Правила нам объявили утром, перед самым заходом, и объявили так, чтобы никто не успел толком подготовиться. Умно. Я бы сделал так же на их месте. Именно в состоянии неопределенности показывается истинная суть одаренного.

Нас собрали на краю разлома — широкой бурой раны в земле за городской чертой, обнесённой старым камнем и новенькими барьерными формациями Гильдии. От разлома тянуло знакомым: гнилью изнанки, холодом чужого мира, той особой неправильностью, от которой у нормальных людей сводит зубы, а у меня просыпается чёрное солнце. Двенадцать команд стояли подковой, шестьдесят подростков, и над всеми — помост, на котором распорядитель в цветах графства держал свиток, которого никто из нас прежде не видел.

— Турнир графства, — начал он без предисловий, — в этом году пройдёт по старому обычаю, что идет в свете. По обычаю охоты на тварей.

По рядам прошёл шорох. Кто-то ждал арены, кругов, поединков один на один. А им предлагали совершенно другое и пусть мы были готовы к тому, что турнир будет проходить в разломах, но такой формат был неожиданностью даже для Ханта.

— Все двенадцать школ разделены жребием на четыре потока. — Распорядитель говорил сухо, как читают приговор. — Каждый поток заходит в разлом отдельно, своей сменой. Внутри потока, находятся лишь три команды, наставники располагаются вместе с судьями. Участники слушайте внимательно, егеря вас разведут по разным точкам входа, на равном отдалении друг от друга, и оттуда вы начнёте. Цель проста. Добыча.

Он сделал паузу, дав слову осесть.

— У каждой твари разлома есть ядро. Ядра разнятся ценой — по рангу зверя, по чистоте, по редкости. Вы добываете ядра и приносите их к точке сбора до заката. Команда, чья добыча весомее, проходит дальше. Слабейшая из трёх — отправляется домой. Считаем не по головам, а по весу взятого. Один зверь покрупнее стоит десятка мелкой швали. Думайте, кого бьёте и помните вы сражаетесь с тварями, а не людьми. Запрещено целенаправленно нападать на участников или отбирать добычу.

Я слушал и про себя одобрял. Это было куда честнее арены. На арене ты бьёшься с тем, кого тебе назначили, по правилам, которые тебя стесняют. А в разломе ты один на один с чужим миром, и он не знает твоего ранга, не читает дуэльного кодекса и не делает скидок на происхождение. В разломе все равны перед зубами. Цинлань, дворянин, приютский — изнанке плевать, она жрёт любого. Мне это нравилось. Здесь я был дома больше, чем эти раздушенные дети дворянских кровей.

— Помните, что охота не игра, — продолжал распорядитель. — Разлом С ранга и ему дали восстановить популяцию, так что обстановка приближена к боевой, твари настоящие, смерти возможны и засчитываются как несчастный случай. Графство не несёт ответственности за вас. Каждую команду сопровождает до точки входа егерь графа. Егерь не дерётся за вас и не спасает вас. Егерь разводит потоки, чтобы вы не мешали друг другу на входе, и отмечает вашу добычу на выходе. Что между входом и выходом — ваше дело. Вопросы?

Вопросов не было. Точнее, были у всех, но задавать их вслух значило показать слабость, а на это никто не пошёл.

Я обвёл взглядом наш поток. Поток номер четыре. Поток смерти, как сказала бы моя суеверная половина из прошлой жизни. Три команды. Мы. Школа номер пятнадцать, которую я ещё толком не успел разглядеть и понять. И двадцать вторая — барон Крампф вывел своих, и Рольф стоял в первом ряду, белобрысый и наглый. Он смотрел на нас с той же щенячьей ненавистью, что и вчера. Поймал мой взгляд и нагло усмехнулся. Я не ответил, незачем показывать ему с чем он столкнется. На входе мы разойдёмся по точкам, а вот в глубине разлома, где егерь нас уже не увидит и судьи не достанут, — там мы можем встретиться. И он явно на это рассчитывал. По глазам было видно — рассчитывал и плевал на запрет, ну так и я не особо собирался с ним считаться.

— Раз они считают не по убийствам, а по ядрам, — тихо сказала Эйра, пока мы ждали отмашки к старту. Она сразу же раскладывала ситуацию с точки зрения победы. — Значит, мелочь не трогаем. Время дороже. Ищем крупное, бьём чисто и сразу тащим к выходу.

— Крупное и кусается крупно, — заметила Лина. — Я за то, чтобы не лезть на рожон. Возьмём пару средних, верное дело, и нам точно хватит на проход.

— На проход может и хватит, но на победу — нет. — Дэмион качнул головой. — Нам мало пройти поток. Мы должны победить, а значит уничтожаем все до чего дотянемся, берём столько, чтобы со старта показать вес. Пусть остальные потоки знают, кого боятся и получив максимальные создадим себе отрыв от остальных.

Я слушал и не вмешивался. Они спорили правильно — Лина за осторожность, Дэмион за заявку, Эйра считала вес. Так и должна работать команда: каждый тянет в свою сторону, а лидер выбирает, куда идти. Я выберу. Но пусть сначала выскажутся.

— Алиса, — сказал я. — Ты у нас глаза. В разломе твоё дело — не драться, а видеть. Чужие команды, твари, ловушки изнанки. Почуешь беду раньше нас — кричи сразу, не стесняйся ошибиться. Лучше десять ложных тревог, чем одна пропущенная.

— Хорошо, — кивнула она. Бледная, но собранная. Разлом пугал её, я это чувствовал. И всё равно она пришла.

Хант подошёл к нам, пока остальные команды разбирались по своим егерям.

— Слушайте сюда. — Незажжённая сигарета прыгала в углу рта. — Это не разлом инициации, где вас водили за ручку. Тут вы сами. Внутри будет три основные проблемы: нехватка энергии, жадность и чужая команда. С недостатком разберётесь, жрать ядра вы умеете, да неочищенные создадут проблемы, но это будет потом и чистится. А вот жадность вас погубит быстрее любого зверя. Увидите крупного — десять раз подумайте, потянете или нет. Мёртвым ядра не нужны. И помните про двадцать вторую, я не верю в то что они не попытаются устроить вам подлянку. Если сойдётесь — не геройствуйте поодиночке. Спина к спине, как я учил. Всё. Доу.

Он поймал меня взглядом, отдельно.

— Не сорвись, — сказал тихо, так, что слышал только я. — Я не знаю, что в тебе сидит, парень, но я видел твои глаза вчера на жеребьёвке. Держи это закрытым. На охоте кровь пьянит. Не дай ей напоить то, что в тебе спит. Разлом творит с астральщиками плохие вещи, если у них слабый контроль.

Он видел. Он охотник, а охотник чует хищника, даже когда тот в чужой шкуре. Я кивнул. Не стал делать вид, что не понял. С Хантом это бы не сработало.

— Постараюсь.

— Старайся хорошо. — Он отвернулся. — Ваш егерь вон тот. Идите и да прибудет с вами Свет.

Наш егерь стоял чуть в стороне от прочих, и я отметил его раньше, чем мы подошли. Немолодой, жилистый, в потёртой кожаной куртке с гербом графства на плече. Лицо обветренное, изрезанное, как старое дерево, глаза спокойные и пустые той особой пустотой, какая бывает у людей, проведших в разломах больше времени, чем среди людей. Я знал такие глаза. У Ханта были такие же. У меня, в прошлой жизни наверное, тоже. На бедре — широкий тесак, на поясе — связка меток и сигнальных амулетов. Он не выглядел дворянином и не выглядел слугой. Он выглядел тем, кем был, — человеком, который ходит туда, откуда другие не возвращаются, и возвращается.

Он молча оглядел нас, одного за другим, без интереса, как пересчитывают скот перед перегоном. Эйра. Лина. Алиса. Я. И — Дэмион.

И вот тут что-то произошло.

Дэмион шёл последним, замыкая, как привык. Поравнявшись с егерем, он чуть наклонил голову — на палец, не больше, движение, которое заметил бы не всякий. И произнёс что-то тихое, короткое. Имя или приветствие, я не разобрал, да и не нужно было.

Егерь ответил так же тихо, не разжимая толком губ. Я стоял близко и расслышал.

— Жаль, что так вышло с твоим отцом, парень, — сказал он. — Хороший был егерь. Из лучших. — Обветренное лицо его на миг смягчилось, как смягчается у старых людей, когда они вспоминают мёртвых, которых уважали. — После турнира заходи. Нэнси узнает, что ты был в городе и не зашёл, — мне же первому и влетит. Испечёт твой любимый пирог. Тот самый с вишней.

Дэмион не ответил. Только наклонил голову ещё на палец — ниже, чем здороваются, ровно настолько, насколько благодарят. И всё. Лицо его осталось ледяным и жестким, закрытым на все замки, как и всегда когда он готов вступить в бой. Но я, стоявший рядом, видел, чего ему стоило это короткое «ниже на палец».

Вот значит как, этот старик был хорошо знаком с отцом Кросса. И вот теперь сын погибшего егеря снова входил в разлом. Мимо человека, который знал его отца и помнил его самого мальчишкой, для которого пекли пирог с вишней. Я ничего не сказал. Тут нечего было говорить.

Егерь повёл нас к разлому.

Мы спускались по выбитой в камне тропе, и с каждым шагом небо за спиной тускнело, а впереди разгорался тот мутный, неправильный свет, какой бывает только на изнанке. Стены прохода покрывал иней, который не таял, и редкие наросты кристаллов, в которых отражалось не наше солнце. Воздух густел, давил на уши, пах металлом и холодом. Чёрное солнце в груди потянулось навстречу, заворочалось, проснулось окончательно. Дома. Оно чувствовало себя дома.

По дороге вниз я в последний раз оглядел тех, с кем нас свёл жребий. Двадцать вторую я уже знал — Крампф, Рольф, шестеро сытых дворянских щенков, привыкших брать числом и связями. А вот третью команду нашего потока я разглядел только теперь, на спуске, когда егеря разводили нас по рукавам. Невзрачные. Серая форма без герба, пятеро тихих ребят, держались кучно и не задирались — школа из тех, что приехали не побеждать, а не опозориться. С виду самое слабое звено потока. Если считать по уму, вылетят они: им не взять добычи против нас и против барона. Но изнанка не считает по уму. В разломе слабейший иногда возвращается, а сильнейший остаётся кормить тварей. Я видел это слишком часто, чтобы списывать серых со счетов раньше заката.

Команда подобралась. Я видел, как изменились лица — даже Лина перестала ёрничать, даже Эйра отбросила последнюю светскую корку. Здесь, на пороге чужого мира, мы были не дочь криминального клан, не уличная девчонка и отбросы из самой слабой школы. Мы были пятеро живых против всего, что ждало в темноте. И это, как ни странно, было честнее всего, что мы знали наверху.

Егерь привёл нас на развилку — три прохода уходили в разную темноту, и у входа в каждый горел холодный сигнальный знак.

— Ваша точка, — сказал он. Голос оказался под стать лицу: сухой, без интонаций. — Другие две команды уведут в другие рукава. Сойдётесь вы или нет — воля разлома и ваша. До заката. Знак сбора почуете по метке, я её вешаю над выходом. Заплутаете — идите на холод, холод всегда к выходу. Идёте вглубь.

Он отступил, пропуская нас. Команда двинулась первой. Дэмион шёл предпоследним, я замыкал. И когда Дэмион поравнялся с егерем у входа в проход, тот заговорил снова — тихо, только для него, глядя в темноту, а не на парня.

— Левый рукав, — сказал он одними губами. — Через двести шагов развилка, держитесь левее. Там, где иней синее. Гнездо непуганое, никто туда не лазил. Возьмёте чисто, если не будете шуметь. — Пауза. — Я по правилам вас вести не должен, и не веду. Но твой отец однажды вытащил меня с того света, парень. Долги такого рода в разломе не списываются. Считай, отдаю часть. Береги своих и помни у тварей, что тут обитают жесткие перья, но слабое брюхо.

— Спасибо. — Дэмион чуть кивнул. Егерь отвернулся и пошёл назад, к свету, к остальным потокам, к графским делам, ни разу не оглянувшись.

Дэмион поймал мой взгляд. Понял, что я слышал. Лицо осталось бесстрастным, но он чуть качнул головой — не отрицая, а будто прося не делать из этого истории. Я не стал. Только кивнул. У каждого свои мёртвые и свои долги, и человек, чей отец оставил после себя такие долги, что их отдают сыну спустя годы, — это хороший человек, что бы он сам о себе ни думал. Я пошёл к левому рукаву, туда, где иней синее, как и сказал старик.

За спиной остался свет. Впереди ждали добыча, кровь и темнота, в которой где-то бродила двадцать вторая школа со своей ненавистью. А я хищно улыбнулся вспоминая уроки Лао Бая и понимая, что энергия разлома с жадностью напитывает мое вечно голодное ядро, пока я до максимума укрепляю доспех духа. Мелкий дворянчик угрожал мне на виду у всех, так пусть не винит меня за жестокость.

Охота началась и да поможет Небо вставшим у меня на пути…

ИНТЕРЛЮДИЯ. РЭДКЛИФФЫ

Кабинет графа Рэдклиффа помещался на верхнем этаже восточного крыла, и окна его смотрели на арену академии — так, чтобы владетель мог в любой момент проконтролировать ситуацию в учебном заведении. Граф ценил это удобство: он, как и его предки, верил, что лишь верные одарённые сделают его род сильнее, и потому активно курировал академию. В его возрасте лишний спуск по лестнице был не подвигом, а тратой, а тратить себя впустую он отучился давно.

Эдвард вошёл без стука — право, которое имели в этом доме лишь его сыновья, — и притворил за собой тяжёлую дверь. Младший сын пошёл в его покойную мать, а вот старший был прямой копией самого Карла, но он сейчас в столице просиживал задницу в имперском совете, до хрипоты споря о всяких мелочах с этими пентаклями и их ручными посохами.

— Ты пропустил жеребьёвку, отец. — Голос сына вывел его из раздумий.

— Я смотрел сверху. — Граф не обернулся. Он стоял у окна, заложив руки за спину, и глядел вниз, на арену. — Бронзовый кувшин, свинцовые бирки, потные ладони наставников. Я видел это пятьдесят с лишним раз. Жребий не меняется, меняются только лица тех, кто его тянет. Ты пришёл не за этим.

Это не был вопрос, и Эдвард не стал отвечать как на вопрос. Он прошёл к столику, налил себе на два пальца тёмного бренди из графина и сел, не дожидаясь приглашения. Усталость лежала на нём заметнее обычного — проседь на висках, тени под глазами человека, который слишком много смотрит и слишком мало спит. Работа в Бюро не красила никого.

— Мальчишка из сорок седьмой, о котором я тебе говорил, — сказал он наконец. — Из Блэкфена. Алекс Доу.

Граф медленно повернулся.

— Тот, на котором ты задержал взгляд внизу. — Старые глаза смотрели спокойно и очень внимательно. — Я заметил. Ты разглядывал его так, как разглядывают долг, который не можешь вспомнить, кому отдать.

— Значит, ты тоже его рассмотрел, отец.

— Рассмотрел. — Граф вернулся к креслу у окна и опустился в него с той бережностью, с какой садятся люди, чьё тело когда-то знало силу, а теперь помнит только её цену. — И что же я, по-твоему, должен был в нём увидеть?

Эдвард повертел стакан в пальцах. На школьном турнире он был уверен почти на сто процентов. Тогда мальчишка вышел победителем из истории, которая не должна была закончиться его победой, — и Эдвард, глядя на него через зал, ощутил тот укол узнавания, который не спутаешь ни с чем. Он уже видел это лицо. Не это — похожее. Молодого человека с теми же скулами, с тем же разрезом глаз, с той же манерой держать спину, будто весь мир ему задолжал и он пришёл взыскать. Кернана. Молодого Кернана Искара, которого его отец, тогда ещё не старик, знавал лично, и чьё лицо Эдвард помнил по старым снимкам и по одной встрече в детстве, оставившей след глубже, чем он сам думал.

Тогда он был уверен. Он даже звонил отцу за фотографиями, сверял, не спал ночь.

— На том занюханом турнире, — сказал Эдвард, — я бы поклялся тебе, что это одно лицо. Мальчишка и молодой Кернан. Одна кровь. Я был уверен настолько, что начал собирать на него досье в обход протокола. Тень Кровавого Серпа в приютском щенке из болотного городка — согласись, такое не выбросишь из головы. И представь, какую выгоду это сулит.

— И?

— И сегодня я смотрел на него снизу, отец, всего в десяти шагах. — Эдвард поставил стакан. — И не узнал. Сходство… поплыло. Будто кто-то взял портрет и провёл по нему влажной ладонью, пока краски ещё не высохли. Скулы те же. Разрез глаз почти тот же, но я уже не уверен и лица Кернана уже нет. Я смотрел и не мог поймать то, в чём месяц с небольшим назад был уверен. — Он помолчал. — Я начал думать, что ошибся тогда. Что увидел сходство, потому что искал его. Так бывает.

Граф долго молчал. За окном служители разравнивали песок на арене.

— Так бывает, — сказал он наконец, и в голосе его не было ни согласия, ни спора. — Память лукава, Эдвард. Особенно молодая память, которой хочется найти то, что она ищет. Ты увидел в мальчишке тень покойника и обрадовался ей, как радуются решению загадки. А сегодня загадка не сошлась, и ты решил, что загадки не было.

— Ты не веришь, что я ошибся.

— Я не верю и не не верю. — Граф сложил пальцы домиком. — Я слишком стар для веры. Я знал Кернана Искара, сын. Знал его отца, которого зовут Палачом не за красоту слога. Эта кровь не угасает тихо и не растворяется без следа. Если она где-то есть — она проступит. Не сегодня, так через год. Кровь приграничных марок терпелива, как камень, и так же неуступчива. — Он повернул голову к окну. — Ты говоришь, сходство поплыло. А я скажу тебе иначе. Я смотрел на этого мальчишку и видел не размытый портрет. Я видел двоих. Будто в одном теле живут двое, и один заслоняет другого.

Эдвард нахмурился.

— Это звучит как стариковская мнительность, отец.

— Возможно. — Граф усмехнулся, не обидевшись. — Старикам позволено быть мнительными, мы за это заплатили годами. Но мнительность старика, который пережил всех своих врагов, стоит дороже уверенности юнца, который ещё не нажил ни одного достойного. — Он опустил руку на подлокотник. — Вот что мы сделаем. Ты перестанешь смотреть на него так, как смотрел сегодня. Открыто, в упор, с лицом человека, который вспоминает. Это глупо и опасно: если он крови Кернана, ты его спугнёшь, а если он то, чем кажется, ты опозоришь Бюро и наш род слежкой за приютским мальчишкой. Смотреть на него буду я. Тихо. Своими способами.

— Своими способами, — повторил Эдвард. Он знал, что это значит. У отца были способы, о которых не докладывают в Бюро.

— Турнир — удобное место, — сказал граф. — Дети дерутся, кровь горячится, а маски слетают. Под нагрузкой человек показывает то, что прячет в покое. Если в этом мальчишке есть то, что ты увидел, — за эти дни на турнире оно вылезет наружу. Сила не лжёт, Эдвард. Лицо может плыть, кровь может прятаться, но в бою, на грани, каждый становится тем, кто он есть. Я буду смотреть. И если он покажет когти приграничья — мы оба это узнаем.

Эдвард допил и поднялся.

— А если покажет?

Граф снова отвернулся к окну, к пустой арене под холодным небом.

— Тогда, сын, нам придётся решать очень неприятный вопрос. Очень быстро и очень тихо. Потому что есть люди, для которых эта кровь дороже целого графства. И есть один человек, для которого она дороже целого мира. — Старые пальцы чуть сжались на подлокотнике. — Я бы предпочёл, чтобы ты ошибся. Видит свет, я бы предпочёл, чтобы это была просто молодая память, жаждущая загадок. Но готовиться будем так, будто ты был прав.

Эдвард задержался у двери.

— Ты говоришь о Палаче, — сказал он негромко.

— Я говорю о Коналле Пен-Искаре. — Граф не повернулся. — Он старше меня, но всё ещё опасен. Я помню, как видел его однажды, ещё в молодости, на императорском приёме. Он стоял у колонны, ни с кем не говорил, и вокруг него на три шага было пусто — придворные обходили его, как обходят прорубь на льду, не думая, просто чувствуя, что туда не надо. Тогда я не понимал почему. Теперь понимаю. Есть люди, от которых пахнет смертью так, что зверь в человеке узнаёт это раньше разума. Он был из таких. И если в этом твоём мальчишке есть хоть капля той крови — рано или поздно вокруг него станет так же пусто. Люди начнут обходить его, не понимая почему. Вот тогда мы будем знать наверняка.

— А если Кернан жив? — Эдвард сказал то, чего они оба избегали. — Если он не сгинул в том разломе пятнадцать лет назад, а просто исчез там и однажды выйдет оттуда?

Граф долго молчал.

— Если Кернан жив, — сказал он наконец, очень тихо, — то нам всем стоит молиться, чтобы он нашёл сына раньше, чем сын найдёт себя или его найдёт Палач. Потому что Кернан был не из тех, кто спит со всеми подряд, а значит, он любил мать своего дитя — как и само дитя через её кровь. А Палач любит лишь кровь Пен-Искаров, и свет помоги тем, кто решит тронуть его кровь. И я не знаю, что страшнее для мальчика, который ещё не понимает, кто он, но молю, чтобы Свет сделал так, чтобы это был просто талантливый парень из приюта. — Он шевельнул рукой, отпуская сына. — Иди. И помни: не светись так явно.

Эдвард вышел так же тихо, как вошёл.

Граф остался у окна. Он смотрел на арену долго, до сумерек, и думал о вещах, которых не сказал сыну. О том, например, что неделю назад Хромой обмолвился о странном: кто-то чужой, не их, тихо обходит больницы и приюты графства, спрашивая о подкидышах. О детях без роду. О мальчике или девочке, потерянных пятнадцать лет назад трёхлетними. Человек этот работал чисто, почти незаметно — почти. Граф был слишком стар, чтобы верить в совпадения такого рода.

Кто-то ещё искал. И если этот кто-то пришёл из приграничных марок — значит, времени у всех оставалось меньше, чем думал его сын.

Граф позвонил в колокольчик и велел подавшему слуге передать егермейстеру, что завтрашнюю первую охоту он будет смотреть лично. А когда тот вышел, негромко произнёс:

— Свет очищающий, молю тебя. Пусть это будет не кровь Кернана. Империя не переживёт ещё одного похода справедливости от Палача…

Следуя совету старого егеря, мы двигались по левому рукаву ущелья и это рукав уводил нас вниз. Чем глубже мы спускались, тем синее становился иней на стенах, он был уже не прозрачный с легкой сединой, как наверху, а какой-то другой. Совершенно чужой, острый как кристаллы льда и опасный. Старик-егерь не соврал ни в едином слове, а я, признаться, ждал подвоха. Когда тебе делают подарок ни за что, обычно платишь за него позже и куда дороже, чем стоила бы честная цена. Но тут подвоха не было. Был долг, который мёртвый отец Дэмиона оставил живому егерю, и сейчас этот долг вёл нас по синему льду к потенциальной победе. Странная штука — благодарность. Бывает и такое, что она переживает того, кому должна была вернуться, и находит сына спустя годы. В моём прошлом мире такое называли одной из сторон кармы и писали о этом толстые трактаты, половину которых сочинили шарлатаны, а вторую половину — те, кто шарлатанам завидовал. Лишь крупицы были сказаны действительно теми кто понимал великие законы Неба и я никогда не относился к их числу. Слишком много крови было на моих руках и ненависти в душе, но будем честны я искренне старался жить праведно, хоть и получалось у меня откровенно хреново.

Спасал людей, когда мог. Не убивал зря, очищал искажение. Даже проклятый ублюдок запертый в моем ядре был уничтожен мной, чтобы сделать мир лучше и смыть груз кармических долгов. И похоже мне это удалось, раз Небо дало мне еще один шанс, но судя по тому в какой заднице я оказался, удалось мне это не до конца. Ладно, зато я начал свою жизнь не червяком или змеей…

Чем дальше мы шли, тем плотнее давила на меня ощущение тишины. И тишина, это была не пустая тишина брошенного места, а та особая, набитая до краёв, какой молчит дом, где кто-то спит и не хочет просыпаться. Моя интуиция просто кричала, что нас ждет столкновение.

Небо, но как же мне было хорошо. Глупо признаваться в таком, ведя четверых детей в логово тварей, но я ничего не мог с собой поделать — здесь, в глубине, под коркой чужого мира, мне дышалось легче, чем все последние недели наверху. Изнанка честнее людей. Она не улыбается тебе в лицо, прикидывая, как воткнуть нож под лопатку, не плетёт интриг и не носит масок ради чужого одобрения. Она просто хочет тебя сожрать, открыто и без церемоний, и в этой честности есть что-то почти родное. С тварью всегда знаешь, на чём стоишь. С человеком — никогда. Мой полосатый брат был как всегда прав, я просто такой же хищник, которому не повезло родиться жалким человеком.

Чёрное солнце в груди ворочалось сыто и довольно, всасывая энергию разлома, как губка всасывает воду. А я активно тратил эту энергию превращая текущий доспех духа в многослойную призрачную броню, которая защищала мне не хуже штурмового щита, но ощущалась как вторая кожа.

Где внутри ядра я ощущал как ворочаются оба моих сожителя и мне это откровенно не нравилось. Если Владыка Металла был понятной силой, с которой я давно знаком, то Алистер Пен-Искар с каждым кусочком выполненной клятвы менялся и превращался в нечто странное. И эта странность меня раздражала, но сейчас мне плевать на его странности, главное чтобы эти двое не мешали мне делать то зачем я сюда пришел.

Сущность Владыки Металла, как всегда в разломах оживлялась и здесь, среди холода и грядущей смерти, ей было раздольно, и я чувствовал, как она пробует границы, как ленивый зверь пробует прутья клетки — не всерьёз, так, на всякий случай, не ослабла ли где решётка. Я держал её. Пока держал.

Первую тварь мы встретили шагов через сто.

Одиночка, отбившаяся от стаи, вынырнула из бокового кармана без всякого предупреждения — гибкая, длинная, на шести суставчатых лапах, с панцирной спиной и парой жвал, между которыми тлел болезненно-синий огонёк. Чистый C-ранг. Изнанке было глубоко плевать, что перед ней дети, которым полагалось бы сейчас сидеть на скучных уроках, а не лезть в пасть к чужому миру ради шанса на лучшую жизнь.

— Слева! — Алиса выкрикнула это раньше, чем тварь успела броситься, и полсекунды форы решили всё.

Дэмион уже разворачивался. Копьё льда выросло у него в кулаке само собой, из воздуха и собственной энергии, и встретило тварь прямо в прыжке — вошло точнёхонько в незащищённое горло под жвалами, в ту единственную складку, где панцирь не смыкался. Чистая работа, я бы и сам не сделал чище. Тварь забилась, насаженная на лёд, как жук на булавку, синий огонёк в жвалах мигнул и потух. Эйра, не дожидаясь команды, сковала морозом ещё дёргающиеся лапы, а Лина одним ленивым движением плети снесла то, что продолжало трепыхаться.

Команда отработала тварь за восемь секунд и обошлась без единой царапины. Все-таки не зря мы отрабатывали все эти связки.

Я смотрел на это и изнутри меня грела тихая радость, как старого кота на весеннем солнышке. Еще недавно, они бы не смогли так четко сработать. А сейчас минимум энергии и тварь мертва. Да можно было сделать лучше, но для новичков они сделали все почти идеально. Не даром была зачистка разлома, куда нас сводил Хант, да и кровавая баня, которую мы устроили вместе с стальными волками серьезно изменила всех. Пусть на руках Лины нет человеческой крови, но с тварями она справляется отлично и теперь опасная тварь была убита походя, между делом, даже шага не сбив. Хант ковал из нас клинок, и ковал хорошо, а добавлял этому клинку шлифовки, чтобы это оружие было поистине идеальным.

Шаг к телу и мой клинок рассек мертвые мышцы открывая мне белые ребра, между которыми тут же вонзилась моя рука вырывая ядро. Мало кто знает, что лучше всего ядра забирать именно так, а не вырезать как делают большинство охотников.

— Колючка, забери ядро, — кивнул я Лине бросая окровавленный кристалл. — Поздравляю нас с первой добычей, чисто отработали. Но дальше идём тихо, как мыши под половицей. Судя по типу этой твари она стайная или точнее гнездовая. А раз здесь нет всего гнезда, то они скорей всего спят, как и говорил тот егерь. И тишина сейчас для нас ценнее, чем для скряги его счет в банке.

Гнездо я почуял заранее. Кадавр-ядро оживилось и потянулось вперёд, к тёплому скоплению дремлющей жизни, и облизывалось так, что у меня самого начинала течь слюна. Много жизни впереди, которая скоро умрет и сделает меня сильнее. Губы сами собой исказились в хищной усмешке обнажая клыки и делая меня подобным моему брату с белой шкурой. Глупые твари считающие себя вершиной пищевой цепочки в этом разломе еще не знали, что смерть в чужом обличье уже идёт к ней по синему льду и довольно улыбается.

Ещё полсотни шагов, и проход выплюнул нас в карман.

Я вскинул кулак, и команда замерла за моей спиной.

Перед нами лежала низкая пещера с земляным полом, изрытым норами так, что он напоминал гнилой сыр — десятки чёрных дыр в стенах и в полу, и из каждой сочился тёплый звериный дух. А посередине, в общей куче, сваленные друг на друга, как щенки в корзине, спали твари которых в моем мире звали дремоклювы.

Такую породу в этом мире я встречал впервые, но узнал её сразу, нутром, потому что порода была старая — общая для всех изнанок, под каким бы небом они ни гнили. Низкие, кряжистые твари, телом ближе к росомахе, а мордой к филину: широкий лицевой диск, клюв-крюк, огромные глаза, наглухо запечатанные сном. Землистый пух-мех, жёсткая щетина по хребту. Их было много — два десятка, а то и больше, спящая дышащая груда в три ряда, от которой поднимался пар, как от навозной кучи зимним утром.

И вся эта груда лежала на своих сокровищах.

Блеск я разглядел даже отсюда, тусклый, пробивающийся из-под тел. Чужие ядра, которые они медленно поглощают во сне делаясь сильнее. Обломки дорогого снаряжения. Целые трофеи тех несчастных, кто залез сюда до нас да так и остался греть своими костями чужое гнездо. Эти твари — сороки, каких поискать: тащат в нору всё, что блестит и звенит силой, и копят годами, не зная, зачем. Один такой выводок окупал нашу вылазку с десятикратной лихвой. Егерь не гнездо нам подарил. Он подарил нам победу в первый же день турнира — при одном условии. Если возьмём тихо.

Я обернулся к своим и заговорил одними губами стараясь не создавать лишнего шума.

— Слушайте внимательно, твари спят очень крепко. Будит их не звук — свет и движение. Первый, кто откроет глаза, поднимет всю свору низким уханьем, и тогда начнётся веселье, которого нам пока не надо. Поэтому работаем очень тихо. Отрабатываем их по одному. Начиная с самого края, самое важное убить с одного удара иначе нам придется совсем туго. Эйра, Дэмион, бьете, точно в основание черепа там их слабое место. Лина, работай плетью как удавкой чтобы не было ни единого хрипа. Алиса, ты наши глаза. Следи в первую очередь за норами: кто нырнёт и пойдёт под землёй — кричи в ту же секунду, не думай. Я веду.

Да мне потом придется объяснять откуда я так хорошо знаю повадки тварей и методы борьбы с ними, но это будет потом. Сейчас было куда важнее, что они все поняли с первого раза и никто не спорил с тем, что я взял лидерство в зачистке на себя. Я ещё на миг задержался перед атакой, поймав каждого взглядом. Эйра была идеально дочерью своего ледяного клана, собранная и с уже сформированным ледяным клинком, притом в этот раз это была не тяжелая сабля, а узкий длинный клинок, которым вскрывают доспехи. Дэмион, был похож на жестокого древнего божка, сжимающего своей любимое копье. Он не испытывал жажды крови, а становился наоборот каким-то пустым и спокойным, будто кто-то вынимал у него из груди всё лишнее. Лина — нервная, но злая правильной, рабочей злостью, той, что не мешает, а помогает. Алиса — бледная до зелени, перепуганная и всё равно стоящая там, где я её поставил. Хорошая команда. Моя команда, которую я приведу к победе в этом турнире и будь я проклят, если позволю кому-то из них остаться в этой норе кормить жалких сорок.

— И вот ещё что, — шепнул я напоследок. — Если всё пойдёт наперекосяк — не геройствуйте. Отступаем и работаем вместе, я и Дэмион на острие вы прикрывете. Все ясно?

Кивнули все, даже Лина, которая обычно спорила со мной из чистого упрямства, как кошка царапается просто потому, что у неё есть когти.

Мы вошли в гнездо так, как входят в холодную воду, когда не хотят, чтобы звук волн выдал тебя своим присутствием. Медленно, перенося вес с пятки на носок, задерживая каждое движение. Сколько раз я так заходил во вражеские лагеря мне даже не упомнить.

Первую тварь я взял сам. Подкрался со спины, сложил пальцы щепотью, и короткий тычок некроэнергии вошёл твари под основание черепа, в ту тонкую щель, где спинной мозг ещё не спрятался под кость и где вся здешняя жизнь висит на одной ниточке. Дремоклюв даже не дёрнулся, просто перестал быть. Я опустил обмякшую тушу на пол так бережно, будто укладывал спящего ребёнка, и чёрное солнце в груди качнулось от удовольствия. Чистая и тихая смерть, как говорил Гэ вливая в себя очередной кувшин вина: опыт не пропьешь, а если пропил значит был плохой опыт.

Каждый из нас действовал в своем ключе собирая кровавую жатву. Тем как работа Дэмион, и я залюбовался против воли. Парень увидев как я забрал первую жизнь, растворил свое любимое копье и стал действовать по другому. Теперь он выращивал из кончика пальца короткую ледяную иглу, тонкую и без единого блика, подносил её к шее спящей твари и вгонял одним коротким движением, без замаха, как опытная медсестра загоняет иглу шприца. Лёд входил беззвучно, тварь обмякала, а платиновая чёлка падала ему на ледяные глаза, и лицо при этом оставалось ровным и пустым. Лицо человека, который словно убивал во сне и наяву так долго, что давно перестал чувствовать разницу и ведь ему всего восемнадцать, к тридцати, если он конечно выживет это будет боец экстра класса. Сын егеря работал чисто, и где-то наверху, я был уверен, его покойный отец одобрительно крякнул бы в усы.

Клинок Эйры был тусклым, матовым, она давила всякий блеск в зародыше и его тонкое лезвие филигранно входило тварям в загривок одна за другой, аккуратно, как стежки у опытной портнихи. Только вот холстом были тела тварей. Лина скользила между телами тенью, и плети её не свистели, а шелестели, захлёстывая горло за горлом и передавливая последний хрип прежде, чем он успевал родиться. Алиса застыла у входа, бледная, с расширенными серыми глазами, и стерегла норы так, словно от этого зависела её жизнь.

Семь. Девять. Двенадцать.

Мы выбивали гнездо, как чума выбивает деревню, — тихо, ряд за рядом, и спящие умирали, так и не узнав, что к ним пришла беда. Я считал трупы и почти не верил собственной удаче. Половина. Больше половины. Ещё чуть-чуть, и драться нам вовсе не придётся: вырежем всех во сне, как мясник режет стадо, и уйдём с полными руками, насвистывая.

Вот только удача — капризная сука, и я знаю её слишком давно и слишком близко, чтобы поворачиваться к ней спиной.

Чем меньше оставалось спящих, тем плотнее жались уцелевшие к центру кучи, наваливаясь друг на друга, дыша друг другу в загривки, и убивать тихо становилось всё труднее. Каждая туша, которую я снимал, прижималась боком к двум соседним, и те ворочались во сне, чуя сквозь дрёму, как остывает рядом чужое тепло. Дэмион замер над крупной самкой с занесённой иглой — тварь под ним вздохнула, заворочалась, и он застыл соляным столбом, не дыша, пережидая. Эйра тронула меня за локоть и одними губами выдохнула: «Медленнее». Я и сам видел. Мы влезли в самую сердцевину стаи, в её горячее спящее сердце, где одно лишнее движение поднимало всех разом.

И движение случилось.

Лина потянулась плетью к шее очередной твари, и лёгкий поток воздуха зацепил соседнюю тушу. Совсем чуть-чуть, буквально по касательной, не сильнее комариного укуса, но тварь дёрнула тяжёлой башкой во сне, недовольно ухнула сквозь дрёму, и у всех нас разом перехватило дыхание, будто нас всех одновременно ударили под дых.

Мы замерли, боясь даже шелохнуться, и молились, чтобы нас пронесло. Тварь не проснулась. Поворочалась, причмокнула клювом и затихла.

Я выдохнул. И, как оказалось, зря.

Потому что в следующий миг в самой середине кучи одна из тварей открыла глаза.

Я увидел это за долю секунды до того, как стало поздно, — увидел, как дрогнул лицевой диск, как поползло вверх тяжёлое веко, толстое, как кожаная заслонка. Дёрнулся к ней — не успел. Огромный жёлтый глаз распахнулся, поймал движение Дэмиона, аккуратно почесавшего нос. Дремоклюв срисовал чужаков, и тварь, запрокинув голову, выпустила в потолок низкое утробное уханье, от которого задрожал воздух и посыпался иней со стен. Тяжёлое боевое копьё пробило ей пасть, но было уже поздно.

Всё гнездо проснулось одновременно. Как один зверь о двух десятках голов. Уцелевшие тела вскинулись из кучи, распахнули огромные глаза-светоловушки, и пещера разом наполнилась жёлтым нечеловеческим взглядом и низким клокочущим уханьем, от которого ныли зубы. Ещё мгновение назад мы были лисами в курятнике. Теперь курятник встал на дыбы, оскалился и оказался куда зубастее любой лисы.

— Все к стене! В одну кучу! — рявкнул я, отбрасывая тишину за ненадобностью. — Спина к спине! Алиса в центр!

Для того чтобы дремоклюв полноценно проснулся, ему нужно буквально несколько секунд, и именно эти секунды спасли нас от верной гибели, когда они навалились.

Мы уже заняли формацию, ощетинившись, а твари решили проверить нас на прочность и атаковали, но не так, как нападает одиночная особь. Та бьёт и тут же отскакивает, кружит, ищет щель для новой атаки. Чужаки потревожили их гнездо, и эти пернатые уроды перли вперёд сплошной живой стеной, плечом к плечу, в тесноте, где каждая туша весила как два взрослых мужика. Они не били точно, им это и не надо было: они таранили, давили грудью и тушей, подминали под себя весом, гнали нас к стене единым тупым напором, как селевой поток гонит щепки. Первого я принял на доспех духа, и призрачная броня выдержала удар, от которого у обычного человека сложились бы рёбра гармошкой. Нож снизу вверх, под челюсть, поворот кисти — и кровавые брызги веером летели по воздуху. Тварь ещё оседала на пол, а на её место уже лезли двое.

Дэмион перестал жалеть силу и был абсолютно прав. Сейчас не до экономии. Полноразмерные копья срывались с его ладоней одно за другим, и лёд прошивал кряжистые туши навылет, пришпиливая их к земляному полу, как энтомолог пришпиливает жуков. Эйра ставила стену за стеной, ломала натиск, выгадывала нам по полшага драгоценного пространства. Лина резала — лезвия по лапам, по глазам, по всему, что подворачивалось, плети захлёстывали и опрокидывали. Мы держались и держались отлично.

Но нас было пятеро, а их больше десятка, и каждый из них был опасен. Военная арифметика складывалась не в нашу пользу. Они давили числом, медленно и неотвратимо, как наползающий ледник, и я кожей чувствовал, как сжимается наш пятачок: шаг назад, ещё шаг, спина к спине, и вот уже стена пещеры дышит холодом мне в лопатки. Лину достало когтем по плечу — она зашипела сквозь зубы, как кошка, которой наступили на хвост, но плеть не выронила и стегнула очередного урода по морде, выбив ему один глаз. Молодец девчонка. Эйру притёрли к камню, и она едва успела сковать льдом лапу, занесённую над её макушкой. Алиса вжалась в самый центр нашей пятёрки, под защиту, и её иллюзии замелькали по краям свалки — ложные силуэты, призрачные мы, на которых твари с уханьем бросались, теряя на этой пустоте драгоценные доли секунды. В такой свалке драться девочка не умела совсем. Зато умела обмануть глаз, и сейчас её обман стоил не меньше копий Дэмиона.

А потом, как водится, стало хуже.

— Снизу! — Голос Алисы сорвался на визг. — Сзади лезут, из дыр!

Подранки. Те, кого мы зацепили в первой свалке, но не успели добить, нырнули в норы и теперь заходили нам в спину — из тех самых дыр, через которые мы так гордо сюда вошли. Я крутанулся как раз вовремя, чтобы встретить ножом плоскую морду, вынырнувшую из земли у самых моих ног, и чёрное солнце с урчанием выпило тварь до дна. Но за ней лезла другая. И третья. Гнездовые твари знают свои норы так же близко, как я знаю собственные меридианы, а норы эти, чёрт бы их драл, вели куда угодно.

Ещё немного — и нас зажмут в два кольца. Спереди давит масса, сзади выползает земля, и тогда нас сточат числом, как вода точит камень: медленно, тупо, верно — пока кто-нибудь из моих не оступится, не пропустит удар, не упадёт. А упасть в этой мясорубке означало уже не встать.

Ломать рисунок боя нужно было сейчас. Немедленно. Пока все четверо ещё дышат, потому что отдавать изнанке хоть одного из них я не собирался — ни за добычу, ни за турнир, ни за все стипендии этого лицемерного мира. Они моя команда, и мы выберемся из этого дерьма, все вместе.

И тут меня осенило.

Их глаза. Огромные, распахнутые и жёлтые, как у настоящих филинов. Глаза ночных охотников, которые видят в кромешной тьме, потому что ловят и копят каждую жалкую крупицу света. А у такого глаза, у глаза-светоловушки, есть одна прелестная слабость, которую природа не удосужилась прикрыть. Он не выносит вспышки. Залей его светом разом — и он захлебнётся.

— Свет! — заорал я во всю глотку, перекрывая уханье и хрип. — Они слепнут от резкого света, у них глаза-ловушки, яркость их жжёт! Эйра, действуй!

Эйра поняла мою идею на лету. Как тактику ей не было равных, и её мозг хватает мысль раньше, чем ты успеешь её доформулировать. Беда была одна: огня у неё не водилось, но я просто слышал, как работает её мозг, как Ледышка читает в памяти анкеты каждого из нас и понимает, что у нас есть свет, но ему нужна помощь.

Она вскинула обе руки, и вдоль стен пещеры выросли пластины — гладкие, прозрачные, отполированные до зеркального блеска ледяные щиты, выгнутые и поставленные под хитрым углом друг к другу. Зеркала. Она лепила их за доли секунды, и каждое ловило луч так, чтобы свет, ударив в одно, отскочил в другое, в третье, заметался по всей пещере дроблёным бешеным роем. Замысел её я понял мгновенно и едва не расхохотался от его наглой красоты: не просто вспышка, а вспышка, пойманная в капкан из десятка граней, бьющая отовсюду сразу, чтобы ни одна тварь не успела отвернуть свои драгоценные глаза.

Небо, надеюсь, вам никогда не придётся повторять мой опыт. Нет ничего лучше в борьбе с порождениями не-жизни, чем истинный свет, но во сто крат хуже, когда ты пропитан энергиями не-жизни и при этом используешь свет. Из глубины ядра я призвал свою силу, что так давно была спрятана внутри моего тела.

Свет хлестнул по льду.

И лёд его проглотил, изжевал и выплюнул обратно. Зеркала Эйры подхватили вспышку, изломали, размножили десятикратно и швырнули в стаю со всех сторон разом. Пещеру залило резким, режущим, дроблёным сиянием, отражённым от граней под сотней углов, и оно ударило дремоклювам прямо в распахнутые глаза-ловушки, в их единственное уязвимое место.

Стая ослепла, а я горел изнутри от нестерпимой боли.

Уханье сменилось высоким паническим визгом. Твари замотали тяжёлыми башками, тыкаясь вслепую, налетая друг на друга и на стены, разом потеряв то единственное, что делало их хозяевами темноты. Их же оружие обернулось против них — глаза, созданные ловить свет до последней искры, поймали слишком много и подавились. Минуту назад они теснили нас к стенке неодолимой стеной мяса, а теперь это было слепое стадо, беспорядочно мечущееся и жаждущее лишь одного — увидеть снова хоть что-то. На один короткий удар сердца вся свора ослепла и оглохла.

И этот удар сердца был наш.

— Бей! — Хотя я уже резал выродков, из-за которых все мои внутренности сейчас были подобны пульсирующему комку боли. Мне было плевать, услышала ли меня моя команда или нет, сейчас единственным облегчением для меня была лишь смерть очередной твари, что впитывалась в ядро, туша пожары от безжалостного света.

Мы вошли в слепую стаю, как раскалённый нож входит в свежее масло. Дэмион бил копьём почти не глядя. А зачем целиться, когда вокруг сплошная мишень? Лина плясала между тушами, и лезвия её находили глотки и подколенные сухожилия одно за другим, безошибочно, как она и умела. Эйра морозила пол под лапами, и твари оскальзывались, валились, подставляя беззащитные загривки под её гранёный клинок. А я шёл сквозь них и собирал смерть полными горстями, и чёрное солнце в груди пело, захлёбываясь пиршеством, жадно сглатывая каждую гаснущую искру чужой жизни. И каждая из них на мгновение ослабляла мою боль.

Кровь тварей лилась на меня сплошным потоком, и в этот момент из глубины моего ядра, навстречу мне самому, рванулась жажда крови, что была куда древнее, чем я сам. На один удар сердца губы сами растянулись в усмешке, которой я не знал, а правая рука сделала лишнее, злое, красивое движение, которого я ей не приказывал, добивая уже мёртвую тушу просто ради удовольствия от удара.

«Хорошо, — шепнул кто-то моим собственным голосом, ласково, как любящая мать. — Вот так, мальчик. Ещё удар».

Я стиснул зубы до скрипа и задвинул этот голос обратно, на самое дно. Знай своё место, демон! Это моя бойня, а не твоя, и если мне придётся тебя выпустить, то дверь тебе я открою сам, в своё время и на своих условиях, а не когда чужая радость поманит меня пальцем. Ответом мне был лишь лёгкий смех Владыки Металла.

Свет погас — лёд держит вспышку недолго, секунды. Но для тварей было уже поздно: когда зрение вернулось к той жалкой горстке, что ещё держалась на лапах, возвращаться оказалось почти не к кому. За те несколько секунд, что подарили нам зеркала Эйры, слепая свора превратилась под нашими руками в груду землистого меха и стынущих туш.

Крупного вожака с проседью в щетине — я взял на себя. Он рванулся из дальней норы мне в спину, рассчитывая, что я увлёкся добиванием и не замечу, но Алиса предупредила меня вовремя. Я развернулся, встретил его доспехом и ножом, и чёрное солнце выпило вожака до последней капли, до сухого донышка, причмокнув от удовольствия, и его смерть окончательно погасила боль в обожжённых изнутри каналах.

Но не все ушли честно в смерть. Двое подранков успели нырнуть обратно в норы, утаскивая себя вниз, в темноту, ковыляя на трёх лапах. Оставлять их было нельзя — раненая тварь у себя в норе вдесятеро опаснее здоровой на свету, а нам ещё предстояло выбираться этим же путём, и получить клювом в лодыжку из-под земли мне совсем не улыбалось.

— Прикройте вход, — бросил я и нырнул следом.

Нора оказалась тесной, душной, и пахло в ней зверем, землёй и страхом. Я полз в полной темноте, и здесь, под землёй, в чужом логове, всё преимущество было на их стороне — но у меня имелось чёрное солнце, чующее жизнь сквозь любую тьму, и доспех духа на случай острых как бритва клювов, а у них имелись только страх да боль.

Первого я нашёл по дыханию и теплу, убив его вслепую. На ощупь поймав его за шею и вогнав нож прямо в открытый клюв. Второго достал глубже, в развилке хода, где он попытался протиснуться дальше и застрял в сужении, как пробка в горлышке. Я взял его сзади, спокойно, как берут добычу, которой уже некуда деться. Чёрное солнце пело. Здесь, в тесноте и темноте, один на один с подыхающей тварью, я был дома куда больше, чем в любом светлом зале наверху, где люди улыбаются и режут одновременно.

Я выбрался обратно, перемазанный землёй и кровью с головы до ног.

Мы стояли впятером посреди вырезанного гнезда, тяжело дыша, забрызганные дрянью с ног до головы. Все пятеро были живы. Лина зажимала рассечённое плечо и злобно шипела, пока Алиса её бинтовала, щедро заливая её рану обеззараживающим, Эйра баюкала ушибленную руку, у Дэмиона алела ссадина через всю скулу, Алиса мелко дрожала, но продолжала делать своё дело. Наша маленькая Зрящая была настоящим бойцом. Но все до единого стояли на своих ногах, и это было главное.

— Твою же мать, — выдохнула Лина, роняя плети и оседая на корточки. Руки у неё ходили ходуном. — Что это вообще сейчас было?

— Это, Колючка, — отозвался я, переводя дыхание и обводя взглядом груды туш, под которыми всё так же тускло и маняще поблёскивал хабар целого гнезда, — называется хорошая добыча. Самая хорошая, какую можно взять в первый день. А теперь надо привести себя в порядок и проверить, что конкретно попало в наши руки.

Схрон мы разгребали, перекидываясь весёлыми шуточками, благодаря которым напряжение от смертельной опасности постепенно уходило. Под мёртвыми телами, которые ещё предстояло выпотрошить, лежало настоящее богатство: чужие ядра, натасканные тварями с прежних, менее удачливых гостей. Обломки дорогого снаряжения, на которое мне было плевать, а вот Лине нет. Эйра считала на ходу, беззвучно шевеля губами, и с каждым новым подсчётом её ледяные глаза теплели всё заметнее, пока совсем не оттаяли.

— Этого хватит, — выговорила она наконец, и в голосе её прорезалось почти суеверное недоверие. — Алекс, ты не понимаешь. Этого не просто хватит. Этого хватит, чтобы выйти из потока первыми, с таким отрывом, что остальным останется только локти кусать. Один заход — и мы фактически уже прошли дальше.

— Я же говорил. Удачный день.

Чего нам эта удача стоила и кому мы ею обязаны, я говорить не стал. Дэмион и так знал. Он стоял над схроном, но смотрел не на ядра — он смотрел в одну из нор, туда, откуда тянуло холодом к выходу, в ту сторону, где наверху ждал старик-егерь, помнивший его отца молодым. Лицо у Кросса было такое, какого я за ним прежде не замечал, — на миг с него сошла вечная ледяная корка, и под ней оказался обычный мальчишка, которому очень не хватает кое-кого, кто умер давно. Я не полез ему в душу. У каждого свои покойники, и каждый носит их по-своему.

А потом Алиса, разгребавшая дальний угол схрона, вдруг замерла с занесённой рукой.

— Алекс. — Голос у неё сделался странным. — Иди-ка глянь. Тут…

Она держала жетон. Простой армейский жетон на порванной цепочке, потемневший от времени, в засохшей бурой корке, которую я сначала принял за ржавчину, а потом понял, что это совсем не ржавчина. Тварь утащила его с какой-то давней жертвы вместе с прочей блестящей дребеденью, и пролежал он в этой норе бог весть сколько. Алиса протянула его мне, и я стёр большим пальцем грязь с гравировки. Имя, которое мне ничего не сказало. И герб был совершенно незнакомый: какая-то хищная птица, распахнувшая крылья над раскрытой ладонью. И пусть я неплохо изучил список Меча и Чаши, что любезно мне предоставил Хант, но этого герба я сходу не могу припомнить. С другой стороны, не сказать, что я прям так тщательно изучал всех этих благородных.

Я сунул жетон в карман. Разберусь позже.

— Так, собираем тут всё, — скомандовал я вслух. — Эйра, считай и сортируй, потащим только лучшее, мелочь оставим тварям на память. В зачёт идут только ядра, я ведь правильно понял условия охоты?

— Именно, и чтобы добыча была полной, нужно вскрыть вот этих. — Эйра кивнула на мёртвые тела, и было понятно, что сама она не очень стремится заниматься этой кровавой работой.

— Будет сделано, госпожа Чен…

Свежевать тварей я выучился задолго до того, как впервые услышал слово «целитель». Старый шаман дал мне нож в пять лет и учил, как правильно резать. И к моменту моего пленения я легко мог разрезать на куски хоть зверя, хоть разломную тварь, хоть человека на операционном столе, и разница для меня была совсем небольшой. И то в основном в том, что тварей разделывать куда сложнее.

В Небесной Империи мальчишке-рабу, который хотел дожить до утра, полагалось знать, где у зверя печень, где жёлчь, а где тот маленький кристалл, ради которого сильные мира сего готовы перегрызть друг другу глотки. Руки помнят такое куда крепче головы. Поэтому над тушами дремоклювов я работал быстро и без брезгливости, вскрывая грудину коротким, экономным движением и выщёлкивая ядро из перикарда, как косточку из спелой сливы.

Забавная штука выходила, если вдуматься. В прошлой жизни мои руки чаще вскрывали людей, чем тварей, и вскрывали по куда более тонким причинам, чем добыча ядра. То чтобы достать яд из печени отравленного вельможи, то чтобы вложить этот яд обратно так, чтоб никто не заметил. Целитель и убийца живут в одних и тех же пальцах, отличает их только намерение, а намерение, как известно, к делу не пришьёшь. Здешним тварям повезло: им я желал только быстрой смерти и аккуратно вынутого ядра, а это, по меркам моего ремесла, почти милосердие.

Дэмион работал рядом, и работал почти так же чисто, чем приятно меня удивил.

— Где научился? — спросил я, кивнув на его простой нож, который шёл по чужой плоти ровно, без лишних движений. Даже жаль, что ему осталось жить часа два максимум. Разломы не любят сталь и железо, если, конечно же, руда, из которой ковалось оружие, не добыта из их недр.

— Отец, — обронил он, не поднимая глаз. — Егерь добывает не славу, а товар. Тварь, из которой неправильно вынули ядро, стоит вполовину дешевле. Он говорил: руки кормят, голова только мешает им работать.

Больше он ничего не сказал, и я не стал тянуть. Парень, которого Кайзер год превращал в цепного пса, помнил отцовские присказки о ремесле и держал нож так, как держат его потомственные добытчики, а не уличные головорезы. Хорошая кровь. Жаль, что её хозяин так долго не знал, чего он на самом деле стоит, но это мы исправим. Он уже начал привязываться к окружению и к моим подсказкам, делающим его сильнее. Стоит дать ему технику доспеха духа — и он окончательно поймёт, что союз со мной — идеальное решение.

Кто бы что ни говорил, но дружба, которая усилена взаимной выгодой, куда крепче, чем обычная. Может, я, конечно, и циник, но эта истина была вечной.

Девушки смотрели на то, как мы потрошим добычу, с лёгкой брезгливостью, но это не мешало им вести подсчёт и сортировку. Меня весьма удивило, что Лина разбиралась в вырезанных ядрах, как старьёвщик в краденом серебре. Мутные отбрасывала в одну кучу почти не глядя, прозрачные и плотные взвешивала на ладони, прислушиваясь к ним чутьём, которому её точно не учили в школе. Такое больше напоминало выучку контрабандистов, а она дороже любого диплома, когда дело доходит до того, чтобы отличить фальшивку от того, что принесёт тебе состояние.

Ядра складывали в рюкзак Алисе.

Это вышло само собой, без обсуждения, и это было правильно. Ядра лёгкие, а Зрящая у нас наименее боевая, и в драке её место не на острие, а за спинами, где она своими глазами стоит десятка кулаков. Пусть несёт груз. Руки у неё свободны для жестов, ноги — для того, чтобы держаться позади, а спину ей прикроют. Так в любом приличном отряде распределяют поклажу: оружие — бойцам, добычу — тому, кого бойцы охраняют.

— Тяжело? — спросил я, когда рюкзак заметно округлился.

— Терпимо. — Алиса повела плечами. — Зато чувствую себя при деле, а не пятым колесом у телеги.

— Ты не пятое колесо, подруга. Ты Морок и наши глаза. Если у возничего не будет глаз, то телега улетит в первую же канаву.

Она улыбнулась — той быстрой, смущённой улыбкой, которую прятала, едва выпустив, будто боялась, что её отнимут. Девочка всё ещё не привыкла, что её ценят, особенно после того, как мы устроили резню, а она толком не могла нам помочь. Ну по крайней мере она так считала. Эту дурацкую привычку нужно из неё выбивать, но лучше всего это лечится не словами, а временем и тем, чтобы раз за разом доказывать: тебя не бросят.

Когда добыча была уложена, мы собрались в кружок, и решение приняли быстро, в несколько фраз.

— Можем выходить, — сказала Эйра, и в голосе её не было уверенности, что это правильно. — Того, что взяли, хватит с запасом, не верю, что остальные будут так же удачливы. По неофициальным данным, скорость тоже учитывается, но можем рискнуть и добыть ещё.

— Удача удачей, тут твоя правда, — согласился Дэмион. — Но турнир — это не один заход. Считают по весу добычи на всех этапах. Кто выйдет вперёд сейчас, тому потом легче, а мы ещё свежи и можем добыть ещё ядер.

— Жадность губит, — заметила Лина, повторяя когда-то сказанные слова Ханта, но в её глазах горело ровно то, против чего эти слова и были сказаны.

Я обвёл их взглядом. Все четверо хотели одного — идти дальше. Эйра по холодному расчёту, Дэмион по схожей логике, Лина по охотничьему азарту, который зажёгся в ней снова, а Алиса просто потому, что доверяла мне и пошла бы за мной хоть в пасть к самому Владыке Бездны, не спрашивая зачем. И, признаться, я хотел того же, но не ради очков, а ради того хищного, нутряного чувства, что гонит выжать из добычи всё, до последней капли, как выжимают тряпку, прежде чем бросить её в угол. Небо, да что тут говорить, я просто соскучился по настоящей жизни, а в разломах была именно такая. Когда ты ставишь свою голову на кон и играешь. В этой игре мне всегда везло, и так будет и дальше, пока Небо ко мне милостиво.

— Идём дальше, — решил я. — Но действуем уже по моим правилам. Не лезем напролом, обходим всё, что выглядит дороже нашей шкуры, и при первом же серьёзном раскладе разворачиваемся и уходим. Добыча хороша, но мёртвым она ни к чему. Согласны?

Согласны были все, кивок за кивком, и в этих кивках было полное, безоговорочное доверие людей, которые шли за мной не из страха и не за деньги. А я стоял и принимал это доверие как должное, не зная ещё, что разлом уже приготовил счёт.

Разлом не дал нам скучать.

Первая стычка случилась через четверть часа. Выводок мелких тварей, похожих на ободранных гиен с панцирными мордами, выскочил из расщелины с голодным тявканьем и тут же горько об этом пожалел. Эйра сковала им лапы коркой льда, я с Дэмионом прошёлся по запрокинутым глоткам, Лина добила тех, кто ещё трепыхался. Минута работы, три неплохих ядра ушли в рюкзак, и мы двинулись дальше, даже толком не сбив дыхания.

Дальше был каменный червь — толстый, слепой, длиной с телегу, зарывшийся в стену так, что наружу торчала только бронированная морда. Бить такого в лоб бесполезно, панцирь у него крепче иной городской стены, поэтому пришлось его выманивать. Алиса встала чуть в стороне и создала звуковую иллюзию. Мягкий, певучий звук призыва, на который ползёт всё слепое и голодное. Червь повёлся, как деревенский дурачок на блестящую монету, выполз на голос, подставив единственное мягкое место под жвалами, и туда вошло копьё Дэмиона, а следом мой нож. Тварь дохла долго и некрасиво, но ядро отдала славное.

Потом была летучая мелочь, от которой больше визга и хлопанья крыльев, чем настоящего толку, и которую Лина разогнала плетями, ругаясь, как портовый грузчик. Мы шли вперёд, и разлом скармливал нам эту дребедень одну за другой, как скупой хозяин кидает собаке объедки со стола, и я ловил себя на мысли, что день складывается слишком уж гладко, слишком ровно, без сучка без задоринки.

А когда всё складывается слишком гладко, я начинаю принюхиваться к запаху опасности. Так учил меня и старый шаман, заменивший мне родителей, и позже мой брат-тигр. Потому что за гладкостью обычно прячется яма, полная острых кольев, и чем ровнее дорожка, тем глубже эта яма вырыта.

Запах я почуял раньше, чем увидел причину.

Падаль. Не свежая смерть, какой пахло гнездо дремоклювов, а старая, копящаяся, многослойная гниль. Так смердит место, где смерть не случается разово, а живёт припеваючи, тут она обустроилась и развела хозяйство. Я вскинул кулак, и команда замерла.

— Стоп. Чуете?

— Тухлятина, — поморщилась Лина. — Сильная.

— Это предупреждение, — сказал я тихо. — Единственное честное, которое нам тут дадут. Так воняют серпокрылы. И судя по силе запаха, их там не один и не два.

Тень я отправил вперёд раньше, чем договорил, и через несколько секунд он вернулся с картинкой, от которой чёрное солнце настороженно замедлило вращение. Тупиковая каменная чаша в сердце каменного мешка с осыпью у дальней стены. Кости по полу лежали слоями, на них валялись поджарые, горбатые твари с кожистыми крыльями-плащами, сложенными на спине, с голыми грифьими шеями в струпьях. Я насчитал семь. И одного крупнее прочих, темнее пером, с головой, посаженной ниже и тяжелее.

Вожак.

— Гнездо серпокрылов, — сказал я своим. — Семеро и главарь. Слушайте внимательно, потому что эти твари дерутся не как дремоклювы. Дремоклюв тупо прёт массой. Серпокрыл умнее, мрази эти изматывают. Двое-трое отвлекают спереди, кидаются и тут же отскакивают, а остальные молча обходят коридорами и бьют в спину и сверху, с уступов. Они не сходятся, пока не учуют, что ты выдохся. Поэтому в открытом бою они нас сожрут — мы никогда не увидим всю стаю разом.

— И что тогда? — Эйра уже думала, отбросив всё лишнее, в режиме тактика.

— Тогда мы не даём им растащить нас по углам. Их сила в том, что они окружают. Значит, мы лишаем их пространства. Эйра, Дэмион — ваш лёд. Стена поперёк чаши, делит стаю надвое. Половину отрезаем, бьём ту, что с нашей стороны, числом против числа. Вторая половина пусть бьётся в стену, они не настолько мощные, чтобы их пробить.

— Сделаем еще шипы, чтобы сильно не лезли, но а как же вожак? — спросил Дэмион.

— Вожак — моя забота. Вся их слаженность держится на нём. Уберём главного, и остальные сорвутся в грызню за место, забудут про нас. Так что план простой: стена режет стаю, мы давим свою половину, я ищу вожака. Алиса — глаза. Ты у нас единственная, кто увидит всё поле разом. Твоё дело — кричать, откуда заходят, и не подпускать никого к спинам. Поняли?

— А может, обойдём? — Лина смотрела в сторону смрадной чаши без всякого азарта, который горел в ней ещё час назад. — Запах больно поганый. И что-то мне эти грифо-волки нравятся меньше тех сонь.

Я задумался на пару ударов сердца. Колючка чуяла верно — её уличное чутьё на опасность стоило иного тактического расчёта. Серпокрылы были умнее и злее дремоклювов, а гнездо вожака сулило куда более серьёзный бой, чем спящая куча сонь. Разумный человек обошёл бы.

Но ядро вожака стоило двух десятков обычных, а мы пришли сюда копить очки.

— Берём, — решил я. — Но при первой же серьёзной беде уходим, как договаривались. Стена даёт нам преимущество, которого у нас не было бы в открытом коридоре. Один точный удар по вожаку — и всё кончится быстро. Доверьтесь мне.

Они доверились, и это доверие я в тот день едва не похоронил вместе с одним из них.

Мы вошли в каменный мешок, и вонь ударила в лицо плотной стеной, такой, что Лина зажала нос рукавом, а у Алисы на миг закатились глаза. Я тоже сглотнул подступившую к горлу кислятину. Сколько живу, а к этому запаху так и не привык, потому что это запах не смерти, к которой я давно равнодушен, а запах гниения, неопрятного, ленивого, оскорбляющего саму смерть своим неуважением.

Серпокрылы почуяли нас сразу.

Гнездо взорвалось движением и криком — резким, скрежещущим, не похожим ни на птичий клёкот, ни на волчий вой, а на что-то среднее, противоестественное. Твари сорвались с мест, и я увидел, как они работают: двое метнулись прямо на нас, расправив крылья-плащи в коротком планирующем броске, а остальные брызнули в стороны, обтекая, исчезая в боковых проходах, чтобы зайти откуда не ждёшь.

— Стену! — рявкнул я. — Сейчас!

Эйра и Дэмион ударили вместе.

Лёд вырос поперёк чаши за один удар сердца — толстый, мутный, в человеческий рост, перегородивший каменный мешок надвое и полный острых шипов. Дэмион пустил его снизу, от пола, наращивая ввысь, а Эйра охлаждала воздух вокруг, морозила влагу, делала лёд плотнее и быстрее. Стена встала ровно там, где я хотел, и отрезала четверых серпокрылов вместе с вожаком за прозрачной толщей, оставив на нашей стороне троих.

Трое тварей для нас — лёгкая добыча.

Я взял первого, поймав его удар на доспех духа, используя его инерцию шагнул и на развороте вспорол ему брюхо снизу вверх одним длинным движением. Тварь оказалась именно такой, какой обещал бестиарий моей памяти: хрупкой, трусливой, рассыпающейся от одного хорошего удара. Поодиночке серпокрыл — мусор, пустое место, и вся его страшная репутация держится на стае и на том, кто этой стаей правит. Под доспехом я не чувствовал даже его когтей, а вот он мои руки почувствовал в полной мере, и недолго.

Дэмион пришпилил второго копьём к каменной стене, и тварь забилась, насаженная, суча лапами в воздухе, пока он не добавил вторым копьём, коротким, в основание черепа. Третьего взяла Лина — оплела плетями крылья, спутала, лишила того единственного, что у серпокрыла есть, — рывка, и подтащила беспомощного прямо под мой нож, как рыбак подтаскивает к лодке бьющуюся рыбу. Я полоснул по голой грифьей шее, и чёрное солнце сыто заурчало, принимая третью порцию.

Быстро и чисто, идеальная работа. Минус три твари, а мы даже толком не запыхались.

За стеной бесновались остальные. Они бились в лёд, скребли его когтями, отлетали и бросались снова не смотря на ледяные лезвия из стены, и сквозь мутную толщу я видел вожака — тёмное горбатое пятно, мечущееся вдоль преграды, ищущее проход. Он не лез в драку. Он искал слабину. Умная тварь, но недостаточно, чтобы справиться с нашей командой.

— Алиса, что сверху? — бросил я, не отрывая глаз от стены.

— Чисто! — крикнула она из-за наших спин. — С нашей стороны больше нет, все за стеной! Эйра, обнови лёд, они давят слева, у самого основания!

Эйра стиснула зубы, и стена в указанном месте наросла новым слоем. Всё шло как надо. Трое тварей на нашей стороне мертвы, а четверо чужих заперты, вожак беснуется, не находя хода, а через минуту-другую мы обойдём стену с фланга и снова разделим их льдом, а после возьмём их по одному, без их любимого окружения. Мой план работал.

Я даже позволил себе короткую, злую радость, но слишком рано.

Потому что серпокрылы у гнезда дерутся не так, как в коридорах. У гнезда территориальный инстинкт перешибает осторожность. Здесь стая не изматывает. Здесь стая не отступает ни на шаг и прёт напролом, потому что за её спиной — кости предков и единственный дом, который у этих тварей есть. И четверо запертых серпокрылов, вместо того чтобы искать обход, ударили в стену все разом, в одну точку, с самоубийственной яростью загнанного в угол зверя.

Лёд держал. Лёд держал, пока вожак не повёл их, и даже потом Эйра была сильнее этих выродков.

Я увидел, как тёмная горбатая туша отступила, разбежалась и врезалась в стену головой и грудью — не там, где лёд был толще, а точно в стык, в то место у основания, где Эйра не успела нарастить новый слой. И следом, в ту же точку, ударили остальные. Лёд всё ещё держал после их удара, но в следующий миг стена взорвалась острыми осколками…

Не треснула, как должна была бы от ударов тварей, а именно взорвалась, осколками льда и каменной крошкой, и эти осколки хлестнули по нам злой ледяной картечью. Эйра вскрикнула и отлетела, отброшенная отдачей собственной разрушенной техники, ударилась спиной о камень и сползла, на миг оглушённая. Лина инстинктивно закрылась воздушным покровом, приняв на него часть осколков. Дэмион пригнулся, выставив ледяной щит. А я в этот короткий, растянувшийся миг смотрел не на осколки, а на пролом и видел, как сквозь оседающую ледяную пыль в нашу чашу вливается то, чего я больше всего не хотел видеть.

Серпокрылы хлынули в пролом все пятеро разом, с вожаком во главе, и хлынули они не вслепую, не куда попало, а точно туда, где брешь в нашем строю зияла шире всего. На наши спины. Туда, где, оглушённая взрывом, не успевшая отскочить, стояла Алиса с тяжёлым рюкзаком за плечами, который сейчас тянул её назад, лишал тех самых мгновений, что не раз спасали ей жизнь.

— Алиса! — заорал я, разворачиваясь всем телом, уже зная, что не успею, уже чувствуя нутром эту проклятую неуспеваемость, которую за годы жизни выучился узнавать заранее.

Поздно! Время окончательно превратилось в кисель.

Первый серпокрыл налетел на неё прежде, чем она успела отскочить, прежде чем хоть кто-то из нас успел вклиниться. Сбил с ног грудью, опрокинул, и я увидел, как клюв-пасть рвёт, как тварь бьёт когтем — раз по животу, раз наотмашь по лицу, — и Алиса упала на спину, под ней расплылась тень, и тень эта была мокрой и тёмной, а поперёк её лица, через оба глаза, легла вторая, страшная полоса.

Кровь. Из живота. Целитель в моей голове орал от боли. Мою Зрящую рвёт какая-то тварь. Мой нож уже летел в морду твари, а я мчался вперёд, разрывая мышцы от сверхусилия, которое не выдерживало это слабое тело, и тут же их сращивал.

Зрящая лежала на спине среди костей, одной рукой прижимая распоротый живот, а другой — лицо, и между её тонких пальцев толчками выходило красное и там, и там. Удар когтя прошёл наискось через оба глаза, и кровь заливала ей лицо сплошной маской, а из-под ладони, которой она зажимала глаза, текло, текло, не останавливаясь. И лицо у неё было не испуганное даже, а удивлённое — детское, недоумевающее, какое бывает у того, кто ещё не понял, что с ним случилось непоправимое. Зрящая, которая видела чужие удары раньше, чем они рождались, лежала на чужих костях и не видела ничего, кроме своей боли.

И одновременно с моим рывком я увидел приход того, что в Небесной Империи называли хуаму и считали страшнейшим поражением практика, — трансформацию во внутреннего демона. От болезненного крика Алисы именно в эту трансформацию сорвался Дэмион, выпустив наружу сврю сдерживаемую силу.

Я увидел это краем глаза, за тот растянувшийся миг, что отделял ранение Алисы от моего собственного падения в кровавую бездну. Кросс стоял в трёх шагах от неё, с занесённым копьём, и я увидел, как сходит с его лица последняя человеческая корка и проступает то, что под ней пряталось. Глаза залила беспросветная тьма, без зрачка и без белка. Аристократичные черты лица застыли маской древнего идола, вырезанного из чёрного дерева, и вокруг него разом упала температура, да так, что мой собственный выдох повис в воздухе белым облачком.

А потом его копьё перестало быть копьём.

Лёд на древке почернел, набух, потёк, как смола, и из чистого прозрачного оружия выросло нечто иное, тяжёлое и кривое, с широким хищным серпом лезвия на конце. Алебарда из спрессованной тьмы, той самой голодной тьмы, что жрёт чужую силу, как болото жрёт брошенный камень, и теперь эта тьма обрела форму, вес и жажду резать и рвать. От Дэмиона валило клочьями, как валит пар от загнанной лошади, только пар этот был чёрным, живым, тянущимся к тварям сам собой. А с потолка каменного мешка вдруг повалил снег.

Чёрный снег.

Крупные хлопья тьмы, смёрзшейся с его льдом во что-то новое, чего я не видел уже сотню лет, оседали на серпокрылов и не таяли. Они впивались. Каждая чёрная снежинка прожигала, проедала, пробивала шкуру и плоть насквозь, и твари заверещали уже не от ярости, а от боли и ужаса, потому что смерть посыпалась на них с потолка, тихая и неотвратимая, как зимняя ночь.

Дэмион шагнул вперёд, обгоняя мой нож, и его простой шаг превратился почти в телепортацию даже для моего взгляда, к Алисе, заслоняя её собой, и взмахнул алебардой.

Первого серпокрыла, того самого, что сбил Алису с ног, он не просто убил, а разрубил пополам, от плеча до брюха, одним длинным ленивым движением, и две половины твари разошлись в стороны, исходя чёрным дымом там, где их коснулась тьма. Второго развалил на лету, прямо в прыжке. Третьего достал обратным ходом серпа, снёс грифью голову, и она покатилась по костям, роняя чёрные искры. Кросс не дрался, как боец. Он работал, как мясник на бойне, спокойно и страшно, и платиновая чёлка липла к его залитому тьмой лбу, и улыбался он при этом так, что у нормального человека отнялись бы ноги.

Я смотрел на это и краешком гаснущего рассудка понимал, что вижу. Парень, которого ломали в цепного пса, сорвался не от страха за себя и не от азарта боя. Он сорвался потому, что ту единственную, к которой в нём что-то проросло сквозь весь лёд и всю броню, ударили у него на глазах. И его зверь, его тьма, его клятва, данная не вслух, а где-то глубже всяких слов, поднялись разом и сказали миру одно короткое: нет. Не её. Кого угодно, только не её.

Я понял его как никто другой. Потому что подобное чувство я испытывал, когда видел связанную Миру, и сейчас мелькнувшая на миг картина в моём сознании на долю мгновения затопила моё сознание яростью.

И эта ярость открыла дверь моему сожителю. Владыка Металла, дремавший на дне ядра, дождался своего часа — той самой вспышки гнева, которой ему не хватало, чтобы дотянуться до руля. Узда, которую я держал, лопнула в моих ослепших от ярости руках, и он рванулся в брешь, исполняя моё желание.

Всё потому, что в проломе стены, за спинами гибнущих серпокрылов, в оседающей ледяной пыли, мы увидели то, чего там быть не должно.

Белобрысую голову.

Породистую, ухоженную, с той самой щенячьей ухмылкой, которую я запомнил на жеребьёвке. Рольф Крампф из двадцать второй школы вместе со своими ублюдочными сокомандниками стояли в проломе и смотрели. Мозаика сложилась. Стена выдержала атаку тварей, но не направленный удар этих выродков, и стая серпокрылов хлынула на нас по их вине. Они открыли этим тварям дорогу к нашим спинам и сейчас смотрели, как Зрящая истекает кровью на чужих костях, и улыбались.

Мир потерял цвета и тут же налился красным. Кровавая пелена, опустившаяся на глаза, сквозь которую всё разом стало простым и ясным, как бывает ясно только во сне или в безумии. Чёрное солнце в груди распахнуло свою голодную пасть, и тот, кто сидел на самом его дне, поднялся, разлился и втиснулся между мной и моими руками, и я перестал понимать, где кончаюсь я, целитель и убийца Линь Ша, и где начинается он, Владыка Металла, проглоченный мной враг, который ждал моей слабости и наконец дождался. Помню чужой голос, который был моим голосом, сказавший внутри спокойно и почти ласково:

«Вот теперь — можно. Теперь, целитель, я покажу тебе, как надо мстить и одновременно спасать».

Я слышал, как на бегу мои губы шепчут нечестивые заклинания, и понимал, что делает Владыка Металла. Он связывал своими словами металл в крови Алисы, договариваясь обменять его на жизнь белобрысого дворянчика. Истинный целитель бросился бы к Алисе, зажал бы рану, влил бы энергию, считал бы повреждения. А я же мчался мимо, ибо мы оба знали, что на текущем уровне я её не спасу. Зато, забрав их жизни, Владыка Металла мог спасти Зрящую и одновременно привязать меня к себе ещё сильнее.

Белобрысая голова в проломе перестала улыбаться.

Я видел это словно издалека, словно через красное стекло: как сползает с породистого лица щенячья ухмылка, как недоумение сменяется первым проблеском настоящего, животного страха, того страха, который приходит, когда зверь вдруг понимает, что добыча, которую он гнал, обернулась и оказалась куда крупнее. Рольф что-то крикнул своим, и в меня полетели их жалкие техники, от которых я уходил играючи.

Доспех духа изменился, выпуская почти невидимые когти из рук, и в считанные мгновения я пересёк разделяющее нас расстояние. Глаза Рольфа были полны страхом, он прекрасно видел, что я/мы идём не просто поговорить.

Я чуял запах его страха и наслаждался. Шаг. Ещё один — и вот мы уже в прыжке ловим какую-то технику, что сбивает прицел, и острые как бритва когти пронзают ублюдка не насквозь, а лишь слегка вскрывают ему мышцы на животе. Теперь его глаза были окончательно полны уже не страхом, а тем чистым ужасом, какой я не раз видел в чужих глазах, склоняясь над теми, кто наконец понял, кто пришёл по их душу.

— Успокоился?

Я закрыл глаза и выдохнул сквозь зубы, чтобы успокоить всю дурную кровь, что ещё бурлила в жилах. Ярость уходила медленно, нехотя, как уходит из тела застрявший осколок, повинуясь воле целителя, но она уходила, и на её месте осталась только холодная, звенящая пустота, позволяющая ясно мыслить. Я коротко кивнул, и одного раза было достаточно, чтобы трава отпустила.

Она опала с меня разом, лоза за лозой, беззвучно втянулась обратно в пол и стены, будто её никогда и не было, и вот это напугало меня сильнее самих пут. Спеленать чужого хищника мог бы всякий, у кого хватит силы. А вот отпустить его точно в тот миг, когда он сам перестал быть опасен, ни секундой раньше, ни секундой позже, — это уже не сила. Это чутьё. Тот, кто стоял за моей спиной, читал меня, как открытую книгу, и знал, что я успокоился, раньше, чем я сам себе в этом признался.

Тело отозвалось болью сразу, как только исчезла державшая его трава. Каналы горели, мышцы плеч ныли, надорванные сверхусилием, которого это молодое тело не тянуло, и я машинально пустил по ним тонкую нить энергии, залатывая порванные волокна на ходу.

Первым делом я повернул голову к Алисе.

И застыл.

Над моей Зрящей уже работал целитель. Молодая девушка, в простом дорожном платье. Её длинные тёмные волосы были собраны в тугой узел — похоже, чтобы не лезли в рану. Она стояла на коленях прямо в крови и костях, не заботясь ни о подоле, ни о том, как смотрится со стороны. Первое, что я отметил: она опустилась к раненой без приказа. Никто её не посылал, не подзывал, не указывал — она просто оказалась там раньше всех, едва бой остановили, и это сказало мне о ней больше, чем сказали бы любые регалии. Так двигаются только настоящие лекари. Те, у кого чужая рана дёргает изнутри, как своя.

Второе, что я отметил, — руки.

Её ладони лежали на лице Алисы, и от них шёл ровный тёплый свет — не рваный, не пульсирующий, каким он идёт у недоучек, а ровный, как пламя хорошей лампы. Она не давила силой. Она вела её тонко, экономно, слой за слоем, и я, даже отсюда, даже не касаясь, читал её работу, как читают чужой почерк. Сначала остановить кровь — крупные сосуды, потом мелкие. Потом снять болевой шок, но не весь: боль — это карта, по ней лекарь видит, где рвано. Потом мягкие ткани, послойно, изнутри наружу. Классическая школа, вбитая в пальцы годами, и вбитая хорошо. Я сам работал бы так же. Точнее — я работал бы так же, будь у меня сейчас её резерв и её руки, а не это выжженное тело с полупустым ядром.

Целитель во мне, тот, что орал и рвал всю пелену, наконец замолчал. Мою девочку держали правильные руки. Лучшие, чем мои — сейчас.

— Тише, тише, маленькая, — говорила девушка негромко, и голос у неё был как тёплая вода. — Не тяни руки к лицу. Знаю, что жжёт. Жжёт — это хорошо, это живое. Дыши со мной, вот так. Сейчас будет легче.

И Алиса, закаменевшая от боли и шока, послушалась, начав дышать. Сначала рвано, потом ровнее, попадая в ритм чужого голоса. Это тоже был уже показатель серьёзной школы: не просто сила или техника, а просто правильный голос в правильный момент. Лекарь, который умеет лечить словом до того, как коснётся раны, стоит двух, которые умеют только светом.

Рядом с Алисой, по другую сторону, на коленях стоял Дэмион.

Тьма сошла с него полностью: алебарда растаяла, чёрный снег перестал сыпаться, чернота стекла с глаз, и парень, который несколько минут назад разваливал тварей пополам, снова стал обычным восемнадцатилетним мальчишкой. Только вот лицо у этого мальчишки было такое, что я отвёл взгляд. Он не сводил глаз с рук целительницы. Ловил каждое движение, каждый шёпот, и весь он был — одно сплошное «только сделай ей хуже, и я забуду, что ты её спасаешь». Целительница, к её чести, это заметила и не выгнала его, только сказала, не отрываясь от работы:

— Раз уж сидишь — держи ей ладонь. Ей нужно за что-то держаться, а у тебя руки холодные. При ожогах светом это то, что нужно, а сейчас ей можно помочь только такой методикой. — Я мысленно аплодировал её ответу, сразу видно настоящего мастера.

Дэмион взял ладонь Алисы так, будто ему доверили хрустальную вазу. Я бы усмехнулся, если бы это было уместно в такой ситуации, но раз граф остановил мою месть, то всё уходит на другой уровень.

— Хех. — Раздалось откуда-то сбоку. Смешок вышел какой-то одобрительно сытый, так крякает от удовольствия мастеровой, увидевший хорошую работу и решивший, что это стоит отполировать кружечкой-другой. Я тут же повернулся на звук и увидел, что рядом с графом стоял кряжистый немолодой мужчина с суровым лицом, припадающий на одну ногу. Я не знал, кто он, но моё нутро, которое не подводило меня ни в одной из жизней, шепнуло сразу: под этой человеческой кожей живёт кто-то с клыками. Очень острыми клыками, и эти клыки готовы впиться в горло любому, на кого укажет граф.

— Гляньте, господин, — сказал он графу, кивая на меня. — Вожак первым встречает тех, кто полез на стаю. А как бой встал — первым делом проверяет своих, а не считает собственные раны. Настоящий зверь, господин, такое не подделаешь.

Судя по тому, как он свободно говорил с владетелем графства, он явно птица высокого полёта, что подтверждалось тем, что его ядро было налито силой, которую он мог пустить в ход в любой момент.

Я поймал взгляды Эйры и Лины. Обе стояли у обломков ледяной стены — единственные из нас, кто не потерял себя в этой мясорубке, и оттого, похоже, хлебнувшие своей особой жути. Лина была белая как мел и прижимала к губам ободранные костяшки. После боя бывает злой азарт, дрожь, хохот сквозь слёзы — я видел это сотни раз. У неё было другое: тихий, глубокий ужас человека, который заглянул туда, куда лучше не заглядывать, и увидел, что двое из его команды — не совсем нормальные люди. Прости, Колючка, но я тебя предупреждал об этом. И я, и Дэмион убьём за своё не раздумывая.

Эйра держалась куда лучше, ледяная выучка семьи Чен не давала ей раскиснуть, но и её потряхивало, и взгляд, которым она смотрела на меня, был уже не тем, что утром. В нём стояла тревога. И ещё — первый, не названный пока страх, а вместе с ним и узнавание. Да, Ледышка, я слишком похож на твоих старших родственников.

Я считал это за доли секунды и убрал поглубже, к остальным ранам этого дня. Разберусь потом. Сейчас на руках было дело поважнее.

Потому что к нам, расшвыривая егерей, уже ломился барон.

— НАПАДЕНИЕ!

Крампф ворвался в чашу, как кабан в огород, — грузный, в дорогом камзоле, с породистым лицом, перекошенным до неузнаваемости. Он рухнул на колени возле племянника, ощупал вспоротый живот, увидел борозды, побелевшее лицо — и вскинулся на меня, брызжа слюной. Одновременно с ним, с другой стороны, молча подошёл Хант. С незажжённой сигаретой в зубах и с лицом человека, который очень хочет закурить и слишком хорошо понимает, что не время, но, глядя на меня, он одобрительно кивнул. А у меня в голове всплыли его слова: «Тот, кто бьёт в спину в разломе, остаётся там».

— Дисквалифицировать! — ревел барон. — Эту тварь и всю его свору — вон с турнира! Немедленно! Эта подзаборная шваль, это приютское отребье посмело поднять руку на участника! На дворянина! Я требую…

— На дворянина, — повторил я тихо.

Он услышал и осёкся, на половине вдоха.

Я смотрел ему прямо в глаза и говорил медленно, размеренно, укладывая каждое слово, как укладывают камни в основание стены.

— Пусть я первый своего имени, барон. Пусть за мной нет ни рода, ни герба, ни поместья. Но моё имя не запятнано подлостью. Чего, боюсь, не скажешь о некоторых здесь присутствующих. — Я повёл подбородком в сторону пролома. — Стену проломили не твари. Твари не бьют направленным ударом точно в стык кладки. В стык бьёт тот, кто хочет открыть тварям дорогу к чужим спинам. Ваш племянник с командой стоял в проломе, барон. Я видел, и уверен, это видел не я один.

Лицо Крампфа пошло багровыми пятнами. Он понял, что я готов к столкновению, а прилюдно обвинить меня дальше значило прилюдно же копать под родную кровь, и от этой вилки, от собственного бессилия, его окончательно понесло.

— Да как ты смеешь, отродье! — Голос сорвался на визг, и барон, уже не соображая, что делает, выпрямился во весь рост. — Я вызываю тебя! Слышишь⁈ Здесь, при свидетелях, при владетеле, я, барон Отто фон Крампф, вызываю тебя на дуэль! И тогда посмотрим, так же ли ты остёр на язык!

И вот тут я улыбнулся по-настоящему, широко, от души, своей любимой улыбкой. Той самой, с которой вступал в бой в прошлой жизни, и барон разом осёкся, а потом отшатнулся.

Потому что этот идиот с древними предками только что собственным языком вручил мне то, до чего я сам не дотянулся бы никогда. Я чуть повернул голову к Ханту и одними глазами сказал ему спасибо, на что тот лишь криво усмехнулся и всё-таки зажёг сигарету.

Спасибо тебе, однорукий, за то, что ты выдал мне уложение о дуэлях, которое я, следуя твоим инструкциям, выучил наизусть. Клянусь Небом, насколько же ходов ты можешь предугадывать происходящее на этом турнире? Ещё в прошлой жизни чужие кодексы чести всегда были таким же оружием, как яд или удавка, только их можно было использовать среди общества и куда изящнее. И одно из первейших его правил гласило: простолюдин не может вызвать дворянина. Всё равно что вызвать на поединок благородного будет зверьё. Но в обратную сторону это прекрасно работало, а чтобы не запятнать свою честь поединком со зверем, придумали правило равенства. А потому, вызывая, дворянин самим фактом вызова признаёт противника равным. Поднимает его до своего уровня. С момента вызова и до разрешения дуэли вчерашняя «подзаборная шваль» становится лицом, приравненным к дворянству.

Со всеми вытекающими правами.

— Как интересно, — протянул я, смакуя каждое слово, как выдержанное вино. — Как удивительно интересно, барон. Что ж. В таком случае я, Алекс Доу, пользуясь статусом, который вы мне столь любезно даровали, при тех же свидетелях и при владетеле графства… — я повернулся к белобрысому, который всё ещё сидел на костях, держась за перевязанный живот, и хлопал глазами, — … вызываю на дуэль Рольфа Крампфа. За кровь моей команды и за его подлость.

На площадке повисла мёртвая тишина, а потом её разорвал смех.

Смеялся один из тех, кто стоял поодаль, за плечом графа, — худой, высокий, неприлично изящный, в костюме, который стоил больше, чем вся наша школа с потрохами, с длинными ухоженными волосами и подведёнными по столичной моде глазами. Из тех, кого в прошлом мире зовут цветочными мальчиками. Он хохотал, запрокинув голову, звонко и жестоко, откровенно наслаждаясь, и от него — вот что не вязалось — тянуло смертью гуще, чем от всей этой чаши, заваленной трупами.

Я такое чуял безошибочно. От графа за моей спиной шла сила глубокая и глухая, как ледяная вода подо льдом, — мощь владетеля, мощь природы. А от этого весёлого щёголя несло другим: сталью и смертью. Я не понимал, какая стихия дала ему силу, но понимал, что это была стихия, заточенная на убийство. По ощущениям, объём его ядра был не ниже, чем у графа, но раз у него не было дворянского кольца, то его ранг был максимум А-. Но если граф был омутом, то этот — обнажённым клинком, и клинок, как известно, страшнее омута тем, что омут ждёт, а клинок ищет. Вся его внешность была лишь попыткой обмануть тех, кто не умеет чуять истинное нутро.

— Ты не имеешь права! — взвизгнул Крампф, вставая между мной и племянником. — Ты простолюдин! Ты не смеешь вызывать дворянина, ты…

— Кажется, — лениво перебил его «цветочный мальчик», и остатки смеха ещё дрожали у него в голосе, — кто-то здесь отлично изучил кодекс. В отличие от некоторых баронов. — Он выпрямился, и веселье стекло с его лица разом, как вода со стекла, а в его глазах было ощущение близкой смерти. — Вызов дворянина поднимает вызванного до дворянского достоинства на всё время дуэльного дела. Уложение, глава третья, если господину барону будет угодно освежить память. Парень в своём праве.

Он повернулся ко мне и усмехнулся, и в этой усмешке, сквозь подведённые глаза, я увидел старую знакомую — смерть. Но это была не угроза мне. Просто она жила в нём, как живёт во всех, кто убивал много и часто, и он не трудился её прятать.

— Идеальное решение, парень. Чисто сработано. — Он чуть склонил голову набок, разглядывая меня, как разглядывают занятную вещицу на прилавке. — Но будь поаккуратнее с такими раскладами. Они слишком часто приводят к смерти, особенно если ты злоупотребляешь подобным. Дворяне не любят когда мы покушаемся на их законные права.

— Спасибо за совет, господин. Я учту это на будущее, — ответил я ему и неглубоко поклонился, признавая, что пусть мы и оба простолюдины, но его статус выше.

Что-то в его глазах шевельнулось. Это была не злость, а скорее любопытство. Он отметил моё поведение.

— Дядя… — Рольф наконец обрёл голос. Он переводил дикий взгляд с барона на меня и обратно, придерживая перебинтованный живот. — Какая дуэль? О чём он? Я не…

— Тебе бросили вызов, щенок. — Кряжистый здоровяк шагнул ближе, и в голосе его не осталось ни капли давешней насмешки — только жёсткое, спокойное знание человека, который объясняет очевидное. — Бросил человек, приравненный к дворянскому достоинству. По всем правилам, при свидетелях, при владетеле. Так что путей у тебя ровно два. Или ты выходишь и дерёшься, или отказываешься — и тогда пятно позора ложится на весь твой род. На дядю. На отца. На всех Крампфов разом, на живых и на мёртвых. Выбирай.

Рольф побелел до синевы. Сглотнул. Посмотрел на дядю — тот молчал, и молчание это было красноречивее любого ответа.

— По… поединок, — просипел белобрысый. — Я принимаю.

Я открыл рот, чтобы добавить про условия, но кряжистый меня опередил.

— Вот и славно. — Он повернулся ко мне, и я готов был поклясться, что он подмигнул. — После турнира к тебе, Рольф, зайдёт мой сын. В качестве секунданта этого парня. Проследит, чтобы всё прошло по чести и уложению, без… недоразумений. — Последнее слово он произнёс, глядя не на Рольфа, а на барона. Потом снова на меня, уже тише: — А вот с господином бароном, парень, ты уж разбирайся сам. Согласно уложению, в момент вызова у тебя не было статуса, приравненного к дворянству, но права у тебя остаются.

— Спасибо за помощь, — сказал я, и это было искренне.

Он усмехнулся в обветренные морщины, и в усмешке этой мелькнуло что-то почти отеческое.

— Артур говорил, что ты хорош. — Он неторопливо оглядел меня с головы до ног, задержавшись на подсыхающей крови. — Но я старый пёс, парень, я чужим словам не верю, пока не увижу сам. Теперь увидел. Не соврал мне сынок.

«Старый пёс» и Артур в одном диалоге тут же заставили меня вспомнить прозвище моего секунданта в прошлый приезд в столицу. Волкодав. Кусок мозаики встал на место с почти слышным щелчком: клыкастый, что говорит с графом на равных, — это его отец. Тогда понятна его симпатия ко мне. Сильный оборотень из ночного рода на инстинктах будет симпатизировать тому, кто ведёт себя как зверь и использует астрал. Похоже, сегодня я приобрёл не только двух кровных врагов. День, глядишь, не такой уж пропащий.

