За спиной остался долгий путь из другого города, шумный вокзал с толпой пассажиров, впереди домашний уют и родители, которые всегда рады меня видеть.

— Остановите вон у того супермаркета, пожалуйста.

Водитель кивает, тормозит. Я прошу меня подождать. Сердце колотится, как ненормальное. Я сделала это: досрочная сдача, диплом на руках, готовое резюме для крутых работодателей, и никто не ждёт меня ещё неделю.

Представляю лицо мамы, когда я позвоню в дверь. Она откроет, увидит меня и... Ой, мамочки. Она или заплачет, или начнёт ругаться, что не предупредила. А папа сделает строгое лицо, а потом обнимет так, что рёбра затрещат.

Залетаю в супермаркет. Надо же с сюрпризом не только собой, но и чем-то вкусным. Беру корзинку и иду по рядам как автопилот: маме её любимый шоколад, папе дорогой кофе (он вечно покупает дешёвый, а этот обожает), фрукты, торт, игристое — ну как без этого. Корзинка превращается в полную тележку. Я довольно улыбаюсь.

Кассирша пробивает продукты, поглядывает на меня с лёгкой завистью. Наверное, думает: «Счастливая, праздновать будет». И правда счастливая.

Загружаю пакеты в такси. Водитель продолжает путь по намеченному ранее маршруту. Вот наш двор, вот скамейки, вот подъезд. Расплачиваюсь, вытаскиваю пакеты, заношу их в лифт. Нажимаю на кнопку с цифрой пять. Сердце уже не просто колотится, оно замирает в предвкушении.

Лифт останавливается. Двери открываются. Наш этаж. Знакомая дверь с облупившейся краской на стене рядом. Я ставлю пакеты, достаю ключи. Глубокий вдох. Улыбка до ушей.

Поворачиваю ключ. Толкаю дверь.

И замираю.

Запах.

Он бьёт в лицо, как пощёчина. Кислый, тяжёлый, тошнотворный. Пахнет перегаром, прокисшей едой, старым пеплом и ещё чем-то... несвежим.

— Мам? Пап? — голос выходит тихий, растерянный.

Я переступаю порог. Пакеты так и остаются стоять снаружи.

В прихожей темнота и беспорядок. Жму на выключатель и не могу поверить, что наша уютная квартира превратилась в... Куртки висят криво, одна съехала с вешалки и валяется на полу.

Я прохожу дальше, в зал.

И останавливаюсь, как вкопанная.

Здесь будто бомба взорвалась. Шторы задёрнуты, в комнате сумрачно и душно. На столе тарелки с остатками еды. Еда засохла так, что непонятно, что это было. Пепельница, полная доверху. Окурки торчат из неё, как частокол. Рядом пустые бутылки.

На полу крошки, какие-то тряпки, газеты. Пыль. Толстым слоем.

Я не дышу. Кажется, я вообще перестала существовать. Потому что этого не может быть. Это не наша квартира. Наша всегда была чистой, уютной, пахло маминой выпечкой и кофе. А здесь...

Из спальни доносится шорох. Шаркающие шаги.

Из двери выходит отец.

Я его сначала не узнаю. Человек в мятой майке, спортивных штанах, которые давно не видели стиральной машины. Небритый, опухший, с красными глазами. Волосы торчат в разные стороны. Он останавливается, смотрит на меня, и его лицо вытягивается.

— Геля? — голос хриплый, будто он не говорил неделю. — Ты... ты же через неделю...

— Сюрприз… — мой голос звучит чужим.

Папа сглатывает. Опускает глаза. И в этом движении столько вины, что меня накрывает ледяной волной.

— Пап. Что это? — я обвожу рукой комнату. — Что здесь происходит?

— Да так... — он отмахивается, но рука дрожит. — Бардак небольшой. Я сейчас уберу. Ты не думай, я просто... не ждал. Сейчас всё сделаю.

Он хочет пройти мимо меня, наверное, на кухню, но я ловлю его за руку.

— Где мама?

Папа замирает. И молчит.

Целую вечность. Секунд десять, наверное. Но для меня это вечность.

— Папа. — мой голос становится твёрже. — Где мама?

Он поднимает глаза. И я вижу в них такое... такую боль, что мне хочется закрыть глаза и заткнуть уши, лишь бы не слышать то, что он скажет.

— В больнице она, дочка.

У меня сердце падает в пятки. Прямо физически чувствую, как оно проваливается куда-то в живот.

— В какой больнице? Что случилось?

— Давление... сердце...

— Папа, — я сжимаю его руку. — Не ври. Пожалуйста. Просто скажи правду. Я приехала и хочу знать. Что с мамой?

Он садится прямо здесь, в зале, на край дивана, заваленного каким-то тряпьём. Трёт лицо ладонями. Долго. Потом тихо говорит:

— Инсульт у неё. Три недели назад.

У меня подкашиваются ноги, опираюсь о стену.

— Что?

— Бизнес рухнул, Геля. Всё... Всё пошло прахом. Долги, кредиторы, на меня заявление написали. Она не выдержала. Стресс. Давление скакнуло, и... — он замолкает, трёт глаза кулаком, как маленький.

— А мне ты почему не сказал? — мой голос срывается на крик. — Почему я узнаю об этом, когда приезжаю сюрпризом?

— Чтобы ты не бросала учёбу! — он тоже повышает голос, но сразу сникает. — Думал, сам справлюсь. Думал, вытащу. Думал, ты приедешь, а всё уже будет хорошо...

— Хорошо?! — я оглядываю комнату. — Ты называешь это хорошо?

Он молчит. Смотрит в пол.

— Она жива? — спрашиваю тихо. Боюсь ответа.

— Жива. — выдыхает папа. — Но... левая сторона отказала. Не говорит почти. Врачи говорят, нужна реабилитация. В платной клинике. У нас в бесплатной только поддержка, а разрабатывать руку-ногу надо там. Иначе... не встанет.

— Сколько?

Он называет сумму. У меня подгибаются колени. Я сползаю по стенке на пол. Прямо на грязный пол, в своей куртке, с рюкзаком за плечами.

— Это ж... — шепчу я. — Это ж космос. Где взять?

— Я искал. — папа снова трёт лицо. — Всё перепродал. Всё, что можно. Долги остались. Если не верну — сяду. А маме надо сейчас.

— И что делать? — я смотрю на него и вдруг понимаю по его лицу: он что-то знает. Какой-то выход.

— Есть один человек. — говорит он тихо. — Юрий Сергеевич. Друг мой... бывший. Я ему звонил. У него деньги, связи. Он может помочь.

— И что? Поможет?

Папа молчит. Долго. Потом поднимает на меня глаза. В них тоска. И страх.

— Сказал, пусть Геля приедет. Лично. Поговорить.

Такси пахнет хвоей и мятными леденцами. Водитель что-то говорит про погоду, про пробки, про то, что весна в этом году поздняя. Я киваю, но не слышу ни слова. За окном проплывает город, в котором я выросла. Школа, где я училась. Парк, где мы гуляли с мамой. Детский сад, смешной, с бетонными слониками у входа.

Я не помню, как мы доезжаем. Просто в какой-то момент машина останавливается, и я вижу серое здание с облупившейся краской. Табличка: «Городская клиническая больница №...» Дальше не читаю.

Расплачиваюсь. Выхожу.

Внутри пахнет лекарствами, хлоркой и безнадёжной тоской. Коридоры длинные, с зелёными стенами, обшарпанными наполовину. Скамеечки, на которых сидят уставшие люди. Ждут. Все чего-то ждут.

Неврологическое отделение. Второй этаж. Регистратура. Женщина в окошке смотрит на меня усталыми глазами.

— Я к Ольге... — я на мгновение сбиваюсь, в горле першит, кашляю — К Ольге Владимировне Вольской. Моя мама. Инсульт.

— Подождите, вызову врача.

Жду. Минута, две, пять. Сердце колотится где-то в горле.

Наконец, выходит женщина в белом халате. Лет пятидесяти, уставшая, с седыми волосами, выбившимися из-под шапочки. В руках карта.

— Вы дочь?

— Да. Ангелина.

— Пойдёмте.

Мы отходим к окну в коридоре. Она листает карту, и я ловлю себя на том, что смотрю на её руки. Пальцы длинные, ногти аккуратно подпилены, декоративного маникюра нет.

— Ольга Владимировна... — врач заглядывает в карту. — Поступила три недели назад. Ишемический инсульт на фоне острого стресса. Состояние средней тяжести.

— Она... она поправится?

Врач поднимает на меня глаза. В них нет злости, нет равнодушия. Только усталость. И какая-то обречённость, от которой мне становится холодно.

— Выживет — да, — говорит она. — С такими диагнозами не умирают обычно. Но левая сторона парализована частично. Речь нарушена. В нашем отделении мы можем только стабилизировать. Поддерживать.

— А вылечить?

— Это не лечится таблетками. — она закрывает карту. — Ей нужна реабилитация. Специальный центр. Неврологический. Там занимаются восстановлением. Разрабатывают конечности, ставят речь. У нас в городе такой есть. Но он платный.

Я молчу. Уже знаю, что будет дальше.

— В бесплатной программе очереди немаленькие, — продолжает врач. — За полгода без движения мышцы атрофируются. Тогда уже никто не поднимет. Понимаете?

— Сколько стоит?

Она называет сумму. Я слышу каждую цифру. Они врезаются в мозг как гвозди.

У меня нет таких денег. У папы нет. У нас вообще ничего нет.

— Я могу к ней?

— Пять минут. — врач смотрит на часы. — Третья палата. Она не говорит, но слышит всё.

Я иду по коридору. Третья палата. Дверь приоткрыта. Толкаю.

Четыре койки. У окна — она.

Мама.

Я её сначала не узнаю. Потому что мама — это всегда красивая, ухоженная женщина, которая пахнет духами и печеньем. А здесь...

Она похудела. Сильно. Скулы заострились, глаза провалились. Левая сторона лица... она будто оплыла. Уголок рта опущен, глаз не закрывается до конца. Левая рука лежит поверх одеяла, безжизненная, чужая.

Она смотрит на меня. Правым глазом. Живым, родным.

И в этом взгляде — всё. Боль. Страх. И вдруг — радость. Такая огромная, что у меня перехватывает дыхание.

Я подлетаю. Падаю на колени прямо у койки. Хватаю её правую руку (живую, тёплую) и прижимаюсь к ней лицом.

— Мама... мамочка...

Она мычит. Пытается что-то сказать, но звук выходит невнятный. Левая сторона рта не слушается. Из правого глаза течёт слеза, она даже вытереть её не может.

Я целую её руку. Ладонь. Пальцы. Запястье. Щёку. Лоб. Волосы, уже пропахшие больничными запахами.

— Я здесь. Я приехала. Прости, что меня не было. Прости...

Она гладит меня по голове здоровой рукой. Тяжело, неуклюже. Пальцы путаются в волосах. И этот жест... такой родной, такой мамин... Я чувствую, как внутри разрывается что-то.

Поднимаю голову. Смотрю ей в глаза.

— Я тебя вытащу. — говорю твёрдо. — Слышишь? Ты встанешь. Ты будешь ходить. Ты будешь говорить. Я всё сделаю. Я не позволю тебе оставаться такой.

Она смотрит. В её глазах вопрос. Тот же, что у меня в голове: «Как, дочка? Где деньги?»

Не отвечаю. Я сама не знаю.

— Пять минут прошло, — медсестра стоит в дверях, женщина в возрасте, с лицом, которое видело слишком много смертей, чтобы удивляться жизни. — Вам пора.

Целую маму в последний раз. Встаю. Иду к двери. Оборачиваюсь.

Мама смотрит на меня. Пытается улыбнуться. Получается криво, страшно, жалко.

Выхожу из палаты.

В коридоре на меня наваливается. Всё сразу. Прислоняюсь к стене и сползаю по ней. Сажусь прямо на пол, обхватываю колени руками и реву.

Люди проходят мимо. Смотрят, отводят глаза. Идут дальше. Здесь все плачут. Здесь это никого не удивляет.

Не знаю, сколько я так сижу. Минут пять. Десять. Время теряет смысл.

Потом встаю. Вытираю лицо рукавом и иду на выход.

Город встречает ветром и серым небом. До дома иду пешком, долго, почти час, но мне это нужно, нужно проветрить голову, нужно придумать хоть что-то, хоть какой-то выход из этого тупика.

В квартиру поднимаюсь через сопротивление. Дверь не заперта. Захожу.

Папа сидит на кухне, перед ним кружка с чем-то. Не пойму, с чаем или уже с чем покрепче.

— Ну что? — голос тихий, виноватый.

Я смотрю на него. На этого родного человека, который в грязной майке, с опухшим лицом кажется абсолютно чужим.

— Адрес давай.

— Какой адрес?

— Юрия Сергеевича своего, какой же ещё?

— Геля...

— Адрес, папа.

Он называет. Район, о котором я только слышала. Там, где живут те, для кого суммы в больнице — просто цифры.

Я смотрю на него в последний раз. На этого сломленного, жалкого человека. На свою жизнь, которая разлетелась вдребезги за один день.

Разворачиваюсь. Выхожу.

Вольская Ангелина, 23 года

Такси привозит меня к высотному зданию из стекла и бетона. Я смотрю на него и не могу пошевелиться. Здесь живут люди, для которых деньги не зарабатываются тяжёлым трудом. Которым сумма, названная мне сегодня врачом, не кажется концом света, для них это просто цифры, бумажки...

А для меня это жизнь мамы.

— Девушка, вы выходите? — водитель оборачивается.

— Да. Простите.

Я вытаскиваю себя из машины, будто из трясины. Ноги ватные. Голова кружится. Но я иду.

Иду, потому что выбора нет.

В такси, пока город за окном сменял панельные многоэтажки на элитные кварталы, я успела надумать себе разного.

Как я могла не заметить?

Мы созванивались с папой раз в неделю. Он всегда говорил бодрым голосом: «Всё нормально, дочка, не переживай, учись». Я верила. Потому что хотела верить. Потому что моя голова была забита курсовыми, экзаменами, досрочной сдачей. Я так рвалась получить диплом, так хотела сделать им сюрприз, что не услышала...

А мама. Мама перестала брать трубку как раз три недели назад. Папа тогда сказал: «У неё голос пропал, простудилась, не может пока говорить». Я поверила. Я опять поверила. Потому что мне было удобно верить. Потому что если бы я забеспокоилась, если бы сорвалась и приехала раньше...

Я сжимаю кулаки. Ногти впиваются в ладони.

Если бы я приехала раньше, я бы увидела. Я бы что-то сделала. Может, не допустила бы этого всего. Может, мамин инсульт не случился бы. Может, папа не скатился бы на дно.

А я? Я училась. Старалась. Хотела порадовать их дипломом. Думала, что успею. Думала, что у меня есть время.

Время кончилось.

Я подхожу к подъезду. Стеклянные двери, домофон с камерой. Я смотрю на панель, и меня накрывает новая волна страха.

Я не знаю, чего боюсь больше. Что он откажет? Или что согласится?

Папа сказал: «Пусть Геля приедет». Не «пусть позвонит», не «пусть напишет». Приедет. Лично. Что это значит? Почему я ему нужна?

Я набираю код, который отец продиктовал по телефону. Дверь щёлкает, открывается.

Вестибюль пахнет чистотой и свежестью. Мраморный пол, огромные вазы с живыми цветами, консьерж в униформе. Я чувствую себя грязной. В своей куртке, которую я купила уже год назад, в джинсах, которые не меняла после поезда. Волосы растрепались, под глазами круги.

Подхожу к лифту. Нажимаю кнопку. Зеркальные двери разъезжаются, захожу внутрь и вижу своё отражение со всех сторон. Бледная. Растрёпанная. Чужая.

«Ты справишься, — говорю я себе. Ты должна справиться».

Но внутри всё трясётся.

Лифт открывается на восьмом этаже. На площадке две двери. Одна напротив другой. Мне нужна левая.

Я стою перед ней, поднимаю руку и не могу нажать кнопку звонка. Пальцы не слушаются. Сердце колотится где-то в горле.

А что, если он скажет «нет»? Что тогда?

Я не знаю. У меня нет плана Б. Нет денег. Нет связей. Есть только мама в больнице, папа в грязи и я с дипломом, который теперь кажется бесполезной бумажкой.

Нажимаю.

Звонок разносится внутри, гулкий, чужой.

Жду. Секунда, две, пять.

Дверь открывается.

На пороге стоит женщина. Лет сорока, ухоженная, в строгом платье-футляре, волосы собраны в идеальный пучок. Она смотрит на меня сверху вниз, и я снова чувствую себя запачканной.

— Вы к кому?

— К Юрию Сергеевичу. Я... — голос предательски дрожит. — Ангелина Вольская. Он ждёт.

Женщина окидывает меня взглядом. Мне кажется, она видит каждую пылинку на моей куртке, каждый спутанный волос.

— Проходите.

Она отступает в сторону, и я переступаю порог.

Квартира огромная. Я не успеваю рассмотреть детали, только ощущение простора, света, дорогой мебели. Везде идеальный порядок. Пахнет деревом и мужчиной, мужским парфюмом или силой, не знаю, но здесь явно не живёт женщина, а та, что меня встретила, просто работает здесь.

Она идёт впереди, каблуки цокают по паркету. Я тащусь сзади, как нашкодивший щенок.

— Подождите здесь.

Она оставляет меня в гостиной. Комната размером с нашу квартиру. Диваны, кресла, низкий столик из стекла. На стенах — картины, в которых я ничего не понимаю, но они выглядят дорогими. Огромное окно от пола до потолка, вид на город.

Я не сажусь. Стою посередине, сжимая лямку рюкзака, и жду.

За спиной раздаются шаги. Твёрдые, уверенные.

Я оборачиваюсь.

Он входит в гостиную, и я... я не знаю, что я ожидала увидеть. Старого друга папы. Мужчину с брюшком, в домашнем свитере, с доброй улыбкой.

Передо мной стоит кто-то совсем другой.

Юрий Сергеевич высокий. Широкие плечи, дорогой костюм: тёмно-серый, идеально сидящий. Он гладко выбрит, волосы аккуратно уложены. Лицо жёсткое, с чёткими скулами, прямым носом, волевым подбородком. И глаза. Тёмные, внимательные, тяжёлые. Они проходят по мне с головы до ног, и я чувствую себя раздетой.

Ему под сорок. Может, сорок. Он не выглядит старым. Он выглядит... опасным.

— Ангелина. — голос низкий, спокойный, без единой ноты удивления. — Проходи, садись.

Он говорит «на ты». Как когда-то, когда я была маленькой и он приходил в гости к отцу. Я помню его. Смутно. Высокий мужчина, который приносил мне шоколадку и называл «Лина». Но тот мужчина улыбался. Этот не улыбается.

Я делаю шаг вперёд. Потом ещё один.

— Можно я не буду садиться? Я не надолго.

Он поднимает бровь. Один короткий жест, и я чувствую, что уже сделала что-то не так.

Проходит к креслу, садится. Небрежно, расслабленно, как человек, который привык, что всё вокруг принадлежит ему. В том числе и я. Пока что только в его взгляде.

— Папа сказал... — начинаю я, и голос срывается, я откашливаюсь. — Вы можете помочь.

— Могу. — он смотрит на меня спокойно. — Садись, Ангелина. Я не люблю разговаривать, когда кто-то стоит.

Приходится сесть. Опускаюсь на краешек дивана, выпрямив спину, сжимая рюкзак на коленях перед собой, как щит.

— Я хотела бы узнать условия.

У меня внутри всё обрывается.

— Я... — голос садится. — Я не понимаю.

— Понимаешь, — он наклоняется вперёд, опираясь локтями на колени. Теперь его лицо ближе. И эти глаза. Тёмные, тяжёлые, неотвратимые. — Я помогу твоему отцу. Закрою долги. Найму адвоката, который не даст хода делу, отмажет от срока. Я положу твою мать в лучший реабилитационный центр, какой только есть в этой стране. Она встанет на ноги, Ангелина. Я это гарантирую.

У меня перехватывает дыхание. То, что он перечисляет — это всё. Всё, о чём я мечтаю. Всё, что нужно, чтобы спасти их.

— Но есть условие, — говорю я, не спрашиваю, понимаю.

— Есть, — он смотрит на меня слишком пронзительно. — Ты выходишь за меня замуж. И переезжаешь в этот дом жить.

Тишина.

Я слышу, как стучит моё сердце. Как гудит где-то далеко кондиционер. Как цокают по паркету каблуки женщины, которая, наверное, ушла на кухню.

— Замуж? — переспрашиваю я, голос звучит хрипло. — За вас?

— За меня, — он произносит это так, будто говорит о погоде. — Брак по контракту. Сроком на год. После можешь делать что хочешь.

— Но... — я мотаю головой, пытаясь переварить. — Зачем? Зачем вам это?

Он смотрит на меня. В его глазах что-то мелькает. То ли насмешка, то ли... я не понимаю.

— Мне нужна жена, — говорит он. — Для статуса. Для деловых партнёров. Для... определённых обстоятельств. Ты подходишь.

— Я? — я не верю. Это звучит как ложь. Я чувствую, что здесь что-то не так. Но я не могу понять, что именно. — Я подхожу? Чем?

— Ты умна. Красива. У тебя хорошее образование. — он перечисляет, как по списку. — И ты будешь послушной.

— Послушной? — меня передёргивает.

— Ты будешь делать то, что я скажу. — уточняет он. — И не будешь задавать лишних вопросов. В обмен на это я спасаю твою семью.

Я смотрю на него. На этого чужого, холодного человека. И понимаю, что он не шутит.

— А если я откажусь?

— Откажешься — твоё право, — он равнодушно пожимает плечами. — Но перспектива тебя ждёт такая себе: твой отец сядет, твоя мать останется парализованной, и ты будешь жить с этим до конца своих дней.

Каждое слово как пощёчина.

Я сжимаю лямки рюкзака так, что пальцы белеют.

— А я могу хотя бы подумать?

— На мой взгляд здесь не о чем думать, но если тебе так нужна пауза — думай, — Юрий Сергеевич встаёт. — Но недолго. Завтра утром я жду ответ. Если согласна — приезжай с паспортом. Если нет — не приезжай вовсе.

Он уходит из гостиной.

Я остаюсь одна в этом огромном, холодном, идеальном помещении.

Я не помню, как выхожу из квартиры. Не помню, как нажимаю кнопку лифта. Как выхожу из подъезда.

Вокруг темно. Фонари заливают тротуар жёлтым светом, выхватывая из темноты мокрый асфальт, скамейки, редких прохожих. Я выхожу на улицу и просто иду. Не знаю куда. Не знаю зачем.

Ноги несут меня вперёд, а в голове пустота.

Нет. Не пустота. В голове застряли слова. Они крутятся на повторе, как заевшая пластинка.

Ты выйдешь за меня замуж.

Я останавливаюсь посреди тротуара. Кто-то толкает меня плечом, что-то говорит, но я не слышу. Смотрю перед собой и пытаюсь дышать.

Замуж. За него.

Брак на год.

Фиктивный?

Я вспоминаю его лицо. Холодное, спокойное, уверенное. Вспоминаю его слова: «Ты будешь послушной». И жить я должна в его доме. В этой стеклянной башне, где всё чужое, дорогое, правильное.

Я делаю шаг. Ещё один.

Паника нарастает где-то в груди, сжимает горло. Я пытаюсь её подавить, но она лезет наружу. Слёзы подступают к глазам, я моргаю, смаргиваю, но одна всё равно скатывается по щеке. Вытираю её рукавом куртки.

Если я соглашусь...

Я иду дальше. Фонари мелькают один за другим. Люди проходят мимо: спешащие, уставшие, счастливые, равнодушные. А я — потеряна. Совсем потеряна.

Если я соглашусь, папа вылезет из долгов.

Отец перестанет пить. Перестанет сидеть в этой грязной квартире, заваленной бутылками и окурками. Он сможет начать сначала. У него будет шанс.

Если я соглашусь, мама получит лечение.

Лучший реабилитационный центр. Лучшие врачи. Она встанет на ноги. Она заговорит. Она снова будет улыбаться — настоящей улыбкой, а не той кривой, которая разрывает мне сердце.

Если я соглашусь, всё будет хорошо.

Для них.

Я останавливаюсь. Смотрю на своё отражение в тёмной витрине какого-то магазина. Бледное лицо, растрёпанные волосы, красные глаза.

А для меня?

Что будет у меня?

Я выйду замуж за чужого человека. Буду жить в его доме. Буду делать то, что он скажет. Буду послушной.

Год.

Всего год.

Но что значит «всего год», когда ты отдаёшь чужому человеку свою жизнь? Своё тело? Свою свободу?

Я прижимаю ладони к лицу. Пытаюсь успокоиться. Дышу. Вдох-выдох. Вдох-выдох.

Вспоминаю маму. Её руку, гладящую меня по голове. Её глаза, полные боли и надежды.

Вспоминаю папу. Сломленного, жалкого, но всё равно моего папу. Который когда-то носил меня на плечах и учил не сдаваться.

Я убираю руки от лица. Смотрю в ночное небо. Звёзд не видно, город слишком яркий.

У меня нет выбора.

Наверное, его и не было с того момента, как я переступила порог родительской квартиры.

Достаю телефон. Смотрю на экран. Папа звонил два раза. Я не слышала, ставила на беззвучный режим.

Убираю телефон обратно.

Не сейчас.

Я не могу сейчас с ним говорить. Потому что, если услышу его голос сломаюсь. Или соглашусь сразу не думая. Или скажу «нет» и брошу трубку.

Я должна пережить эту ночь сама.

Я иду дальше. Не знаю куда. Просто иду по незнакомым улицам, среди чужих домов, чужих машин, чужих людей.

В голове крутится одно и то же.

Если я соглашусь, они будут спасены.

А что будет со мной?

Ответа нет.

— Девушка, а куда вы идёте в столь поздний час? Разрешите составить вам компанию? — несколько фигур в чёрном преграждают мне дорогу, не давая двинуться дальше.

Я останавливаюсь. Сердце ухает куда-то вниз.

— Негоже одной, а вдруг кто пристанет? — второй усмехается, голос скользкий, маслянистый.

— Дайте пройти, — голос звучит твёрже, чем я себя чувствую, делаю шаг в сторону, чтобы обойти.

Но он тоже делает шаг. Снова загораживает проход.

— Ну чего ты, красавица? Не будь букой. Поздно одной, опасно. А мы ребята хорошие, проводим.

— Я сказала — не нужно.

Поворачиваю назад. Там двое. Тоже не пропускают.

— А ты не торопись отказываться, — третий, тот, что слева, лениво ухмыляется. — Сейчас поговорим, познакомимся, а там глядишь и самой захочется.

— Я не знакомлюсь.

— Зря. Такая красивая девушка — и одна. Мужик, что ли, обидел?

Он делает шаг ко мне. Я шаг назад. Упираюсь спиной в кого-то, дёргаюсь, отскакиваю в сторону. Но они сужают круг. Три фигуры в чёрном, три пары глаз, три усмешки.

— Отпустите меня, — голос начинает дрожать, сжимаю кулаки, прячу дрожь.

— А мы и не держим, — парень в чёрном разводит руками. — Просто гуляем. Вместе.

— Мне не нужна ваша компания, — я пытаюсь говорить твёрдо, но в голосе проскальзывает паника. — Оставьте меня в покое.

— Обижаешь, — третий качает головой. — Мы же по-человечески...

Он тянет руку. Хватает меня за локоть. Пальцы сильные, горячие, впиваются в куртку.

— Пусти! — я вырываюсь, но он держит крепко. Второй хватает за вторую руку.

— Да ладно тебе, — голос уже не скользкий, а злой. — Не ломайся. Сказали — проводим, значит, проводим.

Они тянут меня в сторону. Туда, где у обочины стоит тёмная машина. Кто-то открывает заднюю дверь. Я упираюсь, дёргаюсь, пытаюсь вырваться, но они сильнее. Их трое. Я одна.

— Пустите! Отпустите меня! Помогите!

Но вокруг никого. Улица пустая, как назло. Фонари горят равнодушно.

— Ори громче, — скалится первый. — Полицию ещё позови. Только они в этот район не ездят, наша это территория, а ты не наша, мы тебя не знаем, значит...

Я дёргаюсь из последних сил. Ногти царапают чью-то руку. Кто-то ругается матом.

— Да сядь ты, дура!

Меня толкают. Я почти падаю внутрь машины. И в этот момент меня прорывает.

— Вам всем будет плохо! — кричу я, голос срывается на визг, но мне плевать. — Вы не знаете, с кем связываетесь!

Смех. Громкий, наглый, уверенный.

— Ой, страшно, — ржёт первый. — С кем это мы связались, девочка? С дочкой маминой? Или папиной?

— Смотрите, как нас напугала, — второй изображает испуг, хватается за сердце. — Сейчас умрём.

— Кем будешь прикрываться? — третий склоняет голову набок, глаза щурятся. — Может и правда важная шишка? А может, ты эта? По вызову?

Он скалится. Они все скалятся. Они мне не верят. Ни секунды. Для них я просто девчонка, которая гуляет одна по ночам. Добыча.

А у меня нет выхода. Нет оружия. Нет защиты. Только слова. Только одно имя, которое я услышала сегодня и которое до сих пор не укладывается в голове.

— Я невеста Молотова! Знаете такого? — выкрикиваю я. — И сейчас иду от него домой!

Смех затихает.

Не сразу. Сначала они не понимают. Лица всё ещё перекошены в ухмылках. Но что-то щёлкает. Кто-то из них замирает первым. Потом второй. Третий.

Я смотрю на них. Вижу, как меняется выражение глаз. Как уходит наглость. Как появляется что-то другое. Страх? Неуверенность?

— Молотова? Да ты гонишь, — голос уже не скользкий, осторожный.

— Молотова Юрия Сергеевича, — повторяю я. Чётко. Громко. Чувствую, как каждое слово падает на асфальт бетонной плитой. — И если вы меня тронете, он найдёт вас. Где угодно. Когда угодно. И живьём закопает.

Я не знаю, правда ли это. Я вообще ничего о нём не знаю. Но сейчас я готова поверить во что угодно. Потому что они верят. Я вижу.

Эти придурки переглядываются. Молча. Быстро. Как будто решают что-то без слов.

Первый кивает.

— Ладно, — он отступает, поднимает руки, показывая, что не тронет. — Бывай.

— Но если узнаем, что это не так, — второй вдруг подаётся вперёд, лицо становится злым, — если ты нас развела, крошка, то тебе хана. Поняла? Мы тебя тоже достанем. Мало не покажется.

И они уходят.

Быстро. Молча. Три фигуры в чёрном ныряют в машину, хлопают дверями. Двигатель ревёт, и через секунду их нет.

Я стою посреди тротуара одна. Ноги дрожат. Руки дрожат. Всё тело дрожит.

Прислоняюсь к фонарному столбу. Закрываю глаза. Дышу. Вдох-выдох. Вдох-выдох.

Они ушли. Всё кончилось.

Но внутри что-то изменилось.

Я смотрю на свои руки. Они всё ещё трясутся. Но в голове вдруг становится ясно.

Только что три здоровых парня, которые могли сделать со мной всё, что угодно, услышали имя того, у кого я только что была в квартире и сбежали. Испугались. Потому что Юрий Сергеевич Молотов — это сила, с которой они не хотят связываться.

Я знала, что друг отца богат. Но я не знала, что он такой.

Вспоминаю его спокойное лицо. Его низкий голос. Его слова: «Ты будешь делать то, что я скажу. И не будешь задавать лишних вопросов».

Это не было просьбой. Это было предупреждением.

Я могу выйти замуж за человека, чьё имя заставляет людей бежать. Чьё имя работает как оружие. Чьё имя только что спасло меня от того, о чём я боюсь и думать.

Или... поставило в ещё большую ловушку?

Я смотрю в ночное небо. Звёзд по-прежнему не видно.

Достаю телефон. Смотрю на экран. Папа звонил ещё три раза. Я пропустила.

Я набираю сообщение. Короткое.

«Я принимаю его предложение».

Отправляю.

И иду дальше. Теперь я знаю, куда. Обратно. К дому Молотова. К своей новой жизни.

Клетка только что захлопнулась. Но я сама выбрала в неё войти.

Я стою у стеклянных дверей его дома и смотрю на свои руки. Они всё ещё дрожат. Всё тело дрожит. Холодно. Или нет? Я не могу понять. Кажется, я вообще перестала что-либо чувствовать, кроме одной тяжёлой, давящей мысли, которая пришла где-то на полпути сюда: я согласилась.

Телефон в кармане молчит. Папа не ответил на моё сообщение. Может, уснул. Может, напился. Может, ему просто плевать, потому что он уже знал, каким будет мой ответ. Знал с того момента, как произнёс имя Юрия Сергеевича.

Я поднимаю голову. Смотрю на домофон. На кнопки. На камеру, которая, наверное, уже видит меня: потерянную, замёрзшую, с красными глазами и растрёпанными волосами.

Нажимаю.

Тишина. Один гудок. Второй.

— Да.

Его голос. Низкий. Спокойный. Как будто он ждал. Как будто знал, что я вернусь.

— Это я, — говорю. И замолкаю. Потому что не знаю, как меня теперь называть. Ангелина? Геля? Лина? Я вещь. Товар. Кукла, которую он покупает.

— Заходи, — говорит он, и дверь щёлкает.

Я толкаю стеклянную створку. Вхожу.

Вестибюль такой же, как час назад. Мраморный пол, огромные вазы с живыми цветами, консьерж в униформе. Он смотрит на меня. Я чувствую его взгляд. Но сейчас мне всё равно. Пусть смотрит. Пусть запоминает. С завтрашнего дня я буду здесь жить.

Лифт поднимает меня на восьмой этаж. Двери открываются. Я выхожу и вижу, что левая дверь приоткрыта. Он ждёт. Открыл, оставил проход. Как будто знал, что я не сбегу. Как будто был уверен.

Я делаю шаг. Второй. Третий.

Захожу.

В прихожей никого. Та же идеальная чистота, тот же запах дерева и цветов. Но женщина в строгом платье-футляре исчезла. Может, ушла. Может, он её отпустил. Чтобы мы остались одни.

Я снимаю обувь. Ставлю рюкзак на пол. Обнимаю себя за плечи, потому что руки всё ещё дрожат, и мне нужно хоть что-то, чтобы удержать себя от того, чтобы не развалиться на части.

Шаги. Я слышу их раньше, чем вижу его. Твёрдые, уверенные, неспешные.

Он появляется из коридора. Без пиджака. Только белая рубашка с закатанными рукавами. Я замечаю его руки: сильные, жилистые, с чёткими венами. И почему я смотрю на его руки? Я должна смотреть в глаза. Должна быть смелой. Должна показать, что не боюсь.

Но я боюсь. Я очень боюсь.

— Решилась, — говорит он. Не спрашивает. Утверждает.

— Да, — мой голос тихий. Слишком тихий.

— Проходи.

Он разворачивается и идёт обратно в коридор. Не оглядывается. Ему не нужно. Он знает, что я пойду. Потому что деваться некуда.

Иду.

Гостиная та же. Огромная, холодная, идеальная. Но теперь на столе стоит чайник и две чашки. Одна наполнена. Другая пустая. Он садится в кресло, кивает на диван.

— Садись.

Сажусь. На тот же край. Прямая спина, сжатые колени. Руки обхватывают плечи, потому что я не знаю, куда их деть.

Он наливает чай в пустую чашку. Подвигает ко мне.

— Пей.

Не хочу пить. Я хочу исчезнуть. Хочу, чтобы этот день закончился. Чтобы я проснулась в своей общаге, заваленная учебниками, и поняла, что всё это был страшный сон. Но чай пахнет мятой и чем-то успокаивающим, и мои пальцы сами тянутся к тёплой керамике.

Беру чашку в руки. Делаю глоток. Обжигаюсь. Ставлю обратно.

— Я согласна, — говорю. Нужно произнести это вслух. Официально. Как сделку. — Я выйду за вас замуж.

Он смотрит на меня. Спокойно. Без эмоций. Как будто я сказала, что на улице идёт дождь. Или что завтра вторник.

— Умница, — произносит он. И в этом слове нет ни тепла, ни похвалы. Только констатация факта.

— Но я хочу знать детали, — добавляю я. — Как это будет. Что я должна делать. И... что я получу взамен.

— Взамен ты уже получила, — он откидывается в кресле. — Твой отец не сядет. Твоя мать встанет на ноги.

— Я хочу это видеть, — мои пальцы сжимаются. — Я хочу быть уверена, что вы сделаете то, что обещаете.

Он усмехается. Первая эмоция за весь вечер. Короткая, холодная, как лезвие.

— Ты не в том положении, чтобы ставить условия, Ангелина.

— Тогда у нас не будет сделки, — говорю я и чувствую, как внутри всё обрывается. Но я не могу иначе. Я не могу просто поверить ему на слово. Не после того, как увидела папу в грязи и маму на больничной койке. — Я должна быть уверена.

