…телефон. Где-то зазвонил телефон.

Звук доносился с неба над англиканским кладбищем Святого Иоанна на Мейн-стрит в Порт-Далхаузи. Из земли торчали надгробные плиты, серые, как гнилые зубы.

Ноги сами понесли меня по коридору из могил. Когда я дошла до конца одного из рядов – Конрад Т. Беллуэвер 1877–1878 Вечного покоя, моя любовь, – то звон усилился. Казалось, сверчок засел в моем ушном канале, потирая лапками: скрии-скрии-скрии.

Три надгробия возвышались на земляном валу. Два из них накренились; последнее было опрокинуто, вырванное из корней, опутывающих его основание.

Земля задрожала под моими ногами (босыми, ногти были выкрашены в аквамариновый цвет). Дерн разошелся в стороны с треском отрываемой липучки, и в земле раскрылась рваная пасть.

Звон доносился из этой пустоты.

Там, внизу, вместе с жуками и дождевыми червями, двигалось что-то еще… что-то большое и, возможно, личиночное.

Я могла их видеть. Три тела… или то, что осталось от тел, пролежавших под землей месяц.

Надгробия были достаточно новыми, и мох еще не успел их облепить. Имена были высечены на граните и покрыты погодостойкой краской.

Аллан Теллер, Уилл Стинсон, Чед Дирборн.

Они выползали из своих гробов, выплевывавших трупы, словно полупережеванные кусочки пищи. Их похоронные костюмы – такие, что застегиваются на молнию на заднице, как детские пижамки, – свисали с останков изъеденными червями лохмотьями.

Тела напоминали сдувшиеся стручки. Головы были плоскими, как у камбалы, а расплющенные черепа – толстыми оладьями. Какое-то непостижимое давление исказило их черты: глаза, нос и рот словно стянулись в узел и оказались на скомканной плоти лба.

Глаза – эти мертвые, гноящиеся глаза – бессмысленно таращились из-под залысин. Но кое-что у них все еще было. Волосы. Густые, кудрявые и волнистые, о да, идеальные волосы.

Пропавшие мальчики издавали какие-то вязкие звуки, высасываясь из земли, не столько карабкаясь, сколько извиваясь, как моллюски. Они не разговаривали, но это не означало, что они молчали: из них вырывалось шипение, как из сдувающегося пляжного мяча, от которого у меня мурашки побежали по коже.

Это тебя, Маргарет.

Голос Аллана Теллера. Но звук исходил не из его рта. Конечно же, нет: его губы были стянуты в подобие кошелька для монет, который хлопал по носу. Голос исходил из какой-то другой, потаенной части его существа.

Возьми трубку, ты, тварь помойная.

Мертвые мальчики поползли к моим босым ногам, неся с собой тошнотворную вонь могилы. Их руки распростерлись на земле – шесть ветроуказателей в полный штиль. Груди походили на мешки, набитые влажным мусором. Злобный огонь горел в глазах.

Какими бы бесполезными мы ни казались, Маргарет, дорогая, мы все равно можем причинить тебе боль.

Еще хуже было чувство, что там, внизу, под гробами мальчиков, находилось что-то еще; что-то ужасное, вселившееся в их тела, игривое и хихикающее, ощущающееся как скрежет по моей шишковидной железе. Тысяча внимательных желтых глаз, в которых гноился разум, наблюдала за мной.

Мальчики, или то, что управляло ими из недр земли, зашептали.

Ты сойдешь с ума, как только мы к тебе прикоснемся, тебе не кажется?

Если я позволю их разлагающимся конечностям обвиться вокруг меня… Господи, разве от такого зрелища можно не сойти с ума, разве можно не закричать от ужаса?

ОТВЕТЬ НА ЭТОТ ГРЕБАНЫЙ ЗВОНОК…

Меня вырвал из сна писк моего Samsung Galaxy.

Я потянулась за ним с осоловелым взглядом. Смахнула смартфон с прикроватной тумбочки в тарелку с остатками картофельных чипсов «Калби» со вкусом понзу. Вот дерьмо. Достав его, я стряхнула с экрана крошки.

Между трещинами, похожими на паутину, на экране Galaxy появилось текстовое сообщение:

Неизвестный номер.

Я все еще видела вдавленную голову Аллана Теллера, его рот, как у золотой рыбки, открывающийся и закрывающийся, когда он выбирался из гроба…

Дзинь!

У меня сердце ушло в пятки – это, конечно же, заставило меня сесть. Мои ноги коснулись ковра. Небо висело низко и просвечивало сквозь венецианские жалюзи. Я уже несколько недель не выглядывала в это окно.

На полу валялись потрепанные манги и книги в мягких обложках, тарелки с пятнами засохшего томатного соуса. Я ударилась бедром о край стола, и страницы моего нового рассказа – под (черновым) названием «Стальное окно» – разлетелись по полу.

Кто мне пишет? Кто-то из Нортфилда решил надо мной подшутить?

Нет, вряд ли. Никто в моей старшей школе не называл меня Черри. К тому же я очень давно не показывалась в Нортфилде.

Дзинь!

В следующее мгновение я услышала грохот грузовика, проезжавшего по кварталу.

Спотыкаясь, я добрела до входной двери в одних трусах и футболке с кроваво-красными пятнами Mountain Dew Code Red. Прильнула к глазку как раз вовремя, чтобы увидеть, как какой-то чувак забирается обратно в свой грузовик FedEx.

Когда я открыла дверь, на крыльце лежала коробка. С «Чер Джун Карпентер» в качестве адресата. А в графе «Отправитель» было только два слова: «Плам Этуотер».

Меня зовут Маргарет. Для одних – Мэгги, для других – Мэгс, а для одного тупицы, считающего себя отличным юмористом, – «Слониха».

И только один человек называл меня Черри. Моя лучшая подруга, Чарити Этуотер. Она называла меня «Черри». А я ее – «Плам»[3].

И Плам была мертва.

Сначала я застыла в замешательстве, но вот следующее чувство понять было куда сложнее. Страх? Чего мне тут бояться? Светит солнце, я дома. И все же тот кошмар продолжал крутиться у меня в голове. Чед Дирборн и Уилл Стинсон, выглядывающие из дыры в земле, напоминающие комок лапши быстрого приготовления.

Я бесшумно вернулась в свою комнату, зажав коробку под мышкой. Мои родители все еще дрыхли в своей постели.

Я расчистила место на столе, разрезала упаковочную ленту ножом X-Acto. Перебирала упаковочные шарики, пока пальцы не сомкнулись вокруг…

Я чуть не уронила эту штуку. На ощупь она была омерзительно теплой, как удаленная опухоль или… или обезьянья лапа. Мы читали один рассказ на уроке английского в прошлом семестре. В финальной сцене мистер и миссис Уайт сидят дома, а их сын Герберт – погибший в автомобильной катастрофе, но теперь уже не мертвый – неистово стучит в их дверь.

Это был совершенно новый iPhone. Больше в коробке ничего не было. Только телефон.

Заинтересовавшись, я включила его. Зазвучала мелодичная музыка в стиле Apple, словно Стив Джобс насвистывал что-то из загробной жизни. Экран засветился.

Фотография на нем была старой, сделанной в трейлерном парке Вуди-Нот, где жила моя семья до того, как изобретение отца сделало нас богатыми.

Плам и я. Мы стоим бок о бок, положив руки друг другу на плечи, перед домом, в котором я выросла. Солнце на выжженной траве, три ободранные коленки из четырех, у меня не хватает зуба, волосы Плам схвачены розовыми заколками. Мы по-дурацки счастливы.

Смартфон звякнул у меня в руках.

Меня охватила ярость (кто, на хрен, прислал это?), за ней последовал шквал недоумения (зачем кому-то понадобилось отправлять это?), но самый главный вопрос был другой.

Что, черт возьми, здесь происходит?

Неужели это сообщение, отправленное моей покойной лучшей подругой?

Покойной. Да. Она была мертва. Именно так думали мои сокурсники и все остальные в этом захолустном городишке в течение последнего месяца. Полиция, очевидно, разделяла это мнение. Да, копы постучались в пару дверей. Даже прочесали кусты вокруг свалки, берег реки, гребной клуб. А после этого развели руками. Я продолжила работу за них. Развешивала плакаты «Пропал человек» на телефонных столбах. Поговорила со всеми, кто знал Плам, и еще со многими из тех, кто не знал. Но даже я потеряла надежду, охваченная ноющим беспокойством, что она не хотела, чтобы ее кто-то нашел, особенно я.

Я смирилась с тем, что моей подруги Плам – такие прозвища мы придумали друг другу из-за дорог, на которых выросли: Черри-клоуз и Плам-лейн – больше нет. Боже, я представляла ее мертвой. Как ее тело, валяющееся посреди какого-нибудь поля, обгладывают вороны. Я не могла избавиться от возникшего в моей голове образа, назойливого, как та дерьмовая реклама McAfee.

Но этот телефон… Неужели это была Плам? Или же какой-то бесчувственный мудак решил так жестоко надо мной подшутить?

Дзинь!

Подождите, зачем я ее слушаю?

Этот вопрос я задавала себе, надевая свой последний чистый бюстгальтер, тот, с чашечками-ракушками, которые врезались мне в подмышки. Я натянула свежую рубашку и влезла в джинсы.

Дзинь!

С чего мне вообще пришла идея следовать тому, что мне приказывает телефон?

– Конечно помню, – прошептала я, уставившись на экран с открытым ртом. Весной, когда нам было по одиннадцать, когда в Вуди-Нот начали распускаться тюльпаны, Плам призналась, что часто не спит по ночам, представляя похороны различных знакомых ей людей. Своей мамы, там, или нашего учителя в пятом классе, мистера Ламберта.

Она тогда спросила меня:

– Это странно?

А я ответила:

– Как это может быть странным, если я представляю себе в точности то же самое?

Это я предложила устроить похороны друг друга. Мы по очереди лежали на столе для пикника у подковообразных ям, скрестив руки на груди.

Мы собрались здесь, чтобы почтить память Чарити Этуотер, которая погибла, сражаясь с девяноста девятью ниндзя. Она убила девяносто восемь, но последний из них разрубил ее пополам. Мы чествуем ее жизнь, любовь, страсть убивать ниндзя…

Часы на iPhone показывали 07:08, когда я на цыпочках спустилась по лестнице к входной двери.

Мне не хотелось будить родителей. У них могли возникнуть вопросы. Мой Samsung лежал в заднем кармане, а новый iPhone я держала в руке.

Дзинь!

Не сдержавшись, я впервые набрала ответное сообщение:

Я узнала все, что только можно, о стадиях принятия, и «Смирись с внезапным возвращением твоей лучшей подруги из мертвых» в них точно не было.

Дзинь!

Я почти слышала, как Плам спрашивает об этом, представляла, как она, вздернув подбородок, смотрит на меня с надеждой в глазах.

И как я могла закончить это предложение? Вариантов было так много.

…с тех пор, как все полетело в тартарары?

…с тех пор, как с тобой случилось это ужасное происшествие?

…с тех пор, как мы перестали быть лучшими подругами?

…с тех пор, как ты…

С каких пор, Плам? С тех пор, как ты что?

Я осторожно приоткрыла входную дверь. Ноги сами понесли меня к крыльцу. Не успела я опомниться, как оказалась на тротуаре.

Дзинь!

Как я могла на это отреагировать? Моя лучшая подруга плывет по реке Стикс…

«Подожди-ка. Никто не знает этого наверняка, – раздался голос в моей голове. – Ее тело так и не было найдено».

Ну, тогда пропала без вести. Как минимум. И кстати, как девочка-подросток вообще могла пропасть по собственной воле?

«Но это же возможно?» – спросил тот же голос.

Нет, честно говоря. В первую очередь потому, что Плам была бедной. Той самой, поедающей бутерброды с коричневым сахаром, стирающей одежду в раковине, и эта бедность въелась мне в душу, потому что я выросла так же, как она: семнадцать лет в убогом трейлерном парке, пока патент моего отца не одобрили и мы не стали миллионерами буквально за одну ночь. Затем был жуткий особняк в вычурном стиле в Executive Acres и гоночная машина с системой закиси азота в гараже на пять машин: папа участвовал в гонках на скоростной трассе в Мерритвилле по пятницам вечером. Мама же получила мерседес и возможность красить волосы в салоне, а не самостоятельно, с помощью бутылочки Nice ’N Easy.

Но, видите ли, Плам так и осталась в трейлерном парке. Такие девушки, как она, не строят замысловатых планов, как изменить свою жизнь. В какой вселенной они могут позволить себе такую роскошь? Бедных девочек выбрасывают на обочины шоссе, режут на куски, заливают цементом и топят в лагунах. Бедные девочки пропадают без вести, а жизнь продолжается. Итак, когда дело Плам было закрыто и все смирились с тем, что она, по логике вещей, наверняка мертва…

Теперь из всех возможных способов воссоединиться моя лучшая подруга выбирает сообщения на новый iPhone, оставленный на моем крыльце?

Я внезапно осознала, что впервые за целую вечность вышла на улицу, и у меня закружилась голова. Солнце припекало. Я напоминала младенца, вразвалочку разгуливающего без панамки.

Я нажала на экран iPhone и начала на автомате тапать по экрану.

Потребовалась секунда, чтобы понять, что в телефоне нет паролей ни для одного из моих аккаунтов. Поняв, что через него не могу получить доступ к моей онлайн-жизни, я отключила его.

После исчезновения Плам я практически перестала пользоваться социальными сетями. Меня тошнило от всех этих постов, в которых совершенно посторонние ей люди выражали свои соболезнования и рассказывали, каким хорошим человеком она была.

Ее яркое пламя погасло слишком рано.

Я написала о Плам всего один раз. Ей всегда нравилась цитата из «Изгоев» С. Э. Хинтон. Позже я узнала, что это была цитата из стихотворения Роберта Фроста.

Ничто золотое не вечно.

Эта фраза, конечно, прекрасно описывала Плам, но, думаю, в большей степени она была о том, как недолго каждый из нас остается молодым. Эта часть нашей жизни тает с каждой минутой, утекает сквозь пальцы, и мы никогда не догадаемся, где находится финишная черта, пока грудью не порвем ленту.

Опубликовав это, я почувствовала себя дерьмово. Как будто и я использовала имя Плам для внимания и лайков.

Добравшись до Крествью, я направилась прочь из стерильной страны чудес под названием Executive Acres, – более претенциозно назвать не могли? – мимо бугристых газонов, где поверх строительного мусора были уложены полосы дерна. Я тяжело дышала, на шее выступили капельки пота. iPhone издал звук нового уведомления. Я вытащила его. Срочное новостное сообщение.

Я вспомнила свой сон. Как эти трое учеников из моей школы – старшеклассники, из того же выпускного класса, что и я – выползали из своих гробов.

Вынув iPhone из чехла, я проверила настройки уведомлений.

Должно быть, их установил тот, кто прислал телефон.

Пять уведомлений от Google. Пять имен.

Чед Дирборн. Аллан Теллер. Уилл Стинсон.

Чарити Этуотер.

И, наконец – и от этого я вздрогнула всем телом, – Маргарет Карпентер.

Я быстро просмотрела фотографии, прикрепленные к статье.

На первой был изображен Аллан Теллер, с тонкой шеей и подловатой ухмылкой, на второй – Уилл Стинсон, похожий на среднестатистического ютубера, и, наконец, Чед Дирборн – бесстрашный лидер с харизмой известной рок-звезды, приятно улыбающийся, наслаждающийся лучшими годами своей жизни.

Конечно, они были счастливы. Все трое происходили из старинных семей, водили машины, купленные на деньги корпораций их родителей, и, будучи старшеклассниками из Нортфилда, творили в школе что хотели вместе с девушками с аналогичным статусом: инстаграмщицей Мирандой Ланкастер, Вандой Холлис с шелковистыми кудряшками и Глендой Кертис с ее невероятно большими сиськами.

«Слониха». Это прозвище Аллан Теллер пытался навязать мне после прошлых рождественских каникул. Он заметил меня в коридоре и затараторил в стиле спортивного комментатора:

– Она выходит на ринг пря-я-я-ямо из столовой. Наша фаворитка одета в мешок, весит полтонны, толстая, немытая… Встречайте – Слони-и-иха!

Ну, прибавила я пару кэгэ за праздники, и чего? Мне нравится гоголь-моголь, это не преступление. Всем было плевать, кроме этого говнюка Теллера.

– Какая интересная тактика, – усмехнулась я. – А ты всех девушек в школе бодишеймишь? Или я для тебя особенная?

– Нет. – Аллан ссутулился, в его близко посаженных глазах было что-то от хорька. – Не понимаешь ты шуток, Марго.

Несмотря на то что на этом все закончилось, меня тогда поразила мысль, что Аллан Теллер когда-нибудь станет взрослым и лет так в сорок будет объяснять своему малолетнему сыну, как однажды, еще в старших классах, назвал другого человека «Слонихой».

В те дни все это было вполне приемлемо, Фредерик, дорогой мой! Потому что, видишь ли, она заметно прибавила в весе в районе груди и ягодиц. Стоит также упомянуть, что в то время у нее еще и денег не было.

Теллер был одним из тех парней на вечеринке «Горящий фургон»… Они втроем были причастны к тому, что произошло с Плам.

Аллан Теллер, Чед Дирборн, Уилл Стинсон.

На сегодняшний день все трое числились пропавшими без вести… – я просмотрела статью – ну да, около двух недель. Плам отсутствовала гораздо дольше.

Дзинь!

Пять сообщений о пропаже. Четыре имени из пяти принадлежали ученикам моей школы. Черт, так вот как они исчезли? Они тоже получили телефон и, как идиоты, сделали то, что им было велено?

Это она. Это могла быть только она.

Так утверждала рациональная часть меня. Плам была единственным человеком, который мог знать такие интимные подробности. Но где-то под логикой, в глубине моего сознания, скрывалась мысль, от которой легонько покалывало кожу головы.

Что, если Плам действительно жива? Это значит, что она, моя лучшая подруга, не сообщила мне об этом, позволив оплакивать себя целый чертов месяц?

Что, если ей пришлось исчезнуть? Что, если она намеренно скрывается от полиции так долго, не выдавая себя? И все это ради того, чтобы доказать, что всем наплевать на пропажу кого-то вроде нее.

Это был бы самый крутой поступок, который кто-либо когда-либо совершал в нашем засранном городе.

Я шла, опустив голову и стиснув зубы. Уставившись на телефон, я даже не сразу поняла, что добралась до угла Крествью и Лонниган.

– Маргарет?

Он оседлал свой велосипед BMX, и переднее колесо вскочило на бордюр. Узкие джинсы с прорехами на коленях – не дизайнерскими, а обычными, – простая футболка (а под ней – сплошные кости), джинсовая куртка. Эту куртку, казалось, сперли у какого-то роуди из 80-х, но он носил ее с такой искренностью, что смотрелось отлично.

Он направил велосипед в мою сторону. Его кеды Converse All Stars волочились по тротуару. Гарри Кук, представитель легендарного вида: пацан-подросток, не являющийся полным мудаком.

– Привет, Мэгс.

– Гарри, что ты здесь делаешь?

Зажав перекладину между ног, он заправил волосы за уши, как обычно делал, собираясь сказать что-то серьезное, а серьезность была у Гарри по умолчанию.

– Мне прислали сообщения. – Он вытащил свою потрепанную «Моторолу», чтобы показать мне. – Крествью и Лонниган, Крествью и Лонниган, иди быстрее… вот и…

– Значит, ты просто сделал то, что велели какие-то там сообщения?

Гарри неуверенно повел плечами, будто и его самого беспокоил тот факт, что он не мог сказать, зачем пришел. И это пугало: Гарри Кук был из тех, кто в принципе почти ни о чем не беспокоится.

– Вам следует знать, миледи, – объявил он наигранно величественно, – что я бросил пить свои таблетки. У меня от них туман в голове и… – Он поднял руки, согнув их в локтях, и резко опустил обе сразу. – Сосредоточенность течет по моим венам. Сечешь? Чисто, ровно, как эти линии.

– Может, стоило просто дозу уменьшить?

– Никаких компромиссов с линиями!

Дзинь!

Дзинь!

Я ответила:

Гарри, приблизившись достаточно, чтобы рассмотреть телефон, присвистнул.

– Это не мой, – объяснила я. – Мне подбросили его на крыльцо сегодня утром.

Исходящий от Гарри резкий запах ударил в нос: картерное масло, WD–40 и что-то еще, щелочное и дикое, не поддающееся определению.

– Кто прислал тебе телефон?

Я показала ему экран.

– Думаю, это Чарити.

– Чушь.

Нежно сжав мое запястье, он повернул телефон так, чтобы солнце не светило на экран, и прочитал наши последние сообщения.

– Что это за прикол с девяносто девятым ниндзя?

– Я правда думаю, что это она, Гэр.

Дзинь!

На автобусной остановке красовалось похотливое лицо местного адвоката-стервятника Лео Златара. Таких еще называют «охотниками за травмами».

Попал под машину? Звони Лео.

Лакированное дерево было влажным от утренней росы. Гарри сел первым, повозив задницей по рейкам, чтобы просушить их.

– Садись, садись, – удовлетворившись, позвал он меня.

Как только я опустилась на скамейку, телефон опять звякнул.

Дзинь!

Я уставилась на файл с открытым ртом.

Нажмите, чтобы воспроизвести.

Я переглянулась с Гарри. Выражение его лица говорило: «Решай сама, Мэгги».

Я тапнула большим пальцем по иконке.

Привет, Чер. Послушай, мне так жаль… Я так по тебе скучала.

В голосе Плам слышалась хрипотца, но это точно была она.

Привет, Гэр. И тебе спасибо, что пришел. Вам предстоит услышать долгую безумную историю, ладно? Мне потребовалось много времени, чтобы все осознать, но я постигла то, что Будда называет второй благородной истиной.

Мое сердце бешено колотилось. С меня просто градом лил пот.

Чер, ты же знаешь, что я никогда не причиню тебе вреда, правда? И что бы ни случилось той ночью на «Горящем фургоне» с теми парнями… Мы не на лучшей ноте с тобой расстались… В любом случае история, частью которой я являюсь – как оказалось, уже довольно давно… ты должна ее понять. А для этого тебе нужно кое-что увидеть. Как говорил нам мистер Ф. на уроке английского, «показывай, а не рассказывай». Ты же согласна? Гарри, и тебя я зову с собой. Вторая голова в этом деле нам не помешает. И пожалуйста, никому не говорите. Я совершенно серьезно. Вам лучше пока держать это при себе. Доверьтесь мне. Прошу.

Когда запись закончилась, Гарри вскочил со скамейки, запустив руки в волосы.

– Прям вторая Ханна Бейкер! – Он завернул за скамейку, усы Лео Златара образовали пушистый поясок на его бедрах. – «13 причин почему», смотрела? Только у Чарити телефон вместо кассетных записей.

– Да, но она не умерла. Ты же сам только что…

– Мы слышали ее голос, Мэгс. Она могла записать сообщение раньше, когда еще…

– Прекрати. Не надо. Хорошо, тогда кто прислал мне этот телефон по почте? Кто нам сейчас пишет?

Кадык Гарри заходил ходуном:

– Я не говорю, что хочу быть правым. Но у нее были какие-то серьезные неприятности, верно?

– Она бы не покончила с собой.

Гарри снова оседлал свой велосипед и принялся ковырять изоленту, отклеивающуюся от руля.

– Тебе лучше знать.

Дзинь!

Когда Гарри это увидел, он отобрал у меня телефон.

– Тут прослушка? Ты все это слышишь, Чар? Неплохо ты все продумала… – Он осмотрел телефон, как будто это был зловещий артефакт. – Тут определенно есть картографическое программное обеспечение. Она может отслеживать, где этот смартфон.

Забрав телефон обратно, я набрала ответ:

…дзинь!

Когда Гарри увидел ответ Плам, он сказал:

– Я могу нас отвезти… Если только ты не хочешь прокатиться вдвоем на моем велосипеде.

– Ты серьезно, Гэр?

Он одарил меня своей кривой, застенчивой улыбкой:

– Моя машина в гараже.

И вот я уже шла по пятам за Гарри до самого его дома. У меня было ощущение, что я сижу в вагончике на американских горках, пристегнутая ремнями, и приближаюсь к крутой петле.

Мне стоило обратиться в полицию. Как-никак в моем распоряжении оказался телефон пропавшей девушки. А если не в полицию, то хотя бы к мисс Асети, школьному психологу. Или еще к кому-нибудь. Почему нет?

«Потому что они враги, Чер, – ворвался в мое сознание голос Плам. – Именно таким людям мы и не можем доверять».

Идя по тротуару, я поймала себя на том, что начала вести разговор с лучшей подругой.

Пламми, серьезно, что происходит? Ты меня бросила. Неужели ты действительно инсценировала свою смерть? Чертовски круто, конечно, но зачем? Чтобы наказать всех? Потому что никто тебя по-настоящему не понимал?

Плам – хотя в душе я понимала, что говорит лишь мое подсознание – ответила.

Неужели это настолько банально – чувствовать себя так, дорогая? А тебя понимают родители? Или, может, учителя? Они же все списывают на переходный возраст. Даже твоя мама называет тебя ламой-драмой[4].

Если точнее, моя мама всегда говорила «лама-драма динг-донг». Что касается моего отца, то он провел бо́льшую часть моего подросткового возраста, строя корабли из бутылок.

Я никогда не была дома у Гарри, но знала этот район – Вестерн-Хилл. Место обитания «Чмошников», как прозвали Гарри и его приятелей в школе.

– Я писал тебе кучу раз после того инцидента на «Горящем фургоне», – сказал он, не глядя на меня, – даже звонил.

И правда. Четыре или пять раз в день в течение недели после вечеринки, на которой Плам слетела с катушек – нет, хуже: она стала другим человеком.

Я не отвечала на звонки и сообщения Гарри. Прекратив поиски Плам, я заперлась в комнате, наедине с книгами. Погрузилась в вымышленные вселенные, отодвигая подальше болезненные грани реальности, общаясь с героями и героинями, которые не были обременены слабостями обычных людей.

Мы добрались до дома Гарри. На крыше сгнили куски черепицы, а на нескольких окнах вместо стекол висели пластиковые листы. Тем не менее он был больше, чем обычный двухэтажный дом, в котором я провела свое детство.

Двор был усеян тем, что осталось после попыток Гарри прославиться на YouTube. Трудно было поверить, что его родители спокойно наблюдали, как их сын калечит себя на лужайке перед домом, пока его подвиги снимают на видео приятели/группа поддержки – Дарси Симпкинс и Тедди Косгроув. Мини-батут с прожженной дырой был мне знаком (название ролика: «Смертельный прыжок через огненный обруч»); то же самое – с ковриком, покрытым проржавевшими от дождя кнопками («Падение в тысячу кнопок»). Рядом с сараем, на заднем дворе, была свалена куча велосипедов – бедняги, погибшие ради разнообразных трюков вроде «прыжка с гаража на горящем велосипеде».

Все в Нортфилде считали Гарри Кука сумасшедшим. Не на уровне Эй-Джея Слэнкера, который продал протез ноги своего двоюродного брата, чтобы купить выпивку, и не на уровне Эми Кулидж, которая, получив четверку с плюсом по биологии, воткнула нож для стейка в шину «Приуса» мистера Роуза. Нет, Гарри переплюнул их всех. Как-то раз он привязал к своей груди сотню петард, поджег их… И, в общем, этот псих три дня пролежал в ожоговом отделении и получил предупреждение от врача, что если он еще раз выкинет что-то в этом духе, то ему придется пересаживать кожу с задницы на лицо.

Мне часто приходила в голову мысль, что у Гарри душа военного. Семьдесят лет назад его призвали бы в армию и отправили сражаться с Адольфом Гитлером, и вся его саморазрушительная энергия могла бы помочь избавить мир от великого зла. Неплохо же, да?

Он провел меня в прихожую.

– Извини за беспорядок. Отцу нужно изобрести робота, который убирал бы за ним. – Он подмигнул. – Ему стоит поговорить с твоим отцом, а?

Гарри прозвал меня «Миллионерша Мэгс». Своим новообретенным богатством наша семья была обязана изобретению моего отца, которое можно было найти практически в каждой коробке с печеньем на полках супермаркетов. После окончания средней школы папа работал на заводе Nabisco на Льюис-авеню. Он работал на линии по производству масла Nutter Butter; от его кожи исходил слабый запах арахисового масла, независимо от того, как часто он принимал душ. Папа заметил, что на многих печеньях появляются сколы или вмятины, и придумал новую конструкцию лотка для печенья – рельефную загогулину, которая не позволяла печенькам сталкиваться друг с другом во время транспортировки. Он отнес свой прототип в патентное бюро, получил на него штамп, и через шесть месяцев его изобретение стало новым промышленным стандартом. Oreo, Chips Ahoy, Fudgee-O – да что там, даже девочки-скауты переняли папин лоток для своих мятных печенюх.

Я гордилась своим отцом. Он не мог предвидеть, насколько его изобретение отдалит нашу жизнь от прошлой. Какое негодование это вызовет у некоторых наших старых друзей и соседей по Вуди-Нот.

«Крабы в ведре, – говорила мама про их поведение. – Попытаешься выбраться – затащат тебя обратно».

В доме Гарри раздался шум. Он крикнул:

– Успокойся, Голди, она классная! – и в этот момент по коридору промчалась дворняга. Ее когти скользили по потертому линолеуму, а хвост хлопал по полу.

– Почему вы назвали ее Голди? – спросила я, почесывая ее за ухом.

В ответ Гарри сказал:

– Посмотри ей в глаза.

А, поняла. В роговице Голди виднелись крошечные золотистые искорки.

Гарри вернулся, крутя на пальце связку ключей от машины:

– Поехали.

Прежде чем уйти, он опустился на колени рядом с Голди и тоже почесал ее.

– Будь хорошей девочкой, ладно? Мама и папа позаботятся о тебе как следует.

Направляясь к машине, я услышала мерный стук лопастей вертолета, доносившийся откуда-то с озера Онтарио.

Большинство людей не смогли бы выделить какое-то одно конкретное событие, полностью изменившее их жизнь.

Но Редьярд Крейт? О, он мог бы в деталях описать тот день.

В десять лет он жил в Африке, к югу от Сахары, со своим отцом, руководителем горнодобывающей компании, и старшей сестрой Элизабет.

И одним жарким июньским днем муравьи сожрали его сестру у него на глазах.

Муравьи Дорилус, также известные как муравьи-водители, муравьи-сафари или муравьи-сиафу, – самые крупные из кочевых муравьев, обитающих на континенте. Они территориальны и редко покидают свои муравейники, но во время сезонных засух колонии, насчитывающие несколько триллионов членов, зачастую объединяются в массовые военные отряды. Они нападают и потребляют все что угодно, независимо от размера. Это единственный вид африканских насекомых, который питается мясом.

В 1978 году отец Редьярда Крейта, Август, был генеральным директором крупного горнодобывающего концерна, имевшего интересы в месторождении Киндерсон на Северном мысе. Он приехал сюда с командой геодезистов, чтобы изучить потенциал этого района. Его дети, Редьярд и Элизабет, присоединились к нему – Редьярд с энтузиазмом, Элизабет с некоторым недовольством. Ее беспокоили не жара и не консервы. Элизабет считала их затею по сути неправильной.

– Мы все разрушаем, – сказала она Редьярду однажды ночью, лежа под противомоскитной сеткой на кровати, которую они делили в бараке. – И ради чего? Хочешь знать, из-за чего так преуспела компания De Beers[5]? Им удалось убедить людей, что их камушки – это символ любви.

Иногда Редьярд просыпался от лунного света, просачивающегося сквозь узкие окошки барака, и наблюдал за спящей Элизабет: голубая ночная рубашка с оборками у горла, молочно-белая кожа, жесткие рыжие волосы (из-за жары все стриглись в стиле морпехов), веснушки на щеках, впитывающие свет… И в нем росло чувство, болезненное и сбивающее с толку, в котором отчетливо читалось безоговорочное обожание своей сестры.

И даже тогда Редьярд понимал, что было в этом обожании нечто тревожное и неестественное, неконтролируемое, как в тот раз, когда доктор ударил Руди резиновым молотком по колену.

У него не было других друзей, кроме Элизабет и одного из работников его отца, немца Карла Лейнингена, который руководил лагерем. Расположение было выбрано тщательно: бараки с трех сторон окружал утес в форме лунного серпа, напоминающий отпечаток мужского ботинка в густой грязи. Утес из красного песчаника возвышался на пятнадцать метров над вельдом. Джунгли примыкали к поляне в форме полумесяца на юге, окружая лагерь в пределах этого «отпечатка».

Полдня это место находилось в тени, что было очень ценно в разгар лета к югу от Сахары. По ночам близость джунглей превращала его в источник жутких звуков: похрюкивания карликовых кабанов, шелестящего скольжения скальных питонов, иногда – визга леопарда.

Каждый день бесстрашная сестра Редьярда водила его под сень леса исследовать свисающие лианы, переплетенные корни баобабов и акаций.

– Если папа добьется своего, вся эта красота исчезнет, – твердила ему Элизабет.

Время от времени земля дрожала – знак того, что команда их отца углубилась еще на сто метров в землю с помощью буровой установки и динамита для разрыхления грунта.

Один из этих взрывов привел к образованию разлома в месте, которое эксперты позже назовут крупнейшей известной колонией муравьев в южном полушарии. Она находилась там десятилетиями, занимая подземное хранилище длиной с дюжину футбольных полей, с огромным колоколообразным куполом, который покоился под холмами.

Когда их жилище было разрушено, плотоядные муравьи-сафари хлынули из земли – бесчисленное количество, в общей сложности превосходящее всех людей, животных, беспозвоночных и рыб на планете Земля. Муравьи живой волной перелетали через полог джунглей.

Редьярд и Элизабет были в бараке одни, когда семейство горных козлов перепрыгнуло через стену из фикусов-душителей, срубленных, чтобы освободить место для лагеря. Животные бешено скакали, не обращая внимания ни на Редьярда, ни на его сестру. Они снова приблизились к джунглям… но шарахнулись в сторону, топоча копытами, как крупный рогатый скот, запертый в горящем сарае.

– Что-то не так, – пробормотала Элизабет.

Пробираясь к утесам, козел-самец и козленок последовали за самкой; их копыта находили самые узкие выступы, животные взбирались по почти отвесной поверхности таким жутким образом, что казалось, будто они парят в воздухе. Добравшись до вершины, малыш обернулся, посмотрел вниз на Редьярда и его сестру, сухо фыркнул – «жаль, что вам не повезло» – и исчез.

Их отец и его команда были в нескольких километрах отсюда, на разведке. Элизабет решительно направилась к единственному транспортному средству в лагере – джипу «Виллис».

Тем временем из джунглей донесся необъяснимый звук – шелест тысяч шелковых простыней, трущихся друг о друга.

– Я заведу джип! – крикнула Элизабет брату. – И мы свалим отсюда.

Именно Карл Лейнинген научил Элизабет водить машину. Редьярд наблюдал, как она неуклюже объезжала лагерь с работником их отца, управляясь с рычагом переключения передач с набалдашником из тикового дерева.

Элизабет повернула ключ зажигания в «Виллисе», но мотор отказывался заводиться. Должно быть, из-за того, что сестра отчаянно давила на педаль газа, двигатель заклинило.

Редьярд заметил, как что-то движется в тени свисающей листвы джунглей. По земле стелились пульсирующие нити, похожие на волокна или оживший плющ.

– Иди сюда, Руди! – Элизабет поворачивала ключ снова и снова. – Я вот-вот его заведу.

Он подбежал и скользнул на пассажирское сиденье. От его сестры исходил кислый и одновременно электрический запах – или же так пахло из джунглей?

– Давай, – сказала она. – Давай же, тупой ты кусок металлолома.

Нити утолщались на иссушенной земле, разделяясь и разветвляясь. Редьярд узнал отдельные звенья этих огромных цепей. Он видел их раньше, как и все остальные в лагере. Но никогда они не были такими большими, быстрыми и целеустремленными.

Муравьи.

Шелест становился громче – холодный, звенящий голос, доносящийся из листвы.

– Забудь о джипе. Нам нужно бежать! – сказал Редьярд. Элизабет, казалось, не слышала; она оскалилась в улыбке, полной ужаса.

Из джунглей хлынули муравьи, способные посоперничать в количестве с песчинками в Калахари, – Редьярд даже не думал, что в мире может существовать столько муравьев. Они окутывали ландшафт огромным ползучим ковром – у муравьев были крошечные ножки, но они быстро передвигались всей группой; в мгновение ока их колония распространилась от утеса к утесу, завладев территорией лагеря. Муравьи заполонили вырубленные пни, отмечавшие границу джунглей. Перекрыли похожую на кость полосу дороги – единственный шанс на спасение!

– Давай, давай…

Двигатель джипа кашлянул, заурчал, а затем заработал с глухим рокотом. Элизабет разразилась неудержимым смехом и переключила рычаг на первую передачу.

– Мы уезжаем отсюда, держись!

Дорога была неразличима под муравьями; существа, жилистые и черновато-коричневые, продвигались вперед, вздымаясь и спадая приливной волной, которая местами достигала полутора метров в толщину.

Взвинченная адреналином, Элизабет слишком сильно нажала на педаль газа; джип промчался через лагерь и врезался в наступающих муравьев боком. Они налетели на решетку радиатора, и общий вес их тел замедлил движение джипа, как будто он врезался в сугроб. Муравьи шуршали под шинами с безумным звуком лопающихся кукурузных зерен. Шины джипа взвизгнули, и насекомые взметнулись бешеным коричневым веером; они разлетелись по капоту, перемахнули через ветровое стекло и посыпались Редьярду на колени, на руки, на лицо.

Внезапно они облепили его со всех сторон, защекотали лапками и усиками, прежде чем началась боль, и, о боже, какая боль! Редьярду казалось, что его протыкают иголками, что ему делают все известные человеку прививки – от свинки, краснухи, обычного гриппа, малярии – на каждый сантиметр обнаженной кожи в одной мучительной дозировке. Муравьи заползали ему под рубашку и шорты, цеплялись за шерстяные носки и кусали, кусали, бездумно кусали…

Руки Элизабет соскользнули с руля. Джип накренился и врезался в пень, погребенный под шевелящимся муравейником. Столкновение отбросило их к молочно-матовому лобовому стеклу, которое треснуло от удара их черепов.

Боль мгновенно привела Редьярда в чувство. Он заморгал, глядя на муравьев, облепивших джип и поднимавшихся из-под колес. Они яростно шипели на шинах и теперь заползали внутрь, точно так же, как если бы джип влетел в реку и стал постепенно заполняться водой.

Элизабет обмякла за рулем, ее голова безвольно повисла. Муравьи были повсюду, везде, в мире больше ничего не было, кроме муравьев, и кожа Редьярда горела, а его предплечья были почти невидимы под темным блестящим слоем насекомых.

– Элизабет!

Она резко открыла глаза, когда муравьи заползли ей на шею, вгрызаясь в нее на ходу; руки Элизабет превратились в окровавленные палки, и Редьярд знал, что она никогда больше не сможет ими пользоваться. Впрочем, их отец был богат, очень богат, и они могли позволить себе чудесные протезы…

Он попытался поднять сестру, но не успел потянуть, как она вскрикнула. Редьярд увидел – хотя было трудно что-либо различить среди муравьиной гущи, – что ее нога застряла под педалью тормоза под опасным углом.

Элизабет застонала, когда муравьи заползли по ее губам в рот, и прикусила их. Кровь потекла по подбородку.

К заднему сиденью «Виллиса» была привязана канистра с бензином. Онемевшими руками Руди отвязал ее и отвинтил крышку.

Он облил себя бензином. Жирная масса прилипла к комбинезону, одуряющая вонь почти лишала сознания, но муравьям это не нравилось еще больше, и они попадали с его рук, ног и лица.

Когда Редьярд повернулся к сестре, муравьи уже покрыли ее полностью. Элизабет лежала бесформенной кучей на водительском сиденье.

Перед его мысленным взором возник образ, отвратительная аналогия. Когда его отец устраивал вечеринки, горничные складывали верхнюю одежду гостей в свободной спальне. Вот как выглядела Элизабет. Дрожащая груда коричневых пальто.

Заорав, вдыхая пары бензина, Редьярд сунул руку прямо в муравьев. И схватил что-то, на ощупь похожее на его сестру, только твердое там, где должно было быть мягким, маслянистое, липкое, как автокамера, раздутая до предельного напряжения.

О боже, нет, пожалуйста, Элизабет, не бросай меня, ты не можешь умереть вот так…

В свои последние минуты его сестра словно собрала все силы юности, чтобы в последний раз проявить непокорность в одном достаточно бесполезном жесте. Она встала. Должно быть, на одной ноге – на самом деле невозможно было сказать наверняка, потому что муравьи поднялись вместе с ней, упорно не отпуская. Покрытая этим удушающим слоем насекомых, Элизабет вслепую взобралась на джип, перевалившись через складное ветровое стекло на капот.

Затем каким-то чудом, всего на несколько секунд, она стряхнула с себя муравьев.

Проведя обеими руками по бедрам, она соскребла десятки тысяч этих грызущих, пожирающих тварей, как будто стряхивала снег с штанов. Она проделала то же самое со своими руками – Редьярд никогда не забудет, какие они были красные, эти куски мяса с содранной кожей. Наконец, Элизабет попыталась убрать с головы столько муравьев, сколько смогла, и, когда ей это удалось, ее глаза встретились с глазами Руди. Возможно, она даже улыбалась.

Затем муравьи опутали ее одним резким движением. Выглядело это так, словно тело Элизабет оплетали заостренные, изогнутые провода. Ее грудь вздымалась в последнем вдохе, пока муравьи наряжали ее в колючее одеяние. Миллиарды прыгали на джип: «Виллис» выглядел каким-то прожаренным во фритюре, покрытым хрустящим, пенящимся коричневым слоем.

Элизабет вскинула руки, будто восклицая: «Аллилуйя!» Муравьи заползли выше кончиков пальцев, цепляясь друг за друга, как бусины на нитке, пока пальцы не стали похожи на сосульки, гнущиеся, прежде чем сломаться, а муравьи отрывались друг от друга и падали обратно в поток.

Когда у Элизабет лопнула сонная артерия, это выглядело так, словно в рое открыли небольшой пожарный кран. Муравьи разлетались в брызгах крови, сверкая как шрапнель.

Шок от осознания того, что сестра мертва – и, возможно, это к лучшему, – заставил Редьярда потерять равновесие. Его пятки ударились о заднюю дверцу джипа, и он опрокинулся назад, размахивая руками, и плюхнулся в бешеную реку муравьев.

Это было не похоже ни на что из того, что он когда-либо испытывал. Ближе всего к этому было бы падение в кипящую воду. Издаваемый насекомыми звук напоминал бесконечный треск рвущегося шелка – и будет эхом отдаваться в памяти Редьярда до конца его жизни. На краткий миг рой принял его; воздух и солнечный свет исчезли под движущимся, ищущим, плотоядным потоком их тел, и Редьярд ощутил в глубине души момент гармонии: его более развитый мозг слился с примитивным коллективным разумом существ, с которыми он на короткое время стал единым целым.

С глухим стоном Редьярд приподнялся. Выбравшись из муравьиного потока, он застыл в этой кишащей массе, которая теперь доходила до колен. Его мутило от потери крови, паров бензина и гнилостного смрада муравьев.

Бензин все еще действовал; муравьи облепили Редьярда целиком, но одним слоем, и это было почти безболезненно. Или, может, к тому времени он уже утратил способность чувствовать боль?

Редьярд пробирался, пошатываясь, сквозь стремительный поток, пока не достиг его края. Спотыкаясь, уходя от надвигающегося роя, хлюпая окровавленными ботинками, он засунул пальцы в уши. Маленькие тельца лопались и хрустели, трупы вдавливались в барабанные перепонки. В последний раз, когда он увидел свою сестру, она сдулась, как маскот на параде с прорезью в нейлоне… Ее ноги соприкоснулись с джипом, став его частью, затем грудь и руки… Голова показалась в облаке муравьев – только голова, – с рыжими волосами, пылающими, словно солнце прожигало их насквозь, и глазницами, заполненными извивающейся тьмой…

Редьярд отступил в тень, отбрасываемую утесами. Он не мог карабкаться по ним, как это делали горные козлы; он бы взобрался метра на три, прежде чем потерял бы равновесие и беспомощно рухнул в море муравьев. И это если они не стали бы гнаться за ним по утесу – тогда бы его съели еще быстрее.

Муравьи собирались сожрать его так же, как Элизабет… Или же… От этой мысли у Редьярда зародился новый страх. Страх того, что его разорвут на кусочки и отнесут обратно в муравейник, любовно баюкая в своих мандибулах; что его останки сложат в кладку рядом с квинтиллионами фасолевидных яйцеклеток – мешочков, которые, лопаясь, будут извергать извивающихся личинок, чтобы уже они могли съесть эти маленькие кусочки Редьярда таким способом, какой он и вообразить себе не мог.

Воя, он потащился к единственному спасительному месту, которое только можно было найти.

* * *

Редьярд Крейт – ныне пятидесятипятилетний мужчина, которого отделяли десятилетия от того солнечного дня, – сидел в своем личном самолете Falcon 6X, когда тот пронзил гряду облаков, устремив нос вниз. Вскоре шины коснулись взлетно-посадочной полосы, которая в лучах утреннего солнца сияла белизной, как кость. Дверь кабины открылась. Лестница опустилась.

Выходя из самолета, Редьярд увидел, как двое носильщиков из аэропорта достали черный чемодан из багажного отделения. Они погрузили его на моторизованный транспортер, который курсировал между реактивным самолетом и ожидавшим его вертолетом.

На Редьярде были коричневые брюки и сапоги, куртка из промасленной оленьей кожи и ремень с пряжкой, сверкавшей на солнце. Загар придавал ему вид владельца ранчо, а не ковбоя с пышными усами.

В левой руке он держал тонкий портфель. На востоке над горизонтом возвышался шпиль Си-Эн-Тауэр, окруженный сверкающими высотками центра Торонто.

Двое мужчин ждали Редьярда в кабине вертолета. Первый, Рой, был высоким и широкоплечим. На нем были выцветшие брюки-чинос и легкая куртка поверх оливковой футболки с V-образным вырезом. На втором, Джеймсоне, не было лабораторного халата, но выглядел он как кто-то, кто обычно его носит: худощавая фигура, овальные очки, пальцы, нервно постукивающие по бокам.

– Это…? – спросил Джеймсон, кивнув на чемодан, который носильщики теперь укладывали в грузовой отсек вертолета.

– Именно! – перекрикивая шум лопастей, крикнул Редьярд.

Лицо Джеймсона вытянулось, но он ничего не сказал.

Редьярд был знаком жителям Кремниевой долины, но не так хорошо, как Цукерберг или Маск. Он придерживался почти бесконфликтного способа ориентироваться в мире. Бывший конкурент по бизнесу однажды сказал: «Видеть, как Крейт входит в зал заседаний, – все равно что наблюдать, как плавник акулы рассекает воду».

В топе журнала Forbes он замыкал первую десятку, но эта паршивая газетенка не знала и о трети его состояния. Редьярд был владельцем SysWell Dynamics, многонациональной корпорации со связями в фармацевтике, телекоммуникациях, технологиях беспроводной связи, сельском хозяйстве и радиовещании. Он считал, что корпоративные организации должны быть анонимными. Спрут должен быть недосягаем для широкой публики. Название компании было выбрано с особой тщательностью. Что же значит SysWell Dynamics? О, ничего особенного. Чепуха. Не обращайте внимания.

Как только Редьярд, Джеймсон и Рой пристегнулись ремнями безопасности – Редьярд зажал портфель между ног, – двери вертолета захлопнулись. Вертолет поднялся в воздух. Мужчины надели наушники, пролетая над небоскребами в центре города, над озером Онтарио, в котором отражалось бледно-золотое солнце.

– Я хочу, чтобы вы знали, что я не сержусь, – сказал Редьярд Джеймсону, и это была чудовищная ложь. На самом деле он прямо-таки кипел от ярости. – Я смирился с тем фактом, что мне придется вас подстраховывать.

Джеймсон работал над проектом «Афина» с самого начала, еще до того, как были отобраны первые образцы. Редьярд допускал, что Джеймсона к концу дня уже не станет. Впрочем, исходя из опыта, он мог с уверенностью сказать: смерть Джеймсона была неминуема. Все они могли погибнуть, даже сам Редьярд, хотя лично он надеялся на лучший исход. Он несколько раз обманывал смерть – и не каждый раз так напрямую, как в джунглях. Но так или иначе смерть забирает всех, и никогда не знаешь, когда настанет твой черед.

Он повернулся к Джеймсону:

– У нас есть какие-нибудь предположения о местонахождении объекта?

– Скорее всего, она не покинула прежнее место обитания. Но она…

– Я не думаю, что нам следует использовать эти термины. Гендерно-специфичные. Он. Она. – Он поджал губы.

Воцарилось напряженное молчание. Затем Джеймсон поправился:

– Оно все еще на свободе.

Шестой объект исчез некоторое время назад. Редьярду разбивала сердце мысль, что тот мог отправиться умирать в какое-нибудь темное и тихое место, ничем не отличаясь от больной собаки, забившейся под крыльцо. Его останки могли быть найдены в один прекрасный день охотником или детьми, игравшими там, где им не положено. Редьярд мог узнать об этой находке, но какую ценность она представляла бы тогда? Тем не менее он никогда не терял надежды, что его самый интригующий объект появится вновь.

И судя по всему, Шестой объект успешно вернулся в общественную жизнь.

– А как насчет Наблюдателя? – спросил Редьярд.

– Как и раньше, объект не вступал с ней в контакт.

– А как насчет лучш… – На секунду Редьярду показалось, что у него случился инсульт. – …«лп»? Дети сейчас действительно так друг друга называют? В общем, где сейчас «лп» объекта?

– Она ни с кем не контактировала уже несколько недель. Мы можем послать кого-нибудь еще раз проверить.

– Сделайте это немедленно. Не спускайте с нее глаз.

Редьярд с большим удовольствием ударил бы Джеймсона прямо сейчас, хотя бы для того, чтобы поразвлечься. Ох уж этот Джеймсон с его восковым лицом без подбородка.

Вместо этого Редьярд закрыл глаза. Он представил сестру – как и всегда в подобные моменты.

Их отец скрыл официальное заключение о ее смерти. Для остального мира она умерла от неизлечимой лихорадки в чужой стране. Это было самое доброе, что он когда-либо делал для дочери. Правда о смерти Элизабет, ее абсолютная абсурдность, была способна сделать из девочки уродливое подобие знаменитости.

Теперь Редьярд видел Элизабет, изящно застывшую в возрасте шестнадцати лет. Иногда он представлял ее лицо в лунном свете, падающем сквозь окошки барака. Иногда – в хлорофилльно-зеленом свете, который разливался под пологом джунглей.

Но чаще всего – как раз перед тем, как муравьи кишмя закишели на ней.

В этот момент его сложные, невыразимые чувства к сестре, которые бурлили в его подсознании, как вода, медленно стекающая по водосливу, – обострились до предела.

Глаза Элизабет, сияющие абсолютной белизной. Глаза, которые продолжали смотреть – вызывающе, хотя и с ужасом – на то, как муравьи обживали их.

С тех пор Редьярд жил именно там, во взгляде своей сестры и муравьях – одно сливалось с другим, как устье реки, впадающее в океан.

В тот давний сокрушительный момент Редьярд Крейт осознал цель своей жизни.

Он был достаточно умен, чтобы понять, что это неправильно. И достаточно проницателен, чтобы понять, что пережитое привело его к значительной психической нестабильности. Черт возьми, он, быть может, и вовсе сошел с ума! Но кому не плевать? Из всех преимуществ, которые дает непристойное богатство, лучшим было то, что люди относились к тебе как к малышу, ковыляющему с кучей дерьма в подгузнике: все приветливо улыбались и затыкали носы, пока им за это платят.

Когда-то мы с Плам играли в одну игру. Точнее, это было куда серьезнее, чем просто игра.

Расскажи мне.

Расскажи мне: что тебя так сильно пугает, что ты не можешь уснуть?

Расскажи мне: что сводит тебя с ума настолько, что ты не можешь спать по ночам?

Расскажи мне: куда ты направляешься и кем будешь, когда доберешься туда?

Расскажи мне: кого ты любишь до безумия?

Это было самое близкое к исповеди, что у нас было, учитывая, что мы не ходили в церковь.

Последний раз мы играли в мой последний вечер в доме, где я провела все свое детство. Мои родители уже переехали в наш безликий особняк в Executive Acres. В тот вечер в вычищенной квартире были только мы с Плам. Пустые шкафы, яркие квадраты на выцветших от солнца обоях там, где когда-то висели картины.

Мы весь день провели, греясь на солнышке на полуразрушенном выступе старого моста через реку Ниагара. Я лежала в постели лицом вниз, а Плам снимала с меня загоревшую кожу. Помню это восхитительное ощущение свежей кожи возле лопаток.

– О-о-о-о, вот это круто выглядит. – Плам продемонстрировала полоску, такую прозрачную, что сквозь нее пробивался свет в спальне. – Ты линяешь. Как змея.

В ту ночь все было по-другому. Чувствовалось некое подведение итогов.

– Расскажи мне свой главный секрет.

– Ты и так уже знаешь.

– Расскажи мне.

– На самом деле я… довольно несобранная. Много чего боюсь. – Подтянув под себя локоть, я провела пальцем по ее руке, отчего по коже Плам побежали мурашки. – Твоя очередь.

Тогда я поняла, что Плам в опасной близости от слез. Они будто копились весь день, ожидая подходящего момента.

– Мой секрет в том, что я не чувствую себя частью чего-то большего. Люди движутся вокруг меня, проходят мимо. Я – скала в потоке. – Она погладила мою руку в ответ. – Для всех, кроме тебя.

Всех, кроме тебя.

Сколько я себя помню, Плам всегда была рядом. Мы, двое малышей, купались в бассейне на обожженной солнцем траве возле моего трейлера.

Плам всегда была немного странной. Я много думала об этом, после того как она пропала. Ее увлечения всегда были несколько… чудны́ми. Но я никогда не обращала на это особого внимания, и теперь мне интересно, было ли это то же самое, что расти рядом с неисправным ядерным реактором: ты настолько привыкаешь к черному дождю, что считаешь это нормальным.

Я представляла нас двумя деревьями, посаженными рядом. Мы вплели друг в друга свои корни, и стало трудно понять, где заканчивалась я и начиналась Плам. Мне это безумно нравилось, когда я была маленькой. Но дети становятся старше, не так ли? У них появляются разные интересы, они начинают выбирать разные пути.

Всех, кроме тебя.

Моя мама говорила, что Плам маршировала в такт своему собственному барабану. Но нужен ли ей был второй барабанщик? И не мог ли это хотя бы иногда быть кто-то кроме меня? А порой…

Скажи мне, Чер.

Порой меня очень бесила твоя навязчивость, Плам. Тебя было в моей жизни так много, что я задыхалась. Я ненавидела исполнять роль твоей «популярной подруги».

Расскажи мне больше. Каждую мелочь.

Наши общие друзья начали отворачиваться от тебя за несколько месяцев до твоего исчезновения. Перемена была незаметной, но… люди заметно нервничали в твоем присутствии. У тебя появился новый смех – и-хи-хи, такой странный, – и ты смеялась невпопад и не над тем, над чем нужно.

Думаю, я начала меняться.

Я никогда не хотела обижаться на тебя, Плам, но наша дружба стала перерастать в обязанность. Я решила, что переезд из Вуди-Нот даст толчок процессу. После этого произошло легкое расставание: айсберг раскололся, и две половинки уплыли в залитое лунным светом море.

Раньше я говорила себе, что сделала бы для тебя что угодно, Плам. Что угодно. Но теперь какая-то часть меня – та часть, от которой мой мозг убегает, когда я бодрствую, но возвращается, как акула, когда я сплю – не верит, что я говорила правду.

– …Мэгс, ты в порядке?

– Хм? Да, Гэр. Просто немного отвлеклась.

Гарри сидел за рулем своего «Гео Метро» 2001 года выпуска. Я устроилась на пассажирском сиденье. Гарри купил машину у своего соседа, который оставил ее на зиму без присмотра на своем газоне. Гарри купил у этого парня тачку за четыре ящика Molson Golden и отвез на буксире в Нортфилд, где работал над ней под чутким руководством мистера Киллбрайда, нашего преподавателя по механике.

Мы с Плам тоже учились в классе Киллбрайда. Такими богачи нашей школы и хотели нас видеть – трудягами, пробивающими себе путь к финансовой стабильности с помощью работы в автомастерской.

Через несколько недель Гарри смог завести машину. В тот день я осталась после школы, чтобы ему помочь. Я пришла в восторг от звука наконец-то работающего мотора и от безграничной радости на лице Гарри. Боже, он так крепко меня обнял.

Гарри поехал в Нортфилд. С его жестяной крышей и кирпичной кладкой цвета гнилого зуба, «Метро» казался мне похожим на фабрику, которая выплевывает замороженные штрудели. Гарри заехал на свободное место рядом с крылом технарей и припарковался рядом с развалюхами, которых водили другие «Чмошники», – но, по правде говоря, машины среди них были не у многих, поэтому велосипедная стойка была забита покрытыми ржавчиной BMX. Остальные ученики парковали «Мазды» и «Шевроле» своих родителей у входа в школу.

Отдельно от них, в кучке, которую с таким же успехом можно было бы огородить красной бархатной веревкой, стояли «Ауди» Миранды Ланкастер и «Лексус» Коула Лавендера, выглядящие лучше, чем все учительские машины, вместе взятые, даже если добавить «Субару» директора Маккинни.

Но зеленого «Рейндж Ровера» Аллана Теллера там не было. Как и голубого «Корвета Стингрей» Уилла Стинсона.

Как и «Линкольна Навигатора» Чеда Дирборна.

Дзинь!

Телефон. До этого момента он тихо лежал у меня в кармане, комок раковой ткани.

Когда-то, в десятом классе, мы с Плам вместе ходили в школу. Она выскакивала из-за сетчатой двери своего трейлера и била себя в грудь кулаками, напоминая разъяренную гориллу. Однажды утром я спросила: «Почему ты все время бьешь себя по сиськам?»

«Проверяю бронежилет, Чер. Мы уже в старшей школе. Надо быть начеку!» – ответила она.

Дзинь!

Гарри, взглянув на сообщение, хмыкнул.

Поскольку первый урок еще не закончился, в курилке никого не было, если не считать завхоза Нортфилда Дики О’Рейли. Он покуривал трубку с глубокой чашей – настоящий Шерлок Холмс, – стирая граффити, выведенное аэрозолем на шлакоблоке:

К ЧЕРТУ ДИКПИКИ, КТО-НИБУДЬ, ПРИШЛИТЕ МНЕ ПРИЧИНУ ЖИТЬ

А ниже слова стерлись так, что стали почти нечитаемыми:

СОБИРАЮСЬ СОЖРАТЬ ПАРОЧКУ ТОЩИХ СУЧЕК

О’Рейли заметил Гарри. Бросив щетку в ведро с мыльной водой, он скрестил руки на груди.

– Надеюсь, вы здесь не ради того, о чем я думаю, молодой человек.

– Нет конечно, мистер О’Рейли, – сказал Гарри, показывая ладони.

– Мы с вами оба знаем, что любой слабоумный с длинными, как у хорька, ногами, жаждущий смерти, может забраться на крышу, используя вот это как опору. – О’Рейли кивнул на стальную водосточную трубу, прикрученную к стене и поднимающуюся до самого карниза. – Ты хочешь сказать, что не собираешься выполнять такие абсолютно идиотские трюки сегодня утром?

– Я бы не стал подвергать вас такому испытанию, мистер О’Рейли, – серьезно сказал Гарри. – Если я и умру сегодня, то точно не здесь.

В торжественности заявления Гарри было что-то такое, что заставило завхоза замолчать. Над верхней губой О’Рейли заклубился дымок.

Напряженную тишину нарушил звонок.

Дики О’Рейли вернулся к стиранию граффити. Я редко совершала паломничество в царство вейперов, и не потому, что имела что-то против этих славных горожан, а скорее потому, что меня слегка подташнивало от смешанного запаха сигарет, вейп-ручек и иногда – выпендрежных сигарилл.

Деннис Уикс, который в детском саду делился со мной печеньем Twinkies, неторопливо вошел в дверь. Увидев нас, он тут же заключил меня в объятья.

– Привет, Карпентер, сколько лет!

Он прижал меня к своей широкой груди, только что обшиканной дезодорантом. Я чувствовала биение сердца Денниса у своей щеки и представляла, как покрытый хрящами кулак ударяет его по ребрам.

– Рад тебя видеть, Мэгги. – Он сжал мои плечи.

– Играете со смертью? – обратился Гарри к Деннису с приятным английским акцентом. – Не поделитесь ли одной со мной, любезный сэр?

– Хочешь заняться опасным видом спорта – легкой ракетной стрельбой, мой мальчик? – Деннис выудил из пачки сигарету для Гарри. – Тогда лети, лети туда, куда отваживаются только орлы!

Они только недавно придумали эту свою новую игру – «говорить как денди восемнадцатого века». Дэн приподнял бровь, глядя на меня.

– Вас угостить, миледи?

– Ох, я не смею, благородный сэр.

– М-м-м, мудрое решение – не коптить свои легкие.

Он зажал сигарету Du Maurier между губами и закурил.

– Эй, – он перешел на серьезный тон, – я никогда в это не верил. Ты ведь знаешь, да? Всю эту чушь, которую рассказывают о Чарити. Что она…

– Я знаю, Дэн. Ты не обязан, знаешь ли…

Он выдохнул дым через ноздри:

– Ладно-ладно, хорошо.

Мое беспокойство, достигшее пика с тех пор, как появился телефон, немного поутихло. Приветливая компания, оживленный разговор, знакомые лица и голоса… Я позволила приятному чувству захлестнуть меня – микроскопические молекулы, из которых состояла Маргарет Джун Карпентер, соприкасались с такими же молекулами Гарри Кука и Денниса Уикса, и… В следующий миг меня схватили призрачные руки и перенесли в ту ночь. На вечеринку на «Горящем фургоне». Как Плам выбралась из обгоревшего «Эконолайна». Как все отшатнулись, когда она, ковыляя, вышла на свет костра… Каково было прикоснуться к ней – все равно что опустить руку в лужу с горящим напалмом; вдохнуть ее запах – все равно что вдохнуть инопланетный гриб, созданный для того, чтобы пожирать тебя изнутри.

Сейчас, в залитой солнцем курилке, я вспомнила Денниса Уикса, каким он был в ту ночь: с красным стаканчиком Solo, ошеломленный, на губах застыла та же полуулыбка, что и сейчас, но тогда в этой улыбке не было ни капли радости – нет, это было выражение человека, созерцающего чудо. Зрелище, которому разум не может придать рационального смысла.

Дзинь!

Я показала сообщение Гарри. Он раздавил сигарету ботинком.

– Спасибо, что дал мне пососать одну из твоих шикарных никотиновых трубочек, Дэн. Нам пора сваливать.

– Фу, какое расточительство! – воскликнул Дэн, хмуро глядя на недокуренную сигарету Гарри.

Я так долго не выходила из дома, что забыла, какая давка бывает в крыле технарей. Братаны проверяли друг друга на прочность, в то время как девушки шли по четыре в ряд, уткнувшись в свои телефоны. На меня нахлынуло с полдюжины бессвязных разговоров.

– …я решила, что не буду платить за такси, поэтому просто осталась дома и выпила бутылку маминого розового вина.

– …до того, как моему отцу прописали «Фломакс», он даже мочился дергаясь, чел; я пару раз слышал, как он в ванной ссыт азбукой Морзе.

– …сексуальная активность отнимает слишком много времени. Мой канал на YouTube теряет подписчиков.

– …купил White Claws[6] на сто баксов, манговые, просто офигенный флекс…

Прошла минута, прежде чем до меня дошло, что в коридорах не так много народу, как обычно. Многих учеников здесь не было. А те, что были – хотя я, возможно, просто отвыкла от веселья, – смеялись как-то уж слишком дико и истерично, а улыбались слишком натянуто. Как будто они все играли в какой-то неотрепетированной постановке. Там, на сцене, все танцевали на краю бездонной пропасти, дрыгая ногами в отчаянном ликовании, но их глаза были черны от страха.

Добро пожаловать на сегодняшнее представление «Все в порядке, все в полном порядке!», в котором принимают участие все до единого учащиеся Нортфилдской средней школы. Но, с другой стороны, пропажа четырех учеников во втором семестре, как правило, приводит к такому эффекту.

Четырех. Боже, как тяжело было осознавать это число. Я начала понимать, почему мои родители не особенно-то пытались выкурить меня из комнаты и отправить обратно, в большой мир.

Мы с Гарри направились к кафе. Прозвенел звонок. Коридоры начали пустеть, так как все расходились по классам. Я остановилась перед плакатом, висевшим над дверями кафетерия:

Аллан, Чед и Уилл. Их увеличенные фотографии были на баннере. Трио ухмыляющихся папочкиных сынков. Внизу было напечатано более мелким шрифтом:

Там не было ни единого упоминания о Чарити Этуотер.

Пикачу!

Это был телефон. Должно быть, рингтон изменили удаленно.

Ответа не последовало. Я ткнула по буквам с такой силой, что заболели большие пальцы:

Пикачу!

Пикачу!

Пикачу!

Пикачу!

Пикачу!

Пока я тупо пялилась на цепочку слов, Гарри протянул руку, схватил телефон и зашагал прочь.

– Эй! Какого хрена, Гэр?

Он не остановился, даже когда я догнала его у автоматов со снеками. Он стряхнул мою руку со своего плеча и пошел дальше по коридору, в сторону бассейна.

– Она и мне написала, помнишь? – наконец ответил он. – Сказала, где с тобой встретиться и все такое.

Гарри повернулся ко мне лицом – я даже отпрянула, на мгновение подумав, что он собирается меня ударить, – и прижал iPhone к моей груди.

– Прости. Черт. Вот, забери.

– Почему ты ведешь себя как придурок?

– Сочетание всей этой безумной херни. – Он развел руками. – И, э-э, в некотором роде саморазрушительное решение отказаться от «Паксила»?

– А как же четкие линии?

– Возможно, я был слишком самоуверен. Все-таки эта штука меня неплохо так контролировала. – Гарри попытался улыбнуться, но что-то промелькнуло в глубине его глаз. – А теперь я чувствую, что меняюсь.

Я точно знала, о чем он говорит. Я называла это его состояние «Плохой Гарри».

Я впервые увидела Плохого Гарри однажды утром в автомастерской. Мы с Гарри стояли задницами друг к другу под домкратом; Гарри мучился с масляным поддоном, пытаясь открутить застрявший шестигранный болт. Он вскрикнул, вскинув руки. Его голова маячила в перекрещивающихся тенях под домкратом, будто отдельно от тела, как у оракула на окружной ярмарке. Половина его лица почернела от масла, хлынувшего из картера; левый глаз, запачканный этим маслом, смотрел на меня со зловещим ликованием.

Воспоминание не отпускало меня. Одна сторона его лица была такая же, как у прежнего, обычного Гарри. Противоположная – в пятнах и обезображена, какая-то ядовитая. Было бы легко сказать, что я смотрю на истинную версию Гарри, на его Джекила и Хайда, но все было гораздо сложнее. У Гарри имелась сторона, которая отличалась чистым духом, энергией и радостью жизни… и другая, которая завидовала своей противоположности и, когда обстоятельства позволяли вызволить эту мрачную сторону из темницы, делала все, что было в ее силах, чтобы развратить свою лучшую половину.

Там, в холле, я сказала:

– Только давай сейчас без Плохого Гарри, хорошо?

Гарри засунул руки в карманы джинсов, его пальцы нервно подергивались.

– Плохого Гарри? Ладно, я понимаю. Поверь мне, я пытаюсь. Но в такой день, как сегодня, Плохой Гарри будет пытаться вырваться на поверхность.

– Ладно. Спасибо за честность.

– Мы в школе, где полно учителей и учеников, – рассуждал он. – Тут пятьсот свидетелей. Если мы закричим, люди услышат. Сейчас ведь не полночь, и мы не одни.

Бассейн располагался с восточной стороны школы, за спортивным залом. Помощник Дика О’Рейли, когда-то выпускник нашей школы, которого все загадочно называли «Костолом», даже не поднял головы, водя шваброй туда-сюда по полу в конце коридора.

От хлорки у меня защипало в носу, когда мы пришли в бассейн. Он был пуст, прозрачная голубизна воды сияла за высокими смотровыми окнами.

Пикачу!

Так странно. Я, должно быть, раз двести бывала в этой части школы. Но если бы кто-то спросил меня, я бы заверила, что никакой подобной двери в нашей школе нет.

Краска на двери облупилась, на черной табличке значилось: «КОТЕЛЬНАЯ».

Пикачу!

Я схватилась за ручку. Влажный металл напомнил мне пожарный шест. Дверь открылась на бетонную площадку. Я шагнула внутрь. Мои ноги в кроссовках ступали совершенно бесшумно. Гарри зашел за мной, обойдя меня слева. Ручка ударила меня по заднице, когда дверь сама по себе закрылась за нами на шарнире.

Мы встали на лестничной площадке, разделенной на два пролета. Первый вел в ту часть школы, в которой я никогда не бывала. «Чердак», как его прозвали, – там команда борцов проводила турниры по грэпплингу.

Вторая лестница вела вниз, в непроглядную тьму под первым этажом школы.

– Глянь, – сказал Гарри, указывая пальцем. – Там, внизу, есть дверь.

Он был прав. У основания лестницы была еще одна площадка. И еще одна дверь.

– Там, наверное, старая котельная, – предположил Гарри. – Масляная. Новая, газовая, находится рядом с… с…

С того места, где мы стояли, мне было видно, что дверь в котельную открыта. Всего на пару сантиметров, но открыта. Возможно, кто-то забыл закрыть ее за собой, когда выходил.

«Или оставил открытой, когда заходил внутрь», – донесся мерзкий шепот моего подсознания.

Мы с Плам любили реалити-шоу на канале TLC «Мои странные пристрастия». В нем рассказывалось о тех, чьи пристрастия варьировались от просто странных (там был чувак, который поедал наполнитель из диванных подушек) до смертельно опасных. Одна девушка смешивала порошок для чистки сантехники с водой и ела зеленую кашицу фарфоровой ложкой от Royal Doulton. Ложка была вся проедена – я и представить боюсь, как тогда выглядели внутренности этой девушки. Врач сказал ей, что если она не остановится, то умрет.

«Слизистая оболочка вашего желудка уничтожена». Да, он использовал именно это слово. Он сказал это так же уверенно, как если бы объяснял ребенку, что солнце горячее. Но в конце эпизода показали запись со скрытой камеры, на которой девушка снова запихивала в рот рагу из Ajax, скорчившись в ванной и рыдая за задернутой занавеской.

Я вспомнила об этом, когда моя нога коснулась первой ступеньки, ведущей вниз, к печи. О том, какие вредные и даже смертельные вещи мы, люди, совершаем. Когда я спускалась по лестнице, звуки школьной жизни стихли. Подошвы моих кроссовок шуршали по бетонной крошке. Было легко поверить, что я в принципе больше не на территории школы. Пыль под моими пальцами, осевшая на перилах, подсказывала, что в некотором смысле это чувство верное. Я проникла в неизведанные недра, запретные и редко посещаемые.

К тому времени, как я добралась до нижней площадки, у меня мурашки побежали по коже: казалось, миллионы пальцев впились в мою грудную клетку. Гарри налетел на меня. Его рука коснулась моей. Его кожа была отвратительно горячей, как будто парня варили заживо.

– Прости, – едва разборчиво прошептал он.

Я потрясла iPhone, чтобы включить фонарик – он засветил прямо нам в лицо, так ярко, что мы вздрогнули, – и направила его вперед.

Пикачу!

Я включила запись.

Есть другая версия меня, Чер. Но ее больше не существует. Людям нравилась эта версия. Этот человек вписывался в общество; он чувствовал себя счастливым и даже уверенным в своем узком кругу друзей. Но этого человека больше нет. Остался кто-то, кого никто не любит. Кто-то, кого одни люди перебивают, а другие и вовсе игнорируют.

Гарри толкнул дверь носком кроссовка. Темнота жадно выпрыгнула наружу, растекаясь по нашим ногам.

Я подняла руку с телефоном: свет выхватил джунгли труб, тянущихся по всей длине котельной – по крайней мере, той ее части, которую мы могли видеть. Толстые трубы, трубы потоньше… Некоторые из них, обмотанные блестящей металлической лентой, свисали с потолка. Подсветка телефона стала зернистой по краям – я ждала, что чья-то рука или нога вторгнется в этот слабый луч света, что-то выступит из окружающей темноты. Мой разум не мог представить, что бы это могло быть, но я четко знала, что нечто ждало меня здесь очень, очень долго.

Я не могу вспомнить, когда во мне появился этот новый человек, но думаю, что она родилась из одиночества. Выворачивающего наизнанку, калечащего душу одиночества. Людям не нравилось находиться рядом с этой версией, даже тем, кто, как я знала наверняка, любил меня. Прежняя я понимает, почему это происходит. Со мной больше не весело. Я похожа на… на раскаленный плутониевый стержень. Тем, кто находится рядом со мной, рано или поздно станет очень плохо.

Я взмахнула телефоном. Свет фонаря скользнул по стопке старых, разбухших от влаги коробок. Некоторые из них были открыты, их пыльные картонные крышки безвольно свисали. Внутри я разглядела неиспользуемое оборудование, оставшееся от давних уроков физкультуры. Заметила розовые килограммовые гантели – такие мама использовала для своих видеоуроков аэробики. Моток гимнастической веревки, волокна которой были разглажены тысячами рук, лежал на полу, напоминая дремлющую змею. Вдоль побеленной известью стены, мимо ящиков, под трубами стояла печь – горбатая и похожая на паука. Оттуда донесся металлический лязг… потрескивание холодного металла, и только.

Но меня поразил запах. Влажная, ржавая вонь, смешанная с чем-то еще, почему-то солодовым.

По ночам я ворочалась в постели, прокручивая в голове все глупости, которые сказала или сделала за день… Бесконечную цепочку людей, которые отворачивались, как будто со мной что-то не так. Они не могли дождаться повода от меня сбежать.

Я не собиралась идти дальше. Лестница была прямо за нами. Мы спокойно могли подняться по ней и вернуться в коридор, где Костолом все еще выводил шваброй каракули на полу…

Но когда я оглянулась, дверь за нами оказалась закрыта. Может быть, закрылась сама по себе, так тихо, что я не заметила, как щелкнула задвижка. Или что-то проскочило позади нас – рука с засохшей черной кровью под ногтями, – чтобы помочь?

Обернувшись, я увидела, что Гарри направляется к печи.

– Гэр?

Мой голос будто доносился со дна колодца.

Его голова слилась с чернотой. Шея, похожая на стебель редиски, торчала из-под белой футболки. А выше была тьма. На мгновение я увидела Плам, стоящую там вместо Гарри, – но выглядела она как труп, пролежавший в теплом помещении больше месяца: ее лицо было раздуто и почернело, как подгнивший банан, а в том месте, где должен быть нос, виднелась гноящаяся ямка. Плам улыбалась мне пустыми деснами.

Я рывком подняла телефон. Свет выхватил затылок Гарри под свисающими трубами. Дойдя до печи, он остановился.

Я не хотела, чтобы люди меня ненавидели, поэтому нацепила маску. В этой маске я могла быть той, кем люди хотели меня видеть, – плотно прилегающей, чтобы, никто не мог увидеть, что под ней. Никто бы не понял этого нового человека, скрывающегося под маской. Этот человек пугал людей. Скажи, а ты ее боялась, Чер?

Сжимая в руке телефон, я подошла к Гарри. Он опустился на колени у печи. Два обугленных стеклянных окошка, показывающих нутро полумертвой печи, выглядели как пораженные катарактой глаза.

– Посвети сюда, – велел он.

Я повернула телефон, и свет упал на кровать… Нет, на голый матрас. Продавленный, с торчащими пружинами, лежащий на пыльном бетоне за печью.

Все, чего я когда-либо хотела, – быть самой собой, без стыда или страха выглядеть идиоткой. Я хотела быть кем угодно, только не той, кем была на самом деле… Вот только кем?

Матрас был грубо задвинут в угол; часть его была прислонена к стене. На нем была вмятина, как будто чья-то голова вдавилась туда так сильно, что оставила неизгладимый след.

Здесь запах был еще сильнее, он даже превратился во вкус, который липкой пленкой ощущался на языке.

На матрасе, в самом центре, было пятно, как будто кто-то выдавил на него целую бутылку сиропа Hershey.

– Мэгс?

Я повернулась к Гарри. Вместе с телефоном.

[7]

Эти слова были выведены на стене желтой краской из баллончика с распылителем. Буква Y была перечеркнута крест-накрест, а над ней красной краской была нанесена буква D.

– Das – это как наше The, – пояснил Гарри. – Мы с папой как-то смотрели фильм Das Boot, про подводную лодку. Папа сказал, что Das Boot значит The Boat[8]. Я так и не понял этого прикола: фильм-то был про подводную лодку, понимаешь, а не просто…

Он замолчал. Я все равно слушала его вполуха. Мой мозг выдал предупреждение о срочной эвакуации.

Это не учебная тревога. Если вы слышите это, вам нужно пройти в ярко освещенное место. Повторяю: в ярко освещенное место.

В верхнем углу котельной, в щели, где кирпичи были вырублены для прокладки канализационной трубы, я заметила мигающий красный огонек.

Я направила на него фонарик. Белое устройство размером с гусиное яйцо. На его выпуклой поверхности и мигал огонек.

– Это Wi-Fi-камера, Гэр?

– Похоже на то. – Он кивнул. – Она, вероятно, включилась в тот момент, когда мы сюда вошли. У нее датчик движения.

Но мое сообщение не отправилось. Связи не было. Мы находились слишком глубоко под землей, чтобы спутники могли нас найти.

Я заставила себя присесть на корточки у матраса. Вблизи засохшее пятно оказалось гуще, местами оно затвердело.

Гарри протиснулся в дверь и оказался в коридоре на первом этаже. Я, пошатываясь, последовала за ним. Я задерживала дыхание, и мои легкие превратились в пару пылающих мешков в груди.

– Меня сейчас вырвет.

Я добралась до стены и прижалась к ней лбом, вдыхая запах промышленной краски, которой был покрыт бетон. Меня поразило, что стены в каждой школе, в которой я когда-либо была, пахли одинаково, и это странным образом успокаивало.

Я не собиралась блевать. Кричать – вполне возможно. Но не блевать.

– Что это за херня? – выпалил Гарри позади меня.

– Нам нужно кому-нибудь рассказать об этом.

Гарри выпрямился, руки безвольно повисли.

– Логично. Кому?

– Директору Маккинни. Заместителю директора Грейсону. Полицейским.

– Хорошо, и что ты планируешь им сказать?

Он подошел ко мне. Его ладонь уперлась в стену рядом с моей головой, преграждая дорогу.

– Я не говорю, что нам не стоит этого делать, Мэгс. Но все же…

Пальцы его другой руки нащупали выпуклость телефона в моем переднем кармане, мягко надавив.

– Чарити знает, где мы, верно? Если у нее есть картографическое программное обеспечение, то она точно знает, в какой части школы мы находимся прямо сейчас. Если она установила камеру в котельной, если наблюдала за нами, тогда она знает…

Пикачу!

– …что мы видели там, внизу.

– Да? И?

– Значит, она узнает, если мы пойдем в кабинет директора, – продолжил он, покачивая головой, пока обдумывал свои доводы. – И узнает, если мы обратимся в полицию.

Пикачу!

Гарри, вероятно, был прав. Но мы могли бы выбросить телефон и после этого уже сообщить директору… И что с того, что Плам узнает? Почему это должно иметь значение? Разве что ее целью было втянуть нас в это так глубоко (боже, что это вообще такое?), что мы побоимся или вовсе не сможем обратиться за помощью к учителям, копам или к кому-либо еще…

Пикачу!

Пикачу!

Я вытащила телефон и увидела поток сообщений.

Это был ее ответ на сообщение, которое я отправила из котельной, спрашивая о Wi-Fi-камере.

Я скроллила дальше.

– Да пошла ты! – закричала я, забрызгивая экран телефона слюной.

Нет ответа.

– Она что, подслушивает нас? – Подозрение Гарри, что телефон передает звук по какой-то обратной связи, теперь не казалось надуманным. – Как будто она, мать ее, прямо здесь.

У Гарри завибрировал телефон. Он выудил его из кармана и, нахмурившись, прочитал сообщение. Затем засунул телефон обратно в карман джинсов и сказал:

– Мне нужно на воздух. Становится неуютно, стены начинают смыкаться.

– Кто это был?

– Да так. – Гарри рассеянно махнул рукой. – Отцу позвонил инспектор по прогулам.

Он направился к выходу рядом с бассейном и с силой толкнул бедром аварийную планку. Дверь распахнулась, и Гарри вывалился наружу.

Я могла бы пойти в кабинет директора. Без Гарри. Может, так было бы даже лучше. Такое не по зубам двум подросткам. Плам прекрасно знала об этом. Ни одна из нас не умела справляться со стрессом. У Плам сразу же начинал болеть живот, а я до мяса обкусывала ногти.

Как по команде, я поднесла руку к губам, пытаясь прикусить обгрызенный ноготь большого пальца…

Тьфу, боже.

Тот запах в котельной. Его след остался на кончиках моих пальцев.

Тот запах. Теперь я узнала его.

Еще в третьем классе мы с Плам подслушали, как мои родители занимались сексом. Я никогда раньше не заставала их за этим занятием. Что удивительно, учитывая, что мы делили дом площадью пятьсот квадратных метров с всего двумя комнатами, помимо кухни и туалета. Либо они научились заниматься сексом максимально тихо, либо у них совершенно пропало либидо. Но в тот вечер они вернулись домой из пивной. Должно быть, изрядно напились. Мы с Плам притворились спящими, когда они ввалились в комнату, чтобы крепко поцеловать нас на ночь, прежде чем удалиться в свою спальню.

Мы не знали, что и думать о тихих чавкающих звуках, которые доносились сквозь стену из прессованного дерева. Как будто пара больших кошек дралась в джунглях.

«Они что, играют в какую-то игру?» – прошептала тогда Плам.

До тех пор наши знания об этом процессе ограничивались теориями на школьном дворе. Мальчик из нашего класса, Дики Трэвис, как-то читал лекцию группе увлеченных учеников: он объяснял, что мужчины покупают в аптеке специальное семя и помещают его в отверстие своего пениса; а затем засовывают пенис в пупок женщины, чтобы посадить там семя. Девять месяцев спустя женщина чувствует, что ей надо по-большому, садится на унитаз, но – сюрприз! – это ребенок.

Чувствуя себя дико неловко и желая, чтобы это поскорее закончилось, я зашла в комнату родителей и заявила:

«Мне приснился кошмар».

Они вдвоем забились в угол, даже не лежали в кровати, их тела были сложены в причудливое человеческое оригами. Когда мой отец увидел меня, он воскликнул: «Хо-хо-хо!» – как какой-нибудь голый, сбитый с толку Пер Ноэль[9]. Кое-как натянув трусы, он отвел меня обратно в постель.

Сейчас я внезапно вспомнила запах, витавший в их спальне. Этот насыщенный адреналином, солодовый, животный запах. Тот же самый, который я чувствовала в котельной, только гораздо более стойкий.

Запах секса.

Я застала Гарри курящим косяк под футбольными трибунами.

В конце концов я вышла вслед за ним. Я не могла понять, почему не пошла к директору, но это было как-то связано с признанием Плам на записи.

…а ты ее боялась, Чер?

Почувствовала ли я перемену в характере моей лучшей подруги за несколько месяцев до того, как она пропала? Испытала ли я смутный страх?

…она родилась из одиночества.

– Где ты его достал?

– Из заначки моего отца, – сказал он, прикрыв глаза и выдыхая дым. – Хочешь попробовать?

– Есть новости о Чарити?

– Она писала тебе с тех пор?

– Нет.

– Тогда я предлагаю подождать, пока она не сделает это.

– Да, но тебе не кажется, что нам следует…

И тут детский голосок внутри произнес:

«…э-э, накуриться?»

Я взяла косяк, который Гарри мне протягивал, и затянулась. Меня тут же скрутил приступ кашля, а Гарри наблюдал за мной с вежливым беспокойством. Я рискнула затянуться еще раз, сделав более глубокий вдох. У меня сразу закружилась голова, кровь разогрелась в жилах.

– Уи-и-и-и, – радостно протянул Гарри.

Я опустилась рядом с ним на землю.

– Значит, ты стащил это у своего папаши?

Половина наших родителей сидела на таблетках. Меня даже занимал вопрос: замечают ли они, что их дети экспериментируют с наркотиками, только когда у них самих пропадает заначка?

– Габагул.

Гарри рассмеялся:

– Чего?!

Во время своего долгого затворничества я посмотрела залпом целых шесть сезонов «Клана Сопрано»[10].

– Габагул, – повторила я. – Смешно же. Забавное слово.

– Га-а-а-а, – Гарри довольно сильно выпятил нижнюю губу, – багу-у-у-у-ул. Ой, а и правда. Давай вместе, на счет три. Раз, два, три…

– ГАБАГУ-У-У-У-У-У-У-У-У-У-УЛ!

После очередной затяжки и котельная, и телефон показались мне старыми-старыми воспоминаниями. Солнце пробивалось сквозь трибуны яркими, искрящимися лучами, согревая мою кожу. Я стала большим растаявшим куском сливочного масла.

– Как ты думаешь, – спросил Гарри, – Чарити решила показать тебе это, чтобы ты могла, ну, знаешь, когда-нибудь написать об этом?

– Я ей в биографы не нанималась.

– Должен признать, порой ты слишком умно говоришь.

– Я много читаю, если ты про это.

Гарри выдохнул: «Ах-ду-у-у-уррррр», – и у него отвисла челюсть.

– А что, умные слова тебя пугают, Гэр?

– Нет. – Он лениво потянулся. – А вот умные акулы…

В прошлом году на уроке английского каждый ученик должен был написать небольшой рассказ. Моим был «Собачка из воздушных шаров». О парне, который получил собаку из воздушных шаров на дне рождения своей племянницы. И желание этого одинокого человека найти друга оживило собаку. Он полюбил ее. Но собака-то была из воздушных шариков. Любой осколок стекла или сосновая иголка могут оборвать ее жизнь. Парень и его собака стали затворниками. Они никогда не выходили из дома. Но в конце концов оба решили выйти на улицу, где первый же порыв ветра вырвал собаку из рук парня. Последний абзац был написан с точки зрения собаки, когда ее уносило в небо, на эти головокружительные высоты – захватывающая дух радость за несколько секунд до смерти.

Мой учитель, мистер Фостер, задержал меня после урока:

«Это действительно хорошая история. У тебя талант, Маргарет».

Когда я попыталась отмахнуться, он сказал:

«Тебе удалось заставить меня полюбить собачку из воздушных шаров, ясно? Всего за десять страниц».

Он казался на грани бешенства, как будто мне вручили редкий подарок, который я была готова при первой возможности выбросить.

Мистер Фостер попросил моего разрешения представить «Собачку из воздушных шаров» на конкурс, организованный школьным советом. Из более чем двух тысяч заявок моя победила. Я получила памятную табличку и чек на триста долларов. Мисс Кримсен даже сделала объявление по громкой связи.

– Травка твоего отца… – Я облизнула губы. Язык стал ватным.

– Крутая, да? Ну, он много курит. Это ему нужно.

– Почему?

– Ты действительно хочешь знать?

Я откинулась назад, помахивая воображаемыми блокнотом и ручкой, как психотерапевт.

– Расскажи мне о своих проблемах, сын мой.

Взгляд Гарри говорил: «Ты такая странная, мне нравится».

– Мой отец был на войне, понимаешь? В Ираке. Он приехал домой в отпуск, мама забеременела, он поехал обратно и вернулся, только когда я родился. Вот только я никогда не воспринимал его как какого-то вояку. Сколько себя помню, он был механиком. Но у него была совсем другая жизнь до моего рождения…

Я вытерла лицо. Кожа была горячей, как будто меня лихорадило. Вид того матраса – засохшего, густого пятна красного цвета – все время пытался сломать мне кайф.

– Прошлой осенью к нам зашел старый армейский приятель. Они с папой накурились на крыльце. Поздно ночью я сидел в своей комнате и слушал их разговор через щель в пластиковом окне моей спальни. Папа рассказывал другу об иракском солдате, которого застрелил: «Всадил пулю ему прямо в глаз». Он рыдал, повторяя это снова и снова: «Прямо в глаз этому бедняге».

Гарри посмотрел на меня. Даже сквозь дымку я видела, что он почему-то напуган, и от этого мне и самой стало страшно

– Это его реально подкосило, понимаешь? Но мне он никогда об этом не рассказывал. Папа никогда не грузил меня всей этой херней. И я подумал: если у него это так хорошо получается, то почему у меня нет?

– Ты о чем?

– Ну, типа, – сказал он, чертя пальцем круг в грязи, – я передаю или, э-э, высвобождаю что-то, что приводит людей в замешательство. Даже пугает их. В моем отце тоже такое есть, но он достаточно хороший мужик, чтобы скрывать это.

Я хотела сказать Гарри, что меня он совсем не пугает, но это было бы ложью. Только, наверное, со мной все было немного по-другому: я боялась не Гэра, а за него.

Еще одна мысль поразила меня, когда я взмыла ввысь, в голубое небо ясного мышления. Представление о том, что взрослая жизнь – это то место, к которому мы с Гарри стремились, и прямо сейчас мы собираем багаж, набитые стрессом и печалью чемоданы, но на самом деле они нам нужны, ведь то, что внутри, украсит наши новые дома в Стране взрослых. И как только мы доберемся туда, то начнем собирать еще больше, а когда умрем, коронер скажет, что причина в раке заднего прохода или сердечной недостаточности, но на самом деле – в тяжести всего, что мы несли в себе.

– Вот дерьмо, – сказала я. – Я чертовски накурена!

Пикачу!

По моему бедру пробежала вибрация. Я вытащила телефон непослушными пальцами, чуть не уронив.

Чего? Я оскалила зубы, заскрежетав коренными зубами. Мой кайф мутировал – он ускользал от меня, становясь тягучим и рассеянным.

Я вяло настучала ответ. Импульсы проходили по нервам, словно пузырьки в кленовом сиропе.

Дерьмо. Дурацкая автозамена.

Пикачу!

Урок уже начался. До звонка на обед оставалось всего полчаса. Мой кайф перерастал в паранойю. Я беспомощно наблюдала, как мои руки вытягиваются, образуя новые суставы, и как они тянут за собой телефон. Звук, который они издавали, становился все громче, напоминая треск темно-синего льда.

– Гарри, что в этой травке?

– Травка, глупенькая. – Гарри фыркнул. – Травка из травки.

О боже, Гарри совсем отупел. Я поднялась на ноги и очень медленно направилась в сторону школы. Что я наделала? Какой же идиоткой была?

– Серьезно, Гэр, – прошептала я, подозревая, что, возможно, из травы на футбольном поле выросли уши, – этот косяк что, обмакнули в бальзамирующую жидкость или еще в какую-нибудь хрень?

– Хи-хи, фентанил.

– Не шути так. – Мой голос был полон ужаса.

К тому времени, как мы вошли в школу, я была на сто процентов уверена, что в косяк отца Гарри действительно был добавлен фентанил. Это было плохо, о-о-о-о, просто ужасно. Я шла на негнущихся ногах, как игрушечный солдатик: здесь не на что смотреть, добропорядочные граждане, просто обычная, совершенно трезвая девушка, делающая обычные трезвые вещи.

Чтобы прочистить мозги, я попыталась сосредоточиться на конкретных воспоминаниях. Подумала о мистере Фостере, моем любимом учителе.

Из всех моих уроков мне больше всего нравились именно уроки мистера Ф. У меня сложилось впечатление, что в школе он сам был хулиганом и поэтому считал кармически оправданным то, что теперь ему приходилось иметь дело с такими же засранцами, каким он был когда-то. Мистер Ф. одевался не так, как мистер Роуз, наш учитель биологии, который носил вельветовые блейзеры и от которого несло формальдегидом; он не был таким самоуверенным, как учитель истории мистер Терпин, создававший впечатление человека, которого в школе макали в унитаз.

Мистер Ф. носил футболки и рваные джинсы; одна пара была настолько порвана, что мы с Плам как-то раз разглядели его боксеры: на них был узор в стиле «Улицы Сезам», а на ягодицах мистера Ф. красовался Коржик.

Во второй раз увидев Коржика, мы с Плам распечатали записку в компьютерном классе и подсунули ему под дверь.

[11]

После этого рваные джинсы перестали быть частью гардероба мистера Фостера.

Кроме автомастерской, мы с Плам вместе изучали только английский язык. Тот факт, что нам обеим нравился мистер Ф., не спасал его от наших насмешек. Всем было известно, что у него в столе лежит незаконченная рукопись. Ходили слухи, что он работал над своим романом все то время, пока преподавал в Нортфилде. Мы с Плам придумали названия для его произведений.

Самые дерзкие оборотни

Стояки в пижамных штанах

Эротическая одиссея: Циклоп с двумя членами

Телевизионные ужины и пожилые кошки с диабетом

Дворецкий пукнул кровью: Тайна частного детектива Дика Фаджа

«Стоп, это что, работает? – подумала я, когда мы с Гарри поднимались по лестнице на второй этаж. – Я чувствую себя немного менее обкуренной».

Именно мистер Ф. стал причиной двух самых больших переворотов в моей жизни. Во-первых, он приставал ко мне с просьбой отправить «Собачку из воздушных шариков» на конкурс. Это неизбежно привело ко второму событию, о котором пока не знали даже мои родители. Я скрывала это даже от Плам.

В следующем сентябре, за четыре провинции и четыре тысячи километров отсюда, я должна была стать первокурсницей программы творческого письма Университета Виктории.

В начале зимнего семестра мистер Фостер вручил мне пакет документов для поступления. Жаль, что я не воспользовалась этой возможностью. Я принесла папку домой и засунула ее под кровать. Через неделю вытащила. Прочитала от начала до конца. На следующий день после занятий я отдала ему заполненные документы. Мы добавили мое сочинение, «Собачка из воздушных шаров», в качестве примера работ и рекомендательное письмо от мистера Фостера. Я отправила готовый пакет по почте, никому не сказав, опустив в почтовый ящик возле аптеки на Ланди-лейн.

Примерно за неделю до исчезновения Плам мне пришло письмо. Я вытащила его из нашего почтового ящика до того, как мои родители вернулись домой.

Факультет английского языка Университета Виктории рад объявить о том, что вас приняли на следующий учебный год…

Я спрятала письмо на дно ящика своего стола. Но иногда доставала его, переворачивала, гладила. Кто бы мог подумать, что лист бумаги может ощущаться как свобода?

Единственным человеком, которому я рассказала об этом, был мистер Ф. Он крепко и как-то отчаянно обнял меня:

«Я так и знал. И это только начало твоего пути».

И вдруг – словно кадр из фильма ужасов – мы с Гарри оказались у дверей класса мистера Фостера.

Комната мистера Ф. выглядела точно так же, как и в тот день, когда я в последний раз была на занятиях.

Рождественская гирлянда над классной доской. Плакат с надписью ЧТЕНИЕ – ЭТО ВЕСЕЛО с изображением гусеницы в очках, читающей книгу. Мистер Ф., видимо, счел его достаточно ироничным, чтобы прикрепить к своему столу лицом к партам.

Учеников было немного: я насчитала восьмерых. Мистер Ф. сидел за своим столом, его руки были опущены по швам, а лоб покоился на столе. У меня мурашки пробежали по коже при виде того, как он сидел, ссутулившись, как игрушка, из которой вынули батарейки.

Мы с Гарри сели за ту же парту в среднем ряду, за которой когда-то сидели мы с Плам. Трини Гудхью, слева от меня, прошептала:

– Ну и ну, гляньте, кто явился. Ты опоздала. Часов на триста.

– Меня засосало в кроличью нору, – прошептала я в ответ. Потом скосила глаза на мистера Ф. и приподняла бровь. – А с ним что за фигня?

Трини сделала вид, что курит воображаемый косяк.

– Обдолбался, наверное, – сказала она, бросив на меня косой взгляд. – И ты, похоже, тоже.

– Не-е-е-ет, – протянула я, издав какой-то странный свист.

Лежащий на столе телефон мистера Ф. зазвонил. Он подскочил на стуле. Под мышками на рубашке проступили пятна пота. Мистер Ф. взглянул на свой телефон, затем мутным взором обвел класс.

Его лицо. Его глаза.

В котельной я разволновалась. Даже испугалась. Но взгляд мистера Ф. вселил в меня настоящий ужас. Он пронзил меня насквозь, как лезвие бритвы.

– Ах, Маргарет, – вздохнул он. – Какая услада для моих уставших глаз. Как мило с твоей стороны почтить нас своим присутствием после стольких недель.

– Извините, мистер Фостер. – Инстинктивно мне хотелось опустить взгляд, но я не сводила с него глаз. – Знаете, мне нужно было кое с чем разобраться.

– Конечно, конечно. – Его нижняя губа выпятилась в притворном сочувствии. – Гляжу, ты еще и друга привела. Тэрри, да?

– Гарри, сэр.

– Гарри. – Улыбка мистера Ф. превратилась в жуткую гримасу.

По моим рукам поползли мурашки. Мне показалось, будто запах из котельной проник через вентиляционные отверстия, поднялся на два этажа и пересек всю школу, чтобы попасть сюда.

Мистер Ф. нетвердо стоял на ногах. Пальцы ног у меня в кроссовках болезненно подогнулись. Его лицо было бледным, на лбу выступили капельки пота, а под глазами залегли глубокие морщины.

Теперь проявился и другой запах. Маленькой девочкой я сломала руку, когда прогнившие качели на детской площадке Вуди-Нот треснули подо мной. Когда врач снял гипс, обнажив мое предплечье, белое, как рыбье брюхо, в смотровой комнате воцарился неприятный запах не мытой уже месяц кожи. От моего учителя исходила такая же вонь, только еще хуже.

Пикачу!

Я чуть не закричала, когда ногой ощутила вибрацию.

– Маргарет, это твой?

– Извините. Сейчас выключу.

– Нет-нет, – возразил мистер Ф. – Достань его пожалуйста. Я даже настаиваю.

Я послушалась, положила телефон на стол и прочитала новое сообщение:

Телефон мистера Ф. снова запиликал. Он прочитал сообщение, сглотнул – его кадык дернулся, будто выключателем щелкнули вверх-вниз – и достал из кармана сложенный листок бумаги.

– Класс, мне нужно сделать заявление.

Ощущение нереальности происходящего усилилось. Мне показалось, что я каким-то образом выкурила еще один косяк, сама того не заметив. Точнее, даже нет… Это ощущалось как тот самый момент, когда сон становится кошмаром и высокий мужчина со скрюченными пальцами появляется на краю залитого солнцем луга.

– Вы все знаете, что отношения между учениками и учителями запрещены, – сказал мистер Ф. – Учителя должны подавать пример и…

Мистер Ф. поперхнулся, а затем сделал то, что заставило всех отшатнуться.

Он сплюнул. Прямо на пол.

– …отвергать наши животные инстинкты, – продолжил мистер Ф., с его подбородка свисала ниточка слюны. – Наши ученики – наши уязвимые подопечные.

Все уставились на плевок на полу. Он смахивал на очищенную от кожуры устрицу, полный кроваво-красных прожилок.

– И я… переступил черту с одной из моих учениц. Злоупотребил своей властью.

Он поднял голову. Посмотрел на нас своими печальными, больными глазами.

– Честность – лучшая политика, не так ли? Правда очищает, освобождает. Эта ученица… возможно, некоторые из вас знают ее, хотя она новенькая в школе. Девушка учится в этом классе, хотя сегодня ее здесь нет.

Мистер Ф. кивнул на прежнее место Плам, где теперь сидел Гарри.

– Вы о Серене? – спросила Трини.

– Да-да, о Серене.

Я знала только об одной Серене в Нортфилде. Миссис Серена Кеннеди, преподавательница драматического искусства. Миссис Кей было по меньшей мере пятьдесят лет, и ее нельзя было назвать невинной.

– У нас с Сереной были неподобающие отношения.

– Твою ж налево… – Трини в ужасе замолчала.

– Я был инициатором. – Он уставился в листок бумаги, как политик, читающий текст с телесуфлера. – И мне нужно уточнить: мы с ней несколько раз переспали.

Эбби Лэнгстон разразилась полуистерическим смехом:

– Это так неправильно.

Мистер Ф. продолжал свою исповедь, не обращая внимания на нарастающую волну отвращения, прокатившуюся по классу.

Именно тогда я увидела первый телефон.

Samsung Galaxy, принадлежащий Итану Коллинзу. Он держал смартфон в вытянутой руке, нацелив камеру на мистера Ф. И судя по глазам, оценивал освещение или выбирал кадр.

Логан Джекман тоже достал свой новый Pro Max. Смита Ачарья – ее Google Pixel в пастельно-розовом цвете. Пока я наблюдала за этим, Трини вытащила свой Xperia. Она выглядела загипнотизированной, повинуясь инстинкту поколения.

– Я не имел права так поступать. – Мистер Ф. сжал в руках листок бумаги. – Я бесчестно воспользовался девушкой, которая так невинно влюбилась в своего… своего…

– Повторите еще раз, сэр, – сказал Итан Коллинз, наклоняя телефон и улыбаясь во все зубы. – Говорите четче.

Другой чувак, довольно странный, с рыжими волосами – то ли Крейг, то ли Грег, – переведенный в середине учебного года из школы на другом конце города, заржал. Это всколыхнуло волну мании, захлестнувшую класс. Я почувствовала, как она проникает и в мою кровь: светящиеся глазки телефонов, обливающийся потом мистер Ф., жалкое зрелище, которое он из себя представлял… Каждый ученик, все десять тел с двадцатью глазами, физически тянулся к нашему учителю, как будто он был магнитом, а наши черепа были набиты железной стружкой.

Меня так сильно унесло – да, конечно, унесло, травка вновь атаковала мой мозг, – что я до боли сжала челюсть.

Мистер Ф. заблеял. Как больная овца. Все взвыли от того, как невероятно глупо это прозвучало, даже я. Он, пошатываясь, обогнул свой стол и направился по проходу, разделявшему меня и Трини. Его затылок свесился между лопаток, и он, казалось, был готов упасть в обморок прямо там…

Я потянулась к мистеру Ф., пытаясь не дать ему разбить лицо об пол, – и тут же почувствовала, как все телефоны устремились в мою сторону: «Вот те на, Карпентер, на отмену нарываешься?»[12]. Боже правый, мне так сильно не хотелось к нему прикасаться, но…

Мистер Ф. пришел в себя сам, но только в тот момент, когда кончики моих пальцев коснулись его бледной, как воск, шеи. Я отдернула руку и вытерла ее о штаны, а мистер Ф., спотыкаясь, направился к шкафу, где на полках были разложены потрепанные экземпляры «Гамлета» и «Повелителя мух». Эбби дико захихикала, когда Мистер Фостер врезался бедром в стол Брайана Эшворта…

Фостер распахнул дверь кладовки и вздрогнул, словно ожидая, что кто-то бросится на него. Но в той кладовке не было ничего, кроме темноты.

Погодите. Или же все-таки было…

Это точно из-за травки. Другого объяснения быть не могло.

Вредители. Так моя мама называла скользких многоножек на нитевидных ножках, которые кишели в нашем трейлере во время весенних дождей.

Они выползали из канализационных стоков и проскальзывали под дверями и окнами – ржавого цвета, инопланетные, – совершенно неподвижно сидя на полу или стене. Их тела были отвратительно полыми – настолько, что их могла раздавить обычная салфетка. В течение нескольких недель я находила этих тварей в самых неприглядных местах: на краю своей чашки или на потолке над кроватью.

И вот травка подсказывала мне, что что-то подобное скрывается в густой тьме кладовой. Одна из этих сороконожек ржавого цвета, вредитель…

Только огромный. Его длиннющие ножки – толстые, как кабели, безволосые, как крысиный хвост – покачивались в лучах света, проникавшего из классной комнаты. Вредитель был настолько велик, что невозможно было сказать, поднимается ли он с пола или спускается с потолка.

– Простите! – завопил мистер Ф. в кладовку. Хлопнув дверью, он выбежал из класса.

– Социальное самоубийство в прямом эфире… – сказал Крейг-или-Грег, нарушая тишину.

– Это был последний раз, когда мы его видели. – Брайан покачал головой, широко раскрытыми глазами смотря на дверь. – Твою ж мать, Мистер Фостер. Мужику конец.

Никто с этим не спорил. Да и в целом никто ничего не сказал. Все были прикованы к своим телефонам: пересматривали отснятый материал и быстро загружали его в свои социальные сети.

Попробуй не засмеяться: учитель-извращуга слетел с катушек!

Я подняла упавший листок из-под стола Смиты. Он был исписан не почерком мистера Ф., который я знала по комментариям к своей домашней работе. Точки трех i в слове initiator[13] были выведены в форме маленьких сердечек.

Мое внимание снова переключилось на шкаф.

– Ты там что-нибудь видел? – Я ткнула Гарри локтем в бок.

– Что, например? – спросил он.

Я подошла к столу мистера Ф. Там стояло пресс-папье в форме черепа; мистер Ф. использовал его для монолога «Бедный Йорик», когда мы изучали Шекспира. Я взяла его в руку.

– Решила спереть сувенир у нашего опозоренного учителя, – одобрительно заметил Логан. – Нравится мне, как ты мыслишь, Маргарет.

Сжимая в руке пресс-папье, я шагнула к кладовке.

Что-то подсказывало мне, что подходить слишком близко – опасно. Так что я планировала швырнуть череп прямо в матовое стекло двери: на мой безумный взгляд, это было самым эффективным способом впустить свет.

Чья-то рука схватила меня сзади. Пальцы Гарри сжали мое запястье.

– Господи, Мэгс. Что ты делаешь?

– Не трогай меня.

– Поверь опыту Плохого Гарри: за уничтожение школьного имущества тебя точно исключат.

– Эй, женщина имеет право на насилие, Кук, – сказал Брайан. На мгновение моя рука замерла в напряжении. Наркотический дурман продолжал распространяться по моим нервным окончаниям, делая все слишком горячим, сдавливая грудь железными обручами.

Передумав, я положила пресс-папье обратно на стол.

– У-у-у-у-у-у-у-у, – разочарованно провыл Брайан.

– Я выложил это на свой YouTube-канал, – объявил Логан. – LoganTheUnboxer. Гляньте.

Когда весь класс уткнулся в свои телефоны, я произнесла имя:

– Серена.

Когда никто не обратил на меня внимания, я продолжила:

– Девушка, которая… ну, вы знаете, которую мистер Фостер…

– Изнасиловал, – сказала Трини, отрывая взгляд от своего Xperia. – Так и скажи, Маргарет.

– Да, изнасиловал, ладно. Кто она?

Итан скорчил гримасу, как бы говоря: «Почему ты спрашиваешь нас?»

– Она учится в нашем классе.

– Маргарет не было на занятиях целую вечность, идиот, – шикнула на него Эбби.

– А я что, должен был отслеживать ее передвижения? – Итан ссутулился, грызя колпачок от ручки.

– Серена новенькая, – объяснила мне Трини. – Перевелась к нам в конце семестра, как и этот парень.

Она указала большим пальцем на Крейга-или-Грега.

– Я здесь уже четыре месяца, – проворчал он.

– Серьезно? – В голосе Трини звучало неподдельное изумление.

То, что я увидела на их лицах, было не совсем беспокойством. Скорее они выглядели как люди, которых попросили вспомнить кого-то, кто сидел рядом с ними, но в процессе размышлений они осознали, что там никого не было.

– У нее охренительная задница, – сказал Логан.

Брайан, Итан и Крейг-или-Грег рассмеялись. Гарри – нет.

– И это все? – спросила я. – Все, что ты можешь о ней сказать?

– Прости. – Логан заерзал на своем стуле. – Я уверен, характер у нее тоже ничего.

Серена. Кто это, черт возьми?

Развернувшись, я направилась к двери.

Гарри догнал меня на полпути по коридору.

– Мэгс, ты чего!

Он схватил меня за толстовку. Развернувшись, я уперлась обеими руками ему в грудь и толкнула изо всех сил.

– Какого хрена ты меня не остановил?

Я снова толкнула его. Он влетел в шкафчики.

– Не остановил? – Он прикоснулся пальцем к подбородку, притворяясь, что глубоко задумался. – Мэгс, ну я же тебе не родитель. Ты попросила, вот и…

– Как скажешь. – Отвернувшись, я зашагала по коридору.

– Ладно, и что теперь? – Гарри вприпрыжку побежал за мной.

– Сколько времени нужно, чтобы выветрилась эта травка?

– Минут двадцать… надеюсь… – неуверенно пробормотал он. – Как ты себя чувствуешь?

– А как ты думаешь? Мне страшно, Гарри. Я как будто стала частью какого-то мерзостного спектакля.

Да. Именно что спектакля. Ну или одной из тех маленьких застывших сцен, которые мы мастерили на уроках английского в восьмом классе в коробках из-под обуви… диорамы, в которых реалистично двигались крошечные фигурки из пластилина и картонных втулок от туалетной бумаги.

– Куда ты идешь?

– К директору, Гэр.

– Ты уверена, что не хочешь сначала протрезветь?

Я спустилась в офис за несколько минут до звонка на обед. Мисс Кримсен сидела на своем обычном месте за столом с высокими бортами, который защищал ее от студенческой толпы. Высокая и худая, с седыми волосами, она всегда наводила на меня ужас.

– Маргарет Карпентер. – Мисс Кримсен всегда здоровалась так, словно представляла учеников кому-то еще. – И Гарри Кук. С вами двумя все в порядке?

Я изо всех сил пыталась вести себя максимально адекватно. Но мисс Кримсен уже слишком долго тут проработала и, скорее всего, могла бы с закрытыми глазами определить, что ученик под кайфом.

– У мистера Фостера на уроке… кое-что случилось.

Я вкратце пересказала мисс Кримсен произошедшее.

– Ладно, это и правда… – Она нахмурилась. – Вы видели, куда пошел мистер Фостер?

– Брайан Эшворт пытался посмотреть, куда он пошел, но к тому моменту в коридоре уже никого не было.

Лицо мисс Кримсен вытянулось. В ее голове словно закрутились шестеренки. Поспешив в дальний конец кабинета, она посмотрела в окно, выходящее на парковку.

– Его машины там нет, – сказала она, вернувшись.

– А где директор Маккинни?..

– И директор, и заместитель директора находятся на семинаре по профессиональному развитию, – вздохнула она. – Кто еще учится в вашем классе?

Я перечислила имена других учеников. Мисс Кримсен переписала их на стикер.

– И ученица, которая… – Мисс Кримсен пыталась выразиться деликатно. – Которую мистер Фостер…

– Серена. Я не знаю ее фамилии, но она учится в классе мистера Фостера.

– В этой школе есть только одна Серена. Серена Кеннеди…

– Преподаватель драматического искусства, – закончила я за нее. – Да, я так и думала.

Мисс Кримсон нажала кнопку интеркома:

– Мистер Фостер, если вы это слышите, срочно зайдите в кабинет директора. Повторяю, в кабинет директора.

Убрав большой палец с кнопки, она спросила:

– Так что за Серена?

– Трини Гудхью сказала, что она новенькая вроде как.

– Ростом примерно вот такая, – отметил Гарри, приставив ладонь к подбородку.

Гарри знает, кто она. От этого осознания меня бросило в дрожь.

Мисс Кримсен подошла к шкафу с картотекой оливково-зеленого цвета. Открыв средний ящик, она достала папку с надписью «ГР12 ЗАЧИСЛЕНИЕ 2018 ГОДА». Вернувшись к столу, она промокнула указательный палец губкой в блюдце и начала листать документы.

Ее пальцы двигались ловко и отточенно, она придерживала каждый лист большим пальцем другой руки, один, второй, третий…

Мисс Кримсен остановилась. Ее глаза сузились. Вытащив лист, она положила его поверх папки.

Я увидела имя – только имя, без фамилии.

Серена.

Мисс Кримсен подняла глаза, заметила, что я смотрю на нее, и перевернула листок.

– Не подглядывайте, мисс Карпентер.

Но я уже видела почерк в файле, и он был очень похож на почерк мистера Фостера. Мистер Фостер заполнял регистрационный лист на эту девушку?

Я никогда не встречала ее, а значит, она появилась в Нортфилде только после начала моего затворничества.

Где-то в кабинете зазвонил телефон. Я заметила двух одиннадцатиклассниц, которые пользовались ксероксом возле учительской. Одна из них достала телефон; обе склонились над ним – пара злобных гоблинов. Та, что пониже ростом, рассмеялась, а ее глаза округлились от злорадного удовольствия.

Миссис Лэнгтри, учительница математики в десятом классе, поспешила мимо девочек в лаунж-зону. Она держала телефон над головой.

– Кто-нибудь из вас уже видел это видео?

Часы над школьным гербом показывали 11:59. Одна минута до полуденного звонка. До момента, когда все достанут телефоны. Когда раздастся сигнал оповещения. И все узнают.

Мисс Кримсен нажала на кнопку интеркома.

– Трини Гудхью, Итан Коллинз, Смита Ачарья, – раздались имена каждого ученика в классе Фостера, – пройдите в кабинет директора. Повторяю, в кабинет директора.

Прозвенел звонок. Ученики высыпали из аудиторий в коридоры.

– Я бы хотела, чтобы вы оба держались поблизости, – сказала мисс Кримсен. – Похоже, это очередная серьезная ситуация в этом семестре.

Мисс Кримсен направилась в учительскую, но на полпути начала пошатываться, будто что-то было не так с ее вестибулярным аппаратом.

Когда мы с Гарри вошли в кафетерий, там уже было довольно многолюдно.

В столовой все работало так же, как на водопое в Сахаре. Самые крупные и стервозные хищники пили и купались первыми. Более кроткие из нас – зебры, антилопы и муравьеды – робко ждали своей очереди, чтобы испить оставшейся после «альф» грязной воды.

– Пойду возьму картофельные оладьи, – сказал Гарри, направляясь прямиком к прилавку. – Тебе прихватить чего-нибудь?

– Не-а.

Мистер Арчер, видеотехник, устанавливал микрофон на переносной сцене, установленной перед окнами, выходящими на футбольное поле. Рядом с микрофоном стоял стол с кубками и памятными табличками: должно быть, сегодня тренер Мюррей раздавал спортивные награды.

Другой баннер, еще больше, чем тот, что был в зале, висел за сценой:

Над лозунгом дугой выгибались золотые звезды, на каждой из которых было изображено лицо одного из пропавших мальчиков. Три звезды, а не четыре.

Я огляделась в поисках знакомого лица. Ни Денниса Уикса, ни единой души из автомастерской. Один за другим все достали телефоны, тут же включая то самое видео. По кафетерию разнесся взрыв презрительного смеха.

– Фостер даже выглядит как типичный насильник, – услышала я чей-то голос.

Я села в конце стола, за которым устроились одиннадцатиклассники и два выпускника – Себастьян Куинн и Оуэн Уотсон.

– Привет, Ови.

Он откинул волосы с лица:

– Привет, Мэгги.

– Возможно, вопрос покажется тебе странным, но… Ты знаешь эту новенькую, Серену?

Оуэн переглянулся с Себастьяном, державшим в руке включенный телефон. Я прервала их посреди просмотра видео с Фостером.

– Что-то слышал про нее, – признался Оуэн.

– Но не разговаривал с ней?

– …не-а.

Оуэн повернулся ко мне спиной, показывая, что разговор окончен.

– А ты не знаешь, с кем она обычно общалась? – все равно продолжила я. – Оуэн? Эй, Ови.

– Нет, не знаю, окей? – Он снова повернулся ко мне, его губы враждебно скривились.

Появились наша «элита». Гленда Кертис, чья грудь бросалась в глаза прежде, чем ее лицо; Ванда Холлис, которая с тем же успехом могла бы разбрасывать лепестки роз; и, наконец, Миранда Ланкастер в наряде черной вдовы.

Нельзя сказать, что в столовой воцарилась тишина, но молекулы кислорода, казалось, устремились к троице, заставляя остальных затаить дыхание. Меня так бесило это наше бездумное преклонение перед ними, но все равно даже у меня голова пошла кругом.

За их столиком могло поместиться двенадцать человек, но никогда не сидело больше, чем Миранда, Гленда, Ванда и еще какой-нибудь символический представитель меньшинств – толстушка, например, – которого использовали, чтобы покрасоваться. Только Уиллу Стинсону и Чеду Дирборну (оба пару лет назад встречались с Мирандой, но в итоге получили статус исключительно платонических партнеров) обычно разрешалось сидеть за столом для избранных.

В нашей школе до сих пор помнили единственного ученика, который сел за этот стол без приглашения.

Клэр Хадсон. Огненно-рыжая девушка, приехавшая с острова Принца Эдуарда с абсолютно пофигистическим отношением к жизни. В свою первую неделю она подошла к столику для «элиты», села, предложила Миранде пирожное… И казалось, прошла вечность, прежде чем Миранда взяла его.

В течение следующего месяца они были неразлучны. В коридорах, за обедом, в «Лексусе» Миранды цвета морской волны: Клэр на переднем сиденье, Ванда и Гленда – на заднем. Клэр стала знаменитостью в Нортфилде в рекордно короткие сроки, но она не вписывалась, понимаете? Создавалось впечатление, что она считала всю эту иерархию полной чепухой.

Затем поползли слухи. Говорили, что Клэр Хадсон переспала с собакой.

Конечно, все это затеяла Миранда, хоть она никогда в этом не признавалась. Слухам поверили, потому что распространявшие их ученики верили в них с такой рьяной силой, что этому не могли не поддаться если не все, то достаточно многие, чтобы вся школа сошлась во мнении, что это правда.

Ты знал, что пенис собаки образует узел внутри влагалища?

Это был самый продуманный способ распространения слухов – когда в них примешивают научные факты.

Ей повезло, что она не забеременела и не родила рыжеволосого получеловека-полубигля.

Я слышала, Клэр пыталась покончить с собой. Ее одноклассники легко поверили, что она совершила нечто настолько карикатурно развратное, без каких-либо доказательств… В любом случае ее семья переехала обратно на Восток, а Миранда продолжала жить так, как будто ничего не случилось, потому что для нее и правда так было. Все равно что раздавить муху на оконном стекле.

Гарри подошел и сел рядом со мной, вручая мне корзинку с картофельными оладушками. Я откусила чуть-чуть, прожевала и бросила остаток обратно в корзину.

– Итак, ты знаком с Сереной?

– Знаком? Нет. – Он скрестил руки и положил на них подбородок. – Но я о ней слышал.

– Но ты знаешь, какого она роста.

– А, ну да, ты меня раскусила. Я ее лучший друг. Только это может объяснить, почему я смог прикинуть ее рост.

– Значит, это все, что тебе известно?

– Она не входила в мой круг общения, так что нет, конечно же.

Его безразличие вывело меня из себя. Неужели никто не мог мне ничего рассказать об этой девчонке?

На складной сцене мистер Арчер закончил настраивать микрофон. Он спустился по лестнице, оставив платформу пустой.

– Мэгс? – окликнул меня Гарри, когда я встала.

Когда я направилась к сцене, его голос повысился на несколько октав:

– Мэгс?!

Я прошла между столиками и оказалась прямо перед сценой. Миранда оторвала взгляд от телефона и озадаченно посмотрела на меня, поднимающуюся по ступенькам.

Каким-то образом я оказалась у микрофона. Энергия заискрила в стенах – или, может быть, просто внутри меня, – и ощутился электрический привкус на коренных зубах.

Я включила микрофон. Раздался писк.

– Дело в том, что я…

Мой голос вырвался из динамика, ударился о стены и отскочил назад.

– Извините… – Я попыталась отрегулировать громкость, не получилось, и я сдалась. – Я не хочу вас беспокоить. Но мне нужно кое-что спросить. Кто-нибудь знает что-то об этой Серене?

Как только это имя слетело с моих губ, клянусь, натриевые лампы потускнели. Настроение в столовой переменилось. Как будто надвигалась гроза, принося с собой шипящие молнии.

– Спой нам шанти[14]! – крикнул одиннадцатиклассник с сонными глазами.

Кто-то издал испуганный, глупый смешок.

С болью в душе я осознала, что это уже не из-за наркотиков. Я вернулась в холодную реальность, и гудение в воздухе тоже было реальным. Я почувствовала, что кто-то наблюдает за мной с невозможного ракурса: с катышек на попкорновом потолке[15], с кнопок регулировки громкоговорителей… Это был тот же самый желтоватый древний взгляд из моего утреннего сна, где некая сущность под мертвыми мальчиками оживляла их, заставляя вылезть из недр земли.

– Ради всего святого… – Я чувствовала, как по моему лицу катятся крупные, отвратительные капли пота. – Серена, кто-нибудь ее знает?

– Не смей произносить ее имя!

Это была Трини Гудхью, стоявшая у главного входа. Ее лицо покрылось красными пятнами, глаза превратились в маленькие щелочки.

– Никто не давал тебе такого права, Маргарет!

Включенные телефоны теперь были направлены на меня. Сначала их было всего шесть, но в течение следующих нескольких мгновений к ним присоединилось гораздо больше.

– Я никого не осуждаю, просто спрашиваю. – Я изо всех сил старалась, чтобы мой голос не срывался.

Однажды, когда я была маленькой, мой отец слишком сильно затянул тормоза на моем велосипеде. Я сильно надавила на педаль газа, прежде чем нажать на рычаг, и кувыркнулась через переднее колесо, сила тяжести словно сошла с ума, и мое лицо врезалось в асфальт. Сейчас я чувствовала себя именно так – игрушкой в руках сил, которые всего несколько секунд назад были под моим контролем.

– Ученица из класса мистера Фостера. Та самая, – ну почему же они все молчат? – о которой он говорит в том видео, которое все смотрят прямо сейчас.

– Фостер – гребаный насильник!

Из зала донесся голос, до странного дикий:

– Ей нужна наша поддержка!

Сзади стояла девочка. Темноволосая девятиклассница со стрижкой каре. На мальчике, стоявшем рядом с ней, была наполовину расстегнутая джинсовая куртка, под которой виднелась рубашка телесного цвета. Его бледное лицо не выражало никаких эмоций.

– Я ей верю!

Мне казалось, что надо мной этап за этапом проводили ритуал, в конце которого я должна была покончить с собой. А мои одноклассники стали бы свидетелями того, как я сую голову в петлю, отталкиваю стул и вешаюсь у них на глазах – все во имя их развлечения.

Чем больше я об этом думала, тем сильнее во мне разгорались презрение и гнев. Я ткнула пальцем в баннер.

– Три звезды! Раз, два, три! Чед, Уилл, Аллан, верно? Где звезда Чарити? Где вы все были, когда Чарити… – Я не смогла заставить себя произнести это вслух. – Почему вы ей не поверили? Идите вы к черту, лицемеры херовы.

Затем они ворвались в столовую – клянусь богом, это были они. Пропавшие мальчики. Три пары почерневших глаз смотрели с лиц, похожих на бумажные черепа, три рта беззвучно шевелились. Их тела парили над толпой учеников, подпитывая беспокойство, которое росло в Нортфилде с тех пор, как они пропали без вести.

– Разве можно хоть как-то планировать свое будущее, – шипели черноглазые мальчики, – когда даже самые популярные дети могут исчезнуть с лица земли навсегда?

– А ты, Маргарет? Где ты была?

Миранда Ланкастер, в одеянии, достойном королевы, не сводила с меня глаз. Микрофон ей был не нужен. Ее голос и так звучал авторитетно.

– Чарити нуждалась в тебе, не так ли? Так где же ты была, Маргарет?

Меня охватило инстинктивное желание удрать со сцены, но я сумела удержаться на месте.

– Мы все были здесь. – Миранда обвела рукой свою паству. – Сплотились единой командой.

Ее идеальная грудь вздымалась, а в глазах блестели слезы – возможно, она даже не притворялась.

– Мы пытались справиться с нашей общей травмой. А ты сыпешь нам соль на рану. Да как ты смеешь нас осуждать?

– Нет… э-это неправда, – пробормотала я, запинаясь. – Вам всем было на нее плевать.

Лица в толпе, подсвеченные телефонами, стали хищными. Лицо женщины в сеточке для волос – одной из безымянных официанток – плавало в клубах пара, поднимавшихся от противней. Она скалилась.

– Никто точно не знает, что произошло в ту ночь на вечеринке, – сказала Миранда своей послушной аудитории, и все повернули головы, как марионетки. – У тебя есть какие-то доказательства, что Чарити не давала согласия? Или ты… на самом деле считаешь Чарити, свою лучшую подругу, шлюхой? Все дело в этом? Ты ее осуждаешь?

– Чарити этого не хотела, – сказала я, испытывая глубокое отвращение к этой девчонке, которая издевалась над многими из нас со второго класса. – И ты прекрасно это знаешь, Миранда, чертова ты тварь.

– Почему бы нам всем, на хрен, не успокоиться… – Добросердечный болван по имени Дэйв Купер поднялся на ноги.

– Ты защищаешь насильника! – закричала Трини с такой силой, что на ее шее вздулись сухожилия.

Дэйв тяжело опустился на стул, его лицо было ошеломленным и бескровным.

Мэгги, тебе кто-нибудь когда-нибудь рассказывал о взрывном эффекте?

Мой дядя Арт был пожарным-добровольцем.

«В замкнутом пространстве – скажем, в комнате с закрытой дверью, – как-то рассказывал он мне, – огонь теряет силу, но продолжает гореть. Он будет питаться каждым кусочком кислорода, который сможет найти, умирая от голода, но все еще оставаясь живым. Вот когда пожар становится самым смертоносным – когда ты проходишь мимо и открываешь дверь, не зная, что там, внутри».

В этой школе как раз и образовался взрывной эффект, не так ли? Все ночи, проведенные за вглядыванием из окон спальни в темноту, куда не проникал свет уличных фонарей, все фальшивые улыбки, скрывающие дикий страх, абсолютная непостижимость того, что стало с четырьмя душами, которые ходили по этим самым коридорам, – теперь они исчезли, испарились, превратились в призраков, съеденные чем-то, чему и название-то слишком страшно подобрать… И прямо сейчас эти опасные испарения клубились у меня под ногами. Воздух сгущался, удушающе плотно присасываясь к моей коже.

И точно так же, как пожару, этой ярости нужна была лишь искра.

Мои глаза нашли Гарри. Он прокрался по проходу и теперь стоял у края сцены, в нескольких метрах от меня.

– А откуда мы знаем, что они именно пропали?

Я произнесла эти слова спокойно и четко. Гарри посмотрел на меня умоляющими глазами, как бы говоря: «Мэгс, о нет, пожалуйста, не надо об этом».

Мои губы растянулись в отвратительной улыбке – улыбке человека, готового испортить всем настроение, – когда я приготовилась произнести то, что никогда, ни в коем случае нельзя произносить вслух.

– Может быть, они, о, я не знаю… мертвы.

– ГРЕБАНАЯ ТЫ СУКА!

Ощущение было такое, будто пол в кафетерии заменили металлической решеткой – как в ящике Скиннера, – через которую кто-то пропустил пятьсот вольт.

Снаряд пролетел по воздуху и с мокрым звуком ударил меня в грудь. Он скользнул по моей рубашке, оставив красное пятно.

Котлета для гамбургера была вымазана в кетчупе.

Следующей полетела банка с колой. Она отлетела от моего колена, разбрызгивая пену, – сильная боль прошла от колена до самого паха.

Гарри выскочил на сцену, когда в меня со скоростью бейсбольного мяча полетела еще одна банка. Он почти небрежно отбил ее в сторону, поморщившись, когда она соскользнула с его пальцев.

– Бежим к черному входу! – крикнул он. – Сейчас же!

Я спрыгнула со сцены, и все ученики бросились на меня, как единое целое. Коробка из-под сока попала мне в затылок, тут же порвавшись на мелкие кусочки, и фруктовый пунш потек по моей шее.

Все орали что есть мочи.

Я услышала: «Она поддерживает насильника!» А еще: «Смеет обвинять жертву!» А потом чей-то истеричный, торжествующий голос завопил: «Тва-а-а-а-а-а-а-а-а-арь!»

Мне казалось, что на меня ополчился весь кафетерий, но, обернувшись, я увидела, что их было не так уж и много. Алекса Мибер, Фиона Делуа, Коннор Дженсен, Росс Демпси и еще полдюжины человек. Симона Лэнг размахивала шестом мажоретки, как косой.

Мистер Арчер шагнул в проход, чтобы остановить давку. Симона нанесла ему скользящий удар своим оружием, и мистер Арчер неловко согнулся, застучав каблуками по полу.

Задняя выходная дверь была сделана из стекла – такого же цвета, как и окна. Я почти добралась до нее, когда над моим плечом пролетела банка «Фанты», ударившись о дверь с такой силой, что стекло покрылось множеством трещин. Шипящая жидкость обожгла мне спину, а озверевшие ученики сокращали дистанцию. Я представила, как Трини Гудхью сжимает пластиковую ложку и свирепо ухмыляется, готовясь выколоть мне глаза.

Гарри, опередивший меня на полшага, плечом распахнул дверь. Теперь в его руке был нож. С латунной насечкой. Вид этого оружия и то, как Гарри держал его у бедер, готовый нанести удар, подсказали мне, насколько безумной была ситуация, в которую я попала.

Я влетела в дверь, поскользнувшись на бетонной плитке во дворе. Вскочив, я увидела, что Гарри захлопнул дверь как раз в тот момент, когда на нее налетела волна человеческой ярости.

– Блок! – закричал он. – Блок!

За его спиной, словно ящерицы в каком-то адском террариуме, ученики прижали лица к дверям и окнам, расплющенные и бесформенные.

– БЛОК!

Я подтащила шлакоблок, который Дики О’Рейли использовал в качестве дверного клина. Гарри едва удерживал дверь закрытой, сдерживая волну.

– Засунь его вниз!

Я сделала, как он сказал. Основание двери заскрежетало о брусок, но дверь осталась закрытой. Дэнни Ломбарди, молодой пастор и руководитель школьного религиозного кружка, прижался к двери; его кожа, розовая, как хот-дог, скрипела по оконному стеклу. Я ждала, что стекло разобьется вдребезги и его тело вывалится на асфальт. Я представляла, как кожа Дэнни превращается в тесто, как бритвенно-острые осколки режут его руки и ноги с ловкостью мясорубки.

Мы с Гарри промчались мимо пожарного выхода и дымохода к задней парковке. Гарри все еще держал нож наготове. Порывшись в кармане, он бросил мне ключи.

– Заводи!

Он огляделся, ожидая, что кто-нибудь может пуститься в погоню. Отперев дверцу машины, я забралась внутрь. На брелке Гарри висело два ключа – от дома и от машины, от дома и от машины, мои мысли путались, – и, конечно же, я выбрала не тот, вставляя ключ от дома в замок секунд, наверное, десять, а то и больше.

– Черт, черт, черт…

Взглянув в лобовое стекло, я увидела, как из-за угла школы появился девятиклассник с непроницаемым лунообразным лицом. Он сжимал металлическую бутылку с водой. Завизжав, он швырнул ее. Бутылка пролетела над головой Гарри и со звоном ударилась о капот «Гео».

Гарри шагнул к маленькому засранцу, рассекая воздух кулаком. Мальчишка взвизгнул и убежал обратно в школу.

Я вставила нужный ключ в замок зажигания и повернула его. «Гео» завелся сразу же. Я забралась на пассажирское сиденье, а Гарри уселся за руль, переключил передачу на полный ход и нажал на газ.

Шины «Гео» взвизгнули, как ошпаренная кошка, когда Гарри, широко развернувшись, проехал по стоянке. Полдюжины учеников ринулись в дымовую завесу. Что бы они ни кричали, крики заглушали скрип шин и грохот мотора, но их лица под темным навесом были искажены масками ненависти.

Гарри едва избежал столкновения с мусорными контейнерами, но все же справился и свернул на Мэри-стрит, проносясь мимо жилых массивов, пока мы не выехали на главную дорогу.

– Твою мать, твою мать, твою мать, твою мать…

Я не могла перестать дрожать. Паника не покидала меня, я начинала медленно задыхаться.

– Мы в безопасности, – сказал Гарри, глядя в зеркало заднего вида. – За нами никто не следит.

Мы проезжали мимо магазинов с корейской едой, прачечных самообслуживания и забегаловок с затемненными окнами. Я взяла себя в руки.

– Мне кажется, они хотели…

– Убить меня, Гэр?

– Да, думаю, да.

Облака беспокойно плыли по небу. Одно из них отбросило тень на машину, когда Гарри затормозил у знака «стоп». Даже этой легкой тени было достаточно, чтобы меня снова пробрала дрожь.

– Куда поедем?

– Да просто прокатимся, Гэр, хорошо?

Через минуту или две мы подъехали к светофору. Поворот налево вел вниз по Саммерсету, мимо заправки и кондитерской к виноградным полям и фруктовым садам, которые обозначали границу города. Поворот – через мост, через длинный обрыв, заканчивающийся Двенадцатимильным ручьем в центре города.

Там же находился полицейский участок – на углу Черч и Агню. Нам нужно было повернуть направо.

– Спасибо, чувак. – Я тронула Гарри за плечо. – Они словно все разом сошли с ума.

Он пожал плечами, как бы говоря: «Не стоит благодарности».

Мы проехали на красный сигнал светофора.

– Поверни направо.

– В центр города? – Он включил поворотник. – Почему именно туда?

– Мы же катаемся, не так ли?

– Если так, – он заправил волосы за уши, – то почему не налево?

Я смотрела на Гарри, пока он не убрал ногу с педали тормоза и не повернул направо. Мы не проехали и пятисот метров, как у меня в кармане запиликал iPhone.

Несколько сообщений.

Пикачу! Пикачу! Пикачу!

– Хочешь посмотреть, что тебе написали? – Гарри кивнул на мои джинсы.

– Нет.

«Метро» завернул за угол, и из-за облаков стало видно речное ущелье. Мы проехали мимо колледжа парикмахеров: «За пять баксов сделаем низкий фейд!»

Телефон в моем кармане зазвонил. Такого раньше не случалось. Я сдалась и вытащила его.

Неизвестный абонент.

Пять гудков… шесть… семь…

Мой большой палец коснулся зеленой кнопки. Раздалось шипение соединения – негромкие хлопки и потрескивание, звук воды, текущей под толщей арктического льда.

Щелк.

Последовал шквал сообщений.

Пикачу! Пикачу! Пикачу! Пикачу!

Я держала в руках включенный телефон и просто не могла на них не посмотреть.

Стиснув зубы, я сунула телефон в карман.

– Не останавливайся!

Гарри проехал по мосту, соединяющему Вестерн-Хилл с центром города. Вдоль дорожек с каждой стороны тянулись пятиметровые изгибы сетчатого ограждения. Предполагалось, что они должны были отбить у людей охоту прыгать с высоты в Двенадцатимильный ручей. Десять лет назад мужчина средних лет вышел из своего офиса в «Банке Монреаля» на Кинг-стрит, взобрался на перила в середине моста и прыгнул. Он воровал деньги у клиентов – растрата, вот слово, которое я выучила. У него была семья, дом в пригороде. Мальчик из школы, Итан Гэрроу, ловил рыбу со своим отцом в тени моста, когда этот банкир совершил свой прыжок. Его тело приземлилось всего в пяти метрах от их лодки. Итан рассказывал собравшимся на школьном дворе слушателям, что сначала услышал свист.

Будто с неба упала бомба, а не человек. Его галстук, эта красная ленточка, свисал с шеи. Звук падения был совсем не таким, каким его обычно представляют – громкий «шлеп».

Взгляд Итана был отстраненным, будто он не понимал, зачем рассказывает все это. Для него, казалось, не произошло ничего сверхъестественного.

Нет, это было как взмах крыльев цапли. В конце концов часть его попала на меня, но я узнал об этом позже. Прилипла к рукаву моего пиджака. Думаю, это были ошметки его глаза.

Годами, переходя мост, я каждый раз представляла этого человека, но иногда вместо него падала я, и красный галстук развевался у меня на шее, как флаг на сильном ветру.

Сейчас, когда мы с Гарри пересекали мост, я поймала себя на том, что вспоминаю день спустя несколько лет после того, как этот человек прыгнул. Летний день на берегу реки, недалеко от моста. Мы с Плам просто гуляли, без какой-либо конкретной цели. Я подняла камень из быстро текущей воды. Вспышка изумрудно-голубого цвета. Речной рак, недавно полинявший.

Это зрелище пробудило в памяти образ банкира-самоубийцы, падающего вниз. Я подумала, что полицейские-водолазы вряд ли нашли его тело. Разве что достаточно останков, чтобы заполнить гроб хоть чем-то и написать на могиле: «Здесь лежит тело растратчика Эрни». Остальное теперь покоилось на дне реки, став едой для морских рыб, водяных тараканов, которых дети называли «кусачими», и раков.

В тот день я нашла самку. Под хвостом у нее была кладка жемчужных мешочков с яйцами.

– Какая гадость, – сказала я Плам.

Сотня или тысяча детей. Эта мысль вызвала у меня отвращение. Но раки относятся к этому по-другому. У самки-рачки вылупились яйца, и детишки начали носиться по ней, ползая по ножкам и клешням, взбираясь по глазным яблокам…

Телефон зазвонил снова. Я неохотно вытащила его.

НЕИЗВЕСТНЫЙ АБОНЕНТ.

Личность звонившего не имела никакого значения: полицейский участок находился в пяти минутах езды, и ничто не могло помешать нам отправиться туда… Но, кто бы это ни был, он мог рассказать что-то, что поможет расследованию.

– Что? – Я ответила на звонок.

– Привет, Маргарет.

Бархатистость этого голоса словно пустила аккумуляторную кислоту по моим венам.

– Кто это?

Раздался издевательский смех.

– Да не притворяйся. Ты и так знаешь.

Я точно знала, что это не Плам. Но ведь это она прислала мне телефон, не так ли?

– Останови машину, и мы поговорим.

И тут меня осенило – глухой звон колокольчика в голове, – что на земле есть только один человек, который мог бы это сделать.

– Я не собираюсь с тобой разговаривать, Серена. Это же ты, не так ли?

Ее смех зазвенел в моих ушах.

– Ну разве ты не умница? Что, злишься на меня из-за мистера Фостера? Он очень плохой человек, – наигранно промурлыкала она. – Пользуется своим положением, чтобы манипулировать этими бедными девочками.

– Не останавливайся, Гэр.

– Ты ведь знаешь, что Чарити у меня?

Такая возможность мне и в голову не приходила. Я и представить себе не могла, что их пути пересеклись… Погодите, а как они вообще познакомились? Это же невозможно. Плам уже пропала к тому моменту, как Серена появилась в школе. И как…

– Она привязана к стулу в другой комнате, – прервала молчание Серена. – Хочешь, я пойду туда и отрежу ей, скажем, большой палец?

О господи.

– А может, и все пальцы на правой ноге разом?

– Не надо…

– Я могу ей и всю, мать ее, ногу отпилить.

– Остановись, – приказала я.

Гарри притормозил на Сент-Пол-стрит, напротив бильярдной. На телефонной линии затрещали помехи.

– Так-то лучше. Ну что, ты умница, Маргарет. Быстро соображаешь. Чарити рассказала мне о тебе все. Но, поверь, худшее, что ты можешь сейчас делать, – это пытаться понять, что происходит.

Моя рука потянулась к шее, под кончиками пальцев забился пульс. Этот человек, должно быть, похитил Чарити. Это единственное логичное объяснение.

– Если ты пойдешь в полицию, если кому-нибудь расскажешь, Чарити больше никто не увидит.

Мир накренился на невидимой оси; я увидела нечто в его темных шестернях, бледное, как газовый фонарь, с лицом сумасшедшего.

– Не причиняй ей вреда, пожалуйста.

– Тогда не провоцируй меня. Все так хорошо складывается. Чарити мне очень помогла. Кто еще мог прислать эти сообщения? Девяносто девять ниндзя. Она хотела, чтобы ты увидела, окей? Чтобы ты узнала. Можешь мне верить или нет, но она хочет, чтобы тебе все было ясно. Честно говоря, гораздо больше, чем я. Так что все, что тебе нужно делать, – это в точности выполнять мои указания. Я обещаю: ты не пострадаешь. Я ничего не имею ни против тебя, ни против Маргарет, ни против Гарри.

– Зачем тебе Чарити? Что ты имеешь против нее?

– Ничего, – сказала она после паузы. – У нас одна цель.

Два мужика, ссутулившись, вышли из бильярдной на тротуар. Со слишком большими животами, в слишком коротких рубашках, а еще с голубыми бутылками в руках. Я пыталась сосредоточиться на их обнаженных пупках, но сердце колотилось так сильно, что перед глазами заплясали черные точки.

– Сегодня я хочу показать тебе еще кое-что, Маргарет.

– Я сделаю все, что ты попросишь. Главное – оставь ее в покое.

– Удивительно, что ты о ней так беспокоишься.

– Ты о чем?

– Чарити рассказывала мне о письме. Да, лучшие друзья не знают о понятии личных границ. Она нашла его в ящике твоего стола, под какими-то там ленточками и прочей фигней.

Письмо в университет. Вот как Плам узнала. Раз она обнаружила это письмо, то подозревала – и не без оснований, – что мистер Фостер мне с этим помог.

– Как, по-твоему, мы с Чарити нашли друг друга, а? Она искала новую лучшую подругу, чтобы заменить тебя.

– Нет! – закричала я. – Это не так, и она знает, что…

Звонок прервался.

Я машинально опустила телефон в подстаканник. Тем же механическим движением согнулась пополам, опустив голову между бедер, и пронзительно закричала.

– Мэгс, ой, Мэгс, ты чего…

Я закричала так сильно, что задрожали стекла в окнах. Это было так приятно. Словно прорвало плотину. Рука Гарри легла у меня между лопаток – слишком теплая, как толстая грелка с горячей водой, – но я слишком устала, чтобы сопротивляться.

Я наконец-то вышла из ступора, выпрямившись. Опустила солнцезащитный козырек и осмотрела в зеркале свое покрытое пятнами лицо.

– Я в порядке.

– Точно? – Гарри мне, кажется, не поверил. Он коснулся кончиками пальцев моей мокрой от слез щеки. – Ты хороший друг, Мэгс.

– Если бы ты знал меня получше, то ни за что бы этого не сказал.

Гарри наклонился ко мне. Я вдохнула его дикий запах – горячие искры и еще что-то странное.

Он поцеловал меня.

Но быстро отстранился. Его глаза почему-то потемнели, в них отразилось искреннее беспокойство.

С тротуара донесся свист. На нас уставились идиоты из бильярдной. Один из них сложил руки чашечкой перед грудью, изображая сиськи на универсальном языке жестов для умственно отсталых.

– Детка, покажи нам свои прелести!

Я показала им средний палец. Оба заулюлюкали. Гарри включил передачу, и машина тронулась с места. Биение моего сердца отдавалось в губах, на которых отпечатался его поцелуй.

– Мне не стоило этого делать, но я весь день об этом думал.

– Нет, все в порядке, – сказала я ему. – Это было мило. Просто…

– Не вовремя. – Он убрал прядь волос с лица

Мои мысли перешли в беспокойный ритм. Серена. Девушка, одно имя которой могло вызвать бунт в старшей школе. Девушка, чьи школьные оценки были сфальсифицированы тем же учителем, который признался, что спал с ней. Девушка, о которой никто ничего не знал, кроме разве что описания конкретных частей ее тела, которая бродила по коридорам Нортфилда, как призрак.

Плам, я действительно хочу, чтобы ты никогда не нашлась.

Эта мысль промелькнула у меня в голове, прежде чем я успела ее остановить. Мы с Плам дружили с малых лет. Я помнила удивление в ее глазах, когда она нашла на дубе мохнатую гусеницу, и радость, когда та медленно поползла вверх по ее указательному пальцу. Мы вместе учились кататься на велосипедах и насаживать наживку на крючок. В шестом классе мы как-то раз провели всю ночь напролет, лакомясь конфетами, и так объелись, что не смогли уснуть.

Плам была так прочно связана с моими воспоминаниями, как будто у нас было одно сердце на двоих. Но с ней что-то случилось. Я чувствовала это все сильнее с каждой минутой. Что-то плохое, чему я не могла дать названия и с чем уж точно не хотела сталкиваться лицом к лицу.

Так что да, я хотела, чтобы Плам оставалась пропавшей. Не хотела, чтобы ее пытали или вообще причиняли ей какую-то боль. Мне хотелось верить, что она просто безболезненно испарилась, и на этот раз – навсегда. Я не могла исправить то, что сделала с ней. То, что мы все сделали. Прошлое было не изменить: оно упорно сопротивлялось любым попыткам. Но если бы Плам не было рядом, я, по крайней мере, смогла бы начать тяжелую работу по переосмыслению нашего прошлого, вычеркивая худшие моменты, меняя события, чтобы вспоминать их так, как мне хотелось, и в конце концов простить себя – хотя бы чуть-чуть. Я могла бы вернуться к осознанию того, что Плам действительно умерла (и я уже смирилась с этим в глубине души), и… о боже, какая же я тварь, хреновая подруга, плохой человек, чертов упырь…

Пикачу!

Вертолет приземлился в тридцати двух километрах к юго-западу от Сент-Катаринс, Онтарио. На взлетно-посадочной полосе его ждали «Эскалейд» последней модели и «Шевроле Малибу» 2014 года выпуска цвета грязного молока.

Редьярд с портфелем в руке наблюдал, как его бронированный черный чемодан переносят из грузового отсека вертолета на заднее сиденье «Эскалейда».

Багажник был размером примерно с капкан для охоты на молодого бурого медведя. Но вместо обычных металлических прутьев его корпус был изготовлен из баллистического алюминия, который обычно используется в реактивных истребителях. Каждый шов был украшен титановыми заклепками.

После того как все это было надежно спрятано в «Эскалейде», Редьярд проверил индикаторную панель на внешней стороне багажника. Он увеличил концентрацию кислородной смеси на тринадцать процентов. Это было долгое путешествие, и перепады давления, без сомнения, причиняли беспокойство его пассажиру.

Редьярд прижался щекой к багажнику.

– Ты прекрасно держишься, дорогая. Ты такая храбрая.

Он подошел к «Малибу». Поставив чемодан на капот, отпер замки. Внутри лежали спичечные коробки. Спички были покрыты парафином. Африканский бренд, обанкротившийся три десятилетия назад. Редьярд рыскал по винтажным рынкам, чтобы в итоге найти их на распродаже недвижимости в Лагосе.

Он провел кончиками пальцев по рядам спичечных коробков. Он словно заглядывал в коробку шоколадных конфет, вот только там не было надписи, которая подсказала бы ему, в какой из конфет нуга, а в какой – карамель или приторная вишня.

Выбрав наугад коробку, Редьярд положил ее в нагрудный карман. Он закрыл коробку, щелкнул замками и положил чемодан на заднее сиденье.

Он сел за руль. Джеймсон занял пассажирское сиденье. За рулем «Эскалейда» сидел их коллега Рой.

Редьярд покатил «Малибу» по взлетно-посадочной полосе. Когда он в последний раз водил машину? Ему было приятно ощущать под пальцами руль, обтянутый искусственной кожей.

Воспоминание пронзило Редьярда: его сестра Элизабет поворачивает ключ в замке зажигания того джипа «Виллис», когда воздух наполняется шорохом муравьев.

Редьярд на время выбросил из головы эти воспоминания, выезжая на дорогу, ведущую к аэродрому. Рой последовал за ним на «Эскалейде».

Редьярд мог бы собрать более крупную оперативную группу. По бокам от него могла бы находиться целая флотилия «Эскалейдов», а не один, битком набитая наемниками из «Блэкуотер». Но было крайне важно не привлекать внимания. Не стоило лишний раз раздражать местных жителей. Если они втроем правильно выполнят свою работу, то при удачном раскладе смогут уйти так, что никто в этом захолустном городишке ничего не узнает.

– Войдем и выйдем… – прошептал Редьярд сам себе. – Прямо как член из вагины…

– Что? – непонимающе глянул на него Джеймсон, маленький подобострастный червяк.

– Ничего. Неважно. Мы продвинулись в поисках лучшей подруги?

Джеймсон прочистил горло:

– Ее нет дома.

– Ты шутишь. Она, мать твою, комнатное растение. Когда она в последний раз выходила из дома?

– Давным-давно. С тех пор как объект исчез, она фактически замкнулась в себе.

Раздраженный, Редьярд поднял глаза к небу. Вертолет следовал за ними в заданном режиме ожидания. Внутри «Малибу» витала атмосфера осознания ужасного факта. Проект «Афина» мог развалиться уже через пару часов. Более чем двадцатилетняя борьба закончилась бы ничем.

Вместо того чтобы зацикливаться на этом, Руди мысленно вернулся к тому дню в Африке, когда муравьи пожирали все на своем пути, включая его любимую сестру.

Когда Элизабет упала на капот джипа, поглощенная этими муравьями в считаные мгновения – ее голова вынырнула из потока насекомых, и жесткая прядь рыжих волос заколыхалась на затылке, как одуванчик на ветру, – десятилетний Редьярд, пошатываясь, побрел прочь от надвигающейся волны. Его конечности были обглоданы до крови, а разум едва мог осознавать, что происходит. Бункер-хранилище был его единственной надеждой.

Он был вырыт за бараками на глубине трех метров. На полках стояли консервы. Вход закрывал стальной люк со стеклянным иллюминатором, чтобы можно было заглянуть внутрь, прежде чем спускаться: змеи, пауки и многоножки часто прижимались к земляным стенам, поджидая кого-нибудь, кто мог бы случайно оказаться в пределах их досягаемости.

У Редьярда не было времени убедиться, что бункер безопасен, да и в любом случае быть укушенным гадюкой и умереть с раздутой, как баклажан, шеей казалось лучшим концом, чем быть сожранным муравьями. Распахнув люк, он споткнулся о ступеньки. По пятам неслось монотонное мурлыканье муравьиной колонии – скрежет триллиона ржавых бритвенных лезвий.

Вскоре после того, как за Редьярдом захлопнулся люк, на него набросились муравьи. Они так плотно закрывали иллюминатор, что солнечный свет не проникал внутрь, словно стекло накрыли свинцовым одеялом.

В темном воздухе витал запах муравьев – отчасти перечно-острый, отчасти адреналиновый. Редьярд слышал, как они, шурша по пыли, ползут по люку. Он подумал – и его сердце чуть не остановилось от такой перспективы: хватит ли им веса, чтобы проломить дверь бункера? Это казалось невозможным, но… Там, наверху, они заполонили все пространство между утесами, и поток доставал до колен. А теперь в одной точке на крышке люка могло бы оказаться еще больше муравьев, раз уж они выбрали свою цель. Некоторые могли попытаться взобраться по утесам на равнину, возвышающуюся над ними. Остальные, возможно, со временем убежали бы обратно в джунгли, но сейчас они были огромной коричневой волной, разбивающейся о берег. Редьярд представил себе муравьев, сложенных в кучу высотой в три, четыре, пять метров прямо на крыше бункера.

Сколько весит один муравей? Наверняка не больше дождевой капли. Но несколько триллионов могут весить столько же, сколько муссон. Петли люка издали глухой стон, и у Редьярда от ужаса свело живот.

Пошарив по полкам, он нашел керосиновую лампу. Дальнейшие поиски привели к коробке спичек, покрытых парафином. Чтобы чиркнуть спичкой по полоске, потребовалась невероятная сила воли. Когда пламя разгорелось, он смог зажечь фитиль.

Редьярд оглядел свою тюрьму. Перед ним блеснули тушеная говядина и консервированный горошек в банках. Он поставил лампу на земляной пол, пропитанный маслом, и заметил, как под полкой извивается многоножка. Свет лампы падал на него, пойманного в ловушку в маленьком пространстве: бункер был низким, дверь находилась всего в полуметре над головой…

Блестящая струйка стекала по земляным стенам, просачиваясь сквозь обрывки корней.

Муравьи. Они были внутри. Их пока что было немного, но они шли непрерывным потоком.

Редьярд начал их убивать. Сначала он сохранял остатки самообладания, но по мере того, как страх обострялся, становился все более яростным – топтал их, мял, превращал в кашицу своими ободранными пальцами. Муравьи цеплялись за его носки, рукава и шнурки, злобно кусая везде, где натыкались на обнаженную кожу. Их зловоние смешивалось с бензином, который Редьярд вылил на себя, и свинцовым запахом его собственной крови.

Он заметил, что некоторые муравьи – примерно каждый тридцатый – были крупнее своих собратьев, размером с его мизинец. Эти муравьи цеплялись за него особенно настойчиво, оставляя самые большие царапины. Когда боль стала мучительной, Редьярд снова перевел взгляд на полки… и заметил банку бледно-серого свиного сала.

Он ни за что на свете не смог бы отвинтить крышку. Его руки были неспособны к мелкой моторике. Он поднял банку, которая опасно зазвенела в руке, и швырнул на пол. Стекло разбилось вдребезги. Зачерпнув сала обеими руками, Редьярд размазал его по себе – оно покрыло одежду и обнаженную кожу густым слоем.

И снова боги удачи улыбнулись ему. Муравьи застряли в сале, как в густом соке. Их становилось все больше, пока они не облепили тело Редьярда единым коричневым слоем, как если бы его поджарили во фритюре.

Взяв в каждую руку по банке мясных консервов, он принялся ими вдавливать муравьев в пол и стены. Муравьи прилипали к кончикам пальцев, как репейники, и лакомились крошечными кусочками кожи.

«Вам никогда не затащить меня обратно в свое логово, целого или по частям, – подумал Редьярд, чувствуя, как кровь заливает его ботинки. – Я убью каждого из вас, клянусь богом, даже если это будет стоить мне жизни».

Редьярд методично уничтожал оставшихся муравьев. Их тела были невероятно прочными. Казалось, он давит крохотные танки. Он бил их о стены бункера, но земля поддавалась, и полузатопленные тельца снова, едва двигаясь, выползали на свободу. Редьярда мутило от потери крови, и мелькнула мысль: может ли у человека кружиться голова от потери кожи? Он скрежетал зубами, отгоняя муравьев, которые ползали по губам, и жевал эти маленькие противные шарики из фольги. Разрубать муравьев пополам ногтями получалось лучше всего, обезглавливая их, но его пальцы были так сильно обкусаны, что на них почти не осталось ногтей.

«Они съели мои ногти, – отстраненно подумал Редьярд. – У меня больше нет ногтей. Хах».

Время исказилось, минуты превратились в часы. Он вел смертельную войну с муравьями, так сосредоточился, что едва заметил, как они начали покидать территорию лагеря. Они отходили от иллюминатора коричневыми цепочками, и Редьярд вдруг сощурился от яркого солнечного света.

Собравшись с духом, он открыл люк и выглянул наружу. Лагерь и поляна были пусты – нет, не просто пусты. Скорее казалось, что на них обрушилась волна какого-то чистящего средства, более мощного, чем соляная кислота.

Муравьи пожирали все органическое, что попадалось им на пути, – от пеньковых канатов, которыми были скреплены бараки, до содержимого баночек с бальзамом для губ, которым пользовались работники его отца, и вплоть до окурков сигар, которые Карл Лейнинген курил в тени утесов. Все было съедено, и лагерь погрузился в абсолютное запустение. Двигались только сами муравьи.

В последующие годы Редьярд смог по энтомологическим и историческим записям составить график развития муравьиной колонии, после того как она покинула лагерь. Муравьи, которые не стали карабкаться по утесам, вернулись к реке на восточном краю вельда. К этому моменту колония растянулась на пять километров в ширину, уничтожая все живое на пути. Пока не добралась до широкой реки с быстрым, сильным течением. Большинство муравьев при попытке пересечь ее унесло удушливым ковром – который, должно быть, напоминал нефтяное пятно, – вплоть до того места, где река впадала в океан десятью километрами южнее. Бо́льшая часть колонии была смыта в море, но муравьи по-прежнему представляли смертельную опасность и в воде: плавать они, конечно же, умели, и любому дельфину или киту, попытавшемуся прорваться сквозь ковер из их тел, с трудом удалось бы выжить.

Но река унесла не всех муравьев. Часть из них, как и Редьярд, выжила. Они спустились по берегу к искусственному мосту. Переправившись через него, перегруппировались на дальнем берегу и продолжили свой марш, все еще достаточно многочисленный, чтобы прорваться через фермы нескольких скотоводов на восточной границе плато. Фермерам ничего не оставалось, как забраться на возвышенность и наблюдать, как их посевы и стада гибнут под натиском прожорливой орды.

Через несколько дней колония распалась, отдельные подразделения ушли под землю строить новые гнезда. И на этом великая миграция муравьев-сафари подошла к концу.

В тот роковой день отец Редьярда и его команда находились в нескольких километрах к северу от муравьиной тропы. Если не считать нескольких случайных укусов отколовшихся от своей стаи муравьев и отдаленного шороха над склонами холмов, люди понятия не имели, что происходит. Поэтому когда отец Редьярда вернулся, то обнаружил, что его сын превратился в кровавое месиво: его лицо, руки и грудь были искромсаны муравьями. А что еще хуже – его единственная дочь погибла мучительнейшей смертью, была съедена, и от нее не осталось даже костей…

Редьярд был доставлен самолетом в больницу Йоханнесбурга с тяжелыми травмами. В вертолете его сердце перестало биться, но врачам удалось его реанимировать. В больнице ему дали успокоительное, обработали раны и отправили обратно в Штаты, как только он поправился достаточно, чтобы эту поездку пережить.

В клинике «Сидарс-Синай» медицинская бригада сообщила отцу Редьярда, что у его сына недостаточно «пригодной кожи» для полной трансплантации. Они приступили к восстановлению кожи после множественных укусов муравьев, используя кожу, снятую с его икр, ягодиц и других мест, которые пострадали меньше всего. Несмотря на все усилия команды, тело Редьярда навсегда осталось рябым, а львиная доля его кожи была покрыта ямочками, как на мяче для гольфа.

Со временем шрамы исчезли, и, глядя на его лицо сегодня, можно было подумать, что он в детстве просто страдал от акне. Что это просто следы от прыщей. Редьярд не возражал.

Помимо физической реабилитации, команда врачей предложила Редьярду пройти интенсивную терапию. Его психоаналитиком был серьезный мужчина по имени Крейц, отдаленно напоминавший немца. Он сидел, как сфинкс, с ручкой, занесенной над блокнотом, пока его юный пациент говорил. Впрочем, ему особо и нечего было записывать: время, проведенное Руди в бункере, наложило на него отпечаток необычайной скрытности. Это была черта характера, которая пригодилась ему в будущем как бизнесмену.

Редьярд мог бы рассказать Крейцу очень многое. Его ручка забегала бы по бумаге с бешеной скоростью, о да.

Редьярд мог бы поведать Крейцу о том, что начал видеть муравьев повсюду. Нереальных, конечно же, но проблема заключалась в том, что его мозг никак не мог с этим смириться. Редьярд видел, как они крадутся на цыпочках по потолку, прячутся в затирке на плитке в душе, собираются в каждой тени – а мир был полон теней. Редьярд никогда раньше этого не замечал.

Лежа в постели с такими мыслями, он был вынужден встать и принять горячий душ. Редьярд очень часто принимал горячий душ. В течение нескольких лет его кожа была розовой, как у поросенка, пока он не взял под контроль эту навязчивую привычку.

Он также мог рассказать Крейцу, что видит еще и одного определенного муравья. Размером с человека.

Сначала Редьярд заметил его на самом дальнем краю поля зрения. Тогда он еще оставался на месте, лишь издавая странный шелестящий звук. Но со временем этот любопытный муравей стал приближаться. Редьярд замечал его, поднимающегося на стеклянном лифте в корпоративном небоскребе своего отца, в окружении людей в костюмах и юбках-карандашах, которые, казалось, даже не подозревали о его присутствии.

Вскоре огромный муравей оказался в его доме. Редьярд замечал, как его размытая тень тянется из-за угла в конце коридора, как усики с любопытством высовываются из-за дверного наличника.

Привет, Руди. А вот и я.

Редьярд с тревогой обнаружил, что муравей говорит голосом его умершей сестры.

Ему было тринадцать лет, когда муравей впервые появился в его спальне. Насекомое ползало по деревянному креслу-качалке в дальнем углу комнаты. Редьярд приподнялся на кровати.

Чего тебе надо?

Муравей не отвечал, только тихонько покачивался – и все равно каким-то образом был довольно шумным. Шум этот состоял из множества тихих звуков: бархатистого скрежета жвал, эластичного изгибания антенн, щелканья экзоскелета…

С тех пор Редьярд часто видел этого муравья. Со стороны тот казался довольно безобидным – только наблюдал. Ближе всего муравей к Редьярду оказался в его личном автомобиле: очнувшись от легкой дремоты в центре города, он обнаружил насекомое на сиденье рядом с собой. На заднем сиденье ощущался тяжелый, затхлый запах его феромонов.

Что расстраивало Редьярда, так это то, что он не мог никак повлиять на поведение муравья. Этот ублюдок приходил и уходил, когда ему заблагорассудится. Редьярд пытался уменьшить его – нет, не в размерах, а как бы умерить эго. Старался представить муравья с моноклем, или в смокинге, или без его высокомерной гребаной головы: если бы Редьярд смог сделать его смешным, то ему удалось бы обрести контроль. Но муравей сопротивлялся всем этим попыткам. Он просто был там, его прежний нежеланный спутник.

Через некоторое время Редьярд просто смирился с этим.

Он мог бы рассказать Крейцу вещи и похуже, если бы захотел. Гораздо хуже, чем этот большой странный муравей.

В тот самый год, когда муравей впервые появился в его спальне, Руди наткнулся на что-то за хозяйственной постройкой в поместье своего отца. Садовники натянули там желтую ленту, и он сразу почувствовал, что за ней что-то скрывается. В тот день, в одиночестве (как это часто бывало), Редьярд проскользнул под лентой. Не потребовалось много времени, чтобы определить причину беспокойства.

Это была огромная земляная насыпь.

Редьярд задрожал. Этот муравейник принадлежал колонии огненных муравьев.

Он снял брюки, рубашку, носки и трусы, сложив их аккуратно на земле. К этому моменту он начал икать – телесная реакция на то, что происходило в его сознании, и особенно на то, что Редьярд уже не мог этому противостоять.

Совершенно голый, он ступил на холм. Пальцы ног кокетливо поводили по зернистой земле.

Он отвел ногу назад. И пнул холм так сильно, как только мог.

Ступня вонзилась внутрь, как лезвие мотыги, а когда Редьярд ее вытащил, ее уже атаковали муравьи. Они высыпали из своего холма. Тысячи рабочих и трутней были подняты по тревоге сигналом от своей королевы.

Редьярд не испугался. Он позволил муравьям залезть на себя.

Первый укус был бледной тенью укусов муравьев-сиафу. Тем не менее он вызвал сенсорную реакцию, которая определила всю оставшуюся жизнь Редьярда. Боль – воспоминание об этой боли, запечатленное на коже и в сознании, – открыла дверь, за которой, мерцая неземным светом, ждала его сестра.

Элизабет. Будто живая, совсем как настоящая. Ее запах и улыбка, прикосновение ее волос к его лицу… Редьярд снова был рядом с ней, пока муравьи ползали по его телу. Его болевые рецепторы воспроизвели образ сестры чрезвычайно четко.

Когда его ноги и грудь исчезли под багровым ковром муравьев, Редьярд заплакал. Конечно же, от радости, что снова увидел свою сестру… но еще и от ужаса: насколько же он сломался, если решил, что это единственный выход? Его тошнило от слабости, он чувствовал себя таким уязвимым и одиноким.

Вскоре Редьярд, пошатываясь, побрел прочь. Он стряхнул муравьев, убив и раздавив столько, сколько смог. Найдя шланг за сараем садовника, он смыл их холодной водой. Его тело воспалилось, опухло, из тысячи мест сочилась кровь.

Он прокрался обратно в дом, все еще в чем мать родила, и скрылся в своей комнате. Редьярду казалось, что его никто не заметил, но одна из горничных после того дня уже не смотрела на него прежним взглядом.

Так что да, он не рассказал Крейцу ни о своем приключении с огненными муравьями, ни о том, как в последующие годы эта история обросла вымыслом… о своих ритуалах.

Но самое главное, Редьярд не рассказал самоуверенному Крейцу – да и вообще ни единой живой душе, пока не пришло время – об идее, которая пришла ему в голову в те часы, когда он был заперт под землей в бункере, сражаясь за свою жизнь.

Там, внизу, его разум склонялся к возможности чего-то лучшего… более истинной, более долговечной, более эстетически приятной формы жизни.

Во время войны с безжалостными муравьями в мозгу Редьярда вспыхнул образ: и насекомое, и нет; и человек, и нет. Гибридное существо, которое жужжало в его подсознании, как раскаленный провод.

Если бы Редьярд был чем-то большим, чем просто слабым, мясистым созданием, каким, по замыслу матери-природы, должны быть люди – и если бы Элизабет была такой же, – ничто из ужасов того дня не коснулось бы их, не так ли? Они бы выжили, потому что на генетическом уровне принадлежали бы к двум лагерям: и к человеческому, и нет.

Какую форму могла бы принять новая итерация? Воображение Редьярда рисовало ему на протяжении всего подросткового возраста совершенно разные картины.

Две нити, сплетенные в геномном объятии… Набор конечностей, вплетенных в тело, от которого бросало в пот: точеные конечности богомола с зазубренными отростками, заканчивающиеся изящными женскими руками, – человеческие органы, заключенные в ребристый, темный, непроницаемый панцирь таракана.

Руководящий разум такой новой геометрии также был бы человеческим, а не насекомоподобным. Образованный и мудрый, без инстинктов хищника.

Лучшее из двух миров.

Редьярд перенес эти фантазии далеко за пределы своей детской спальни. Пронес их через свой первый миллиард, через второй, третий и четвертый. Он перенес их туда, где его богатство намного превосходило богатство его отца, с которым Редьярд отказывался разговаривать вплоть до смертного одра старого ублюдка.

Но наступил момент, когда Редьярду пришлось ответить на два вопроса, похороненных в его мрачных воспоминаниях. И вопросы эти были следующие.

Может ли вообще существовать такое создание? И нужно ли оно миру?

Что касается первого, то оставалось много сомнений. На хромосомном уровне, используя современную алхимию рекомбинации нитей ДНК, могла ли команда генетических магов создать это потустороннее существо из его фантазий – могло ли оно выйти из его сознания и занять место за столом реальности?

Редьярд провел много часов, размышляя над этим вопросом в пентхаусе своего корпоративного небоскреба, глядя с высоты пятидесяти семи этажей на тротуар, по которому сновали представители его вида. С такой высоты прохожие были похожи на муравьев, ничем не отличавшихся от тех двух, что лежали на его столе в прозрачных полиэтиленовых коробочках.

Пара муравьев-сиафу, его давних врагов.

В первой коробке находился обычный дрон племени сиафу с огромной заостренной головой и гигантскими клешнями, теми самыми, что оставили шрамы по всему телу Редьярда.

Во второй обитала королева. Ее живот напоминал царственный бочонок, раздутый мертворожденным выводком – детьми, которых она никогда не родит, застывшими в пластике, как и она сейчас.

Уже в то время Редьярд накопил достаточную сумму, чтобы предпринять серьезную попытку. Он был неприлично богат. И обнаружил, что достижение определенного уровня благосостояния дает право действовать самостоятельно. Какие бы правила ни применялись к массам, их можно было обойти или проигнорировать, как пустую болтовню. Все, что нужно было Редьярду, – это сделать так, чтобы деньги не были проблемой. Он должен был держать команду небольшой, а план – в секрете. В-третьих, и это самое главное, он не должен был попасться.

Что касается второго вопроса, – нужно ли это миру? – с самого начала он не давал Редьярду покоя. Честно говоря, он не видел никакой пользы в таком изобретении. Операции по добыче полезных ископаемых? Терраформирование на отдаленных планетах, где атмосфера в основном состоит из метана, достаточно холодного, чтобы при соприкосновении с ним ломались человеческие кости?

Нуждался ли мир – этот или любой другой возможный мир будущего – в том, что он был одержим идеей создать? Если нет, то обладал ли он необузданным эгоизмом, чтобы создать нечто, чему не было места ни в одном разумном мироустройстве, создание, которое Бог или природа никогда не задумывали?

Теперь, когда Редьярд Крейт сидел за рулем «Малибу» в текущем, 2018 году от Рождества Христова – после десятилетий неудач, вопиющих нарушений научной этики, миллиардных вложений в разработки и многомиллионных выплат за молчание, – его волновал только один вопрос.

Справится ли наконец один из моих прекрасных малышей?

Ответ на этот вопрос, возможно, лежал в пределах города, через который он проезжал.

Редьярд остановил «Малибу» на светофоре. Его мизинец постукивал по рулю в ритме метронома. Сам палец представлял собой отпиленный обрубок: муравьи забрали его кончик в качестве трофея.

На другой стороне перекрестка садовники ухаживали за живой изгородью местного гольф-клуба. Кусты были подстрижены в виде гольф-атрибутов: мячей, сумок для клюшек и… что, черт возьми, это такое? Один из этих идиотских карликовых карандашей для записи очков?

Гольф. Господи. Какая колоссальная трата человеческих усилий.

Но Редьярд знал, что этот клуб, несомненно, представлял собой последний оплот его собственной породы. Частный гольф-клуб, печальное пристанище для старого богатого белого мужика. Для каждого гоблина из зала заседаний и извращенцев. Конечно, молодежь была бы рада, если бы все эти заведения сравняли с землей, но что бы они устроили там вместо этого? Склады конопли из экологически чистых источников? Общественные сады для заседаний различных меньшинств?

«Ха-ха, и не надейтесь, – весело подумал Редьярд. – Нет, этого не случится. Знаете почему? Потому что мы, старые белые дьяволы, невероятно живучи. Засели, как клещи, в безопасности среди шестеренок, и дергаем за ниточки, как всегда».

Светофор загорелся зеленым. Редьярд нажал на акселератор.

Он убрал одну руку с руля и полез в нагрудный карман, чтобы найти спичечный коробок.

Когда Джеймсон увидел его, он побледнел.

Редьярд держал спичечный коробок на бедре, одновременно расстегивая верхнюю пуговицу рубашки. Взяв коробок обратно в руки, он прижал его к шее и открыл большим пальцем.

Пенсильванский лесной таракан. Не самый любимый его тип – Редьярду больше нравились мадагаскарские шипящие, – но пенсильванские зато куда лучше переносили поездки. Таракан выполз из коробки и устроился у него на воротнике.

Редьярд трогал его кончиком пальца, пока он не скатился по вырезу рубашки.

От движения лапок таракана кожа Редьярда приятно напряглась. Это был его Ритуал. Ну, один из них.

Он старался никогда не проводить Ритуал на открытых участках кожи. Тем не менее за прошедшие годы ему удалось свести на нет немалую часть работы, проделанной детскими хирургами. Иногда Ритуал выходил из-под контроля, но у Редьярда был очень хороший врач, который соглашался совершать неофициальные визиты на дом. Редьярд не спал с множеством женщин, но если и спал, то с профессионалками, настоящими военными, с каменным взглядом, говорившим, что они многое повидали на своем веку. Однако большинство из них отворачивались, когда он раздевался.

Редьярд с удовольствием запускал агрессивное насекомое себе под рубашку, позволяя ему сделать все, что вздумается. Насекомое с ярко ощущаемым укусом, занимавшее второе место по индексу боли Шмидта. Муравей с челюстями-капканами, жук-убийца. Личный вызов самому себе – не только превзойти в силе враждебного противника, но и сделать это, когда ядовитое насекомое превращает его живот в игольницу. Он терпел нападение как можно дольше, прежде чем одернуть рубашку и дипломатично расправиться с насекомым.

Была ли его одержимость неестественной по сегодняшним ханжеским меркам? Да. Но в будущем это могло измениться.

Таракан оставил заметный след на рубашке Руди. Ткань лопнула от его прикосновений. Когда труп насекомого скользнул по бедру, Редьярд почувствовал, что может соображать более ясно.

Джеймсон тем временем выглядел так, словно вот-вот блеванет. Ну и хер с ним.

– Мы должны были предвидеть, что все это произойдет, – огрызнулся он. – Объект смог выйти из-под нашего контроля.

– Мы следили за ним, как и обычно, – пробормотал Джеймсон, наивный, как всегда. Желание влепить ему пощечину было почти непреодолимым.

– А что с чипом слежения?

– Объект, должно быть, нашел способ избавиться от него.

– Разве чип не был соединен с мозговым стволом?

Джеймсон мрачно кивнул.

– Должно быть, что-то спровоцировало это новое поведение, – сказал Редьярд. – Химическая модификация, какие-то сбои в передаче сигнала. Черт возьми, Джеймсон. Вы потеряли бдительность в самое неподходящее время.

Хотя муравьи стали для Руди началом одержимости, с тех пор его внимание расширилось. Проект «Афина» – тоже. Теперь в генетическом наборе его испытуемых было много фенотипов: таракан, саранча, медоносная пчела, хищнец, бражник вьюнковый, гусеница походного шелкопряда…

И главное, самое главное – оса.

Каждый объект в проекте «Афина» был ящиком Пандоры, набитым капризными хромосомами. И ящику этому было суждено рано или поздно открыться: это было заложено в программу с момента создания.

И вероятность того, что этот ящик откроется, была астрономически высока во времена динамичных физических или неврологических изменений.

То есть, в принципе, у всех людей подросткового возраста.

Редьярд снял руку с руля, чтобы посмотреть на часы. Он продолжал надеяться, что сможет взять ситуацию под контроль.

– Ковентри знал о рисках, – спокойно сказал он. – Мы все знали, с самого начала.

– Ковентри знал, – повторил Джеймсон, как гребаная майна. Редьярд подъехал к неприметному зданию, расположенному в складском комплексе на южной окраине города. Дорога от взлетно-посадочной полосы заняла тридцать драгоценных минут. «Эскалейд» пристроился позади «Малибу».

Редьярд вышел из машины. Подол его рубашки заколыхался на ветру. Таракан выпал и покатился по асфальту.

Самые честные слова, которые Редьярд Крейт когда-либо говорил, были обращены не к его отцу, не к Крейцу, не к кому-либо из деловых партнеров и даже не к сестре. Он сказал их грустноглазой даме с круглой головой из борделя в Лак-Броме. Ее совсем не испугало его уродство, и это обезоружило Редьярда. Женщина смотрела прямо на его обнаженную фигуру, на все тело, не отводя глаз. Ее небрежное одобрение заставило его сказать:

«Как мне вернуться в то время, когда мир имел смысл? В то время, когда я чувствовал, что меня любит и понимает хотя бы один человек? Если ключ пропитан ядом, ну и что с того? Я все равно ищу вход. Я человек».

Проститутка успокаивающе похлопала его по руке: «Désolé, monsieur, je ne parle pas anglais»[16].

Глядя на свое заведение и подозревая, что там могут таиться ужасы, Редьярд вздохнул. Рой шагнул к нему. Джеймсон задержался у них за спиной.

На освещенном солнцем краю здания на тротуар легла тень, похожая на луковицу.

Привет, братик.

Пара покачивающихся антенн возвышалась над тенью.

Как же нам будет весело. Ты даже не представляешь.

Расскажи мне, Черри.

Расскажи мне все.

Расскажи, почему ты держала в секрете, что тебя приняли в колледж.

Скажи, почему ты не предупредила, что скоро меня бросишь.

Призрачный голос Плам. Давящий, язвительный, обвиняющий.

Скажи, почему тебя не было рядом, когда ты была нужна мне больше всего.

Гарри ехал по Мартиндейл-роуд, к южному берегу озера. Мы приближались к красной перевернутой капле на картах Google. Этот адрес был последним сообщением, отправленным с iPhone более получаса назад.

Получив его, Гарри повез нас прочь из центра города по Онтарио-стрит и через шоссе 406, мимо лабиринта крупногабаритных магазинов и новой больницы, пока здания не перешли в сады и поля. Виноградные лозы теперь окружали нас с обеих сторон, линии из колышков тянулись через сухой калиш к подножию откоса. В воздухе не было слышно ни звука, кроме случайного, унылого выстрела из вороньей винтовки.

Скажи мне: когда ты начала меня ненавидеть?

Прекрати, Плам. Это нечестно. Почему бы тебе не рассказать мне, а? О Серене?

Теперь этот внутренний голос угрюмо замолчал.

Как вы познакомились? Как ты вообще спуталась с этой маньячкой?

Была ли я права на этот счет? Я никогда не слышала голоса Плам по телефону – только голос Серены. Возможно, Серена лгала. Возможно, она вообще не держала Плам в заложниках.

Чушь какая-то, но все происходило слишком быстро – и это тоже казалось целенаправленным: кто бы ни стоял за всем этим, он не хотел дать мне времени перевести дух и подумать.

Озеро Онтарио золотисто сияло сквозь прибрежные сосны. Мы въехали в старую, богатую часть города. Обширные участки, тянувшиеся до самого берега, были поместьями, а не простыми старыми домами. Мой взгляд скользнул по зеркалу бокового обзора: в глубине души я ожидала увидеть мигающие огни полицейской машины позади нас. Вскоре какой-нибудь толстобрюхий помощник шерифа с важным видом подойдет к водительскому месту, его глаза будут скрыты за поляризованными линзами.

Вы, два несчастных засранца, не хотите рассказать мне, что делаете на территории богатых людей?

Иногда мне приходилось напоминать себе, что формально я теперь богачка. Но я никогда не чувствовала себя богатой, ни минуты в своей жизни.

– Это он?

Гарри указал на посыпанную гравием дорожку, отходящую от главной дороги. В свежевскопанную землю был врыт знак:

Я сверила адрес – четыре латунные цифры, привинченные к столбу у ворот – с отметкой Google Maps.

– Лейквуд, 1009, да.

Гарри свернул на дорожку. Никаких ворот, только этот столб. Пара живых изгородей отбрасывала тени на машину; казалось, чем глубже мы въезжали туда, тем у́же они становились.

– Кто здесь живет?

Гарри покачал головой:

– Понятия не имею.

Гравий зашуршал под колесами, когда он медленно объехал с левой стороны живую изгородь, которая уступила место заросшей травой лужайке позади дома.

Гарри заглушил двигатель. Мы сидели и смотрели на это место. Дом был в два раза больше моего нового дома в Executive Acres и, вероятно, в двадцать раз больше моего жилища в Вуди-Нот. Но дело было не только в размерах. Серый кирпич, окна со свинцовыми стеклами, медная черепица, окислившаяся до бледно-зеленого цвета… Все это выглядело так, словно существовало здесь всегда – и всегда будет таким.

Мы вышли из машины. На подъездной дорожке не стояло ни одной машины. За не зашторенными окнами дома ничто не двигалось. От этого места веяло арктическим запустением.

Моя толстовка покрылась корочкой. Кетчуп с брошенной в нее котлеты из кафетерия затвердел.

– Эй, Гар, не мог бы ты…

Он старательно смотрел куда-то в сторону, пока я снимала футболку и надевала ее обратно, вывернув наизнанку. Липкий кетчуп мерзко прилипал к моему животу, но, по крайней мере…

В моем кармане зазвонил телефон. Вытащив его, я прочитала сообщение:

Задняя дверь находилась в густой тени буковых деревьев. Их почки прилипли к подошвам моих кроссовок, пока я шла к входу. Если бы мы вошли внутрь – а я ведь прекрасно понимала, что именно этого от нас и хотели, – это было бы равносильно проникновению со взломом, да? Хотя, честно говоря, меня это не особо волновало. Если появятся копы, так будет даже лучше.

Почтовый ящик напоминал раззявленный рот. С розовыми деснами и огромными белыми зубами.

На нем были выведены буквы: «Т Е Л Л Е Р». По одной черной букве на каждый зуб.

Дом Аллана. Черт, его отец же был дантистом, насколько я помнила… точнее, нет – зубным протезистом. Я читала об этом в одной из новостных статей: «Отец Теллера, местный стоматолог…» От осознания того, что это дом Аллана Теллера, пропавшего без вести, у меня по спине побежали мурашки.

К дверной ручке был прикреплен кодовый замок.

Я нажала на пять цифр: 3–3–0–9–8.

Когда я нажала «8», замок зажужжал. Лицевая сторона открылась. Внутри лежал ключ.

Я взяла его. Вставила в замочную скважину. За дверным проемом скрывался темный коридор. Меня снова охватило то тошнотворное чувство неконтролируемой инерции: я будто скользила по бесконечному ковру из банановой кожуры.

Гарри крепко сжал мою руку.

Замок открылся с глухим стуком.

– Теперь мы оба виновны во взломе с проникновением, – сказал он. – Мы сообщники.

Гарри повернул ручку. Пахло затхлостью и сыростью, как в номере захудалого мотеля.

Мы вошли внутрь. Половицы были натерты воском до блеска.

Гарри наклонился, чтобы стряхнуть почки со своих ботинок.

– Какой милый дом, – прошептал он.

Дверь за нами закрылась. Мое сердце бешено колотилось, его ритм – ту-тух, ту-тух, ту-ТУХ – заставлял меня нервничать еще больше.

Затхлый запах и тонкий слой пыли на светильниках говорили о том, что здесь уже давно никто не жил. Мы могли не беспокоиться, что кто-нибудь внезапно спустится со второго этажа и застукает нас: в коридорах и на лестничных площадках стояла гробовая тишина. Сон, который разбудил меня этим утром, вновь встал перед глазами: Аллан Теллер, Чед Дирборн и Уилл Стинсон выползают из земли с головами, напоминающими рыбу-каплю, и костюмы, в которых их похоронили, липнут к их груди клочьями мокрой газеты.

Мы с Гарри прошли по коридору мимо тяжелой двери, которая была частично открыта. За ней я увидела комнату со старинным деревянным письменным столом, стены которой были покрыты…

– Это что, зубы? – прошептал Гарри.

Да, это и правда были зубы. Прям настоящая коллекция. Зубы без ртов. Идеальные жемчужно-белые зубные протезы, десятки, сотни, развешанные по стенам, как охотничьи трофеи.

Я ни разу не разговаривала с родителями Аллана Теллера. Никогда не встречалась с ними: не было повода. Тем не менее я слегка ненавидела их: ну как можно было воспитать сына таким мудаком? Но сейчас, стоя в их доме, я внезапно почувствовала к ним жалость. Должно быть, родители Аллана решили переехать, потому что дом ассоциировался у них с ужасными воспоминаниями. Конечно, каждый дом хранит парочку-другую жутких историй – и куда деваться, если они перевешивают все хорошее, что в нем когда-либо происходило? Мысль о том, что они больше не могут находиться в этих стенах, что тайна исчезновения сына перевернула их жизнь… Да, никто этого не заслуживал.

Пикачу!

Я включила запись. Голос Плам эхом отразился от стен дома.

Аллан, Уилл и Чед. Неотъемлемая составляющая нашей школы, да?

Коридор перед нами открывался в отделанную плиткой и хромом просторную кухню в стиле кантри. С потолка на крючках свисали медные кастрюли, сверкая на солнце, струившемся через эркерное окно.

Смотрела «Бриолин»? Фильм старый, но такие типажи никогда не устаревают. Траволта, крутой бунтарь. Оливия Ньютон-Джон, очаровательная девственница. Ботаники, автолюбители и спортсмены, бриолинщики, ботаны и недотроги – они существовали на протяжении всей нашей истории. Возможно, даже среди пещерных людей. Иди в подвал, Чер. Там комната Аллана.

Я встретилась взглядом с Гарри. Вот что-что, а подвал мне точно исследовать не хотелось. Но я бы солгала, если бы сказала, что меня не охватило любопытство. Возможно, дело было в том, что я была одна в незнакомом мне доме, но это чувство вторжения в чужое личное пространство было опьяняющим.

Мы вернулись к двери в подвал. Когда я открыла его, то – клянусь – услышала странный вдох, как будто что-то там, внизу, пробудилось ото сна.

Когда мы с Гарри спускались по лестнице, Плам снова заговорила.

Они были все теми же старыми козлами. У каждого своя роль, как у фигур на шахматной доске. К примеру, Чед у нас король. Боже! Он так умело привлекал к себе внимание… И та, на ком он решил испробовать свои чары, чувствовала себя единственной звездой на небе.

С чего ты это взяла, