Глава1

Глава 1 >

Спустя год.

— Падла бессмертная! Сама на тот свет собралась и нас с собой хочешь

прихватить? — водитель такси, в котором Цербер ехал в аэропорт, только что

резко нажал по тормозам, избежав столкновения с джипом вишневого цвета,

который его подрезал на повороте.

Нет, Николай не врезался носом в спинку переднего сиденья — успел среагировать.

И да, он тоже считал, что за рулем сидит женщина. Потому что какой нормальный

мужик купит себе джип такого цвета?

— Ты глянь, а? Этой заразе тоже в аэропорт надо! — водитель никак не мог

успокоиться. — Нет, можно подумать, что тебе одной туда надо, а остальные

так, на прогулку выехали!

Водитель торопился, потому что ему были обещаны хорошие чаевые, если он успеет

довезти своего пассажира за отведенный промежуток времени.

На парковку перед входом в аэропорт такси влетело за пять минут до конца этого

часа Х. Припарковавшись, к слову, как раз за тем самым вишневым джипом.

Цербер расплатился с таксистом, добавив обещанные щедрые чаевые и вышел из

машины. Номер джипа он видел, а это значит, что тот теперь отложился у него

в памяти — годами выработанная привычка запоминать детали. Ему даже стало

интересно — правда, что ли, машина женщине принадлежит?

“Потом пробью!” — решил на автомате.

К слову, из джипа выпорхнула стройная блондинка чуть выше среднего роста и

выкатился потеющий колобок, который был ниже своей спутницы на полголовы.

Блондинка была одета в платье сиреневого цвета. Оно скрывало колени, но

открывало плечи.

“Странный выбор дорожного наряда”, — мелькнула мысль в голове у Цербера.

Грудь крепкая троечка, подтянутая попка, стройные ноги, изящные, как у

породистых скакунов, щиколотки. Обута дама была, что неожиданно, в туфли не

на шпильках, а в удобные балетки.

На плече дорогая сумка в цвет балеткам, в руках не то шарф, не то платок.

Колобок катил небольшой чемодан, который, скорей всего, принадлежал не ему, а

женщине. Мужчина что-то говорил, не замолкая, женщина шла молча, не глядя на

своего собеседника.

И почему Церберу кажется, что она хочет побыстрее отделаться от своего

спутника? Поругались, голубки? Папик не угодил своей зае с подарком?

“Что за херня лезет в мою голову? ” — выругался сам на себя, входя в здание

аэропорта и оглядываясь, пытаясь сообразить, в каком направлении ему идти на

регистрацию.

Эта командировка выдалась на редкость выматывающей. Цербер мог остаться ещё на

сутки в этом городе, отоспаться в отеле, может быть, снять даму нетяжелого

поведения для снятия напряжения другого плана, но ему за каким-то членом

приспичило лететь домой сегодня.

“Стареешь, Цербер” — иронично хмыкнул он тогда про себя.

Как результат, он купил билеты в эконом, ткнув не в ту кнопку. Купил за пять

часов до вылета самолёта, а это значит, что регистрацию на рейс ему надо

делать уже в аэропорту, а не он-лайн. Хорошо, что из багажа у него была

только ручная кладь.

Сориентировавшись, Николай двинул в сторону окон регистрации и даже почти не

удивился, когда увидел блондинку с колобком в той же самой очереди и к тому

же самому окну регистрации.

Дама тоже летела в тот же город, что и Цербер, и тоже экономклассом. Очереди к

соседним двум окнам для регистрации в бизнес-класс на их рейс не было.

— Душа моя, ну что же вы так скоропостижно собрались уехать? — лепетал колобок,

то и дело норовя или обнять свою красавицу, или чмокнуть в оголенное

плечико.

“Хорошо, что лишь уехать скоропостижно, а не покинуть!” — хмыкнул Цербер

мысленно, невольно став свидетелем их разговора.

— Спасибо, что не сказали “покинуть вас”! — услышал Николай насмешливое от

женщины, умудрившейся повторить его собственные мысли слово в слово.

— Душа моя, я рядом с вами полностью теряю контроль над собой и над своими

желаниями!

Колобок предпринял новую попытку чмокнуть оголенное плечо, но женщина успела

дернуть им, уходя от мясистых губ своего ухажера.

— Олег Владимирович, держите в узде свои желания вместе с контролем! То, что вы

не можете совладать с ними — это исключительно ваши проблемы, — новое

движение плечом. — Не хотелось бы, знаете, потом объясняться с вашей

супругой и доказывать, что мы с вами только коллеги.

Настала очередь колобка дергаться и из-под тишка оглядываться.

— Душа моя, ну зачем же вы так со мной? Я ведь уже и номер для нас… для вас

снял в самом лучшем отеле и самый лучший ужин в номер заказал…

— Номер тоже самый лучший? — вновь насмешливое в ответ.

Очередь медленно, но верно продвигалась, до заветного окна регистрации

оставалась всего одна пассажирка, когда скучающая дама в окне для

бизнес-класса, глядя в глаза Цербера, сделала ему приглашающий жест рукой.

Ровно в этот же момент настала очередь подходить к окну и блондинке. К окнам

регистрации они шагнули одновременно — она для пассажиров, летящих классом

эконом, а Цербер к соседнему окну.

— Девушка, а может можно поменять на место в бизнес-классе? — спросил в

надежде, что есть места. — Само собой, я доплачу.

— Нет, нельзя, — отбрили Цербера тут же и, сжалившись, пояснили: — Всё занято.

Самолет полный.

— Это что ж за слёт колобков-романтиков у вас тут случился? Не сезон вроде, —

не удержался, спросил, матеря себя мысленно за то, что не остался “на

отоспаться” в отеле, в самом, мать его, лучшем номере.

— Ну у нас регулярно какие-то проходят, — усмехнулась женщина, занося данные

шикарного мужика в дорогом костюме и белоснежной сорочке в программу

регистрации на рейс. — Единственное, что могу предложить — это место у

иллюминатора.

Не дождавшись его ответа, она распечатала билет, вложила его в паспорт Цербера

и выдала ему документы с дежурным пожеланием:

— Хорошего полета!

— Спасибо, — кивнул машинально и двинул на шмон перед прохождением в зону для

улетающих.

Глава 2

Глава 2

Цербер устроился в своем кресле, перевел телефон в авиарежим, пристегнулся и

закрыл глаза. Да, эта командировка вымотала его до предела. Четыре часа

полёта он надеялся проспать.

Конечно, при условии, что сосед окажется адекватным и не полезет с разговорами.

В бизнес-классе такие обычно и летают — ценящие тишину и личные границы. Но в

этот раз он летел экономом.

Он уже почти провалился в сон, когда кресло рядом мягко прогнулось под чьим-то

весом. Запах — первое, что всегда выдаёт человека. Лёгкий, дорогой, с нотами

ветивера, сандала и дыма. Не резкий, не кричащий. Женский. И слишком

интересный, чтобы его игнорировать или не узнать. И он его уже знал.

Он приоткрыл один глаз — чисто на инстинктах. Мимо проходили последние

пассажиры. Рядом с ним устраивалась та самая блондинка в сиреневом. Длинные

волосы были убраны в низкий хвост, шарф, который она до этого держала в

руках, сейчас был накинут на плечи.

Движения у женщины спокойные, без лишней суеты. Села, пристегнулась и только

потом бросила на него быстрый взгляд.

Серые глаза. Внимательные, цепкие. Смотрела секунду, не больше. Потом

посмотрела в иллюминатор.

“А ведь она явно знает себе цену”, — отметил он мысленно. Впрочем, он это понял

ещё стоя за ней в очереди на регистрацию рейса.

Закрыл глаза снова и даже успел провалиться в сон до того, как самолет начал

выруливать на взлет.

Эта привычка засыпать мгновенно и в любых условиях — тоже результат его работы.

Неожиданно Цербер был разбужен до противного ожидаемым звуком.

Храпом. Мощным, богатырским, таким вот прям во всю мощь легких.

Николай открыл глаза — не могла же эта изящная блондинка так храпеть? Посмотрел

на женщину, сидящую рядом и неожиданно залип, пользуясь тем, что женщина

этого не видит.

Красива, успешна. Очевидно, что умна. И явно старше, чем кажется на первый

взгляд — ей уже точно за тридцать пять, скорей всего ближе к сорока. Хороший

вкус в выборе дорогой, но не кричащей одежды. И почему-то он был уверен: она

не замужем.

Правда, дама сделала странный выбор одежды для дороги, но тут в памяти Николая

всплыли слова колобка: “Душа моя, ну что же вы так скоропостижно собрались

уехать?”

Скорей всего, они были на каком-то торжестве, может быть корпоративе, и она

могла элементарно рвануть в аэропорт сразу, в чем была.

Богатырский храп, зайдя на новый уровень мощи, повторился. И доносился он…

Цербер прикрыл глаза, вспоминая пассажиров, которые уже сидели на своих

местах, когда он вошел в салон самолета… Скорей всего с третьего ряда.

Именно там сидел крупный мужик лет шестидесяти.

Храп оборвался так же внезапно, как и начался — видимо мужика разбудила,

сидящая рядом с ним жена.

Цербер покосился на незнакомку, сидящую рядом. Она, закутавшись в свой шарф,

спала.

Ну или делала вид, что спит.

Цербер последовал примеру незнакомки и вновь закрыл глаза, и ровно в этот

момент мужик из третьего ряда всхрапнул так, что будь Цербер нежной фиалкой,

он бы точно получил инфаркт.

Николай открыл глаза и понял, что он ненавидит экономкласс.

Не просто не любит — ненавидит лютой, животной ненавистью. Ненавидит эти

кресла, которые явно делали для людей ростом метр пятьдесят и весом с тощую

курицу.

Ненавидит подлокотники, которые впиваются в тело где-то под ребрами.

Ненавидит пластик, который скрипит под ним, когда он пытается хоть чуть-чуть

изменить позу.

А ещё он ненавидит свой рост.

Сто девяносто пять сантиметров чистой, злой, вымотанной мускулатуры.

Так что да, эти кресла точно ему не по росту!

Колени упираются в спинку впереди стоящего кресла. Не просто упираются —

въедаются. Создаётся ощущение, что сейчас пластик не выдержит и треснет, а

пассажир впереди (какой-то тощий очкарик, который уже успел наклонить спинку

до упора, будто он в люксе летит) получит мощнейший удар в поясницу.

“Идиот! — мысленно обругал себя. — Думать надо было, когда покупал билет!”

Цербер попытался раздвинуть ноги и тут же сдвинул их снова.

Неприлично сидеть вот так, рядом с женщиной, пусть бы даже и спящей.

Он перевел взгляд на часы. Прошло всего сорок минут полета.

Впереди ещё три часа двадцать минут ада.

И тут, как вишенкой на этом дерьмовом торте, вступает главный артист. Третий

ряд. Новая порция храпа.

Николай попытался вернуть себе спокойствие медитацией, но под рулады храпа у

него нихрена не получалось.

Поясницу ломило. Шея затекла. Правая нога начала затекать минуту назад, но он

не мог её вытянуть, потому что там было кресло соседки. Его левая нога

угрожала проломить дыру в обшивке — больше её деть было некуда.

Он поменял позу, наверное, уже в сотый раз, но легче не становилось. И вдруг

Цербер сначала почувствовал, как кто-то тронул его за рукав, а потом он

услышал:

— Простите, — раздалось негромкое совсем рядом.

Он открыл глаза и посмотрел на незнакомку. Блондинка протягивала ему наушник —

один из двух. Второй был у неё в ухе. В другой руке она держала телефон.

Он удивленно поднял брови.

— У вас своих нет, — сказала она ровно. — А это единственное спасение от храпа.

Хотя бы частично.

— Спасибо, не надо, — ответил он, разглядывая её уже без стеснения.

— Боитесь, что подсуну что-то сомнительное? — она чуть приподняла бровь, качнув

телефоном в руке. — Или вы из тех, кто принципиально не пользуется чужими

вещами?

— Я из тех, кто не любит музыку в наушниках.

— Ну, дело ваше, — она пожала плечом и воткнула оба наушника себе. — Я просто

предложила вам помощь.

Цербер не привык к такому. Обычно люди либо избегали его взгляда, чувствуя за

его плечами нечто опасное, либо слишком усердно пытались понравиться,

чувствуя его силу и превосходство над ними.

Незнакомка же просто предложила помощь. Ему. Как старому знакомому.

Николай быстро перебирал в памяти файлы. Нет. Он её не знает. Такую эффектную

женщину он бы точно запомнил.

— Вы всегда так бесстрашно предлагаете наушники незнакомцам? — спросил он.

Она вытащила один наушник, чуть наклонив голову:

— Только тем, у кого уставший вид и явное желание спать. Но вы, кажется, уже

передумали.

— С чего вы взяли?

— Вы смотрите на меня, а не спите, — ответила она с лёгкой усмешкой.

Глава 3

Глава 3

Так и не дождавшись от него согласия принять от неё помощь, женщина пожала

плечами и прикрыла глаза. Длинные ресницы дрогнули, и Николай поймал себя на

том, что смотрит на неё дольше, чем следовало.

— Вы меня разглядываете, — сказала она, не открывая глаз.

— А вы — притворяетесь, что спите, — парировал он.

Она открыла глаза, повернулась к нему. Взгляд — в упор.

— Допустим. И что дальше?

— Дальше вы скажете, зачем на самом деле предложили наушник.

— А вы скажете, почему так подозрительны?

— Я первый спросил, — ляпнул, не ожидая от самого себя такого.

Она усмехнулась, услышав его аргумент, но ответила:

— Хорошо. Я не могла заснуть, потому что вы всё время возились рядом. Когда я

садилась на свое место, вы спали. Спали и когда мы взлетали. А потом, вдруг,

проснулись. Вы не пытались пробраться мимо меня, чтобы сходить в туалет, не

вызывали стюардессу с напитками, вы просто не могли устроиться. У меня здесь

музыка для медитации, поэтому я предложила вам наушник. Но стоило мне

вытащить один, как я услышала причину вашей бессонницы.

Она усмехнулась:

— Должна признать, причина веская и очень громкая.

Николай неожиданно хмыкнул и кивнул, соглашаясь со словами своей соседки.

— Не хотите наушник, могу предложить поменяться с вами местами. Так хоть ноги в

проход вытяните.

— А вам непременно надо хоть как-то меня осчастливить? — Цербер впился в

незнакомку взглядом. — С чего, вдруг, мне такой приоритет? От колобка

скоропостижно сбежали, не пожелав принять его внимание, а ко мне такое

участие? Или вы из тех женщин, которые предпочитают всё и всегда делать

сами? Даже выбирать себе партнера на ночь?

— А мы с вами сейчас точно об одном и том же говорим? — женщина удивленно

вскинула брови. — Или от вас тоже только что скоропостижно сбежали? —

отзеркалила она его же сарказм и вдруг спросила: — Вы кого-то боитесь? Или

просто привыкли проверять каждого, кто оказывается рядом и предлагает вам

свою помощь?

“Мудак!” — обругал себя мысленно Цербер, а вслух произнес:

— Извините. Просто я очень устал и планировал в полете выспаться, а тут это

износилование одним человеком всего самолета.

— Ладно. Давайте по-честному. Я не буду делать вид, что сплю, а вы не будете

делать вид, что не смотрите на меня. Идёт?

— Идёт, — неожиданно для себя согласился он. Эта женщина всё больше и больше

нравилась ему.

— Николай, — представился первым.

— А…ина, — представилась она в ответ и протянула ему свою ладонь.

Из-за того, что именно в этот момент мужик опять всхрапнул, имя прозвучало

неразборчиво. Но Николай уловил: женское, мягкое. Кажется…

Он секунду смотрел на её руку, потом пожал. Ладонь тёплая, сухая, нежная кожа,

узкая ладонь, тонкие пальчики. А рукопожатие уверенное, не такое сильное,

как мужское, но и без женского жеманства. “Ах, я думала, он мне ручку

поцелует, а он мне её чуть не сломал!”

“Изящные щиколотки, узкие ладони… Интересно, она везде такая узкая?” —

пронеслось вдруг кометой в его мозгу.

Додумать свою шальную мысль Цербер не успел, потому что в этот момент динамики

ожили и они услышали голос стюардессы:

— Уважаемые пассажиры! В связи с резким ухудшением погодных условий аэропорт

назначения временно закрыт. Наш самолёт совершит посадку на запасном

аэродроме в город Н-ке. Приносим извинения за доставленные неудобства.

Ожидаемое время посадки — через тридцать минут.

По салону прокатился недовольный гул голосов.

Женщина, услышав название города, вздрогнула, но не издала ни одного

недовольного звука. Только медленно повернула голову к Николаю, потом

перевела взгляд в иллюминатор и медленно, словно выравнивая дыхание,

выдохнула.

“Очень интересно… Что за черт? Плохие воспоминания, связанные с Н-ском? Или так

важно было именно сегодня домой вернуться?”

Додумать Цербер не успел, потому что услышал голос соседки:

— Никогда не бывала в этом городе. А вы?

— Бывал.

— И что там интересного?

— Есть пара неплохих ресторанов. Не хотите составить мне компанию?

Она посмотрела на него с прищуром.

— Вы предлагаете вместе поужинать?

— А вы против?

Она сделала паузу, что интересно не театральную. Было похоже на то, что она

действительно взвешивает все “за” и “против”.

— Неожиданно, — ответила наконец честно. — Но, кажется, у меня не так много

вариантов. Ужин в компании случайного попутчика в чужом городе — не самый

плохой способ провести этот вечер.

— Я польщен, — ответил сухо.

— И правильно, — отзеркалила она мгновенно.

“А ей палец в рот не клади!” — усмехнулся мысленно.

Самолёт начал снижаться. За облаками проступали огни незнакомого города.

Николай смотрел на неё, и впервые за долгое время чувствовал не

профессиональное любопытство, а простое человеческое желание узнать, кто эта

женщина. Почему он не может отвести от неё взгляд? И почему эта вынужденная

посадка не вызывает у него ни капли досады, хотя должна бы.

— Вы так и не сказали, чем занимаетесь, — напомнил он.

— А вы и не спросили, — парировала она.

— Спрашиваю.

— Поздно, — она поднялась, когда самолёт зарулил на стоянку. — Сначала ужин.

Потом — личные вопросы.

— Вы всегда так торгуетесь?

— Только, когда мне действительно интересен собеседник, — она взяла свою сумку.

— А вам, Николай, стоит быть осторожнее. Я могу оказаться не той, за кого

себя выдаю.

Он усмехнулся.

— Это вряд ли.

— Почему вы так уверены?

— Потому что я редко ошибаюсь в людях.

Она посмотрела на него долгим взглядом, и в её глазах мелькнуло что-то — то ли

насмешка, то ли странная грусть.

— Увидим, — сказала она и первой направилась к выходу.

Цербер задержался на секунду, глядя ей вслед. Что-то в этой женщине было не

так. Чем-то она зацепила его, разбудила интерес и желание просто пообщаться.

Этот вечер в чужом городе явно обещал стать либо началом чего-то очень

интересного, либо самой большой его ошибкой.

И третьего в данном конкретном случае было не дано.

Глава 4

Глава 4

Бар назывался «Уголь».

Это место было с явно выраженным мужским характером — в отделке использовалось

тёмное дерево и натуральный камень, на стене телевизор транслировал камин с

горящим огнем — нейронка, понятное дело, но выглядело вполне натурально.

На грани слышимости играл джаз.

Николай попросил для них столик в углу. Сел так, чтобы видеть вход в ресторан.

Привычка, от которой он не отказывался даже в компании красивой женщины.

Официант оставил меню и отошел к барной стойке, давая им возможность изучить

меню.

Алина села напротив, поправила шарф.

Она не суетилась, не поправляла волосы перед зеркалом, не доставала пудреницу.

Просто положила руки на стол и посмотрела на него.

— Предлагай, что здесь стоит попробовать? — сказала она, перейдя на “ты” так

естественно, будто они были знакомы уже лет десять.

— Ты смелая, — заметил он, принимая правила игры. — Или просто голодная?

— И то, и другое, — улыбнулась, без намека на кокетство. — Но ещё мне

интересно, что ты закажешь. Мужчины раскрываются в выборе еды. Ты знал это?

— И что же я о себе раскрою, если закажу стейк с кровью? — хмыкнул.

— Что ты хищник. И не привык идти на компромиссы, — тут же последовал ответ.

— А если рыбу?

— Что умеешь ждать и не бросаешься на первое, что попалось.

Он усмехнулся и продолжил:

— А если салат?

— Тогда я заплачу за тебя и уйду. Потому что мужчина, который в баре заказывает

салат, не мой герой. А если ты задашь ещё один вопрос, то я сразу встану,

пересяду за другой столик, поужинаю в тишине и спокойствии.Яголодна .

Николай рассмеялся, такого ответа он точно не ожидал, что ж эта женщина

определенно умела удивлять.

— Позволишь сделать за тебя заказ? Я попробую угадать блюдо, которое бы ты

заказала.

— А давай! — она открыто ему улыбнулась и откинулась на спинку стула, так и не

открыв меню.

Цербер же поднял руку и сделал знак официанту.

— Два стейка. Средней прожарки. Картофель, запеченный в фольге на углях, салат

из рукколы и помидоров черри с мягким сыром. И бутылку красного. Сухого, —

он посмотрел на неё. — Угадал?

— Почти, — она чуть прищурилась. — Я бы взяла полусухое.

— Почему?

— Потому что сухое — это про контроль и категоричность. Полусухое — про

удовольствие и умение вовремя остановиться.

— И что ты выбираешь?

— Сегодня всё-таки полусухое, — она улыбнулась. — Но ты заказываешь, тебе и

решать.

Николай сделал парню жест, чтобы тот наклонился к нему. Прошептал название

вина, официант кивнул и исчез.

Цербер тоже умел играть в такие игры.

Алина сидела, откинувшись на спинку стула, устроив тонкие руки на подлокотниках

и рассматривая сидящего напротив неё мужчину открыто, абсолютно не таясь. На

её губах играла легкая улыбка, взгляд без стеснения скользил по красивому

мужскому лицу, по его плечам и рукам, которые лежали на столе, и задержалась

на пальцах.

— Почему ты не женат? — спросила она спокойно.

— С чего такой вывод? — удивился искренне. — Только лишь потому, что нет кольца

на безымянном пальце?

— Кольцом обмануть легко. А вот прочими мелочами — нет.

— Это какими же? — настала очередь и Николая откидываться на спинку стула и

точно так же, открыто, рассматривать женщину, сидящую напротив

— У женатых мужчин другой взгляд. Они либо ищут приключений, и тогда смотрят

слишком масляно. Либо боятся, и тогда косятся по сторонам, думая, что это не

заметно женщине. Ты смотришь на меня как на… интересную задачу. Я смогла

тебя удивить.

— И часто ты анализируешь мужчин? — почему-то этот момент Церберу был крайне

важен.

— Только тех, кто мне нравится, — ответила она без паузы.

Николай не ожидал такой прямоты. Это было… освежающе.

— И я тебе нравлюсь? — улыбнулся одними губами, однако его взгляд по-прежнему

оставался холодным.

Чувство, что с ним ведут какую-то игру, почему-то лишь только усиливалось.

— Пока да, — она взяла бокал с водой, сделала глоток. — Но вечер не закончен.

Ты можешь испортить впечатление.

— Чем, например?

— Начнешь хвастаться связями. Или, хуже того, начнёшь травить пошлые анекдоты.

— А если не начну?

— Тогда ты уникум, от которого надо держаться как можно дальше.

Николай расхохотался. Искренне, от души, закинув голову назад.

О, да! Определенно, эта женщина и сама была уникум. Только вот держаться

подальше от неё Церберу совсем не хотелось.

В этот момент официант принес им вино. Показал этикетку мужчине, тот кивнул,

одобряя. Он же сделал первый глоток и вновь кивнул. После этого парень

разлил вино и вновь удалился.

Они оба подняли свои бокалы и Цербер произнес:

— А давай выпьем под банальный тост! За нашу встречу.

Алина усмехнулась и протянула руку с бокалом. Стекло тонко звякнуло и они оба

сделали всего по паре глотков.

Цербер замер, ожидая её вердикта. Узнает, какое вино он заказал?

— Все-таки сухое, — вынесла свой вердикт и усмехнулась, глядя открыто в его

глаза: — А ты у нас однако самоуверенный товарищ. И судя по тому, что это у

нас… — она задумалась, сделала ещё глоток, покатала его во рту, кивнула сама

себе, — Шираз. Стейки тут подают жирные.

— Браво! — Николай искренне рассмеялся. — Браво за Шираз, но почему

самоуверенный?

— Ну кто же сухим вином спаивает женщину? — тонко улыбнулась, глядя на него

поверх бокала.

— Ты себе даже не представляешь, насколько я самоуверенный! — проговорил,

оставаясь абсолютно серьёзным.

Нет, эта женщина ему определенно всё больше и больше нравилась.

— Ну, тогда и у меня будет банальный тост, — женщина подняла свой бокал.

— Давай, — он поднял свой в ответ.

— Предлагаю выпить за случайности, — сказала она, чокаясь. — Которые иногда

оказываются не такими уж случайными.

Он сделал свой глоток, глядя на женщину, чьё имя он даже толком не расслышал,

поверх бокала. Что-то в её интонации снова показалось ему странным. Словно

она либо что-то скрывала о себе, либо… Либо она знала его. И то другое

вполне могло быть. Нам всем есть, что скрывать, особенно тем из нас, у кого

уже половина жизни прожита.

— Ты так и не сказала, кем работаешь, — напомнил он.

— А мы так ещё и не поужинали, — она ещё отпила вино, одобрительно кивнула и

вернула бокал на стол.

В этот момент им принесли их мясо.

— То есть скажешь, но после ужина? — решил поймать её на слове.

— А так ли уж важно, кем именно я работаю? Зачем тебе это знать? Чтобы найти

повод не звонить мне завтра? “О, она бухгалтер, а это всё равно что синий

чулок — скучная, сухая, холодная”. Или: “О, она художник, творческая натура,

эмоциональные качели, с ней будет слишком сложно общаться”.

— То есть при любом раскладе, ты не оставляешь нам шанса? — подвел итог.

— Мы только что пили за случайные встречи. Встречи не всегда имеют какое-то

дальнейшее развитие отношений, а уж случайные… — улыбнулась отстраненно,

думая явно о чем-то своем и договорила: —Особенно случайные…

“Нет, она определенно не та, за кого себя выдает!” — подвел итог своим

размышлениям Цербер.

Но всем известно, что чем сложнее загадка, тем интереснее её разгадывать. А уж

сложные загадки Цербер умел разгадывать как никто другой.

Глава 5

Глава 5

Они ужинали и перебрасывались словами ни о чем и обо всем сразу. И Николай

ловил себя на мысли, что смотрит на неё чаще, чем в собственную тарелку.

Ему нравилось в этой женщине абсолютно всё — как она держится за столом, как

смеётся, как чуть склоняет голову набок, когда думает.

— Ты замужем? — задал он наконец вопрос, который его мучил последние полчаса.

— Была, — она не стала отнекиваться. — Давно и недолго.

— Он тебя обидел?

— Нет, — она покачала головой. — Мы просто как-то внезапно выросли из нашего

брака, перестали быть нужны друг другу. Знаешь, когда вы живёте в одной

квартире, ведете совместное хозяйство, но сначала не совпадаете графиками,

потом не совпадаете жизнями, а потом выясняется, что вам просто уже не о чем

разговаривать?

— Знаю, — ответил и сложил приборы.

— Вот, — она отставила тарелку. — Значит, ты меня понимаешь. Не знаю, как ты, а

лично я не хочу так больше.

— А как хочешь?

— Чтобы меня воспринимали не как функцию для снятия стресса через секс. И не

как удобное дополнение в ведении домашнего хозяйства. А как меня. «Живого

человека, со всеми странностями, плохим настроением, дурацкими привычками»,

— говоря это она смотрела ему прямо в глаза. Говорила без эмоций, а по сути,

обнажала перед ним душу. — Я давно не наивная девочка, и уж точно не

избалованная принцесса. Так что прекрасно понимаю, что всё это должно

работать в обе стороны. Иначе никак.

Николай молчал. Он вдруг понял, что давно не слышал таких простых и честных

слов.

— А ты? — спросила она. — Чего хочешь ты?

— Не знаю, — ответил он. — Я давно об этом не думал.

— Странно, — она взяла бокал, сделала глоток, — очень странно. Ты не похож на

того, у кого не может быть счастливого будущего.

— Ты думаешь? — спросил, лишь бы не молчать. Эта женщина сама о том не

подозревая, сковырнула в его душе старые болячки.

Вместо ответа на его вопрос она произнесла:

— Здесь есть десерт? Хочу шоколад и мороженое. Готов попробовать нечто новое? —

она чуть прищурилась и посмотрела ему в глаза.

Не дождавшись ответа, подняла руку, подзывая официанта, а едва тот подошел

произнесла:

— Нам десерт. Есть у вас шоколадный фондан с шариком ванильного мороженого?

— Да.

— Отлично! Нам один на двоих. С одной ложкой, — и после того как парень отошел

от их столика, пояснила, глядя в потемневшие глаза мужчины, сидящего

напротив: — Так интереснее, поверь.

И он поверил. Да, это было интересно. Слишком интересно.

Тарелку с десертом она поставила в центр стола и, глядя в его глаза, взяла в

руки ложечку.

От одного её взгляда кровь в жилах Цербера вскипела и рванула в район паха. Он

мысленно выматерился, но остался сидеть, как сидел. Не лезть же ему сейчас

было рукой под стол, чтобы элементарно поправить вставший колом членом!

А Арина или… (он же правильно услышал её имя?) медленно разломила верхний

нежнейший слой бисквита. Из самой серединки, подобно лаве из жерла вулкана,

потек густой горячий шоколад.

Самым кончиком ложечки искусительница подцепила кусочек ванильного пломбира и

поднесла ко рту.

Слизнула сладкое великолепие с металла медленно, глядя в глаза Цербера. Он

видел, как между белоснежными зубами мелькнул юркий язык, как женщина чуть

прикрыла веки, наслаждаясь вкусом и как сглотнула, проглатывая.

Она открыла глаза, поймав его в плен своих глаз, спросила чуть охрипшим

голосом:

— Хочешь попробовать?

Он наклонился к столу, взял её руку в свою — не отбирая ложку, а просто

накрывая её пальцы своими и точно так же, медленно отломил кусочек десерта.

Затем, точно так же, не отрывая своего взгляда от её, отправил десерт себе в

рот.

Есть с одной ложки с незнакомым человеком — это было более, чем странно. Он

чувствовал себя идиотом — он взрослый мужик, много чего повидавший в жизни и

фондан, одной на двоих, ложкой? Не всегда он снимал женщин, его тоже

пытались соблазнить, увлечь, затащить в койку.

Иногда, когда соблазнительница ему нравилась, он делал вид, что повелся.

Но то, что творила эта женщина — это было сексуально, порочно и, сука, как же

это заводило его!

Она не отдернула руку, не сделала попытки вырвать свою ладонь из его захвата.

Наоборот, она расслабилась, давая ему возможность управлять своей рукой.

Грудь под тонкой тканью платья колыхнулась от глубокого вдоха, женский взгляд

поплыл и она, дразня кончиком языка, аккуратно облизала губы.

— Едем? — прошептал осипшим голосом.

— Едем, — согласилась без лишнего жеманства.

Церберу этого было достаточно. И как же ему, черт возьми, зашло то, что она

согласилась и не стала ломать комедию…

Он вызвал такси, кинул на стол деньги за ужин и они, не говоря больше ни слова,

вышли из бара…

Глава 6

Глава 5

Такси летело по ночному городу. Они сидели на заднем сиденье, не касаясь друг

друга и не говоря ни слова, но воздух между ними стал таким же горячим и

тягучим, как расплавленный шоколад из того самого фондана.

Цербер чувствовал жар её бедра в нескольких миллиметрах от своей ладони, слышал

её дыхание — слишком частое для спокойствия. Он чувствовал её всю! Каждой

клеточкой своего организма!

А она делала вид, что смотрела в окно, на бегущие огни витрин и на город,

мелькающий за окном, но он видел её отражение в стекле. И в этом отражении

она смотрела на него, с задумчивым выражением на лице, явно думая о чем-то

своем.

Он назвал адрес отеля — останавливался сам там несколько раз и был уверен в их

репутации.

Арина… (а Арина ли?) он вдруг поймал себя на мысли, что ему абсолютно всё

равно, как правильно её зовут. Сейчас было не до имен.

Он спросит потом. И он запомнит.

На ресепшен их встретили дежурным радушием и улыбками. Они подали свои

паспорта, и через несколько минут Николаю выдали магнитный ключ.

В лифте они стояли рядом, их вновь разделяли смешные миллиметры, но они

смотрели на мелькающие цифры на табло и молчали. Тяжело дышали оба, между

ними искрило и это было уже почти буквально.

Николай чувствовал, как бешено колотится его сердце — глупо, по-мальчишески, в

совсем не свойственном ему нетерпении.

Он не помнил, когда в последний раз его так трясло от предвкушения. Его пальцы

потянулись к её руке, и он сжал их в кулак, не давая себе к ней

прикоснуться.

Не здесь. Не сейчас. Иначе он разделает ее тут же, в лифте, и они переполошат

всю гостиницу.

Осталось всего чуть… Ещё минута…

Наконец лифт звякнул, сообщив, что это их этаж.

Коридор тянулся бесконечно — номер, что им дали, был в самом его конце. Их шаги

скрадывал толстый ковер, а приглушенный свет ламп скрывал их лица, вздумай

сейчас кто-нибудь выглянуть из своего номера.

Цербер приложил к замку карточку-ключ, и в тишине коридора сигнал на открывание

замка прозвучал слишком громко.

В полной тишине они вошли в номер.

Дверь захлопнулась за их спинами, отсекая от всего мира.

Они не зажигали свет — только тусклый ночник у кровати разливал по номеру

золотистый полумрак.

Алина стояла, привалившись спиной к двери, и смотрела на него. В её глазах

горел дикий огонь желания, и сейчас в них уже не осталось ни тени сомнения.

Только этот тягучий, расплавленный шоколад с привкусом мороженого и красного

вина.

Николай шагнул к ней, но не спешил касаться. Он смотрел на её губы, наверняка

всё ещё хранящие вкус десерта.

С каким бы желанием он сейчас впился в них поцелуем.

Башню срывало желанием, а в штанах уже давно всё стояло колом, как у малолетки

на первом свидании.

Положил ладонь на дверь рядом с её лицом, наклонился ниже, чтобы чувствовать

тепло её дыхания и аромат уникальных, как и она сама, духов.

— Арина, — выдохнул он её имя.

— Да, — прошептала она в ответ с таким же протяжным выдохом, не став его

поправлять.

“Пусть называет, как хочет! Так даже лучше”, — проскользнула шальная мысль.

А он больше не мог ждать.

Растягивая, в каком-то немыслимом извращении, собственное удовольствие, Цербер

провел кончиками пальцев по её скуле, заправил выбившуюся прядь за ухо, на

мгновение задержался на шее, чувствуя, как бьется под тонкой кожей пульс.

А потом накрыл её губы своими — сдержанно, с таким напряжением, что дрожали

руки, когда он обнимал эту необыкновенную женщину.

Обнимал аккуратно и нежно, держась из последних сил, чтобы не сорваться в

грубость.

Она ответила на его поцелуй сразу. Изящные тонкие пальцы вцепились в лацканы

его пиджака, притягивая ближе, не оставляя ни сантиметра пространства между

ними.

Вкус шоколада и мороженого, смешанный с особенным запахом её духов, ударил ему

в голову.

Николай углубил поцелуй, и она не отстранилась — напротив, приоткрыла губы,

впуская его, встречая язык своим, дразня, играя, обещая.

Он почувствовал, как она подается вперед, прижимается к нему всем своим телом.

Мягкая женская грудь коснулась его крепкой, и даже через слои ткани он

почувствовал, как напряглись у неё соски. По его спине пробежала волна

желания, вынуждая прижаться к женщине теснее, вдавить её тело в свое,

присвоить, сделать своей.

Цербер с трудом сдержал стон.

Руки скользнули с её лица вниз, по плечам, по рукам, останавливаясь на талии.

Ткань платья была тонкой, почти невесомой, и под ней угадывалось хрупкое

женское тело.

Он сжал пальцы на её талии, притягивая к себе ещё сильнее, впечатывая её тело в

себя, чувствуя изгиб бёдер, остроту тазовых косточек, мягкость живота.

Алина оторвалась от его губ, чтобы перевести дыхание, и тут же припала к его

шее — поцелуй, короткий укус, горячее дыхание на пульсирующей жилке. Николай

запрокинул голову, глухо выдохнув:

— Чёрт, женщина, что ты творишь…

— Нравится? — прошептала она, и в её голосе сквозила та же хриплая, пьянящая

уверенность, что и в ресторане, когда она заказывала десерт.

Вместо ответа он подхватил её под бёдра и приподнял. В ответ Алина обвила его

ногами, и он почувствовал, как она прижалась к его животу горячей

промежностью.

Его младшенький был уже таким твёрдым, что каждое движение и касание ткани

причиняло почти боль. Но это была та сладкая боль, которую хотелось

продлевать.

Он перенёс её на кровать, медленно, не разрывая поцелуя, опустил на прохладное

покрывало, чуть отстранился, дразня.

И Алина выгнулась, потянулась за ним, к нему и его губам. Николай на секунду

замер, глядя на неё сверху. Полумрак скрадывал детали, но он видел её глаза

— тёмные, почти черные, с расширенными от желания зрачками. Видел, как

вздымается грудь в глубоком дыхании. Видел влажный блеск на её приоткрытых

губах.

— Ты не представляешь, как я хочу тебя, — проговорил тихо, и голос его

прозвучал чужим, хриплым, сорванным.

— Тогда сделай уже это, — ответила она, потянув его за ворот рубашки вниз, к

себе.

И он уступил, подчинился ей в моменте, позволил руководить собой.

Поцелуй стал глубже, жарче, потерял всякую осторожность.

Он чувствовал, как её пальцы расстегивают пуговицы его рубашки, как прохладные

ладони скользят по его груди, по животу, заставляя мышцы сокращаться от

каждого прикосновения.

Она оторвалась от его губ, чтобы стянуть с него одежду, а когда он сделал это

сам, на секунду замерла, глядя на его плечи, на шрамы, что пересекали

ключицу и ребро.

Но в её взгляде не было ни жалости, ни испуга — только интерес, только этот всё

разгорающийся огонь желания.

— Кто? — спросила, проведя пальцем по самому старому рубцу.

— Потом, — выдохнул он, возвращаясь к её губам. — Всё потом.

Она кивнула, соглашаясь. Потом так потом. Сейчас у них есть более важное

занятие — одно на двоих горячее дыхание, сплетенные тела, запах её духов,

смешанный с солоноватым привкусом его кожи.

Она выгибалась под ним подвижной лозой, её тонкие пальцы вжимались в его кожу,

а аккуратные ногти с неброским маникюром царапали его кожу, оставляя новые

царапины на его широкой спине.

Он терзал её губы в жадном поцелуе, и она отвечала ему с той же жадностью,

кусая его в ответ подобно дикой пантере.

И это заводило его всё больше, даря небывалый взлет желания.

— Хочу тебя! — выдохнула она, стоило ему на миг выпустить её губы из плена

своих.

И у него словно сорвало последние предохранители.

— Руки вверх! — скомандовал, вынуждая её закинуть руки.

Потянул за подол платья, оголяя стройные ноги, снимая его с желанного тела.

И Алина, приподняв бёдра, а потом и корпус, помогла Церберу раздеть себя.

Он же, сдернув с неё платье, чуть не кончил только от одного вида лежащей перед

ним женщины.

От аккуратной груди и острых пиков нежно розовых сосков, что торчали острыми

вершинками вверх.

От впалого мягкого живота, от золотой с блестящим камешком серьги в пупке, от

маленьких шелковых трусиков телесного цвета и тончайших чулок с узкой

сплошной резинкой.

Под её горящим взглядом отступил на шаг и разделся, без малейшего стеснения.

Поймал восторг в её глазах, стоило только ему полностью обнажиться.

Шагнул обратно, опустился одним коленом на кровать и по-хозяйски раздвинул

вторым коленом её бедра. Глядя в её глаза, не давая ни единой возможности

передумать, устроился между её разведенных ног, прижавшись горячим и тяжелым

членом к её животу, опустился на локти по обе стороны от её лица, прошептал:

— Теперь держись! — и впился в её припухшие уже губы жадным поцелуем.

Он вошёл в неё медленно, глядя в глаза, которые она так и не закрыла. Никакого

жеманства, никакого театрального закатывания глаз — смотрит, прям в упор,

будто ждёт чего-то.

Он сделал толчок, сильнее, глубже, прижался к ней, замер, и она расслабилась,

впуская его в себя всего, целиком и прикусывая губу, чтобы не закричать от

сладкого напряжения, что почувствовала внутри. Снова, едва уловимое движение

его бедер, и снова замер на пару секунд, давая привыкнуть к себе.

— Не останавливайся, — прошептала, задрав чуть повыше колени и прогнувшись в

пояснице, раскрываясь перед ним сильнее.

Он усмехнулся сухо, жестко, сделал толчок, ещё толчок, поймал ритм и принялся

двигаться, не сбиваясь с него. Методично, спокойно, умело.

И Алина открылась ему навстречу ещё больше, прогнулась в пояснице, подставляя

свою грудь под его губы.

И он припал к ней жадно, чуть не зарычал, но сдержался. Его губы умело терзали

один сосок: целовали, всасывали, язык щекотал, ласкал вылизывал и дразнил,

перекатывая ставшим твёрдой, как горошина сосок.

Не осталась без его внимания и вторая грудь, накрыв её ладонью, он сжимал и

перекатывал между пальцами, затвердевший сосок, пощипывал, затем накрывал

ладонью — широкой, горячей, жадной.

Алина металась и стонала под ним, вцепившись в его мощные плечи пальцами,

подмахивая ему, прося и умоляя:

— Да! Ещё! Не останавливайся!

Она чувствовала, как его мышцы напрягаются под её ладонями, как перекатываются

под горячей кожей твердой сталью, как он сдерживает дыхание, стараясь

продлить каждое мгновение блаженства.

Дотянулся до подушки, подсунул ей ту под ягодицы, положил ее ноги себе на плечи

и прижал одной рукой к своей груди.

Вошел сразу, рывком, со смачным шлепком тяжелой мошонки о влажные женские

ягодицы, замер, чуть приподнял ее попу, дернув за ноги, придвинулся ближе,

практически вплотную, и, практически не выходя из неё, принялся ритмично

двигать своим задом.

Она охнула, тоненько так, прерывисто, задержала дыхание, зажмурила глаза,

приоткрыла в немом стоне рот и… секунду спустя протяжно, сладко застонала.

Он двигался, внимательно смотря на ее лицо, считывая каждое движение бровей,

губ, каждое дрожание ресниц.

— Давай! — скомандовал в какой-то момент, навалился на нее всем телом,

складывая Алину пополам, и мощными ударами принялся вколачиваться в неё.

Она отползала под его ударами назад, и он рывком притягивал ее к себе снова и

снова. Алина металась под ним, подмахивая попой, содрогаясь в судорогах, ее

ногти царапали его спину, рёбра, и даже оставили пару отметин на его упругой

и крепкой, как орех, заднице.

Цербер лег на нее целиком, обнял руками, ладонями обхватил ее белые ягодицы,

чуть приподнял и ускорился до искр в глазах. Своих и ее.

Алина не заставила себя долго ждать — через пару мгновений она всхлипнула,

закинула голову назад, закрыла глаза, её пальцы сгребли сбившуюся простынь в

кулаки, прошептала “ах-х-х….ренеть” (ну, во всяком случае именно на это

Цербер и понадеялся), забилась в мелкой дрожи и затихла, практически не

дыша.

Не мешкая, он раскинул ее ноги пошире, обнял за плечи, чтобы она не слетела с

кровати, в несколько мощных движений догнал ее, спохватившись, в последний

момент едва успел выйти из неё и мощной струей залить ей весь живот и

гладенький лобок.

Из последних сил, едва держась на коленях, провёл пару раз рукой по стволу,

сбрасывая остатки напряжения, и, тяжело дыша, как подстреленный из пушки

слон, рухнул на кровать, рядом с ней и перевернулся на бок…

— Твою… мать… — просипел, едва шевеля губами и затих.

Такого улетного секса у него давно не было. Такого, что про презервативы он и

не вспомнил. Хорошо, что успел вытащить в последний момент.

“Идиот!” — обругал себя мысленно.

Спустя несколько сладких минут Алина почувствовала, как кожу на животе

стягивает от подсыхающей спермы. Она нехотя пошевелилась, приходя в себя,

прошептала:

— Позволишь я в душ первая пойду? А то твои иксы с игреками просят их смыть.

— Прости, напрочь сорвало крышу рядом с тобой. Надеюсь, я вовремя успел, —

проговорил виновато и выпустил её руку, проговорил уже ей в спину: — Помочь

принять душ?

— Ой, нет, поверь, там я точно справлюсь одна!

Алина скрылась за дверью в ванную, а Цербер остался лежать на кровати,

задумчиво глядя в потолок.

— Кто же ты такая, АРИНА… Ладно, красавица, ночь длинная, да лететь нам завтра

вновь на одном самолете. Выясним…

Но планам Цербера не суждено было сбыться. В тот момент, когда он был в душе,

Алина оделась и ушла, оставив после себя лишь аромат своих духов.

— Я ж всё равно тебя найду, глупая, — усмехнулся он в тишине номера, когда

вышел из душа и понял, что номер пуст.

Глава 7

Глава 7

Два следующих месяца жизни Цербера превратились в бешеный калейдоскоп: три

выездных аудита на режимные объекты, где он чуть не задушил местного

охранника за попытку продать ему пропуск за “спасибо”; внедрение новой

системы видеонаблюдения, которая глючила чаще, чем его бывшая; две учебных

тревоги, сорванные каким-то стажёром, перепутавшим кнопку “пуск” с кнопкой

чайника; перехват “жучка” в кабинете зама — тот оказался забытым наушником;

и финальный аккорд — суточный разбор полётов с заказчиком, который требовал

“абсолютной безопасности”, но при этом сам оставлял пароль от сервера на

стикере под мышкой.

В промежутках он успел сменить три пары берцев, выпить сто тридцать семь чашек

кофе (последнюю — с ментолом, от безысходности) и трижды поклясться

уволиться к чёртовой матери, но каждый раз Бычара, чтоб ему стать отцом ещё

трижды, клялся, что сам женится на нем, если он уволится.

Наконец-то он сел, выдохнул и решил пнуть Смолина, но тот словно почувствовав

это, позвонил ему сам:

— Цербер, здоров! Всё забываю тебе списки скинуть. Ты там запрашивал данные на

пассажиров самолета, рейс, — бывший сослуживец, а ныне начальник службы

безопасности авиакомпании Артур Смолин назвал Николаю тот рейс, на котором

они летели вместе с Ариной.

— Скинул?

— Ну так да.

— Спасибо. С меня причитается, — ответил сухо, открывая личный почтовый ящик.

— Скажи хоть, кого пробиваешь? Может уже надо данные на человечка разослать? —

не унимался друг.

— Не надо. Это личный интерес, — нехотя, но признался.

— Твой или Сибиряка? — тут же, словно сторожевой пёс, Смолин вцепился в скудную

информацию.

— Мой.

— Даже та-а-ак? — Артур присвистнули не на долго замолчал. — Ну? Нашел свой

личный интерес? — не удержался, спросил, пока Цербер не сбросил вызов.

А тот листал списки с именами пассажиров и понимал, что всё в пустую — в

списках было аж две Арины, но ни одна из них не могла быть той, которую он

искал. Одной было пятнадцать лет, судя по дате рождения, другой шестьдесят.

И тут взгляд зацепился за имя АЛИНА. Фамилия Кузнецова, возраст…

— Вот ты и попалась, красавица… — хмыкнул, проговорив вслух, напрочь забыв о

том, что всё ещё держит на связи Артура.

Однако, надо было знать Смолина, который точно так же, как и сам Цербер, умел

добывать инфу практически из воздуха и делать моментальные выводы, а потому

в трубке раздалось:

— Цер, на свадьбу потом не забудь позвать! — хохотнул тот бессмертный и раньше,

чем был послан бывшим сослуживцем далеко и надолго, сбросил вызов.

— Вот же мастер на ходу подмётки резать! — хмыкнул Цербер на это, и скопировав

данные из паспорта Алины (не АРины!) в свою базу данных, запустил поиск.

И спустя несколько минут уже его база выдала всё на Алину Валерьевну Кузнецову

— в разводе несколько лет, детей не имеет, росла и воспитывалась в детском

доме. Том же, кстати, что и Марьяна. Работает главбухом, владеет частью

акций в компании единственной подруги Марьяны Кирилловны Зайки.

Прочитав это, Николай откинулся на спинку своего кресла, закинул на затылок

руки, сцепив их в замок и задумчиво проговорил:

— Так, значит, да, Алина Валерьевна?

Вот не зря чуйка кричала ему о том, что эта женщина вела с ним какую-то свою

игру. Ой, не зря-а-а…

А ведь она его узнала. Не могла не узнать. Его-то рожу каждая собака знает, в

то время как сама она на светских раутах нигде не появляется, её бы он точно

запомнил.

И тут Цербера словно кто-то в ребро пихнул, он открыл ещё одну базу, на этот

раз видеокамер города Н-ска, того, где они и перевели в горизонтальную

плоскость свое близкое знакомство с Алиной и запустил поиск там.

Спустя долгих полчаса программа, звякнув, сообщила о том, что поиск завершен.

Он открыл это окно и вот нихрена не удивился, когда обнаружил в их базе

Алину. Да не одну, а в компании какого-то чмыря из местных.

Они гуляли по набережной, ужинали в ресторанах, кстати и в том, где он перед

ней метал бисер и распушал веером хвост.

— Не бывала, говоришь, в этом городе, да?

Захлопнув ноут, схватил мобильник, и рванул из кабинета.

— И в ресторане этом тоже ни разу не была, — психовал, выезжая с парковки. — А

ещё что ты там ни разу не делала, а? Вот сейчас ты мне на все эти вопросы и

ответишь, Алина Валерьевна Кузнецова!

Таким идиотом Цербер давно себя не чувствовал — его уделали как сопливого

доверчивого пацана! И кто?? Главбух! Даже не работник спецслужб!

Правда думал он так ровно до того момента, пока не вошел в квартиру Алины и не

увидел её лицо бледно-зеленого цвета.

Он только собрался было припереть её к стенке, как Алина зажала свой рот

ладошкой и рванула в туалет. А спустя несколько секунд откуда раздались

очень характерные звуки, которые сложно спутать с какими-то другими.

— Какого хрена происходит-то?? — выдохнул, тупо пялясь на закрытую дверь в

совмещенный санузел. — Беременна? А от кого? Не от меня же! Да что ж за

блядство-то происходит? Есть хоть что-то, что было правдой в тот вечер?!

Глава 8

Глава 8

Цербер влетел в квартиру Алины, кипя и булькая, как котелок на огне, но сказать

ничего не успел красавица скрылась за дверью, ведущей в ванную. А потом

вышла оттуда с лицом, напоминающим цветом свежий огурец, только что

переживший химическую атаку.

Он открыл было рот, чтобы обрушить на неё всё, что накипело за два месяца

мысленных разборок, но она его опередила.

— Ты чего ломишься, как слон в посудную лавку? — голос её был слабым, но взгляд

— ледяным. — Дверью ошибся, Цербер?

— Поговорить надо, — он шагнул глубже в прихожую, закрыл за собой дверь и

только тут заметил, что она босиком, в обычной футболке и домашних штанах,

без капли косметики, с влажными волосами, собранными в пучок. И всё равно —

красивая. Злило это неимоверно.

— А ты не мог позвонить? — она скрестила руки на груди и облокотилась о косяк.

— Или у тебя телефон только для того, чтобы чужие базы пробивать?

Он не удивился, что она поняла. Такие, как она, всегда всё быстро понимают.

— Арина? — он усмехнулся, выделяя имя интонацией. — Или всё-таки Алина? А может

быть у тебя есть ещё и другие варианты, чтобы путать следы? Алёна, например,

нет? Тоже звучит похоже.

Она даже не изменилась в лице и осталась стоять, в той же позе.

— Алина. И не вижу проблемы. Я тебе в тот вечер представилась? Да. А то, как ты

это услышал, или как сам решил меня называть, так для случайной связи это

значения не имеет.

— А, так это я, сам, виноват, да? — он сделал шаг в её сторону. — То есть это

не ты меня обманула?

— Нет, — Алина чуть качнула головой.

— А как же твои слова о том, что ты не бывала в том городе? — он достал

телефон, намереваясь ткнуть её носом в видео. — А это тогда что?

— А это — моя личная жизнь, — спокойно ответила она, даже не взглянув на экран.

— И не твоё собачье дело, где я была, когда я там была и с кем. Мы что,

поженились, пока я блевала?

Он поперхнулся воздухом. Это был мастерский апперкот.

— Не меняй тему. Ты меня обвела вокруг пальца. Прикинулась невинной овечкой, а

сама…

— А сама что? — она вдруг выпрямилась и сделала шаг вперёд. Глаза её сузились,

и в них загорелся опасный огонь. — А что сама? Ну давай, Цербер,

договаривай, раз уж начал. Познакомилась с мужчиной в самолёте, мило

поужинала, провела с ним ночь? Ах, да, это же я, потаскуха, а ты у нас белый

и пушистый. Сама невинность, блядь, неземная. Ты сам-то не забыл, кто первый

начал смотреть на меня в самолёте так, что стюардесса.

— Это не… Какой нахрен стоп-кран в самолёте?

— Заткнись, — отрезала, — и дослушай.

Он ошарашенно замолчал. Потому что она смотрела на него так, как не смотрел

никто — ни враги, ни начальство, ни женщины, которых он разводил на раз-два.

В этом взгляде не было страха. Была усталость, злость и какая-то странная,

почти оскорбительная для него решимость.

— Это ты, — она ткнула в него указательным пальцем, — сюда пришёл! А с чем

пришел? С обвинениями? С претензиями? — она развела руками. — А давай-ка мы

с тобой разберемся. Что я там тебе обещала? Верность? Любовь до гроба?

Цербер от такого наезда моргнул, но молчал, а она продолжила:

— Нет. Я провела с тобой один вечер и одну ночь. Взрослый, взаимный,

добровольный секс без обязательств. Или ты, великий и ужасный Цербер,

привык, что после такого девушки вешаются тебе на шею и сами пишут заявления

в ЗАГС?

Он дёрнул щекой. Она попала в точку. Это был удар ножом по печени сзади — тихий

убийца.

— Я не… — начал он, но она перебила снова.

— Я тебе писала? Звонила? Нет!

— Но…

— Ты не искал меня два месяца. Тоже, кстати, не писал и не звонил. Даже имени

моего полного не узнал. А знаешь почему? Потому что тебе было похуй. Ты тоже

планировал только секс на одну ночь. А теперь вдруг проснулся, пробил по

базам, увидел, что я гуляла по набережной с каким-то мужиком — и у тебя

засвербило? Завизжала твоя собственническая задница?

— Это не так, — выдавил он, чувствуя, как почва уходит из-под ног.

— А как? — она подошла почти вплотную, ткнула его пальцем в грудь. — Как? Что

молчишь? Отвечай! Ты ревнуешь? Или тебе обидно, что тебя, крутого

безопасника, обманула какая-то главбух? А в чем обманула? А?

Цербер молчал, не поспевая за несущимся на всех парах локомотивом гнева Алины,

а она продолжала, не собираясь его жалеть.

— Удар по самолюбию? С какого перепуга-то у нас мужики на утро после случайной

связи не вздыхают с облегчением, когда женщина тихо уходит, а истерят, как

институтки в первый раз в сауне?? Ты мне никто. Ни друг, ни постоянный

любовник, ни любимый мужчина. Ты — случайный попутчик. И я не обязана

отчитываться перед тобой, где была, с кем ела и кого, прости господи,

трахала!

Он побледнел. Последняя фраза ударила наотмашь. Это был уже удар в затылок —

рубильник жизни.

Цербер, имеющий степень мастера спорта по боксу, даже не осознавал, что

сравнивает слова Алины с запрещенными приемами в боксе. Зато оно хорошо

осознавал другое.

— Ты… беременна? — он сглотнул. — Это… Это от меня?

Она посмотрела на него с нескрываемой жалостью.

— А ты чего сюда припёрся? — голос её вдруг стал тихим и ледяным. — Я тебя

звала? Искала? Нет. Предъявы предъявляла тебе? Тоже нет! Ну так и вали туда,

где был! Свободен, Цербер! На выход!

Она обошла его, прошла к входной двери, распахнула её настежь. Вернулась к

нему, схватила за локоть и, пользуясь тем, что он стоял, как громом

пораженный, развернула его на сто восемьдесят градусов и с силой вытолкала

его тушу в подъезд.

— Пока! — бросила ему в спину.

Дверь за его спиной захлопнулась с громким щелчком замка, поддав его по

заднице.

Цербер на автомате отступил от железной двери на полшага и остался стоять на

коврике под дверью, тупо пялясь на лестницу.

В голове гудело. В груди жгло. Он приехал разбираться — а вместо этого его

самого разобрали по косточкам и выкинули, как шелудивого кота.

— Это что это сейчас такое было? — сказал он себе вслух.

Соваться снова к этой разъяренной пантере он не рискнул. Спустился бегом по

лестнице, вылетел как пробка из бутылки на улицу, и сел за руль.

Прежде, чем завести двигатель, долго сидел, тупо уставившись в лобовое стекло,

уложив руки на руле.

Она его уделала. По всем фронтам. Без шансов. И даже себе сейчас он не мог

признаться в том, что только что, кажется, получил удар по позвоночнику.

Глава 9

Глава 9

Цербер влетел в свой кабинет как пуля, выпущенная из обреза. Схватил ноут,

откинулся на спинку кресла и запустил архив записей из города Н-ска.

— Ну-с, погнали!

Первое видео: Алина и тот самый чмырь гуляют по набережной. Она смеётся, держит

его под ручку, заглядывает в глаза. Тот что-то говорит ей, кивает

благосклонно.

Цербер скрипнул зубами, рискуя раскрошить их:

— Улыбаемся ему, значит, Али-и-ина, — прорычал, перематывая на следующий день.

Второе: те же действующие лица. На этом видео они ужинают в том самом

ресторане, где он, как последний павлин, распускал перед ней хвост. Чмырь-то

вот не сильно его перед ней распускал. Да, держит её за руку, но первой она

до него дотянулась.

— Даже столик, сука, тот же! — процедил сквозь зубы и услышал странный звук,

как будто что-то сломалось.

Цербер перевел взгляд на собственный кулак и обнаружил, что держит ручку.

Точнее то, что от неё осталось.

Швырнул обломки в мусорку, стоящую под столом и схватил кружку с остывшим кофе,

одним глотком допил горькую жижу, скривился, покосившись в кружку, зато

отвлекся от просмотра триллера под названием “Алина и её личная жизнь”. Она

ведь так ему, кажется, сказала?

— Личное, говоришь…

Третье, четвёртое, пятое видео. Час за часом, день за днём.

И везде она улыбается, смеётся и держит это чмыря за руку.

И тут его глаз зацепился за деталь: последняя запись, где Андрей и Алина

вместе, датирована за три недели до того, как она села на тот самый рейс.

Дальше — тишина. В Н-ске Алина больше не появлялась. Ровно до того дня,

когда их самолет посадили на вынужденную посадку в этом, блядском городе!

— Чё за нахер? Поругались, что ли, наши голубки?

Цербер нахмурился и полез в базу глубже. Чмырь, он же некий Андрей Королёв —

никакой не мажор, а владелец сети успешных кофеен в Н-ске, раскрученных с

нуля. Своим умом, своими деньгами, без папиных кредитов.

— Ты ж погляди, какой, сука, весь из положительный, а! Ну прям сто баксов, а не

мужик!

И это почему-то бесило Цербера ещё больше — не просто мальчик на папкиной шее,

а серьезный мужик, который легко мог составить ему самому конкуренцию.

Вот, правда, последние две недели Андрей на камерах светился с другой дамой

сердца — высокой блондинкой, на каждой фотографии, цепляющейся за него, как

репей до собачьего хвоста.

— А с Алиной-то ты расстался, значит, — хмыкнул Николай удовлетворенно, и

что-то теплое шевельнулось в груди. Он тут же задавил это чувство на корню.

— И что? Мне-то какое дело?

Но дело, конечно, было. И большое. Не до чмыря, само собой, а до Алины.

Цербер посидел несколько минут в тишине и относительном спокойствии, и принял

решение:

— Надо дать девушке время, чтобы успокоиться.

Но тем не менее полез в свою программу опять — он должен знать в режиме

двадцать четыре-на-семь где она, что делает, куда и с кем ходит.

Он принял решение следить за Алиной и собирать данные в одну папку:

— Просто чтобы знать, где она, а то мало ли что. Мудаков у нас в городе

хватает, — подмазал он самого себя.

Пару раз он обнаруживал себя, стоящим у её дома, высматривающим в окнах

знакомый силуэт.

Возвращал свой зад в машину со словами:

— Ну, обиделась. Ну, побушуй ещё пару дней, выпусти пар. С кем не бывает? —

бормотал, выезжая из её двора. — Куда ж ты денешься, когда разденешься?

Придёшь, красавица. Сама придешь.

Алина всё не приходила, и это никак не вписывалось в годами отработанную,

привычную ему схему поведения тех женщин, которые попадали к нему в постель.

Получалось и правда, как она ему врезала в запале: “Когоя трахнула”. Не он. Она. И, вроде как… это ОН попал к ней в постель.

Две недели превратились в ту же бешеную мясорубку, но с новым ингредиентом — он

начал ездить в женскую консультацию. Нет, не на приём. Он сидел в машине

напротив, когда она выходила оттуда с бумажками, бледная, но спокойная.

Видел, как она оберегает свой ещё плоский живот, и у него внутри всё

переворачивалось.

— Только попробуй родить без меня, — шептал он, провожая её взглядом. И тут же

мысленно давал себе подзатыльник. — Ты вообще кто ей? Никто. Помнишь? Она

тебе это лично сказала.

Он работал, пил кофе (число перевалило за тысячу), сменил ещё одни берцы и

трижды ловил себя на том, что набирает её номер — и трижды сбрасывал, не

нажав вызов.

— Пусть сама, — упрямо твердил он. — Гордость надо иметь.

Ирония судьбы была в том, что гордость у него была размером с Эльбрус, а у неё

— похоже, со всю Сибирь.

И она её и имела, гордость эту — свою — у себя, а его… Его гордость она просто

имела.

А потом грянул гром.

В четверг вечером он сидел в кабинете, проверял сводки, и его система

мониторинга (да, он поставил уведомление на её адрес — чисто “в рабочих

целях”) выдала: “Алина Кузнецова зашла в ресторан “Прованс”. Столик

забронирован на имя Андрея Королёва”.

— Какого лысого?? — внутри всё поднялось девятым валом.

Он схватил ключи, вылетел из кабинета, не попрощавшись с охраной, и рванул

через весь город, сжимая руль так, что кожаные перчатки заскрипели.

— Я даю ей время успокоиться, а она вот так успокаивается? С этим козлом? —

психовал, летя с превышением скорости через половину города. — Я, значит,

круги, как ботан-переросток нарезаю, а он вот так просто, раз и в ресторан?

И она пошла?

Светофоры горели красным, но ему было плевать. Не велик штраф — заплатит!

О том, что он выглядит ревнивым идиотом, который мчится разбираться с бывшим

хахалем своей беременной случайной любовницы, Цербер в этот момент не думал.

— Алина моя женщина!

Он вылез из машины, поправил куртку и двинулся к входу в ресторан.

Как эти ебучие стеклянные двери не вылетели к едрёной фене — не понял никто,

даже парень, что стоял на ресепшен.

Внутри играла тихая музыка, пахло трюфелями и деньгами.

Цербер окинул зал хищным взглядом — и увидел их.

Алина сидела ко входу спиной, Андрей напротив. В дорогом костюме, с лёгкой

самодовольной улыбкой на лице и с зализанными назад, как у задрота,

волосами.

И в тот самый момент, когда Цербер сделал шаг к их столику, Андрей медленно, с

какой-то интимной небрежностью, накрыл ладонь Алины своей. Просто положил

свою руку сверху, погладил большим пальцем тыльную сторону её кисти, потом

взял её ладошку в свою.

Цербер замер.

В голове что-то взорвалось — без звука, но с таким давлением, что в ушах

зашумело. Кровь прилила к лицу, к кулакам, к груди, которая вдруг стала

тесной для дыхания.

Алина не убрала свою руку. Не отдёрнула.

Просто сидела и смотрела на этого… этого… предпринимателя хренова, который имел

наглость трогать то, что Цербер уже считал своим.

— Вот сука, — выдохнул он одними губами.

Ревность ударила под дых похлеще, чем те самые запрещённые приёмы, которыми он

мысленно описывал их, с этим мудаком, разговор.

Он, Цербер, стоял сейчас посреди ресторана и сжимал кулаки, глядя, как другой

мужчина спокойно держит за руку женщину, которая носит под сердцем его

ребёнка.

И тут трассирующей очередью в мозгу пронеслась мысль: “А это точно твой

ребенок? Ты почему так в этом уверен?”

— А вот сейчас всё и выясним! — расстегнул для удобства куртку и пошагал к их

столику. — Ну здравствуй, Алина! Не поздновато ли беременным ужинать, да ещё

трюфелями?

— Кто беременный? Алина, ты беременна?

Глава 10

глава 10

Алина

Когда Цербер ушел, точнее, когда она его вытолкала и чуть не расшибла ему

затылок собственной дверью, Алина зажала рот рукой, чтобы не разреветься в

голос, и обессиленно опустилась на пол, прижавшись спиной к стене.

Слезы текли безостановочно, сами по себе…

Она и сама не знала, что может так отчаянно рыдать. Даже в детстве, в детдоме,

никогда так не ревела. Не могла. А сейчас она не могла остановиться.

Сколько она так прорыдала на полу? Кожу на лице стянуло, её щипало и жгло, но

самое противное, что по животу, от пупка вниз, как-будто натянулась леска.

— Тише, малыш, тише. Пожалуйста, хоть ты меня не предавай!

Алина погладила живот и резко успокоилась. Кое-как встала с пола, и пошла

умываться и разговаривать с маленьким человечком, успокаивая его (или её?).

Ну и пусть, что это пока не так, Алина-то его именно так уже воспринимает!

После той ночи она неделю ходила, оглядываясь и вздрагивая от каждого

телефонного звонка… Боялась, что Цербер вновь появится. Зачем? Она и сама не

знала, но это же Цербер…

Да, она знала, кто это. Увидела его как-то по телевизору (Миша Бычара, ой

простите! — Михаил Фролов интервью местному новостному каналу давал), и

влюбилась. До дрожи.

Нет, не во Фролова, в охранника его. Точнее начальника безопасности Николая

Игоревича, которого все предпочитали называть Цербером.

Но это было всё равно, как влюбиться в Джонни Деппа или Брэда Питта — так же

недосягаемо и абсолютно без надежды на взаимность!

Алина восторгалась его суровой красотой и харизмой, его тяжелым сканирующим

взглядом, который ощущался даже через камеру, его ростом и мощью. Слишком

много всего было в этом мужчине. Слишком опасно, слишком недосягаемо.

Алина выучилась и стала строить карьеру — тут спасибо Марьяне, доверила ведение

бухгалтерии в своей фирме. Вместе росли и развивались.

Алина даже сходила замуж. Развелась, правда, но потом встречалась с другими

мужчинами, планы строила.

А Цербер… Ну живет себе, работает… Где-то… Далеко…

Забыла ли она его? Нет. Как можно забыть Солнце, даже если оно где-то там — за

тучами и сейчас не видно?

Её влюблённость совсем не мешала ей жить…

И тут судьба, словно в насмешку, посадила их с ним в один самолет, де ещё и на

соседние места… Одному Богу известно, как она удержала себя в рамках, когда

увидела, кто сидит рядом.

А потом незапланированная посадка и его явный к ней интерес.

А что, собственно, она теряла? Хотела? Мечтала? На! Получи и распишись! Да и

кто смог бы отказаться на её месте? Вот и она не устояла…

Продолжать отношения? Да Господь с вами, кто же мечтает жить со своим идолом?

Ушла. Практически забыла его, когда поняла, что он не позвонит и не найдёт. Ну

она ж сама сбежала… Да и если смотреть объективно, то не столкнутся они с

ним, не могут, негде!

Вот, правда, подруга умудрилась с Фроловым схлестнуться, но и это еще ничем не

грозило для Алины. Мало ли с кем её подруга дела ведёт? Алина-то скромный

главбух…

Ну хорошо, не самый скромный! А высококлассный и очень даже высокооплачиваемый,

но на встречи “на уровне” и подписание договоров главбухи не ходят.

И тут, вдруг, новость — эта недосягаемая падла (Цербер само собой падла, не

ребенок!) постучалась, изнутри, и спросила:

— Тук-тук? Мамой будем становиться?

Она не раздумывала ни секунды:

— Да!

В то утро её как-то особенно мутило, но она держалась. Ровно до того момента,

когда в дверь позвонили. Она-то подумала, что это доставка продуктов.

Нельзя не глядя открывать дверь… Ой, нельзя… Особенно, когда у тебя токсикоз!

Впустить-то Алина впустила, но не сдержалась, побежала в туалет, где от души и

отматерила Цербера, прямо вглубь унитаза…

Умылась, вышла, а Цербер стоит разъяренный, глаза налились как у того быка на

арене, зубы скрипят, из ноздрей пар валит, желваки ходуном ходят.

Ну да, испугалась она… Не ожидала увидеть. Маты — вот совсем не ее (после его

ухода очень хотелось промыть рот с мылом, но и так тошнило, куда ещё-то?),

но в тот момент Алина понимала, что осадить разгневанного Цербера можно

только шоком. Шоком и наглостью. Уверенной, красивой, жесткой.

Вот и понесло её. Она, хоть и предпочитала в жизни не материться, но

детдомовское прошлое никуда не денешь. Русским матерным она владела в

совершенстве, да и отпор давать жизнь научила.

Ну вот и дала… Нет, ну а чё он??

Собиралась ли Алина говорить ему о ребёнке? А вот над этим она ещё не успела

подумать. Некогда, знаете ли, было!

А уж после того, как он пытался уличить ее во лжи, ее приговор был

молниеносным, окончательным и пересмотру не подлежал: НЕТ!

Пусть мечтает там себе на здоровье, что она охмуряла его с какими-то далеко

идущими целями!

Да Алина себе даже в самых смелых мечтах такие цели не ставила, какую в итоге

достигла!

И никто, никакие церберы, гидры, горгоны, василиски и иже с ними пусть даже и

не суются к ней!

И вот только она успокоилась, вошла в нормальное русло жизни, как явился

Андрюша… Бывший её. Козёл мелкотравчатый.

По ушам долго ездил, уговаривал в ресторан с ним сходить. Чего, правда, хотел

сказать, она так и не поняла. Но в ресторан приехала. Сама. Отказавшись от

его предложения заехать за ней. Может хоть эта еда её привереде понравится?

Всё-таки тут трюфеля и рыба, свежевыловленная.

Сел Андрюша культурно — напротив. В рамках себя держал, даже делал вид, что

делами её интересуется.

И вдруг, заболтав её, словно бы случайно, граблю свою на её руку положил.

Пальчиками своими перебирал по её ладони, в глаза заглядывал, чушь какую-то

нес…

И вот только Алина собралась открыть рот, чтобы резко ответить (ну хорошо!

послать), как услышала:

— Ну здравствуй, Алина! Не поздновато ли беременным ужинать, да ещё трюфелями?

Взрыв сверхновой — ничто по сравнению с тем, что испытала Алина в этот момент!

У бывшего глазки чуть из орбит не вывалились, грабли, правда, свои сразу убрал.

— Кто беременный? Алина, ты беременна?

И заржал конём. Алина и не знала, что он весь из себя такой интеллигентный, так

может.

— Ты? Ты беременна? — он сначала захохотал, а потом резко осёкся, сузил глаза и

прошипел через зубы: — Шлюха! За моей спиной шашни крутила?

Цербер и понять не успел, как его пальцы уже крепко сжимали горло подонка и

вытаскивали волоком из-за столика.

Алина резко, но молча встала из-за стола, подхватила сумочку и пошла на выход.

Задолбали они её. Оба.

Пусть сами, без неё выясняют, кто тут ещё может быть беременным.

А её деть захотел клубничного молока и эклеров.

Вот она сейчас по дороге их и купит. Много! Ребенок же хочет!

Единственное, о чём она сейчас жалела, — что поддалась на уговоры этого козла и

приехала на встречу.

Трюфели! Да какие к черту трюфели? Эклеры! Килограмм — вот что она хочет!

Глава 11

Глава 11

Цербер дождался, пока Алина выйдет — незачем беременной женщине на всякое такое

смотреть. Перехватил Андрея за грудки, рывком поднял из-за стола и с такой

силой встряхнул, что у того зубы клацнули.

Лицо Цербера оказалось в паре сантиметров от перекошенной физиономии

“интеллигента”, и голос, низкий, вибрирующий от едва сдерживаемой ярости,

прошипел прямо в узкие губы этого недомужика:

— Чтоб я тебя больше не видел рядом с ней. Усёк, хрен моржовый?

— Да т-т-ты кто в-вообще т-т-такой? Ты хоть з-знаешь, к-к-кто я?

— Так тебя что больше интересует-то, ушлепок? Ктоя такой или знаю

ли я, ктоты такой?

Андрей попытался что-то выдавить про свои права, но Цербер дёрнул его ещё раз,

заставив замолчать. Когда понял, что “интеллигент” заткнулся, брезгливо

разжал пальцы, выпустив.

Не тощего, в общем-то, мужика повело в сторону и он рухнул на чей-то столик,

опрокинув бокалы и умудрившись отправить в полет чью-то тарелку с салатом.

Вино разлилось на скатерть, а вот салат шмякнулся ему на плечо.

Уже сидя в листьях чужого салата, Андрей вновь попытался открыть рот, но Цербер

наступил ему на ногу — не сильно, так, для остроты ощущений.

— Ты, гнида интеллигентная, — прошипел он, наклоняясь к самому его уху и

брезгливо морщась скосил глаз на салат на плече придурка, — Я тебе русским

языком сказал: не приближаться к Алине. Усёк? Моргни два раза, если “да”.

Но походу интеллигент думал, что он бессмертный, потому что вновь что-то там

вякнул про шлюху. И вот тут Цербер взбесился уже по-настоящему.

— Слушай сюда, идиота кусок, — голос Николая стал тихим, почти ласковым, что

звучало страшнее любого крика. — Это моя женщина. А ты её шлюхой назвал за

то, что она, носит моего ребёнка. Не твоего. Моего. И если я ещё раз услышу

из твоей поганой пасти хоть слово в её адрес, я сделаю так, что ты будешь

трюфели через клизму жопой всасывать. Понял, красавчик?

Андрей понял. И даже зачем-то кивнул, и ровно два раза моргнул, как было

велено, хотя сейчас его уже никто не просил об этом.

Цербер выпрямился, окинул взглядом разгромленный столик, посетителей, которые

старательно смотрели в свои тарелки и делали вид, что ничего не видят и не

слышат, и вышел на улицу. Ни Алины, ни её машины, само собой, конечно, уже

не было.

— Ну кто бы сомневался, — хмыкнул и двинул к своей машине.

Уже сидя внутри, Николай открыл на телефоне программу-следилку, нашел маячок,

который он собственноручно крепил к машине Алины, убедился, что она едет в

сторону дома и наконец выдохнул.

И только тут, в тишине салона машины, Цербер вдруг с ужасающей ясностью

осознал: а ведь он реально подумал, что Алина и этот зализанный павлин снова

вместе.

На секунду всего, но ведь подумал! Обругал себя уже вслух:

— Идиот. Параноик ревнивый. Она беременна, чёрт возьми!

Вырисовывался очень гаденький расклад: если это его ребёнок, то он только что

выставил себя окончательным мудаком. А если не его — всё равно мудаком,

потому что устроил сцену при посторонних.

На следующий день была суббота и поэтому Цербер набрал Алину ровно в десять

утра. Не раньше — надо было дать ей выспаться. И не позже — чтобы не

передумал уже сам.

Алина взяла трубку после пятого гудка, и голос у неё был такой, будто он всё

равно её разбудил.

— Чего тебе? — спросила без приветствия.

— Привет, — сказал Цербер, стараясь, чтобы голос его звучал максимально

дружелюбно и человеколюбиво. — Как ты?

— Нормально. Только у меня сейчас встреча с моей совестью, но ты её перебил.

— Я по делу, — он замялся, что с ним редко бывало. — Алин, я был вчера козлом.

Это мягко сказано. Я мог бы сейчас накидать тебе сто причин, почему меня так

накрыло, про то, что у меня голова после командировки не варит, и про то,

что я ревную как последний дебил. Но правда в том, что я просто испугался.

Услышал про беременность, увидел этого хмыря, держащего тебя за руку и меня

перемкнуло.

— Поздравляю. Ты перемкнутый козёл, — сухо ответила Алина, но он уловил в её

голосе нотку усталости, а не злости.

— Да. Идиотский у меня диагноз. Но я прошу… — он сделал паузу, подбирая слова,

но потом плюнул. — Даю тебе слово. Я уберусь в собственной башке. Разгребу

всё то дерьмо, что там накопилось. Дай мне один шанс. Один. Последний. Давай

встретимся и поговорим нормально, как взрослые люди. Без скандалов и без

Андреев. Я даже трюфели принесу — извинительные. Ну, или чего бы ты хотела,

то и принесу.

Алина молчала. Пять секунд… Десять…

Цербер сжал в кулаке кружку с кофе и забыл, как дышать.

— Ладно, — выдохнула она наконец. — Но если ты снова начнёшь…

— Не начну, — перебил он быстро. — Клянусь. Скажи только когда и где?

Она тихонько фыркнула — кажется, невольно, но… довольно?!

— Сегодня. В семь. В кондитерской “Дочь пекаря”, та, что на Балтийской, знаешь?

— Знаю! — выпалил, не задумываясь, хоть и не знал, о чем речь. Это всё херня.

Найдет.

— Только без фокусов, Цербер, — договорила устало.

— Без фокусов.

Он отключился и наконец выдохнул. Только после этого посмотрел на собственную

руку и на потекший, почему-то, между пальцев кофе.

— Да, блядь, — встряхнул рукой над раковиной, поняв, что только что раздавил

кружку.

И в этот момент ему прилетело сообщение от Алины: “Лилии. Белые”.

В ответ он тут же отбил: “Понял. Принял”.

То, что он улыбается, сам Цербер понял только после того, как увидел

собственное отражение в темном стекле дверцы на микроволновке…

Похеру! Ему дали шанс…

Глава 12

Глава 12

Цербер вышел из дома за два часа до встречи. Рановато, но ему за цветами же ещё

надо заехать, а потом уже к Алине, в кафе.

Цветочный магазин на Ветеранов он знал, там всегда стояли свежие лилии. Белые.

Не кремовые, не розоватые — именно белые, как снег, как простыня в

больничной палате, (Чёрт! Почему это сравнение пришло к нему сейчас? Не надо

об этом!).

— Упакуйте красиво, — сказал продавщице, девчушке лет двадцати с косичками.

Девушка заулыбалась, принялась колдовать над бумагой и лентами. Цербер смотрел

на её руки и вдруг поймал себя на том, что перебирает в голове слова.

С чего начать разговор с Алиной?

“Прости” — это слишком просто. “Я дурак” — она уже знает это. “Я исправлюсь” —

как-то глупо звучит, всё равно, что “Я так больше не буду”.

Надо что-то другое, настоящее. Такое, от чего она не встанет и не уйдет в

первые же минуты, а как минимум останется и посмотрит ему в глаза. А как

максимум…

— Мужчина, вам с доставкой или сами? — вывела его из раздумий продавец.

— Естественно, сам. Что за глупый вопрос?

Цербер рассчитался за букет и взял его в руки — тяжелый, пахнущий так, что

голова кружилась.

Но всё, как заказывали — белоснежные.

Лучше бы голову не кружило, ему ещё за руль.

Аккуратно положил цветы на заднее сиденье, пристегнул букет ремнем, буркнув

себе под нос:

— Мало ли. Придурков на дороге хватает, — сел за руль, завел двигатель и

выдохнул, скомандовав: — Собрался, Цербер. Не ссы, прорвемся.

Навигатор проложил маршрут: через Московский проспект, потом на параллельную

улицу, там на светофоре налево и он на Балтийской. С учетом начинающихся

пробок — минут сорок, сорок пять. Время есть, можно не гнать. Но он всё

равно гнал.

Потому что внутри всё кипело. Не злость — нет. Какое-то странное, щемящее

волнение, от которого ладони потели, а в груди разрастался тугой ком. Он,

мужик, который в двадцать лет смотрел в дуло обреза в руках заросшего по

самые глаза обдолбанного нарика, мнящего себя воином всевышнего и не

моргнул, а сейчас трясся, как школьник перед первым свиданием.

“Дурак, — подумал он про себя и усмехнулся. — Совсем дурак”.

Серый асфальт летел под колёса. Солнце за его спиной уже почти село и длинные

тени домов ложились на дорогу полосами, как шлагбаумы. Цербер бросил взгляд

на часы — без пятнадцати семь. Успевает.

Он свернул на параллельную с Балтийской, когда впереди, метрах в ста, замигал

желтый светофор. Можно было успеть проскочить, но он сбросил газ — нефиг.

Сегодня он обещал без фокусов.

И в этот момент что-то случилось.

Потом и врачи в больнице, и менты будут спрашивать: помнит ли он, что

случилось?

Он помнил ослепительную вспышку фар — огромных, чудовищно ярких, бьющих прямо в

лицо и несущихся на него по встречке.

Фура? Дальний свет? В городе? Зачем? Почему по его полосе?

Он на полсекунды отвел глаза в сторону, чтобы не ослепнуть. Его рука, в попытке

уйти от лобового столкновения дернула руль, нога сама вдавила тормоз, но

было поздно.

Удар пришелся сбоку. С левой стороны. С его стороны.

Страшный, ломающий, железный рёв, от которого заложило уши. Мир перевернулся —

или это машина перевернулась?

Цербер почувствовал, как его швырнуло вбок, потом вверх, потом куда-то вниз, и

что-то твердое, острое врезалось в грудь, в плечо, в голову, в позвоночник.

Боль пришла не сразу. Сначала была пустота. Тишина. И только потом — взрыв.

Нет, не взрыв. Подушка безопасности. Она выстрелила ему в лицо, обожгла щёки, и

в тот же миг всё тело пронзило такой болью, что он даже закричать не смог.

Только открыл рот — и вдохнул пыль, осколки стекла и запах бензина.

— А-а-а… — выдохнул он сипло. — А-али-ина…

Он попытался пошевелиться и понял, что не чувствует ног. Вообще. Ни левой, ни

правой. Как будто их отрезали.

— Алина, — повторил он громче, но голос прозвучал чужим, сиплым и не факт, что

получилось это у него громко.

Он опустил глаза. Ноги были на месте. Просто их зажало чем-то — рулевой

колонкой, панелью, Цербер не разобрал. Везде была кровь. Его кровь. Она

текла по лицу, заливала глаза, капала на белоснежную рубашку.

“Лилии, — вдруг подумал он. — Лилии на заднем сиденье. Целые?”

Повернуть голову он не смог. Шея не слушалась, и каждое движение отдавалось

тупой, пульсирующей болью где-то глубоко внутри черепа.

Вокруг раздавались голоса, кто-то кричал:

— Вызывайте скорую!

Кто-то громко матерился, потом рядом спросили:

— Мужик, жив?

Какая-то женщина плакала рядом и бесконечно спрашивала:

— Господи, он живой? Живой ведь?

Цербер хотел ответить, что да, живой, что он всегда живучий был, но язык не

слушался. Вместо слов из горла вырывался только хрип, влажный, булькающий,

со вкусом железа на языке.

А потом боль ушла.

Всё поплыло, затянулось серым туманом, и Цербер понял, что проваливается

куда-то в вязкую темноту.

Нельзя было терять сознание. Он это знал по своему прошлому опыту. Он пытался

зацепиться за реальность, удержаться, но в этот раз темнота была сильнее

его.

Последнее, что он услышал перед тем, как сознание погасло окончательно, — вой

сирены. Где-то далеко, как будто на другом конце света.

А последнее, что он увидел, и он сам не мог понять, как это у него получилось,

— это белое пятно на заднем сиденье. Лилии. Они лежали, перевёрнутые,

залитые кровью.

— Хорошо, что не сломались, — мелькнуло в ускользающем сознании. — Алина… —

прошептали его губы без звука.

И тьма сомкнулась.

Он не видел и не знал, как матерясь, его вырезали из собственной машины

спасатели; как, хватаясь за голову, бегал вокруг его покореженного джипа

водитель той самой фуры; как медики, уложив его на носилки, ставили

капельницу, и как потом, врубив сирену, гнали в больницу через полгорода.

Цербер очнулся только через трое суток.

Реанимация. Белый потолок. Трубка в горле, провода, капельницы. Рядом пищало

что-то монотонно и мерзко, долбившись даже не в череп, а в мозг.

Он попытался вдохнуть сам — не получилось. Аппарат дышал за него. Тогда он

закрыл глаза и решил, что это сон. Просто кошмар, который скоро закончится.

Опять где-то далеко суетились врачи, кажется ругался с кем-то Бычара. Но это

было неточно. Это ведь сон, откуда в нем взяться врачам и Бычаре?

Когда Цербер открыл глаза снова — а прошёл, как ему сказали ещё день, — ничего

не изменилось.

Та же палата, трубки и белый потолок.

Потом были недели.

Первые две — в реанимации, между жизнью и тем берегом, куда он ещё не

собирался. Разрыв селезенки, три сломанных ребра, перелом таза, сотрясение

мозга — это то, что он запомнил из длинного списка, который читала зав

отделением, строгая женщина в очках.

Где-то у окна опять маячил Фролов.

— И самое серьёзное, скрывать не буду, — добавила она, глядя на него поверх

очков, — ушиб спинного мозга. Вы не парализованы, но ходить будете не скоро.

Если, конечно, вообще будете. С вашим списком прежних и нынешних ранений,

чудо, что вы вообще очнулись.

Цербер молчал. Смотреть на неё он не мог — поворачивать голову всё ещё было

больно. Он смотрел в окно. Удачное расположение кровати, видишь не стену

напротив, а окно и улицу. А там была глубокая осень… А он помнил, что в день

аварии она только начиналась.

— Сколько? — услышал он голос друга. Голос был чужим, хриплым, Цербер бы не

узнал спрашивающего, если бы не видел, его, стоящим у окна.

— Месяца четыре. Потом реабилитация. Ещё столько же. Может, больше.

— Полгода, — сказал Цербер. — Я выйду через шесть месяцев. Сам. На своих двоих.

— Поживем, увидим, — врач усмехнулась и вышла.

— Маргарита Николаевна! На пять минут! — следом за врачом вышел и Фролов.

Цербер остался в палате один.

И только тогда, в пустой палате, среди запаха лекарств и пищащих звуков

аппаратов, прострелило воспоминание: “Алина. Встреча. Кондитерская. Семь

часов вечера. Последний шанс…”

Он не пришёл.

Цербер закрыл глаза и представил, как она сидит за столиком. Ждёт. Смотрит на

часы. Потом на дверь. Потом снова на часы.

Семь пятнадцать. Полвосьмого. Восемь.

Сколько она там сидела в одиночестве?

Звонила ли она ему? Писала ли? Что думала в эти минуты о нём? Хотя, не сложно

догадаться, что именно…

Руки сами сжались в кулаки, стянув больничную простынь под собственной голой

задницей.

— Да твою ж, сука, ма-а-ать… — просипел, поняв, что собственное обещание встать

через полгода — это слишком долго. Слишком! Ему надо раньше! Гораздо раньше!

Глава 13

Глава 13

Прошло четыре с половиной месяца. Или пять? Алина уже сбилась со счёту.

Она сидела на краю дивана, обхватив огромный живот обеими руками, и смотрела в

одну точку на противоположной стене. Там, на обоях, было пятно — блик от

настенного бра. Он переливался всеми цветами радуги на солнце.

Когда-то ей нравилось это изящное бра с хрустальными серёжками.

Глупая — как ей могла нравиться такая пошлость?

— Господи, — прошептала она в пустоту, — что со мной не так?

Вопрос, который она задавала себе каждую ночь, когда не могла уснуть. И каждое

утро, когда просыпалась от того, что малыш внутри начинал пинаться.

Алина гладила живот, успокаивая малышку. Да, она уже знала, что у неё родится

доченька.

И снова по кругу гоняла одни и те же мысли…

Сначала был муж… Но там они оба поняли, что не нужны друг другу.

Потом Андрей. Тут уже не было её вины. Кто ж знал, что он такой козел блудливый

окажется? Устроила сюрприз называется, приехала раньше на сутки, а он с

какой-то сисястой…

Алина тогда проплакала полночи и решила: она никогда не позволит мужчине

сделать ей больно. Она будет одна, сильная, независимая и свободная.

И тут появился Цербер. Тот, в кого она была безнадежно влюблена уже столько

лет. И она решила, что вселенная так компенсирует ей измену Андрея.

Не “случайный мужик”, нет. И не важно, что он-то этого не знал.

Он вломился в её жизнь как ураган. Грубый, опасный, с руками, которые умели и

убивать, и держать так нежно, что у неё подкашивались колени.

Но это же был подарок вселенной, верно?

Она же знала, что это будет на одну ночь. Так почему же так больно и так

обидно?

— Подарок, — Алина горько усмехнулась, поглаживая живот. Ребёнок внутри

повернулся, будто почувствовал её горечь.

— И вот теперь скажи мне, красавица, — прошептала она, обращаясь к животу. —

Где твой папаша-герой?

Никто не ответил. Только часы на стене тикали: тик-так, тик-так — отсчитывая

дни с того дня, когда Цербер обещал прийти, но так и не пришёл.

В тот вечер, в кондитерской, она ждала его до девяти. Сидела, пила ромашковый

чай, потому что кофе ей уже нельзя было, и смотрела на дверь. Каждые пять

минут.

Он не пришёл.

Она позвонила — абонент не абонент. Написала — прочитано? Нет, не доставлено

даже. Ещё раз — та же история. И ещё. И ещё.

Официантка уже косилась. Другие посетители приходили и уходили, а она всё

сидела…

Алина встала, положила на стол купюру — в два раза больше, чем нужно — и вышла.

Она уехала домой.

К одиннадцати вечера ей стало ясно: он её кинул. Он ничуть не лучше, чем любой

другой мужик.

— Дура, — сказала она тогда своему отражению в темном окне собственной кухни. —

Какая же ты дура, Алина.

Дома она проплакала всю ночь. А наутро решила: к чёрту. Она сама справится. Она

всегда справлялась.

Но внутри, в самом глубоком месте, где прячутся все наши “а вдруг”, сидел

червячок. Он шептал: “А вдруг с ним что-то серьёзное случилось? Вдруг что-то

произошло такое, что он не смог приехать?”

Алина давила этого червячка внутри себя. Давила каждый день.

Это ж Цербер! Что с ним может случиться? Он же самый крутой. Что с ним может

произойти?

С кем-то другим — да, а с ним — нет! Потому что это ж…

И так по кругу.

Прошёл месяц. Два. Три.

Один раз она связалась с Виталиной, секретарем Фролова. Но спрашивала она

девушку не о Цербере — вот ещё! Этот человек ей чужой, зачем спрашивать о

жизни абсолютного чужого человека?? Её интересовало другое, надо было

успокоить Марьяну.

Выяснила, подругу успокоила и продолжила жить своей жизнью.

Живот рос. Спина болела. Ноги отекали. Алина ходила на УЗИ одна, покупала

детские вещи одна, собирала сумку в роддом одна. Иногда ей казалось, что она

уже не человек, а ходячий инкубатор. Инкубатор с раненой душой и разбитым

сердцем.

Она перестала ходить в кафе. Не потому, что стеснялась живота — нет. Просто не

хотела видеть чужие пары, чужие счастливые лица. Она ничуть не хуже этих

счастливых девушек и женщин. Только вот их любят и оберегают, а её нет.

Почему? Что с ней не так?

Это был очередной одинокий вечер в пустой квартире. Она включила телевизор —

просто чтобы звук шел фоном, чтобы в квартире не было этой гробовой тишины.

Открыла бутылку кефира и как раз наливала его в стакан, когда услышала

знакомую фамилию.

“Михаил Фролов”. Она невольно замерла и повернулась к экрану.

— …и всё-таки, Михаил, где сейчас ваш знаменитый Цербер? — спросила

журналистка, молодая, дерзкая, с яркими губами. — Его все знают, но никто не

видел уже несколько месяцев. Поговаривают, что ваш крутой спец по

безопасности перестал справляться со своими обязанностями?

Фролов холодно усмехнулся.

— В данный момент Цербер занят, — ответил он коротко. — У него важное задание.

Но скоро вы его увидите.

— И когда это случится?

— Скоро. Всё, что могу сказать в данный момент.

— Хотя бы скажите, это правда, что он… — упорствовала молодая и дерзкая, но

была перебита Фроловым:

— Следующий вопрос!

Интервью переключилось на другую тему, но Алина уже не слушала.

Кружка выпала из её руки, кефир разлился по полу белой лужей.

— Занят, — прошептала она. — Он просто… занят. Вот так, значит, да? Занят!

Повторила сначала тихо. Потом громче и ещё громче.

— Занят! — выкрикнула она в пустую кухню. — Мой ребёнок вот-вот появится на

свет, а он, просто, занят!

Голос сорвался на крик, но кричать и устраивать истерику не было смысла.

Малышка начинала пинаться.

Алина схватила со стола пульт, выключила телевизор и швырнула его на кресло.

Пульт отскочил от мягкого подлокотника и упал на пол, задняя крышка

отскочила и по полу рассыпались батарейки. Но ей было всё равно.

— Ах, он занят! — она говорила теперь шёпотом, злым, ядовитым. — Он занят, а я

тут думала, может, он в больнице? Может, он в коме? Может, он умер, а я не

знаю? Нет. Он просто ЗАНЯТ!

Новая волна злости поднялась из самого дна. Не той злости, которая заставляет

плакать, а той, которая заставляет ненавидеть.

— Дура, — снова сказала она себе. — Взрослая баба, а всё туда же.

Ребёнок внутри дрыгнулся. Сильно, так, что Алина охнула и схватилась за живот.

— И ты туда же, — выдохнула она. — Папку защищаешь? Нет у тебя никакого папки,

поняла? Нету!

Она собрала осколки, выбросила их в ведро, вымыла пол, кряхтя и охая,

придерживая руками живот, собрала батарейки, вставила их обратно в пульт и

села на диван — тяжело, с кряхтением — и привычно обхватила живот руками.

Злость прошла. Осталась только пустота. И где-то в этой пустоте — был

маленький, тлеющий уголёк обиды.

Она думала, придумала себе, что Цербер другой. Что он не сбежит, не бросит, не

обманет. Она поверила ему. Позволила себе надежду на счастливое будущее. А

он… занят.

— Ну и хрен с тобой, — проговорила тихо, глядя в черный экран телевизора и

обращаясь через него к Церберу. — Сама рожу. Сама выращу. И никогда,

слышишь, никогда больше не подпущу к себе ни одного мужика.

Внизу живота что-то кольнуло. Она не обратила внимания — думала, ложные

схватки, так бывает, тем более в её возрасте. Но кольнуло снова. Сильнее.

— Ой, — сказала Алина.

И в этот момент, словно кто-то включил рубильник, низ живота скрутило

настоящей, дикой болью. Алина вскрикнула, согнулась пополам, вцепилась в

диванную подушку.

— Не сейчас, — прошептала она в ужасе. — Только не сейчас. Я не готова. Я одна.

Схватка отпустила так же внезапно, как и началась. Алина выдохнула, медленно

выпрямилась. Посмотрела на часы: без двадцати одиннадцать — надо засечь

время до следующей.

Она вдруг отчетливо поняла, что это не ложные схватки. Что её ребенок решил

появиться на свет именно сегодня. В тот самый день, когда она узнала, что их

папа “просто занят”.

Она взяла телефон. Сумка в роддом была собрана — спасибо хоть за это. Но кому

звонить? Скорая? Да, само собой.

Но прежде чем вызвать Скорую, её палец сам собой нажал на имя “Цербер” в

контактах.

Абонент недоступен.

— Ну, кто бы сомневался, — усмехнулась сквозь боль. — Он же очень занят.

Схватка накрыла снова — длинная, выматывающая. Алина закусила губу, дождалась,

пока отпустит, вновь посмотрела на часы и набрала “Скорую”.

— Алло, я рожаю.

Голос был спокойным. Слишком спокойным для женщины, у которой внутри всё

разрывалось.

Она назвала свой адрес, положила трубку и вдруг отчётливо поняла: она одна.

Совсем одна. Никто не держит её за руку, не гладит по голове, не говорит

“всё будет хорошо, вместе мы справимся”.

Никто не знает, что она сейчас в аду. Подумала и всё-таки написала сообщение

Марьяне. Потом проснется и прочитает. Даст Бог, Алина уже и родит к тому

времени.

Одна.

Потому что тот, кто должен был быть рядом, — он “занят” и даже не знает о том,

что нужен.

Пусть не в родзале, рожали же раньше как-то без мужей, но хотя бы сейчас!

Помочь одеться, выйти на улицу, встретить врачей, подержать её за руку, пока

едут в больницу, успокоить, поддержать, потому что ей страшно…

И в этот момент Алина ненавидела Цербера так сильно, как никогда никого не

ненавидела.

Скорая приехала через десять минут. Врачи помогли ей спуститься, уложили на

носилки. Один из санитаров, молодой парень в очках, спросил:

— А муж где?

На него тут же шикнула пожилая врач, но некорректный вопрос-то уже вырвался.

Алина закрыла глаза.

— У него важное задание, — ответила она с горечью. — Он очень занят.

И больше она не сказала ни слова до самого роддома.

А утром, когда Марьяна, проснувшись, обнаружила её сообщение всего в два слова:

“Я рожаю” и кинулась ей звонить, Алина радостно сообщила:

— Я уже родила. Вес три двести, рост пятьдесят один сантиметр. Сейчас уже

поели, спим. Врачи говорят, что готовы выписать нас домой через три дня.

Приезжайте в гости, будущая крестная мамочка!

Сейчас, когда Алина смотрела и не могла насмотреться на свою доченьку, она уже

не чувствовала себя одиноко. Она не одна, у неё есть, ради кого жить, дышать

и быть счастливой.

А всякие там Церберы пусть идут лесом! Далеко, быстро и без них, Алины и

Дарины. Да, она решила назвать доченьку Дариной. Потому что именно Даром она

и стала для неё.

— Какие гости? На выписку приедем! — отрезала подруга. — Не в такси же ты

собралась дочку домой везти!

— Хорошо, спасибо, Марьяш, — Алина искренне была благодарна подруге.

— Ему не звонила? — спросила Марьяна, то, о чем думала вот уже несколько

последних дней, гадая, как бы подтолкнуть подругу к этому шагу.

— Нет. И не собираюсь! И пообещай мне, что ни ты, ни Михаил этого не сделаете!

— Марьяна молчала, и Алина надавила: — Пообещай!

— Хорошо, — сдалась нехотя, — обещаю.

— Алина Валерьевна, вас там доктор хочет видеть, — услышала Марьяна незнакомый

женский голос на заднем фоне.

— Иду, — ответила Алина и, попращавшись с подругой, положила трубку.

Глава 14

Глава 14

В квартире было тихо. Только ворох детских распашонок на сушилке, только

стерилизатор, пыхтящий паром на кухне, да тиканье часов, которое раньше

сводило Алину с ума, а теперь убаюкивало.

В кроватке тихо сопела Дарина — крошечный кулачок торчал из-под одеяла, губки

были сложены бантиком. Алина смотрела на неё уже полчаса, боясь

пошевелиться, чтобы не разбудить.

— Моя красавица, — шептала она. — Моя девочка.

Она больше не плакала. Слёзы кончились ещё в родзале, когда она стиснула зубы и

сделала последнее усилие — и вдруг услышала первый крик своей доченьки.

Тогда она разревелась, но от счастья. И это была чистая, бесконечная

радость.

Сейчас Алина почти освоилась: кормила, меняла памперсы, меняла ползунки и

костюмчики, купала — всё сама. Марьяна с Михаилом приезжали на выписку,

привезли гору подарков для малышки и честно пыталась помочь.

Фролов сам всё занес в квартиру, собрал кроватку, установив на ней карусельку с

тихой музыкой для сна.

— Ты железная, — сказала тогда ей Марьяна. — Я бы на твоём месте…

— Ты не на моём месте, — перебила её Алина. — И слава Богу, Марьяш. Слава Богу.

Она не злилась на подругу. Злость осталась там, в прошлой жизни — до того, как

на грудь положили теплый живой комочек, который открыл глазки и посмотрел

прямо ей в душу.

Алина не думала о Цербере. Совсем. Вычеркнула. Даже телефон проверила только

один раз. Убедилась, что абонент по-прежнему недоступен, пожала плечами,

перевела телефон в режим вибрации и успокоилась.

— Нам никто не нужен, правда, Дарюш? — спросила она у спящей дочки. Та

вздохнула во сне, и Алина улыбнулась: — Вот и я так думаю, моя девочка.

Прошло десять дней, потом еще десять. И вот так незаметно почти месяц пролетел…

Жизнь Алины текла по режиму: кормление, сон, смена подгузника, стирка, прогулка

в парке, снова кормление. Жизнь превратилась в четкий, почти автоматический

ритуал. И в этом ритуале не было места мужчинам.

По совету подруги Алина всё-таки подыскала няню. Пока только на два-три часа в

день.

Элементарно сходить спокойно в душ, не прислушиваясь сквозь шум воды к

видеоняне, выйти в парикмахерскую или дойти до женской консультации на

послеродовой прием.

Обыденные дела, когда ты мама-одиночка, становятся практически невыполнимыми

из-за того, что ты привязана к малышу.

Вчера она встретилась с женщиной по имени Ольга Петровна, и будущая няня Дарины

понравилась своей мягкостью в голосе и опрятной одеждой. Завтра решили

попробовать первый рабочий день.

Алина разогревала ужин, когда телефон завибрировал входящим вызовом. На экране

высветился незнакомый номер.

— Алло? — ответила она чуть более громко, не боясь разбудить дочку. Та спала

крепко, к тому же в спальне, а у Алины тут стояла видеоняня, которая

транслировала самый интересный в жизни фильм — то, как спит её дочка.

Алина ответила и прижала телефон плечом к уху, в этот момент она помешивала на

плите легкий супчик, над плитой негромко, но шумела вытяжка.

— Алина, — услышала она в трубке мужской голос.

Она замерла. Голос — низкий, хрипловатый, тот самый, от которого у неё когда-то

подкашивались колени. Она узнала бы его из тысячи.

— Не бросай трубку, — поспешил добавить Цербер, словно видел, что она взяла

телефон в руку.

Алина медленно выключила плиту, потом вытяжку, накрыла кастрюлю крышкой. Села

на табуретку, потому что ноги вдруг стали ватными.

— Ты, — выдохнула она.

Она не спрашивала, это была всего лишь констатация факта.

— Я. Алина, я…

— Заткнись, — перебила она мужчину. Голос был спокойным. Слишком спокойным. —

Ты сейчас скажешь что-то вроде: “Прости, я не мог приехать”. Или: “У меня

были важные дела”. Ну или: “Я думал о тебе каждую минуту”. А! Нет! Ты же у

нас был очень занят!

— Алин, я понимаю, как это выглядит, — Николай тяжело выдохнул, — но я

действительно думал о тебе и о нашей дочери. И я действительно не мог. Но

теперь…

— А теперь что? — Алина почувствовала, как внутри закипает глухая ярость. — Ты

освободился? Твоё важное задание закончилось? И ты решил вспомнить, что есть

доверчивая дурочка Алина, которая ждала тебя в кафе два часа несколько

месяцев тому назад? Ждала, дура, до девяти вечера! Сидела с ромашковым чаем,

смотрела на дверь и ловила на себе жалостливые взгляды официантов! Цербер,

скажи, ты хоть представляешь, как это унизительно?

Николай сжал кулак до белых костяшек, в груди противно заныло, кое-как взяв

себя в руки, он проговорил:

— Я знаю, Алина, я всё знаю, но…

— Нет! Ты ничего не знаешь! — её голос сорвался, но она взяла себя в руки.

Посмотрела в сторону спальни — Дарина спала, нельзя будить. Зашептала,

яростно, выплевывая слова: — Ты не знаешь, как я обрадовалась, когда узнала

о том, что беременна! Как я перекраивала свою жизнь! Как я планировала, как

я буду одна растить дочь! И знаешь, что? Я справлялась. Потому что

изначально на тебя не рассчитывала. Это был мой выбор.

— Алин…

— Но потом появился ты!! Рыцарь, мать твою! О-о-о, как ты был убедителен! Ты

дал мне надежду! Я поверила, слышишь, поверила, что я кому-то нужна! Что моя

дочь нужна ее отцу! Что МЫ нужны!

— Да я…

— А потом я смирилась! Смирилась с тем, что ни я, ни моя дочь не нужны никому!

Потом я ездила на УЗИ одна, покупала кроватку одна, собирала сумку в роддом

— одна! Потому что ты был ЗАНЯТ! И знаешь, что? Я — привыкла! Мне -

хо-ро-шо! Чем бы ты там не занимался все эти месяцы — продолжай заниматься

дальше!

Цербер молчал. Она слышала в трубке его дыхание — тяжелое, прерывистое, словно

он бежал или боролся с чем-то.

— Я не могу тебе объяснить всего по телефону, — проговорил он наконец глухо. —

Но поверь, если бы мог…

— Не надо, — отрезала Алина. — Не надо про “поверь”. Я уже поверила один раз. И

что в итоге? Молчишь? Правильно, Цербер, молчи.

— Девочка, — его голос дрогнул. Алина очень четко это услышала: — У нас

девочка.

— Нету нас ничего и

никого!

Алина порывисто встала с табуретки, потому что эмоции зашкаливали, хотелось

повысить голос, но она не могла этого сделать, боясь разбудить дочь:

— Это толькомоя дочь. Моя.

Ты не имеешь к ней никакого отношения. Ты исчез. Пропал. Сделал вид, что

меня не существует. И теперь, когда тебе стало удобно, ты звонишь и

говоришь: “Я не могу объяснить”? Вот так просто? И ты думаешь, я растаю от

этого?

— Алина, дай мне шанс. Я очень тебя прошу. Давай встретимся. Я всё расскажу.

— Ну где-то я уже это слышала… Не напомнишь где и когда? — она почти кричала.

Шепотом, но кричала, покосилась в сторону спальни. — И шанс давала,

последний… А потом… Я не хочу ничего слушать! Ни видеть тебя не хочу, ни

слышать, ни знать. Забудь мой номер. Забудь, что мы вообще встречались.

Понял?

— Не понял, — жёстко ответил Цербер. — Я не могу забыть. И ты не можешь.

— Очень могу. Уже почти забыла!

Она нажала отбой, дрожащими руками положила телефон на стол, потом рухнула на

стул и выдохнула.

Внутри всё дрожало — от злости, от боли, от обиды, от жалости к самой себе. Но

она взяла себя в руки, встала, налила в тарелку супа и села ужинать. Есть не

хотелось, но она кормящая мама, а это значит, что она не может себе

позволить лечь спать на пустой желудок.

Через десять минут телефон зазвонил снова. Тот же номер.

Она не ответила.

Потом пришло сообщение: “Я всё равно приеду. Не сегодня. Но я приеду. Давай

встретимся. Прошу”.

Она прочитала, усмехнулась и занесла этот номер в черный список:

— Приедет он, — сказала она самой себе. — Видали мы таких занятых.

Но руки всё ещё дрожали, когда она брала проснувшуюся дочку на руки, чтобы

покормить.

За окном смеркалось, был обычный вечер. Только сердце колотилось где-то в

горле, и против воли вырывалась мысль: “А что, если он правда придёт?”.

Алина отогнала эту мысль, устроила Дарину к груди и прошептала, глядя на то,

как дочка, найдя сосок, принялась сосать молоко:

— Ничего, моя маленькая. Ничего. Всё у нас с тобой будет хорошо. Потому что мы

есть друг у друга. Только ты и я…

Эпилог

Эпилог

Парк встретил её привычным шумом: ворковали голуби, где-то за деревьями

возились воробьи, детский смех доносился с площадки. Весеннее солнце ещё не

пекло, но уже ласково пригревало. Алина сидела на скамейке, покачивая одной

рукой ручку коляски — Дарина сладко спала, укутанная в теплый милый

комбинезончик розового цвета.

Второй рукой женщина что-то листала в телефоне. Марьяна прислала очередную

подборку смешных видео с котами, озаглавив: “Поднять настроение образцовой

мамочке!”.

Алина улыбнулась краешком губ, пролистала одно, второе. Мысли были далеко. Тот

звонок двухнедельной недельной давности до сих пор саднил где-то под

рёбрами. Она тогда занесла номер в чёрный список. И правильно сделала.

Правильно.

Она почти убедила себя в этом.

Почти.

Но вдруг словно что-то заставило её поднять голову. Не звук, не движение, а

какое-то внутреннее чутье, тот самый материнский или женский радар, который

невозможно обмануть.

По аллее шел человек. Мужчина, высокий, крепкий. Шел, тяжело опираясь на

палочку. В руках у мужчины был букет из белых лилий.

Алина сначала не узнала его. Но через секунду сердце пропустило удар, потом ещё

один, а потом заколотилось где-то в горле, мешая дышать.

Цербер.

Её взгляд жадно скользил по его широким плечам, по прямой спине — даже палочка

не могла заставить его горбиться. По тому, как он с трудом переставлял левую

ногу. По лицу, которое стало резче и бледнее, по упрямо сжатым губам.

В одной руке — трость, которой он опирался при каждом шаге. В другой — букет.

Белые лилии. Крупные, свежие, ещё в каплях воды.

Алина не могла пошевелиться. Рука сама собой сжала ручку коляски так, что

побелели костяшки. Рука с телефоном упала на колени, но она не заметила

этого.

Он шёл медленно. Очень медленно — было видно, что каждый шаг давался мужчине с

видимым усилием.

Алина смотрела на его ногу — ту, на которую он переносил вес. Она чуть

волочилась. Не сильно, но заметно.

“Авария, — вдруг отчётливо поняла она. — С ним случилась авария. Или… что-то

ещё. Он не просто так пропал. Он не хотел, чтобы я видела его в больнице,

обездвиженным”.

Глаза предательски защипало. Она закусила губу, запрещая себе плакать — только

не сейчас, только не при нём. Это будет выглядеть, как жалость.

Николай остановился в двух шагах от скамейки, окинул её жадным взглядом.

Алина знала этот взгляд — внимательный, цепкий, замечающий каждую мелочь. Потом

он перевёл взгляд на розовую коляску, на розовую, из этого же материала,

сумку, висящую на ручке. В ней у Алины было всё, что может понадобиться

дочери во время прогулки.

И его губы тронула улыбка — грустная, виноватая, бесконечно нежная.

— Ты… — выдохнула Алина, её голос сел, а слова застревали в горле. — Что с

тобой случилось? Почему ты… с палочкой?

Он не ответил. Вместо этого, перехватив трость в ту же руку, что и букет

(неудобно, тяжело, но он справился), Николай начал медленно опускаться на

колено.

Она видела, как ему больно. Как лицо на секунду исказила гримаса, как он

стиснул зубы, как рука, сжимающая трость, дрогнула. Но он опустился. На одно

колено. Перед ней. Перед коляской.

— Ты с ума сошёл! — Алина ахнула, хотела было потянуться к нему, чтобы помочь,

но одернула сама себя, чтобы не унизить этого сильного мужчину ненужной

заботой, прошептала: — Тебе же, наверное, нельзя!

— Стоп, — сказал он тихо, но так, что она замолчала. — Позволь мне сказать.

Он положил букет ей на колени — лилии пахли сладким, и таким любимым Алиной

дурманом. Она машинально прижала их к груди, чувствуя, как дрожат руки.

Цербер сунул свободную руку во внутренний карман пиджака и достал маленькую

бархатную коробочку классического бордового цвета. Открыл крышку и Алина

увидела, что внутри, на белом атласе, лежит кольцо. Тонкое, изящное, с

маленьким прозрачным камнем, похожим на каплю утренней росы.

— Алина, — и голос его дрогнул. — Я не умею говорить красиво. Я не умею обещать

то, чего не могу выполнить…

Он запнулся, перевёл дыхание, и Алина с ужасом увидела, как по его виску ползет

капля пота. Видимо, боль в ноге стала невыносимой, но Цербер даже не

пошевелился.

— Ты выйдешь за меня замуж?

Где-то за деревьями заливалась птица, Дарина заворочалась в коляске, но не

проснулась. А солнце вдруг пробилось сквозь облака и осветило их двоих —

его, на колене, с тростью и надеждой в глазах и её, с лилиями в руках, с

мокрыми дорожками слёз на щеках.

— Почему? Почему ты не сказал мне сразу? Почему не позвонил?

— Не мог, — глухо ответил он. — Телефон разбился.

Он мог надавить на жалость, рассказать ей о себе обездвиженном, о своих муках,

а он всего лишь сказал, что разбился телефон.

Он опустил голову, сжал трость так, что она жалобно скрипнула.

— Дурак, — выдохнула Алина. Слезы уже безостановочно текли по её щекам, капали

на белые лепестки цветов. — Какой же ты дурак, Цербер. Я думала… я черт

знает что думала!

— Я никогда тебя не брошу, — он поднял голову, и в глазах его было что-то

такое, от чего сердце сжалось в комок. — Никогда. Даже если придётся ползти.

Как сейчас.

— Ты и приполз, — её губы дрогнули.

— Скажи, так ты выйдешь за меня? — переспросил он с надеждой, от которой у

Алины защемило в груди.

Она аккуратно, чтобы не помять цветы, наклонилась к нему, и приблизив лицо,

пристально посмотрела в его глаза. Взяла коробочку из его дрожащей руки.

Потом взяла его руку — тёплую, живую, с тонкими шрамами на пальцах — и

прижала к своей щеке.

— Только если ты пообещаешь, — сказала она тихо, — что больше никогда не будешь

геройствовать в одиночку. Что теперь мы через всё будем проходить вместе.

Ты, я и Дарина. Слышишь? Вместе. Пообещай мне это, Цербер!

— Обещаю, — выдохнул, а потом — неловко, опираясь на здоровую руку — притянул

её к себе и поцеловал в солёные от слёз, дрожащие, но такие долгожданные

губы.

В коляске проснулась Дарина и требовательно закряхтела. Алина рассмеялась

сквозь слёзы, на секунду уткнулась своим лбом в его и отстранилась,

заглянула в коляску и заговорила нежно:

— Посмотри, кто к нам пришел, принцесса. Знакомься, Дариночка, это твой папа.

Цербер, всё ещё стоя на одном колене, протянул руку к коляске. Осторожно, почти

благоговейно, коснулся крошечного кулачка, торчащего из-под одеяла. Дарина

тут же сжала его палец.

И в этот момент Николай — тот самый Цербер, которого боялись враги и уважали

друзья, который прошел ад и не сломался — понял, что не видит ничего и

никого вокруг, потому что в глазах у него откуда взялась вода.

Алина увидела это, но не стала никак комментировать, лишь попросила мягко:

— Вставай уже, — сказала она мягко. — И пошли уже домой, нам кушать пора.

Он с трудом поднялся, опираясь на трость и на её плечо. Потом, не выпуская её

руки, посмотрел на кольцо, которое так и осталось лежать в коробочке.

— Наденешь?

Алина вытащила кольцо — оно идеально подошло, словно он точно знал её размер,

(это ж Цербер, так что мог и знать!) и взглянула на него.

— А теперь и ты ответь мне на один вопрос.

— Какой?

— Ты правда готов менять подгузники и вставать по ночам?

Цербер улыбнулся впервые за долгое время — искренне и открыто.

— Даже не сомневайся!

— Ну смотри, — Алина улыбнулась, повернула руку к свету. Камень сверкнул в

лучах солнца. — Свидетельницей будет наша дочь — Дарина.

Она взяла его свободную руку, переплела пальцы. Заметила его взгляд в сторону

коляски и спросила:

— Хочешь научиться управлять коляской?

— Боялся, что ты не предложишь…

Они шли к выходу из парка, молчали и улыбались. Солнце светило им в спины,

согревая своими лучами, Дарина внимательно и очень серьёзно рассматривала

мужчину, к плечу которого прижималась её мама.

Они почти дошли до выхода из парка, когда Алина прошептала:

— Спасибо за лилии, они прекрасны.

— Не прекраснее, чем мои девочки.

Алина прижала букет к груди, который одуряюще пах счастьем и любовью, и ничего

не ответила. Только улыбнулась, глядя на дочь, которая, вот же шутки природы

— очень была похожа на своего красивого отца...