Он смотрит на меня. Долго. Я не отвожу взгляд. Внутри всё дрожит, но я смотрю. Прямо в эти тяжёлые, тёмные глаза.

— Завтра утром я звоню адвокату, — наконец говорит он. — В течение недели долги твоего отца будут закрыты. Уголовное дело прекращено. Твою мать переведут в центр «Неврология плюс» в понедельник. Лучший реабилитационный центр в городе. Я уже договорился.

Я замираю.

— Вы... вы уже договорились?

— Я был уверен, что ты согласишься, — он берёт свою чашку. Отпивает чай. Спокойно, будто говорит о погоде. — У тебя не было выбора, Ангелина. Ты умная девушка. Ты всё понимаешь.

Я смотрю на него. И чувствую, как внутри что-то оседает. Тяжёлое. Холодное. Бесповоротное.

Он прав. У меня не было выбора. Не было с того момента, как папа произнёс его имя. Может, даже раньше. Может, с того момента, как мама упала и не смогла подняться.

— Что я должна делать? — спрашиваю. Голос ровный. Мёртвый.

— Жить здесь. — он ставит чашку. — Быть моей женой. Для всех. Для общества, для партнёров, для семьи.

— А наедине?

— Наедине ты будешь делать то, что я скажу.

Я сглатываю.

— Это... брак по контракту?

— По контракту, — кивает он. — Сроком на год. По истечении года ты свободна. Можешь уйти. Можешь остаться. Решать тебе.

— А если я захочу уйти раньше?

— Ты не сможешь этого сделать.

Я смотрю на него. Не понимаю.

— Вы убьёте меня? — спрашиваю прямо. — Или что-то сделаете с моей семьёй?

Он усмехается. На этот раз усмешка выходит другой. Не холодной. Почти... живой.

— Никого я не буду убивать, Ангелина. — он наклоняется вперёд, смотрит мне в глаза. — Но ты не захочешь уйти. Потому что я сделаю так, чтобы тебе было хорошо здесь. Очень хорошо.

Утром я просыпаюсь оттого, что не понимаю, где нахожусь. Потолок слишком высокий. Кровать слишком мягкая. Воздух пахнет цветами, а не дешёвым стиральным порошком и старой мебелью.

Потом память медленно возвращается. А вместе с ней и тяжесть в груди.

Я выхожу замуж. Сегодня подаём заявление.

Сажусь на кровати. Оглядываю комнату. Сквозь огромные окна льётся солнечный свет, и в нём видно каждую пылинку. Всё чужое. Всё не моё. Я чувствую себя гостьей. Или вещью, которую принесли в дом и пока не распаковали.

В дверь стучат. Коротко, уверенно.

— Ангелина, вы встали? — голос той самой женщины. Горничной.

— Да, — хриплю я, откашливаюсь. — Да, я... только проснулась.

— Юрий Сергеевич ждёт вас к завтраку через полчаса. Я оставлю вещи, которые он просил надеть, у двери.

Я слышу, как что-то ставят на пол. Шаги удаляются.

Подхожу к двери. Открываю. На пороге несколько пакетов. Я заглядываю внутрь и понимаю, что это одежда. Брюки, блузка, бельё, даже обувь. Всё моего размера. Всё дорогое, но без лишней вычурности, спокойных тонов.

Он подготовился. Знал, что я приду. Знал, что соглашусь. Может, даже знал, какой размер мне заказать.

Меня передёргивает, но отказаться я не могу. Надеваю всё что мне принесли и приятно удивляюсь новым ощущениям. Я никогда не носила такие ткани, это, наверное, стоит целое состояние. Натуральный шёлк блузы холодит кожу, брюки сидят чётко по фигуре, нигде не морщатся и не топорщатся, про бельё я вообще молчу, оно просто шикарное.

Завтракаем мы в гостиной. На столе кофе, свежие круассаны, фрукты, сыр. Я сажусь напротив своего будущего мужа и впервые вижу Молотова при дневном свете.

Он в тёмном костюме, белая рубашка, идеально выбритый. Волосы уложены. От него пахнет дорогим парфюмом с нотками табака и натуральной кожи. Он выглядит так, будто уже прожил этот день, пока я только проснулась.

— Ешь, — кивает он на мою тарелку. — Нам много куда сегодня ехать.

Я беру круассан. Откусываю. Не чувствую вкуса.

— Куда именно? — спрашиваю, чтобы хоть что-то сказать.

— Сначала в ЗАГС. Подадим заявление. Потом к нотариусу. Брачный договор.

Я поднимаю голову.

— Брачный договор? Зачем?

— Смешная ты, неужели думала, что я отпущу тебя через год с половиной моего состояния? — он усмехается. — Нет, Ангелина. Ты получишь ровно то, что я обещал. Спасённую семью. И свободу через год. Никаких твоих претензий на мои активы.

Я сглатываю. Не потому, что хочу его деньги. Просто очередное напоминание о том, что я здесь не невеста, а лицо, с которым заключают контракт.

— Я прочитаю договор, — говорю твёрдо. — Перед тем как подписать.

Он смотрит на меня. Долго. В его глазах я улавливаю что-то похожее на одобрение. Или насмешку. Не могу разобрать.

— Конечно, — говорит он. — Читай сколько хочешь.

ЗАГС — серое здание с колоннами и длинной очередью в коридоре. Но мы не стоим в очереди. Молотов проходит внутрь, кивает кому-то, и нас тут же приглашают в отдельный кабинет.

Женщина в строгом костюме улыбается. Заполняет документы. Спрашивает мои данные. Я отвечаю автоматом. Год рождения. Место рождения. Паспорт. Всё как во сне.

— Распишитесь здесь и здесь.

Я беру ручку. Смотрю на пустые строчки. Если я сейчас поставлю подпись, то через месяц стану женой Юрия Сергеевича Молотова. Женой. Это слово звучит как приговор.

Торопливо вывожу свою подпись, рядом со мной молча расписывается он. Быстро, уверенно не глядя.

Женщина поздравляет нас. Вручает какой-то талон. Называет дату, Молотов кивает, берёт меня под локоть и выводит из кабинета.

Нотариальная контора находится в бизнес-центре на соседней улице. Белые стены, кожаные кресла, пахнет дорогим кофе. Нотариус — женщина лет пятидесяти, в очках, с цепким взглядом. Она раскладывает перед нами документы, что-то объясняет про имущество, про доли, про обязательства. Я не слушаю. Я смотрю на стопку бумаг, которую мне предстоит подписать.

— Ангелина Владимировна, вам нужно ознакомиться с содержанием, — нотариус пододвигает ко мне экземпляр.

Я беру. Начинаю читать.

Пункт первый. Пункт второй. Раздел об имуществе. Раздел о долгах. Раздел о том, что я не имею права претендовать на счета, недвижимость, акции.

Я читаю дальше. Пункт о том, что в случае расторжения брака я не получаю ничего, кроме того, что было оговорено отдельным приложением.

Я листаю. Ищу приложение. Там всего одна страница.

«В случае исполнения супругой обязательств по договору в течение установленного срока, супруг обязуется оплатить лечение матери супруги, Ольги Владимировны Вольской, в реабилитационном центре „Неврология плюс“ в полном объёме, а также погасить долговые обязательства отца супруги, Владимира Николаевича Вольского, в сумме, указанной в приложении № 2».

Я поднимаю голову, смотрю на Молотова. Он сидит напротив, закинув ногу на ногу, и ждёт. В его взгляде нет нетерпения. Он спокоен. Уверен. Как человек, который точно знает, чем закончится этот разговор.

— Всё так, как я обещал, — говорит он.

— Я хочу проверить цифры, — говорю я. — Сумму долга. Стоимость лечения.

— Проверяй.

Я опускаю глаза. Читаю дальше. Приложение номер два. Сумма. Она совпадает с той, что называл папа. Плюс проценты, которые набежали за последний месяц. Реабилитационный центр. Стоимость. Курс. Сроки. Всё прописано. Всё честно.

Я поднимаю взгляд. Смотрю на нотариуса. На её нейтральное лицо.

— Я хочу прочитать ещё раз, — говорю. — Весь договор. Сначала.

Нотариус кивает. Я переворачиваю страницы. Начинаю снова. Вчитываюсь в каждое слово. В каждую запятую.

Молотов молчит. Я чувствую его взгляд на себе. Он не торопит. Не давит. Просто смотрит. И от этого взгляда у меня немеют пальцы, и слова начинают плыть перед глазами.

Я читаю. Снова. И снова. Понимаю, что не запоминаю ни одного пункта. Просто вожу глазами по строчкам, пытаясь удержать контроль. Пытаясь показать, что я не просто кукла, которая подписывает всёподписать не глядя.

Стилист появляется на следующее утро после подписания договора.

Я слышу звонок в дверь, потом голоса, а через десять минут Лидия стучится в мою комнату.

— Ангелина, к вам приехали.

Я выхожу в гостиную и вижу женщину лет сорока. Волосы собраны в идеальный пучок, одежда чёрная, строгая, на руке планшет. Она окидывает меня взглядом, и я чувствую себя экспонатом на осмотре.

— Доброе утро, — голос у неё деловой, без лишних эмоций. — Я Светлана, стилист. Юрий Сергеевич поручил мне подготовить ваш гардероб.

— Мой гардероб, — повторяю я за ней, звучит глупо. — Понятно.

— Хорошо. Можете показать, что у вас есть?

Я веду её в свою комнату. Открываю шкаф, где висит то немногое, что купил мне Молотов для поездок в ЗАГС и к нотариусу.

Светлана смотрит. Молчит. Её лицо не меняется, но я чувствую, что она думает.

— Хорошо, — говорит, наконец. — Будем работать с нуля.

Следующие три часа я мерю одежду. Много одежды. Светлана привезла с собой целую вешалку — платья, брюки, блузы, пальто, обувь. Я одеваюсь, раздеваюсь, снова одеваюсь... Дамочка что-то помечает в планшете, определённые вещи откладывает, какие-то сразу убирает.

— Юрий Сергеевич хочет, чтобы вы выглядели безупречно, — поясняет она, поправляя лямку на моём плече. — Для него это важно.

Для него. Не для меня. Режет уши, но я не меняю равнодушного выражения лица.

Я смотрю на себя в зеркало. На мне длинное кашемировое платье цвета слоновой кости, мягкое, дорогое. Оно сидит идеально: подчёркивает талию, скрывает то, что нужно скрыть, открывает то, что нужно открыть.

Я выгляжу... как кто-то чужой, не я.

На следующий день приезжает парикмахер.

Мужчина с тонкими пальцами и острыми ножницами. Он долго рассматривает мои волосы, пропускает пряди между пальцами, что-то бормочет себе под нос.

— Длина останется, — говорит он наконец. — Но форму нужно подправить. Слишком тяжело лежат.

Я сижу в кресле, смотрю, как пряди падают на пол. Всего несколько сантиметров, но мне кажется, что я теряю часть себя. Что-то, что было моим. Моим выбором.

Потом визажист. Она учит меня делать макияж «для выхода». Естественно, дорого, безупречно.

— Главное — глаза, — объясняет она, водя кисточкой по моим векам. — У вас очень выразительные глаза. Их нужно подчёркивать.

Я смотрю в зеркало. Оттуда на меня смотрит женщина, которую я не знаю. Красивая. Ухоженная. Чужая.

— Ангелина, — визажист наклоняет голову. — Вы в порядке?

— Да, — отвечаю я. — Всё нормально.

Через пять дней после подписания договора я впервые еду в реабилитационный центр.

Машина Молотова ждёт у подъезда. Водитель открывает дверь, называет меня «Ангелина Владимировна», и я вздрагиваю — так официально, меня ещё никто не называл.

Центр находится за городом. Белое здание среди сосен, ухоженная территория, скамейки, клумбы. Внутри пахнет не лекарствами, а цветами и деревом. Светлые коридоры, удобные кресла, тихая музыка.

Меня провожают до палаты. Я толкаю дверь.

Мама сидит в кресле.

Сидит. Сама.

Я замираю на пороге.

Она похудела, лицо всё ещё асимметричное, левая рука лежит на подлокотнике неподвижно. Но она сидит. Глаза живые, чистые. И когда она видит меня, в них появляется свет.

— Геля... — её голос тихий, хриплый, но это слова. Не мычание, не звуки. Слова. — Гелечка...

Я подлетаю, падаю перед ней на колени, прижимаюсь к ней, чувствуя родное тепло и запах мамы. Она тянет ко мне левую руку. Пальцы дрожат, не слушаются, но они двигаются. Она гладит меня по голове, неуклюже, тяжело, но гладит.

— Мама, — у меня голос ломается. — Ты обязательно поправишься...

— Не плачь, — шепчет она. — Всё... хорошо.

Я сжимаю её правую руку, целую пальцы. Плачу. Не могу остановиться.

— Ты встанешь, — говорю я. — Слышишь? Ты будешь ходить. Ты будешь говорить. Всё будет хорошо.

Она кивает. И вдруг улыбается. Криво, потому что левая сторона всё ещё не слушается, но это улыбка. Настоящая.

— Жених... у тебя хороший, — выдыхает она.

Я замираю. Смотрю на неё. Она не знает. Она не знает, что этот брак — сделка. Что я здесь не потому, что люблю. Что её «хороший жених» — это человек, который купил меня.

— Хороший, — говорю я, улыбаюсь. — Самый лучший.

Мама гладит меня по щеке. Её пальцы холодные, но я чувствую тепло.

— Счастлива... будешь, — шепчет она.

Я киваю. Не могу говорить. Потому что, если открою рот — разревусь.

Я выхожу из палаты, прислоняюсь к стене в коридоре и даю волю слезам.

Плачу, закрывая рот ладонью, чтобы никто не услышал. Потому что всё хорошо. Мама выздоровеет. Мама встанет. Молотов сдержал слово.

А я?

Я выхожу замуж за человека, которого не люблю. И только что солгала маме, что он самый лучший.

Я не знаю, сколько стою так. Пять минут. Десять. Потом вытираю лицо, поправляю волосы, делаю глубокий вдох.

Возвращаюсь в палату с улыбкой.

— Мам, я к тебе приеду на днях. А сейчас мне пора.

— Иди, иди, — она сжимает мою руку. — Я... в порядке.

— Я люблю тебя.

— И я... тебя.

Жизнь в доме Молотова течёт по расписанию.

Я просыпаюсь в восемь. Завтракаю одна — он уже уехал. Лидия накрывает на стол, спрашивает, что приготовить на обед, и я чувствую себя гостьей в этом доме. В доме, в котором я проживу целый год, и который никогда не станет моим.

В десять приходит репетитор по этикету. Елена Павловна — женщина с седыми волосами и цепким взглядом. Она учит меня, как правильно сидеть за столом, как держать вилку, как здороваться с важными людьми.

— Юрий Сергеевич хочет, чтобы вы чувствовали себя уверенно в любом обществе, — объясняет она.

Я слушаю. Киваю. Делаю, как она говорит.

Потом обед. Потом свободное время. Я гуляю по дому, рассматриваю картины на стенах, выхожу на балкон, смотрю на город. Иногда читаю. Иногда просто сижу в своей комнате и смотрю в потолок.

Когда я училась в институте, мне казалось, что время перед сессией пролетает как один день, в доме Молотова три недели перед свадьбой я вообще не заметила. Они слепились в единую тягучую субстанцию, которая кончилась в то утро, когда меня разбудили в семь.

— Ангелина, пора, — Лидия осторожно трогает меня за плечо. — Стилист уже приехала.

Я сажусь на кровати. Сердце колотится где-то в горле. Сегодня.

В гостиной меня ждёт целая армия. Светлана с вешалкой платьев, парикмахер, визажист. Они говорят между собой на своём языке, обсуждают мои волосы, мою кожу, мой образ.

Я сижу в кресле, смотрю в зеркало и чувствую себя куклой. Меня расчёсывают, красят, укладывают. Поправляют брови, тонируют лицо, наносят тени.

— Платье, — Светлана выходит из моей комнаты, держа на весу белоснежный шедевр.

Я вижу его впервые. Длинное, шёлковое, с закрытыми плечами, но с глубоким вырезом на спине. Простое. Элегантное. Дорогое.

— Это вы выбрали? — спрашиваю я.

— Юрий Сергеевич утвердил эскиз, — уклончиво отвечает Светлана.

Конечно. Кто же ещё.

Я надеваю платье. Смотрю в зеркало.

Оттуда на меня смотрит чужая женщина. Идеальная укладка, идеальный макияж, идеальное платье. На пальце ещё нет кольца, но я уже чувствую его тяжесть.

Невеста Юрия Молотова.

Ты готова? — спрашиваю себя.

Я не знаю.

Церемония проходит в малом зале ЗАГСа. Гостей немного — человек двадцать. Я никого не знаю. Только папу, который ждёт меня у входа.

Он прилично одет, выбрит, но я вижу, как дрожат его руки. И глаза красные — не от похмелья, от слёз.

— Геля, — шепчет он, когда я подхожу. — Дочка...

— Пап, не плачь, — прошу я. Сама на грани.

— Ты такая красивая...

Он берёт меня под руку. Его пальцы дрожат. Я сжимаю их — не знаю, чтобы успокоить его или себя.

Мы идём по проходу. Медленно. Каждый шаг отдаётся в висках.

Я поднимаю глаза.

Молотов ждёт у стола, за которым нас ждёт сотрудница ЗАГСа. В тёмном костюме, белой рубашке, с серьёзным лицом. Он смотрит, как я иду к нему. И в его глазах я вижу то, что заставляет моё сердце пропустить удар.

Торжество.

Чистое, открытое, не скрытое. Он ждал этого момента. Он всё это затеял ради этого. Я его трофей. Его победа. И сейчас он показывает меня всем.

Отец передаёт мою руку Молотову. Его пальцы смыкаются на моей ладони. Горячие. Сильные. Не отпускают.

— Я согласна, — говорю я, голос не дрожит.

— Я согласен, — говорит он, смотрит только на меня.

Кольца. Он надевает мне на палец тяжёлое платиновое кольцо, и металл кажется ледяным.

— Можете поцеловать невесту.

Он наклоняется. Его губы касаются моих. Коротко. Официально.

Но этот короткий миг как удар током. Я чувствую вкус его губ — мятный, горьковатый, мужской. И моё сердце пропускает удар.

Он отстраняется. Улыбается. Берёт меня за талию — собственнический жест, который видят все.

— Моя жена, — говорит он. Громко. Для всех.

После церемонии все едут в ресторан. Там уже накрыты столы, фуршет, шампанское, тосты, улыбки.

Молотов не отпускает меня ни на шаг. Всё время держит за талию. Я чувствую его пальцы даже через ткань платья.

— Поздравляю, Юрий Сергеевич, прекрасная невеста, — восхищается какой-то партнёр с бокалом.

— Моя жена, — поправляет Молотов. — Ангелина.

Я улыбаюсь. Протягиваю руку. Играю свою роль.

К нему подходят мужчины в дорогих костюмах. С ними женщины, украшенные бриллиантами, с идеальной укладкой, идеальным макияжем. Они разглядывают меня. Оценивают. Моё платье, мой макияж, моё кольцо.

Я вижу их взгляды. Зависть? Очень даже может быть.

Мужчины смотрят по-другому. С интересом. Я чувствую их взгляды тоже, и от них мне реально хочется спрятаться.

Молотов чувствует тоже. Каждый раз, когда кто-то задерживает взгляд слишком долго, его пальцы на моей талии сжимаются чуть сильнее.

Один раз он наклоняется к моему уху.

— Улыбайся, — шепчет. — Ты моя жена, а не осуждённая.

Я улыбаюсь. Ярче. Свободнее. И чувствую, как он чуть расслабляется.

Потом он целует меня. Не официально, как в загсе. А легко, в висок, как будто это естественно. Как будто мы любим друг друга.

Я замираю на секунду. А потом... мне кажется, что это уже не игра. Моя рука сама ложится ему на плечо. Моя улыбка становится настоящей.

Я отстраняюсь первой. Беру бокал. Пью шампанское, чтобы скрыть дрожь.

— Ты сегодня прекрасна, — говорит он тихо, так, чтобы никто не слышал.

Я смотрю на него. На этого человека, который разрушил мою жизнь. Который купил меня, как вещь. Который сейчас смотрит на меня так, будто я — самое ценное, что у него есть.

Я не знаю, что чувствую. Ненависть? Страх? Желание?

Или всё сразу.

Когда возвращаемся домой, гостей там нет. Лидия накрыла ужин в гостиной — лёгкий, для нас двоих. Свечи, белая скатерть, дорогой фарфор.

Я сижу напротив Молотова и не чувствую вкуса еды. Внутри всё сжато в тугой узел. Напряжение между нами такое плотное, что можно резать ножом.

Он ест медленно. Не торопится. Смотрит на меня через стол.

Я чувствую его взгляд, но не поднимаю глаз. Смотрю в тарелку. Считаю кусочки. Дышу.

— Ангелина, — говорит он.

Я поднимаю голову.

— Ты сегодня хорошо играла.

Я молчу. Краснею. Ненавижу себя за это. Он смотрит на меня. Долго. Потом встаёт. Обходит стол. Останавливается рядом.

— Пойдём, — говорит тихо. Берёт меня за руку.

Я смотрю на него. В горле резко пересыхает.

— Вы обещали, — шепчу я. — До свадьбы...

— Свадьба кончилась, Ангелина. — он наклоняется, его губы у самого моего уха. — А теперь ты моя жена.

Он тянет меня за собой. Вверх по лестнице. Я иду, потому что деваться некуда. Потому что обещала.

Потому что где-то глубоко внутри всё замерло и... я не хочу останавливаться.

Мы поднимаемся на второй этаж. Проходим мимо моей комнаты. Идём дальше. К его спальне.

Я стою посреди его спальни и не знаю, куда деть руки.

Платье тяжёлое, шёлк скользит по коже, а под ним — только тонкое кружево, которое он выбрал. Тот самый комплект из магазина, который я примеряла, краснея, не поднимая глаз. Теперь оно на мне. И он знает.

Сердце колотится так сильно, что, кажется, он слышит.

Молотов закрывает дверь. Не торопясь. Щелчок замка отдаётся в висках, как спуск курка.

Он не командует. Не прикасается. Просто поворачивается и смотрит на меня.

Я замираю.

Взгляд этого мужчины тяжёлый, тёмный, медленный. Он проходит по моему лицу, плечам, талии, опускается ниже, потом снова поднимается к глазам. Я чувствую этот взгляд кожей, каждой клеткой.

— Разденься, — говорит он. Не спрашивает. Не требует.

Я не двигаюсь.

Он делает шаг ко мне. Я делаю шаг назад.

Он усмехается. Останавливается в шаге от меня. Смотрит сверху вниз.

— Ты боишься? — голос низкий, спокойный, почти ласковый. — Или ждёшь?

Я молчу. Потому что не знаю правды. Потому что в голове — пустота, паника, стук сердца, гул в ушах.

Он ждёт. Не торопит. Просто стоит рядом, так близко, что я чувствую тепло его тела. Слышу его дыхание. Ровное, спокойное. А моё сейчас рваное, частое.

— Я не буду брать тебя силой, Ангелина, — говорит он тихо. — Ты сама захочешь.

Я поднимаю голову. Смотрю ему в глаза. В них — уверенность. Спокойная, железобетонная. Он знает, что говорит.

— Ты не сможешь меня заставить, — выдыхаю я. Голос дрожит.

— Я не буду тебя заставлять, — соглашается он. — Но ты всё равно захочешь.

Он отступает на шаг. Позволяет мне выдохнуть. Но не отпускает взглядом.

— Раздевайся, — повторяет он. — Сама.

Я смотрю на него. Пальцы не слушаются. Я пытаюсь найти в себе силы отказаться, сказать «нет», оттолкнуть, выбежать из этой комнаты.

Но не могу.

Руки сами тянутся к замку на платье.

Я расстёгиваю. Молния на платье в боковом шве, веду собачку вниз в максимально замедленной скорости, но всё равно дорожка с зубьями кончается очень быстро. Тяжёлый шёлк, который больше ничего не сдерживает, скользит по плечам, сползает вниз и падает к ногам белым пятном.

Я стою перед ним в одном белье. Кружево, шёлк, тонкие бретельки. То, что он выбрал. То, от чего я краснела в примерочной.

Молотов смотрит. Долго. Медленно. Как будто изучает картину, которую ждал годами.

— Красиво, — говорит он. Голос становится чуть ниже. — Я знал, что будет красиво.

Я опускаю глаза. Не могу смотреть на него. Не могу смотреть на себя в его отражении.

— Подойди, — командует он. Тихо, но я слышу.

Я делаю шаг. Второй. Останавливаюсь в полуметре от него.

Он не трогает. Просто смотрит. А моя кожа под его сканированием просто горит, пылает, я чувствую каждый миллиметр своего тела, которого касается его взгляд. Предательски, против воли, против разума.

— Ты дрожишь, — замечает он. — От холода? Или от предвкушения?

Молчу.

Он поднимает руку. Касается моей щеки кончиками пальцев. Легко, почти невесомо. Я вздрагиваю.

— Твоя кожа, — говорит он, проводя большим пальцем по скуле, к подбородку, к шее. — Я чувствую твой запах даже с другого конца комнаты. Ты сводишь меня с ума.

Я зажмуриваюсь. Пытаюсь не дышать. Пытаюсь не чувствовать.

Он касается моего плеча. Ведёт вниз, по руке, до локтя. Кожа горит, покрывается мурашками.

— Открой глаза, — говорит он.

Я открываю. Смотрю на него. Его лицо близко. Глаза тёмные, зрачки расширены. Он не торопится. Он наслаждается.

— Ты хочешь этого, Ангелина? — спрашивает он. — Скажи правду.

— Нет, — выдыхаю я.

— Врёшь, — легко усмехается он.

Касается моей талии. Притягивает к себе. Я упираюсь ладонями в его грудь и чувствую, как бьётся его сердце. Ровно, сильно. Моё же трепыхается как птица в клетке.

— Твоё тело говорит иначе, — он ведёт рукой по моему боку, по рёбрам, замирает у груди.

— Моё тело... — голос предательски срывается. — Оно не слушается меня.

— Знаю, — он усмехается. — Оно слушается меня.

Я поднимаю голову. Хочу сказать что-то колкое, что-то, что вернёт мне контроль. Но он смотрит на меня таким тягучим взглядом, что слова застревают в горле.

— Ненавижу тебя, — шепчу я.

— Я знаю, — его лицо близко. — Но ты всё равно дрожишь. Ты всё равно хочешь, чтобы я взял тебя, прямо сейчас, прямо здесь, безобразно или любя, твоему телу всё равно как, оно примет меня любого.

— Я не хочу этого, — упрямство во мне не даёт согласиться с его очевидными утверждениями.

— Тогда почему не уходишь?

Замираю. Бросаю на него пронзительный, говорящий сам за себя, полный ненависти взгляд.

Потому что дверь закрыта. Потому что деваться некуда.

Потому что не хочу уходить?

Он видит это в моих глазах. Я знаю, что видит. Его рука скользит по моей спине, пальцы расстёгивают лифчик. Тонкие бретельки падают с плеч. Я не останавливаю его.

Бюстгальтер падает на пол.

Я стою перед ним — в одних трусах, беззащитная, открытая. Холодно. Или нет? Я не понимаю. Я вообще перестаю что-либо понимать.

— Красиво, — повторяет он. — Я знал, что ты будешь красивой.

Он берёт меня за руку. Ведёт к кровати.

Я иду. Потому что тело слушается. Потому что разум кричит, но ноги шагают.

Молотов садится на край кровати. Я стою перед ним. Он смотрит снизу вверх, и это почему-то страшнее, чем если бы он возвышался надо мной.

— Иди ко мне, — говорит он.

Я делаю шаг. Он берёт меня за талию, притягивает к себе. Я упираюсь ладонями в его плечи. Не отталкиваю — просто держусь, чтобы не упасть.

Мой фиктивный муж смотрит на меня. В его глазах — торжество. Спокойное, уверенное. Он знает, что я никуда не денусь.

— Ты дрожишь, — говорит он. — Ты всё время дрожишь.

— Мне холодно, — шепчу я.

— Нет. — он касается губами моей шеи. Я вздрагиваю, пальцы впиваются в его плечи. — Ты дрожишь от меня.

Я просыпаюсь от света.

Солнце бьёт в огромные окна, и я не понимаю, где нахожусь. Потолок слишком высокий. Кровать слишком мягкая. Воздух пахнет не моим шампунем, а деревом, кожей и... мужчиной.

Медленно память возвращается.

Я лежу на его кровати. На нашей кровати? Нет. На его кровати. В его спальне. В его доме.

Я одна.

Поворачиваю голову. Рядом — смятая подушка, след от его головы. Простыни сбиты. На прикроватной тумбе стоит стакан воды.

Сажусь. Простыня сползает, и я вижу своё тело. Следы от его пальцев на талии, на бёдрах. Лёгкие синяки там, где он держал меня. Я провожу рукой по коже и чувствую, как внутри всё сжимается.

Я шептала вчера, что ненавижу его, а он целовал меня, и я отвечала.

Закрываю лицо руками. Стыд накрывает с головой. Не за то, что было. За то, как мне нравилось. За то, что я не хотела, чтобы он останавливался. За то, что сейчас, сидя здесь, одна, я чувствую не облегчение, а...

Пустоту.

Я хочу, чтобы он был рядом.

Эта мысль бьёт наотмашь. Я встаю с кровати, натягиваю его рубашку, которую вижу на кресле, потому что моей одежды, кроме свадебного платья, в этой комнате нет. Рубашка огромная, доходит до середины бедра. Я застёгиваю пуговицы, чувствуя его запах на ткани, и ненавижу себя за то, что мне это приятно.

Выхожу в коридор, там тишина. Я спускаюсь вниз, заглядываю в гостиную — пусто. На кухне — тоже.

— Лидия? — зову я.

Никого.

Я возвращаюсь на второй этаж. И тут замечаю, что дверь в его кабинет приоткрыта. Я подхожу ближе. Заглядываю.

Молотов сидит за столом, в наушниках, что-то говорит в телефон. На нём белая рубашка, свежая, выглаженная. Волосы уложены. Он выглядит так идеально, а я спросоня в его вчерашней рубашке...

Мой фиктивный муж поднимает голову. Видит меня. Его взгляд скользит по моему лицу, опускается ниже — на рубашку, на голые ноги. Замирает.

— Я перезвоню, — говорит он в трубку, снимает наушники.

Я стою в дверях, не зная, что делать. Уйти? Зайти? Сказать что-то?

— Проснулась, — говорит он. Не спрашивает, озвучивает как факт.

— Да.

— Как спалось?

Я молчу. Не знаю, что ответить. Как я спала? Я провалилась в сон в его объятиях, а проснулась и испугалась, что его нет рядом.

— Нормально, — выдавливаю я.

Он встаёт. Подходит ко мне. Останавливается в шаге. Смотрит сверху вниз. Я чувствую его взгляд на своей коже, на своей груди под тонкой тканью его рубашки. Я хочу скрестить руки на груди, спрятаться, но не двигаюсь.

— Ты выглядишь... — он замолкает, подбирая слово. — Правильно.

Я поднимаю голову.

— В чужой рубашке?

— В моей, — поправляет он. — Это важно.

Он касается пальцами воротника рубашки, поправляет его. Его пальцы скользят по моей шее, и я вздрагиваю.

— Пойдём завтракать, — говорит он. — Лидия уже накрыла.

— Я искала её. Никого нет.

— Я отпустил её. На сегодня.

Я смотрю на него, не понимая.

— Зачем?

— Чтобы мы были одни, — он наклоняется, его губы почти касаются моего уха. — Я хочу поговорить с тобой.

Мы вместе идём на кухню. Юрий наливает мне кофе, пододвигает тарелку с круассанами, маслом, джемом, предлагает на выбор паштет или рыбу. Я смотрю на еду и не чувствую голода. Только тяжесть в груди.

— Ешь, — говорит он.

— Не хочу.

— Ангелина, — его голос становится чуть жёстче. — Ешь. Ты проголодалась.

Я беру круассан. Откусываю. Жую, не чувствуя вкуса, а Юрий смотрит на меня, и я понимаю, что он ждёт, когда я прожую.

— Вчера... — начинаю я.

— Что вчера?

Я опускаю глаза.

— Я не знаю, что это было.

— Было то, что должно было быть, — он откидывается в кресле. — Ты моя жена, Ангелина. Я не собираюсь делать вид, что между нами ничего нет.

— Но это был договор, — я поднимаю голову. — Фиктивный брак. Вы сами сказали.

— Брак фиктивный. А ты — нет.

Я смотрю на него. Не понимаю.

— Я хочу тебя, Ангелина. — говорит он спокойно и буднично, как о погоде. — И ты хочешь меня. Вчера это было очевидно.

Я краснею. Вспыхиваю, как спичка. Не могу сдержать румянец, и это бесит меня ещё больше.

— Я не... — начинаю я.

— Не надо врать, — перебивает он. — Ты кричала, Ангелина. Ты впивалась пальцами в мою спину. Ты кончила. Не один раз.

— Замолчите! — я вскакиваю. Стул падает на пол. Я стою, тяжело дыша, чувствуя, как слёзы подступают к глазам.

Он не двигается. Смотрит на меня спокойно, терпеливо.

— Садись, — говорит.

— Не хочу.

— Ангелина, сядь.

Я сажусь. Не потому, что послушная, а потому что ноги не держат.

— Ты не хочешь об этом говорить, — он наклоняется вперёд. — Я понимаю. Но мы всё равно будем это обсуждать. Потому что это случилось. И это случится снова.

Я смотрю на него. Внутри всё сжимается.

— Вы... вы хотите...

— Я хочу, чтобы ты спала в моей спальне, — говорит он. — Каждую ночь.

Я молчу.

— Я хочу прикасаться к тебе. Хочу, чтобы ты прикасалась ко мне. — его голос становится ниже. — Я хочу тебя, Ангелина. И не собираюсь этого скрывать.

— А если я откажусь? — мой голос дрожит.

— Откажешься? — он усмехается. — Ты не откажешься.

— Почему вы так уверены?

— Потому что вчера ты могла сказать «нет». Но ты не сказала.

— Я не могла... вы закрыли дверь...

— Дверь не была заперта.

Я замираю.

— Что?

— Ты даже не проверила, — он смотрит на меня с хитрым прищуром. — Дверь не была заперта, Ангелина. Ты могла уйти в любой момент.

Я смотрю на него, пытаясь понять. Лжёт? Проверяет? Или...

— Ты не ушла, — продолжает он. — Но не потому, что я тебя держал. А потому что сама не захотела.

Я закрываю глаза. Он прав. Я не проверяла. Я даже не подумала, что можно уйти.

— Это ничего не значит, — шепчу я.

— Значит, — он встаёт, обходит стол, останавливается рядом, берёт меня за подбородок, поднимает лицо. — Это значит всё, Ангелина.

Ровно в двенадцать раздаётся звонок в дверь.

Я сижу в гостиной, переодетая в джинсы и свитер. Моя одежда. Та, что привезла из общаги. Я надела её назло — чтобы показать, что я ещё не стала его куклой.

Молотов выходит из кабинета. Проходит мимо меня, открывает дверь.

На пороге стоит женщина лет сорока. Аккуратная стрижка, очки в тонкой оправе, кожаный саквояж в руке. Она выглядит как врач из дорогой клиники: спокойная, уверенная, профессиональная.

— Юрий Сергеевич, — кивает она.

— Елена Викторовна, проходите. Ангелина, — он оборачивается ко мне. — Это врач.

Я встаю. Подхожу. Протягиваю руку.

— Ангелина.

— Очень приятно, — женщина пожимает мою ладонь. Её рука тёплая, сухая, уверенная. — Юрий Сергеевич рассказал мне ситуацию. Я привезла несколько вариантов. Давайте пройдём, я посмотрю вас.

Я смотрю на Молотова. Он кивает.

— Я буду в кабинете, — говорит. — Если что — зови.

Он уходит. Я провожаю врача в свою бывшую комнату — ту, где я спала до свадьбы. Теперь это просто комната. Гостевая. Моя одежда уже перевезена в его спальню.

Врач закрывает дверь. Достаёт приборы. Говорит спокойно, профессионально, без лишних эмоций. Я отвечаю на вопросы. Раздеваюсь. Сажусь в кресло.

Всё происходит быстро. Осмотр, анализы, вопросы о цикле, о предыдущем опыте. Я отвечаю честно. Нечего скрывать — до него никого не было.

— Всё хорошо, — говорит Елена Викторовна, убирая приборы. — Здоровая молодая женщина. Я бы рекомендовала комбинированные оральные контрацептивы. Надёжно, безопасно. Но нужно подобрать именно вам.

Она достаёт из саквояжа несколько упаковок. Объясняет, чем отличаются, как действуют, какие могут быть побочные эффекты.

— Начнём с этого, — она кладёт на столик одну упаковку. — Принимать строго по схеме, не пропускать. Если будут побочные эффекты — сообщите, подберём другой.

Я беру упаковку. Смотрю на неё. Таблетки. Маленькие, круглые, в блистере. Они отделяют меня от того, что я не хочу.

— И ещё, — врач улыбается. — Не стесняйтесь задавать вопросы. Это ваше тело, Ангелина. Вы им распоряжаетесь.

Я поднимаю голову.

— Спасибо, — говорю. И чувствую, что эти слова — не просто вежливость.

Я провожаю врача. Молотов выходит из кабинета, смотрит на меня.

— Всё хорошо? — спрашивает.

— Да, — я поднимаю упаковку. — Она сказала начать с этих.

Он кивает. Не улыбается. Просто смотрит на меня. Долго.

— Ты злишься? — спрашивает.

— Нет, — я смотрю на упаковку. — Я... я понимаю, зачем это нужно.

— Но?

Я поднимаю голову.

— Но я хочу, чтобы в следующий раз вы спросили меня до. Не после.

Он смотрит на меня. Несколько секунд. Потом кивает.

— Хорошо, — говорит. — Спрошу.

Я иду в спальню. Сажусь на кровать. Смотрю на упаковку в руке.

Маленькие таблетки. Они дают мне контроль. Над моим телом. Над моей жизнью.

Я не хочу ребёнка от фиктивного брака. Не хочу привязывать себя к этому мужчине чем-то большим, чем контракт.

Но я не хочу, чтобы он решал за меня. Даже если он прав. Даже если я согласна.

Я беру блистер. Выдавливаю первую таблетку. Глотаю, запивая водой из стакана.

Я сделала это сама. Для себя.

Я смотрю на своё отражение в окне. Бледное, растерянное, но твёрдое.

«Это моё тело, — думаю я. — Я им распоряжаюсь».

Хотя бы в этом я свободна.

Я ложусь на кровать, смотрю в потолок. Слушаю, как в доме тихо. Молотов, наверное, снова в кабинете. Работает. Живёт своей жизнью, в которую я теперь вписана.

Закрываю глаза. Вспоминаю его лицо, когда он сказал: «Я хочу тебя». Вспоминаю его голос: «Ты не ушла». Вспоминаю его руки, его губы, его тело на мне.

И понимаю, что сегодня ночью я снова буду в его спальню. Не потому что он заставит. Не потому, что контракт обязывает.

Потому что я сама хочу. Как бы стыдно мне за это не было.

Первые дни после брачной ночи, как хождение по тонкому льду.

Я не знаю, как себя вести. Утром мы завтракаем вместе, и я смотрю в тарелку, потому что боюсь встретиться с ним взглядом. Юрий же всегда спокоен. Как будто мы не проснулись только в одной кровати совершенно обнажённые, а вышли из разных спален и встретились за чашкой кофе.

По ночам всё меняется.

Он приходит в спальню, когда я уже в кровати. Не спешит. Раздевается, ложится рядом. Молчит.

Я лежу, не двигаясь, боясь дышать. Жду.

Он касается меня. Всегда первым. Сначала просто рукой — кладёт на талию, притягивает ближе. Потом начинает целовать — шею, плечо, ключицу. Медленно. Терпеливо.

Я не сопротивляюсь. Не потому, что не могу. Потому что не хочу.

Моё тело откликается раньше, чем разум успевает сказать «нет». Я выгибаюсь, когда он касается нужного места. Стону, когда он входит в меня, кончаю, сжимая пальцами простыни или его спину — неважно.

А потом лежу, глядя в потолок, и ненавижу себя.

— Не надо, — говорит он однажды. Голос тихий, спокойный.

— Что? — не понимаю я.

— Ненавидеть себя за то, что тебе нравится заниматься со мной любовью.

Я поворачиваю голову. Смотрю на него в темноте. Его лицо в полумраке кажется другим: не жёстким, не властным. Почти... человечным.

— Откуда вы знаете, что я себя ненавижу?

— Я чувствую, — он касается моей щеки. — Ты напрягаешься после. Как будто хочешь убежать.

— Может, хочу.

— Но не убегаешь.

Я молчу.

— Не убегай, — говорит он. — Просто будь здесь, это твоё настоящее, и оно тебе нравится, как бы ты это ни отрицала.

Я закрываю глаза. Не отвечаю. Но остаюсь.

Через несколько дней я перевожу свои вещи в его спальню.

Это моё решение. Он не просил. Просто однажды вечером я достаю из шкафа свои пакеты и переношу их в его комнату. Он стоит в дверях, смотрит, как я раскладываю свои вещи на полке рядом с его рубашками. И ничего не говорит, только улыбается. Чуть-чуть. Уголками губ.

Но я делаю это не для него. Я делаю это для себя. Потому что бегать туда-сюда после ночи глупо. Потому что его кровать удобнее. Потому что...

Я не договариваю эту мысль.

Наши дни текут по расписанию. Он уезжает на работу, я остаюсь дома. Иногда езжу к маме: она уже хорошо сидит, говорит почти нормально, только левая рука ещё плохо слушается.

— Как твой муж? — спрашивает она каждый раз.

— Нормально, — отвечаю я.

— Ты счастлива, дочка?

Я смотрю на неё. На её живые, любящие глаза. И не могу соврать.

— Я... привыкаю.

Она кивает. Не давит. Только сжимает мою руку своей — здоровой, правой.

— Время нужно, — говорит. — Всему нужно время.

Я думаю, что она права. Но не знаю, на что именно нужно время. Чтобы привыкнуть? Чтобы смириться? Или чтобы полюбить?

Я не готова ответить на этот вопрос.

По вечерам я жду его возвращения.

Я не хочу себе в этом признаваться, но это правда. Я смотрю на часы, считаю минуты. Прихожу в гостиную за десять минут до восьми, сажусь на диван, беру книгу и не читаю. Я слушаю. Жду.

Звук ключа в замке. Его шаги в прихожей. Голос: он иногда говорит по телефону, заходя в дом.

Моё сердце пропускает удар. Каждый раз.

— Давно здесь? — спрашивает он однажды.

— Нет, я только пришла, — отвечаю я, не поднимая глаз.

Он не верит. Я знаю, что не верит. Но не давит. Просто садится напротив и смотрит на меня. Долго.

— Ты ждала меня, — говорит не вопросом.

Я молчу.

— Это хорошо, — он улыбается. — Я тоже ждал, когда увижу тебя, моя хорошая.

Он встаёт, уходит переодеваться. А я остаюсь сидеть, чувствуя, как горит лицо. Последние слова Юрия заходят в грудь раскалённым железом и медленно, выжигающе растекаются по венам, захватывая изнутри.

Через две недели после свадьбы Молотов сообщает, что мы едем на благотворительный вечер.

— Что? — я поднимаю голову от тарелки. — Какой вечер?

— Благотворительный. Сбор средств для детских домов. Будут все мои партнёры, конкуренты, важные люди. — он смотрит на меня. — Ты поедешь со мной.

— Я... — я не знаю, что сказать. — Я не готова.

— Готова. — он отрезает кусок стейка. — Стилист приедет завтра в четыре. Платье уже выбрано.

Я смотрю на него. Хочу возразить. Хочу сказать, что не хочу быть выставленной напоказ, не хочу, чтобы на меня смотрели, оценивали, обсуждали.

Но он смотрит на меня спокойно, уверенно, и я понимаю — это не обсуждается.

— Хорошо, — говорю я тихо.

— Умница.

На следующий день в четыре приезжает Светлана.

Она привозит платье — длинное, тёмно-синее, бархатное. С закрытой грудью, но с разрезом до бедра. Сдержанно. Элегантно. Дорого.

— Юрий Сергеевич сказал, вы будете в центре внимания, — поясняет она, поправляя ткань на моих плечах. — Это платье подчёркивает вашу фигуру, но не выглядит вызывающе, пересудов не будет.

Я смотрю на себя в зеркало. Не узнаю.

— И туфли, — Светлана протягивает лодочки на высоком каблуке. — Примерьте.

Я надеваю. Каблук устойчивый, но высокий. Я чувствую себя выше, тоньше, элегантнее.

— Теперь макияж.

Визажист работает быстро, уверенно. Тени, тушь, помада — не яркая, но выразительная. Волосы укладывает локонами в высокую причёску, один оставляет на плече.

Я смотрю на себя в зеркало и не узнаю. Красивая женщина. Уверенная. Дорогая.

Его жена.

— Готова? — голос Молотова за спиной.

Я оборачиваюсь.

Он стоит в дверях гостиной. В тёмном костюме, белой рубашке, чёрном галстуке-бабочке. Волосы уложены, лицо выбрито. Он смотрит на меня долго, медленно, следуя взглядом с ног до головы.

— Красиво, — говорит. — Очень красиво.

Юрий подходит. Берёт меня за руку.

— Поехали.

Вечер проходит в огромном зале, где всё сверкает: люстры, бокалы, украшения на женщинах.

Молотов держит меня за талию, как на свадьбе, только теперь я не чувствую себя куклой. Я чувствую себя... его женой.

— Ангелина, познакомься, — он представляет меня одному партнёру, второму, третьему. — Моя жена.

Я улыбаюсь, пожимаю руки, говорю что-то вежливое. Я играю свою роль. И, кажется, у меня получается.

Я чувствую на себе взгляды. Женщины разглядывают моё платье, мои туфли, моё кольцо. Оценивают. Завидуют? Может быть. Мужчины смотрят по-другому. С интересом.

Молотов замечает каждый взгляд. Каждый раз, когда кто-то задерживается слишком долго, его пальцы на моей талии сжимаются чуть сильнее.

Я чувствую это. И мне... нравится.

— Устала? — спрашивает он через два часа.

— Немного, — признаюсь я.

— Скоро уедем. — он наклоняется, целует меня в висок. Легко, естественно. Как будто это нормально.

Я замираю. Не от страха. Оттого, что мне приятно.

— Хорошо, — шепчу я.

Он ведёт меня через зал. У дальней стены стоит мужчина лет шестидесяти, в дорогом костюме, с тростью. Рядом с ним — женщина. Молодая, красивая, с идеальной укладкой и бриллиантами на шее.

— Ангелина, — Юрий держит меня за руку. — Я хочу познакомить тебя с одним человеком. Это Андрей Петрович, — Молотов пожимает мужчине руку. — А это моя жена, Ангелина.

— Очень приятно, — мужчина улыбается. — Юрий много о вас рассказывал.

— Правда? — я смотрю на Молотова. Он не рассказывал мне, что кому-то обо мне рассказывал.

— Только хорошее, — подмигивает Андрей Петрович.

Женщина рядом с ним молчит. Смотрит на меня. В её глазах — холод. И что-то ещё... неприязнь?

— А это Ирина, — Андрей Петрович кивает на женщину. — Моя помощница.

Ирина не поправляет. Не уточняет, что она не просто помощница. Я чувствую, что здесь что-то не так.

— Ирина раньше работала с Юрием, — добавляет Андрей Петрович. — Помните, Юрий Сергеевич?

— Помню, — голос Молотова становится холоднее. — Давно это было.

— Три года назад, — улыбается Ирина. — Я помню каждый день.

Она смотрит на Молотова. И в этом взгляде — всё. Она была с ним. Она хочет быть с ним. И она ненавидит меня за то, что я заняла её место.

Я чувствую, как внутри поднимается что-то горячее. Что-то злобное.

— Приятно было познакомиться, — говорю я сухо, ещё какое-то время Молотов обменивается новостями со своим знакомым, а после вежливо произносит.

— Андрей Петрович, нам пора прощаться, рад был увидеть, — он сжимает мою руку. — Мы поедем.

Выходим из зала. В машине Молотов смотрит на меня с лёгкой улыбкой на губах.

— Ты ревнуешь, — говорит он. Не спрашивает, произносит с уверенностью.

— Нет, — отвечаю я слишком быстро.

— Ревнуешь, — он усмехается. — Это мило.

— Я не ревную, — я смотрю в окно. — Мне просто не понравилось, как она на вас смотрела.

— Она всегда на меня так смотрела, — он пожимает плечами. — Поэтому я её уволил.

Я поворачиваюсь.

— Уволили?

— Она работала у меня. Перестала справляться с обязанностями. — он смотрит на меня. — Флиртовать с начальством — не самая лучшая стратегия для карьерного роста.

Я молчу.

— А ты правда ревнуешь, — он улыбается. Открыто, впервые за долгое время. — Не думал, что увижу это.

— Я не ревную, — упрямо повторяю я. — Просто... она смотрела на вас как на свою вещь.

— А я чья вещь? — он наклоняется ближе. — Твоя?

Я смотрю на него. Его лицо близко. Глаза тёмные, в них — смех и что-то ещё. То, от чего у меня внутри всё сжимается.

— Нет, — шепчу я. — Вы не вещь.

— А кто?

Я молчу. Не знаю, что ответить.

— Ангелина, — он касается моего подбородка. — Ты ревнуешь. Это нормально. Я тоже ревную. Каждый раз, когда какой-то мужик смотрит на тебя дольше трёх секунд.

— Вы ревнуете? — я удивлена.

— Безумно, — он усмехается. — Но я умею это скрывать.

Мы едем домой в тишине. Я смотрю в окно, но ничего не вижу. В голове крутится одна мысль: я ревную его. Я ревную мужчину, которого должна ненавидеть. Что со мной происходит?

Дома я иду в спальню. Снимаю платье, туфли, падаю на кровать.

Через несколько минут он заходит. Раздевается, ложится рядом. Молчит.

— Я не хочу, чтобы ты смотрела на кого-то ещё, — говорит он вдруг.

Я поворачиваюсь.

— Что?

— Я хочу, чтобы ты смотрела только на меня, — он смотрит в потолок. — Только на меня, Ангелина.

— Но я итак ни на кого не смотрю.

— Смотришь, — он поворачивает голову. — Не замечая. Улыбаешься официантам. Благодаришь водителя слишком тепло. Разговариваешь с Лидией дольше, чем нужно.

— Это вежливость, — возражаю я.

— Это больше, чем вежливость, — он касается моей руки. — Ты добрая. Ты улыбаешься всем. И мне это не нравится.

— Вы хотите, чтобы я была злой?

— Я хочу, чтобы ты улыбалась только мне, — он притягивает меня ближе, целует в шею, в ключицу, опускается к груди. — Можно?

Я не отвечаю. Но не отодвигаюсь.

— Ты не ответила, — напоминает он, а я уже начинаю улетать от его искусных ласк.

— Я не считаю, что это правильно, и в условиях договора это не прописано, — нереальным усилием я заставляю свою голову не отключаться, а отвечать на поставленный вопрос.

— Я знал, что ты ответишь именно так. Это и отличает тебя от других. Ты не глупая кукла. Ты моя женщина. Только моя.

Он целует меня. Долго, медленно, нежно. Не как в первую ночь. По-другому.

— Хочу тебя, — шепчет он. — Не только в постели. Везде. Всегда.

Я закрываю глаза. Потому что не знаю, что сказать. Потому что боюсь, что если открою рот, то скажу то, что нельзя вернуть назад.

Он занимается со мной любовью медленно, почти ласково. Так, словно я самая хрупкая вещь, как будто я могу разбиться.

После я лежу в его объятиях и чувствую, как он гладит меня по волосам.

Я еду к отцу впервые со времени нашей последней встречи на свадьбе. Прошёл уже почти месяц, я не сразу на это решилась, но, видимо, пора.

Машина останавливается у знакомого подъезда. Я смотрю на облупившуюся краску, на грязные ступени, на дверь, которая помнит меня с детства. Выхожу. Водитель не спрашивает, ждать ли — я сказала «недолго».

Поднимаюсь на пятый этаж. Сердце колотится. Вспоминаю прошлый раз: запах перегара, бутылки на столе, папу в грязной майке. Что я увижу сейчас?

Звоню. Слышу шаги. Не шаркающие: нормальные, уверенные.

Дверь открывается.

Я замираю.

Передо мной стоит отец. Выбритый. В чистой футболке и джинсах. Волосы причёсаны. Похудел, лицо осунулось, под глазами круги — но трезв. Я чувствую, от него не пахнет алкоголем.

— Геля, — он смотрит на меня и улыбается, робко, виновато. — Заходи.

Переступаю порог. Останавливаюсь.

Квартира чистая. Не идеально, но чистая. Полы мытые, посуда в сушке, шторы раздвинуты. Пахнет не перегаром, а дешёвым стиральным порошком и кофе. Свежим кофе.

— Пап, ты... — я оглядываюсь.

— Прибрался немного, — он мнёт руки. — Нормально вроде. Пойдём кофе пить?

Он ведёт меня на кухню. Я сажусь на табуретку — ту же, где сидела в прошлый раз, глядя на бутылки и окурки. Сейчас на столе чистая скатерть, кружки, сахарница.

— Я уже сварил, — он ставит передо мной кружку. — Правда... Юрий говорил, что ты любишь с молоком, а у меня только обычный...

— Я могу и без молока, — соглашаюсь я, задумываясь над тем, когда это ему Юрий рассказывал какой кофе я пью. — Спасибо.

Беру кружку. Кофе горький, крепкий. Я пью маленькими глотками, чувствуя, как горечь вязнет на языке, и тепло разливается внутри.

Отец садится напротив. Смотрит на меня. Молчит.

— Ты не пьёшь? — спрашиваю.

— Нет, — он опускает глаза. — Третью неделю. Не могу.

Я жду. Знаю, что он скажет что-то ещё.

— Прости меня, дочка, — выдыхает он. — Прости, если сможешь.

Я ставлю кружку.

— Я не знал, что он поставит такое условие, — продолжает отец, глядя на свои руки. — Он позвонил, сказал, что поможет. Я думал, работа какая... Ну, мало ли, диплом твой понадобился, связи...

— И ты не спросил? — мой голос тише, чем я хотела.

— Спросил. Он сказал: «Не задавай лишних вопросов, Владимир. Я всё объясню твоей дочери лично». — отец поднимает голову. — Я должен был догадаться, Геля. Должен был понять. Но я так боялся, что мама умрёт... что я сяду... что ты приедешь, а у нас ничего нет...

Голос срывается. Он трёт лицо ладонями, и я вижу, как дрожат его пальцы.

Я смотрю на него. На этого сломленного, старого, виноватого человека. Вспоминаю, как он носил меня на плечах. Как учил плавать. Как говорил: «Ты моя гордость, дочка».

Хочу закричать: «Ты продал меня! Ты должен был защитить!» Но смотрю на его дрожащие руки, на красные глаза, на эту чистую кухню, где он сварил мне кофе — и не могу.

— Я не злюсь, пап, — говорю тихо.

Он поднимает голову. Не верит.

— Как? Как ты можешь не злиться? Почему?

— Потому что это уже ничего не изменит, — я беру его руку. — Потому что мама выздоравливает. Потому что ты перестал употреблять. Потому что... я не жалею.

Он смотрит на меня. В глазах — боль, вина, надежда.

— Не жалеешь?

Я молчу. Думаю. О той ночи. О руках моего мужа. О том, как моё тело отзывается на его прикосновения. О том, как я жду его вечером. О том, как перестаю ненавидеть.

— Не жалею, — говорю и понимаю, что это правда.

— Но как? — он не понимает. — Он же... Я... я не понимаю...

— Вот так, — я пожимаю плечами. — Этот брак дал мне тебя. И маму.

— Ты счастлива? — отец смотрит на меня.

Я смотрю на свои руки. На обручальное кольцо — тяжёлое, платиновое. Оно уже не кажется чужим.

— Я учусь быть счастливой, папа, — улыбаюсь. — Это уже что-то.

Он кивает. Вытирает глаза. Сжимает мою руку.

— Юрий... — он замолкает, подбирая слова. — Он не плохой человек, Геля.

— Правда? — поднимаю бровь.

— Я знаю его давно, — отец говорит медленно, осторожно. — Он всегда был жёстким. Циничным. Но он никогда не бил ниже пояса. Никогда не обманывал партнёров. Никогда не бросал своих.

— Я не партнёр, — говорю. — Я его жена.

— Вот именно, — он смотрит на меня. — Ты его жена. Он выбрал тебя. Не из-за денег, не из-за связей. Потому что ты ему нужна. По-настоящему.

Я молчу. Смотрю в кружку.

— Он одинокий, Геля, — отец вздыхает. — У него никого нет. Ни родителей, ни братьев, ни детей. Только работа и пустота. Я думаю... может, ты сможешь его изменить.

Усмехаюсь.

— Пап, я не волшебница.

— Ты женщина, — он пожимает плечами. — Иногда этого достаточно.

Мы сидим молча. Я слышу, как на кухне тикают часы. Как за окном шумят машины. Как отец дышит — глубоко, прерывисто.

— Я простила тебя, папа, — говорю. — По-настоящему.

Он смотрит на меня. В его глазах — слёзы.

— Спасибо, дочка, — голос срывается. — Спасибо.

Допиваем кофе. Папа провожает меня до двери, обнимает, крепко, как в детстве.

— Ты только береги себя, — шепчет. — И его... может, он тоже заслуживает счастья.

Я киваю. Не обещаю. Но слова застревают в голове.

Выхожу из подъезда. Вечер. Фонари зажигаются, освещая мокрый асфальт. Сажусь в машину.

— Домой? — спрашивает водитель.

— Да, — отвечаю. — Домой.

Смотрю в окно. Мимо проплывают улицы, дома, люди. Я думаю об отце. О том, что он не поверил мне, что всё равно считает себя виноватым, и эта вина ещё долго будет с ним, а может, и всегда.

Я простила его. По-настоящему. Не хочу носить груз на душе. Пусть всё идёт своим чередом, год пройдёт быстро, а там что-нибудь придумаем.

Эта мысль ложится на плечи тяжестью и облегчением одновременно. Я не жду больше, что извинения залечат рану. Я просто... отпускаю.

Дома тихо. Лидия, наверное, ушла. Я поднимаюсь на второй этаж, захожу в спальню. Переодеваюсь. Сажусь на кровать, обхватив колени руками.

Полгода пролетают как один день.

Я не замечаю, как сменилось лето, как пожелтели листья за окнами его кабинета, как первый снег лёг на крыши домов, которые видны из нашей спальни.

Нашей.

Я уже называю эту комнату «нашей». Не «его» — «нашей». И не вздрагиваю больше, когда говорю «домой» и имею в виду не общагу, не квартиру отца, а этот холодный стеклянный пентхаус, который стал тёплым.

Он сделал его тёплым. Не отоплением. Собой.

Юрий терпелив. Он не торопит меня, не давит, не напоминает о контракте. Он просто... рядом. Каждое утро завтрак. Каждый вечер ужин. Разговоры ни о чём и обо всём.

— Ты сегодня устала, — замечает он, когда я зеваю за столом.

— Немного, — признаюсь.

— Иди отдыхай. Я догоню.

Он никогда не говорит «ложись спать». Он говорит «иди отдыхай». И я иду. Потому что знаю — он придёт. Обнимет. Поцелует в макушку. И я засну в его объятиях, чувствуя себя в безопасности.

Оказывается, это так приятно.

Он водит меня по выставкам.

Я ничего не понимаю в искусстве, но он объясняет. Терпеливо, спокойно. Рассказывает про импрессионистов, про авангард, про то, почему этот мазок стоит миллион, а этот — ничего.

— Тебе нравится? — спрашивает, глядя на картину, на которой я задержалась дольше обычного.

— Не знаю, — честно отвечаю. — В ней что-то есть. Тоска, наверное. Или одиночество.

Он смотрит на меня. Долго.

— Ты чувствуешь, — говорит. — Это важнее, чем понимать.

В ресторанах он заказывает за меня. Не потому, что я не умею, а потому что запомнил, что я люблю. Рыбу с овощами. Мохито без алкоголя. Тирамису на десерт.

— Откуда ты знаешь? — спросила я в первый раз.

— Я наблюдаю, — ответил он. — Когда человеку нравится, он улыбается. Чуть-чуть. Уголками губ.

Я не знала, что улыбаюсь. Теперь замечаю. Каждый раз, когда он заказывает моё любимое блюдо, мои губы предательски тянутся вверх.

На приёмах и вечерах он держит меня за талию.

Я привыкла. Не вздрагиваю больше от его прикосновений. Не отстраняюсь. Сама ищу его руку, когда чувствую на себе чужие взгляды.

Потому что на меня смотрят.

Я замечаю. Женщины всегда разглядывают моё платье, мои туфли, моё кольцо. Оценивают, завидуют. Мужчины смотрят чуть по-другому, но тоже смотрят.

Я чувствую эти взгляды. И знаю — Юрий чувствует тоже. Его пальцы на моей талии сжимаются чуть сильнее. Он не ревнует открыто — просто напоминает: она моя.

И мне это нравится.

Я не хочу себе в этом признаваться, но это правда. Мне нравится, что он выбрал меня. Что я рядом с ним. Что другие женщины смотрят на него — и не получают ничего, потому что он смотрит только на меня.

Однажды на благотворительном вечере ко мне подходит женщина в красном платье. Красивая. Уверенная. С бриллиантами на шее.

— Вы жена Юрия Сергеевича? — спрашивает, окидывая меня взглядом.

— Да, — отвечаю.

— Счастливица, — она усмехается. — Многие хотели бы быть на вашем месте.

Я не нахожу что ей ответить, коротко киваю, и она уходит. Смотрю ей вслед. Чувствую на талии его руку.

— Кто это? — спрашиваю, вдруг он её знает.

— Неважно, — отвечает он. — Важно, что ты здесь. А она — нет.

И я чувствую гордость. Глупую, нелепую, бабскую гордость. Он выбрал меня.

Всё чаще ловлю себя на мысли: прошло уже полгода.

Полгода с того дня, как я подписала контракт. Полгода с того дня, как я стала его женой. Полгода с той ночи, когда он впустил меня в свою спальню и сказал: «Раздевайся».

Они пролетели как один день.

Оставшиеся полгода пролетят так же. Я знаю.

И от этой мысли у меня сжимается сердце.

Потому что через полгода я буду свободна. Могу просто уйти. Могу вернуться в свою старую жизнь — без него, без его рук, без его голоса, без его защиты.

Хочу ли я этого?

Я не знаю.

Раньше я мечтала о свободе. О дне, когда контракт закончится, и я смогу уйти, хлопнув дверью. Смогу забыть этого человека, который купил меня, который лишил меня выбора.

А теперь... теперь я боюсь этого дня.

Потому что он не покупал меня. Не лишал выбора. Он дал мне выбор — просто я не сразу это поняла.

Я могла уйти в ту первую ночь. Он сам сказал: дверь не была заперта.

Я не ушла.

Я могла не подписывать контракт. Могла найти другой путь — работу, кредит, помощь друзей. Может, не справилась бы. Может, мама не встала бы на ноги. Но я могла попробовать.

Я не попробовала.

Я выбрала его.

С самого начала. Просто не хотела себе признаваться.

Мечусь. Мысли путаются, как нити в старом клубке. Я хочу остаться — и боюсь себе в этом признаться. Хочу уйти — и понимаю, что не смогу.

Мне нужно с кем-то поговорить.

Я достаю телефон. Листаю контакты. Подруга, с которой я училась в универе. Подруга, с которой делила комнату в общаге. Подруга, которая знала меня до Юрия, до контракта, до всего этого. Мы так много времени проводили вместе, она всегда понимала меня и поддерживала, я должна с ней поговорить.

Лена.

Мы не виделись с тех пор, как я окончила универ. Переписывались редко — я в основном отмалчивалась, не знала, что сказать. Как объяснить, что я вышла замуж за друга отца? Что живу в пентхаусе? Что сплю с мужчиной, который купил меня?

Набираю сообщение.

«Привет. Давно не виделись. Может, встретимся? Поболтаем».

Ответ приходит через минуту.

«Конечно! Давай завтра? Я очень соскучилась!»

Я смотрю на экран. Улыбаюсь. Хоть кто-то, кто выслушает, поймёт, посоветует.

— Что ты делаешь? — голос Юрия за спиной.

Я оборачиваюсь. Он стоит в дверях спальни, в рубашке с закатанными рукавами.

— Подруге написала, та с которой я в универе училась, — говорю. — Хочу встретиться.

— Лена?

Я удивлена. Он знает её имя? Откуда?

— Да, она.

— Хорошо, — он кивает. — Конечно, съезди повидаться, развейтесь, поболтайте о своём, о женском. Только водителя возьми.

Кафе, в котором мы договорились встретиться, находится в центре города, Лена уже сидит за столиком у окна. Замечает меня, машет рукой.

— Геля! Иди сюда!

Я подхожу. Она вскакивает, обнимает меня. Крепко, по-дружески. Пахнет её любимыми духами — дешёвыми, приторными. Я раньше не замечала этого запаха. Или он просто перестал казаться привычным?

— Ты такая красивая! — она отстраняется, разглядывает меня. — Волосы, кожа... И это пальто! Дорогое?

— Это подарок, — уклончиво отвечаю я.

— Муж подарил? — она улыбается, но в глазах что-то мелькает. — Рассказывай давай! Я ничего не знаю! Ты вышла замуж? Даже на свадьбу не пригласила, ай-ай-ай. Он что, такой страшный? — шутит она.

Мы садимся. Я заказываю латте, она капучино. Смотрю на неё и не знаю, с чего начать.

— Лен, тут такое... — я замолкаю, подбираю слова. — Я не просто вышла замуж. Это сложная история.

— А я никуда не спешу, — она сжимает мою руку. — Рассказывай.

Я рассказываю.

Не всё. Кое-что оставляю при себе. Говорю про отца, про долги, про маму, про контракт. Про то, что через полгода я свободна. И про то, что не знаю, что мне делать.

Лена слушает. Не перебивает. Кивает в нужных местах. Её лицо остаётся внимательным, сочувствующим. Но что-то в её глазах меняется. Я не могу понять что.

— И ты до сих пор сомневаешься? — она наклоняется ближе. — Геля, ты серьёзно?

— Что ты имеешь в виду?

— Ты сомневаешься в том: уходить или нет, — она качает головой. — Ты сама послушай. Он купил тебя. Как вещь. Как машину. Как квартиру. Это не брак, это сделка.

— Сначала я тоже так думала, — я верчу кружку в руках. — Но он...

— Что — он? — перебивает Лена. — Он купил тебе пальто? Подарил кольцо? Водит по ресторанам? Геля, очнись. Это называется «содержанка». Только с кольцом на пальце.

Я молчу. В её словах есть правда. Та самая, которую я боюсь себе признать.

— Ты не знаешь его, Лен.

— А ты знаешь? — она усмехается. — Полгода — это срок? Ты думаешь, что за полгода можно узнать человека? Богатые мужики — это особый мир, Геля. Они умеют притворяться и отлично манипулируют.

Я смотрю на неё. В её глазах — не только забота. Что-то ещё. Что-то, что заставляет меня внутренне сжаться. Но я не понимаю — что. Может, она действительно переживает. Может, я просто не хочу видеть правду.

— Но он заботится обо мне, — говорю тихо. — О маме. Об отце. Он...

— Он инвестирует в актив, — перебивает Лена. — Геля, ты умная девочка. Неужели не понимаешь? Чем больше он вложит, тем меньше ты захочешь уходить. Это чистая экономика.

Я сжимаю кружку. Пальцы холодеют.

— Лен, я пришла за советом, а не за тем, чтобы ты меня хоронила.

— Я даю тебе совет, — она берёт меня за руку. — Уходи. Пока не поздно. Пока ты ещё не забыла, кто ты есть без него.

— А кто я без него? — спрашиваю. — Студентка с дипломом и без работы? Дочь должника, который не может оплатить лечение жены?

— Ты свободная женщина, — Лена смотрит на меня. — Это дороже любых денег.

Я молчу. Смотрю на свои руки. На кольцо. Оно вдруг становится тяжёлым. Чужим.

— Я подумаю, — говорю.

— Думай, — Лена вздыхает. — Но недолго. Чем дольше ты в этом болоте, тем тяжелее будет выбраться.

Дальше наша встреча идёт под откос, разговор не клеится, мы пытаемся говорить о прошлом, вспоминать годы учёбы, но всё напрасно. Мы потеряли друг друга. Через час мы прощаемся и разъезжаемся по домам.

Всю дорогу в голове крутятся её слова. «Он купил тебя». «Содержанка». «Инвестирует в актив». «Чистая экономика».

Я знаю, что она не права. И знаю, что в чём-то она права. И эта двойственность разрывает меня изнутри.

Водитель открывает дверь. Я выхожу. Поднимаюсь в лифте. Захожу в квартиру Молотова.

Внутри — тишина.

Снимаю пальто, вешаю в шкаф. Прохожу в спальню. Сажусь на кровать.

Смотрю на свои руки. На кольцо. На платье, которое выбрал для меня стилист. На туфли, которые купил он.

Всё это — его.

Я — его.

Эта мысль, которую я похоронила полгода назад, выползает наружу. Живая. Ядовитая.

Я продала себя.

Не за деньги. Не за лечение мамы. За иллюзию свободы, которая оказалась клеткой. Красивой. Дорогой. Позолоченной.

Но клеткой.

Слёзы подступают к горлу. Я сглатываю. Не плачу. Не имею права. Я сама сделала этот выбор.

Ложусь на кровать. Смотрю в потолок.

Когда Юрий приходит домой, я притворяюсь спящей. Не хочу говорить. Не хочу смотреть на него. Не хочу чувствовать его руки.

Он садится рядом. Я чувствую тяжесть его тела на краю кровати.

— Ангелина, — тихо зовёт.

Молчу.

— Я знаю, что ты не спишь.

Молчу.

— Что случилось?

Ничего не случилось. Всё случилось полгода назад. Я просто наконец-то это увидела.

— Ангелина.

Он касается моего плеча. Я вздрагиваю. Отодвигаюсь.

Тишина.

— Ты встречалась с подругой, — говорит он. Не спрашивает. Констатирует.

— Да.

— Что она сказала?

— Правду, — я открываю глаза, смотрю в стену. — Она сказала, что я продалась. Что ты инвестируешь в актив. Что я содержанка с кольцом на пальце.

Юрий молчит. Я чувствую, как он напрягается.

— И ты ей поверила? — голос ровный, спокойный. Слишком спокойный.

— А ты можешь доказать, что она не права? — я поворачиваюсь. Смотрю на него.

Он сидит на краю кровати. Без пиджака, в расстёгнутой на груди рубашке с закатанными рукавами. Его лицо как маска. Но глаза... в глазах я вижу то, чего раньше не замечала. Боль.

— Ангелина, — он берёт мою руку. — Я не покупал тебя.

— А что ты сделал? — голос срывается. — Ты пришёл к отцу, когда у него ничего не было. Ты сказал, что поможешь. А потом поставил условие. Я или тюрьма. Я или мамина жизнь. Это не покупка?

— Это был выбор, — он сжимает мою руку. — Твой выбор.

— Какой выбор? — я сажусь, смотрю на него. — У меня не было другого выхода!

Я смотрю на неё.

Она сидит на диване в гостиной, поджав ноги, листает книгу. Волосы собраны в небрежный пучок, на ней моя футболка — слишком большая, болтается на плечах. Она не знает, что я наблюдаю. Не знает, что мои глаза не могут оторваться от неё уже полгода.

Я смотрю на её пальцы — тонкие, длинные. На шею — хрупкую, с родинкой за ухом. На губы — она покусывает их, когда задумывается.

Внутри всё замирает.

Каждый раз, когда я вижу её, внутри замирает. С первого дня, когда понял, что она — моя.

Тот день. Её совершеннолетие. Я заехал к её отцу по делу — подписать бумаги, забрать документы. Дверь открыла она.

Я помню её улыбку. Робкую, смущённую. Платье — светлое, лёгкое, выше колена. Волосы распущены. Она смотрела на меня снизу вверх и говорила что-то вежливое: про здоровье, про дела, про погоду.

Я не слышал ни слова.

Я видел только её. И понял: пропал.

Мне тогда было за тридцать. Ей — восемнадцать. Разрыв — пропасть. Я не мог подойти. Не имел права. Ждал. Годами ждал, когда она повзрослеет. Отучится. Начнёт работать. Станет взрослее.

Я следил за ней. Не как маньяк, как человек, который знает, что когда-нибудь эта женщина будет его. Спрашивал у отца про учёбу. Смотрел её фотографии в соцсетях. Знал, какие книги она читает, какую музыку слушает, с кем дружит.

Я знал всё.

И знал, когда жизнь сделала ей плохо.

Долги отца. Болезнь матери. Крах семьи. Я узнал раньше, чем она. Мог помочь сразу. Мог протянуть руку без условий. Но не протянул.

Потому что ждал момента. Удобного момента, когда она придёт сама. Когда выбора у неё не будет.

Я знал, что это плохо. Что пользоваться чужой слабостью — низко. Что я поступаю как подонок. Но я очень хотел её. Годами хотел. Другая была не нужна.

И я знал: эта чистая душа будет принадлежать мне.

Теперь она здесь. В моей футболке. На моём диване. В моей постели.

Телефон вибрирует, когда я сижу в офисе за письменным столом и читаю очередной договор, перед подписанием.

Незнакомый номер. Беру трубку.

— Юрий Сергеевич? — женский голос. Слишком сладкий, слишком томный. Я сразу понимаю — такой голос не бывает просто так.

— Слушаю.

— Это Лена, — она делает паузу, будто ждёт, что я узнаю имя. Я молчу. — Подруга Ангелины.

— Что вам нужно?

— Я хотела поговорить с вами, — голос становится мягче, ниже. — О Геле. Я переживаю за неё. Можно встретиться?

— Зачем?

— Я хочу помочь, — она вздыхает, и в этом вздохе столько наигранного беспокойства. — Как женщина женщине. Как подруга. Может, я смогу объяснить то, что она не может сказать сама.

«Как женщина женщине», — думаю я. — «Она хочет не помочь. Она хочет подобраться ближе».

— Хорошо, — говорю. — Завтра в три. Кафе «Венеция» на Тверской.

— Спасибо! — её голос становится почти мурлыкающим. — Я приду.

Кладу трубку. Смотрю на экран.

Сколько таких было? Десятки. Сотни. Женщины, которые чувствуют запах денег и лезут в постель, прикрываясь заботой. Эта не первая. И не последняя.

Но она подруга Ангелины. Это делает её особенной. Особенно мерзкой.

Кафе «Венеция» — место для свиданий.

Мягкий свет, тихая музыка, уютные диваны. Я выбираю столик у окна. Заказываю чёрный кофе. Жду.

Лена входит с опозданием в пять минут. Я замечаю, как она смотрит по сторонам, ищет меня взглядом. Замечает, улыбается, идёт к столику, демонстративно покачивая бёдрами.

Короткое платье. Синее. С декольте. Волосы распущены, падают на плечи. Она знает, как выглядит. Знает, что я смотрю. И знает, зачем пришла.

— Юрий Сергеевич, — она садится напротив, протягивает руку. Я пожимаю. Ладонь влажная, горячая. Она задерживает мою руку на секунду дольше, чем нужно. — Спасибо, что согласились встретиться.

«Игра началась», — думаю я.

— Что вы хотели мне сказать? — спрашиваю без эмоций, не реагирую на её призывы.

Она заказывает капучино. Пока ждём, поправляет волосы. Покусывает губу. Опускает взгляд, потом поднимает. Смотрит из-под ресниц.

«Классика», — думаю я. — «В учебниках по соблазнению это называется „взгляд скромницы“».

— Я волнуюсь за Гелю, — начинает она, когда официант приносит заказ. — Она очень изменилась за эти полгода.

— Люди меняются, это нормально.

— Не так, — она наклоняется ближе. Я чувствую запах её духов — сладких, приторных, она хочет, чтобы я почувствовал. — Она стала замкнутой. Грустной. Она не знает, хочет ли остаться с вами. Или уйти.

— Она говорила вам об этом?

— Она пришла ко мне, потому что не знает, что делать, — Лена вздыхает, грудь поднимается, я замечаю это, она специально делает так, чтобы я заметил. — Вы хороший человек, Юрий Сергеевич. Но Геля... она не любит вас. Она чувствует себя обязанной. И это убивает её.

«Врёт», — думаю я. — «Или верит в то, что говорит. Неважно. Она хочет одного — занять место Ангелины».

— И что вы предлагаете?

— Отпустите её, — Лена смотрит мне в глаза. — Если вы действительно любите, отпустите. Пока не поздно. Пока она не сломалась.

— Это она просила вас передать это?

— Она не просила, — Лена отводит взгляд. — Но я вижу. Я женщина. Я понимаю.

«Ты не женщина, — думаю я. — Ты змея».

— Вы хотите ей помочь, — говорю.

— Да, — она поднимает голову, смотрит на меня. В её глазах — огонь. — Очень хочу.

— Или помочь себе?

Она замирает.

— Что вы имеете в виду?

— Вы не хотите помочь Ангелине, — говорю спокойно. — Вы хотите занять её место.

Лена бледнеет. Потом краснеет. Её губы дрожат.

— Это неправда! — голос срывается. — Я...

— Я видел таких, как вы, — перебиваю. — Много раз. Вы приходите, когда видите, что мужчина богат. Одинок. Уязвим. Вы делаете вид, что хотите помочь. Но на самом деле вы хотите получить то, что есть у неё.

— Как вы смеете?! — она вскакивает.

— Сядьте, — говорю тихо.

Третью ночь я сплю одна.

Я вернулась в спальню, где я спала в первый месяц. Мои вещи лежат на кресле, я так и не разобрала их, не знаю, надолго ли я здесь.

Лежу, смотрю в потолок. Слушаю тишину.

За стеной его спальня. Знаю, что он там. Знаю, что он не спит. Каждый вечер он стучится.

«Спокойной ночи, Ангелина».

И уходит.

Я не отвечаю.

Сегодня не постучался.

Жду. Полчаса. Час. Тишина.

Встаю. Надеваю халат. Выхожу в коридор.

Дверь в гостиную приоткрыта. Я толкаю её. Захожу.

Молотов сидит в кресле у камина. Огонь почти погас, только угли тлеют, бросая красные отблески на его лицо. В руке бокал с виски. На столике рядом бутылка. Наполовину пустая.

Он пьёт. Я никогда не видела его пьяным. Он всегда контролирует себя. Всегда.

Сейчас — нет.

Юрий поднимает голову. Видит меня. В его глазах усталость, боль, и что-то ещё. То, от чего у меня сжимается сердце.

— Ты не спишь, — произносит он, голос хриплый, низкий.

— Ты не постучался, — я отвечаю тихо, почти шёпотом.

— Устал стучать в пустоту, — снова подносит стакан к губам, делает ещё один глоток, морщится, проглатывая.

Я молчу, сажусь на диван напротив.

— Ты пьёшь? — я всё вижу, зачем спрашивать, но сейчас словно нужно что-то сказать.

— Как видишь, — короткий ответ и мутные глаза в догорающие угли.

— Я никогда не видела тебя пьяным, — не то чтобы я удивляюсь, просто мне кажется, что если я сейчас буду просто молчать, то случится что-то страшное.

— Тогда смотри в первый раз, — он делает глоток. — Может, и в последний.

Смотрю на него. На его руки — сильные, но сейчас они дрожат. На его лицо — жёсткое, но сейчас в нём что-то сломалось.

— Юрий, — говорю. — Что с тобой?

Он поворачивает голову ко мне, фокусирует рассеянный взгляд и смотрит. Долго смотрит. Потом ставит бокал на стол и наклоняется вперёд.

— Ты хочешь знать, Ангелина? Хочешь знать, что со мной?

Молчу и киваю в знак согласия. В горле пересыхает от его пронзительного взгляда, я даже слова не могу сказать.

— Ты, — резко отвечает Молотов. — Ты со мной, Ангелина. Всегда ты.

Он резко встаёт. Широкими, уверенными шагами подходит к окну и смотрит сквозь стёкла на ночной город.

— Я помню тот день, когда ты перевернула мою жизнь, — говорит тихо. — Твой день рождения. Тебе тогда исполнялось восемнадцать лет.

Замираю. Я тогда его даже не знала. О чём он?

— Я пришёл к твоему отцу по делам. Ты открыла дверь. В лёгком платье, босиком, с распущенными волосами. Ты посмотрела на меня — и всё, — Молотов поворачивается. — Я пропал. Понимаешь? В одну секунду. Как дурак. Как мальчишка.

— Юрий...

— Я не мог подойти, — продолжает он, не слушая. — Ты была ребёнком. Восемнадцать лет — ребёнок. А мне уже за тридцать. Разрыв. Пропасть. Я не имел права. Я ждал.

— Ждал? — для меня сейчас это такое откровение, что я просто не могу поверить.

— Годами ждал, — он смотрит на меня, в глазах боль. — Я ждал, когда ты повзрослеешь. Отучишься. Начнёшь работать. Станешь взрослой. Я следил за тобой. Спрашивал у отца про учёбу. Смотрел твои соцсети. Знал, какие книги ты читаешь, какую музыку слушаешь, с кем дружишь.

У меня перехватывает дыхание.

— Ты... ты следил за мной?

— Я ждал, — повторяет он. — Я не разрешал себе приближаться. Думал, когда ты станешь старше, я смогу подойти. Познакомиться. Ухаживать. Как нормальный человек.

— А потом?

— А потом случилось это, — он усмехается. Горько, страшно. — Твой отец разорился. Твоя мать заболела. Ты приехала — и я понял: момент настал.

Я смотрю на него. Не верю.

— Ты... ты специально? Ты подставил отца?

— Нет, — он качает головой. — Я не подставлял его. Твой отец попал в эту ситуацию сам. Я просто знал, что самому ему не выбраться, я знал, что он попросит помощи. И я ждал. Я ждал, когда ты придёшь ко мне сама.

Я закрываю лицо руками.

— Боже...

— Я знаю, что я чудовище, — его голос становится глухим. — Знаю, что я поступил подло. Воспользовался твоей слабостью. Но я очень хотел тебя, Ангелина. Другая была не нужна. Только ты.

Он подходит. Останавливается рядом. Я чувствую запах виски — резкий, обжигающий.

— Посмотри на меня, — говорит.

Я поднимаю голову.

— Я не могу сделать тебе ничего плохого, — говорит он. — Будь на твоём месте другая — она давно вылетела бы пробкой из моего дома. Но ты... ты — не другая. Ты — моя. И я не могу тебя отпустить. Даже если должен.

Он берёт меня за плечи. Резко. Встряхивает. Я чувствую его силу — его пальцы впиваются в мои плечи, но не больно.

— Ты слышишь меня, Ангелина? — его лицо близко. Лоб касается моего лба. Глаза в глаза. — Ты — моя жизнь. Ты — то, ради чего я просыпаюсь по утрам. Ты — то, ради чего я вернулся в этот дом. Я жил годами в пустоте, а ты пришла и заполнила всё.

— Юрий...

— Я люблю тебя, — шепчет. — Я не умею любить правильно. Я могу делать больно. Могу быть жестоким. Но я люблю тебя. И не хочу тебя терять.

По моим щекам текут слёзы. Я не заметила, когда начала плакать.

— Не плачь, — он проводит большими пальцами по моим щекам, вытирая слёзы. — Не надо.

Я смотрю на него. На его глаза — красные, уставшие, полные боли. На его губы — близко, слишком близко.

Он касается моих губ.

Мягко. Почти невесомо. Как будто пробует. Я замираю. Не дышу.

Он отстраняется. Смотрит.

— Ангелина, — шепчет.

Целует снова. Дольше. Глубже.

Я не отстраняюсь. Я не могу. Мои руки сами поднимаются, обхватывают его шею. Пальцы путаются в волосах.

Он целует ещё. И ещё. Губы горячие, пахнут виски и чем-то горьким.

Я отвечаю.

Не знаю, когда это случилось. Когда ненависть ушла. Когда обида растаяла. Я просто хочу его. Безумно. Невозможно. Соскучилась так, что тело ломит.

— Геля, — шепчет он в мои губы. — Геля...

Он несёт меня на руках, и я чувствую каждую его мышцу, каждое движение. Сильные руки держат крепко, надёжно. Я прижимаюсь лицом к его шее, вдыхаю запах: виски, кожа, его парфюм.

Это мой мужчина.

Мысль приходит неожиданно, но я не отгоняю её. Не сейчас. Сейчас я хочу просто чувствовать.

— Юрий, — шепчу в его шею.

— Что? — голос низкий, хриплый.

— Не останавливайся.

— Не собирался.

Он вносит меня в спальню. Нашу спальню, где я не спала три ночи. Луна светит в огромные окна, заливая комнату серебристым светом. Кровать расстелена, прохладно.

Он опускает меня на постель, моя кожа касается шёлковой простыни, торопливые мурашки покрывают меня с ног до головы, не давая расслабиться. Я смотрю на него снизу вверх, в голове только одно — я соскучилась, как же сильно по нему соскучилась. Юрий стоит надо мной, смотрит — и в его глазах что-то такое, от чего у меня перехватывает дыхание. Не власть. Не контроль. Нежность. И желание: глубокое, томительное, которое он не торопится удовлетворять.

— Ты такая красивая, — говорит тихо. — Самая красивая из всех, кого я знал.

Садится рядом на край кровати. Проводит пальцами по моей щеке, по губам, по подбородку. Легко, почти невесомо. Как будто боится сломать.

— Я думал, ты никогда не выйдешь, — говорит. — Думал, что потерял тебя.

— Ты не постучал, я беспокоилась, — шепчу.

— Ты беспокоилась обо мне, Ангелина, ты не представляешь себе даже, насколько я счастлив это осознавать, — он наклоняется, целует мой лоб. — Спасибо, что вернулась.

Он ложится рядом. Обнимает. Прижимает к себе. И я чувствую тепло его тела, слышу, как бьётся сердце — ровно, спокойно, а моё, как птица в клетке, стучит, не может успокоиться.

— Не торопись, — шепчет он мне в волосы. — Я хочу тебя медленно, постепенно, шаг за шагом.

Он гладит меня по спине. Медленно, лениво. Вверх-вниз, вверх-вниз. Я закрываю глаза, чувствуя, как тело расслабляется, как тает напряжение, которое копилось все эти дни.

— Я скучал, — говорит. — Не только по твоему телу. По тебе. По тому, как ты улыбаешься, когда думаешь, что я не вижу. По тому, как ты морщишь нос, когда пьёшь горький кофе. По твоему голосу по утрам — сонному, хриплому.

Я открываю глаза, смотрю на него.

— Ты замечаешь такие мелочи?

— Я замечаю всё, что связано с тобой, Ангелина.

Он целует меня. Не жадно, не требовательно. Медленно, глубоко, как будто пробуя на вкус. Мои губы все в его власти, он играет ими, ласкает языком, втягивает, отпускает, прикусывает... Я отвечаю тем же, мы словно в одном ритме, он заражает меня своей ленивой медлительностью, мои руки обхватывают его шею, пальцы путаются в волосах.

Он отстраняется. Смотрит в глаза.

— Я хочу тебя, — говорит. — Хочу женщину, которую люблю.

— Юрий...

— Тише, — он прикладывает палец к моим губам. — Не говори ничего. Просто чувствуй.

Он целует мою шею. Долго, медленно, проводит языком от уха до ключицы. Я выгибаюсь, пальцы впиваются в простыни.

— Твоя кожа, — шепчет. — Я ни с чем не спутаю её запах. Шоколад и что-то цветочное. Этот запах всегда со мной, он на моей подкорке, когда ты не рядом, я вспоминаю его и наслаждаюсь этим.

Он спускается ниже. Целует плечи, грудь, живот. Не торопится. Изучает. Я чувствую каждое прикосновение, и тело откликается, дрожит, горит.

— Юрий... — стону.

— Не торопись, — повторяет. — Я хочу запомнить каждую нашу секунду.

Он целует мои бёдра, колени, щиколотки, пальцы ног. Поднимается выше. Я закрываю глаза, теряясь в ощущениях.

— Открой глаза, — шепчет. — Я хочу видеть твой взгляд, хочу, чтобы ты на меня смотрела, чтобы видела, что это именно я, а не кто-то другой.

Открываю глаза. Смотрю на него, его лицо надо мной, серьёзное, сосредоточенное, но в глазах не власть. Нежность. И желание, которое он сдерживает, чтобы не спугнуть.

— Я люблю тебя, Ангелина, — говорит. — Ты слышишь? Люблю.

— Слышу, — шепчу.

Он опускается ниже. Я чувствую его язык там, медленно, мучительно сладко. Выгибаюсь, пальцы сжимают его волосы. Он не торопится. Доводит меня до грани и останавливается.

Юрий поднимается, нависает надо мной. И я чувствую его возбуждение — твёрдое, горячее, прижимается к моему бедру. Он не входит. Ждёт. Трётся, дразнит, сводит с ума.

— Пожалуйста, — шепчу.

— Что «пожалуйста»?

— Возьми меня. Я больше не могу...

Он входит медленно. Плавно. Заполняет собой полностью. Я выгибаюсь, впиваюсь ногтями в его спину. Он замирает, давая привыкнуть.

— Смотри на меня, — шепчет.

Смотрю. В его глазах — всё. Любовь, нежность, желание, страх. Он боится сделать мне больно. Он хочет, чтобы мне было хорошо.

— Бери меня, пожалуйста, бери...

Он начинает двигаться. Сначала медленно, плавно. Потом быстрее, глубже. Я чувствую каждое движение, и тело откликается, раскрывается, тает.

— Громче, — шепчет он. — Я хочу слышать тебя.

Я стону. Громко не сдерживаясь. Он ускоряется, входит резче, глубже. Я кричу от наслаждения, от боли, оттого, что больше не могу терпеть.

Он накрывает мой рот поцелуем. Я чувствую его язык, его дыхание, его руки, которые держат меня за бёдра, прижимают к себе с силой и одновременной нежностью.

Я кончаю с криком, который он заглушает новым поцелуем. Тело выгибается, пальцы впиваются в его спину. Он входит ещё несколько раз, и я чувствую, как он напрягается, как стонет мне в губы.

Тепло разливается внутри.

Мы лежим, тяжело дыша. Он на мне, не двигается. Я чувствую его сердце: бьётся так же быстро, как моё.

— Я люблю тебя, Ангелина, безумно люблю, — шепчет он в моё плечо.

Глажу его по волосам. Молчу.

— Ты не должна отвечать, — говорит он, успокаивая меня. — Я просто хочу, чтобы ты знала.

Я закрываю глаза. Слушаю его дыхание. Чувствую, как его рука гладит мою спину.

Не могу ответить ему. Не сейчас. Но внутри что-то переворачивается, тает, открывается.

Солнце бьёт в глаза. Я щурюсь, отворачиваюсь и утыкаюсь носом в его плечо.

Тёплое. Твёрдое. Пахнет кожей и сном.

Замираю.

Я не убежала. Не спряталась вчера. Просто уснула в его объятиях как будто так и надо. Как будто не было обиды и трёх ночей в пустой холодной комнате.

Его рука лежит на моей талии. Тяжёлая. Спокойная. Пальцы расслаблены — во сне он не сжимает, не контролирует. Просто держит.

Я не дышу. Боюсь разбудить. Боюсь, что открою глаза — и всё исчезнет.

Он вздыхает во сне. Переворачивается на спину, утягивая меня за собой. Моя голова теперь у него на груди. Я слышу сердце — ровно, глухо, бум-бум-бум.

Своё не слышу. Слишком быстро стучит.

Что со мной происходит?

Я осторожно приподнимаюсь, опираюсь на локоть. Смотрю на Юрия. Во сне он другой: без маски, без брони. Морщинка между бровей разгладилась. Губы чуть приоткрыты. Волосы упали на лоб.

Я протягиваю руку. Останавливаюсь в сантиметре. Потом всё-таки касаюсь — кончиками пальцев, едва-едва. Провожу по его скуле, по щетине, по губам.

Он не просыпается.

Я убираю руку. Встаю. Набрасываю его рубашку, иду в ванную.

В зеркале — чужая женщина.

Заспанная, растрёпанная, в огромной мужской рубашке. На шее следы его жадных губ. На бёдрах — отпечатки пальцев.

Я провожу по ним ладонью. Помню, как он гладил меня. Помню его пальцы — сильные, тёплые, уверенные. Помню, как медленно, как будто боялся сломать.

Я включаю душ. Стою под горячей водой, закрыв глаза.

Он сказал, что любит меня. Не раз. Шёпотом, в темноте.

Я не ответила, хотя так хотелось.

Почему я не озвучила то, что вертелось на языке?

Потому что боюсь. Потому что, если скажу — значит, признаю, что он победил. Что я сдалась. Что я — его.

А я и так его. Давно. С той первой ночи, когда не ушла из незапертой комнаты.

Я выключаю воду. Вытираюсь. Смотрю на себя — мокрую, раскрасневшуюся, с прилипшими ко лбу волосами.

Улыбаюсь. Сама не замечая.

Когда я выхожу, Юрий уже сидит на кровати. Голый по пояс, брюки застёгнуты. Волосы мокрые — тоже, наверное, успел встать и умыться, пока я была в душе.

Смотрит на меня. Ждёт.

Я сажусь рядом на краешек кровати. Смотрю на свои руки.

— Как спалось? — спрашиваю, потому что надо что-то сказать.

— Плохо. Постоянно просыпался. Боялся, что ты уйдёшь, — его голос низкий, спокойный.

Я поднимаю голову.

— Я здесь.

— Вижу.

Молчим. Я чувствую тепло его тела через рубашку. Слышу его дыхание. Моё уже сбивается.

Он не торопит. Не спрашивает. Просто смотрит и ждёт.

— Я не знаю, что со мной происходит, — слова выходят сами, я не успеваю их обдумать. — Я запуталась.

Молотов не перебивает.

— Я не хочу от тебя убегать, — продолжаю. — Не хочу делать вид, что хочу этого, потому что закрыться — это логично, потому что изначально я хотела лишь этого... но я боюсь.

— Чего?

Я сжимаю край рубашки.

— Что если я скажу... то, что ты хочешь услышать... я потеряю себя. Словно сдамся, перестану бороться... И ты победишь.

Он молчит. Потом берёт мою руку. Переплетает пальцы.

— А ты не хочешь, чтобы я победил? Хочешь сама? Сама решить с кем, когда и сколько? Ты уже моя, Ангелина, — говорит тихо. — Но не потому, что я тебя купил. Потому что ты сама выбрала остаться.

Я смотрю на наши переплетённые пальцы.

— А если я уйду?

— Не уйдёшь.

— Откуда ты знаешь?

Он усмехается. Качает головой.

— Ты в моей рубашке. Ты спала в моей постели. Ты смотрела на меня, когда думала, что я спал.

Я краснею.

— Ты не спал?

— Я сплю чутко.

Он отпускает мою руку. Встаёт.

— Я хочу съездить к маме, — говорю Молотову в спину.

Он оборачивается.

— Мне нужно поговорить с ней. Разобраться в себе.

— Хорошо, — кивает. — Я отвезу.

— Нет, — я качаю головой. — Я хочу одна.

Он смотрит на меня. Долго. Потом кивает.

— Водитель отвезёт.

— Спасибо.

— Не за что.

Встаю. Иду к двери. Оборачиваюсь.

Он стоит посреди спальни, смотрит на меня. В глазах не контроль, не напряжение — бесконечное терпение.

Я выхожу.

После завтрака, на котором я всё ещё чувствую себя скованной и неспособной расслабиться под его взглядом, еду к маме, смотрю в окно.

Город проносится мимо — дома, деревья, машины. Обычная жизнь. Люди, которые не знают, что я продала себя, чтобы спасти семью. Не знают, что я сплю с человеком, который меня купил. Не знают, что я больше не хочу уходить, потому что этот человек... мне стал дорог?

Водитель молчит. Я молчу.

Мы останавливаемся у реабилитационного центра. Я выхожу. Иду по знакомому коридору.

Мама сидит в кресле у окна.

Увидела меня — заулыбалась. Приподнялась. Обняла. Крепко, уже руками, хоть левая ещё слабая.

— Геля, — она отстраняется, заглядывает в глаза. — Что случилось?

— Ничего, мам. Просто соскучилась.

— Ты меня обманываешь, я вижу это по глазам.

Я опускаю взгляд. Она права.

— Рассказывай, — она садится, кивает на стул рядом.

Я сажусь. Молчу. Потом начинаю рассказывать.

Про Лену. Про предательство. Про то, как я ушла в другую спальню. Про три ночи в одиночестве. Про вчера — не всё, но мама понимает.

— Он сказал, что любит меня, — я смотрю на свои руки. — А я не ответила.

— Ты веришь ему?

— Я чувствую, что он говорит правду, он не стал бы бросаться такими словами, чтобы просто взять меня. Это точно от души.

— А ты хотела ответить ему?

— Хотела, но что-то внутри меня тормозило, я сама себя тормозила, я не могу ему этого сказать...

— Почему?

— Боюсь.

— Чего?

— Того, кем я стану после того, как признаю, — я сжимаю пальцы. — Если скажу — значит, сдамся. А он окончательно победит.

Мама молчит. Берёт мою руку.

— Геля, — говорит тихо. — Ты уже любишь, но изо всех сил стараешься это отрицать.

Возвращаюсь по тропинке к выходу из парка, внутри — умиротворение, словно принятое решение дало мне сил.

Не буду больше бегать. Буду просто жить. А если мне так захочется уйти — то здесь тоже не буду себе противиться.

Сердце тут же отзывается: «Не захочется».

Я улыбаюсь своим мыслям. Фонари зажигаются, разливая тёплый жёлтый свет по брусчатке. Парк пустынный, тихий, только где-то вдалеке лает собака и смеются дети.

Я не знаю, когда это случилось. Когда я перестала бояться. Когда перестала ждать подвоха. Когда перестала думать о контракте, о сроках, о том, что он купил меня, а я продалась.

Просто однажды утром я проснулась в его объятиях и поняла: мне хорошо. Не «терпимо», не «приемлемо», не «лучше, чем раньше». А просто — хорошо. Спокойно. Тепло.

Я не говорю ему об этом. Не могу. Слова застревают в горле, потому что, если я скажу «я люблю тебя» — значит, окончательно сдамся. А меня всю жизнь учили, что сдаваться — это слабость.

Но мама права. Любовь — это не слабость. Это сила. Самая большая.

Я поднимаю глаза от камня и вижу его.

Юрий идёт навстречу по тропинке — в чёрном пальто, без шапки, лицо обеспокоенное, напряжённое. Он смотрит вперёд, вглядывается в темноту парка.

— Ангелина! — окликает, когда видит меня.

Я ускоряю шаг. Он тоже.

— Слава богу, — выдыхает, подходя ближе. — Водитель сказал, ты ушла в парк и не возвращаешься. Я подумал...

— Что я сбежала? — заканчиваю за него.

Он не отвечает. Только смотрит, и в его глазах столько всего, что у меня перехватывает дыхание. Страх. Облегчение. Любовь.

— Нет, — говорю я тихо. — Я не сбежала.

Он подходит вплотную. Берёт моё лицо в ладони — пальцы холодные, но я чувствую только тепло.

— Я испугался, — говорит он. — Очень.

— Прости, — шепчу. — Я не подумала, что ты будешь волноваться.

Он обнимает меня. Крепко прижимает к себе, утыкается носом в мои волосы. Я чувствую, как бьётся его сердце — слишком быстро, как будто он бежал.

Я принимаю его объятия. Прижимаюсь щекой к его груди. Слушаю, как сердце постепенно успокаивается. Всё встаёт на свои места: он со мной, рядом, мне спокойно, хорошо.

Пусть этот договор горит ярким пламенем. Я больше не хочу о нём вспоминать.

Мы возвращаемся к машине в обнимку, как влюблённая парочка, как обычные муж и жена, которые просто гуляли по парку и встретились у выхода. Я замечаю взгляды, которыми нас провожают прохожие: женщина с коляской улыбается, мужчина в деловом костюме отводит глаза, но в них нет осуждения, только интерес и словно одобрение.

Видимо, смотримся мы с Юрием вместе гармонично.

В машине мой муж не отпускает мою руку.

Молчим. Я смотрю на наши переплетённые пальцы — его крупные, тёплые, мои — маленькие, почти детские на его фоне. Красиво. Правильно.

— Зачем ты ходила в парк? — спрашивает он, заводя мотор машины, водителя Юра отпустил, мы едем домой на его машине.

— Мне надо было подумать.

— О чём?

Я поднимаю голову, смотрю на него, в глазах мужа ожидание.

— О нас.

Он поворачивается.

— И что же ты надумала?

Я молчу. Потом слегка улыбаюсь.

— Что я больше не хочу никуда бежать.

Он сжимает мою руку.

— Это хорошо.

— Это правда.

Мы едем домой. Город проплывает за окном — огни, вывески, машины. Обычная жизнь. Люди, которые не знают, что я продала себя, чтобы спасти семью. Что я ненавидела этого человека. Что теперь я не хочу от него уходить.

Дома Юрий усаживает меня на диван, укрывает пледом.

— Ты замёрзла, — говорит он, проводя кончиками пальцев по моей щеке.

— Немного.

— Я сделаю тебе чай.

— Не надо, я сама, — пытаюсь я встать с дивана, но он мягко опускает свою руку мне на плечо.

— Сиди, я сейчас вернусь, — он не слушает меня, оставляет сидеть в гостиной и просто уходит на кухню.

Я смотрю ему вслед. Молотов возится у плиты: ставит чайник, достаёт кружки, мои любимые, с оленями. Я купила их в прошлом месяце в сувенирной лавке, и он сначала ворчал, что они «не вписываются в дизайн». Теперь пьёт из них сам.

Возвращается с двумя кружками. Садится рядом. Я беру одну, грею ладони.

— Расскажи, — говорит он.

— Что?

— Что ты поняла в парке.

Я смотрю на него. На его лицо — спокойное, выжидающее. В глазах не напряжение, а спокойное терпение.

— Я поняла, что устала бояться, — говорю. — Устала ждать подвоха. Устала думать о том, что будет через полгода.

— А что будет через полгода?

— Не знаю, — я делаю маленький глоток из чашки. — Может быть, я останусь. Может быть, уйду. Но я не хочу решать это сейчас.

— Хорошо, — он кивает. — Не решай.

— Ты не злишься?

— На что?

— Что я не могу сказать «да» окончательно. Что я всё ещё сомневаюсь.

Он ставит кружку. Берёт мою руку.

— Ангелина, — говорит. — Я ждал тебя годами. Подожду ещё. Сколько нужно.

Я смотрю на него. Внутри разливается тепло — не от чая. От слов.

— Ты слишком терпеливый, — говорю.

— Я просто люблю тебя.

Я не отвечаю. Не могу. Слова застревают.

Но я придвигаюсь ближе, кладу голову ему на плечо. Он обнимает меня, гладит по волосам.

— Юрий?

— Да, Ангелина?

— Спасибо, что пришёл за мной.

— Я всегда буду приходить за тобой, — говорит он. — Куда бы ты ни пошла.

Закрываю глаза. Чувствую, как он пахнет, и этот запах закрепляется в сознании, как настоящий и очень родной.

Внутри меня тишина. Не та, пустая и холодная, которая была раньше. А тёплая, уютная, как плед, которым он меня укрыл.

Я не знаю, что будет завтра. Через месяц. Через полгода.

Но сегодня — я здесь. С ним. И мне хорошо.

А завтра разберусь.

Апрель в этом году выдался тёплым.

Я сижу на балконе, укутавшись в его свитер — тот самый, огромный, серый, который пахнет им. Под ногами — пушистый плед, в кружке — ромашковый чай с мятой. Кофе мне теперь нельзя.

Живот ещё почти незаметен — лёгкая округлость, которую можно принять за лишний сантиметр после обеда. Но я знаю. И он знает.

Юрий выходит на балкон с планшетом в руке, но я вижу — он не работает. Он смотрит на меня. Всегда смотрит, когда я не вижу.

— Ты замёрзла? — спрашивает.

— Нет, — улыбаюсь. — Мне тепло.

Он садится рядом, накрывает своей рукой мою ладонь, лежащую на животе. Молчит. Гладит большим пальцем тыльную сторону моей руки.

Я откладываю кружку, переплетаю пальцы с его рукой.

— Ты сегодня какой-то напряжённый, — говорю.

— Нет, — он качает головой. — Просто смотрю на тебя и думаю.

— О чём?

— О том, как всё изменилось.

Я не спрашиваю — что именно. Я знаю. Всё изменилось. Год назад я стояла на пороге его дома с рюкзаком за спиной, полным ненависти и отчаяния. А теперь сижу здесь, в его свитере, с его ребёнком под сердцем, и не хочу никуда уходить.

Таблетки я бросила два месяца назад. Не спросила его — просто перестала пить. Он заметил не сразу. А когда заметил — замер, посмотрел на меня, и в его глазах было столько надежды, что у меня перехватило дыхание.

— Ты уверена? — спросил Юра тогда.

— Уверена, — ответила.

Он не стал переспрашивать почему. Просто обнял — крепко, надолго. А потом сказал: «Я буду беречь вас. Обоих».

Слово «обоих» прозвучало так, будто ребёнок уже был здесь. Будто он уже ждал его.

Через месяц тест показал две полоски.

Я помню, как тряслись руки. Как я вышла из ванной с тестом в руке и не могла вымолвить ни слова. Он сидел на кровати, застёгивал рубашку — собирался на работу. Увидел моё лицо, замер.

— Что?

Я протянула тест. Он смотрел на него несколько секунд — целую вечность. Потом поднял на меня глаза.

— Ангелина... — голос сел. — Это правда?

Я кивнула.

Он встал. Подошёл. Обнял. Я чувствовала, как дрожат его руки — впервые за всё время, что мы вместе. Как он прижимает меня к себе, боясь сделать больно.

— Спасибо, — шептал он. — Спасибо.

За что — я не спрашивала. Я и так знала.

С тех пор он изменился.

Не то чтобы стал мягче — нет. Он всё такой же жёсткий на людях, всё так же командует, контролирует, не даёт слабины. Но со мной... со мной он другой.

Он просыпается раньше, чтобы приготовить мне завтрак. Провожает взглядом до ванной, до кухни, до двери. Если я задерживаюсь в магазине на лишние десять минут, он звонит — спокойно, без паники, но я слышу в голосе напряжение.

— Ты где?

— В магазине, Юрий. Я же сказала.

— Я знаю. Просто... проверяю.

Он проверяет. Всегда. Не потому, что не доверяет — потому что боится. Я вижу это в его глазах каждый раз, когда я ухожу одна. Он не запрещает. Не запирает. Но я знаю, что он волнуется.

Поэтому я стараюсь не задерживаться. Возвращаюсь вовремя. Отвечаю на звонки.

Это не контроль. Это забота. Я, наконец, научилась их различать.

— Ты сегодня к маме? — спрашивает Юрий, отвлекая меня от мыслей.

— Да, — киваю. — Хотела заехать.

— Я отвезу.

— Я сама...

— Ангелина, — он смотрит на меня. — Пожалуйста. Я отвезу.

Я не спорю. Потому что знаю — он успокоится, только когда сам посадит меня в машину, пристегнёт ремень и доставит до места. Потом приедет за мной. И так каждый раз.

— Хорошо, — соглашаюсь я.

Он выдыхает. Целует меня в висок.

— Спасибо.

Я улыбаюсь. Какое-то время назад меня бесила его гиперопека. Теперь — греет. Странно, как меняются чувства.

Мама встречает нас на пороге.

Она уже почти здорова — ходит без палочки, левая рука окрепла настолько, что она может держать сумку и даже выжимать бельё. Врачи говорят, что восстановление идёт удивительно быстро.

— Геля, — она обнимает меня, потом отстраняется, смотрит на живот. — Ой, какой уже! Дай посмотрю!

— Мам, там ещё ничего не видно, — смеюсь я.

— Видно, видно, — она гладит меня по животу. — Моя девочка скоро сама мамой станет.

Юрий стоит в дверях, смотрит на нас. Я вижу в его глазах — ему нравится эта картина. Жена, тёща, скоро ребёнок. Семья.

— Проходите, — мама берёт меня за руку. — Я пирог испекла. С яблоками. Тебе можно?

— Можно, — киваю я. — Всё можно, но понемногу.

После чаепития с шарлоткой у мамы я засыпаю прямо в машине, пока мы едем домой.

Это теперь со мной часто: клонит в сон посреди дня, накрывает внезапно, и я отключаюсь прямо в кресле, положив голову ему на плечо.

Юра не будит. Просто едет тише, осторожнее, чтобы не трясло.

Просыпаюсь, когда мы уже паркуемся у дома.

— Приехали, спящая красавица, — говорит он тихо.

— Я опять спала?

— Спала.

— Долго?

— Почти всю дорогу, — он убирает прядь с моего лица. — Ты красивая, когда спишь.

Я улыбаюсь сонно. Он выходит из машины, обходит, открывает мою дверь. Подаёт руку. Я выбираюсь, чувствуя, как ноги затекли.

— Устала? — спрашивает.

— Немного, — признаюсь.

Он обнимает меня, прижимает к себе. Я кладу голову ему на грудь, слушаю, как бьётся сердце.

— Я люблю тебя, Ангелина, — говорит он. — И нашего малыша. Очень люблю.

Я закрываю глаза. Чувствую, как его рука ложится на мой живот — осторожно, бережно, будто он гладит самое дорогое в мире.

— Я тоже тебя люблю, — отвечаю.

Не боюсь больше этих слов. Они приходят легко, как дыхание.

— Пойдём домой? — он целует меня в макушку.

— Пойдём.

Домой. Туда, где тепло, где пахнет его парфюмом и моими цветами, где на столе ждёт ужин, а в спальне большая кровать, на которой мы засыпаем в обнимку.

Домой. Туда, где меня любят.

Мы идём медленно. Он держит меня за руку, другой рукой придерживает за талию. Я смотрю на наши переплетённые пальцы и думаю о том, как всё начиналось и как всё обернулось.