться солнечным светом. Она улыбнулась и что-то сказала мужчине, который похлопал ее по спине с такой силой, что с ее одежды поднялось облачко пыли.

– Помоги мне обнять тебя, Пэт, – сказала Эллен. – Я сейчас не могу сама это сделать.

Петти взяла руку матери и положила себе на плечо. Та лежала там, как деревяшка, выброшенная на берег. Но все было в порядке. Со временем ощущения вернутся. Не хватало только одного.

Вернись ко мне, Мика. Ради Бога, вернись.

И тут ее осенило. Второе предчувствие, но на этот раз гораздо более страшное. Адский снимок из ее похороненного прошлого, отгороженный непроницаемым барьером, который ее разум воздвиг, чтобы не дать ему причинить еще какой-нибудь вред.

Черная скала. Монотонное жужжание. Злобный детский смех. И чье-то присутствие глубоко внутри этой скалы, холодное, мерзкое и безжалостное.

Эллен отшатнулась. Затем заплакала. Рыдания сотрясали ее тело болезненными волнами, но она была не в силах остановиться. Она не плакала так отчаянно с тех пор, как была маленькой девочкой.

– Что случилось, мам? – услышала она голос Пэт.

– Я не знаю, детка. Я не знаю.

Ад – это коробка.

Мика висел в пустоте. Ни верха, ни низа. Сплошная темнота.

Он утратил всякую память о своем теле. Со временем утратит и все остальное: свой рассудок, свою человечность. Даже свое имя… Эта уверенность легко поселилась в нем.

Дайпало. Был дом, из рассвета сотворенный. Из цветени и дождя сотворенный, и земля была извечна и непреходяща. Многими красками пестрели холмы, и ярка была равнина от цветных глин и песков.

Он пытался удержать это в памяти. Этот образ – дом, сотворенный из рассвета, – и очертания губ жены, и тепло дочери, прижатой к его телу. Но это было чертовски трудно. Все угасало и рушилось, увлекая его за собой.

Что мы на самом деле знаем об аде?

Существо прочно обосновалась внутри него. Оно… высасывало. Медленно, безжалостно осушало его. Иногда Мика пытался сопротивляться. Не физически, так как он безвозвратно утратил контроль над телом. Но он отгораживал свой разум и думал о хорошем, обнадеживающем. Казалось, твари нравилась дерзость Мики, вот только время способно расколоть самую крепкую скалу.

Пока его разум был еще цел, Мика существовал. Такова природа некоторых людей, и его в том числе. Он размышлял о том, что эта тварь всегда присасывалась к злым людям – или же питалась их внутренним злом, что в принципе одно и то же. Она привлекала к себе таких людей, как Огастус Престон и Эймос Флешер. Возможно, за все эти годы она привлекла еще десятки человек. И вот теперь затянула в свои сети Мику…

Что это означало? Был ли Мика таким же злодеем, как остальные? В пользу этого аргумента было множество свидетельств. Он убивал своих собратьев безжалостно, а иногда и без причины. Старики, молодые люди… Да, даже дети.

И все же. И все же…

Дайпало. Дом, сотворенный из рассвета. В доме моего Отца много комнат, каждая из которых великолепнее предыдущей. Иисус любит меня, я знаю это, потому что так говорит мне Библия.

Все это так чертовски хрупко. Твоя жизнь и нить, на которой она держится. И чем больше любви ты несешь, тем больше натягивается эта нить и тем больше шансов, что она порвется. Но есть ли у кого-нибудь из нас выбор? Ты принимаешь эту любовь, потому что жить без нее – значит жить как получеловек. Ты отдаешь эту любовь, потому что в тебе заложена потребность дарить бескорыстно, а не из желания получить что-то взамен. И ты продолжаешь любить, даже когда мир раскалывается – и открывается черная дыра, в которую вся эта любовь может провалиться.

Мика чувствовал, как тварь шевелится внутри. Это было чистое зло. Огромное, непостижимое… Но в то же время существо действовало безо всякого умысла. Осы жалят. Шакалы кусаются. Такова природа этих созданий, точно так же, как зло было природой этой твари. Можно ли упрекнуть ее за то, что она это не контролировала?

«Я прощаю тебя», – иногда думал Мика. Это бесконечно злило тварь: та дергалась и извивалась внутри него, посылая волны боли. Но это того стоило.

Иногда Мике удавалось вырваться разумом из Черной скалы. Только на несколько секунд, прежде чем тварь ловила эти мысли и отбрасывала их назад. Это становилось все труднее по мере того, как тварь поглощала его. Со временем он вообще не сможет этого делать. Но сейчас – когда он напрягал всю свою волю – Мика все еще был способен совершить этот полет.

Он представлял себе это как прыжок – напрягался и прыгал. Его подсознание покидало тело, устремившись сквозь Черную скалу к ее вершине. Это было все равно что плыть сквозь очень плотное масло. Мика вырывался на чистый солнечный свет, к свежему воздуху, птичьим трелям…

…И тогда он слышал ее.

Петти. Свою дочку. Он слышал ее искренний, бесшабашный смех юности. И то, что осталось от него, готово было взорваться.

Было ли зло неизменной субстанцией? Иногда Мика задавался этим вопросом. Возможно, сейчас зла на земле не больше и не меньше, чем когда-либо. Зло – такой же элемент природы, как и любой другой. Его не может стать больше, чем уже есть. Оно передавалось от тела к телу, от смерти к новой жизни. Мы все унаследовали немного.

Мика насмотрелся на разные проявления зла. В глазах людей, рядом с которыми он сражался на войне, и в глазах тех, кого он убил позже. Он видел зло в своих собственных глазах, отражавшихся в зеркале. Пожалуй, невозможно стереть зло из жизни тех, кто тебе дорог. Если повезет, ты можешь отвести его от своих близких, направив на другое, равное ему зло. Если же нет – тебе придется принимать его на себя. Даже если страдать придется сотню лет.

Зло по своей сути было слабым. Теперь Мика это понял. Оно было трусливым и тоскливым и стремилось найти себе пристанище в самых темных местах, забившись куда-то в угол.

«Я прощаю тебя за то, чем ты являешься», – подумал он, глядя на эту штуку.

Рыба-игла. Рыба-игла…

…Мика Шугру висел в пустоте, купаясь разумом в звуках смеха дочери, защищая его, как мать-медведица защищает своего детеныша в самых глубоких и темных уголках берлоги. Рано или поздно тварь отнимет у него и это – он уже чувствовал, как воспоминания ускользают, – а вместе с тем и самую необходимую часть его души; но до тех пор он будет оберегать ее, впиваться зубами, цепляться ногтями, чтобы ее удержать.

– Меня зовут Мика Шугру, – думал он. – Я грешил, я совершал великие злодеяния, но меня все равно любят. Я живу со своей женой и дочерью в доме, сотворенном из рассвета, цветени, дождя и смеха…

цветени и дождя…

и дождя…

дождя…