Я повернулся к барону. Тот стоял, тяжело дыша, и в его глазах ненависть уже мешалась с запоздалым, мутным пониманием, что дело свернуло куда-то не туда.

— Что до вас, барон. — Я говорил ровно, по-деловому, как говорят о ценах на зерно. — Как вызванное лицо, я принимаю ваш вызов. И да осенит меня Свет. — Формула принятия вызова легла на язык как-то уж очень гладко, несмотря на то что я особо её и не заучивал. — И как вызванный, я пользуюсь правом выбора оружия. Оружием будет то, что даровал нам сам Свет при рождении. Наши тела, никакого оружия или техник, только вы, господин барон. — Я сделал короткую паузу, чтобы до него дошло, что я говорю, и продолжил. — И только я.

Отец Артура расхохотался в голос. От его раскатистого смеха по ущелью пошло эхо. Было видно, что ему приятно, что молодой парень щёлкнул по носу зарвавшегося дворянина и выбрал себе лучшие условия для боя, а с учётом того, что он знает о черепе молчания, то смеялся он явно от души.

Крампф позеленел от злости. Он-то наверняка уже прикидывал, как выйдет на сопляка в родовом доспехе, с фамильным клинком, и задавит меня объёмом ядра и боевыми техниками, сам при этом будучи в абсолютной безопасности. А я одной фразой оставил его голым. Тело против тела — здесь не помогает ни герб, ни казна. Здесь решают только годы, вбитые в кости и сухожилия. И этих лет у меня было столько, что барону хватило бы на три родословные.

— Пусть так, — выдавил он наконец, и голос его дрожал от бешенства пополам с чем-то новым. Кажется, это была первая трещина сомнения. — Пусть так, отродье. Но как вызвавшая сторона, место выбираю я. И это будет разлом. Разлом ранга С-плюс. Посмотрим, как ты запоёшь когда я разорву тебя голыми руками там, где в полном комплекте выживает не всякий.

— Нет. — Одно тихое слово, но оно упало в чашу, как каменная плита, и придавило собой всё: и клёкот барона, и смех оборотня, и даже шёпот целительницы над Алисой.

Граф Рэдклифф наконец обошёл меня и встал так, что я впервые увидел его лицо. Старое, породистое и очень спокойное. Лицо человека, которое с одинаковым спокойствием будет считать налоги и подписывать казнь провинившихся.

— Никаких дуэлей до окончания турнира. Ни в разломах, ни на арене, ни на задворках. Уложение это оговаривает прямо, барон, перечитайте на досуге, раз уж нынче все взялись цитировать кодекс. — Он обвёл чашу взглядом, устало и брезгливо, как хозяин, оглядывающий загаженный гостями двор. — Все дуэльные дела — после закрытия турнира, в установленном порядке. А на сегодня охота закончена. И ещё, Александр. — Он обернулся к хромому здоровяку. — У меня большая просьба, мой друг. Доведи до сведения всех участников турнира и их наставников, что я крайне недоволен текущей ситуацией. Сегодня пролилась кровь одной девочки, её лечение проведёт Кайра за мой счёт. Второй участник конфликта был мной спасён в последний момент. Насчет Алекса Доу я лично видел, как в молодого человека летели техники до того как был нанесен удар по молодому Крампфу. По праву разлома Доу мог нанести смертельный удар, но я не хотел, чтобы тут произошло смертоубийство. Любой, кто посмеет провернуть что-то подобное на этом турнире, столкнётся с моим гневом. И я надеюсь все понимают, что я говорю не о поступке этого отчаянного парня?

— Сделаю, господин. — Старик кивнул, а потом повернулся к Крампфу.

— По факту вы вправе вызвать Алекса Доу на поединок и навязать ему его в разломе С-ранга, который будет ослаблять этого мальчика, но подобное поведение будет вынесено на дворянское собрание при дворе архонта провинции в ближайшее время. Все выходят из разлома. Ранен — к лекарям. Довольно крови на один день…

Барон дёрнулся возразить, но наткнулся на взгляд графа и промолчал. Судя по тому, что я видел, это было очень умное решение с его стороны. Возможно, первое за сегодня.

Стоило прозвучать его приказу, как люди тут же начали действовать. Егеря потянулись к проходам, а наставники — к своим командам. Хант кивнул мне и указал подбородком на выход из разлома. Я же смотрел на то, как целительница как раз закончила с лицом Алисы и теперь быстро, профессионально осматривала живот — я видел, как она удовлетворённо кивнула своим мыслям. Моя Зрящая была в надёжных руках, и это освобождало мои собственные для того дела, которое здесь, кроме меня, никто делать не собирался.

Я повернулся к графу и склонил голову, прося разрешения обратиться. Он поймал моё движение — этот человек, кажется, ловил всё, что происходило вокруг, и это стоило запомнить, — и коротко повёл кистью: говори.

— Господин граф. — Все, кто ещё оставался поблизости, обернулись на мой голос, как на выстрел. — Прошу прощения. При всём уважении — охота, может, и закончена. Но мы ещё не взяли добычу с тварей, которых убили. — Я кивнул на разрубленные, обугленные тьмой туши серпокрылов. — Правила считают вес добытых ядер. Эти твари были убиты нами, и не наша вина, что нам не дали забрать свою законную добычу. Мы победили этих тварей честно и при свидетелях. Прошу позволить мне забрать их ядра и учесть их при оценке трофеев.

На секунду повисла абсолютная тишина, а потом клыкастый оборотень захохотал так, что с краёв разлома посыпалась мелкая каменная крошка.

— Нет, вы это слышали⁈ — Он утирал слёзы тыльной стороной ладони. — Стоит по локоть в чужой крови. Только что огрёб две дуэли разом, с дядей и племянничком. Едва не устроил тут такое, о чём лучше не поминать к ночи. А думает — о добыче! О ядрах думает! — Он повернулся к графу, всё ещё посмеиваясь. — Настоящий вожак, господин, я вам сразу сказал. Стаю накормить — первое дело, а всё остальное подождёт.

Граф посмотрел на меня долгим, очень внимательным взглядом, и я так и не разобрал, чего в этом взгляде было больше — раздражения или чего-то, подозрительно похожего на уважение.

— Берите свою добычу, господин Доу, — сказал он наконец. — И уходите. На этом всё.

Я коротко поклонился и пошёл через чашу к своим.

Идти было недалеко, шагов тридцать, но каждый из них давался с трудом: тело, выжатое срывом и светом, честно сообщало обо всех счетах, которые собиралось мне выставить. Колени отзывались на неровности пола, надорванные плечи ныли под коркой чужой крови, а ядро в груди висело полупустым бурдюком. Чёрное солнце, поглощающее энергию разлома, после выплеска света делало это крайне неохотно и сейчас, несмотря на насыщение энергией от убийств, ощущалось выскобленным дочиста тем, что через него прогнали и я, и Владыка Металла. Я шёл и латал себя на ходу, тонкими нитями, по чуть-чуть, как штопают одежду, которую нельзя снять. Люди расступались, и это было скорее не из вежливости, а из того древнего чувства, которое заставляет обходить стороной место, где только что било молнией. Да, граф прилюдно сказал, что я был в своём праве, но для большинства я был смертником. Никто не верил, что я смогу пережить схватку с бароном.

Возле Алисы я опустился на колени и первые несколько секунд просто смотрел.

Она лежала на расстеленном плаще целительницы, маленькая, с перебинтованным лицом, и не дышала — вернее, дышала так редко и неглубоко, что неопытный глаз решил бы худшее. Один вдох на дюжину обычных. Кожа восковая, ровная, без испарины. Веки неподвижны совсем — ни дрожи, ни движения зрачков под ними. Я взял её запястье: пульс был, но далёкий, редкий, размеренный, как капель в глубокой пещере.

Её погрузили в стазис — глубокое целительское замедление, при котором тело почти останавливается и перестаёт тратить себя на боль, страх и лишнюю работу. В Небесной Империи мы звали это «сном нефритовой куклы» и применяли, когда раненого нужно было везти далеко, а рана не терпела тряски. Тонкая работа. Опасная, если руки кривые: чуть пережмёшь — и человек не проснётся, чуть недожмёшь — и всё без толку, боль прогрызёт замедление насквозь. Здесь пережато не было.

Замедление лежало на Алисе ровно, как хорошо подогнанная одежда, все контуры дыхания и сердца выведены с запасом, узлы закреплены не на силе, а на самой её крови. Работа мастера. Я провёл ладонью над её лицом, не касаясь, и аккуратно считал технику. Совершенно другая манера работы, но выполнена с тем мастерством, на которое моё текущее тело попросту не способно. Дэмион всё так же держал Алису за руку и был в состоянии, близком к боксёрской грогги.

— Она сейчас не чувствует боли, если вы об этом, — начала мне объяснять целительница. Логичное дело для хорошего врача, который видит, что о его пациенте беспокоятся близкие.

Кайра стояла по ту сторону плаща — я и не услышал, как она подошла. Вблизи она оказалась моложе, чем виделась издали, и уставшей сильнее, чем позволяла себе показывать: под глазами лежали тени, какие не спрячешь, а пальцы она держала чуть согнутыми, характерно, как держат их целители после долгой тонкой работы, когда суставы гудят. Не сказать, что у неё было сильное ядро, скорей всего С ранга, но техника работы была на высоте.

— Я слышала распоряжение его светлости. — Она кивнула туда, где за нашими спинами граф что-то негромко выговаривал наставникам. — Лечение вашей подруги — моя работа, за счёт его светлости, от начала и до конца. Стазис я положила для подъёма наверх: носилки, ступени, тряска — глазам сейчас ничего этого не нужно. Наверху сниму, осмотрю ещё раз в нормальном свете и займусь как положено. — Она помолчала и добавила проще: — Я взялась, значит, доведу до конца. Я не бросаю начатое.

— Я вижу, — сказал я. И это была правда: я видел. По стазису, по швам на животе, по тому, как были уложены повязки на глазах — не туго, с окнами для оттока. — Шов на животе — послойный, внутренний?

— Послойный. — Она не удивилась вопросу. — Рассосётся сам, снимать ничего не нужно. Мышцу я подняла и сшила отдельно, будет тянуть недели две, потом перестанет. С учётом её возраста шрама не будет. — Она чуть склонила голову набок, разглядывая меня уже открыто. — Вас ведь учили целительским практикам. Я видела, как вы латали себе плечи на бегу. Очень грубо, в четыре стежка вместо восьми, но по делу и вслепую. Так штопают себя те, кого учили работать под ударами. Вас учил кто-то из военных медиков? Такое не проходят в школе или академии.

— Можно сказать и так, — согласился я, вспоминая и мысленно низко кланяясь тем, кто меня учил, от старика шамана до мастеров демонических сект, чьё лечение было больше похоже на пытки, но при этом было крайне эффективным.

Она ждала продолжения, но я не продолжил. Она приняла это спокойно, как принимают закрытую дверь люди, у которых своих закрытых дверей достаточно. По ощущениям, исходящим от неё, она меня изучала, и, похоже, ей нравилось то, что она видела.

— Что ж. Тогда говорю как потенциальному коллеге, без лишних сантиментов и надежд. — Голос у неё сменился на рабочий и стал по-деловому сухим. — Живот вообще не проблема. Тут всё чисто, внутренние органы не задеты, тварь взяла кожу и мышцу, а вот с глазами гораздо хуже. Удар прошёл наискось через оба и глубоко. Я вернула то, что возвращается сразу: свет она различает, тени тоже, крупное движение увидит. Дальше зрение будет прирастать само, медленно, месяцами, и я буду это прирастание вести. Но до конца… — Она качнула головой, и в этом коротком жесте было больше честности, чем в иных клятвах. — До конца не обещаю. Для полного восстановления нужен кто-то посильнее меня, и это работа на годы. Я говорю вам это сразу, чтобы вы не строили ложных надежд и не давали их ей.

— Я понял. — Горло было сухим, и слова шли тяжело. — Спасибо. В текущей ситуации вы сделали куда больше, чем смог бы сделать я. За мной должок.

— Я принимаю ваш долг. — Она позволила себе слабую усмешку, первую за весь разговор. — А теперь позвольте совет. Вы стоите на ногах из упрямства, коллега, ваше ядро я отсюда слышу — оно звенит пустотой. Идите за своими трофеями, пока упрямство держит. А когда турнир закончится и осядет пыль — найдёте меня при академии. Спросите лекаря Кайру. — Она уловила моё движение бровью и усмехнулась чуть шире: — Да, его светлость любезно представил меня за меня, что экономит время на глупые условности. Меня найдут, я предупрежу привратников.

Она отвернулась к Алисе, и разговор был окончен так же ровно, как вёлся. Я поднялся с колен и поймал за плечо Дэмиона, который всё это время держал Алису за руку, слушая каждое слово и делая вид, что не слушает.

— Дэмион. Будь с ней, сейчас ей нужен кто-то, кто присмотрит из наших. Найди нас после того, как её устроят. Трофеи я заберу сам.

Он посмотрел на меня, и в его коротком взгляде, в котором глубоко на дне ещё плавала сажа от сошедшей тьмы, появилась благодарность за понимание. Он молча кивнул. Ему не нужно было объяснять, что я только что подарил ему право быть там, где он всё равно был бы, только теперь без необходимости придумывать себе оправдание. Подошли двое носильщиков с жёсткими носилками, и Кайра руководила погрузкой сама: как поднять, как держать наклон, куда не давить. Дэмион пристроился слева от носилок, положив ладонь на край. Скорее не помогал нести, просто держался за них, как держатся за борт лодки, и маленькая процессия двинулась к выходу из чаши.

Я смотрел им вслед, пока они не скрылись в проходе, а потом повернулся к оставшимся. Эйра и Лина всё ещё стояли у обломков ледяной стены, но уже не такие белые: молодость берёт своё быстро, даже после такого. Я подошёл, и обе подобрались, разом, одинаковым движением, и от этой одинаковости у меня внутри опять царапнуло: так подбираются не при товарище. Так подбираются при том, кого не до конца понимают.

Тоже всё на потом. Сейчас надо решить другую задачу.

— Эйра. Лина. — Я говорил ровно и по-рабочему, потому что рабочий тон — лучшее лекарство от лишних мыслей, и не только у меня. — Начинайте официальную процедуру. Заявите егерям трофей: гнездо серпокрылов, восемь особей с вожаком, плюс всё, что взято по дороге. Пусть фиксируют при свидетелях, пока свидетелей тут целая ярмарка. Взвешивание наверху, при вас обеих. Я пока вырежу ядра.

— Нужна помощь с этим? — Лина покосилась на туши.

— Я справлюсь сам. Спасибо. — Я чуть смягчил голос. — Это быстрее, чем объяснять, как правильно. И потом, Колючка, ты же не хочешь по локоть в это лезть.

— Вот уж нет, — искренне сказала она, и на секунду сквозь всю накопленную жуть в ней проглянула прежняя Лина. Уже хорошо. Уже заживёт.

Эйра не сказала ничего. Она смотрела на меня, и я видел, как в ней собираются слова. Много слов, целая заготовленная речь, что-то про сегодняшнее, про то, что она видела, про то, что она теперь обязана спросить как командир и боится спрашивать как человек. Губы её приоткрылись. Я ждал.

Она закрыла рот, коротко кивнула — «принято» — развернулась и пошла к егерям, прямая, как клинок, и только пальцы на ходу сжались и разжались, выдавая цену этой прямоты.

Не сегодня, значит. Но скоро. Такие разговоры не рассасываются, как хорошо наложенные швы. Они прорываются, как застарелые гнойники, так что нужно будет поговорить в удобный для меня момент. Гнойники надо вскрывать и чистить.

Я взял нож и пошёл к тушам.

Работа была знакомая до скуки, и слава Небу, что знакомая: рукам было чем заняться, и голова, привязанная к рукам, тоже занялась делом вместо того, чтобы жевать сегодняшний день по кругу. Серпокрыл вскрывается от грудины, ядро сидит глубоко, под связкой у самого хребта, — у рядовых оно мелкое, мутное, копеечное, и я выщёлкивал их одно за другим больше для порядка, чем для веса. Туши, разрубленные Дэмионом, приходилось собирать по половинам; те, что обуглила его тьма, воняли палёным пером так, что слезились глаза. Я резал, выщёлкивал, складывал. Восемь ядер приличного качества, вожак был девятым, и вот тут я не торопился.

Его ядро я почувствовал ещё до того, как вскрыл грудину, — оно отозвалось моему чутью глухо и плотно, как отзывается полный кувшин, если щёлкнуть по нему ногтем, среди пустых. Я вырезал его аккуратно, со всей связкой, очистил и поднял к свету. Тёмное, тяжёлое, размером с голубиное яйцо, и внутри, если повернуть, медленно перекатывалась тень — так у сильных стайных тварей выглядит то, что делало вожака вожаком. Такое ядро стоило двух десятков рядовых. А то и больше, если найдётся понимающий покупатель.

Я взвесил его на ладони и подумал, что цена этому ядру — глаза Алисы, и никакой понимающий покупатель этого в цену не включит. Зато эту цену я возьму и с дяди, и с племянника.

Наверх я поднимался одним из последних. Позже меня шли лишь трое из егерей. И этот подъём дался мне куда дороже, чем хотелось бы: на середине лестницы, вырубленной в камне, меня на мгновение повело, и мне пришлось постоять, держась за стену и пережидая, пока мир перестанет плыть. Обожжённое светом кадавр-ядро слишком медленно восстанавливалось даже при избытке энергии разлома, и теперь мне приходилось ощущать разницу между мной и разломом почти как любому нормальному практику. Ничего, я уже ощущал, как начали работать регенеративные способности, и скоро я буду в норме.

Точка выхода из разлома оказалась оцеплена и обустроена: навесы, столы егерской службы, большие весы на треногах — тяжёлые, бронзовые, с гирями, каждую из которых поднимали двумя руками. Возле весов уже стояли наши: Эйра с бумагами, Лина с рюкзаком Алисы, снятым с носилок, и разложенная на холстине добыча — ядра дремоклювов, плотные, «спящие», тускло отблёскивающие; чужие ядра из схрона; мелочь с дороги. Егерь с костяной табличкой пересчитывал, второй записывал, третий взвешивал, объявляя вслух, и вокруг, за оцеплением, плотнела толпа — участники, наставники, зеваки из обслуги. Слухи здесь бегали быстрее серпокрылов.

Я вывалил на холстину ядра — восемь мелких и одно тяжёлое. Егерь с табличкой присвистнул, не удержавшись от такого зрелища, а потом покосился на старшего и снова взял себя в руки, продолжая делать замеры.

Дальше было взвешивание, и я стоял рядом, смотрел на гири и слушал вполуха. Всё, чего мне хотелось, — это чтобы бронзовая чаша поскорее перестала качаться, чтобы цифры записали, бумаги подписали, и чтобы можно было наконец уйти туда, куда унесли носилки. Тело держалось на упрямстве, как и сказала Кайра, а упрямство — топливо конечное.

— … итоговый вес засчитан, — гудел старший егерь. — Заверено, внесено. Сорок седьмая школа, распишитесь.

Эйра расписалась. Толпа за оцеплением зашумела — цифру расслышали, и цифра пошла гулять по рядам, обрастая по дороге. Я уже повернулся уходить, когда шум стих разом, как обрубленный.

К весам вышел ректор.

Он двигался так, как двигается по-настоящему опасный боец. Лёгкий, чуть ленивый шаг, и толпа раздалась перед ним шире, чем расступалась перед графом. Графа здесь боялись как власть. Этого — как погоду: не обижается, не гневается, просто может убить.

— Дамы и господа, участники и наставники. — Голос у него оказался поставленный, звучный, привыкший к залам побольше этого пятачка. — Пользуясь тем, что первая охота завершена и трофеи основных претендентов заверены, объявляю текущее положение общего зачёта. Слушайте и делайте выводы, у вас ещё будет время их применить.

Он говорил, а я стоял и ловил себя на том, что смотрю не на него, а на проход между навесами, куда четверть часа назад унесли носилки. Слова долетали кусками, как долетает чужой разговор через стену.

— … на пятой строке — двадцать третья школа… — Мозг автоматом отметил, что это школа нашей тёмной лошадки Нортона. — … достойный результат для второго потока…

Проход между навесами был пуст. Значит, уже в лагере. Значит, Кайра снимает стазис, и Алиса сейчас просыпается в темноте, и хорошо бы Дэмион догадался говорить с ней, когда она начнёт просыпаться, потому что просыпаться в темноте молча — это…

— … на второй строке — третья школа, — голос ректора выделил слова, и толпа загудела. — Команда господина Эшберна показала отличную слаженность и взяла второй результат дня. Поздравляю. Отрыв от третьего места существенный.

Эшберн с дружками стали вторыми. Эйра рядом со мной не шелохнулась, но я почувствовал, как она стала на полтона холоднее. Так лёд потрескивает перед сильным морозом. Её дуэль ждала своего часа так же, как мои две.

— И на первой строке… — Ректор выдержал театральную паузу и обвёл толпу взглядом, в котором плясало откровенное веселье. — Сорок седьмая школа. С отрывом от второго места… — ещё пауза, — … в сто баллов.

Толпа не просто загудела, она разом охнула. И я спиной почувствовал, как сотня взглядов сошлась на нас, на наших спинах, на холстине с ядрами, которую егеря уже убирали. Сто баллов. Я не знал здешней кухни настолько, чтобы перевести это в точную меру, но по тому, как вытянулись лица наставников за оцеплением, мера была понятна и без перевода: такой отрыв нереален. Столько не бывает после первого дня.

— Чудовищный отрыв, — сказал ректор, и было не разобрать, восхищается он или предупреждает. — Господа из остальных школ — у вас есть над чем подумать. Господа из сорок седьмой… — Его взгляд нашёл меня поверх голов, и подведённые глаза сузились в улыбке, в которой поздравления было ровно пополам с насмешкой. — Постарайтесь дожить до финала. С такими цифрами вы теперь — самая большая мишень этого турнира…

До палатки лекарей было шагов двести через весь палаточный лагерь, и эти двести шагов оказались отдельным испытанием, но не для ног, а скорее для моего спокойствия. Лагерь к позднему вечеру ещё не спал. У костров сидели чужие команды, за которыми приглядывали наставники у своих палаток, обслуга таскала воду и котлы, и все они — все до единого — провожали меня глазами. Разговоры стихали шагов за пять до меня и возобновлялись шагов через пять после, уже тише и заинтересованнее. Я шёл сквозь этот коридор чужого шёпота и читал его без всякого дара: вот он, тот самый смертник, который вызвал барона Крампфа и его племянника разом.

Плевать. Пусть все ставят на барона, но я заберу жизнь этого ублюдка. Чем ниже меня ценят, тем проще мне будет угробить эту жирную свинью.

— Далеко собрался, Доу?

Хант отклеился от тени между палатками так буднично, будто всё это время был частью темноты и просто решил обрасти телом. Незажжённая сигарета привычно каталась в углу его рта. Я остановился, и от наставника пахнуло дымом чужих костров и терпением. Увидев, что я остановился, он чиркнул зажигалкой и сделал большую затяжку.

— К Алисе.

— Правильно, парень. Так и должен действовать командир. И будь уверен, что всё твоё поведение фиксируется. — Он кивнул, но с места не сдвинулся, перегораживая тропу. — Нам нужно поговорить пару минут, Алекс. С Алисой сейчас Дэмион, так что она потерпит твоё отсутствие ещё немного.

Я молча ждал, чуть наклонив голову, и мне было интересно, что он хочет до меня донести. Хант умел говорить быстро, когда хотел, но сейчас он не торопился, разглядывая меня, как оружейник разглядывает клинок после боя: нет ли трещины под кровью.

— Я смотрю, дуэльный кодекс тебе пригодился, — сказал он наконец.

— Пригодился, спасибо за этот совет, наставник. Вы знали, что так повернётся?

— Я знал, что с твоим языком и твоей удачей тебя рано или поздно вызовут. — Сигарета переехала в другой угол рта. — Не знал, что ты за один день соберёшь полный комплект: дядю, племянника и внимание всех, кого стоило бы обходить по дуге. — Он помолчал. — Про барона запомни главное. Отто Крампф — это тебе не дуэлянт в белых перчатках, он охотник за головами. Людскими в том числе, его лицензия позволяет и такое. Этот жирный боров — не домашняя свинка, а вепрь, способный убить незадачливого охотника даже смертельно раненым. В отличие от племянника, его стихия — телесное усиление, и, к твоему сожалению, его ранг B-, при этом тело накачано зельями и жиром под самую завязку, но под этим жиром — тридцать лет грязной работы. Как рукопашник он средний, так что он не будет с тобой фехтовать на одиночных ударах, он попытается тебя смять своей мощью и весом, а потом будет тебя ломать. Медленно, с удовольствием, по суставу за раз. Поверь, он не даст тебе сдаться, но и живым не дастся. Рольф — сын его любимой сестры, а ходят слухи, что он её очень любит.

— Спасибо за информацию, я учту.

— Учтёт он. — Хант хмыкнул, и в этом хмыке не было веселья. Он придвинулся на полшага, и голос его упал до того регистра, каким говорят о покойниках и деньгах. — Теперь второе. Я видел твои руки там, внизу. Все видели, но остальные не знают, куда смотреть. А я знаю. — Он выдержал паузу, и сигарета в углу его рта замерла. — Я не спрашиваю, что это было. Заметь. Не спрашиваю. Мне без разницы, что у человека внутри, пока оно работает на мою сторону доски. Но у меня на тебя планы, Доу, длинные планы, и в этих планах ты доживаешь до финала целым. Поэтому один совет, бесплатный. То, что сегодня вылезло, — оно вылезло, когда Алису порвали. Значит, у твоего состояния есть дверь, которая открывается. И эта дверь — твои люди. Кто понял это раньше меня, тот уже знает, куда бить. Мой тебе совет — хорошенько закрой эту дверь. Хромой может веселиться, называя тебя зверем, но мы оба знаем, что внутри тебя живёт не зверь, а что-то, о чём я не хочу знать. Так что запри эту дверь на все засовы или хотя бы поставь за ней что-нибудь тяжёлое. Я бы обучил тебя ментальным техникам, но времени слишком мало. Те, кто вживляли тебе мнемопакет, слишком переборщили.

Он отступил в сторону, освобождая тропу, и уже в спину мне добавил обычным своим голосом, будто мы обсуждали расписание тренировок:

— Завтра в девять будут объявлять регламент следующего тура, так что не опаздывай. И, Доу… — Я обернулся. Хант улыбался своей хищной улыбкой, от которой у чужих наставников портилось пищеварение. — Сто баллов отрыва. Я в тебе не ошибся.

Вот и весь Хант. Другой наставник обнял бы, третий отчитал, четвёртый полез с расспросами. Этот выдал разведсводку по врагу, ткнул пальцем в мою главную уязвимость, напомнил, что я ценный актив, и ушёл довольный. Честная сделка честного дельца. Почему-то от этого было спокойнее, чем от любых объятий.

У палатки лекарей горел фонарь, специально сделанный на тёплый свет, чтобы пациентам было комфортнее. Внутри пахло так, как пахнет во всех лекарских палатках всех миров: сушёные травы поверх крови, спирт поверх страха. Четыре койки, три пустые. На четвёртой, у дальней стенки, лежала маленькая фигурка с перебинтованным лицом, и рядом на табурете сидел Дэмион — прямой, как палка, с лицом человека, который держит осаду четвёртый час и сдаваться не планирует.

Кайры не было, только дежурная медсестра у входа глянула на меня и узнала. По её лицу пробежала та же смесь любопытства и опаски, что и у всего лагеря. Она молча кивнула: можно заходить.

— Она просыпалась дважды, — тихо доложил Дэмион, не вставая. — Первый раз почти сразу, как сняли стазис. Второй — час назад. Медсестра говорит, что это правильно, сон теперь обычный, и она восстанавливается. — Он замялся, что для Кросса было явлением редким, как снег летом. — Она спрашивала, где ты.

— А ты?

— Сказал — забирает нашу добычу. Она улыбнулась и сказала: похоже на него. — Дэмион поднялся, уступая табурет, и в движении его была вся усталость этого дня разом. — Я подышу. Пять минут.

Он вышел, а я сел на его место, ещё тёплое, и несколько минут просто смотрел, как она дышит — ровно и глубоко. Живая. Повязка на глазах лежала аккуратной белой полосой, из-под неё к вискам уходили тонкие следы заживляющей мази, и в тёплом свете фонаря лицо её казалось спокойным, почти взрослым. Во сне люди старше. Особенно те, кому пришлось резко повзрослеть.

Она почувствовала меня раньше, чем я решил, будить её или нет: дыхание сбилось, пальцы шевельнулись поверх одеяла, и голова повернулась на звук — точно на меня, без единой ошибки.

— Мертвец, — сказала она хрипло. Не спросила, констатировала, что меня уже радовало.

— Как узнала?

— Ты сидишь тише всех. — Она слабо усмехнулась уголком рта. — Дэмион дышит как загнанный, у Эйры позвоночник скрипит от прямоты, Лина ёрзает. А ты сидишь, как… как выключенный. Пришлось учиться слушать. Делать-то больше нечего.

Начало было бодрое, но я слышал, что бодрость эта — обёртка, и под обёрткой натянута струна. Я взял её ладонь — маленькую, сухую, горячую после стазиса — и струна задрожала.

— Алекс. — Голос упал до шёпота, и вся напускная взрослость слезла с него, как краска. — Я вас всех подвела?

— Нет. Ты сделала всё, что смогла.

Она усмехнулась — криво, одними губами, и от этой усмешки на перебинтованном лице у меня внутри что-то повернулось.

— Но этого было мало. Ведь так?

Вот он и наступил, тот самый момент, когда полагалось соврать. Погладить по голове, сказать «что ты, что ты, ты умница» — и оставить её наедине с этой ложью, которую она распотрошит за полночи, потому что Зрящую не обманешь даже слепую. Жалость — это яд с отложенным действием. Я такого добра не держу.

— Хочешь услышать, что ты могла больше? — спросил я ровно. — Да. Могла. Но у нас не было времени подготовить тебя лучше. В тех условиях, что были, ты сделала максимум. Ты крикнула про пролом раньше, чем его увидели все остальные. Твои ложные силуэты купили Эйре и Лине те секунды, на которые их не хватило бы. Ты работала до последнего мгновения, пока тварь не сбила тебя с ног. Это не «подвела». Это называется — воевала.

Она молчала. Пальцы в моей ладони сжались и разжались.

— А теперь я балласт, — сказала она тихо и очень спокойно, и это спокойствие было хуже слёз. — Который мешает команде.

И вот тут я улыбнулся. По-настоящему, хищно, так, как улыбаюсь перед хорошей дракой, — и пусть она не видела этой улыбки, но я знал: услышит. Такие вещи слышны в голосе лучше, чем видны.

— Напомни-ка мне, Морок, — сказал я, — разве с открытыми глазами у тебя выше результативность по предвидению?

Пауза вышла долгой, и я почти слышал, как под повязкой распахнулись бы глаза, если бы могли.

— Что?

— Простой вопрос. На жеребьёвке ты вытянула белый камень из чаши — с закрытыми глазами, даром, чистой работой Зрящей, и весь зал купился на слепого котёнка. Удары ты видишь раньше, чем они рождаются, — глазами? Нет. Тем, что глубже глаз. Пролом сегодня ты почуяла спиной. Меня сейчас узнала по тишине. — Я наклонился ближе. — Твой дар никогда не жил в глазах, девочка. Глаза были костылём, на который ты опиралась, вместо того чтобы учиться ходить, а теперь костыль забрали. Больно? Больно. Но знаешь, что я вижу с точки зрения наставника? Что у меня появился ученик, которого больше ничто не отвлекает.

— Ты… — Голос у неё сорвался, и она сглотнула. — Ты сейчас серьёзно? Это не… не утешение такое?

— Я похож на человека, который утешает?

— Нет, — честно сказала она, и сквозь дрожь в голосе впервые пробилось что-то живое. — Ты похож на человека, который сейчас скажет, что тренировки с завтрашнего дня.

— С послезавтрашнего. Завтра регламент, и Кайра тебя не отпустит. — Я позволил себе усмешку. — А с послезавтрашнего будем учиться заново: слушать шаг, дыхание, воздух, чуять намерение до того, как оно станет движением. Я читал о бойцах, которые дрались с повязкой на глазах против пятерых зрячих — и зрячих потом хоронили. Не потому, что глаза не нужны, а потому, что научившийся обходиться без них начинает видеть больше всех.

— Пятерых, — повторила она. В голосе, ещё мокром, уже проклюнулся тот самый азарт, за который я когда-то и взял её в команду. — Врёшь ведь.

— Проверишь. Лет через пять.

Она засмеялась — коротко, сквозь нос, тут же охнула, потому что смеяться с животом ей было рано, — и заплакала. Сразу после смеха, без перехода, тихо и наконец-то по-настоящему. Я сидел, держал её ладонь и не мешал. Это были правильные слёзы. Не те, что разъедают, а те, что промывают рану. Целитель отличает.

Когда слёзы кончились, она уже почти спала — стазис берёт своё, тело добирает украденное. Пальцы её ослабли в моей ладони, дыхание выровнялось, и я уже собрался вставать, когда она пробормотала — на самой границе сна, тем бесцветным голосом, каким говорят не люди, а их дар:

— От тебя две тени, Мертвец. Одна твоя. Вторая — холодная и смотрит.

И уснула, а я сидел не шевелясь, наверное, ещё с минуту. В палатке пахло травами и спиртом, фонарь давал тёплый охристый свет, где-то снаружи переговаривалась смена егерей — мир был обычным, будничным, сонным. А у меня по хребту, между лопаток, медленно полз холод. Зрячей она видела чужие удары. Слепая — начала видеть чужие тени куда ярче. Что означало смену канала, на более глубокий.

И первым, что он разглядел на новой глубине, оказался мой жилец.

Спи, девочка. Об этом мы поговорим не сейчас. И желательно — никогда.

Дэмион ждал снаружи, у входа, и по его лицу было ясно, что пять минут он честно отстоял тут, а не подслушивал. Я кивнул ему на палатку — твоя вахта — и он скользнул внутрь молча, как заступают на пост.

А в трёх шагах от палатки, в тени между растяжками, стояла Эйра.

Она явно ждала именно меня. И стояла, судя по росе на растяжке рядом с её плечом, уже давно. Лицо у неё было собранное, командирское, то самое, с каким она разбирает чужие ошибки на тренировках. Я остановился и мысленно хмыкнул: гнойник сам пришёл вскрываться. Уважаю, хоть и не вовремя, но так будет даже лучше.

— Как она? — спросила Эйра. — Медсестра сказала зайти позже.

— Хреново, но будет работать. Дар цел, характер тоже. Остальное нарастим и прикроем в случае чего. Я перед ней виноват, что не оценил вероятность подобной ситуации.

— Ты прав и не прав одновременно, Алекс, но это мы обсудим потом. Хорошо, что ей лучше. — Она кивнула и посмотрела мне прямо в глаза, не мигая. — Теперь о важном. Я не буду спрашивать сегодня. Ты стоишь на ногах из чистого упрямства, а такие разговоры не ведут с полумёртвыми. Но завтра, после оглашения правил, ты расскажешь мне, что это было. Не всё — я понимаю, что всего не бывает. Но достаточно, чтобы я знала, как строить бой, если это случится снова, и что это было. Не как другу расскажешь, а как партнёру, с которым ты заключил сделку. Или как командному звену, которое сегодня чуть не легло из-за того, чего мы не знали.

Она не угрожала. Она ставила условия — спокойно, взвешенно, как ставит их человек, который уже решил, что сделает при любом ответе. Семья Чен явно растила её для власти, и сейчас эта выучка смотрела на меня в упор.

— Завтра после оглашения мы всё обсудим, — согласился я. — Протокол на такие случаи напишем вместе, партнёр.

Что-то в её лице дрогнуло — она готовилась к бою, а получила капитуляцию на своих условиях, и теперь не знала, куда девать заготовленные аргументы. Она кивнула, развернулась и ушла в темноту прямая, как клинок, бросив мне напоследок:

— Договорились, партнёр. И тебе стоит отдохнуть.

Одним нарывом меньше, и это обошлось куда дешевле, чем я думал.

До своей палатки я не дошёл.

— Господин Доу! — Молоденький егерь вынырнул из темноты, запыхавшийся, с фонарём. — Вас спрашивают. У ворот лагеря.

У ворот, в конусе света от прожектора, стоял высокий парень в дорожной куртке, и узнал я его раньше, чем разглядел лицо. Слишком уж мало людей в этом мире, которые знали Алекса Доу, могли так стоять. Его можно было узнать по развороту плеч и той особой ленивой стойке, в какой стоят люди, привыкшие, что драка может начаться из любого положения, и не видящие в этом повода напрягаться заранее.

— Привет, Волкодав.

— И тебе не хворать, Мертвец. — Артур Блэкхаунд оскалился в улыбке, которую в столице я видел последний раз, когда он был моим секундантом, и протянул руку. Ладонь у него была сухая и твёрдая, как дубовая доска. — Гляжу, ты уже успел обрасти новостями. О том, что в наших рядах ожидается наглое пополнение, я сообщил ещё перед отъездом. А тут, надо же, наглец из болотного угла стал грозой баронов и любимой темой всех столов от лагеря до города. Боюсь даже представить, что будет твориться, если ты уронишь Крампфа.

— Слухи преувеличивают.

— Слухи, — он хмыкнул, — отстают. Мне отец позвонил ещё днём: сказал, что подписал меня секундантом у одного молодого и очень наглого парня-астральщика, которому стоит помочь. — Он снова усмехнулся. — Так что я сразу понял, о ком идёт речь, и выдвинулся, чтобы успеть к ночи. Я, пока ехал, пролистал местные каналы — так вот, о дуэли барона с каким-то приютским пацаном гудят уже все, от новостных до помоечных. Ставки принимают прямо в чатах, не стесняясь, у букмекеров отдельная ветка под тебя заведена. И ставят, чтоб ты понимал, далеко не на тебя. Один к двенадцати, видел? К утру, думаю, до пятнадцати дорастёт.

— Пусть растёт. Дешевле буду стоить — мои недруги потеряют больше денег.

Артур засмеялся в голос, распугав тени у ворот, и хлопнул меня по плечу так, что надорванные мышцы отозвались всей своей биографией за день.

— Вот за это ты мне и нравишься, Доу. Пошли. — Он кивнул в сторону палаточных рядов, где стояли шатры графской свиты. — Отец хочет тебя видеть. Не как цепной пёс графа, не переживай. В этот раз как мой отец. Раз уж мне после турнира стоять у тебя за плечом секундантом, он решил, что вас пора познакомить по-человечески. А то вы, как я понял, уже и почти повоевали вместе, и посмеялись, а имён друг другу так никто и не назвал. А в обществе так нельзя, сам понимаешь — правила есть правила.

Возражать я не стал, хотя тело в голос требовало горизонтали. От таких приглашений не отказываются, и дело даже не в статусе — просто за один сегодняшний день Хромой сделал для меня больше, чем иные за годы, и сделал, ничего не попросив. Такие долги я предпочитаю хотя бы обозначать выплаченными.

Шатёр Блэкхаундов стоял на отшибе свитского ряда, ближе к оцеплению, и был из тех жилищ, по которым сразу видно хозяина: ни лишней вещи, ни показной бедности. Складной стол, три стула, оружейная стойка у входа, на которой отдыхал короткий тяжёлый меч без единого украшения, кроме оскаленной пасти пса на рукояти. Но интереснее всего был запах. Тут пахло тёплым мускусом, словно здесь жил не человек, а большой хищный зверь.

Хромой сидел за столом и при нашем появлении поднялся — тяжело, перенося вес через здоровую ногу, но поднялся, и я оценил жест. Хозяева его ранга встают навстречу далеко не каждому.

— Отец, — Артур остановился рядом со мной, и в голосе его прорезалась официальная нота, которой я от него ещё не слышал. Даже с тем мажором он говорил куда проще. — Позволь представить тебе Алекса Доу, сорок седьмая школа. Мы знакомы по столице. Алекс — мой отец, Александр Блэкхаунд, глава охраны его светлости.

— Хромой, — сказал Хромой, протягивая руку. — Все зовут меня Хромым, парень, и ты зови, я привык. Нога всё равно не отрастёт, а от «господина Блэкхаунда» у меня скулы сводит.

Рукопожатие у него было под стать сыновьему, только тяжелее — как будто жмёшь лапу чему-то, что из вежливости прикидывается рукой. Он кивнул на стул, дождался, пока мы сядем, и выставил на стол глиняный кувшин и три простых стакана. Разлил, не спрашивая. Вино было тёмным, но по запаху я понял раньше, чем пригубил: разбавлено водой, и разбавлено щедро, на добрую половину.

— Не обессудь, — Хромой перехватил мой взгляд без всякого смущения. — Мальчишкам перед боем и старикам перед сном крепкое ни к чему. А вот посидеть за столом с человеком без стакана — это у нас в роду считается хуже ссоры. Так что пей, это скорее обычай, чем выпивка.

Мы выпили. Вино с водой отдавало ягодой и дымом, и после этого дня оно легло на нутро теплее, чем легло бы неразбавленное.

— Ну и денёк ты устроил, парень, — сказал Хромой, отставив стакан. — Я при его светлости двадцать с лишним лет, всякое видал, но чтобы за одну охоту человек взял первое место, двух кровников и внимание всех, кто в этом графстве что-то весит, — такого не припомню. Артур мне про тебя рассказывал ещё после столицы. Я, честно скажу, думал — сын преувеличивает. Молодость любит яркие краски.

— А теперь?

— А теперь думаю, что он поскромничал. — Хромой усмехнулся в свои морщины и подлил всем ещё. — Я тебе вот что хотел сказать, Алекс Доу, и слушай меня внимательно, потому что дважды я такое не повторяю. Я видел сегодня, как ты рванул за девочку. Видел, что было у тебя в глазах, когда тебя пеленали. И я тебе так скажу: я прекрасно понимаю твои чувства. Будь это мой человек, моя стая — я бы действовал точно так же. Может, только намного грязнее, потому что когти у меня побольше твоих и манеры куда хуже. В отличие от многих, я не стесняюсь бить в спину и добивать лежачих. — Он поднял тяжёлый взгляд, и в глубине его глаз качнулось что-то жёлтое, делая его похожим на зверя с его герба. — За то, что ты защищал своих, не извиняются. Запомни это и не давай никому убедить тебя в обратном.

— Спасибо за совет.

— Не спеши благодарить, сейчас будет вторая половина, она тебе понравится намного меньше. — Он повертел стакан в пальцах. — Ты сегодня нажил врага в бароне и, подозреваю, решил для себя, что все эти гербы, кольца и родословные — одна большая свора, которая только и ждёт, как бы сожрать безродного. Так вот, парень: будь аккуратнее с этой мыслью. Она очень удобная, она греет душу, говоря, что этим выродкам повезло куда больше, чем мне, но куда важнее, что эта мысль врёт. Дворяне — не свора. Это просто люди, которым больше дано и с которых больше спрашивают. Правда, не простолюдины спрашивают, как бы Посохи ни пытались это исправить, но это уже детали. Среди нас та же пропорция дряни и стоящих, что и в любой подворотне. Крампф — та ещё дрянь, но дрянь полезная, на его счету приличное количество голов ублюдков, решивших, что им не писан закон. А вот его светлость, вместе с сыновьями, хорошие люди. Тебе в этом мире жить и подниматься, и подниматься высоко, я это уже вижу в твоих устремлениях. Так не строй себе стену из всех дворян разом, иначе однажды не заметишь протянутой руки — а протянутая вовремя рука, поверь старому псу, спасает вернее любых когтей.

В шатре повисла пауза. Артур молча крутил свой стакан и в разговор отца не лез — видно было, что часть этих слов он уже слышал в свой адрес, в своё время.

— Я понял вас, — сказал я наконец. И это было правдой: я понял, но не согласился. Соглашаться мне мешал весь мой опыт, в котором протянутые руки слишком часто оказывались с ножом или ядом во второй, но понял. — Я буду аккуратнее в своих мыслях и суждениях, чтобы не создавать проблем ни себе, ни окружающим.

— Большего и не прошу. Хотя уверен, что проблем ты ещё подкинешь. — Хромой допил и перевернул пустой стакан донцем вверх, ставя точку в застолье. — Иди спать, парень. Завтра Марк Вейл озвучит вам регламент на следующий этап, а ты тут не падаешь лишь из упрямства, я такое за версту чую. И вот ещё что. — Он глянул на сына, потом на меня, и в глазах его мелькнула прежняя лукавая искра. — Когда будешь биться с бароном, не пытайся сделать это красиво. Главное — выжить и перегрызть глотку врагу. Сделай это, парень, и старайся не лезть в борьбу, Отто в ней хорош. Выживи, парень, и возьми себе ценный скальп, старый пёс любит хорошую работу.

До палатки я добрался уже за полночь, стянул ботинки, рухнул на надувной матрас не раздеваясь и, засыпая, успел подумать, что день, начавшийся гнездом дремоклювов, заканчивается вином с водой у начальника графской охраны. В моей прошлой жизни за такие карьерные скачки частенько платили головой. Потом пришёл глубокий сон без сновидений, сработавший на мне как хороший наркоз.

Утро началось с того, что тело выставило счёт за вчерашнее, и этот счёт был с очень большими процентами. Ядро за ночь наполнилось едва ли на десятую часть, несмотря на близость разлома. Обожжённые каналы ныли глухо и обиженно, как побитая собака, и даже подъём с матраса мне пришлось разбивать на два приёма. Я сжевал завтрак, стоящий у входа в палатку, совершенно не чувствуя вкуса, прогнал по телу три круга энергии, чтобы разогнать хотя бы кровь, и к девяти стоял вместе со своими на площадке у штабных навесов, где вчера гремели весы.

Народу собралось немало. Судя по количеству, тут появились ещё зрители, а по вспышкам камер — подвезли журналистов. Команды стояли повзводно, наставники за спинами своих, егеря держали периметр, и над всем этим висело то особое утреннее гудение, какое бывает перед оглашением приговора: все уже знают, что что-то будет, и никто не знает, что именно.

Ректор появился без объявления.

Просто в какой-то момент гудение стало глохнуть. Это шло волной, от штабного навеса к краям, — и я увидел, как толпа сама собой раздаётся, освобождая ему дорогу. Никто не командовал «расступись». Никто не толкался. Люди просто отступали, как отступают от края платформы, когда мимо идёт поезд: не из вежливости, а из глубинного, спинным мозгом усвоенного знания, что эта штука не остановится.

Марк Вейл шёл через толпу так, будто гулял по саду. Свежий, отглаженный, с убранными в хвост волосами и утренней ленцой в движениях, он смотрелся среди походных курток и пропылённых сапог как орхидея на дровяном складе — и при этом пустой круг двигался вместе с ним, метра по три в каждую сторону, и егеря по периметру, я заметил, ни один не стоял к нему спиной. Профессионалы чуют такие вещи филейной частью. На его руках, когда он поднял их, призывая к тишине, не было ни единого кольца.

— Доброе утро, дамы и господа. — Голос без усилителя накрыл всю площадку, до последних рядов. — Поздравляю всех доживших до второго этапа. Первый показал, кто из вас умеет догонять и убивать. Полезное умение, спору нет. Но любой егерь скажет вам, что догонять и убивать умеет каждая вторая тварь изнанки. — Он сделал паузу и улыбнулся, светски и страшно. — А вот стоять, когда убивают тебя, умеют немногие. Этим сегодня мы и займёмся.

Он повёл рукой, и двое егерей развернули на стойке карту разлома — большую, в рост человека, с цветными отметками. Твою мать, где же была вчера эта карта? Знай я о проходе с другой стороны чаши, то планировал бы атаку совсем по-другому. Судя по сжатым кулакам Эйры, она думала так же.

— Регламент второго этапа. Завтра на рассвете каждая команда занимает укреплённую точку в разломе — по жребию. Точки подготовлены егерской службой: позиция, запас воды, минимум укрытий. Остальное — ваша забота, на обустройство мы дадим вам полные сутки. В полдень, послезавтра, егеря вскроют нижний, гнездовой ярус разлома. — Он постучал костяшкой по тёмному пятну в центре карты, и мне показалось, что карта вздрогнула. — Твари пойдут наверх. Не к вам лично, не обольщайтесь, — просто наверх, всей своей голодной массой, а ваши точки окажутся у них на дороге. Волны будут идти до заката. Очки начисляются за удержание позиции и за подтверждённые головы. Команда, оставившая точку, снимается с этапа. Команда, потерявшая бойца убитым… — он обвёл толпу взглядом, и на площадке стало очень тихо, — … получит мои соболезнования. Искренние. Мне действительно каждый раз жаль. Команда, запросившая эвакуацию, снимается с турнира.

— Да, и о снаряжении. — Вейл поднял палец, будто вспомнил милую мелочь. — Многих наверняка волнует, что можно взять с собой на точку сверх того, что выдала егерская служба. Отвечаю. Взять с собой в разлом можно… — Он выдержал паузу, длинную, театральную, обводя взглядом ряды, и особенно те, где стояли команды старых школ, чьи обозы вчера разгружали по три подводы кофров с фамильными гербами. — … ничего. Ни родовых клинков, ни зелий, ни артефактов, ни любимых амулетов от бабушки. Вы, ваша форма и то, что нашлось на точке. Изнанка не спрашивает, что вы можете купить. Изнанка спрашивает, что вы можете сами.

И он усмехнулся — легко, одними углами губ, глядя ровно туда, где эта новость легла тяжелее всего.

По рядам пополз шёпот. Оборона. Не рейд, не охота — стоять и держать, волна за волной, с полудня до заката. Я покосился на Эйру: она уже считала, я видел это по остановившимся глазам — точка, сектора, наша огневая мощь на выжженном ядре. Расклад ей не нравился. Мне тоже.

— Вопрос! — Немолодой наставник с нашивкой одной из старых именитых школ поднял руку. — Господин ректор, мой воспитанник ранен на первом этапе. Правила замен…

— Замен нет. — Вейл даже не повернул к нему головы. — Ранен — значит, ваша команда хуже готовилась. Изнанка замен не предлагает, с чего бы турниру быть добрее изнанки?

— Но позвольте, это же дети из лучших семей, нельзя же…

Вейл повернул голову.

Только голову, медленно, и посмотрел на наставника — без гнева, без угрозы, вообще без всякого выражения, как смотрят на муху, решая, стоит ли она движения руки. Наставник сел. Просто сел, хотя стула за ним не было, — благо свои успели подхватить под локти и удержать. По площадке прокатился нервный смешок и тут же издох.

— Ещё вопросы? — светло спросил Вейл. Вопросов не было. — Чудесно. Тогда о приятном.

Он спустился с помоста и пошёл вдоль первого ряда команд — неторопливо, заложив руки за спину, и пустой круг ехал вместе с ним, вдавливая передние шеренги в задние.

— Тем из вас, за кого семьи платят взносы, страховки и адвокатов, — он не повышал голоса, но слышали все, — совет бесплатный, от человека без старой фамилии: забудьте до заката, кто ваш отец. Завтра изнанке будет глубоко плевать на ваши гербы, а отцовский герб, поверьте, не держит строй. — Он прошёл ещё несколько шагов и поравнялся с нашим краем, где стояли школы попроще — те, за которые не платит никто. Тон его не смягчился ни на волос, скорее наоборот. — А тем, за кого никто не заплатит и не заступится, совет ещё короче: спрос с вас двойной. Утешение одно — всё, что вы завтра удержите, будет только вашим. У таких, как мы, по-другому не бывает.

«У таких, как мы». Два слова, брошенные мимоходом, без нажима, — и я увидел, как по командам вроде нашей — тем, за кого не платит никто, — прошла волна: спины выпрямились, подбородки поднялись. Дёшево, точно и крайне эффективно. Этот человек умел строить людей не хуже, чем, подозреваю, убивать.

Напротив нашей шеренги он замедлился. На полшага, не больше — но замедлился, и взгляд его, скользнув по Эйре, по Дэмиону, по мне, задержался на мне ровно на ту секунду, которая отличает случайность от сообщения.

— Сорок седьмая. Сто баллов отрыва и самая интересная точка в жребии, я почти уверен в вашей удаче. — Уголок его рта дрогнул. — Не разочаруйте меня. Я так редко делаю ставки.

И пошёл дальше, не дожидаясь ответа, а я стоял и разбирал на составные это «делаю ставки», в котором поместилось сразу три смысла, и ни один мне не нравился.

— И последнее. — Вейл вернулся к помосту и кивнул на мешок в руках егеря. — Первый жребий, жребий потоков, за вас тянули старшие — так положено на открытии. Дальше так не будет. Пора брать судьбу в собственные руки: капитаны команд, подходите и тяните сами. Что вытянете — то ваше, жаловаться изнанке.

Жеребьёвку проводили тут же, у карты. Капитаны подходили по вызову, тянули из мешка костяные жетоны с номерами точек, и егерь тут же втыкал флажок команды в карту. От нас пошла Эйра — официальный капитан сорок седьмой, спина прямая, шаг мерный, лица не прочтёшь. Она запустила руку в мешок, помедлила на удар сердца и вытянула гладкую костяную пластинку.

Четыре.

Снова четвёрка, что так созвучна со словом «смерть». Егерь воткнул наш флажок в средний пояс разлома, на перекрёсток двух широких галерей. Хорошая позиция, естественно в кавычках, и так созвучна со словом «смерть». Эта мысль рефреном промелькнула у меня в голове глядя на нашу позицию.

А потом встали два соседних флажка, и я перестал думать о волнах.

Точка три, левый фланг, галерея в прямой видимости от нашей, — двадцать вторая школа. Рольф. Точка пять, правый фланг, — двадцать третья. Нортон.

Кровный враг слева, тёмная лошадка справа, и весь завтрашний день — между ними, с открытыми флангами и лицом к волнам голодных тварей.

Я оглянулся на помост. Марк Вейл стоял у карты, смотрел прямо на меня и улыбался одними губами. «Я почти уверен», — сказал он про жребий. Вот и я теперь был почти уверен.

Телефон завибрировал под вечер, когда я возвращался к палаткам от егерских складов, где два часа выбивал для четвёртой точки лишний брезент, мотки троса и запас воды сверх нормы. Кладовщик держался за ведомость, как за родовой герб, но против связки «раненая в команде» и «сто баллов отрыва» не устоял. Номер на экране не определился. Я знал только одного человека, который звонит с чистых номеров и всегда выбирает момент, когда я один. Уверен, что в моём телефоне хватает закладок от этой женщины.

— Привет. Я соскучилась, только вернулась в столицу, а тут такое. Ты не можешь без приключений? — сказала Мира вместо приветствия. Голос у неё был ровный, столичный, с той едва слышной хрипотцой, от которой у меня даже после такого дня теплело под рёбрами.

— Привет, красавица. Где я и где приключения, ты же знаешь, что я самый тихий человек, пока не трогают то, что принадлежит мне. — Губы сами собой искривились в усмешке, а на той стороне трубки раздался смешок.

— Принадлежит, значит? А ты, оказывается, тот ещё собственник, Алекс.

— Я очень простой человек, Мира. И во мне очень много от зверя, поэтому всё, что я считаю своим, — моё. И я тоже соскучился.

— Хотелось бы приехать к тебе, но на территорию проведения турнира не проникнуть, так что буду ждать, когда ты сам ко мне явишься, чтобы отметить победу.

— Ты так уверена в моей победе?

— Алекс, у меня чутьё на такое, и я видела, что тут пишут. Сейчас ставки на тебя один к двенадцати, а судя по тому, что творится в комментариях, то к вечеру будет один к пятнадцати, может, и выше, но я сделаю ставку именно на пятнадцати. Ты хоть представляешь, сколько я подниму, когда ты выиграешь?

— Ты поставишь на меня?

— Я поставлю на тебя всё, что было. Ты уже оправдывал мои ставки, и если хочешь, твои деньги я тоже могу поставить анонимно. — В трубке на мгновение повисла короткая пауза, чтобы я мог осознать её предложение. — Так что у тебя нет выбора, мой герцог, изволь не разорить девушку, у которой и так очень тяжёлая работа.

— Постараюсь, после разговора переброшу тебе деньги.

— Ну нет, кто же так делает. Сброшу тебе несколько счетов, перешлёшь деньги на них, и после этого я уже сделаю ставки, так чтобы и комар носа не подточил. — В её голосе звучал весёлый азарт.

— Сделаю, как ты скажешь. Как твоя поездка?

— Всё хорошо. Вернулась вечером с выезда, села с кофе полистать ленту перед сном — а там ты. Во всех новостных каналах пишут о турнире и всём, что с ним связано. И твоя фигура уже заинтересовала журналистов, так что жди, что к тебе будут подкатывать красивые и очень ушлые девицы, пытаясь любой ценой получить эксклюзив: как же так получилось, что приютский парень ввязался в две дуэли с благородными, и один из них — известный охотник за головами барон Отто фон Крампф. — Она вновь усмехнулась. — От таких новостей я чуть не подавилась кофе, а потом поняла: чего это я удивляюсь, просто мой герцог в своём репертуаре.

— Ты уверена, что это хорошая шутка?

— Канал чистый, так что не переживай, Алекс. — В её чуть хрипловатом голосе появились игривые нотки. — Может, я ревную тебя к журналисткам. Я смотрела канал одной из газет, и там ведёт колонку такая красотка… — Она замолчала, а я перехватил инициативу в свои руки и произнёс со смешком:

— Настолько хороша, что не отказалась бы познакомиться с ней поближе? — В трубке раздался её мелодичный смех.

— А ты умный парень, но гораздо интереснее, чтобы это знакомство было одновременно с тобой.

— Мне казалось, что ты куда больше собственница?

— Не с моим образом жизни, Алекс. — Она помолчала, и когда заговорила снова, то от её игривого тона не осталось и следа: — Там пишут, у вас в команде девочка сильно ранена. Это правда?

— Правда. — Врать ей я не стал, а лишнего говорить не собирался. — Она живая, граф взял на себя все расходы по лечению. Глаза задеты, восстанавливаться будет долго. Остальное…

— Остальное не по телефону, — ровно закончила она за меня, и я в который раз мысленно поблагодарил её ремесло за то, что оно избавляет нас обоих от лишних слов. — Расскажешь при встрече. Всё расскажешь, Алекс, и учти — я умею отличать полную версию от сокращённой, меня этому специально учили.

— Договорились. Кстати, о твоём ремесле. — Я вытащил из кармана жетон, повернул его к свету, разглядывая потемневшее серебро, на котором была изображена птица над раскрытой ладонью. — Сейчас скину фото. Армейский жетон, нашли в разломе, на нём герб — птица с расправленными крыльями над открытой ладонью. В списках Меча и Чаши рода с таким гербом нет, я проверял. Сможешь пробить по столичным гербовникам? Желательно тихо.

— Тихо — это ко мне. — В голосе прорезался рабочий азарт, который я так любил в ней и которого иногда побаивался. — Скидывай. Птица над ладонью… занятно. Либо угасший род, либо боковая ветвь, либо кто-то, кому очень хотелось выглядеть родовитым, или же это личный, а не родовой герб. Дай мне пару дней.

— Не горит, Мира.

— М?

— Спасибо, что решила поставить на меня.

— Я всегда ставлю на тебя, дурак, — сказала она буднично, как говорят о погоде. — К тому же с этого всегда отличный выхлоп. После турнира, когда вернёшься в столицу, с тебя ужин и полная версия происходящего.

— Договорились.

— Удачи завтра, Алекс. Мне плевать, если тебя будут обвинять в грязной игре, главное — выживи. И ещё запомни, что Отто фон Крампф — старый друг Вернера Штайнера, но это я тебе расскажу детальнее за ужином.

Она отключилась первой, а я стоял посреди лагеря с тёплой трубкой в руке и улыбался, как дурак. Главное — выживи, и плевать, если ты будешь драться грязно. Другая пожелала бы просто беречь себя. Моя женщина желает мне драться грязно, лишь бы я победил, и если это не понимание, то я не знаю, как оно выглядит.

Я сфотографировал жетон с двух сторон, отправил и убрал телефон. И только тогда заметил, что у нашей палатки, скрестив руки, стоит Эйра.

По её позе всё было ясно без слов: регламент оглашён, жребий вытянут, а значит, любые отговорки кончились, пора разговаривать. Она дождалась, пока я подойду, кивнула в сторону от лагерных троп — туда, где между складом егерей и оцеплением лежала глухая прогалина без лишних ушей, — и пошла первой, не оглядываясь. Я шёл следом и на ходу собирал в голове дозированную правду: что сказать, что показать, где остановиться. Внутренний демон. Дверь через ярость. Протокол для команды. Достаточно, чтобы строить бой. Недостаточно, чтобы копать глубже.

На прогалине она развернулась, посмотрела мне прямо в глаза, совершенно не мигая, — и я приготовился к первому вопросу, но Эйра не стала спрашивать.

— Прежде чем ты начнёшь рассказывать, — сказала она ровно, — а рассказывать ты собираешься ровно столько, сколько решил по дороге сюда, я по лицу вижу, — тебе стоит знать одну вещь. Я вчера не испугалась. Точнее, испугалась, но не так, как Лина.

— А как?

— Я узнала. — Она произнесла это спокойно, как называют диагноз, и от этого спокойствия у меня по хребту прошёл первый холодок. — То, что вчера смотрело из тебя, Алекс. Я уже видела такое. Не похожее — такое же.

— Где?

Эйра выдержала мой взгляд и ответила так же ровно:

— Дома. У старших моей семьи.

Вот теперь замолчал я. План разговора, собранный по дороге, тихо осыпался, как штукатурка со стены, в которую попали из чего-то крупного. Она не ждала моих объяснений. Она принесла свои.

— Расскажи, — сказал я.

— Обмен. — Эйра качнула головой. — Я расскажу про своих, ты про своё. Не всё — я не дура и понимаю, что всего не бывает. Но по-честному. Идёт?

— Идёт.

Она помолчала, собираясь, и заговорила, глядя не на меня, а поверх моего плеча, в темноту за оцеплением, — так говорят о вещах, на которые смотреть прямо слишком дорого.

— В нашем роду есть то, что называют наследием. Вслух — благословением предков, шёпотом — по-другому. Именно благодаря этому мой прадед и сумел основать нашу криминальную империю. Один из рода, обычно кто-то из сильнейших… носит в себе кого-то ещё. — Пальцы её сжались на локтях, она сама не заметила, как, рассказывая мне, обхватила себя руками. — Это подаётся как честь. Источник силы рода, то, что делает Чен — Чен. Из того, что мне объясняли, это ритуал, который подселяет кого-то древнего, кто учит тебя изнутри. Я видела деда после его… принятия. Я была маленькая и, наверное, поэтому увидела то, что взрослые приучены не видеть. Он сидел за столом, ел, шутил, гладил меня по голове. А глаза были чужие. Не злые даже. Просто чужие, как чужая обувь. И иногда — я потом специально следила — иногда он двигался не так. На пол-удара сердца раньше, чем начинал двигаться он сам. Понимаешь, о чём я?

Я понимал лучше, чем ей могло присниться. Не своя усмешка. Лишнее движение, которого не приказывал. Пол-удара сердца, на которые тебя опережает тот, кто сидит внутри.

— И вчера, — продолжала Эйра тем же ровным голосом, — когда ты шёл через тварей к пролому, ты двигался так же. На пол-удара раньше себя. Я не испугалась, Алекс. Я узнала походку. — Она наконец перевела взгляд с темноты на меня. — Поэтому спрошу не «что это было». Спрошу иначе: твоё — оно по согласию?

Вопрос был поставлен так точно, что уворачиваться от него было бы оскорблением.

— Нет, — сказал я. — Не по согласию, у меня просто нет выбора. Он просто есть. — Я глубоко вздохнул и начал придумывать правдивую ложь. Ну нельзя же объяснить девчонке, в чьём роду по телам гуляет кто-то из старших практиков, кому не хватило мощи дорасти до высших, что внутри меня сидит один из владык Преисподней? Да, он ослаблен, как и я, но всё ещё опасен, и если ему дать шанс, то через время в этом мире появится плацдарм, где будет расти царство демонического металла. В голове раздался весёлый смешок: «Поверь мне, целитель, оно грядёт». Усилием воли я подавил наглого сожителя и продолжил рассказ. — Он проснулся во мне после инициации, и я не выбирал его и не звал. Он слаб, пока я спокоен. Дверь для него — моя ярость. Вчера дверь открыла рана Алисы, и он взял руль. Ненадолго, но взял. Я учусь его запирать, и Хант дал мне совет, как лучше это делать.

Правды в моих словах было больше, чем лжи, но основная ложь помещалась в том, чего я не сказал, и её там помещалось крайне много.

— Мне кажется, по согласию было бы хуже, — тихо сказала Эйра. — У нас ритуал проводят только по согласию. В этом и весь ужас, если хочешь знать. Никто никого не заставляет. Тебе с детства объясняют, что это честь, что род сильнее одиночки, что предок мудрее… а потом ты смотришь, как у деда чужие глаза, и думаешь: а сколько лет пройдёт, прежде чем старейшины предложат тебе эту великую честь? Ведь дед не вечен, а Лян не обладает достаточно большим ядром, чтобы удержать духа. — Она усмехнулась, коротко и холодно. — Я Чен, Алекс. До мозга костей, и если будет выбор между моей свободой и выживанием семьи, то я выберу семью и соглашусь на ритуал, но без такого выбора моим решением будет свобода. Семья сильна и может обойтись без союза с обедневшими дворянами, а личное дворянство я получу сама.

— Ты в списке? — спросил я.

— Одна из основных претенденток. — Она пожала плечами с деланым безразличием, которое не обмануло бы и слепого. — Сильная кровь, подходящий дар. Дед говорил — гордись, а дедушка Цао кривился от этих слов. Он учил меня брать своё и стремиться к победе на своих условиях, а я очень хорошая ученица. Хватит об этом. — Голос её сменился на командный, и я не стал мешать: каждый прячется в работу по-своему. — Теперь о деле. Завтра мы стоим на точке, и если это повторится, я должна знать, что делать. Нам нужен протокол на случай, если это вылезет вновь. Ты обещал писать вместе — пишем.

И мы написали. Стоя на тёмной прогалине, вполголоса, за десять минут — три пункта, каждый из которых стоил мне куска гордости, а ей, подозреваю, куска сна.

Признаки: голос не мой, улыбка не моя, движения на пол-удара раньше меня — Эйра сказала, что теперь узнает, и я ей поверил. Действия: разорвать дистанцию, не атаковать — он это любит, — увести Алису и Лину за спины, командование на Эйре до моего возврата. И последнее, самое зыбкое: якорь. Что меня возвращает. Я честно сказал, что в прошлый раз меня вернула трава графа, а травы у нас завтра не будет. Что ещё может — я не знаю. Возможно — голос. Один конкретный голос, который зовёт меня по имени, а не по прозвищу.

— Алиса, — сказала Эйра. — Из всей команды она наиболее близка с тобой.

— Алиса, — согласился я. — Если она будет звать — есть шанс, что дозовётся. Это гипотеза, Ледышка. Проверять её лучше бы никогда.

— Все мои гипотезы такие. — Она развернулась к лагерю, и уже на ходу, не оборачиваясь, добавила ровно то, что я не заслужил: — Спасибо, что не соврал.

Дэмиона я нашёл там, где и рассчитывал, — у лекарской палатки, на чурбаке, в позе человека, который охраняет вход от всей ночи разом. Медсестра выглядывала дважды и дважды не решилась его прогнать.

— Она спит, — доложил он вместо приветствия. — Просто спит, уже не обколотая седативами.

— Хорошо. Вставай, Кросс. Раз ты всё равно не спишь, потратим твою бессонницу с пользой. — Я кивнул в темноту за палатками. — Завтра ты у нас передняя линия. Пора выдать тебе то, что я обещал сам себе после прошлого боя.

Он поднялся молча, только глянул искоса — настороженно и жадно разом, как глядят на закрытую дверь, за которой, возможно, оружейная.

Мы отошли за штабеля пустых ящиков, где света хватало ровно на то, чтобы видеть руки друг друга. Я не стал читать лекций. В моей прошлой… в книгах, которые я читал, хорошие наставники не объясняли — показывали.

— Вчера, когда Алису ранили. — Я смотрел ему в лицо. — Что ты почувствовал за миг до того, как пришла твоя тьма? Не когда она пришла. До.

Дэмион думал долго, честно, всем лбом.

— Холод, — сказал он наконец. — Не снаружи. Из середины. Как будто в груди открыли дверь в погреб.

— Дверь. Запомни это слово, ты сам его выбрал. — Я кивнул. — Теперь главное, Отморозок, и я скажу это один раз. Твоя тьма — не проклятие, не гость и не болезнь. Это ты сам, твоя тёмная сторона. Та, от которой никуда не скрыться, она будет с тобой вечно. Будет просыпаться, когда тебе становится слишком больно. Её нельзя запереть — она выломает дверь, ты вчера сам это видел. Зверя не запирают. Зверя выгуливают. На поводке, по своей воле, начиная с короткого поводка.

— Как?

— Открой свою дверь в погреб. Прямо сейчас, буквально на волос. Важно, чтобы ты её почувствовал. — Я поднял ладонь. — Не жди боли, не зли себя — просто вспомни вчерашний холод из середины и позволь ему выйти. Чуть-чуть, тоненькой струйкой прямо на ладонь. Всё, что выйдет сверх струйки, — загоняешь обратно. Действуй.

Он сделал. То есть попытался: закрыл глаза, задышал глубже, и с полминуты не происходило ничего, а потом произошло сразу слишком много. По его правой руке от плеча до пальцев плеснуло чёрным, знакомая голодная тьма облепила кисть рваной перчаткой, и глаза Дэмиона распахнулись с таким выражением, будто погреб дохнул ему в лицо. Это была не его обычная тьма, а та, что пришла к нему вчера, и, клянусь Небом, сколько бы крови пролилось ради того, чтобы этот мальчишка выбрал правильную секту.

— Загоняй, — сказал я ровно. — Не бойся — командуй. Это часть твоей стихии и силы, ты куда сильнее, чем думаешь, Отморозок. Загони эту тьму назад.

Секунды три всё висело на волоске — тьма ползла к локтю, пробуя, всерьёз ли ей приказывают, — а потом нехотя, клочьями, втянулась обратно, и Дэмион остался стоять с побелевшим лицом и абсолютно сухой, целой рукой.

— Я испугался, — сказал он с отвращением к себе.

— Ты испугался за полсекунды до того, как она пошла к локтю. — Я позволил себе усмешку. — То есть услышал её раньше её движения. Это, Кросс, и называется первый навык. Страх — просто слух, который ещё не научился слушать спокойно. Завтра перед боем повторим. Через неделю ты будешь открывать эту дверь на нужную ширину без страха, через месяц — держать открытой и работать. А потом однажды твоя тьма встанет на тебе доспехом, и это будет твой доспех, Кросс, не мой и ничей ещё, — из твоего льда и твоей истинной тьмы, что спрятана под тем, что ты и другие считали тьмой.

— Откуда ты… — он осёкся, посмотрел на меня и закончил иначе: — Ладно. Не отвечай. Ты читал об этом в книгах, да?

— В очень хороших книгах, — согласился я.

Он хмыкнул впервые за вечер, и мы разошлись спать…

Хант поднял нас за полчаса до рассвета, выдал сухпай и приказал двигаться, чтобы мы первыми смогли занять позиции. В том, что мы уже подготовились и всё собрали, он даже не сомневался, понимая, что стоит на кону. Лагерь снимался и грузился: командам предстояло занять точки и получить сутки на обустройство, и колонны потянулись к зеву разлома одна за другой, точно следуя графику, под перекличку егерей и стрёкот камер с пресс-площадки.

Алиса стояла у носилок, на которых ей полагалось остаться, и держала подбородок так, что вопрос был решён до всякого спора.

— Я не попрошу эвакуации, — сказала она в пространство между мной и Кайрой. — Никогда. Я знаю правила: запрос эвакуации — это снятие с турнира для всей команды. Клянусь светом, этого не будет. Я лучше умру на точке, чем сниму вас с турнира.

— Умирать на точке тоже не входит в план, — заметил я.

— Тогда не дайте мне. — Она повернула перебинтованное лицо ко мне, и под бинтами угадывалась азартная улыбка. — Мертвец, я серьёзно. Я не вижу — но я слышу так, как никто из вас не слышит, ты сам сказал. Посади меня в тыл точки, дай флягу и одеяло, и я буду вашими ушами. Волну я услышу раньше егерских датчиков.

Кайра выслушала всё это с непроницаемым лицом профессионала, которому пациент сообщает, что уходит из палаты на войну. Потом молча вынесла из палатки холщовую сумку и вручила мне.

— Обезболивающее — по одной пилюле, не чаще шести часов. Общеукрепляющее этим утром она уже приняла, следующая порция завтра на голодный желудок. Повязку не снимать, глаза не трогать, на свет не выводить даже в сумерках. — Её нечитаемый взгляд остановился на мне. — Под вашу ответственность, господин Доу. Целиком под вашу ответственность.

— Спасибо за доверие. Я принимаю эту ответственность.

— Не сомневалась, — сказала она, и я так и не понял, что именно она вложила в эти два слова.

Точка четыре встретила нас так, как встречает хорошая позиция: сразу было видно, за что здесь умирать. Перекрёсток двух галерей, расширенный егерями в неровную площадку; бруствер из камня по фронту, ниша-укрытие в тыловой стене, штабель ящиков со снабжением под брезентом. Слева, метрах в трёхстах, в устье своей галереи копошилась двадцать вторая — Рольф среди них выделялся белобрысой макушкой и тем, что единственный ни разу не посмотрел в нашу сторону. Справа, на возвышении, обживалась двадцать третья, и вот Нортон в нашу сторону посмотрел. Один раз, спокойно, без вызова или интереса, — это было больше похоже на то, как изучают местность. Не знаю почему, но этот взгляд понравился мне намного меньше, чем если бы он сплюнул.

Стены здесь были другие, чем в верхних ярусах, — тёмный камень с частой россыпью светлых вкраплений, будто кто-то щедро сыпанул в породу крупной слюды. В свете фонарей вкрапления посверкивали холодно и слоисто. Странная порода. Я отметил это фоново, но эта мысль свербела в моей голове: в разломах не бывает «просто красивых» камней. Вдох-выдох — и я отложил это в сторону, разберусь при обустройстве.

— Мертвец! — Лина уже потрошила штабель снабжения, сверяясь с описью. — Тут это… тебе стоит взглянуть. Ящик с нашим номером, но его нет в описи.

Ящик стоял отдельно, под небольшим брезентовым навесом. Свежие доски, оттиск печати оргкомитета — и при этом ни строчки в сопроводительной ведомости, что на турнире, где взвешивают каждое ядро и заверяют каждую подпись, было примерно так же естественно, как бесплатный обед в лучшем ресторане столицы. Внутри находилось два десятка склянок в гнёздах, каждое из которых было заполнено стружкой, чтобы даже при тряске у них не было и шанса разбиться. По одному запаху я узнал линейку восстанавливающих и заживляющих, хорошего уровня. Если быть честным, очень хорошего класса, и все они идеально подходили для лечения Алисы, полностью стыкуясь с программой лечения, что написала Кайра. Бонусом шли четыре бутылки стимулятора из тех, что так любят армейцы, и отдельно — четыре тяжёлые жестяные канистры с казённой маркировкой «состав осветительный, полевой».

Похоже, нам выдали компенсацию. Маленькую компенсацию от организаторов — так это, надо полагать, называлось на языке того, кто распорядился. Зелья для Алисы, свет для точки и стимуляторы для нас в качестве бонуса. Очень щедро и очень вовремя, а такие вещи заставляли меня нервничать.

Я присел над ящиком и не спешил радоваться. На турнире, где за всё дерут втридорога, бесплатный подарок — самый дорогой предмет в описи; вопрос лишь, в какой валюте выставят счёт. И тот, кто это собирал, знал наше положение идеально. Это был явно адресный, а не общий набор. Кто-то очень заботливый или очень расчётливый. Или — что чаще всего встречается в природе — и то и другое в одном флаконе.

— Хороший подарок? — спросила Лина, заглядывая через плечо.

— Интересный, — сказал я, взвешивая в руке канистру со слабым, тусклым бултыханием внутри. — Свет, говоришь…

Договорить я не успел.

Алиса, которую Дэмион как раз устраивал в тыловой нише на свёрнутом одеяле, вдруг выпрямилась и повернула перебинтованное лицо к дальней, тёмной галерее — той, что уходила вниз, к гнездовому ярусу. Медленно, как поворачивается стрелка компаса.

— Здесь уже умирали, — сказала она бесцветным, не своим голосом, от которого разом замолчала вся точка. — Давно. Много. Прямо там, где вы стоите. — Пауза, и голова её наклонилась, как у птицы, ловящей звук. — И ещё. Не пугайтесь, но… сейчас на нас кто-то смотрит…

В штабном шатре графа Рэдклиффа пахло землёй после дождя, хотя дождей в этой местности не было уже неделю. Живая лоза оплетала центральную опору от пола до конька, и молодые её усики медленно, заметно лишь очень терпеливому глазу, поворачивались вслед за хозяином, где бы тот ни находился. Трава под ногами росла гуще, чем снаружи, и егеря, заходившие с докладами, старались ступать по ней осторожно, как по чужому ковру. Верно, в общем-то, старались.

Граф сидел в походном кресле, держал в пальцах нетронутый бокал и слушал.

— … состояние девочки стабильно, ваша светлость. — Кайра стояла перед ним прямо, сложив руки, и голос её был ровен, как вода в непогоду не бывает. — Живот я почистила и зашила, угрозы жизни нет, но рекомендуется покой, который она, конечно же, проигнорирует, что неудивительно с такой командой. Зрение я верну, но оно будет возвращаться месяцами, и это будет возможно только под моим личным контролем. Первичный осмотр показал мне более серьёзную картину, чем было на самом деле. Следую вашим распоряжениям по её восстановлению. В целом по ней прогноз сдержанно положительный, но не безнадёжный. И важный момент: как выяснилось, у неё очень острый слух, который они будут использовать, так что даже раненая она не является балластом. — Старик кивнул и задал следующий вопрос:

— Что скажешь по парню?

— На момент ситуации, о которой вы интересуетесь, у него было глубокое истощение, близкое к выжиганию ядра. Он этого, разумеется, не показывает. — Она позволила себе тень профессиональной усмешки. — Стоит на чистом упрямстве. Сегодня они заняли точку, и девочку он забрал с собой. Под свою личную ответственность; я передала ему зелья и инструкции. Как лекарь скажу: по-хорошему обоим нужна неделя покоя. И так же скажу, что этой недели они не возьмут, даже если выдать её под расписку.

— Что скажете о его выучке? — Граф чуть качнул бокалом. — Вы ведь видели его руки в работе.

— Видела. — Она на секунду замолкла, и пауза в её речи явно была паузой человека, подбирающего точные слова, а не того, кто решил обмануть. — Он самоучка, но самоучка с чужой школой, ваша светлость. Он штопал себя на бегу, вслепую, четырьмя стежками там, где академия кладёт восемь. Так работают не от невежества, а от привычки работать под ударами, и такое для восемнадцатилетнего парня, мягко говоря, странно. Я бы предположила кого-то из военных медиков в наставниках, из отставных ветеранов, но такое качество наложения шва, да ещё и не глядя… Либо он настоящий талант, либо даже не знаю, что предположить. В любом случае у парня есть отличная практическая школа и сильный дух.

— Хм. А то, что случилось в разломе? Вы осматривали его после… инцидента.

— Осматривала. — Кайра встретила взгляд графа спокойно. — Если ваша светлость спрашивает, не увидела ли я одержимости, то нет, её там не было. Никто из духов разлома не занимал его тело. Парнишка был в полном сознании и осознавал, что происходит. Реакции были адекватны ситуации. Мой диагноз — боевое исступление, вызванное ранением близкого человека. А реакция говорит о том, что он привык всё брать в свои руки, вещь достаточно известная, особенно у тех, кто вырос без страховки за спиной. Такие держатся, держатся, а потом за своих рвут глотки. Как лекарь я видела истощение и горе. Ничего сверх того, что можно вылечить сном.

Она произнесла свою речь ни разу не споткнувшись, и лоза на опоре даже не шевельнулась.

— Благодарю, Кайра. Продолжайте наблюдать за девочкой.

— Я взялась, ваша светлость. — Она наклонила голову. — А что взяла — доведу до конца.

Полог опустился за ней беззвучно.

Марк Вейл вошёл через минуту — так, как входил всюду: словно случайно проходил мимо и его уговорили. Он упал в свободное кресло без приглашения, вытянул ноги и оглядел лозу на опоре с видом ценителя.

— Разрослась с прошлого года. Балуете вы её, Карл. Мои ощущения говорят, что вы скормили ей несколько хороших ядер. — Вейл усмехнулся.

— Она старая, как и я, так что её можно немного и побаловать. — Граф отставил бокал. — Говорите, Марк. Вы весь день ходите с лицом человека, у которого хорошие карты.

— У меня всегда хорошие карты, я же их сам сдаю. — Вейл сцепил пальцы на животе. — Извольте: моё мнение о вашем феномене из сорок седьмой, раз уж вы собираете мнения. Я смотрел его срыв. Внимательно смотрел, у меня на такие вещи глаз намётан лучше, чем у ваших егерей и, простите великодушно, вашего лекаря. Так вот: это была не одержимость и не демонизм. Я видел, как ломаются, Карл. Много раз видел, сам ломал. Парнишка как хороший клинок, который можно использовать вместо пояса, но как только ты отпустишь — клинок распрямится и будет снова готов убивать. У него запредельная воля для восемнадцатилетнего щенка, и один глупец причинил ему сильную боль. Настолько сильную, что его воля не стала его сдерживать, а просто распрямила клинок. Это очень человеческая реакция, и, если честно, то я его отлично понимаю. Будь я на его месте, у Рольфа фон Крампфа в животе была бы приличная дыра.

— А что скажете насчёт дуэли?

— О-о. — Вейл прикрыл глаза, смакуя разговор. — Использование кодекса — это было прекрасно. Барон открывает рот, чтобы раздавить безродного щенка, и собственным языком поднимает его до себя, а щенок, не переводя дыхания, этим же статусом бьёт по его племяннику. За неделю, Карл. Я разговаривал с Хантом, он дал парню кодекс неделю назад. Мальчик за неделю провернул то, чему отпрысков Мечей натаскивают с пелёнок и половина так и не понимает как использовать это красиво. Очень интересный экземпляр.

— Я догадываюсь, к чему вы клоните.

— А я и не прячу от вас свои действия. — Вейл открыл глаза, и ленца из них исчезла, как не было. — После турнира я заберу его в Академию. Это не просьба о содействии, Карл, это уведомление о намерении — из уважения к хозяину земли. Такие головы либо растит кто-то умный, либо подбирает кто-то умный, либо их закапывает кто-то тупой и торопливый. Первые двое в этой комнате, третьих в очереди достаточно. Даже если его команда провалится, я дам ему личную стипендию.

— Он может не согласиться.

— Он безроден, гоним и нищ, а я предлагаю стены, знания и статус личного ученика. Мне плевать кто стоит за ним в тенях, школа видна, но я ее не знаю. — Вейл усмехнулся. — Так что он согласится. Поторгуется, такие всегда торгуются, а я уважаю торг, но он согласится. Парнишка слишком умён и понимает жизнь. Да, к слову, чтобы вы не узнавали от интендантов и не строили лишних версий: сегодня со снабжением на четвёртую точку доставили мой ящик. Лекарства для их раненой и кое-какая мелочь по хозяйству. Считайте это моей ставкой, Карл. Я так редко ставлю на людей, что когда ставлю — предпочитаю, чтобы лошадь добежала до финиша живой.

— Щедро. Особенно после вашего «взять с собой ничего».

— Именно после него. — Вейл поднялся одним слитным движением. — Правила для того и пишутся всем, чтобы исключения были заметны нужным. Доброй ночи, ваша светлость. Если я не ошибся, а я не ошибся, завтра будет очень громко.

Полог качнулся, и стало тихо. Эдвард Рэдклифф, весь разговор простоявший у карты с видом предмета обстановки, отмер и позволил себе выдохнуть.

— Он невыносим.

— Он лучший ректор из всех, что были у этой Академии, и худший собеседник из всех, что были у этого шатра. Одно оплачивает другое. — Граф повернул голову к пологу дальнего отсека. — Александр, хватит подпирать стойку. Они ушли.

Хромой выбрался из тени дальнего полога, прихватил по дороге табурет, поставил его так, чтобы видеть вход, и сел. При своих он не изображал ни выправки, ни этикета.

— Ну? — сказал граф. — Вы оба слышали лекаря и слышали ректора. Теперь я хочу услышать вас. Эдвард, твоё слово.

Виконт подобрался и начал говорить, словно аналитик, кем в сущности он и был:

— Я собрал на парня полное досье, отец. И судя по тому, что мне удалось собрать, парень далеко не прост, и с ним всё крайне странно.

— Излагай. — Старик сделал глоток и нежно погладил лист ядовитой лианы.

Эдвард раскрыл папку, хотя явно помнил её наизусть:

— Первое. Официально зафиксированный слом ядра, больничные записи в наличии. Второе: после слома он возвращается в школу, и учителя в один голос отмечают смену поведения — был один мальчик, стал другой. Списали на травму, вроде как обычное дело. Третье, из школьных записей и медицинской карты: базовая стихия — свет, второстепенная — астрал, мощность на замере — Е-плюс. И вот тут, отец, у любого грамотного архивиста должна дёрнуться бровь: двойную стихию фиксируют у практиков от С-плюс и выше, и то не у каждого. Двойная при Е-плюс — это не редкость, это нонсенс. Четвёртое: со сломанным, прошу заметить, ядром он выходит в финалисты школьного турнира. И пятое: после инициации замер даёт уже Д-плюс. Сломанное Е-плюс, которое дерётся в финалах и дорастает до Д-плюс, и при этом слом куда-то делся. — Виконт закрыл папку. — Сходство с Кернаном вблизи распадается, я об этом уже докладывал и от оценки не отказываюсь: не то лицо, и после срыва я в этом ещё раз убедился. Моё мнение, исходя из всех этих данных: парень — это чья-то операция. Слом ядра — идеальное окно для вмешательства: сломали, вложили, восстановили. Бюро в таких случаях рассматривает менталистику — мнемопакет, вложенная подготовка. Работа такого класса стоит как крыло особняка, умельцев в империи можно пересчитать по пальцам. И тогда главный вопрос не «что в мальчике», а «кто платил». За ним кто-то стоит, отец. Кто-то с деньгами и очень длинными планами. Но слом ядра у ешки — это, конечно, нонсенс. Убить его было бы куда проще и разительно дешевле.

— Свет и астрал, — задумчиво повторил граф. — Полимперии ходит со светом, астрал редкость. По отдельности — ничто, вместе — любопытно… но без третьей это просто способный сирота со странной судьбой. Ключ не в этих двух стихиях, Эдвард, а мы оба знаем, в какой.

— Считаем, что мы отработали версию аналитику Бюро. — Граф кивнул без выражения. — Александр, теперь я хочу услышать тебя.

— А я попроще скажу, сир. — Хромой поскрёб подбородок. — Артур был у парня секундантом в столице, на арене, а глаз у моего сына намётан. Так вот: дрался мальчишка в цинланьской манере. Не в подражании — в поставленной школьной манере, причём старой, какую нынче и в самих кланах восточников не всякий держит. Откуда у приютского стиль восточной империи — очень интересный вопрос. Первое, что просится в ответ: капитаном у него наследница Цинлань, могла попросить кого-то из родни поднатаскать парня. Версия удобная, но, к сожалению, неверная.

— К слову о наставниках, — вклинился Эдвард, снова открывая папку. — Есть ещё один момент. После слома ядра мальчика берёт в личные ученики школьный наставник. Хант. Заметьте: до слома он этим учеником не интересовался вовсе — а после почему-то выделил из всей школы. В цепочку «сломали — вложили — восстановили» этот господин встаёт удивительно ровно.

— Хант из Седых, а значит, что-то увидел в парне. — Хромой хмыкнул, но на этот раз без веселья. — Эти ветераны верны своим принципам. Только вот что я вам скажу про Седых, ваша светлость: цинланьскими стилями среди них владеют полтора калеки, и Хант не из них. Седые — это кость нашей армии, так что манеру мальчику давал не Хант, тут я голову прозакладываю. Остаются Чены… — Он покатал мысль во рту, как кость. — Для Ченов проект такого уровня — слишком дорогая игрушка. Вкладывать состояние в чужого приютского пацана, у которого даже нет нужной стихии? Не их стиль. А других сильных цинланьских родов в нашем графстве нет, я бы знал. Если наследница просила родню, то у Ченов бойцов такой руки, к которому можно обратиться с подобной просьбой, ровно один: Лян Чен. Есть, конечно, Цао Два Ножа, но старик отошёл от дел. К тому же именно Цао учил Ляна, а Артур видел Ляна в деле. И говорит: Лян работает в другой манере. И получается, если не Лян учил парня, то значит, это не работа Ченов. — Хромой развёл руками, и на этот раз в жесте не было ни капли веселья. — Выходит одно: искать надо за пределами графства, а я очень не люблю, когда на наши земли тянутся чужие руки. Особенно с такой выучкой. Тут пахнет чем-то неприятным.

— Искать за пределами наших земель, — повторил граф, и лоза на опоре качнула усиком. — Час от часу не легче. Продолжай, Александр. Ты начал что-то про нюх.

— Я его нюхал, ваша светлость. И я скажу то же, что сказал в разломе: та кровь, что вы ищете, пахнет иначе. По крайней мере, сам Палач; про сына его не знаю, лично не видел. Этот парень сильно отличается, но, с другой стороны, у него нет и опыта Коннола. Кто знает, как парнишка изменится за годы. Пока ясно одно: что он настоящий вожак, каких раз в поколение родится. И я бы сильно предпочёл, чтобы такой рос на нашей земле, а не на чужой. Или, того хуже, против нас.

Граф молчал долго. Лоза на опоре замерла вместе с ним.

— Версию крови Кернана у парня я закрываю. — На девять десятых.

— А десятая? — спросил Эдвард.

— А десятая — это то, почему я дожил до своих лет, мой мальчик. Удобные выводы — самая мягкая из подушек, на которых душат. — Граф посмотрел на Хромого. — Присмотри за ним, тихо и аккуратно. Не потому, что я верю в тень, а потому, что не верю в удобное.

— Сделаю, сир.

— И ещё одно, раз уж мы одни. — Граф взял наконец бокал и посмотрел сквозь него на лампу. — Барон Крампф и его племянник, который поступил крайне подло. Он привёл тварей к чужим спинам на моём турнире. Доказательств для суда чести — на донышке: егеря видели пролом, но не руку. Зато есть дуэль, которую он сам же и выкрикнул при сорока свидетелях. — Граф сделал глоток, первый за вечер. — Я отложил поединки до конца турнира, и это было правильно. Но запрещать их я не стану. Если приютский мальчик по праву и при свидетелях голыми руками свернёт барону шею, а потом убьёт его племянника, то за десять минут решится проблема, на которую иначе ушли бы год и лишние ресурсы. И руки мои при этом останутся безупречно чисты. — Он поставил бокал. — Я достаточно стар, чтобы не называть это правосудием, и достаточно владетель, чтобы не называть это убийством. Назовём это… естественным ходом вещей, которому я не стану мешать.

Эдвард поморщился — законник в нём был воспитан лучше, чем удобно семье, — но промолчал. Хромой хмыкнул с откровенным одобрением.

— Мальчик может и не справиться, — сказал виконт наконец. — Ставки уже один к пятнадцати, отец. Крампф опытный охотник и скорее всего размажет парня.

— Значит, естественный ход вещей решит иначе, и я опять ничего не потеряю. — Граф встал, давая понять, что вечер окончен. — В любом исходе завтра пусть живёт спокойно. Доброй ночи, господа.

Эдвард поклонился и вышел. Хромой поднялся тяжело, перенёс вес на здоровую ногу, дошёл до полога — и там остановился.

— Ваша светлость. Ещё одно, не для ушей вашего сына.

— Слушаю?

— Та тень, что по весне обходила приюты и больницы. Которая искала подкидыша. — Хромой смотрел не на графа, а в щель полога, на огни лагеря. — Мои люди снова зацепили след, и он свежий.

Граф медленно опустился обратно в кресло.

— Насколько свежий?

— Работаем, ваша светлость. — Хромой качнул головой. — Скажу одно: ближе, чем хотелось бы.

Он вышел, и полог опустился за ним, а граф Рэдклифф ещё долго сидел неподвижно, глядя на лозу, и старая лоза, чуя хозяйское настроение, медленно сворачивала молодые листья, как сворачивают знамёна перед долгой зимой.

— Сидите тихо, я разберусь. Дэмион — старший.

Я перемахнул бруствер раньше, чем кто-то успел возразить, и ушёл в тень левой галереи — туда, куда указывало перебинтованное лицо Алисы. Возражения догнали меня уже в спину, шёпотом, и я их проигнорировал: смотрящего снимают в одиночку и в тишине, толпой его только спугнёшь.

Галерея встретила меня знакомой изнаночной тьмой, и я растворился в ней так, как учили задолго до всех здешних школ. Шаг в перекат стопы, дыхание максимально расслабленное и, главное, никакой концентрации на задаче, даже ядро было придавлено до состояния едва тлеющего уголька. Тварь я почуял через полсотни метров — вернее, почуял на себе её взгляд, липкий и внимательный, как палец, водящий по затылку. Она сидела в расщелине над старым завалом: мелкая, с кошку, вся состоящая из сплошных глаз на костяных стебельках, и эти глаза смотрели не на меня. Они смотрели мимо — прямо на нашу точку, и самое важное, что они смотрели на нишу, где белело пятнышко Алисиной повязки. Смотрели и запоминали.

Астральные когти вышли из пальцев беззвучно, на длину ладони. После срыва, в котором я на автомате запустил одну из своих любимых техник, превращая доспех духа в смертельное оружие, подобные выходки стали даваться мне легко, и костыль в виде ножа из разломной стали, который остался в лагере, в опечатанном ящике вместе со всем остальным «ничем», был мне уже не особо нужен. Небо помнит, что в другом мире, в другом месте молодой повелитель духов точно так же учился охотиться на разломных тварей, вот только тогда в его голове шумел рычащий голос Лао Бая. Ничего, брат. Я хорошо помню твои уроки.

Тварь умерла, не долетев до пола расщелины.

А вот дальше началось интересное. Я вскрыл её тут же, на камне, привычным движением потрошильщика — и присвистнул про себя. Зоб был полон. Не падалью, не случайной добычей — свежим, аккуратным кормом, какого в запечатанном ярусе взяться неоткуда. Соглядатая кормили. Кто-то прикармливал глаза стаи у нашей точки и делал это регулярно, со знанием дела. Вопрос — кто? Ректор, который нас сюда поставил, или же кто-то ещё?

Ярус ещё под печатями, а глаза стаи уже наверху, сытые и ухоженные. Значит, есть щель. И значит, волны завтра пойдут не только по егерскому расписанию.

Команде я сказал ровно половину информации. Какие бы они ни были талантливые, но они всё ещё дети. Так что им было достаточно знать, что Алиса засекла тварь-разведчика, которого я успел убить до передачи сигнала, так что надо готовиться по полной — раз тут такая умная стая. А вот про то, что тварь подкармливали, я промолчал. Паника не укрепляет наши ряды, а вот план обороны я с этой минуты пересобирал уже с другой поправкой — с поправкой «нас будут топить».

К полудню точка обрела скелет: сектора расписаны, бруствер поднят на локоть, хотя по-хорошему надо бы ещё выше, но тратить ядро на создание хлипкой обороны — идея так себе. Ниша Алисы обложена ящиками так, что достать её можно было только через всех нас. А после полудня я наконец занялся стенами.

Странная порода не давала мне покоя и свербела на краю памяти, как заноза. Я отковырнул когтем чешуйку вкрапления, растёр в пальцах, понюхал и лизнул. И память наконец разродилась.

Я знал этот камень. Не этот самый, скорее его брата по ту сторону миров. В горах у северных перевалов такую породу звали слезой печей, и горняки обходили жилы десятой дорогой: крошка этого камня, попав в горн, разносила кузню по брёвнам. Слеза не горела сама — она кормила чужой огонь, множила его, как сухой ветер множит степной пал. Щепоть в пламя свечи — и вместо свечи у тебя костёр. Ковш в костёр — и вместо костра у тебя короткое, злое солнце.

Я посмотрел на канистры с «составом осветительным». Потом на стены левой галереи, густо, щедро прошитые светлыми жилами. Потом снова на канистры.

Кто-то прислал мне свет, и этот кто-то явно знал про состав стен. Наш неведомый благодетель дал мне оружие последнего шанса. Что ж, посмотрим, насколько ему понравится, что я из него сделаю.

Остаток дня я работал одновременно и на виду у всех, и при этом делал незаметные для всех вещи. Для соседей и егерских глаз это выглядело буднично: парень из сорок седьмой крепит брезент, ставит по галерее самодельные светильники, гравирует на стенах возле них ученические ритуальные вязи — что взять с безродного, нахватался в школе теории призыва и старается, как умеет. Ритуалистику здесь преподавали всем, вместе с теорией призыва: дисциплины считались вспомогательными, вроде каллиграфии, — рисуй контур, ставь якоря, надейся, что стихия отзовётся. Я на уроках честно делал вид, что записываю, но они настолько мало знали о том, как ведёт себя астрал, и пытались сделать из него обычную стихию типа огня. Формации астрала не поддаются таким попыткам подчинения. Их нужно ваять совсем по-другому.

И сейчас, вырезая когтем насечки по светлым жилам, я вёл поверх ученической вязи совсем другой узор — тонкий и вложенный, невидимый тому, кто не знает, куда смотреть. Здешняя школа учила просить стихию. Моя школа учила брать души слабых, превращая их в рабов. Никакого заискивания перед духами, только воля и сила.

Связка была сродни старой школе некромантов. Из тех, за которые в приличных землях сжигают, а тут мучительная смерть от огня и станет якорем. Всякая тварь, что умрёт в этом пламени, внутри этого узора, не уйдёт в изнанку, вместо этого её душа останется запертой благодаря моим знакам на камне и будет подчиняться мне в течение суток. Так что волна, сгоревшая в мешке, — это не просто гора мёртвого мяса. Это гарнизон. Мой гарнизон — безумно жестокий, но крайне послушный и безмолвный. Тот самый козырь в рукаве, который должен быть у каждого умелого шулера и о котором не узнает никто, пока не станет слишком поздно об этом жалеть.

Я работал, и ядро моё работало со мной. Здесь, в глубине разлома, чёрное солнце пило из воздуха жадно и часто — изнанка кормила его щедрее любого ядра твари, и даже ожог, всё ещё нывший в каналах, не мог испортить этого пира. К вечеру ядро поднялось до трети, и это несмотря на то, что большая часть энергии уходила на лечение каналов и незаметное укрепление Алисы. К утру, прикидывал я, дотянет до половины. А если завтра в мешке разом сгорит волна… Массовая смерть — это не струйка, это водопад. Одна хорошая жатва — и моё солнце нальётся под самый край. И плевать, что мне придётся тратить прорву энергии на удержание сдохшей волны. Ведь именно она даст нам шанс на победу. Повелитель духов не самый опасный в бою один на один, но если ты дашь ему подготовиться, то победа окажется за ним.

Небо любит шутить, ведь завтра все участники будут слабеть с каждой волной. И только я, наоборот, стану сильнее.

Изменённое солнце изнанки окончательно зашло, и на наш лагерь опустилась местная ночь. Сегодня я полностью взял бразды правления над нашим отрядом, и никто сильно не возражал. Словно я снова оказался в армии Небесной Империи в чине офицера. Пришлось вспоминать, как работает караульная служба, учитывать, что ребятам надо больше отдыхать и не стоит полагаться на обещания, что волна будет только завтра в полдень. Тварь-разведчик уже показал, что тут всё не так просто, и я отправил Лину спать первой, а потом присел у ниши, где Дэмион как раз устраивался на своём посту при Алисе — так, будто этот пост ему кто-то официально выдал.

— Продолжим урок, Кросс. Буквально пять минут. Повтори, что уже показывал.

Он кивнул и вытянул руку. Дверь в его погреб приоткрылась уже почти без скрипа: тьма выползла на ладонь ровной струйкой, повисела, послушная, и по моему кивку втянулась обратно. Второй раз он проделал это сам, без команды, и только желваки на скулах выдавали цену этой ровности.

— Хорошо. Завтра сделаешь то же самое, но задача будет сложнее, ты и так используешь тьму, чтобы усилить своё копьё. — Я взял его запястье и повернул воображаемое древко. — Теперь всё лезвие должно покрыться этой голодной тьмой.

— Как ты различаешь обычную тьму и эту, голодную? — Он внимательно смотрел на меня.

— Никак. Они есть одно целое. Подобное может произойти с любой стихией. У тебя произошло с тьмой, и теперь она всегда будет голодной. У тебя крепкая воля, и ты можешь превратить эту тьму в послушного пса, который жрёт лишь по команде. Всё, что тебе нужно сделать завтра, это открыть дверь и выпустить малую часть на лезвие, а потом сразу закрыть дверь. Понял?

— Понял. — Он помолчал. — А если не удержу?

— Удержишь. Ты вчера боялся её. Сегодня ты ей командуешь. Разница — сутки, Кросс, а у тебя впереди целая жизнь.

Алиса не спала — я знал это по дыханию. Когда Дэмион отошёл проверить растяжки, она повернула голову на мой голос и сказала тихо, в сторону:

— Мертвец. Там, наверху, что-то летает. Большое. Кружит над точками, широко так… уже третий круг ощущаю. Крылья большие и жёсткие.

Я напрягся — и тут из темноты буднично отозвался вернувшийся Дэмион:

— Наверху? Здоровая, круги ровные? Это, скорее всего, глаза старшего егеря. У него крылатая ящерица-падальщик под командованием, он через неё проверяет, что всё в порядке. Что вы на меня так смотрите, отец рассказывал, что об этом все знают.

— Все, кроме нас, — хмыкнул я, укладывая в стопку и это: сверху за нами тоже смотрят, официально и не мигая. — Спи, Морок. Завтра твоё чутьё — это будет половина нашей обороны.

— Ага. — Она поворочалась и добавила уже сквозь дрёму, деловито: — Вторая половина — это ты.

Вторую стражу мы стояли с Эйрой вдвоём, на бруствере, спина к спине с темнотой. Разлом ночью звучит иначе, чем днём, — глуше и честнее, и мы долго молчали в эту честную темноту, пока она не спросила, не поворачивая головы:

— Протокол помнишь?

— Помню. Дистанция, не атаковать, Алису за спины, командование на тебе.

— Хорошо. — Пауза у неё вышла длинной, и закончила она совсем другим тоном, тише: — Постарайся, чтобы не пригодился.

— Это входит в план, — сказал я, и на этом разговор кончился, потому что всё остальное мы друг другу уже сказали позавчера, на прогалине, а пережёвывать сказанное не умели оба.

Полдень пришёл с гонгом.

Удар егерского сигнала прокатился по ярусу, дрогнул в камне и ушёл вниз, в тёмные горла галерей, — и на несколько долгих секунд разлом застыл, как вода перед кипением. А потом снизу поднялся звук. Даже не звук — давление, гул тысячи глоток и крыльев, от которого заныли зубы.

— Левая! — Алиса выпрямилась в нише, лицо её было повёрнуто вовсе не туда, куда смотрели егерские датчики. — Первые идут левой галереей! Быстрые и низкие, много!

— Действуем по договорённостям! — Эйра уже стояла на своём месте, и голос её был ровным, как её лёд. — Стену подниму по моей команде! Лина, на тебе верхний сектор! Кросс — кромка, ты наш таран!

Первая волна выплеснулась из левого горла серой визжащей массой — мелочь, шустрая клыкастая мелочь, какой стаи прощупывают оборону, — и наша машина встретила её так, как мы её строили. Ледяная стена встала поперёк горла с оставленной калиткой; в калитку мелочь втянулась послушным потоком — и там её ждали. Дэмион работал на кромке размеренно, как метроном: копьё льда ходило коротко и зло, и по кромке лезвия, тонкой послушной плёнкой, стелилась тьма. Лёд рубил. Тьма дожирала. Разрубленное не поднималось.

Я работал рядом, зачищая всех, кто успевал прорваться сквозь Отморозка. Когти, вытащенные на длину ладони, позволяли работать экономными движениями и не тратить ни единой капли силы сверх нужного. Для егерских глаз сверху — грубоватый самоучка машет руками, но машет хорошо. Для тварей каждый мой взмах нёс смерть на перекрёстке. Обе публики получали своё.

Плети Лины снимали самых наглых тварей, пытающихся перелезть через стену. Эйра была настоящим богом войны, контролируя всё вокруг, в чём ей активно помогала своими подсказками Алиса. Наша Зрящая для всех была всего лишь девочкой с острым слухом, но благодаря её чутью мы успели обезвредить тварей, решивших сделать подкоп под стену.

Волна кончилась, а мы спокойно стояли. Счёт голов пошёл на четвёртый десяток, и я, пользуясь паузой, глянул, что происходит у нас на флангах. Забравшись на скалу, я огляделся и оценил.

Справа, на возвышении, двадцать третья работала… скучно. Другого слова не подберу: ни вспышек, ни стихийных фейерверков, ровная, страшно экономная мясорубка, и Нортон в её центре бил коротко и ровно столько, сколько нужно. Ни каплей больше. Я узнал подобную манеру: так дерутся те, кто прячет свою истинную силу и при этом понимает, что нельзя выкладываться по полной на первой же волне. Это испытание на выносливость. Парень тоже работал внизу, но, в отличие от меня, он был первым номером. Но общим было то, что он тоже не хотел, чтобы сверху разглядели, что он умеет.

Тёмная лошадка становилась темнее с каждым часом, и мне это не нравилось.

Слева двадцать вторая держалась — но держалась как-то рвано и дёргано, с явным перерасходом сил: стихии летели веером, строй гулял, и даже отсюда, за триста метров, было видно, что командует там страх, а не капитан. Рольф на их кромке дрался зло и в одиночку, как дерутся люди, которым нечего больше доказывать никому, кроме себя.

Вторая волна пошла через час, и пошла неправильно. У нас она была куда гуще, чем у соседей. Но хуже было другое: часть массы нырнула в левую галерею, в моё узкое горло, будто знала дорогу. Сытый зоб соглядатая передал мне привет: нас топили и делали при этом крайне грамотно и аккуратно, и егерское расписание было тут ни при чём.

Мы выдержали и её, но уже напрягая жилы по полной. Вторая волна уже не прощупывала, она давила, надеясь смести нас массой. Твари шли намного сильнее и злее, мелочь разбавилась среднеразмерными тварями. Они выглядели горбатыми и костистыми, покрытые облезлыми перьями. И самое противное — они молчали. Молчащие всегда хуже. Калитка в стене захлебнулась на первой же минуте, и Эйре пришлось открывать вторую, дробя поток надвое; Дэмион разрывался между двумя горлами, копьё его свистело, тьма на кромке рвалась и вставала снова, а я работал уже по полной, и плевать, что там разглядят сверху. Когти входили под костяные воротники, в горловые щели, в глазницы; тело помнило эту работу лучше, чем я сам, и делало её экономно, как швея делает стежок — не думая о каждом. В какой-то момент на бруствер взлетела тварь размером с телёнка, снесла плечом Лину и получила от меня оба когтя в основание черепа раньше, чем додумала свою тварью мысль до конца. Стена Эйры к концу пошла трещинами, и она гнала лёд на восстановление горстями, бледнея с каждой горстью. Лине верхняя тварь достала плечо, но плеть в её руке не дрогнула ни на мгновение, когда она убивала следующую. Рана на плече обильно кровоточила, и я перевязывал её сам, как только появилось хоть немного времени. Мне пришлось зашивать её быстро и грубо, на шаг в четыре стежка, как и положено самоучке. Дэмион держал кромку, но плёнка тьмы на его лезвии дважды срывалась в клочья, и оба раза он загонял её обратно сам, лишь скрипнув зубами.

Ребятам было откровенно хреново, а вот моё ядро пило жизненную силу умирающих. Каждая смерть на перекрёстке падала в чёрное солнце тёплой каплей, и к концу второй волны оно поднялось больше чем наполовину, несмотря на обильные траты. Огненный мешок в левой галерее ждал своего часа нетронутым — слишком рано тратить такую ловушку. Козыри не жгут на разогреве, а в том, что нас ждут ещё сюрпризы, я был уверен.

Третья волна поднялась из глубины раньше срока — гул пошёл через двадцать минут, сильнее прежнего, и в этом гуле уже слышалось что-то тяжёлое и костяное, идущее позади мелочи, как таран за пехотой.

— Приготовились! — Эйра встала к стене, и лёд потёк по трещинам. — Держим горло, работаем по…

— Стойте. — Голос Алисы разрезал команду поперёк, и от этого голоса у меня похолодела спина раньше, чем дошёл смысл. Она стояла в нише, вытянувшись, и лицо её было повёрнуто не к нашим галереям.

Влево. На триста метров влево.

— У соседей, — сказала она бесцветно, тем самым голосом, которым дар говорит сквозь неё. — Стена упала. Слышу — камень вниз, много… и крик. Они кричат, Мертвец. Там прорыв.

Я обернулся. В прямой видимости, через провал галерей, точка двадцать второй тонула: серый поток перехлёстывал через осевший бруствер, строй лопнул, кто-то уже пятился к тыловой стене, и на самой кромке этого развала, спиной к камню, огрызалась мечом одинокая белобрысая фигура.

Их прорыв — мой левый фланг. Триста метров, и волна, сожрав их точку, покатится к нашей, уже разогнавшаяся, и остановить её будет куда сложнее.

А ещё там, спиной к стене, умирал человек, которого через неделю мне полагалось убить самому…

Решение созрело за удар сердца, ровно за столько, за сколько и должны созревать решения, от которых зависит, кто доживёт до заката. Каждое такое решение навсегда впечатывается в сознание принимающего, и слава Небу, что я не настоящий восемнадцатилетний пацан. Мой разум уже проанализировал всё и принял решение.

По факту это выбор без выбора, о чём мало кто понимает. В отличие от остальных, мне отлично известно поведение тварей. Между нами каких-то жалких триста метров. Волна, сожравшая точку двадцать второй, докатится до нас разогнанной и ещё более злой от попробованной крови. Она пойдёт с фланга, где у меня заложен единственный козырь, который жалко тратить на разогревочный бой. Значит, гасить надо там, у соседей, пока их мясорубка не превратилась в наш трамплин. А ещё там, спиной к камню, дрался человек, чья смерть сегодня обошлась бы мне дороже его жизни: мертвец не выходит на дуэль, а без дуэли долг между нами повиснет навсегда. Он должен умереть от моей руки, ведь острый язык с лёгкостью скажет, что именно из-за меня он погиб, потому что я испугался и отдал его тварям. В целом мне, конечно, плевать, но из-за сраных клятв мне придётся нарабатывать репутацию.

Так что это было не благородство, а банальная арифметика старого царедворца.

— Эйра — точка твоя! — Я уже затягивал ремень на предплечье Лины, поверх свежей повязки. — Держите горло, в левую галерею не отступать ни на шаг, что бы ни лезло оттуда. Кросс, ты на острие, держи их как хочешь, но удержи. Морок, на тебе общий контроль ситуации. Мы с Колючкой к соседям. Снимем давление и тут же вернёмся.

— Принято. — Эйра не потратила и секунды на спор, только мгновенно оценила моё состояние и, не увидев во мне ничего, что её бы напрягло, кивнула со словами:

— Не задерживайтесь.

— Почему я? — Лина уже бежала рядом, к пролому в боковой галерее, и голос её подпрыгивал в такт шагам.

— Потому что у тебя стихия воздуха и ты самая быстрая из них. И потому что ты единственная, кроме меня, кто сейчас может легко бежать. Дэмион и Эйра в паре намного эффективнее, чем если эту связку разбить.

— Логично. — Она сглотнула. — А почему мне страшно?

— Потому что ты умная. Страх — это топливо. Работай вторым номером и держись рядом. Я обещал, что просто не будет, Колючка. — Ответом мне был едкий смешок, но важно было другое. Она была готова к бою, и ей это нравилось. Небо мне благоволит, раз моя команда состоит из таких психов, их нужно просто немного обучить до приемлемого уровня.

Галерея между точками встретила нас тварями, и твари эти были крайне разные. Изнанка вообще не любит однообразия в вопросах чужой смерти.

Понизу шёл жидкий ручеёк отставшей от волны мелочи, и его мы проходили, не сбавляя шага: я резал нижних на бегу, когти входили и выходили, как игла швеи. А вот сверху галерея жила своей жизнью. Я почуял их раньше, чем увидел, — по запаху, кислому и старому, как нежилой погреб: под сводом, вцепившись крючьями в камень, висели гроздья тварей-прыгунов, плоских, серо-каменных, неотличимых от породы, пока не шевельнутся. Эти не бегают за добычей. Эти ждут, когда добыча пробежит под ними, и падают — беззвучно, всем весом, крючьями вперёд.

— Верх! — рявкнул я, и Лина поняла с полуслова.

Острые как бритва ветряные лезвия ушли вверх веером, хлёсткими дугами, и первая гроздь осыпалась с потолка недозревшей: твари падали уже рассечёнными, шлёпаясь о камень мокрыми звёздами. Вторая гроздь успела прыгнуть — я принял одну на разворот когтей, распорол в воздухе, вторая промазала на ладонь и лопнула под каблуком Лины, третья вцепилась крючьями мне в наплечье и умерла раньше, чем начала жевать. Дрянные твари, слабые и хлипкие, но в темноте, если ты их не чуешь, именно такие и собирают самую обильную жатву среди самоуверенных.

Тридцать секунд. Сорок пять. На минуте десять мы вывалились из пролома на плато двадцать второй — прямо в развал их обороны.

Точка тонула, и теперь, вблизи, стало видно почему.

Бруствер не осел сам, его сломали, и, в пику им, сделали это не мы. В серой массе мелочи работали твари покрупнее, каких на нашем перекрёстке ещё не было: приземистые, широченные в кости, с лобовой плитой вместо морды.

В моём мире их звали костоломы, и выглядели они как угодно, важна лишь их суть. Такие твари напоминают агрессивных баранов, что с разбегу врезаются в новые ворота. Только эти, в отличие от баранов, ещё хотели убивать, поэтому им было плевать на препятствия, и они раз за разом, как живые тараны на минималках, летели в защиту — и кладка бруствера сдалась им в двух местах. Через проломы текла мелочь, а поверх этого хаоса, с уступа над плато, свистела тварь-дирижёр. И это мне не нравилось ещё больше, ведь эта мелкая, вертлявая тварь с раздутым горловым мешком сидела вне досягаемости и короткими свистами гнала стаю волнами. У этих нет мозгов, но очень чувствительная аура, которой настоящий кукловод пользуется словно ретранслятором и направляет атаки подчинённых туда, где тонко, где дрогнули защитники. Ненавижу стайных тварей, но куда больше я ненавижу тварей типа улья. Когда матка С-ранга начинает думать за всех — это серьёзная проблема и для опытных бойцов, что уж говорить о подростках.

У тыловой стены сбились в кучу трое — один без сознания, двое прикрывали, и прикрывали уже на голом упрямстве. А на левой кромке, в кольце окружения, дрался Рольф. Он работал коротким тесаком из чистой энергии и разбитым металлическим щитом, которому осталось буквально пара ударов, и земная сталь окончательно падёт перед силой разлома. Кровь заливала половину лица, и по тому, как он ставил ноги, я видел: счёт пошёл на десятки секунд.

— Лина — тыл! Снимай с троих, гони к стене! — Я уже шёл в кольцо.

Врубаться в свалку с ходу — дурная привычка, от которой отучают первые же шрамы, поэтому я вошёл правильно. С разбегу я зашёл в спину потока, там, где твари не ждут мяса. Первую вскрыл от крестца до загривка, вторую взял за костяной воротник и развернул в третью, четвёртой достались оба когтя в горловую щель. Кольцо вокруг Рольфа лопнуло с той стороны, откуда не должно было, и твари засуетились, не получив вовремя команду. И мне хватило десяти секунд, чтобы Рольф остался относительно целым.

А потом я занялся ретранслятором.

Дирижёр сидел на уступе в добрых пятнадцати метрах и был уверен в своей недосягаемости ровно до того мгновения, когда моя рука нашла на земле обломок чужого копья. Всё произошло в доли мгновения, я даже не думал — лишь тело работало само. Подхватить, вскинуть, разворот от бедра, выдох — и свист над плато оборвался мокрым хрустом. Эффект пришёл через три удара сердца, зато весь разом. Стая, лишённая командира, рассыпалась из строя в кашу. Костоломы забуксовали, тряся своими огромными головами и не понимая, куда бежать. Волны мелочи столкнулись друг с другом, и оборона двадцать второй, получив вместо дирижированного штурма бестолковую свалку, наконец задышала снова.

Когда всё, что визжало вокруг белобрысого, легло, он стоял, качаясь, упираясь тесаком в камень, и смотрел на меня одним глазом. Второй заливала кровь из рассечённой брови.

— Ты… — выдохнул он.

— Стоять можешь?

— Стою…

— Тогда стой у стены и не мешай мне, Крампф. — Я уже разворачивался к основному потоку. — Спросить тебя за твой поступок я спрошу после турнира, а пока смотри, на что способны те, кто отличается от тебя…

Дальше была стандартная работа мясника. Небо, как я её не люблю, но знаю не хуже целительства. Лина, следуя инструкциям, экономно вырезала простейшими техниками коридор к тыловой стене и стащила туда всех живых, а я запер осевший бруствер собой, и мы держали этот проходной двор ровно столько, сколько потребовалось уцелевшим из двадцать второй, чтобы вспомнить, что у них есть руки и воля. Постепенно они выдохнули и вернулись в строй. Раз за разом в тварь влетала их техника. Давление на плато спало: волна, потеряв лидера и поняв, что на лёгкую добычу тут можно не надеяться, начала перетекать дальше по ярусу.

Уцелевшие смотрели на меня со странной смесью ужаса и надежды, в разных пропорциях на своих лицах. Что за псих, влез их спасать, рискуя потерять свою точку? Зачем этот псих пришёл? Их официальный капитан, парень с наспех перетянутым бедром, сумел выдавить «спасибо» и не сумел посмотреть в глаза. Я не стал ему помогать ни с тем, ни с другим: благодарности мне были нужны ещё меньше, чем их страх, а времени не было ни на то, ни на другое.

Перед самым отходом я поймал взгляд Рольфа и сказал то, что должно было дожить в нём до конца турнира:

— Держись до заката, Крампф. Ты мне нужен живым и здоровым — я не дерусь с полудохлыми щенками. Это крайне скучно, мне надо взять с тебя много. А за свою подругу я спрошу с тебя по полной.

— Уходим! — Я сдёрнул Лину с бруствера. — Держитесь сами, у вас снова есть точка!

Обратные триста метров дались куда тяжелее, несмотря на то, что моё ядро постоянно пополнялось. Небо, если раньше я сетовал на твой произвол, то прости. Ты дало мне лучшее оружие, о котором только может мечтать такой, как я. Ну, если не считать, конечно, моих старых возможностей и Лао Бая рядом.

Глядя на то, что к нам двигалось, мне хотелось выругаться матом. К нашей точке шёл авангард тварей. Молотоголовые твари были уменьшенной копией костоломов, что стая использовала в качестве таранов. Ублюдки были мне по пояс, с мощной защитой черепа, только куда резвее своих старших товарищей. Они шли парами, разгонялись по стенам, отталкиваясь от них, как пловцы от бортика, и били с непредсказуемых углов. Первый удар я принял в подставленное предплечье и криво порадовался, что успел напитать силой доспех духа. Без него плита смяла бы рёбра, как жестянку. Когти вошли твари под плиту снизу, в мягкое горло, и дальше мы с Линой шли, используя тактику кочевников, охотящихся на скот. Она плетью захватывала тварям ноги, сбивая их разгон и роняя со стен на середине дуги, а уже я добивал пытающихся подняться тварей. Пять пар. Шесть. На седьмой галерея кончилась, и мы вывалились к своим за минуту до основного гула, и Эйра встретила меня одним взглядом, в котором уместился весь доклад. Стена держится, все живы, и движение по второму коридору. Не успели мы отдышаться, как раздался голос Зрящей, впавшей в аналитический транс.

— Он идёт левой, — сказала Алиса из ниши, не дожидаясь вопроса. Голос дара, ровный и бесцветный. — Большой. Под ним мелочь, много. Земля дрожит от них, а не от него.

Небо, ну вот опять. Всё как по заказу. Обходной волне скормили дорогу через левую галерею ещё утром — и теперь по этой дороге, в моё узкое горло, подготовленное мной заранее, шёл малый вожак со своей свитой.

— Эйра. По моей команде гасишь стену в левом горле и уводишь всех за бруствер. Всех, значит всех. Отморозок, тебя это тоже касается. Из галереи не высовываться, глаза лучше прикрыть и не смотреть на свет, можете испортить зрение на пару дней.

— На какой свет? — начала задавать вопросы Лина, не понимая, о чём я говорю.

— На тот, который сейчас будет. — Моя ухмылка источала столько злой ярости, что она отшатнулась, а Эйра посмотрела мне в глаза, но увидела там лишь настоящего меня.

Стая с двух сторон разом. Слишком грамотно для тех, кто идёт без командира.

По фронту, на бруствер, пошёл отвлекающий накат: мелочь вперемешку с костоломами, и эти лобастые твари с разбега били плитами в ледяную стену Эйры так, что трещины расходились по льду белыми молниями быстрее, чем она успевала их заливать. Дэмион встал в самый горячий пролом и работал там один за троих: копьё с тёмной кромкой снимало костолома за костоломом точным уколом под лобную плиту, но на место каждого снятого продавливалось двое, и я видел, как у Кросса дрожат плечи от чистой механической усталости мышц, которым никто не объяснил, что сегодня отдыха не будет. Лина с перевязанным плечом держала верхний сектор одной рукой. Алиса из ниши шептала вектора атак не переставая, и её голос сел почти до хрипа.

А в левое горло тем временем текла основная армия тварей. И без подарка неизвестного мы бы не смогли её остановить, тут нужно быть честным.

Они пошли плотной стеной. Сначала мелочь, серой рекой, забивая горло собой, а за ней, проламываясь сквозь собственную пехоту, шло оно: горбатая туша в костяной броне, с головой-молотом, каждый шаг которой отдавался в подошвы. Фронтальный накат был разменной монетой. Стая платила мелочью за то, чтобы мы не смотрели налево. Умная стая, слишком умная для молодой стаи. Но клянусь Небом, сейчас я вам покажу, что значит соревноваться в уме со мной!

Я стоял у горла с фальшфейером в опущенной руке и ждал, и это ожидание стоило мне дороже всего боя: за спиной трещал лёд, хрипела Алиса, глухо бухали плиты о бруствер — всё во мне требовало обернуться и помочь, и я держал это «всё» за горло так же крепко, как фальшфейер. Рано. Ещё рано. Я подпустил реку до второй закладки. До третьей. Мелочь уже выхлёстывала из горла, таран вбил себя в самую узость, в теснину между жилами слезы печей…

Фальшфейер зашипел в моей руке и ушёл по дуге точно в первую закладку.

Состав занялся лениво, как ему и было положено. Лёгкое пламя было больше похоже на чуть горящую жёлтую лужу. А потом пламя лизнуло первую жилу минерала.

Мир побелел.

Из горла галереи ударило даже не пламя, а скорее истинный свет. Плотный, как вода из прорванной плотины, и следом пришёл звук, вернее, давление звука, от которого присели все, включая меня. Слеза печей пила огонь и отдавала сторицей: закладки срабатывали одна за другой. По цепи из моих насечек узкое горло на глазах превращалось в то самое короткое злое солнце из горняцких баек моей молодости. Внутри этого солнца что-то ещё двигалось, толкалось, ломило вперёд — а потом перестало.

Низкий, недоумевающий рёв вожака оборвался на верхней ноте.

А потом по мне словно ударили молотом.

Их было слишком много. Души тварей, что должны были уйти, но их держали мои знаки. Много, очень много — мелочь, средние, вожак, вся обходная волна разом, и все они умерли за неполные полминуты внутри моего узора, внутри якорей, вырезанных по светлым жилам, и ни одна из этих смертей не ушла в изнанку. Ядро приняло первый водопад и задохнулось от энергии, выплёскивая её в моё тело, которое не могло её удержать. Лишь боль от рывка множества душ позволила мне удержать своё сознание и перенаправить поток. Перед моим мысленным взором чертился один знак за другим, а на моём лбу горел символ девяти небес, говорящий, что для этих мертвецов именно я теперь единственный император и лишь я могу дать им покой.

Среди кружащегося пепла духи тварей стояли на своих собственных телах. Даже не совсем телах — там остались лишь спёкшиеся с камнем кости. Безмолвные, послушные твари, подчиняющиеся лишь моей воле. Десятки тварьих душ, удержанных якорями, и все они, все до единой, были повёрнуты ко мне. Они ждали приказа. Я повёл рукой, и строй беззвучно качнулся следом, как качается трава под ветром, которого никто, кроме меня, не чувствовал.

Мысленный приказ — и они выстроились в боевой порядок, нужный мне, и теперь первой шеренгой этого строя, на голову выше прочих, стоял вожак. Смерть не убавила ему массы. Душа держала форму тела, горбатую, тяжёлую даже в бесплотности, и голова-молот была повёрнута ко мне с той же безмолвной готовностью, что и у мелочи. Минуту назад эта туша ломила сквозь собственную пехоту, чтобы добраться до моего горла. Теперь она была моей пешкой. В изнанке есть своя справедливость, только работает она лишь для сильных. Старый шаман хорошо учил меня, говоря о том, что из тварей разломов нельзя делать слуг — лишь рабов.

И теперь под моей рукой был целый гарнизон рабов. Мой безмолвный гарнизон, козырь, о котором не знала ни одна живая душа на этом ярусе, — потому что все живые видели сейчас только пожар. Красивый и страшный пожар, удачливый до неприличия: повезло парню с горючим составом, повезло с породой, бывает же такое на изнанке. Сразу видно удачливого ублюдка.

Высоко над точками, в отсветах догорающего горла, кружила егерская птица. Пусть смотрит, как кружится пепел. Даже Хромой не сможет увидеть мою армию, слишком в другую сторону развивался его астрал.

— Это… — Лина высунулась из-за бруствера, и лицо у неё было цвета пепла в горле. — Это и был твой сюрприз⁈

— Сюрприз? Лина, о чём ты? Это всего лишь состав для освещения, что прислали нам организаторы, — сказал я. — Нравится подсветка?

Эйра посмотрела на выжженную галерею, потом на меня, и ничего не спросила. Только в глазах её я прочёл ровно ту мысль, которую и сам держал в голове. Раз козырь истрачен, то тот коридор теперь голый, и если стая пошлёт вторую такую волну, встречать её будет нечем, кроме нас самих. Победа, как всегда, пришла с ценником. Нет, моя ледяная королева, у нас всё ещё есть стража, но о ней я не расскажу тебе. Некоторые вещи лучше не знать никому.

После моего сигнала тварям, что им тут не рады, возникло затишье. И я сидел на стене, дав указание остальным отдыхать, чем они с удовольствием и воспользовались.

Алиса выбралась из ниши сама, двигаясь по стеночке на ощупь. Дэмион дёрнулся помогать и был остановлен её же рукой. Она дошла до бруствера, села рядом со мной, повернула перебинтованное лицо к левой галерее и долго, очень долго молчала.

— Мертвец, — сказала она наконец, тихо, чтобы слышал только я. — Можно странный вопрос?

— У тебя других не бывает, подруга.

— Там же всё сгорело. Я ощущала, как всё горело. Они все были мертвы. — Она сглотнула, и пальцы её нашли мой рукав. — Тогда почему я вижу, как там стоит целая прорва тварей?

Небо, ну почему все вопросы Алисы делились на два сорта: неудобные и очень неудобные? Этот же тянул на отдельную категорию — сверхнеудобный.

Я накрыл её пальцы своими и почувствовал, насколько они ледяные, хотя от выгоревшего горла ещё тянуло жаром, как от остывающей печи. Глубоко вздохнув, я несколько секунд честно взвешивал, сколько правды выдержит слепая девочка после суток на камне. И самое удивительное, что выходило сильно больше, чем положено нормальному человеку. Похоже, не зря она стала моей ученицей: по факту она всегда выдерживала столько, сколько нужно. Это в ней и пугало. Ведь именно она первой подошла ко мне со своей детской непосредственностью.

Врать Зрящей, которая смотрит на мою гвардию почти в упор и считает головы, — занятие для слабоумных идиотов. Оставалось выбирать между правдой и молчанием, а молчание она читала не хуже слов. И эта девочка мне нужна. Когда мне придётся лезть в аристократию, именно она станет моей правой рукой и командиром над всеми шептунами и шпионами. Из Дэмиона выйдет отличный глава гвардии, но всё это будет лишь если мы выиграем, а я сделаю всё в моих силах, чтобы мы победили.

— Потому что они там стоят, подруга, — сказал я негромко.

Она замерла. Даже дыхание задержала. С моим опытом почувствовать такое у пациента через пальцы, которые перестали дрожать, легче простого. И сейчас они просто сжались на моём рукаве.

— Когда живое умирает быстро и страшно, не всё уходит сразу, — продолжил я, глядя в чёрный зев горла, где для всех остальных не было ничего, кроме гари. — Что-то задерживается. На день, на два, некоторые на дольше. Стоит там, где умерло, пока изнанка не заберёт своё. Обычные глаза этого не видят. Будем честны, они вообще мало что видят, если разобраться. Твой дар видел это всегда, просто раньше глаза кричали громче. Теперь они не видят, и он смотрит в полную силу, чтобы ты увидела истину.

— Это плохо?

— Это редко. Смертельно редко, Алиса. — Я усмехнулся, и она наверняка поймала усмешку. — Зрение у неё теперь было такое, что впору завидовать.

— Их там много, Алекс. Очень много. И они стоят смирно. Ровно, как… — она поискала сравнение в своей темноте, — как посуда на полке. Мёртвые так не стоят.

— Мёртвые именно так и стоят, Морок. Метаться — привилегия живых: у мёртвого не осталось ничего, ради чего мечутся. — Полуправда легла гладко, потому что была правдой на девять десятых; о десятой, о том, чья воля расставила посуду по полке, я говорить не собирался. — Плохо будет, если об этом узнает кто-то, кроме нас двоих. То, что ты видишь, из разряда вещей, за которые к тебе могут прийти люди из Серого Совета и начнут задавать вопросы. Они будут искать не тебя, но спрашивать начнут с тебя. Поэтому: никому. Ни Эйре, ни Кроссу. Увидела что-то подобное — говоришь только мне, тихо, как сейчас. Для всех остальных ты девочка, которая хорошо слышит. Договорились?

Она думала долго. Секунд пять, что по её меркам — вечность.

— А ты не боишься? — спросила она наконец. — Того, что там стоит?

— Мёртвое не трогает того, кто понимает смерть. А я, Морок, понимаю её получше многих, как-никак заглядывал к ней в гости. — Я поднялся с бруствера и напоследок добавил то, ради чего весь разговор и затевался: — Мне нужно твоё Зрение до заката. Ясное и не забитое страхами. Всё, что стоит в том ущелье, — лишь моя забота, но всё остальное на тебе. Один я не вытяну, и поэтому прошу тебя о помощи. Ты когда-то сказала, что ты балласт в группе, но для меня ты ключ к нашей победе.

— Ты жуткий человек, Алекс Доу. — Она сказала это почти с нежностью и, улыбнувшись, спросила: — Ты ведь ещё Алекс?

— Всё тот же, что сказал, что хочет с тобой дружить. Я спрошу за каждый твой шрам, подруга, и разобьюсь в лепёшку, но верну тебе зрение. Клянусь Небом.

— Интересная клятва, Мертвец. Никогда такую не слышала.

«Твою мать! Кому-то надо быть аккуратнее».

— Вот ты сейчас видишь Свет? — Она покачала головой. — А Небо есть над нашей головой всегда, не важно, день сейчас или ночь.

— Опасно похоже на ересь, Алекс. Пожалуйста, никому, кроме меня, не говори о таких вещах. Договорились, друг? — Её перебинтованные глаза смотрели мне прямо в глаза, и я чувствовал её взгляд. Я улыбнулся и, кивнув, произнёс:

— Договорились, подруга.

Вот и поговорили. Я отошёл к штабелю, налил себе воды из канистры и выпил залпом, чувствуя, как холод проваливается до желудка. Ядро под рёбрами лежало полное и тяжёлое, как сытый зверь после охоты, и от этой полноты слегка звенело в висках. Клянусь Небом, есть свой кайф в переполненности ядра. Местный разлом странно резонировал со мной, такое ощущение, что его кто-то хорошенько подчинил и сделал из него полигон для отработок, но в этом мире я даже не слышал о таких Художниках чар, которые способны на это. Возможно, именно поэтому мне было достаточно делать энергоёмкие техники каждый час, прокачивая свои каналы, и при этом не ощущать, что я скоро сдохну от переполнения ядра. В общем, в любом случае это было крайне странное ощущение.

План на остаток дня был прост и крайне неприятен. Первое: до заката часа четыре, и стая, потерявшая на моём костре половину своей армии, либо уползёт зализываться, либо соберёт всё, что осталось, в один кулак и ударит именно в нас, отправив на остальных лишь видимость. Жизнь — циничная сука, так что я ставил на кулак. Умный кукловод явно не для того сутки прощупывал оборону, чтобы уйти, не разыграв своей главной карты. Второе: козырь у меня есть, но он всего лишь один, и второго не будет. Жилы слезы выгорели и народятся не раньше чем через пару месяцев, да и канистры с составом пусты. Третье: команда.

С командой было хуже всего.

Я не спеша пошёл по точке, по-хозяйски осматривая ситуацию, как ходил когда-то по лазарету после большого боя. И наша точка отчиталась мне честнее любого рапорта.

Эйра сидела у стены, вытянув ноги, и пила воду мелкими глотками, как пьют те, кого мутит от истощения. Кружку она держала двумя руками. Не от холода, а от серьёзного перенапряжения — похоже, руки не слушались по одной.

— Сколько? — спросил я, присаживаясь рядом на корточки.

— На одну стену. — Она не стала делать вид, что не поняла моего вопроса. — Хорошую — на одну. Или на две дрянных и десяток лезвий. Остаток уйдёт на клинок, и я смогу ещё сколько-то продержаться в рукопашную.

— Значит, одна хорошая. Дрянные стены хуже отсутствия стен — они дают надежду.

— Философ, как дедушка Цао. Он, кстати, передавал тебе привет, сказал, что я нашла хорошего товарища, который мыслит почти как цинланец. — Она глотнула ещё и посмотрела на меня поверх кружки.

— Как я понимаю, это у него высшая похвала? — Эйра кивнула и посмотрела на меня холодным, как клинок на ночном морозе, взглядом.

— Одна из них. Когда выиграем, мы с тобой пьём вдвоём и разговариваем за дальнейшее развитие нашего союза.

— Так уверена в победе?

— Я сдохну, но не проиграю, Алекс. И ты такой же, как и я. Из всей команды я больше всего сомневалась в Лине и Алисе, но Морок показала себя такой же отмороженной, как и тот, кто по ней сохнет, но стесняется признаться. А Лина… — Эйра усмехнулась. — А Лину я пристрою в семью, у неё есть отличный потенциал, и она знает, чего хочет.

— Договорились, Ледышка. Добавь в воду треть флакона, что нам выдали. И выпей маленькими глотками.

— Иди уже.

У Лины дела шли веселее — в том смысле, в каком бывает весело человеку, которого штопали дважды за день. Она сидела на ящике, гоняла по пальцам камешек здоровой рукой и встретила меня вопросом раньше, чем я открыл рот:

— Слушай, Мертвец. А этот твой пожар… Там же полволны легло, я такого никогда не видела. Это вообще законно?

— Организаторы прислали состав, порода оказалась горючей. Считай, повезло. — Я пожал плечами с той степенью скуки, с какой рассказывают правду, в которой нечего искать. — А вот дальше везение кончилось, и это я тебе говорю как есть. Мы им пожгли вожаков и выбили координаторов. Знаешь, что бывает с большой стаей, когда у неё выбили верхушку?

— Ну… разбегается?

— Хуже. Стая без координаторов и вожаков — уже не армия, а очередь у котла, в котором кончилась похлёбка. Начинается грызня за то, кто теперь командует. Молодняк звереет первым. Я когда-то читал, что при долгих осадах такое случается. — Я кивнул на тёмные горла галерей. — Так что если до заката увидишь, как они рвут своих, — не удивляйся и не подставляйся. Взбесившаяся стая опаснее умной: умная бережёт бойцов, бешеной плевать.

— Жуть какая. — Лина подбросила камешек и поймала. — Умеешь ты успокоить, Мертвец.

— Обращайся.

— И спасибо, что принял в команду.

— Ты доказала, что мы похожи.

Прогноз был хорош тем, что обязательно сбудется. Когда на закате стая получит удар в спину от собственных мертвецов, команда увидит ровно то, о чём их предупредили, — и легенда закрепится их же устами. Егеря запишут в отчёт то, что услышат от участников, и через неделю «грызня обезглавленной стаи» станет фактом, который все всегда знали. Ложь, рассказанная скучным голосом заранее, живёт дольше правды, — этому меня учили люди, у которых от скучных историй зависели судьбы провинций.

Дэмиона я оставил напоследок. И правильно сделал, потому что с ним разговор вышел не про усталость.

Он сидел у своего поста при нише, положив руки на колени ладонями вверх, как медитирующий монах, и внимательно смотрел на них. Я присел напротив, взял его правую кисть и повернул к свету.

По тыльной стороне ладони, от запястья к костяшкам, тянулась тонкая серая жилка. Не вена. Тьма сочилась из-под кожи. Медленно, как сукровица из свежего шва, — доползала до костяшек и таяла, не решаясь идти дальше.

— Давно? — спросил я.

— С час. — Он не отвёл взгляда от ладони. — Она не рвётся. Просто… подтекает. Как будто дверь я закрыл, а щель под дверью осталась. Это плохо?

— Это счёт. — Я отпустил его руку. — Ты сегодня держал её на лезвии полдня. Она наелась работы, и ей понравилось. Теперь она будет проверять щели — не потому что хочет тебя сожрать, а потому что хочет ещё. Разница тонкая, но важная.

— И что мне делать?

— То же, что и с любым зверем, который распробовал охоту. Не запирать наглухо — иначе он взбесится. Не выпускать без команды — тогда он обнаглеет. Выгуливать. — Я поднялся. — Сегодня до заката ей ещё будет работа, так что щель можешь не трогать. А вот после мы с тобой сядем и разберёмся, что с этим делать. Я могу сказать одно, Дэмион Кросс: я готов прикрыть твою спину, потому что знаю, что ты сделаешь так же. А твою тьму мы приручим и сделаем из тебя тёмного рыцаря из сказок приграничных земель.

Он усмехнулся и негромко сказал:

— Будь аккуратнее, Алекс Доу. Подобные вещи я как-то читал в запретной секции библиотеки графа, когда гостил у матери. И пахнут они Серым Советом. Но скажу сразу: мне плевать. Благодаря тебе Элис свободна, как и я. Так что я с тобой, Мертвец, и я готов учиться твоим техникам.

Он кивнул мне и сжал кулаки так, что жилка тьмы втянулась под кожу, как змейка в нору. Почти сразу. Почти.

Это «почти» я сейчас отбросил в сторону. Займёмся этим потом. Вот только список на потом продолжает расти.

Гостя Алиса поймала за минуту до того, как его увидели остальные.

— К нам идут, — сказала она из ниши, не поворачивая головы. — Один. По верхней кромке, вдоль стыка. Идёт медленно. Хромает на правую… нет. Не хромает. Бережёт бок.

Через минуту на гребне у стыка встал Рольф фон Крампф — один, с пустыми руками, с перетянутыми рёбрами под курткой. Он остановился в пяти шагах от бруствера, как останавливаются у чужого порога, и спросил — не меня, а точку:

— Разрешите?

Лина глянула на меня. Я кивнул. Эйра даже не пошевелилась, но потом всё же кружку отставила: свободные руки в присутствии вчерашнего врага дороже вежливости.

Рольф перелез через бруствер тяжело, по-стариковски, и я мельком отметил, что рёбра ему перетягивал коновал: слишком высоко, дышать мешает, а трещину не держит. Отметил — и промолчал. Не моя забота.

Он прошёл мимо меня. Мимо Эйры. Остановился у ниши, перед Алисой, — и стало очень тихо, только внизу, в гнездовом ярусе, ворочался далёкий гул.

— Ты меня не видишь, — сказал он. Голос у него был ровный, только слишком уж ровный — так говорят заученное, чтобы не сбиться. — Я Рольф фон Крампф. Тот, кого твой друг вызвал на поединок. Я принял одно плохое решение. В азарте, сгоряча — да плевать почему. Важно другое: что я не подумал, чем оно обернётся. Я не думал, что будет именно так. Что платить будут те, кто просто стоял рядом. — Он коротко, по-военному, наклонил голову. Глаза бы этого не увидели. Она — увидела: лицо её повернулось следом за поклоном, точно, как стрелка за магнитом. — Я пришёл сказать, что был неправ, и извиниться.

Алиса повернула к нему перебинтованное лицо. Пауза у неё вышла длинной и, я бы сказал, гурманской — она умела взвешивать тишину не хуже меня.

— Извинения принимаются, — сказала она наконец. — Наполовину.

— Наполовину?

— Вторую половину принесёшь, когда я смогу на тебя посмотреть. — Под бинтами шевельнулась усмешка. — Мне кажется, что у тебя лицо как у честного дурака, вот и хочу проверить.

Рольф издал звук, который при большом желании можно было счесть смешком, — и посмотрел на меня. Впервые за весь разговор.

Вот тут и случилось то, ради чего стоило пускать его на точку. Взгляд был совершенно другой. Не тот, что на регламенте, — там он смотрел на выскочку-простолюдина, укравшего у его дяди спокойный вечер. И не тот, что вчера на плато, — там он вообще мало что видел, кроме крови в глазу. Сейчас он смотрел так, как смотрят на карту, которую всю жизнь читали вверх ногами и только что перевернули. Ничего не сказал. И я ничего не сказал. Некоторые разговоры лучше всего удаются молча.

— Свою точку мы удержим до заката, — произнёс он уже с бруствера, вместо прощания. — Сколько бы ни пришло тварей. Слово чести.

— Держите, — согласился я. — И перетяни себе рёбра ниже на две ладони. Тот, кто вязал бинты, или очень торопился, или ничего не понимал в медицине.

Он замер на полсекунды, кивнул и ушёл по кромке — берёг бок, но спину держал прямо. Упрямая порода. Через неделю мне с этой породой драться, и я поймал себя на мысли, что впервые думаю об этом без удовольствия.

«Сентиментальность — это ваша человеческая роскошь. Мы, тигры, совершенны и без этого», — напомнил я себе голосом Лао Бая и пошёл проверять ущелье.

Выгоревшая галерея встретила меня запахом холодной гари. Для любого егерского глаза я делал скучную работу: ворошил пепел, простукивал остывшие стены, искал уцелевшие жилы. Жил, конечно, не было. Слеза всегда выгорает дочиста, оставив на камне стеклянистые потёки, как свечной воск. Но школьник об этом не должен знать, и всё выглядело логично. Важнее было, что под слоем пепла, прямо внутри расплавленного камня, все мои знаки держались — все до одного, а значит, проблем с управлением тварями не будет.

Усмехнувшись, я провёл ладонью над ближним якорем. И строй призрачных тварей беззвучно отозвался. От этого отклика по хребту прокатилась тёплая волна, которой я не разрешил дойти до лица. Полсотни душ под предводительством вожака. Небо, как же я обожаю чувствовать себя повелителем духов и как мне мало текущих контрактов.

Кто бы ни командовал стаей, бить он будет на закате, когда часовые считают минуты до гонга. Классика осадного ремесла, одинаковая по обе стороны миров. И встречать этот кулак первыми будут не мои. Первым встретит строй — из тыла стаи, изнутри, там, где никто не держит оборону, потому что от своих мёртвых обороны не бывает.

Осталось дожить до заката и не разучиться удивляться.

С последним, как выяснилось, проблем не предвиделось.

Я вернулся на точку, когда солнце изнанки пошло вниз и тени галерей вытянулись, как пальцы. Команда стояла по местам: Эйра у стены, Лина на верхнем секторе, Дэмион на кромке, разминающий перевязанные ладони. Алиса сидела в нише очень прямо.

Слишком прямо.

— Морок?

— Наверху. — Голос дара, ровный и бесцветный, и от него, как всегда, разом подобрался весь. — На тропе, где ходят егеря. Человек. Стоял и смотрел на нас. Долго стоял, я думала — егерский обход, они там ходят с самого утра. Ушёл, когда я повернулась.

— Егерь?

Она покачала головой — медленно, как маятник.

— Егеря ходят. Этот стоял. И знаешь, что странно, Мертвец? — Она чуть наклонила голову, подбирая слово на ощупь. — Твари смотрят голодно. Егеря — устало. А этот смотрел довольно.

Стоило ей произнести эти слова, как я почувствовал, что стая идёт к нам…

Небо, как давно я не видел такой атаки. Если первые волны шли с воем, с клёкотом, со всей той дуростью, которой молодая стая раззадоривает себя перед тем, как обрушиться на защитников, то эти двигались молча, только камень гудел под подошвами. Он звучал ровно и низко, как гудит мост под колонной тяжёлых грузовиков. Слабодушным от этого молчаливого гула хотелось сглотнуть и сбежать, а у меня на губах играла улыбка. Повелитель духов вновь должен был доказать, на что он способен.

Лао Бай, брат мой, где бы ты ни был, увидь своего голокожего брата. Узри, как я вновь лью кровь тварей разлома. Во славу меня и моей силы. Отныне и во веки веков, сколько бы их ни было.

— Фронт и стык! — прозвучал бесцветный голос Алисы, впавшей в транс. — Идут двумя галереями! Под ними идут подземные твари — четыре… нет, пять. Глубоко идут, берегите спины. Я предупрежу.

— Слышали Морока! — Эйра встала к стене, и лёд пополз по трещинам. Вот только я прекрасно видел, что он ползёт медленнее, чем утром. Заметно медленнее. — Колючка, наверх! Отморозок, на тебе фронт! Стену держу одну. Другой не будет, так что эту — беречь!

Я занял место у левого рукава. Оно было выгоревшим и голым. Для наблюдателей — самоубийство, а для меня — место моей власти, где я могу смять даже опытного B-рангового практика. Облизнув внезапно пересохшие губы, я выпустил когти. Ядро под рёбрами лежало полное и тяжёлое, как кошель перед большой закупкой. Я знал, на что этот кошель расписан, знал до последней монеты — и знал, что к гонгу от него не останется ничего. Но мне было плевать, и эта мысль была из разряда тех, что не отменяют работу. Работу нужно делать в любом случае, а смерти тварей и разлом напоят меня силой.

Стая ударила по всему фронту разом.

Первый клин пришёл в стену — мелочь, разогнанная до дури, слепая от давления задних рядов. Лёд Эйры принял удар, спружинил и выдержал, оставив часть тварей биться в конвульсиях на острых шипах. Второй клин пришёл следом, практически без паузы, и в нём уже шли костоломы: лобовые плиты били в лёд с тупым упорством парового молота, и трещины расходились белыми молниями быстрее, чем она успевала их чинить. Она заливала их своей силой, но с каждой заплатой её лицо теряло по капле краски, и ещё немного — и она окончательно превратится в ледяную деву, жаждущую людских жизней.

Дальше время свернулось в тот особый пласт, где минуты меряются не стрелками, а трупами врагов.

Я методично работал у своей точки. Мелочь, просачивавшаяся через пепелище, умирала на перекрёстке двумя движениями: коготь под челюсть, коготь в затылок, следующая. Тело делало это само, экономно, как швея кладёт стежок, — а голова считала. Три твари в минуту через моё горло. Полтора десятка в минуту на стену. Костолом на кромке у Дэмиона каждые полминуты. Стая тратила слишком уж щедро своих членов. Как-то не по-хозяйски — и это было хуже всего, потому что так тратят только под чужую смету. Кто-то внизу уже подбил баланс и решил, что наша точка стоит всей оставшейся кассы. Вопрос лишь кто именно?

— Передышка! — крикнула Лина с верхнего сектора, когда первый накат схлынул и волна откатилась перестраиваться. Она сползла по камню на корточки, тряся отбитой кистью. — Мертвец, а у них перекуры бывают? Я бы вступила в их профсоюз, у нас условия хуже.

— У них профсоюз пожизненный. Выход только вперёд ногами.

— Так и у нас так же…

— Вот именно, Колючка.

Она хрипло хохотнула и встала обратно к сектору. Юмор висельника — единственный сорт, который растёт на защитных стенах, зато растёт сам, без полива.

В ту же передышку я глянул на кромку. Дэмион добивал подранка коротким уколом под плиту, и со спины его куртка была мокрой насквозь — а вдоль хребта, поверх мокрого, расползалось пятно потемнее. Пот так не темнеет. Тьма шла уже не из-под повязок на ладонях — из него самого. Сказать мне об этом он не удосужился и был прав. Он и его голодная тьма должны научиться жить вместе — или однажды мне придётся воткнуть ему спицу в затылок, а потом с честью похоронить. Но Отморозок сильнее, чем кажется, и он удержится. Клянусь Небом, он должен удержаться!

— Копатели под стеной! — Алиса подалась вперёд, лицо повёрнуто вниз, сквозь камень, туда, куда не смотрит ни один живой глаз. — Двое прошли! Правый угол, под опорой!

Лина швырнула тугой сгусток воздуха прямо в указанную мишень, вслепую, по одной только команде. И камень в углу вспух, лопнул, выбросив целый фонтан щебня и половину твари, похожей на слепого крота, скрещённого с лопатой могильщика. Вторую половину я достал сам, спрыгнув с бруствера прямо в пролом. Когти вошли под пластинчатый воротник, повернулись, вышли. Тварь ещё скребла лапами, зарываясь в собственную кровь. Я не стал смотреть, чем это кончится. Моё ядро питалось умирающей тварью, так зачем нервничать?

Ядро было полно, ему было некуда, и я издал гортанный звук, заставляя дух убитой мной твари разорвать остальных копателей. Подобная наглость разом сожрала у меня треть ядра. Вот почему повелитель духов ниже B-ранга обычно жалкое зрелище: нам нужна целая прорва энергии. Но сейчас это играло мне лишь на руку.

Третий накат стая положила на стык.

Я почувствовал это раньше, чем услышал: волна у соседей сменила звук. Так меняется звук пилы, когда зубья проходят кору и входят в живую древесину. Развернулся — и увидел, как по плато двадцать второй, через их латаный бруствер, через их последнюю жидкую цепь, перекатывается серое море тварей.

Их точка умирала. Второй раз за день, и на этот раз всерьёз.

— Держите фронт! — Это я уже орал на бегу, и Лина бежала рядом, оценив ситуацию. Девчонка действительно умна. — Алиса, кричи, я услышу тебя и за триста метров.

Врал, конечно. Через триста метров я не слышал ничего, кроме собственного дыхания и того, как под рёбрами тяжело ворочается сытое ядро. Но им было нужно, чтобы кто-то соврал уверенно. Командирская ложь — отдельная статья довольствия, её выдают вместе с должностью. Командир, что не врал своим солдатам, обычно не живёт долго.

Галерея между точками на этот раз почти пустовала — всё живое стянулось к точкам, и те полдесятка отставших тварей, что попались нам на дороге, мы прошли не сбавляя шага: я резал нижних, Лина плетью снимала со стен верхних, и на бегу это выходило у нас уже слаженно, как у пары, которая протанцевала вместе не первый сезон. Дрянной сезон. Дрянные танцы. Зато партнёрша надёжная, хоть и внешне не в моём вкусе, — люблю длинные волосы у женщин.

Плато двадцать второй встретило нас хаосом того сорта, который уже нельзя организовать. Их строй лопнул, и теперь им оставалось лишь пережить ситуацию или эвакуироваться, но эти дворянчики знали, что эвакуация — это позор. А смерть лучше позора.

Кто-то пятился к тыловой стене, волоча за собой раненого. Кто-то просто пятился, и по тому, как он держал оружие, было ясно, что для турнира он кончился, что бы ни решили егеря. Их капитан, парень с перетянутым бедром, стоял в центре развала и кричал команды, которые никто не выполнял. И самое поганое — не потому, что не хотели или команды дерьмо. Просто потому, что каждый дрался со своей тварью, а на своей войне чужих команд не слышно.

На осевшем бруствере, в том же месте, что и утром, — будто у судьбы кончилась фантазия — стоял Рольф и рубил тесаком всё, что лезло через камень. Перетянутые рёбра, разбитая бровь, а он всё на ногах — лишь из чистого упрямства и злобы. Он держал кромку один и держал её так, словно у него был к ней счёт.

— Лина, на тебе тыл, гони их к стене! Крампф! — Он не обернулся, только сместился, освобождая мне место слева. Буквально полшага, но мне хватило. — Уводим твоих! Точка потеряна!

— Знаю! — Голос у него был ровный и мёртвый. — Очередь отхода знаю тоже! Сначала Юрген, он не ходит! — Крампф не бросает своих раненых. Абсолютное ледяное спокойствие парня поражало. А где тот азартный идиот, что бьёт техниками в чужие защитные стены?

Мы работали как комбайн смерти и слов на это не тратили. Я резал, Рольф рубил, Лина техниками выкашивала коридор, по которому двадцать вторая утекала к тыловой стене, — те, кто мог идти, тащили тех, кто не мог. Костолом вылетел на меня из пролома, и я уже понимал, что не успеваю развернуть корпус после предыдущей твари, — и не успел бы, если бы Рольф не вбил ему тесак в глазницу по рукоять, приняв разгон плиты на себя. Его смело вместе с тесаком. Он встал. Медленно, словно зомби, поднятый плохим некромантом. Выглядело это откровенно ужасно — так, по частям, встают, когда тело уже проголосовало против, но воля говорит делать. И он встал и даже нашёл, чем сплюнуть. Кровавая юшка упала на землю, когда он поморщился от боли.

— Квиты, — выдохнул он.

— Считать будем после гонга.

Юргена, того самого парня, лежащего без сознания, которого они прикрывали ещё утром, — выносили последним. Я шёл рядом три шага, и мне хватило одного, чтобы дать диагноз: серые губы, дыхание через раз, живот твёрдый, как доска, и характерный восковой оттенок, который целитель узнаёт быстрее, чем родная мать. Внутреннее кровотечение, часов шесть как. Утром его можно было собрать за четверть часа и десятую долю ядра. Сейчас — только высшей техникой: войти в брюшину вслепую, сшить сосуды нитями силы, перелить в него силы столько, сколько он растерял по капле за эти часы. Три четверти ядра, если повезёт. Если не повезёт — то всё. И часа два работы, которого у меня не было, потому что через полчаса, самое большее, стая соберёт последний кулак — и встречать его придётся полусотней душ, каждая из которых будет пить из того же ядра.

Арифметика была простая и подлая, как всё, на что война обращает свой взор. Отдай я своё ядро чужому умирающему — и к штурму я выйду пустым, а значит, мой мёртвый гарнизон просто разбежится. И тогда носилки понадобятся всем: Эйре, Лине, Дэмиону, Алисе. Слепой девочке в нише, которая обещала не проситься в эвакуацию.

Военный лекарь называет это сортировкой. Слово гладкое, обкатанное тысячами языков специально для того, чтобы им можно было говорить и не давиться.

Я сделал единственное, что мог себе позволить по средствам. Поравнявшись с носилками, я споткнулся — устало, неловко, как спотыкается загнанный мальчишка, — и, ловя равновесие, на долю секунды прижал ладонь к его виску. Капля. Одна капля силы, тонкой иглой в болевые узлы, — не лечение, даже не его тень. Просто теперь он не чувствовал, как умирает. Всё, что я мог дать ему за цену, которую мог заплатить, — это отсутствие боли.

— Смотри под ноги, — буркнул тащивший носилки боец.

— Смотрю, — сказал я и пошёл дальше.

Целитель считает не спасённых. Целитель считает тех, мимо кого прошёл. Так меня учили, и учили правильно. Просто забыли сказать, что делать с этим счётом, когда он сходится. Ну, все, кроме господина Гэ, да хранит Небо его душу. У того всегда был ответ на такие вопросы: хреново, парень? Напейся. Это не последний труп на твоих руках. Вино там, а мне нужно ещё в ночной обход.

— Уходим! — Я сдёрнул Лину с бруствера. — Ваша точка снята, парни. Живите с этим.

Обратный путь по галерее мы прошли на остатках дыхания, и галерея нас пощадила. Всё, что в ней жило, уже стянулось к нашему горлу. Точка четыре держалась. Слово «держалась» стояло на ней, как пьяный на льду: стена Эйры оплыла до половины роста, верхний сектор уже не мог сдержать лёгких прыгучих тварей, а на фронте…

На фронте заканчивался Дэмион.

Я увидел это с двадцати шагов и окончательно осознал с десяти. Копьё в его руках ещё ходило, но плёнка тьмы на лезвии больше не была плёнкой. Она снова превратилась в тот жуткий серп, и теперь эта тьма стекала с лезвия на руки, с рук на плечи, охватывала его серой изморозью, и изморозь густела на глазах. Он не звал её. Она шла сама. Однажды открыв путь тьме, ты будешь вынужден жить с ней вечно. Выживем, парень, и я научу тебя, как ты сможешь её контролировать.

— Кросс! Контроль, твою мать!

Он повернул голову. Глаза были ещё его, но уже не совсем. В его зрачках виднелись чёрные снежинки, которые пытались заполнить весь глаз.

— Не… закрывается, — выговорил он сквозь зубы, и между зубами тоже было серое. — Она не рвётся наружу. Она… одевается.

Тьма легла на него доспехом, как в момент ранения Алисы.

Она стекла по плечам, охватила грудь, срослась с ледяной коркой, которой он привык укреплять предплечья, — и лёд с тьмой сплавились в одно, чешуйчатое и матовое. Свет это новое не отражало. Свет оно ело. Твари, лезшие на кромку, шарахнулись — и это твари разлома, которых днём не испугал даже огонь. Из-под нового доспеха Дэмион посмотрел на собственные руки, и я увидел в этом взгляде ровно пополам восторга и ужаса, и не взялся бы сказать, чего на волос больше.

— Не подходи к нему! — Лина дёрнулась было к кромке и встала, наткнувшись на мой голос как на стену.

— Работай, Отморозок, — сказал я Дэмиону. Спокойно, как говорят человеку, стоящему на карнизе и думающему — сделать шаг или нет. — В вашей паре ты главный. Ты командуешь. Повторяй за мной: моя.

— … Моя.

— Моя воля, моя сила, моя власть!

— Моя. — Голос выровнялся на третьем слове. Копьё ударило, и тварь на кромке умерла быстрее, чем положено умирать от льда. — Моя!

Держись, Отморозок. Разбираться с таким мы будем ночью, если доживём, а пока пусть зверь поработает с тобой в одной упряжке. В моём старом мире за такой доспех благородные дома резали друг друга поколениями. Здесь он достался восемнадцатилетнему парню — и парень пока держал его, а не наоборот. Пока.

И тогда стая разыграла последнюю карту…

Из основного ущелья, наплевательски давя своих же детёнышей, двигалась матка. Вожаки в целом не щадят своих, если те встали у них на пути, а тут и тем более.

Я почувствовал её раньше, чем увидел. Тяжёлая аура твари, которая готовилась стать альфой этого разлома. Молодая, но с памятью тех, кто был до неё, и сейчас послушные её воле твари выстраивались в боевые порядки. Так в предвкушении вздрагивает оркестр, когда дирижёр поднимает палочку. И сейчас они ожидали, что она взмахнёт дирижёрской палочкой и начнётся симфония смерти.

Несмотря на молодость, тварь была крупная, с раздутым горловым мешком и безжалостными глазами опытного генерала. Она весь день тратила жизни своих подчинённых. Каждая из которых была отдана, чтобы понять, куда бить, и теперь матка выводила на нашу точку остаток сил. Всё, что было у стаи, собралось в единый боевой кулак. В таких случаях командиры разрешали своим бойцам выпить и помолиться. Потому что знали, что шансов нет. Но у нас они были, и вся эта мерзость сдохнет, не будь я Божественный Доктор!

— Стена не выдержит их атаки, — спокойно сказала Эйра. В её голосе не было паники. Скорее он был похож на голос инспектора, что зачитывает опись. — Мой предел — минуты полторы, но, глядя на них, скорее меньше.

Ледяная королева готова была дать нам полторы минуты, а потом достать клинок и готовиться уничтожить врага или сдохнуть. Настоящая внучка господина Цао Два Ножа, такая же безжалостная. Я оглядел свой фронт: оплывшая стена, пробитый верх, Дэмион в доспехе, что сочился голодной тьмой, Лина с плетью в одной работающей руке, Алиса в нише — прямая, бледная, с лицом, повёрнутым сквозь камень туда, где строилась наша смерть.

Живая половина армии сделала всё, что могла. Эти дети реально хороши, но настала пора показать, на что способны повелители духов. Небо, как же я скучаю по своей силе.

Я упёрся ладонью в бруствер, и со стороны это выглядело как смертельная усталость, и наполовину это и вправду была усталость, а потом, прикрыв глаза, прокусил губу и потянулся к ядру. Живая кровь повелителя, наполненная его энергией, — лучшая награда для духов. И сейчас она была той самой морковкой, которая заставляла бежать осла.

Окровавленные губы беззвучно шептали слова древнего ритуала, в которые вливалась энергия моего ядра. Мне не надо было просить, чтобы отдать приказ. Я знал, что они выполнят, и отныне я приказывал, и приказ ушёл вниз по моим глифам, вплавленным в глубь стены. А те, словно резонаторы, ударили по мёртвой стае, что стояла.

Приказ был прост: придите. Восстаньте. Убейте всех — и будете свободны!

Изнанка выдохнула, и астрал заискрился для тех, кто мог видеть, а таких, я в этом был почти уверен, тут не было. Тот же Хромой и его сын точно не могли, их астрал уходил в совершенно другую сторону при развитии. Мне же лучше.

Воздух над выгоревшим ущельем дрогнул, как дрожит он над раскалённым камнем, только это был не жар, а мёртвый холод. Температура упала разом, не прошло и удара сердца. Изнанка разлома отдавала то, что держала под пеплом, и отдавала неохотно, со скрипом, как скупец отсчитывает долг, который не может не заплатить, но как же не хочется расставаться с деньгами. Я почувствовал, как натянулись нити от моих глифов, как отозвался каждый якорь, вплавленный в стену, — и кровь на прокушенной губе стала сладкой. Духи приняли плату, и мои губы искривились в жестокой усмешке.

Небо, как же я скучал по этому. По этой секунде перед первым шагом сонма подчинённых духов, когда воздух густеет, а по твоим жилам вместо крови идёт чистая власть. Вся моя жизнь была квинтэссенцией нашего ремесла, и каждый раз, когда ты призываешь свои легионы, он ощущается как первый. Не важно, призываешь ты десяток пленных духов или бесчётные полчища. Руки подрагивали, и, клянусь пятью преисподними, совсем не от усталости.

Из мёртвого ущелья, из пепла, в котором не осталось ничего крупнее спёкшейся кости, в тыл наступающей стае вышла моя армия.

Первым шёл вожак. Гигантская голова-молот, горбатая туша, что даже в виде духа выглядела массивной и смертельно опасной. Ещё недавно он ломился сквозь собственную пехоту к моему горлу, а теперь шагал в обратную сторону, и живая стая пятилась от него раньше, чем поняла почему. Тваринное чутьё намного вернее тваринных мозгов. Оно орало им: бегите. Мозги отвечали: это же наш. Пока они спорили, мой строй вошёл в их ряды, как входит коса в некошеный луг.

Живые не увидели строя. Живые увидели, как задние ряды стаи встали. Как по хребтам прокатилась судорога. Дух-костолом разбежался и вбил лобовую плиту в бок живому соседу. Раздался влажный хруст сломанных костей, что бывает, когда наносят удар с оттяжкой, со всей дурной мощью, которую монстр при жизни тратил на нашу стену.

А потом твари начали вопить. Смерть не страшит тварей разлома, и они рычат от ярости, когда их убивают. А вот когда они осознали, кто за ними пришёл, они поняли. Разница между этими криками — как между болью и ужасом, и слышать этот взрыв безумной какофонии было для моих ушей словно слышать священный хорал в чертогах храма Вечного Неба.

Я смотрел на работу своей армии, и внутри меня пело. И песнь эта была грубой и злой, песнь крови и смерти, которую поют выжившие ветераны, утопившие врага в крови, после кувшина-другого, распитого с братьями в казармах. Мои духи безупречно следовали приказам, так что любой живой командир удавился бы от зависти. Старый мясник во мне ставил высшие баллы, а мальчишка, которым я не был уже две сотни лет, просто скалился во весь рот, и хорошо, что в предзакатных сумерках этого никто не видел. Вожак-молот шёл по прямой, как лом сквозь тонкий наст льда, и там, где он проходил, стая переставала быть стаей и становилась фаршем под невидимым прессом. Костолом попытался встретить его плитой — сработали вбитые при жизни рефлексы, — и плита провалилась в пустоту, а потом что-то взяло костолома поперёк хребта и сложило пополам. Углом, в который живые не складываются. Мелочь металась между мёртвыми, как метались бы люди между привидениями собственных дедов, и мои солдаты собирали её без спешки и без злобы. Мёртвым не за что злиться. Мёртвые просто работают. А в управлении духами мёртвых я готов спорить с любым некромантом высшего круга.

В прошлом мире за такое зрелище генералы платили бы городами. Здесь его смотрел один зритель, и этот зритель был поистине доволен.

Стая, которую сутки вели в бой одной волей, за полминуты стала толпой. Толпа в узком ущелье — это уже не войско. Это давка на пожаре, где огонь идёт изнутри.

Работайте, мои хорошие. Рвите. Свобода ждёт, и она близко.

И я не врал им, вот что смешное. Якоря могли держать этих ребят в смирном карауле хоть сутки — караул дёшев, знаки кормятся сами, подпитываясь в пассивном режиме. Но бой — это совсем другое дело. Мёртвые в бою пьют из повелителя, как смертельно раненые пьют воду: жадно, не спрашивая у лекаря, можно ли им. Они всё знают сами, но их суть говорит, что вода — это жизнь. Каждый приказ выжирал проценты моего ядра. Каждый манёвр обходился ещё дороже, но больше всего потреблял вожак, что пил мою силу за пятерых, как и положено тяжёлой кавалерии. Этой армии у меня было на минуты, и никакая воля этого не изменит. Поэтому я и пообещал им свободу.

Умный повелитель всегда обещает то, что не сможет не отдать.

Я ощущал, как проценты ядра стремительно уменьшались, и не помогала даже энергия разлома и сила смертей тварей.

Полное, налитое до звона — оно опустошалось толчками, как пробитая бочка. Восемьдесят. Семьдесят. Мой зверь под рёбрами, ещё утром сытый и ленивый, пахал теперь на износ и выл от жадности: копить он любил, а тратить попросту ненавидел, и каждая утекающая капля отдавалась под рёбрами злым голодным спазмом. Терпи, обжора. Знаю, что больно. Знаю, что жалко. А теперь заткнись и работай — мы с тобой сегодня платим за жизни четверых из моей команды, а за такое я всегда платил не торгуясь. Шестьдесят. Звон в висках стих, на его место поднялся знакомый подвальный холод. Он шёл прямо от пяток вверх по всем каналам.

Пятьдесят. Я стоял, опершись о бруствер, изображал смертельно уставшего командира, при этом я и был смертельно уставшим командиром. Одно другому никогда не мешало.

— Свет всемогущий… — Лина вжалась в бруствер. Лицо у неё было цвета пепла. — Они… они же своих… Мертвец! Как ты и говорил! Взбесились! Как ты утром и говорил!

— Говорил, — согласился я. — Главное — не подставляйся под удар, пусть жрут друг друга. Бешеная стая опаснее умной: умной есть что терять, а эти хотят лишь выжить. И на цену им плевать.

Врал, разумеется. Дважды в одной фразе. Стая не взбесилась, и опасна она была только самой себе. Но ложь, сказанная скучным голосом посреди боя, превращается в показания очевидцев быстрее любой правды. А очевидцев хватало: сверху, ниже обычного, кружила егерская птица, и я почти видел, как за её глазами кто-то очень внимательный строчит в планшет. Пиши, служивый. «Раскол в стае». Так и запишем.

Команда смотрела на бойню каждый по-своему, и это чтение стоило отдельной минуты. Эйра включила свой режим тактического командира и уже прикидывала, что этот подарок Неба означает для обороны. Давление на стену упало втрое, и её лёд наконец догнал трещины. Дэмион смотрел слишком внимательно и задумчиво. Отморозок единственный из всех знал, чем пахнут мои фокусы, и сейчас складывал в голове то, о чём спросит ночью. Пусть складывает, он всё равно не поймёт, что тут происходило, а на плохо поставленный вопрос я отвечу по-своему. Алиса сидела в нише, повернув лицо к ущелью, и была единственной на этом ярусе, кто видел бой таким, каким он был.

Об этом я предпочитал пока не думать. Список дел и вопросов, отложенных «на потом», был и так слишком большим.

Сорок процентов.

Матка поняла всё куда раньше своей стаи. На то она и матка.

Я видел, как она встала посреди наката астрального войска и повела своей тяжёлой башкой по ущелью, читая рисунок боя. Ей хватило трёх ударов сердца, чтобы всё осознать. Мёртвые не устают. Мёртвые не боятся. Мёртвых нельзя перекупить страхом, потому что всё страшное с ними уже случилось. Любой генерал, доживший до седин, знает этот расклад наизусть: когда бой нельзя выиграть, его надо избегать. Если же такой возможности нет, то следует отступить, а эта тварь была не глупее старых генералов.

Она развернулась и пошла вниз. Тварь не бежала, а спокойно двигалась, словно у неё было то, что люди называют достоинством. Если это слово применимо к туше с раздутым горлом, давящей по дороге собственную мелочь, которая металась и не понимала, почему мамаша уходит. Старая школа гласила: армия — расходник, генерал — актив. Где-то я это уже видел. Много раз и в основном у людей.

На самом краю ущелья, перед тем как нырнуть в тёмное горло, она остановилась. Всего на один удар сердца. И повела своей башкой в мою сторону. Она читала не глазами, глаза у таких тварей — вспомогательный инструмент, а всей своей чуткой шкурой, всей памятью поколений, что жила в ней. Она не могла видеть мой строй. Но она чуяла руку, которая им водила, так же ясно, как я чуял её саму, — две твари одного ремесла всегда находят друг друга поверх любого камуфляжа.

Тварь меня запомнила.

И от этого её взгляда-не-взгляда во мне поднялась весёлая злость. Горячая и хищная, почти радостная, от которой закипает кровь в предвкушении. Ах ты ж тварь. Умная и расчётливая тварь. Ты сожрала сутки наших жизней, выпила Эйру досуха, чуть не забрала Отморозка, а теперь уходишь, бросив армию подыхать? Нет уж. Так просто между нами не закончится. Клянусь Небом, рано или поздно ты сдохнешь.

Хорошо, что запомнила ты меня, тварь, ведь Божественный Доктор тоже запомнил тебя.

Я проводил её взглядом и не послал следом никого. Тридцать процентов, и они стремительно утекали. На погоню не было ни сил, ни времени, а такие долги изнанка помнит и без напоминаний. Изнанка — и я.

Остаток был уже не боем, а финальной уборкой. Часть тварей мы выбили с бруствера, часть додавил строй, часть просто бежала, теряя разум и направление. Дэмион работал словно оживший механизм, и его копьё ставило точки в чужих биографиях, а доспех из голодной тьмы не пытался артачиться, видя, что его сегодня накормят досыта. Эйра берегла остатки стены, выжимая из себя силу по капле.

Счёт голов за день уходил хорошо за сотню. И это не считая пепла в ущелье, который головами уже не назовёшь, и не считая тех, кого разобрала моя армия: их спишут на «раскол стаи». Плевать, важно, что мы удержали нашу точку.

Стоило солнцу разлома опуститься на кромку яруса, и по галереям поплыл длинный медный звук егерского гонга.

Мы выжили…

Великое Небо, наконец-то этот проклятый закат. Конец нашей обороне, и теперь можно выдохнуть…

Энергия стремительно продолжала утекать из моего ядра.

Двадцать процентов.

Пятнадцать.

Вместе с энергией ослаблялись и мои нити, что тянулись к якорям, удерживающим души тварей. С каждым ударом сердца я ощущал, как строй духов всё хуже слушается, и это было похоже на то, что я держу полсотни вёдер, подвешенных на верёвках, в сжатых кулаках, и пальцы начинают разжиматься сами. Ещё минута-другая — и армия разбежалась бы без всякого моего разрешения, вырвав напоследок кусок из моих каналов. Так дезертируют из-под слабого командира.

Но Божественный Доктор не даёт дезертировать. Божественный Доктор освобождает своих рабов сам, и это закон.

Закрыв глаза, я начал освобождение, по одному якорю, словно разминая затёкшие мышцы, и с каждой ослабленной нитью мне становилось всё легче. Я шумно выдохнул, когда отпустил их всех, до единой твари. И это было освобождение рабов по праву повелителя, отданное моей волей и приказом, а вовсе не потому, что не мог удержать. Кто скажет, что тут нет разницы, тот никогда не командовал. Разница тут во всём.

Обещание исполнено. Убили всех — свободны. И знаете что? Мне было хорошо. Не «удовлетворительно по итогам операции» — хорошо, по-настоящему здорово, как всегда, когда я закрываю важную задачу. Я никогда не врал тем, кого подчинял своей воле. Рабам не врут, и среди духов у меня была безупречная репутация безжалостного ублюдка, не щадящего никого и ничего, но всегда держащего своё слово. Клянусь пятью преисподнями, среди живых такой у меня не будет никогда. Живым я врал слишком часто. Ирония судьбы: лекарь-убийца честнее с духами, чем с людьми.

Последним уходил вожак. Мелочь снималась с якорей легко, как пух с ладони, а этот задержался — на один удар сердца, не больше. Развернул ко мне голову-молот, тяжёлую даже в бесплотности, и просто постоял. Это была не благодарность. Твари разлома не благодарят, а мёртвые твари тем более. Скорее это было понимание. Он осознавал, что убивал бывших сородичей по моему приказу, но ему было плевать. После смерти я подарил ему ещё немного радости, которую таким доставляет лишь резня. Ты свободен, воин, но будь я сильнее, то заклеймил бы твою душу, сделав из неё нового раба.

Астральные проекции тварей медленно растворялись, но я не смотрел за этим, осознавая это и так. Я занимался самодиагностикой, и она была на удивление не жуткой. Да, энергии остались крохи, но при этом не было ничего, что нельзя излечить сном и отдыхом.

Пока я размышлял, вместе с закатом пришли и последствия. Стена Эйры осела грудой мутного льда, она не стала её держать, тратя энергию. Села рядом, спиной к остаткам собственной работы, и пила воду, глядя в одну точку. Когда я опустился рядом, она сказала, не поворачивая головы:

— Нам удивительно повезло, правда, Алекс?

— Это потому, что мы хорошо себя вели в этом году.

— Ещё скажи, что это потому, что я была хорошей девочкой. — Она фыркнула так, что из чашки вылетело немного воды. — Я не верю в везение, союзник. Кому-то придётся мне очень многое объяснить.

— Как скажешь, госпожа Чен.

— Алекс, попытаешься обмануть — я заморожу тебе яйца, и ты будешь звенеть ими как колокольчиками.

Если Ледышка шутит, значит, она в порядке. Одной тяжестью на сердце меньше. Тяжестей там к вечеру скопилось на хорошую могильную плиту.

Лина уснула сидя, привалившись к ящикам, и это было хорошо. Она слишком вымоталась. Нельзя работать в таком темпе долго, но из Колючки выйдет отличный солдат. Нет ничего важнее, чем умение спать в любой момент.

Дэмион сидел в позе лотоса и глубоко дышал, снимая с себя доспех. Тьма стекала с него неохотно, как вода с воска, и уходила под кожу, оставляя на предплечьях серые разводы, но куда важнее было, что она всё-таки подчинилась. Клянусь Небом, этот парень настоящий уникум. Осталось придумать, как сделать так, чтобы он не подписал с графом вассальный договор. Пока я смотрел на него и думал, он потёр узоры на своей коже, но ничего не изменилось. Потом потёр снегом из остатков стены. Разводы всё равно остались. Они легли под кожу ровным дымчатым узором, как клеймо, которое ставят не снаружи, а изнутри. Он долго рассматривал их, поворачивая руки к гаснущему свету, потом накрыл рукавами и посмотрел на меня.

— Нам надо очень многое обсудить, — сказал он спокойным тоном, и в его голосе слышалось, что он готов подождать разговора, но очень недолго.

— Ночью, — согласился я.

Я расскажу тебе столько правды, сколько ты сможешь воспринять, хотя, пожалуй, на чуточку меньше. Старое правило армейских лекарей при разговорах с ранеными: полная правда ещё никого не вылечила, а вот убивала слишком часто. Людям важно давать надежду.

Рольф пришёл на гребень стыка уже почти в темноте. Не к нам, а к краю своей мёртвой точки. Постоял над ней, как стоят над могилой, в которой похоронено что-то большее, чем турнир. Потом нашёл меня взглядом через провал — на таком расстоянии лиц не видно, но нам и не нужно было — и поднял руку. Не прощание. Не салют. Просто: я знаю, что ты видишь.

И ушёл вниз, к лагерю, к носилкам, к своей снятой с турнира команде. Ради раненого парня они вызвали эвакуацию и этим спасли ему жизнь.

Через неделю мы встретимся у барьера. Я поймал себя на том, что впервые прикидываю не как его убить, а хочу ли я этого. И тут я разозлился на себя всерьёз. Не хватало ещё на старости лет обзавестись совестью. Разорительная вещь, хуже азартных игр и гарема из молодых жён. Я сидел на бруствере, смотрел вслед упрямому дворянскому щенку и ничего не мог поделать с тем, что меня больше не тянет его убивать.

Над точками, в последних отсветах заходящего солнца, всё кружила егерская птица. Ниже, чем днём. Круги теснее.

Смотри-смотри. Огонь ты видела. Раскол в стае ты видела. Остальное не увидит никто из тех, у кого нет астрального зрения.

Странное это ощущение — власть, которую нельзя показать. Как золото, которое нельзя тратить при свидетелях. В прошлой жизни я копил такое золото полвека и знаю за ним одно поганое свойство: оно требует, чтобы его тратили. Рано или поздно. Обычно слишком рано.

Скоро нас выведут наверх. Пересчитают головы, сверят отчёты, объявят прошедших — и я был готов поставить остатки ядра на то, что наш счёт заставит кого-то наверху заново открыть мою папку. Ту самую, в которой сломанное ядро, двойная стихия и слишком много «повезло». Пусть открывают. У везучего калеки из сорок седьмой на каждое «повезло» заготовлено скучное объяснение, а скучные объяснения — самая прочная броня из всех, что я знаю.

Алиса выбралась из ниши, когда лагерь окончательно стих. Сама, по стеночке, на ощупь — Дэмион дёрнулся помогать и был остановлен её же рукой, даже головы не повернула. Дошла до бруствера. Села рядом. Повернула перебинтованное лицо к выгоревшему ущелью и долго, очень долго молчала.

Я не торопил. С такими паузами не торопят — они дозревают сами, как нарыв.

— Я видела, как они уходили, — сказала она наконец. Тихо, только для меня. — Когда ты их отпустил. Вверх, как искры над костром, только медленно. Их было много, и они не оглядывались. Совсем. Знаешь, живые всегда оглядываются, Мертвец. А эти — нет. — Она помолчала, подбирая слова в своей темноте. — Это было почти красиво. Я почти не боялась.

— Почти?

Пальцы её нашли мой рукав. Сжались.

— Одна не ушла.

Холод прошёл по мне раньше, чем я осознал. Ну почему же именно Алиса заставляет меня нервничать своими вопросами? Хотя это глупый вопрос, всё дело в её даре.

— Все поднялись, а она осталась, — продолжила Алиса ровно, тем самым голосом, которым говорит её дар, когда сама она предпочла бы молчать. — Она и сейчас здесь. Не в ущелье, Мертвец. Ближе.

Перебинтованное лицо повернулось ко мне. Медленно. Точно.

— Она стоит за твоим левым плечом. И смотрит на меня.

Я потянулся вниманием и неожиданно осознал, что выпустил ещё одного раба. Радует, что отпустить клеймёного куда сложнее, а то этот ублюдок мог бы сбежать из моих цепких рук. И пока я прикидывал, сколько правды выдержит Алиса и с какого конца её подавать, Алиса решила за меня.

— Это Виктор, — сказала она. Тихо и ровно, тем голосом, каким говорят люди, которые уже отплакали внутри и вышли с другой стороны. — Виктор Райс. Я узнала его, Мертвец. Он умер в разломе на инициации, Алекс. Он умер, и он стоит за твоим плечом. Кажется, тебе придётся мне кое-что объяснить.

Великое Небо, а можно я хоть немного выдохну? Ответом мне, как всегда, была тишина, ведь Небу плевать на желания людей, у него свой смысл и своя воля. Милая хрупкая девочка увидела всё сама, пока я подбирал слова, и заготовленные полуправды умерли у меня во рту невостребованными. Со Зрящей, которая знала покойника в лицо, у меня оставалось два инструмента: правда и молчание. Молчание она бы тоже прочла.

— Я уже говорил, что он пришёл за мной на инициации. По приказу Кайзера. Он проиграл, а то, что от него осталось, я не отпустил. — Жуткая правда, но правда. — И да, подруга, отныне он мой раб.

Она сидела очень прямо и молчала, и я отдал ей это молчание целиком, не разбавляя. Внизу, в гнездовом ярусе, ворочалась побитая стая. За триста метров звучали отдалённые голоса егерей, занимающихся эвакуацией команд. А здесь, на бруствере, слепая девочка пересобирала мир, в котором её командир держит при себе душу их общего одноклассника, как держат породистого пса.

— Ты же не тот Алекс Доу, которого я знала? — спросила она наконец.

— Я единственный Алекс Доу, который закроет тебя от удара и поможет подняться, — сказал я и улыбнулся, потому что это была чистая правда и лучшая из всех, что у меня имелись. — Других в наличии нет. Разбирай, какой есть.

Она криво усмехнулась, чуть морщась от боли в ранах под бинтами, но по-настоящему.

— Пожалуй, я впервые слышу, чтобы слово «друг» выговаривали так странно.

— Остальным знать не нужно. Ничего из этого разговора.

— Даже Дэмиону?

— А он видел, как я забрал Райса, — усмехнулся я.

Она замерла на секунду. Я почти слышал, как в темноте под бинтами со щелчком встаёт на место ещё один кусок картины. Дэмион знал. И Дэмион остался: утром встал на кромку и простоял там весь день, зная, кто командует у него за спиной. Не берусь сказать, что она вывела из этого о Кроссе. Подозреваю, то же, что когда-то вывел я: есть люди, которых чужие мертвецы пугают меньше, чем чужое предательство.

— Кто ты, Алекс Доу?

Много раз она уже задавала мне этот вопрос. И каждый раз я отвечал слишком длинно, с придаточными: тот, кто очень хочет жить, и жить так, чтобы никто не смел трогать его близких. С тех пор формулировка усохла. Как усыхает всё, что таскаешь на себе каждый день.

— Человек, который хочет выжить.

Алиса кивнула и поднялась, держась за мой рукав, а потом спокойно ушла в свою нишу собирать вещи, а я остался сидеть на бруствере, и за плечом у меня стоял мёртвый одноклассник. Тряхнув головой, я усмехнулся: нет, не одноклассник — раб. Кажется, Линь Ша, ты слишком размяк в этом мире.

Утро пришло с егерскими свистками и командами интендантов, которые возвращали нам наше «ничего». Опечатанный ящик вскрыли при двух егерях под протокол: амулет-накопитель Эйры, мой нож и прочие важные и не очень штуки. Ладонь сжалась на рукояти ножа Давида, и впервые в этом мире я понял, что я возвращаюсь. Нож был лишь приятной игрушкой, не более. Двое суток я убивал когтями, которые всегда при мне, и старые привычки вновь проснулись, а этот нож пусть остаётся символом. Ведь именно им я должен буду вырезать сердце Кайзеру.

Хант ждал за КПП, там же, где провожал. Сигарета в углу рта была незажжённой и выглядела так, будто её жевали двое суток без перерыва. Он оглядел нас по очереди, всех пятерых, от бинтов Алисы до рукавов Дэмиона, натянутых на запястья, — и я не обольщался насчёт того, сколько он успел увидеть за эти пять секунд.

— Живые, — констатировал он. — Остальное потом.

Вся педагогика Ханта в двух словах.

Лекарская палатка встретила нас запахом лекарств и порядком того сорта, который наводят люди, знающие цену беспорядку. Кайра работала молча: Лину — размотать, осмотреть, замотать («швы грубые, но держат; сами шили?» — «сам» — «хм»), Эйру — зрачки, пульс, счёт от десяти в обратном порядке. Дэмион выставил руки рукавами вниз, и она не стала настаивать — только задержала на нём взгляд на полвдоха дольше положенного.

С Алисой она возилась дольше всех. Я стоял в трёх шагах и смотрел на её руки, потому что руки лекаря говорят о нём больше диплома. Руки были хороши — слишком хороши для полевой палатки: ни одного лишнего движения, пальцы читали ткань, как читают текст. И ещё мелочь, которую я отметил и убрал в стопку: у основания указательного и среднего на правой кисти сидели старые мозоли, плоские, отполированные годами. Лекарям такие не положены. Такие натирает длинная рукоять, если держать её всерьёз и подолгу. Красотка-лекарь с руками ветерана… Что ж, такое бывает, на войне и не такое бывает. Но мозг сразу отметил эту мелочь, и она встроилась в систему, которая начинала складываться в силуэт, который мне не нравился.

На середине осмотра её пальцы замедлились.

— Интересно, — сказала Кайра. Одно слово, себе под нос, тоном человека, нашедшего в приходной книге цифру, которой там быть не должно.

— Что-то не так? — спросил я ровно.

— Всё так. — Она уже наматывала свежий бинт, и лицо её было ровным, как заправленная по уставу койка. — Заживление идёт по верхней границе прогноза. Девочке повезло с организмом. — Пауза длиной ровно в один стежок. — Редко везёт настолько.

Я выдержал её взгляд с лицом уставшего парня, которому сообщили хорошую новость. Внутри я делал пометку, вторую за утро и куда более жирную. Я вёл лечение под её же прогноз, дозировал в идеальных пропорциях — и она всё равно нашла цифру, которая не сходится. Целитель прочёл почерк целителя, ещё не зная, чей почерк читает. То, что она заметила чужую работу, было наверняка, оставалось понять, куда она это понесёт.

— Под вашу ответственность, господин Доу, — сказала она, закрепляя бинт. — По-прежнему.

— По-прежнему принимаю.

Оглашение назначили на полдень, на плацу перед штабными шатрами, и к полудню плац собрал всех: восемь команд — четыре живых, четыре снятых, — егерей, прессу за канатами и, отдельной стайкой у самого помоста, людей в хорошей одежде, которые не представлялись, потому что таким не нужно.

Марк Вейл вышел на помост так, как выходил, похоже, всюду: словно случайно проходил мимо и его уговорили. Список результатов он держал в опущенной руке, не заглядывая.

— Этап завершён. Прошли четыре команды. — Он называл без пауз, как диктуют счёт за обед: — Третья школа. Девятая. Двадцать третья. — Тут он всё-таки сделал паузу, единственную, длиной в полвдоха, и на этот полвдоха его взгляд прошёл по нашему строю. — Сорок седьмая. С лучшим счётом этапа. С отрывом, который я попрошу занести в протокол дважды — на случай, если кто-то не поверит с первого раза.

По плацу прошёл сдержанный гул, которым толпа пересчитывает свои ставки.

— Пора озвучить вам регламент третьего этапа. — Вейл поднял руку, и гул сел. — Встречная зачистка. Четыре команды, две пары, жребий. Каждая пара входит в гнездовой ярус с противоположных врат. В сердце яруса — духовный кристалл: чья команда коснётся его первой, та проходит в финал. Головы считаются — на случай, если до кристалла не дойдёт никто, что в моей практике, — он позволил себе хищную улыбку, — уже случалось. Столкновение команд в ярусе не запрещено. Летальные техники против людей означают снятие с турнира, трибунал от господина графа и моё личное внимание. Поверьте, из этих трёх кар вы больше всего не хотите третьей.

Нижний ярус, где находится гнездо, откуда шли волны. Тот, куда ушла матка, чтобы спасти себя. Внизу нас будет ждать не пустой лабиринт. Внизу нас будет ждать хозяйка, которая знает, кто сжёг её войско.

— Финальный этап пройдёт на поверхности. И вы наконец-то получите то, чего вы были лишены эти дни. Славу и внимание. Да и зрителей будет куда больше, ведь им не грозит быть съеденными. Формат этапа: серия одиночных поединков. Каждая команда выставляет трёх участников. Порядок бойцов команды подают вслепую. Правила стандартные дуэльные, и поединки финала имеют статус официальных дуэлей по кодексу. Со всеми правами и последствиями, которые кодекс предусматривает.

— Жребий пар. — Вейл кивнул распорядителю, и тот вынес чашу — простую, полевую, с четырьмя жетонами. — Прошу капитанов.

Эйра тянула второй и, вытащив, передала жетон распорядителю, который объявил:

— Первая пара третьего этапа: двадцать третья школа — сорок седьмая школа.

Через плац, с правого фланга, на меня смотрел Нортон…

Он смотрел на меня через плац. Спокойно и без вызова. Точно так же он смотрел с возвышения в первый день, когда изучал местность перед этапом. Только теперь местностью был я. Что ж, я отвечал ему тем же взглядом, ведь двойное дно всегда узнаёт двойное дно. Мы оба отработали этап вполсилы напоказ, оба прятали лучшее от егерских глаз и оба знали это друг про друга без единого слова. Внизу, в гнездовом ярусе, куда не достают камеры и птица, кому-то из нас придётся показать спрятанное.

За его спиной двадцать третья сворачивала строй. Без суеты и лишних слов, на коротких командах. От этих команд пахло казармой покрепче, чем от иного гарнизона. Пусть парень не был капитаном, но моё чутьё говорило о том, что все они ходили под этим спокойным парнем с правого фланга, и жребий только что назначил нам с ним общую темноту на двоих.

Тёмная лошадка кивнула мне — на волос, из вежливости хищников. Я кивнул в ответ. Команды распустили, дав нам день на восстановление. Лагерь взорвался голосами и ставками; чьи-то поздравления я принимал не слушая, и сквозь этот шум первой до меня добралась Эйра. Она не стала отводить меня в сторону — просто встала так, что её спина отрезала нас от плаца, а голос уронила до той громкости, на которой слова доходят ровно до одного собеседника.

— Алекс, мне важен только финал. Порядок бойцов подаётся вслепую.

— Подаётся капитаном, и это у нас ты, — согласился я.

— Но сделка есть сделка. Я официальный командир, но советуюсь с тобой. Эшберн выйдет первым номером. Он всегда выходит первым, это у него вместо родового герба. — Она смотрела мне в лицо, и в глазах её не было просьбы. В глазах её был список, в котором осталась одна строка. — Мне нужен первый слот, Алекс. Что бы ни насчитала твоя умная голова.

А вот она как раз считала. Эшберн был самым тяжёлым бойцом финала. Ставить против него Эйру означало отдавать сильнейшую фигуру в самый рискованный размен. Ставить другого было ещё хуже. Так я мог сберечь фигуру и потерять человека, потому что для Эйры это не размен. Это та дуэль, ради которой она шла через весь турнир: официальная, по кодексу, при трибунах. Право Меча и Чаши в чистом виде. Победит она — и никакая семья не сделает вид, что поединка не было.

— Он твой, партнёр. Первый слот уходит тебе, но до финала ещё гнездовой ярус, и если ты сожжёшь там хоть на каплю больше необходимого, то я пересмотрю порядок. Мне нужно, чтобы ты была в полной силе, а не твоя гордость на остатках ядра. Размажь этого парня.

— Договорились. Я смогу! — Она уже разворачивалась, но на полушаге остановилась. — Алекс. Спасибо.

— Не благодари. Я просто очень хочу посмотреть на его лицо, когда его невеста втопчет его в лёд. И да, Эйра. Яйца лучше заморозь ему, а не мне.

— Я подумаю, Алекс, а его лицо я увижу первой в очереди, — сказала Эйра, и в голосе её на секунду прорезалось то, что она прятала лучше любых техник: злая и очень молодая ненависть. — Очередь начинается за мной.

Лина нашла меня через минуту, держа телефон в здоровой руке и с лицом человека, увидевшего привидение в бухгалтерской книге.

— Мертвец. Ты видел, что творится с графиками ставок? На нас уже дают всего один к четырём. Было один к пятнадцати! Кто-то ставил на нас по пятнадцать, и сейчас этот кто-то… — она посчитала в уме и присвистнула, — очень богатый человек.

— Или очень богатая, — сказал я раньше, чем прикусил язык.

— Что?

— Ничего. Радуйся, Колючка. Ты теперь фаворит. Привыкай к любви и ненависти публики.

Где-то в столице, за много километров отсюда, Мира пересчитывала выигрыш по анонимным счетам: мои деньги, поставленные на меня моей женщиной через подставных людей. «Я поставила на тебя всё, что было», — сказала она мне ночью по телефону, и я тогда услышал признание. Зря. Это был финансовый отчёт. С этой женщиной следовало держать ухо востро даже в нежностях. Небо, но как же она прекрасна! За её суть, собственно, я её и… ладно. Об этом потом, а пока надо просто лечь и поспать. Организм уже откровенно говорил мне, что нужно срочно отдохнуть.

Хант перехватил меня у палаток, когда лагерь уже расползался по хозяйству. Отвёл на два шага в сторону — у него это заменяло гриф «не для протокола» — и тут же заговорил без предисловий:

— Слушай внимательно. Двадцать третья школа — это то, что должны были сделать из вас. Но вы собраны из всех подряд, а там дети работяг со сталелитейных заводов, дисциплина казарменная. Их набирают из тех дворов, где детей учат сначала бить, а лишь потом читать. Нортон у них не капитан, но команда слушается его беспрекословно. Погляди внимательно сам, если ещё не заметил.

— Заметил.

— Теперь то, чего ты не заметил. — Сигарета перекочевала в другой угол рта. — Парнишка действительно управляет металлом, знакомые достали его школьные бумаги. И по ним его ранг D-плюс, но бумагам его школы я верю меньше, чем нашим. И ещё судимость, но запись зачищена. Чищеные записи, Доу, стоят куда дороже грязных: грязную оставляют, когда всем плевать, а чистят, когда кому-то не плевать. Кому и зачем — узнать не успею до вашего захода. Но ты же не хуже меня понимаешь, что просто так никто не будет прикрывать пацана D ранга, а значит, там есть какая-то тайна, а я их ненавижу.

— Понял. Что-то ещё?

— Ещё? Доу, внизу нет егерей. Да, за вами отправят охрану, но она вмешается только в крайнем случае. — Хант посмотрел на меня своим фирменным взглядом старого тигра, которому лень объяснять очевидное. — Для него нет охраны, и для тебя нет. Делай с этой информацией что хочешь, но ты должен выиграть этот сраный турнир, если хочешь жить.

Он ушёл, а я остался стоять с новой порцией информации в голове, которая уже толком не влезала в мою голову. Металлист. В прошлый раз, когда я дрался с металлистом всерьёз — с Ферро, на финале школьного турнира, — у меня внутри едва не проснулось то, чему просыпаться нельзя. Ферро был гильдейским выкормышем с жидкой сталью и понятными приёмами. Нортон был тёмной водой с чищеной биографией, и драться с ним предстояло в темноте, без свидетелей, на дне разлома. Идеальные условия. Вопрос лишь — для кого. Ответ на этот вопрос пришёл сам. Пешком.

Нортон подошёл, когда я проверял снаряжение у палатки, — один, руки на виду, шагом человека, который хочет, чтобы его увидели издалека. Вблизи он оказался старше, чем выглядел через плац: не годами, а глазами. Такие глаза я встречал у молодых ветеранов, которым пришлось повзрослеть за одну плохую ночь и которые с тех пор не видят смысла играть в возраст.

— Доу. Есть важный разговор. Всего две минуты.

— Говори.

Он не стал ходить кругами, судя по всему, оценил, что я не предложил присесть, и, кажется, одобрил.

— Наш капитан собирает завтра совет. Предложение у него простое: в ярусе не идти к кристаллу наперегонки, а идти за вами. Сесть вам на хвост, дать тварям вас обескровить, добрать оставшееся и спокойно забрать этап. — Он говорил ровно, без выражения, как зачитывают чужой рапорт. — Называет это тактикой. По регламенту, кстати, чисто: столкновения не запрещены, летальных техник никто применять не собирается. Просто охота. На вас.

— И ты пришёл меня предупредить. — Я не спрашивал. Я прикидывал цену его словам. — Почему?

— Потому что мне это не нравится. — Впервые за разговор в его голосе появилось что-то, кроме ровности, — короткий металлический скрежет, как нож по точилу. — Я с восьми лет дерусь за то, чтобы выжить в этом мире, Доу. Я знаю, что такое, когда добивают уставшего. С обеих сторон знаю. Это работает. Это выигрывает тебе бой. И после этого ты — падальщик, сколько бы очков тебе ни записали. — Он почти выплюнул эти слова, а потом из его голоса ушёл металлический скрежет и вернулась холодная ровность. — Я не для того выгрызался со дна, чтобы наверху заниматься тем же, чем занимаются на дне.

Я молчал и слушал. Такие монологи не перебивают, ведь они стоят дороже любых разведсводок.

— Моё предложение. — Он поднял на меня глаза, и взгляд был прямой, как выстрел в упор. — Расходимся краями. Вы идёте своими галереями, мы своими. Никто никому не садится на хвост, никто не караулит на выходе у кристалла. Твари ваши — ваши, наши — наши. Кто дойдёт первым, тот и дойдёт. — На мгновение он замолчал, а потом я услышал слова, которые были явно не его, но он их запомнил, и они запали в его суть. — Пусть разлом решит. Он честнее людей, я проверял.

— А как же твой капитан и его идея?

Ответом мне была жёсткая усмешка, о которую можно было порезаться.

— Мой капитан предлагает. Команда решает. — Нортон повёл плечом, и в этом коротком движении уместилась вся иерархия двадцать третьей школы, о которой Хант говорил мне час назад. — Парни решат так, как скажу я.

Это было не хвастовство, а максимально честный расклад. Я смотрел на него и видел зеркало — своё, кривое, из другого сплава, но зеркало. Парень со дна, который прячет силу, потому что показанная сила — это счёт, который выставят другие. Парень, вокруг которого строй складывается сам. И ему плевать на капитанские лычки. Парень, который пришёл к будущему противнику договариваться о честной драке, потому что грязная победа для него дороже поражения. Я знал подобную породу и уважал таких людей. Пусть сам никогда к ним не принадлежал. В отличие от этого юнца, я готов поступиться честью, если это даст мне важный результат, но сегодня его идея звучала лучше всего.

— Принимается, — сказал я. — Значит, разойдёмся краями, а разлом решит, кто из нас достоин победы.

— Слово?

— Слово.

Он кивнул. Коротко, как забивают гвоздь, — и уже развернулся уходить, но на втором шаге остановился. Не обернулся полностью, бросил через плечо:

— На финале, если оба дойдём… — Короткая пауза, будто он взвешивал, стоит ли договаривать. Договорил: — Порядок подаётся вслепую. Поставь меня против себя, Доу. Я хочу посмотреть, что ты прячешь, при судьях и барьере. А ты, я думаю, хочешь того же про меня. Я пойду последним слотом из наших.

И ушёл, не дожидаясь ответа. Ответа и не требовалось. Некоторые сделки заключаются самим фактом предложения.

Сквозь шум лагеря ко мне по стеночке, по-своему безошибочно, пробралась Алиса. Встала рядом. Лицо её было повёрнуто вслед Нортону. Туда, где он пересекал плац к своим.

— Мертвец. Я на него сейчас смотрела. Всё время, пока вы говорили.

— И?

— И ничего. — Она нахмурилась под бинтами, и я понял, что «ничего» ей не нравится больше любого «что-то». — Все люди на этом плацу для меня как свечки — кто ярче, кто тусклее, но горят. А он ровный. Гладкий. Как будто знает, что на него могут посмотреть не только глазами, и… закрылся. — Её пальцы нашли мой рукав. — Я теперь тоже так умею, Мертвец. Ты так умеешь, но откуда так умеет он?

Алиса, как всегда, задала очень неудобный и важный вопрос, вот только ответа я не знал, и он отправился в гигантскую стопку «на потом». Туда же, где уже лежали чищеная судимость, скрытность и предложение честной драки от парня, у которого нет ни одной причины быть честным. Стопка сложилась в силуэт, и силуэт был странным: враг, которому хотелось верить. Опаснее этой породы врагов я не встречал ничего.

Дэмион нашёл меня на закате, у края лагеря, где плац обрывался в темнеющую долину и куда не долетал гомон праздничных костров. Он не стал вставать напротив. Просто занял место рядом, плечом к плечу, лицом к долине. Так встают часовые или заговорщики. В руках у него были две жестяные кружки с лагерным чаем, и одну он молча сунул мне. Серьёзный разговор по-солдатски: без стола, без свидетелей, с горячим в руках, чтобы было чем занять пальцы.

Я ждал этого разговора со вчерашней ночи. Ночь он мне простил — после Алисы, сборов и полусуток на ногах даже у голодной тьмы хватило такта подождать. Но терпение Кросса было из тех, что не портятся, а зреют.

— То, что мы выстояли, — сказал он наконец, глядя в долину. — Это ведь ты сделал. Не было никакого раскола в стае.

Не вопрос. Утверждение, выложенное на стол, как выкладывают козырь.

— Отец говорил, такое случается, что стая без вожаков грызётся. Но говорил, что это редкость, а там был не просто вожак, а матка. А тут всё произошло ровно в ту минуту, когда мы уже не держали. И всё произошло так, чтобы мы смогли выдохнуть. — Он отпил из кружки, так и не повернув головы. — Слишком удобно, Алекс. Светом клянусь, так не везёт никому.

Я смотрел на него и взвешивал — не что сказать, а сколько. Врать было нельзя: он видел, как я забрал Райса, он сутки стоял на кромке, зная, кто у него за спиной, и он принёс мне чай вместо обвинений. Такое доверие не оплачивают монетой лжи — от неё оно скисает, как молоко на жаре.

Я кивнул, подтверждая его слова.

— Да, Дэмион. Это моя работа. И она стоила мне почти полного ядра и безумного количества сил. — Кружка грела ладони, и я позволил себе честность на полразмаха глубже, чем собирался. — Астрал опасен, если не уметь им пользоваться. И вдвойне опасен, если уметь. Второе — про меня.

Он помолчал, лишь желваки выделились на лице.

— Ты знаешь слишком много для парня из приюта.

— Есть такое, — усмехнулся я. Отпираться было поздно, глупо и, главное, незачем. — Я не хочу тебе врать, Кросс, поэтому скажу так. Когда ты умираешь — по-настоящему, до конца, — ты узнаёшь слишком многое. И не всё из этого тебе нравится. — Я повернулся к нему. — Ты со мной?

Вопрос повис между нами вместе с паром от кружек. Дэмион не заторопился с ответом. Правильно сделал. На такие вопросы торопливый ответ стоит меньше молчания. Он додумал что-то своё, дочувствовал — и усмехнулся. Криво, зато по-настоящему. Такую усмешку я видел у него считаные разы.

— Благодаря тебе я спрыгнул с крючка Кайзера. — Он загнул палец на свободной руке. — Благодаря тебе я по-настоящему познакомился с Алисой. — Второй палец. Про Алису он сказал ровно, но кончики ушей его порозовели, и я сделал вид, что не заметил, — есть вещи, в которые командир не лезет, пока они не мешают команде. — Она тебе верит. И я тоже. Я с тобой, Алекс. — Он посмотрел мне прямо в глаза и сказал: — Но ты научишь меня тому, что позволит мне достичь дворянства. Не выжить. Не удержаться. Достичь.

Вот оно. Не просьба, а условие. Парень из приличной семьи только избавился от влияния криминального авторитета и уже ставит условия повелителю духов, и, Великое Небо, как же мне это нравилось. Слуги, которые не ставят условий, ломаются в первый же шторм. А этот пришёл торговаться. С чаем, с прямой спиной, с ценой, которую назвал сам. Из таких растёт гвардия. Настоящая, что прикроет твою спину, когда ты слаб. Та, что крепче любой купленной за монеты.

Я улыбнулся. По ощущениям с той стороны это, наверное, выглядело так, как выглядит улыбка тигра, которому предложили союз, потому что Дэмион на мгновение перестал дышать, но взгляда не отвёл. Молодец. Проверку выдержал.

— Хорошо, — сказал я. — Научу. Тому, что поднимет тебя до дворянства, и тому, о чём дворяне не рассказывают. Одно условие, Кросс. — Я поднял палец, как он только что. — Ты не идёшь в вассалы графу. Ни сейчас, ни после Академии, ни когда его люди придут с красивым договором и очень разумными доводами. Твоя присяга уже занята.

Он не спросил кем. Этот умный мальчик знал ответ с той секунды, как принёс вторую кружку.

Дэмион кивнул и протянул руку. Я пожал её. Крепкая ладонь, мозоли от копья, серые разводы уходят под рукав. И где-то в моей памяти шевельнулся старый церемониал. В Небесной империи так скрепляли не сделки. Так скрепляли клятвы, за нарушение которых спрашивали кровью. Здесь не было ни свидетелей, ни писцов, ни жертвенного огня. Только два человека, кружка остывшего чая и долина, темнеющая внизу.

По рукам.

— Когда начнём? — спросил он, забирая у меня пустую кружку. Практик. Ни минуты на торжественность — и правильно, торжественность вообще переоценённый товар.

— После турнира. Сначала поставим замок на твою дверь. Я обещал, и это не терпит. Учить человека, у которого тьма выходит без стука, — всё равно что учить жонглированию горящими факелами на пороховом складе. — Я помолчал и добавил то, что он заслужил знать: — И, Кросс. Алиса в курсе части моих дел. Не спрашивай её и не проверяй — если ей понадобится тебе что-то сказать, она скажет сама.

— Знаю. — Он повёл плечом, и в этом движении было больше, чем в ином докладе. — Она молчит так, что слышно. Я не слепой… — Он осёкся на слове, глянул в сторону ниши, где спала Алиса, и закончил тише: — Я не дурак, Алекс. У вас с ней свои счёты. У нас с тобой теперь свои. Мне хватает.

Нас подняли на рассвете, и мысли, крутившиеся у меня перед сном, окончательно оформились в структуру, так что перед вратами я донёс до своей команды правду. Обычно наставники её раскладывают уже после поражения, на разборе, но сегодня я не наставник, а неформальный командир отряда. Так что стоит выложить болезненную правду до старта.

— Сейчас будет неприятно и обидно, но факты таковы, что с ними не поспорить, — начал я издалека, пока проходила формальная подготовка к началу этапа. — Считаем честно. У нас гонка до кристалла. У двадцать третьей пять ходячих бойцов, у нас четыре с половиной. И да, подруга, я говорю это при тебе, потому что врать тебе бесполезно, а жалеть оскорбительно. С тобой на руках мы идём вдвое медленнее любого их темпа. Мы дойдём до кристалла целыми — это я гарантирую, — но дойдём вторыми.

Команда молчала, а вот Алиса — нет.

— А давайте я просто сяду? — Она сказала это тоном человека, предлагающего очевидное. — Вот тут, у врат, на камушке. Посижу, вы добежите до кристалла, вернётесь, заберёте. Я даже скучать не буду, просто расслаблюсь и потренирую свои навыки.

— Заманчивое предложение, но оно упирается в два возражения. Первое: за пассивность бойца снимают баллы. Я уже проверил правила: регламент считает команду по всем пятерым, и если до кристалла не дойдёт никто, нас будут судить по головам, а твоя голова простаивала. Второе: я не оставляю раненого друга одного на камушке в разломе, где может произойти что угодно. Это не обсуждается даже в шутку.

— Тогда что ты предлагаешь? — спросила Эйра.

— Предлагаю следующий вариант. Команда идёт полным составом. Движемся в боевом порядке, обычным темпом. Зачищаем всё на своём пути и собираем ядра тварей, добирая дополнительные баллы. Морока идёт с основным составом, а я иду один. Налегке, прямиком к кристаллу.

Возле врат резко стало намного холоднее: похоже, ледяная королева занервничала.

— Нет, — сказала Эйра.

— Аргумент?

— Ты один. В гнездовом ярусе. Где нас двое суток топили адресно и где ждёт недобитая стая. — Она чеканила, как на плацу. — Официально я капитан, но по факту в разломах командир ты, а командир не бегает в одиночку по вражескому тылу, командир…

— Командир делает то, что приносит победу, — сказал Дэмион.

Все посмотрели на него. Он стоял, привалившись к скале, и смотрел мимо Эйры, прямо на меня.

— Разложи сама, Ледышка. Впятером с Алисой мы и вправду медленные. Вчетвером без него мы всё ещё опасная боевая единица. Ты и я остановим кого угодно, а ещё есть техники Колючки и Морока, которая видит засады сквозь камень. А он один… — Дэмион усмехнулся углом рта, — ты видела его один на один с этим Разломом. Разлом тоже видел. Это самый разумный вариант, и ты это знаешь. Просто тебе не нравится слово «один».

Эйра смотрела на него долго. Потом на меня. Потом выдохнула — коротко, сквозь зубы, как выпускают пар из перегретого котла, чтобы не рвануло.

— Хрен с вами, шовинисты проклятые. Как капитан я ставлю условия. Ты оставляешь метки и на рожон не лезешь. И если через три часа от тебя нет сигнала, то мы бросаем гонку и идём за тобой, и плевать мне на этап.

— Принято. — Я не стал торговаться: она уступила главное, мелочи были её правом. — Встречный регламент: вы не геройствуете, головы берёте только те, что сами лезут, Морока — в середину порядка. Кросс, ты на острие. И помни: твоя тьма выходит только по команде. По твоей, Кросс. Не по своей.

— Она подчинится, — сказал Дэмион, и это прозвучало как «есть».

Врата открывались в полдень, чтобы егеря могли спокойно развести нас на противоположные концы яруса. За минуту до сигнала я присел на корточки, закрыл глаза и позвал.

Тень пришёл сразу. Он ждал этого зова двое суток, обиженный и голодный: на этапе обороны я не выпускал его, слишком много глаз смотрело на нашу точку, да и в строевой схватке он был практически бесполезен. Маленький крыс развернулся из моей тени, встряхнулся, и по связывающим нас узам прокатилась волна упрёка, плотная, как несвежий портовый туман. Образ: пустая миска. Образ: другие охотятся, он сидит дома.

«Работа, — послал я ему. — Впереди меня. Дорогу. Быструю».

Упрёк испарился мгновенно и без осадка. Пришёл новый образ — распахнутая дверь и ветер, — и я почти услышал, как маленькая кровожадная душа потирает лапы. Слишком долго хозяин его не вызывал, и теперь крысюк жаждет крови, а в том, что она будет, дух даже не сомневался: слишком хорошо он понимал своего хозяина.

Второй призыв был другим. Если крыс был слугой и имел право на собственное мнение и желания, то Райс был рабом. Мой приказ прозвучал как удар плети надсмотрщика, и из глубины моего ядра появился новый образ. Глядя на него, я усмехнулся. От наглого щенка не осталось ничего, лишь бесплотная тень, от которой тянуло жаром. Добро пожаловать в реальность, раб. В Небесной Империи все знали это правило: если ты не убил повелителя духов, то готовься лишиться посмертия. Повелители духов не прощают и всегда рады пополнить свою свиту. Закрыв глаза, я вспомнил легионы рабов, тысячи слуг и моего верного брата. Без его мудрости и силы мне никогда бы не удалось подняться так высоко. Пусть твоя охота всегда будет удачной, Лао Бай.

Райс пытался сопротивляться, и по нашей связи пришёл ответ. Глухая, ровная ненависть, спелёнатая моей волей так туго, что не могла ни вспыхнуть, ни погаснуть. Она тлела, как его собственный огонь при жизни. С-ранговый огневик, он жрёт моей силы куда больше, чем нужно, но в разломе я успеваю её восполнять куда быстрее, чем он её потребляет. Моя слабость в реальном мире была силой в разломах, и, клянусь Небом, обо мне скоро услышат. У меня было три ядра в прошлой жизни — ересь по всем канонам, — но эта ересь сделала меня сильнейшим повелителем духов. Сейчас же в этом теле три стихии, и они идеально ложатся на концепцию трёх ядер, но пока я слишком слаб, чтобы задумываться о таком.

— Я приказываю — ты исполняешь. Чем лучше исполняешь, тем проще тебе будет. Докажешь, что ты достоин, — я подумаю о том, чтобы тебя отпустить, но сейчас ты в моей власти и будешь вечно рабом. Клянусь Небом, даже моя смерть тебя не освободит и не отпустит к Свету.

Ненависть колыхнулась. Потом опала, придавленная тем, что сильнее её. Голодом духа по действию. Мёртвым нечем заняться, кроме памяти, а память огневика С-ранга — это война, которую он проиграл. Дать такому работу — это почти милосердие. Почти.

Первые пятьсот метров яруса я прошёл быстрым шагом, вслушиваясь в то, как дышит камень разлома. Ярус изменился за два дня. После нашего костра и бойни на точках стая не ушла. Она осела вглубь, зализываясь, и теперь коридоры стояли не пустыми, а притихшими, что совсем не одно и то же. Пустой коридор молчит равнодушно. Притихший — внимательно.

Потом Тень нашёл первую развилку и послал образ: левый рукав, чистый. Бежим быстрее ветра. Я побежал.

Есть особый род удовольствия в беге по вражеской земле налегке. Тело, которому двести лет ставили дыхание и ша. Ядро, скрытое от чужих глаз до тлеющего уголька, и никого за спиной, за кого болит голова. Только скорость, камень и два духа при мне. Один стелется впереди серой струйкой мрака и пьянеет от собственной нужности. Второй идёт следом, в моей тени, и от него тянет сухим теплом, как от нагретой солнцем стены.

Лао Бай гонял меня по горным тропам ночами, без света, босиком. «Глаза врут, лапа не врёт», — рычал он, и я ненавидел эти ночи так искренне, как умеет ненавидеть усталый целитель, которому не дают спать. Понимание пришло позже, на войне: тот, кто умеет бежать в темноте по чужим камням, приходит туда, где его не ждут, и уходит оттуда, где ждут слишком сильно. Спасибо, брат. Опять ты был прав, и опять я говорю тебе это через миры.

Тень находил дорогу так, как умеют только духи и контрабандисты: не самую короткую, а самую проходимую. Дважды он уводил меня от прямых галерей, и дважды я на бегу успевал заметить, от чего именно. В первой стояли гроздья прыгунов под сводом. Во второй пол был перекопан свежими горбами: копатели ставили себе засеку.

Третью развилку он прочитал неправильно. Вины крыса тут не было. Так задумал тот, кто её готовил.

Крыс послал образ чистого прохода, я вошёл в галерею на полном ходу, и на десятом шаге пол ушёл. Не провалился, а вскрылся. То, что я принял за камень, оказалось коркой из спёкшейся слюны и панцирных обломков, а под коркой сидели они. Плоские, широкие твари с жвалами, как садовые ножницы. Ловчая яма. Стая, которую я считал разбитой, огрызалась с выдумкой умирающего, которому нечего терять.

Первый взял меня за голенище раньше, чем я осознал падение. Вырывать ногу я не стал: доспех духа выдержит его укус. Рванул вниз, к нему, обратив падение в удар, и вбил когти энергии в стык между головой и панцирем. Хрустнуло, и ядро подобрало смерть на лету. Жалкая капля, мелочь в моей ситуации, но крайне приятная. Второй уже смыкал жвала на моём предплечье, и здесь коготь был бесполезен: слишком тесно, слишком быстро, слишком много их лезло из вскрытого пола разом.

«Райс. Веером. Низом. Не задень меня».

Он ждал этой команды с самого начала движения, как ждёт спущенная тетива. Из моей тени хлестнуло пламя, и это был не тот жар, что тлел в нём под моей волей. Это был его собственный огонь, отпущенный на длину поводка. Злой, голодный, с прозеленью по краям, какая бывает у пламени, прошедшего через смерть и вернувшегося недобрым. Он лёг по полу галереи ровным веером, в ладони над камнем, ровно там, где копошилась тварь, и ровно на волос ниже моих сапог. С-ранг знал своё ремесло даже мёртвым. Знал, где заканчиваюсь я и начинается добыча. И самое главное — смерть забрала у него страх, и теперь вместо огненных стрел живого у меня был личный огнемёт.

Яма превратилась в жаровню. Плоские твари, созданные для темноты и сырости, горели омерзительно и быстро, лопаясь панцирями с треском каштанов. Я выдернул предплечье из слабеющих жвал, добил хозяина этих жвал коротким тычком в горло и, оттолкнувшись от стены, вылез из ямы. Стоя на краю обрыва, я смотрел, как призрачное пламя пожирает тварей, а в моё ядро медленно идут новые капли силы.

По нити от Райса прикатило то, чего я не ждал. Удовлетворение. Тёмное, глухое, но настоящее. Так радуется мастер, которому наконец дали работать по специальности. Ненависть никуда не делась. Просто на минуту она нашла себе выход честнее, чем грызть поводок.

«Хорошо, — сказал я ему. И, потому что честность раба оплачивают честностью господина, добавил: — Так глядишь и станешь кем-то посерьезнее».

Огонь нехотя втянулся обратно в тень, облизнув напоследок стену, и мы побежали дальше.

Тень встретил меня на выходе из галереи с образом настолько пристыженным, насколько вообще способен устыдиться дух, для которого стыд ещё новинка. Пустая миска, перевёрнутая. «Виноват». Я послал ему в ответ образ ямы, объятой пламенем, и поверх — спокойствие. «Не ты один в этой шкуре. Работайте в паре. Ты глаза. Он стена огня, когда глаза не успевают». Крыс подумал. Потом прислал новый образ, деловитый: он впереди, огненный человек сзади, между ними я. Строй. Маленький кровожадный штабист набросал мне боевой порядок из двух душ, и порядок был грамотным. Недаром он был вожаком стаи.

Дальше мы шли этим строем, и ярус научился нас бояться.

То, что вылезало на тропу само, умирало на скорости, и теперь у меня было чем убивать помимо когтя. Тень находил, я решал, Райс жёг то, что не стоило моего касания. Гроздь прыгунов, которую в прошлый заход я обошёл бы, теперь осыпалась со свода горящими комьями. Райс подпалил их гнездо снизу, и они падали на камень уже мёртвыми, не долетев до меня. Копательские горбы, засеку поперёк удобного коридора, я обходить не стал. Послал огонь в норы, и копатели полезли наружу обваренными, прямо мне под коготь. Разлом кормил меня щедро: глубина, свежая кровь, страх притихшей стаи, разлитый по коридорам, как туман. Ядро подбирало каждую смерть — восемнадцать процентов, двадцать, двадцать два.

Один раз Тень прислал образ настолько аппетитный, что я почувствовал его слюну как свою: жирная одинокая тварь в тупичке, никем не охраняемая.

«После, — послал я. — Сначала задача».

Ответом было страдание. Чистое, беспримесное страдание маленького гурмана, которого протащили мимо накрытого стола. Райс, кажется, послал ему что-то вслед. По нити прошла короткая тёплая рябь, похожая на сухой смешок. Двое мёртвых спелись быстрее, чем спеваются двое живых. Общая работа роднит и по ту сторону.

К сердцу яруса я рассчитывал выйти процентах на тридцати, и для того, что я собирался там встретить, это было мало. Но тридцать куда лучше двадцати, а два духа в связке стоили дороже пяти лишних процентов. Я знал, что она будет там. Знал с той минуты, как Вейл сказал «сердце яруса». Старый интендант, потерявший армию, не уходит из крепости. Он садится на самый ценный склад и ждёт, когда придут забирать, чтобы убить того, кто виновен в его бедах.

Тень почуял её за двести метров и прислал образ, от которого у меня похолодели зубы: гора мяса на куче костей, и вокруг горы тишина, которую боятся даже мухи. Райс в моей тени замер. Огонь в нём притих сам, без моей команды, как притихает пламя перед тем, как разгореться вновь.

Сердце яруса оказалось круглым залом с высоким сводом, и в центре его, на природном постаменте из сросшихся сталагмитов, горел кристалл. Духовное средоточие разлома — синевато-белый кристалл, обёрнутый по кругу егерской формацией с эмблемами четырёх команд. Коснись — и твоя эмблема вспыхнет. Вроде бы всё предельно просто, если бы между ним и мной не ходила злобная матка, которая очень хотела поквитаться.

Вблизи она была ещё больше, чем казалась с бруствера. С хорошего быка, обрюзгшая, с раздутым горловым мешком, который медленно ходил в такт дыханию. Она не спала. Она ждала, мордой ко входу, к моему входу, и когда я шагнул из галереи в зал, её глаза, маленькие и старые, нашли меня сразу. Без малейшего удивления. Тварь знала, кто убил её детей, и знала, что рано или поздно он придёт в это место.

И я не обманул её ожиданий. Шагнув внутрь, я ухмыльнулся:

— Ну здравствуй, мразь. Вот мы и встретились лицом к лицу.

Стоило мне сказать эти слова, как тут же её мешок раздулся, и зал ударил меня по ушам звуковой волной, пронёсшейся по всему ярусу.

Это был не свист. Точнее, свистом это было для стаи, командой, чтобы каждая тварь её рода тащилась сюда и разорвала в клочья наглого человечка. В меня же она вложила боевую октаву: сжатый столб звука, от которого лопаются перепонки, внутреннее ухо превращается в кашу, а человек — в тошнотворно вращающийся волчок.

Я знал этот род оружия и встретил его единственным способом, какой знает лишь целитель: за половину вдоха до удара пережал себе энергией слуховые каналы, оба, наглухо, как пережимают артерию. Мир оглох. Звук прошёл по мне тупой волной давления. Мерзко, но терпимо. Я устоял. Не умей я этого, на D+ ранге из моих ушей уже вытекали бы мозги, и никакой доспех духа не помог бы.

Она поняла, что фокус не сработал, быстрее, чем я ожидал, и сделала то, что делает всякий командир, у которого не вышло уничтожить врага первым залпом. Она вызвала ещё резервы. Мешок сжался иначе, короткими толчками. Команду я не услышал, но пол под подошвами передал ответ. Из боковых нор, из трёх сразу, полезли уцелевшие: побитая, драная мелочь, всё, что осталось у неё от армии. Десятка полтора голов, поднятых последним приказом. И почему же так долго? Похоже, первая команда была не напасть, а затаиться. Сейчас это уже не важно, сейчас меня ждёт танец со смертью.

Расклад стал арифметикой смерти. Полтора десятка мелочи — это четыре минуты работы, которых у меня не было. Где-то по ярусу, зеркальным коридором, бежал Нортон, и каждая потраченная здесь минута ложилась на его чашу весов. Похоже, матка знала это не хуже меня. Слишком умная тварь разменивала своих последних солдат на моё время, спокойно и грамотно, как разменивала их всю жизнь. И будь я проклят, если в этой старой твари не было больше штабной выучки, чем в половине офицеров, которых я знал по прошлым войнам.

Но у меня было то, чего у меня не было в прошлый заход. У меня было двое.

«Тень. Мелочь твоя. Води их, не убивай, просто не пускай ко мне. Райс. Держи левый сектор. Три норы слева запечатай огнём, чтоб не подошёл второй эшелон».

Крыс развернулся навстречу драной стае с восторгом голодного пастуха, дорвавшегося до чужого стада. Он не дрался, он мелькал: серая струйка мрака среди камней, укус, отскок, издевательский образ во все стороны разом. Мелочь, взбешённая неуловимым крысюком, пускающим ей кровь, сбивалась в кучу и гонялась за ним по залу, забыв о приказе.

А Райс встал в устьях левых нор стеной огня. Он не бил по мелочи, он отрезал ей подкрепление. Три горловины, из которых должна была полезть вторая волна, он запечатал ровными столбами пламени, и то, что пыталось пройти сквозь, оставалось в устьях чёрными скрюченными комьями. Мертвец С-ранга работал идеально точно, зная цену каждой искре. У мёртвого нет ядра, чтобы восполнять энергию. Лишь господин может его наполнить, но даже того запаса, что был у Райса, хватало для удержания тварей огненной стеной. Полтора десятка голов против одной наглой крысы и огненного духа — это совсем другой расклад.

А мы с маткой продолжили наш танец, теперь уже без её резервов и без моих иллюзий, что это закончится быстро. Для обрюзгшей туши она двигалась непростительно быстро: с первым её рывком я разминулся на ладонь, от второго ушёл в перекат, а третий она положила туда, куда я уходил. Старая сука читала меня на полтакта вперёд. Плечо её зацепило мой корпус, как зацепляет угол дома; меня отбросило на камни, и рёбра отозвались хрустом, который целитель во мне оценил на лету: трещина, не перелом. Работать можно. Больно, но можно, а «больно» в моём ремесле давно перестало быть новостью.

Я поднялся с камня, кипя от злости. Кто-то скажет, что злость — плохой советчик в бою, но это глупости. Она прекрасно помогает, если держать её на коротком поводке. Дальше я резал глотку на проходах: коготь по сухожилию, коготь под мешок — и тут же отскочить. Я быстро менял углы атаки и продолжал пластать эту тварь.

Она текла кровью, но училась с каждым разменом, отрезая мне углы, тесня к стене, подальше от постамента. Умная тварь. Она не собиралась меня убивать быстро. Она собиралась меня разменивать, моё время на мою кровь, потому что знала то же, что знал я: сюда бегут и другие.

Я попробовал сорвать её ритм чужими руками и тут же отдал приказ.

«Райс. Плесни ей пламя в глаза. Нужно ослепить хоть на миг».

Огневик оторвался от левого сектора на долю секунды, ровно настолько, чтобы стена в устьях не осела, и метнул глотке в морду короткий сгусток пламени. Не свою любимую огненную стрелу, а скорее пощёчину. Тварь мотнула башкой, взревела, на миг потеряв меня из виду, и этого мига мне хватило, чтобы уйти от стены обратно к центру, к постаменту, отыграв тесноту, в которую она меня загнала. Но только на миг. Райсу пришлось вернуться к норам: вторая волна давила, и стоило огню в левом секторе дрогнуть, как из средней горловины полезло что-то крупнее прежнего.

Мы работали втроём против неё одной и всё равно шли по грани. Вот что значит матка. Вот почему такие, как она, и становились альфами в разломах.

Тень решил дело.

Маленький крыс, всеми забытый в своей карусели с мелочью, вдруг бросил стадо. Оно сбилось в бестолковый ком и на миг потеряло, за кем гналось. А крыс свалился на матку, используя свой фазовый прыжок. Прямо на горловой мешок, единственное её мягкое место. Вцепился всем, чем умел цепляться. На один удар сердца глотка забыла обо мне.

Мне хватило половины.

Я прошёл под её плечом, но не к горлу, а к постаменту, и хлопнул ладонью по кристаллу так, что егерская печать обожгла кожу.

Вспышка. Синевато-белый свет пробежал по линии печати, нашёл нужную эмблему, и над постаментом развернулся в воздухе знак сорок седьмой школы. Самый красивый знак из всех, что я видел за жизнь в этом теле.

И в ту же секунду в зал из противоположной галереи влетел Нортон.

Один. Без команды. Грудь ходила ходуном, а на скуле была свежая ссадина. Кулаки его от запястий до костяшек были одеты в тускло-серый металл, живой, сидящий на коже как вторая кожа. Он увидел свет над постаментом. Увидел мою эмблему. Увидел меня, оглохшего, с треснувшим ребром, у сияющего кристалла.

И усмехнулся.

Мы приняли одно решение, не сговариваясь. Он оставил команду и рванул в одиночку тем же полднем, теми же расчётами, зеркально до смешного. Разлом получил двух гонцов и выбрал победителя. На четверть круга, на сотню ударов сердца, но выбрал, и им стал я.

Тварь стряхнула с мешка Тень. Крыс отлетел серым лоскутом и растворился в тенях, обиженный, но живой. Матка развернулась к новой угрозе всей тушей. Драная мелочь, оставшись без пастуха и без строя, уже утекала по норам: солдаты чуют, когда штабу конец, раньше самого штаба. Райс отпустил левый сектор: его запасы энергии истощились, и огонь в устьях осел, оставив на камне обугленные корки. Тварям было плевать на кристалл и эмблемы. Перед маткой стояло свежее мясо, ещё не уставшее, и она раздула мешок для боевой октавы.

Очень зря.

Нортон не стал уклоняться. Он шагнул прямо в звук. Я видел, как удар смял его, как из носа плеснуло красным. Шагнул ещё раз, сквозь, как идут против ливня, и с третьего шага его окованный металлом кулак вошёл матке под челюсть с такой силой, что тварь размером с быка оторвалась передними лапами от пола.

Дальше было избиение, методичное, страшное и по-своему честное. Он не использовал техник, не тратил стихию на лезвия и копья: только кулаки в живом металле и вбитая с восьми лет наука бить туда, где заканчивается чужая воля. Мешок он разбил вторым ударом, навсегда, вместе с боевой октавой. Челюсть — четвёртым. Тварь, пережившая наш пожар, пережившая собственное разбитое войско, оседала под его руками кусками, и последним, что она увидела, были два серых кулака, сведённых над её затылком в один молот.

Хруст я не услышал: уши ещё были пережаты. Я его почувствовал полом.

Нортон выпрямился над тушей, стряхнул с кулаков тёмное и посмотрел на меня через зал. Металл стекал с его рук нехотя, втягиваясь под кожу, и я отметил это «под кожу» отдельно. Ферро казался жалким дилетантом в сравнении с этим парнем, что в таком возрасте уже начал трансформацию слияния со стихией. Глядя на это, я понял, почему он такой.

Я отпустил свои слуховые каналы, и мир вернулся звоном и капелью. Райс втянулся в мою тень, огонь в нём улёгся до уголька, но по нити тянуло тем же тёмным удовлетворением, что и у ямы. Тень вернулся в татуировку и с гордостью транслировал, что он великий охотник, и я был с ним полностью согласен. Вот именно из-за свободы воли слуги всегда лучше рабов. А я уже начал напитывать свою маленькую армию энергией из ядра.

— … честнее людей, — донеслось до меня окончание фразы. Он говорил спокойно, дыхание уже выровнялось. — Я же говорил. Разлом решил, и я опоздал. Претензий нет, Доу.

— Ты почти не опоздал.

— «Почти» — любимое слово проигравших. — Он подошёл к постаменту, глянул на мою эмблему в воздухе без всякого выражения, потом на меня. Взгляд задержался на моих рёбрах. Я держал корпус чуть косо, а от такого глаза это не прячется. — Она тебя достала?

— Трещина в рёбрах. Жить буду. И если тебе хватит баллов на финал, можешь не думать — они будут в порядке.

— Жаль. — На его губах появилось подобие улыбки, первое за всё знакомство. — Я рассчитывал на финал с тобой, но если третья не облажается, то шансов у меня нет. Теперь финала у меня нет, а долг за честную гонку есть. — Он двинулся к своей галерее, бросив через плечо тем же тоном, каким сообщают адрес: — Понадоблюсь — найдёшь двадцать третью и спросишь Нортона. Там знают.

— Нортон. — Он обернулся вполоборота. Я кивнул на тушу глотки. — Голова твоя. Забирай, по регламенту она чего-то да стоит.

Он посмотрел на гору мяса, которую только что разобрал руками. Потом на меня. И в его лице впервые проступило что-то совсем молодое. Удивление парня, которому со дна не подавали ничего и никогда.

— Половина, — сказал он. — Она тебя резала до меня. Я добивал подраненную, а со дна виднее, кто сколько вложил.

— Половина, — согласился я. — Но егеря пусть считают за полную, я хочу сразиться с тобой в финале.

Он задумался на несколько ударов сердца, а потом кивнул.

— Согласен, но за мной ещё один долг, Доу.

— Договорились.

Мы вышли из зала разными галереями, не прощаясь. Хищники не прощаются, хищники запоминают. Тень прислал образ: он, Тень, огромный, размером с гору, повергает глотку одним ударом лапы. Художественное преувеличение процентов на девяносто пять.

«Ты решил бой, — послал я ему честно. — Благодаря тебе мы выиграли».

Наверху, у врат, нас уже считали. Егерь с планшетом сверил мою эмблему, кивнул и сказал то, ради чего стоило пробежать этот ярус:

— Сорок седьмая — в финале. Вторая пара закрыла заход час назад. — Он глянул в планшет. — Третья школа по сумме баллов за испытания выходит в финал. Девятая снята по эвакуации.

Третья школа. Значит, всё-таки Рику не хватило баллов за убийство матки, и нашим соперником будет Эшберн. Кажется, я знаю одну красивую цинланскую девушку, которая этому подарку будет рада куда больше, чем всем цветам мира. Клянусь Небом, ледяная королева, я верю в твою победу…

Ночь после забега я спал плохо и совсем не из-за ребра. Трещину я закрыл ещё в палатке, положив ладонь на бок и просидев так полчаса, пока кость не согласилась срастаться в ускоренном темпе. Целителю такое обходится дешевле, чем кажется со стороны, если целитель понимает, что именно он делает с собственным телом. Не спалось мне по другой причине: я считал расклады. Три боя, три бойца, один турнир и слишком много людей, которым завтрашний день был нужен не таким, каким его хотел я.

Сутки на отдых нам выдали вместе с долей от трофеев. Десятая часть ядер со всех тварей, взятых школой за турнир, — ящик тускло светящихся сфер размером от ореха до кулака, под роспись, при интенданте. Щедрость организаторов турнира имела простое объяснение: финалистов графство предпочитало показывать публике живыми и стоящими на ногах. По крайней мере пока они выходят на поединки.

Я построил команду вокруг этого ящика через час после выдачи.

— Заправляемся. Эйра, Кросс, я. Колючка, Морок, вы свою долю не трогаете, продадите после турнира.

— Неочищенными ядрами тварей? — Лина взяла сферу двумя пальцами, как берут дохлую мышь. — Их же вроде продают, а не жрут. Мне за такую горсть можно год не работать.

— Вот и продашь. — Я обвёл взглядом тех троих, кто завтра выходил на помост. — Давайте я озвучу расклады, так же честно, как и перед прошлым этапом. Эйра выйдет против Эшберна, и это C+ на полном баке против неё, изрядно потратившейся после всех трёх этапов; уверен, что эти дворяне взяли с собой необходимый набор для восстановления. Кросс будет биться против их второго номера, тоже свежего. Я же — против их третьего. Я смотрел, как они проходят этапы: чётко, но без огонька, и именно поэтому у нас преимущество. Мы прошли турнир, выжимая из себя всё, что было в наших жилах, и теперь все мы, мягко говоря, не в лучшем состоянии. Без этих ядер завтра мы будем слишком слабы для победы. А слабых на этом турнире едят под аплодисменты, и все эти репортёры и прочие зеваки будут очень рады, если мы проиграем. Особенно ты, Эйра. Я уже вижу заголовки: Эшберн в очередной раз доказал, что благородная кровь важна, и сумел подчинить строптивую невесту. — От моих слов лицо ледяной королевы не изменилось, она лишь медленно кивнула, признавая правду.

— У неочищенных ядер есть последствия, — сказал Дэмион спокойно, без малейшего спора. Так же скучно, как если бы он предложил ввязаться в драку. — Энергия тварей грязная. Ядро она заправляет, но жжёт, и через день-два начинается ломка: жар, тремор, откат по всей сетке каналов. Я пару раз видел, как это выглядит. Откат будет нас жрать неделю минимум.

— Всё так. — Я кивнул, потому что врать в этой команде стало бессмысленной роскошью. — Последствия будут, и они будут после того, как мы выиграем. С ломкой я вам помогу, это моя забота, а с поражением не поможет никто.

Эйра поднялась и молча ушла к палаткам. Вернулась через минуту с рюкзаком, села на корточки перед нами и достала плоскую коробку, обитую изнутри чем-то мягким. Откинула крышку.

Внутри, в гнёздах, лежали сферы. Не тускло-серые, как в егерском ящике, а ровного молочного свечения, без прожилок, без мути, без той характерной грязи по краю, которую я читал у каждого ядра из нашей доли.

Очищенные ядра.

Я взял одно и подержал на ладони, и целитель во мне сказал то, что я и так знал. Такую очистку не делают в графстве. Такую очистку делают в столичных мастерских, поштучно, с потерей половины ёмкости на выходе, и стоит она столько, что егерский ящик рядом с этой коробкой выглядел мешком угля рядом с горстью самоцветов.

— Заливайтесь по полной, — сказала Эйра. — Эшберн с товарищами делает то же самое, у их родов свои поставщики. Мы не жульничаем, мы восстанавливаем справедливость.

— Откуда? — спросил Дэмион.

— Оттуда. — Она посмотрела на него ровно, и в этом взгляде было ровно столько, сколько она собиралась отдать. — У моей семьи много неприятных сторон, Кросс. Иногда попадаются полезные. Дедушка Цао сказал, что это его подарок мне за упрямство и волю. Что хороший генерал должен понимать, когда нужно тратить, а когда хранить. Предыдущие этапы мы прошли, и сейчас я вижу, что это именно тот момент, когда пора тратить.

Я смотрел на неё и думал о том, как же Небо любит шутить. Мне использовать ядра тварей ничто не мешало, а вот моей команде было бы крайне хреново, но второй генерал семьи Чен в очередной раз показал, что он очень любит свою внучку и готов выложить кучу кредитов, чтобы она могла исполнить свою мечту. А Эйра спокойно выкладывает на общий стол ресурс, которого не должно быть у школьницы из сорок седьмой, и при этом не просит ничего взамен. Просто потому, что завтра он нужен команде не меньше, чем ей самой.

— Принято, — сказал я. — И, Эйра. Спасибо.

— Потом поблагодаришь. — Она уже раздавала сферы. — Завтра после победы в турнире у нас будет вечеринка.

Поглощение ядер — это процедура, которую не показывают в рекламных буклетах академий, и с грязными она проходит примерно так же приятно, как трактирная похлёбка сомнительного происхождения. Чистые входили иначе. Энергия ложилась в каналы ровно, без толчка, без привкуса ржавчины на корне языка, и тело принимало её, как принимает воду после долгого перехода.

Эйра работала со сферами молча, по одной, с дисциплиной человека, которого с детства учили глотать неприятное не морщась, хотя морщиться тут было не от чего. Дэмион после второй поднял на неё глаза и, кажется, впервые за всё знакомство понял, во что именно она их одела. Я шёл третьим и заодно читал их каналы, выравнивая перекосы там, где энергия вставала комом.

К полуночи мы трое лежали по лежанкам, заправленные доверху и злые, как приграничная гвардия, которую набег кочевников оторвал от хорошей пьянки. Завтра третья школа падёт.

Арену для финала построили за сутки. Егеря и наёмные бригады развернули на плоскогорье над лагерем помост под барьерным куполом, трибуны на полторы тысячи мест и ложи, в которых с утра рассаживалось всё, что в графстве имело вес, титул или деньги. После двух недель камня, гари и тварьей крови это выглядело как другой мир: флаги, пресса за канатами, разносчики с лотками, дети на плечах у отцов. Мир, которому не грозит быть съеденным, приехал посмотреть на тех, кому грозило.

Регламент повторно огласили в полдень, чтобы приехавшие гости могли оценить ситуацию. Серия из трёх поединков, каждая победа — сто турнирных баллов в общий зачёт, итог считается по сумме всех этапов. Я глянул в таблицу на егерском стенде и сделал зарубку: наш отрыв после яруса был таким, что третьей школе для чемпионства требовалось взять все бои всухую и ещё молиться на пересчёт голов за прошлый этап. Финал решал не титул. Финал решал, красиво мы его возьмём или очень красиво.

Порядок подавался вслепую, в запечатанных конвертах, по три бойца от команды. Нашу последовательность я подал ещё вчера, и с ней не спорил никто. Как бы ни хотела Лина драться, она не устоит ни против Кросса, ни против меня, а значит, именно мы выйдем в бой. Я сдержал слово, и первой строкой в нашем конверте стояла Эйра.

Первой строкой у третьей школы, кто бы сомневался, стоял Эдмунд Эшберн.

Он вышел на помост так, как выходят люди, ни разу в жизни не стоявшие в очереди. Высокий и породистый, в идеально подогнанном боевом облачении с гербом на плече и с мечом. Длинный клинок дома Эшбернов сидел у него в руке так, как сидит вещь, с которой выросли: без позы, без хвата напоказ; он был для него продолжением руки, и это явно была не метафора. Я сделал зарубку и поднял ставку в собственных прикидках. Стихийников, играющих в фехтование, я видел десятками. Мечников, усиленных стихией, — единицами, и все эти единицы были людьми, с которыми не хочется делить помост.

Публика встретила его так, как встречают фаворита, вложенного в купоны ставок. Эйра вышла под жидкие хлопки и один одинокий свист с дешёвых секторов, и по тому, как она шла, я понял, что свистевшему она благодарна больше, чем всей ложе благородных, рассматривавших её как неведомую зверушку.

— Начали!

Эшберн открылся коротким салютом клинка. Жест старой школы, безупречно вежливый и оттого оскорбительный вдвойне: так салютуют не противнику, так салютуют невесте, которой сейчас преподадут урок. По лезвию от гарды к острию потекло пламя, ровное и рабочее, без фейерверков, и он пошёл вперёд лёгким фехтовальным шагом, собираясь закончить всё быстро, мягко и по-жениховски снисходительно.

Эйра не стала играть роль в его пьесе и начала методично работать.

Она ответила иглами. Из правой ладони сорвалась первая, тонкая и гранёная, и пошла ему в бедро низкой настильной траекторией. Вторая вышла из левой на половину удара сердца позже и выше, в плечо. Эшберн срубил обе на подходе, не разрывая шага, и по тому, как легко он это сделал, трибуны решили, что начало за ним.

Трибуны серьёзно ошиблись. Я смотрел не на иглы, я смотрел на её глаза, и глаза считали.

Она не пыталась его достать. Она замеряла: скорость клинка, длину его реакции, с какой стороны он предпочитает встречать низкое, а с какой высокое. Три пары игл за двадцать секунд, все шесть срублены, и все шесть отдали ей по строчке данных. Так работает боец, которому сказали, что затяжной бой не его стихия, и который взял этот упрёк на заметку. Похоже, разбор после спарринга она запомнила лучше, чем я думал.

Эшберн принял её экономность за робость и пошёл давить.

Вот тут стало по-настоящему опасно. Его клинок был быстрее любого её льда на короткой дистанции, огненная кромка резала ледяные плиты, как нож режет пенку с молока, и трижды за первые полминуты остриё проходило от неё в ладони. Она отступала. Она отступала красиво, экономно, забирая помост шаг за шагом по кругу, и публика шумела, потому что публика видела отступление.

Глупцы. Мастер боя и одновременно целитель во мне видели другое. Я читал их обоих, как читают две истории болезни рядом, и разница нарастала с каждым обменом. Пламя на его клинке жрало ядро ровным ходом, без пауз, потому что горящее лезвие нельзя выключить на секунду и включить обратно. А она тратила меньше. Она вообще почти не тратила на защиту, потому что не защищалась.

Она занимала помост и делала это филигранно.

Каждый её отход оставлял за собой изморозь. Не эффектную наледь, не каток, о котором пишут в отчётах, а тонкую белёсую плёнку, ложившуюся на доски помоста, на воздух над ними, на его облачение и голенища. Восемь минут подряд, шаг за шагом, слой за слоем. Она не пыталась остановить меч. Она остужала мечника.

Фехтование живёт в суставах, а суставы не любят холода, и это знает всякий, кто дрался зимой без перчаток. К середине боя его шаг отяжелел на четверть удара сердца. Ровно на четверть, ни один зритель этого не заметил, а я заметил, потому что двести лет считал чужие тела на глаз, и мне стало почти жаль парня. Он проигрывал уже сейчас и ещё не знал об этом.

Знал бы, если бы умел смотреть на противника, а не на невесту.

И тогда она сменила инструмент.

Эйра развела ладони, и между ними встал холод другого порядка. Не игла, не плита, не шип. Из воздуха на её правую руку лёг клинок, и я перестал дышать на половину вдоха. А на гостевых трибунах один молодой цинланец с вечной улыбкой поймал мой взгляд и кивнул, говоря о том, что он меня видит и видит мои реакции. Улыбающийся мясник бросил все дела, чтобы посмотреть, как его любимая кузина сбросит с себя свадебное ярмо.

В руках Эйры оказался тяжёлый клинок, слегка изогнутый к острию, с широким обухом и коротким скосом, — оружие не для укола и не для дуэли, а для работы в строю, где бьют сверху вниз по плечу и наотмашь по бедру, где противника не убеждают, а разбирают на куски. Тяжёлые пехотные сабли Небесной Империи выглядели именно так, и я видел их тысячами, в руках у людей, которых сам потом штопал в лазаретных палатках.

Почему именно сабля, а не меч? Ведь мечом проще фехтовать, а Эйру учили этому с самого детства. Она пошла вперёд, и помост перестал быть дуэльной площадкой.

Первый шаг с диагональным ударом сверху: клинок пришёл ему в плечо и, встреченный его сталью, не отскочил, а провернулся в кисти и упал с другой плоскости, в бедро. Эшберн взял и это, но взял уже отступая, потому что вторая связка шла без паузы: короткий подшаг, обратный ход клинка снизу, разворот корпуса и локоть. Она била локтем, ладонью, коленом там, где клинок не успевал, и всё это перетекало одно в другое без единого зазора, как перетекает вода по ступеням.

Вот она, причина: её семейная школа показала себя во всей красе. И теперь до меня дошло, что она делает. Лёд у неё лишь инструмент контроля, который делает своё дело. Семейное — это неразрывность движения: у настоящей школы нет отдельных приёмов, есть одно длинное движение, разбитое на удары для удобства обучения. Предки привезли эту школу из Цинланя и научили её драться против превосходящего числа, а против числа не фехтуют. Против числа рубят, идут вперёд и не останавливаются, потому что остановишься — и тебя обступят.

Эшберн держался. Отдам ему должное, парень был действительно хорош: он развернул дистанцию, разорвал её связку встречным уколом, ожёг ей предплечье касанием огненной кромки и заставил отступить на два шага. Трибуны выдохнули. Ложи зашевелились.

Только это ему не помогло: она вошла обратно в ближний бой, и вошла не саблей.

Мечник живёт на своей дистанции, и вся его наука в том, чтобы эту дистанцию держать. Эйра сложила клинок в ладони, обратив его в короткий обрубок в предплечье, поднырнула под его линию и оказалась вплотную, там, где длинный меч дома Эшбернов стоил меньше локтя. Дальше пошла работа, которую в дуэльных кодексах не описывают. Ладонь легла ему на кисть и увела клинок в сторону, локоть встретил рёбра, колено ударило по бедру снаружи, туда, где мышца сводит ногу на две секунды. Она не пыталась его свалить. Она сбивала ему опору и охлаждала мышцу через касание, а холод в захвате работает быстрее, чем холод по воздуху.

Эшберн вырвался как зверь из ловушки. Разумеется, вырвался: он был тяжелее килограммов на двадцать и сильнее, а она провела в клинче ровно столько, сколько собиралась. Он отбросил её толчком плеча и снова взял свою дистанцию, только теперь правая нога у него ставилась чуть иначе, и я видел, почему.

Не будь у неё этих трёх секунд вплотную, финал боя не сложился бы так, как она его планировала. Эйра Чен забирала у него опору по кусочку, и последний кусочек забрала руками.

А потом он перестал играть в свадьбу и начал драться всерьёз. И парень был реально хорош.

Он срубил веер её ледяных скальпелей одним росчерком, разорвал дистанцию и ударил по-настоящему: глубоким выпадом с огненным выбросом с острия, приёмом не для турниров, а для убийства. Вот он и показал свой настоящий характер. Эйра взяла выброс на сдвоенную плиту, плита лопнула, осколки прошли ей по плечу, и первая кровь боя осталась за ним. Но по усмешке её кузена я видел, что за эту кровь Эдмунд заплатит сторицей.

Трибуны взвыли от хищной радости. Я на секунду перестал быть тренером и стал человеком, который смотрит, как режут его бойца, и мне пришлось напомнить себе, что кровь у неё идёт с внешней стороны плеча, что дельта задета по касательной, что артерия цела и рука работает. Всё в порядке. Всё в порядке, Ледышка. Дыши ровно, и этот дворянчик скоро станет лишь промороженным куском льда.

Хотя выли они зря. Она разменяла плечо на его позицию, как и положено настоящему мастеру.

Глубокий выпад — это красиво, но из глубокого выпада долго выходить, а Эшберн выходил из него на помосте, который она морозила восемь минут подряд. Опорная нога поехала на изморози. На волос, на четверть мгновения, и в эту четверть Эйра вложила всё, что мы заливали в неё сутки.

Пол под ним вспух льдом и сбил с ног. Клинок она приняла в ледяные тиски по самую гарду и держала, пока он рвал его на себя обеими руками. А потом она резко отпустила, и, когда он упал, у его горла уже стояло остриё длиной в локоть, гранёное и чистое, наросшее из её ладони за половину вдоха.

Не выложи она вчера свою коробку, ей не хватило бы. Ни на восемь минут стелить пол, ни на саблю, ни на тиски. Она выиграла этот бой за сутки до него, когда молча ушла к палаткам за рюкзаком.

— Сдаюсь, — сказал Эдмунд Эшберн, и барьер разнёс это слово на полторы тысячи мест.

Судья поднял флажок сорок седьмой. Трибуны взорвались, ставки у половины из них сгорели только что, у второй половины воскресли, и в этот шум, поверх него, Эйра вложила голос, поставленный поколениями людей, привыкших говорить над толпой:

— По древнему закону, говорящему о праве Меча и Чаши!

Шум просел. Право Меча и Чаши здесь знали все, от лож до дешёвых секторов.

— Я, Эйра Чен, победившая в официальном поединке по кодексу, — она стояла над Эшберном, не глядя на него, глядя в ложи, туда, где сидели те, кто решал её судьбу за неё, — разрываю помолвку между домом Чен и домом Эшберн. Я не считаю этого человека своим женихом. Ныне, впредь и перед свидетелями. Да будет Свет мне свидетелем.

Секунду стояла полная тишина, а потом трибуны загудели, и гул был не приветственный и не враждебный, а густой и жадный, каким гудит толпа, на глазах у которой рушат договор двух больших домов. В ложах кто-то встал. Кто-то потянулся к телефону. Пресса за канатами превратилась в единый щёлкающий орган.

Эйра развернулась и пошла с помоста, держа спину ровной, а подбородок задранным вверх. Каждый шаг она чеканила, как на параде, а на трибунах молодой цинланец в дорогом костюме искренне улыбался свободе своей любимой сестры. Она прошла так весь помост, все ступени, весь коридор до нашего сектора, ни разу не дрогнув.

А за границей сектора, там, где кончались чужие глаза, её силы окончательно закончились.

Мы успели вдвоём, я и Лина, с двух сторон, подхватив её под руки за полвздоха до пола. Она была в сознании. Просто тело, сжёгшее за восемь минут всё, что мы заливали в него сутки, взяло расчёт и уволилось.

— Видел? — спросила она мне в плечо. Голос был выжатый и совершенно счастливый.

— Видел. Всё графство видело. Эйра Чен теперь свободная женщина, и главное — это видел твой брат.

— Хорошо. — Она позволила усадить себя на скамью и закрыла глаза. — Тогда пусть Кросс тоже что-нибудь выиграет. У нас сегодня хороший день.

Кросс тоже выиграл.

Его бой я смотрел глазами тренера и остался доволен вдвойне: он победил, и он победил максимально скучно. Второй номер третьей школы, крепкий воздушник, полторы минуты искал дырку в обороне из льда и обычной штатной тьмы, той самой, что плёнкой по лезвию, которую видело уже полграфства. Не нашёл, раскрылся на контратаке и получил древко копья поперёк корпуса с ударом о барьер. Чисто, экономно, без единого намёка на то, что спит у Дэмиона под кожей. Истинная тьма не вышла даже краем, и дверь держалась запертой на все замки.

Он сошёл с помоста под громкие аплодисменты и не успел сделать по коридору и трёх шагов, как в него врезалась Алиса.

Она обняла его так, как обнимают, когда глаза не работают и всё, что есть, вкладываешь в руки. Крепко, обеими, уткнувшись перебинтованным лицом ему в грудь. Дэмион застыл со счастливым выражением лица, как памятник самому себе, не зная, куда девать руки. А потом руки нашли, куда деваться, и моя Зрящая оказалась обхвачена его сильными руками.

— Ты был по-настоящему хорош и внутренне спокоен, — сказала Алиса ему в грудь. — Весь бой провёл просто идеально.

— Э-э, — содержательно ответил Дэмион.

Я отвернулся, пряча ухмылку. Счёт два-ноль, команда цела, а у Отморозка обнаружился потолок сложности, недосягаемый ни для каких тренировок. Прекрасный день, что ни говори. Оставался мой бой, третий, против третьего номера, и я как раз прикидывал, сколько показать и сколько спрятать на глазах у всего графства, когда за спиной у меня сказали:

— Господин Доу. Найдётся немного времени, думаю, минут пять нам хватит? Разговор не отнимет больше.

Марк Вейл стоял в проходе подтрибунного коридора так, словно случайно проходил мимо и его уговорили заглянуть сюда. За его плечом коридор был пуст. Целиком. В день финала, за час до боя. Такая пустота не случается, такую пустоту организуют.

Мы прошли в судейскую комнату, свободную по тому же необъяснимому совпадению. Вейл сел, вытянул ноги, и при этом движении полы его плаща разошлись, показав то, чего я не видел на нём ни разу за все оглашения. Клинок. Короткий и прямой, в потёртых ножнах без единого украшения, на простой боевой подвеске. Рукоять была гладкой, ни герба, ни чаши. Меч без чаши: сила, которой не досталось родословной. Дворяне носят оружие как титул, а этот носил его как инструмент, и по тому, где сидела подвеска, инструментом пользовались часто.

Он перехватил мой взгляд и не стал ничего объяснять. Пока.

— Начну с признания, чтобы не тратить ваше время на догадки. Тварей на четвёртую точку гнал именно я. — Он сказал это тем же тоном, каким объявлял регламент. — Мой человек использовал свой талант повелителя тварей, чтобы направлять на вас волны. Вся эта неприятная плотность, которую вы совершенно верно прочитали как «нас топят», — моя работа. Ящик с компенсацией — тоже моя работа: зелья для лечения вашей девочки, тонизаторы и состав в канистрах. Я дал вам задачу на выживание и вложил в неё способ решения. Вы решили. Красивее, чем я закладывал, что случается нечасто и потому ценится.

Я молчал и думал над его словами. Стопка наблюдений, которую я собирал все эти дни, — довольный наблюдатель, доступ к медплану, «моя ставка», человек на егерской тропе, — сложилась в силуэт одним щелчком, и силуэт сидел напротив, вытянув ноги.

— Зачем вы мне это рассказываете?

— Не люблю недопонимания с личными учениками.

Я замер на пару ударов сердца и посмотрел на него, а он улыбался легко и необидно, как улыбаются хорошей карте в своей руке.

— Я не ваш ученик.

— Пока. Это всего лишь формальность. — Вейл сцепил пальцы на животе. — Видите ли, господин Доу, я в этом лагере самая странная личность с самой большой кучей секретов, и потому чужие секреты вижу издалека, профессиональным глазом. Вы за один турнир сделали столько, что материала хватит отдать вас Бюро с гарантией: слом ядра, который куда-то делся, двойная стихия при вашем ранге, срыв, который я один в этом графстве оценил правильно, пожар, в который верят егеря и не верю я, стая, взбесившаяся удивительно вовремя и удивительно адресно. — Он перечислял без нажима, скучным голосом описи. — И вот беда: увидел это не только я. Мне предложили сделку, господин Доу. Я на неё пошёл. А это означает, что на неё придётся пойти и вам.

— Объясните.

— Охотно. Выбор простой, из двух пунктов, как я люблю. Все эти сложные дилеммы — они заставляют нас слишком много думать, а это вредно. — Он поднял палец. — Пункт первый: сразу после финала офицеры Бюро берут вас под протокол как потенциально одержимого астральщика, со всеми положенными проверками, менталистами и глубиной копания, которую вы себе прекрасно представляете. — Второй палец. — Пункт второй: вы становитесь моим личным учеником, уезжаете со мной в Академию под моё поручительство и мою крышу… и проигрываете свой сегодняшний бой.

— Проигрываю.

— Красиво проигрываете. — Вейл чуть подался вперёд, и ленца в его глазах на мгновение разошлась, как ряска на пруду, показав, какой ужас таится в глубине. — Сделайте это убедительно, вы умеете, я видел записи ваших боёв на школьном турнире, вы очень долго продавали публике «везучего калеку». Бой ничего не решает: по баллам вы оторвались так, что серия — формальность, оба ваших бойца уже победили, титул ваш при любом исходе. От вас требуется одно поражение, которое ничего не стоит, против досье, которое стоит всего. Арифметика для детишек из начальной школы.

Арифметика для детишек из начальной школы. Именно поэтому я искал в ней подвох на уровне выпускного класса и нашёл, потому что он лежал на виду, как всё лучшее у Вейла.

Ему был нужен не проигрыш. Ему был нужен проигравший. Публичное поражение гасило половину моего досье само собой: финалист со сломанным ядром, продувший рядовому третьему номеру, перестаёт быть аномалией и становится везунчиком, у которого кончилось везение. Скучная строка в отчёте вместо жирного вопроса. А вторая половина сделки была проще и старше: он проверял, гнусь ли я. Личный ученик, который не гнётся, — это актив с сюрпризом, а Вейл явно сюрпризы предпочитал устраивать, а не получать.

Оставался вопрос, который в таких переговорах задают только для протокола. Протокол я уважал.

— А если я всё-таки откажусь?

Вейл улыбнулся и щёлкнул пальцами.

Дверь открылась. Вошёл человек с лицом громилы и походкой, которая с этим лицом не вязалась, мягкой и выверенной. Так ходят не вышибалы, так ходят бойцы, у которых техника съела всё лишнее. Он поставил на стол коробку, простую, деревянную, с плотной крышкой, и вышел, не взглянув ни на кого. Дверь закрылась беззвучно.

Вейл развернул коробку ко мне и снял крышку.

Внутри, в слое соли, лежала человеческая голова. Мужчина за тридцать, короткая стрижка, лицо мне незнакомое, обычное лицо, из тех, что забываешь через минуту, профессиональное лицо. Срез шеи был чистым, в одно движение, под правильным углом, без единой засечки.

Я перевёл взгляд с этого среза на потёртые ножны у его бока. Вейл проследил мой взгляд, и уголок его рта дрогнул, не улыбкой, а признанием. Работал мастер, и этот мастер сидел напротив меня, вытянув ноги, и не считал нужным это скрывать, потому что демонстрация была частью сделки, как печать на договоре.

— Это, — сказал Вейл тем же тоном, каким рассказывал про регламент, — была моя инвестиция в ваше будущее, господин Доу. Человек прибыл в лагерь позавчера с аккредитацией прессы, камера, блокнот, вопросы участникам, всё как положено, и с заказом на вас. Хорошим заказом, дорогим, вас оценили по достоинству, поздравляю. — Он аккуратно вернул крышку на место, и от этой аккуратности было хуже, чем от содержимого. — Я очень не люблю, когда моих личных учеников пытаются убить без моего разрешения…

Свой бой я проиграл. Вейл предоставил мне выбор без выбора, и я принял его игру. Вот только этот пройдоха с накрашенными глазами думал, что посадил на цепь талантливого мальчишку, а вместо него он получил тигра в человеческом обличье, для которого эта цепь всё равно что тонкая верёвка. Ты используешь меня, господин ректор, а я воспользуюсь тем, что у тебя есть, и всё равно стану свободным.

Ненавижу проигрывать, но умею. Я делал это неоднократно, если того требовала победа в большой игре. Так что я отдал этот бой максимально красиво, честно глядя публике в глаза, с полной выкладкой на последних секундах, но проиграл. Я мог взять его достаточно легко: боец с эмблемой третьей школы был крепким середняком с хорошей выучкой, но не более того. Даже не на пике формы я разобрал бы его за пару минут, не показав и трети спрятанного. Но сделка есть сделка. Я дал слово в судейской комнате, глядя на голову в соли и потёртые ножны. А слово нужно держать, ведь именно выполнение сделки показывает, насколько я управляем, и господин Вейл должен увидеть ровно то, что он сам хочет видеть. Загнанного в угол, но разумного ученика, а не дикого тигра, рвущего охотничьи порядки и опасного в своём безумии. О нет, охота на людей — это отдельный вид искусства, а мой полосатый брат научил меня терпению.

Гнуться я умею. В прошлой жизни я потратил на одну месть пятьдесят лет. Пятьдесят лет поклонов ниже положенного, лекарских одолжений людям, которых следовало травить, безупречной службы и терпения, от которого гниют зубы. Я улыбался на пирах убийцам, ставил иглы палачам, принимал подачки с рук, которые помнил по другим делам. Меня считали удобным. Полезным. Ручным. А потом моя месть созрела тихо, как зреет нарыв, и старая династия Небесной Империи кончилась вся, до последнего имени в поминальных списках, и историки новой писали потом, что она пала «от стечения обстоятельств».

Стечением обстоятельств звался Линь Ша, бывший раб, чьё племя вырезали по приказу старика Императора. Пятьдесят лет — и я вернул долг, вырезав чужими руками всех, в ком текла его кровь.

Так что да, я умею гнуться. Просто те, кто видел, как я гнусь, частенько умирали после того, как я распрямлялся.

Перед помостом меня провожала команда так, как провожают на бой, который считают моим по праву. Эйра, серая после своего поединка, но со светящимися от счастья глазами, сказала лишь одно слово: «Разбери». Дэмион молча стукнул кулаком о моё плечо. Лина показала два больших пальца и трибунный оскал. И только Алиса, державшая меня за рукав до последней секунды, вдруг наклонила голову тем самым своим движением птицы, ловящей то, чего нет в воздухе, и ничего не сказала. Совсем ничего.

Я унёс это молчание с собой на помост, как уносят камешек в ботинке.

Она видела. Не план — планы даже её Зрению не по зубам. Она видела, что я иду туда другим шагом, чем ходил все эти недели. Ничего, Морок. После объясню столько, сколько смогу; это, кажется, становится нашей с тобой валютой.

Бой я строил как хороший спектакль, с завязкой, нарастанием и развязкой, в которую поверит даже скептик.

Завязку зал знал наизусть и без меня: Алекс Доу, везучий калека из сорок седьмой, парень с когда-то сломанным ядром, который весь школьный турнир выигрывал «на характере» и лишь чудом. На турнире академии эту легенду я продавал уже всему графству, и сейчас она лежала на прилавке, готовая к употреблению; оставалось лишь сдуть с неё пыль. Первые две минуты я дрался ровно на уровне легенды: грязновато, цепко, на зубах, беря удары, которые «не успевал» разминуть, и отвечая ровно настолько хорошо, чтобы трибуны болели за меня. Трибуны болели: люди любят везунчиков, и они же их проклинают после поражения. После всех этих этапов в разломах и рекордного счёта за безродного из сорок седьмой болело полграфства.

Нарастание я подал через противника. Парень с дворянским гербом на плече, молодой бык на червлёном поле, дом из мелких, но старых, — дрался чисто и зло, хорошей столичной постановкой: работа вторым номером, встречные на мой шаг, локти закрыты, подбородок прибран. Учили его дорого и не зря. Я позволил ему поймать темп, а это отдельное ремесло — дать себя поймать так, чтобы ловец поверил в собственную ловкость. Раз за разом его связки приходили на четверть удара сердца раньше моих ответов, дважды его встречный доставал меня в скулу и в корпус, и оба раза я выбирал эти удары сам, как выбирают овощи на рынке: не гнилые, но и не такие, за которые переплачивают. Скула горела, рёбра ныли поверх старой трещины, тело ворчало на хозяина, устроившего ему этот театр. Терпи. Нам за него заплатят.

Публика приподнялась. Запахло сенсацией, и я им её дал, разыграв свою главную карту.

Его лоу-кик пришёл мне в левое бедро, обычный рабочий удар, из тех, что принимают на набитую ногу и забывают, и я его принял. Чуть-чуть не так. На волос глубже, чем надо, с креном, с перекошенным на долю секунды лицом, и дальше весь бой левая нога рассказывала залу свою маленькую историю. Я припадал на неё. Я разворачивался через правую там, где короче было через левую. Я дважды ушёл от размена, который выиграл бы, потому что выигрывался он с опорой на левую. К четвёртой минуте это видели трибуны. К пятой это видели ложи. К шестой — и я готов был поставить годовой заработок — это видел каждый, кто смотрел бой профессиональными глазами и делал заметки.

Смотри внимательно, Отто фон Крампф. Ты ведь смотришь, ты или твои люди, неважно. Ты охотник на людей, что ломает людей по суставам. Как говорил Хант — по суставу за приём. И сейчас весь этот помост крупными буквами пишет для тебя адрес: левая нога, барон. У везучего калеки из сорок седьмой есть старая недолеченная слабость, теперь ещё и задокументированная на глазах у всего графства, и на нашей дуэли ты пойдёшь на неё, как идёт щука на блесну, потому что твоё ремесло не прощает непрочитанных слабостей. Охотник, не проверивший подранка, — это не охотник, а самоубийца с лицензией. Ты проверишь, не можешь не проверить. Первую атаку ты построишь на левую ногу, или вторую, если ты осторожен, но построишь обязательно, всем весом, с полной уверенностью человека, бьющего в известное. И в эту секунду твоя уверенность будет стоить тебе того, чего стоит любая уверенность, взятая из чужих рук.

Читай, барон. Я писал это для тебя. Максимально разборчивым почерком, чтобы ты, жирная тварь, смогла это прочитать.

Развязка вышла даже трогательной. Бык на червлёном поле поймал меня на связке через ту самую ногу: финт вниз, я «просел» на левой, колено подломилось убедительно и вовремя, и его завершающий удар я взял корпусом так, что улетел за круг и не сумел встать до счёта. Пытался честно, дважды, на глазах у всех, и оба раза левая нога складывалась подо мной, как складывается вравшая всю жизнь ширма.

— Победа — третья школа!

Зал выдохнул наполовину разочарованно, наполовину растроганно: красивые поражения публика любит едва ли не больше побед. А парень с гербом просиял, как новогодняя витрина, вскинул кулаки, крутанулся к своей трибуне и вдруг вернулся, и протянул мне руку, и помог встать, придерживая под локоть с искренней неуклюжей заботой человека, которого дома учили, что противника уважают.

— Хороший бой! — Глаза у него горели, как у мальчишки, впервые обыгравшего отца в шахматы. — Слушай, честно, я думал, ты меня разберёшь. Нога, да? Ты по ней ещё с разлома ходил криво, я видел!

Видел он, да ещё с разлома. Милый мальчик, я начал ходить криво ровно тогда, когда решил, что пора. Но говорить я этого, разумеется, не стал. Я опёрся на его локоть чуть тяжелее нужного, поморщился в правильную сторону и сказал то, что он запомнит и перескажет:

— Хороший бой. А с ногой… да, старая история. Сегодня мне не повезло.

Иди, бычок. Расскажи всем. Чем больше ртов повторит мою легенду, тем крепче она стоит.

Счёт серии стал два-один, и на этом серия кончилась. Три боя, три бойца, большинство за нами: моё поражение было последним поединком финала и не меняло в его итоге ничего, кроме строчки в моей личной статистике. Вейл не соврал ни в одной цифре. Сделка, в которой продавец не врёт в цифрах, — это самый опасный сорт сделок, потому что подвох в них лежит не в столбцах, а между. И один из таких продавцов с молчаливым любопытством выглядывал из моего ядра.

— Победитель турнира графства — сорок седьмая школа!

Что было дальше, я помню слоями, как помнят шум: рёв трибун, серебряный кубок с гербом графства, который Эйра, Дэмион и я держали втроём, потому что по отдельности после этих двух недель его не удержал бы никто из нас. Лину, вопившую что-то счастливо-нецензурное с трибуны. Алису рядом с ней, аплодировавшую точно в такт залу, хотя видеть зал она не могла, — она слышала его и была его частью. Пресса щёлкала своими фотоаппаратами, и, если бы не Вейл, не исключено, что именно в этот момент моя голова была бы прострелена. Ложи аплодировали стоя, далеко не все, но больше половины, и по тому, кто сидел, можно было составлять карту будущих проблем.

Центральную ложу я прочёл отдельно, быстрым косым взглядом. Граф Рэдклифф аплодировал коротко, положенное число хлопков, ни одним больше, и смотрел при этом не на кубок и не на команду, а на меня. Рядом с ним молодой Рэдклифф что-то говорил отцу, не поворачивая головы, а за их креслами, в тени навеса, стоял отец Артура. Человек, которого я запомнил и которого нужно опасаться. Тяжёлый, с выправкой старой службы и взглядом пса, которому сказали «рядом». Эта ложа не болела за нас. Она не болела ни за кого, она попросту наблюдала за ситуацией.

А потом на помост поднялся Марк Вейл, и шум стих сам, без единого жеста с его стороны. Есть люди, перед которыми тишина наступает в порядке самосохранения.

— От имени Академии Вэйхолла. — Голос его без всяких усилителей доставал до последнего ряда. — Победители турнира графства получают право на обучение. Турнир командный, и правило в нём простое: выигрывает пятёрка, проигрывает пятёрка. Значит, и стипендия одна на пятерых или ни на кого. Полную стипендию Академии получает вся команда сорок седьмой школы. Все пятеро. Мои искренние поздравления ребятам. Те, кого считали аутсайдерами, смогли вырвать победу в упорной борьбе, что ещё раз подтверждает мудрость господина графа. — Он кивнул в сторону ложи владетеля. — Таланты могут найти свой путь наверх. Да, он никогда не будет простым, но если ты готов выложиться по полной и рискнуть, то у тебя есть шанс изменить свою судьбу.

Трибуны взорвались. Наш сектор кричал громче всех, Лина орала так, что перекрывала прессу. Полная стипендия Академии для пятерых с городского дна — это было больше, чем кубок. Это была другая жизнь, выданная под роспись, и, что важнее, выданная по счёту, а не из милости. Они её взяли сами. Каждой точкой обороны, каждой ночью на кромке, каждой головой по егерскому счёту. Вейл тут был только рукой, которая передаёт бумагу.

Вейл переждал шум с терпением человека, который знает, что главная карта ещё в рукаве. Потом поднял руку, и стало тихо.

— И ещё один момент.

Он выдержал паузу, длинную, театральную, безупречно рассчитанную. Я почувствовал, как эта пауза находит меня в толпе, как находит остриё.

— Мой личный ученик выпускается из Академии этой весной, — сказал Вейл. — Место освобождается. Я не брал себе нового ученика, так как не находил достойного кандидата. — Он повернул голову, и полторы тысячи взглядов повернулись следом, к нашему сектору, ко мне. — Я беру его сейчас, перед всеми вами, и пусть каждый знает: отныне и пока не будет сказано обратного, Алекс Доу из сорок седьмой школы становится моим личным учеником.

Секунда полной тишины, а потом плац просто снесло.

В нашем секторе реакции разложились по характерам, как по полкам. Лина заорала «ДА-А!» раньше, чем осознала услышанное: она болела за своих оптом, не вникая. Эйра не заорала. Она повернулась ко мне, и бровь её сказала длинную фразу с вопросительным знаком в конце, потому что наследница дома Чен слишком хорошо знала, что ректоры не раздают такие подарки с помоста, не взяв что-то с прилавка заранее. Дэмион смотрел не на меня, на Вейла, тяжело и оценивающе, как смотрят на нового игрока за столом, где уже сидят твои люди. А Хант жевал свою вечную сигарету и глядел на всё это с выражением, которое я не взялся бы прочесть даже за деньги. Его актив только что накрыла чужая рука, рука выше, богаче и с лучшими картами. Наставнику из школы отбросов оставалось либо радоваться за ученика, либо пересчитывать свои длинные планы. Судя по челюсти, он делал и то и другое одновременно.

А вот Алиса не хлопала.

Она стояла рядом с Линой, повернув перебинтованное лицо точно в мою сторону, и держала руки опущенными. Весь плац ревел, и в этом рёве одна слепая девочка молчала, потому что слышала в моём молчании то, чего не слышал никто, и ей это не нравилось. Мы поговорим, Морок. Обещаю. Только сначала мне нужно понять, что именно я тебе расскажу. Как бы банально это ни звучало. И я снова и снова говорю себе эту фразу.

Я стоял в этом рёве, опираясь на «больную» ногу ровно настолько, насколько положено легенде, и раскладывал по полкам то, что сейчас произошло. Безродный сирота из худшей школы графства стал личным учеником ректора Академии на глазах у графа, у лож, у прессы, у всех, кто вёл на меня папки и строил версии.

Стипендию он нам не дарил, её мы вырвали сами, и он это отдельно проговорил вслух, чтобы никто в ложах не записал её на его счёт. Значит, платил он одним, и платил щедро. Одним объявлением Вейл накрыл меня своим именем, как накрывают крышей, и повесил на эту крышу табличку с моим адресом, видную теперь из любой точки империи. Защита и мишень в одном флаконе. Умные люди иначе не дарят.

В толпе у лекарских палаток я поймал взглядом Кайру. Она не аплодировала. Она смотрела на меня поверх голов спокойно и внимательно, как смотрят на цифру, которая опять не сошлась, и что-то прикидывала. Я убрал и это в стопку. Стопка у меня за этот турнир выросла в солидный архив, который нужно будет разбирать. Небо, почему во всех мирах сборище аристократов — это тот ещё змеиный клубок?

Телефон в кармане дрогнул, один раз, коротко. Я глянул позже, уже в проходе: сообщение с чистого номера, всего два слова, и от них мне стало на душе безумно тепло. «Горжусь тобой». Где-то в столице Мира смотрела трансляцию, считала мой проигрыш вместе со всеми и, зная её, единственная на свете уже прикидывала, кому и зачем этот проигрыш был продан. Ничего, солнце. За ужином расскажу. Теперь у нас накопилось на очень длинный ужин.

Вейл нашёл меня в подтрибунном проходе, когда праздник уже перекатился на плац и здесь стало пусто. Опять пусто. У этого человека вокруг всегда образовывалась пустота нужного размера, и я начинал думать, что это не привычка, а профессия.

— Красивый проигрыш, господин Доу, — сказал он негромко, для одного меня. — Особенно нога. Я почти поверил.

Почти. Значит, не поверил ни на грош.

Я молчал и ждал продолжения, потому что продолжение шло, я слышал его приближение так же ясно, как слышат шаги в пустом коридоре. Человек, который раскусил липу, не сообщает об этом просто из вежливости. Он сообщает, чтобы ты знал: то, что ты считал своей тайной, лежит у него в кармане.

Вейл встал напротив и посмотрел на меня иначе, чем смотрел до сих пор. Всю нашу короткую историю он глядел на меня с ленивым удовольствием коллекционера. Сейчас лень ушла целиком, и то, что осталось под ней, разглядывало меня без всякого удовольствия, деловито и внимательно, как разглядывают инструмент перед работой.

— Через три дня у вас дуэль с бароном Крампфом, — сказал он. — И мне нужно, чтобы он умер.

Проход был пустым, и слова в нём не отражались. Они просто повисели немного и осели.

— Глядя на то, как вы сражаетесь, я вижу, что вы сможете его убить, и мне даже не придётся вам особо помогать. — Он говорил ровно, без нажима, тем же скучным голосом описи, каким перечислял моё досье в судейской. — Собственно, вы уже начали. Нога была написана не для трибун, господин Доу, и не для прессы. Она была написана для одного жирного охотника на людей, который не выходит на бой, не проверив известную слабость. Я прочёл ваше письмо. Оно хорошее. Но мне нужно, чтобы это было красиво. Убей его красиво — и увидишь, что Марк Вейл не только много требует, но и даёт не меньше.

Вот теперь я понял, за что заплатил на самом деле.

Я думал, что продал ему поражение и купил крышу. Я ошибся в товаре. Поражение он покупал не ради моего досье и даже не ради проверки, гнусь ли я. Он покупал бойца, который согласился лечь по приказу, потому что боец, который лёг по приказу, поднимется по приказу тоже. Проверка была не на характер. Проверка была на управляемость перед тем, как выдать заказ.

И письмо барону, которое я писал своей кровью и своим унижением, он прочёл первым. Мой план не отменили. Мой план присвоили.

Где-то глубоко внутри меня поднялась дикая ярость. Я помнил это ощущение. Годы назад, в прошлой жизни, мне уже вручали задание таким тоном. Тогда у меня на шее ещё оставались следы от ошейника, а на спине — следы плети, и человек, отдававший приказ, тоже не сомневался, что я его выполню.

Он не ошибся, кстати. Я его выполнил, а через десять лет он выблёвывал свои внутренности, умоляя его спасти, а я стоял и смотрел на то, как он медленно умирает.

— По кодексу простолюдину, вызванному благородным, секундант не положен, — продолжал Вейл, и в голосе его появилась почти отеческая деловитость. — Вы это, полагаю, уже выяснили. Но личный ученик имеет право на присутствие наставника, а наставник имеет право следить за соблюдением правил. Я позабочусь, чтобы вам никто не мешал выполнить свою задачу, Алекс Доу. Ни секунданты барона, ни его люди на трибунах, ни те, кто захочет уточнить регламент в неудобный момент.

— А если я откажусь?

Спросил я скорее по привычке, потому что ответ на этот вопрос он уже показал мне в судейской, в деревянной коробке, в слое соли.

Вейл улыбнулся. И в этой улыбке не было ни угрозы, ни давления, только спокойная уверенность человека, который правильно оценил товар и знает, что товар это понимает.

— Вы не откажетесь. Вы собирались убить его ещё до нашего разговора. — Он поправил полу плаща, и потёртые ножны на боевой подвеске снова ушли из виду. — Разница между нами, господин Доу, только в одном. Вы полагали, что делаете это по своей воле.

Он шагнул мимо меня и на ходу, не оборачиваясь, добавил то, ради чего, кажется, и затевал весь разговор:

— Через три дня мне нужна смерть барона Крампфа. Что вы будете делать с его племянником, мне откровенно плевать.

Шаги отдалились и стихли. Я стоял в пустом проходе, слушая, как за стеной ревёт праздник в мою честь, и держал в руках кубок, который мы взяли своими руками, стипендию, которую взяли ею же, место личного ученика ректора и заказ на убийство.

Первые две вещи мне никто не давал. Вторые мне пришлось взять потому, что у меня не было выбора.

Голос Вейла догнал меня уже от поворота, негромкий и почти ласковый.

— Добро пожаловать в мой мир, ученик…

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.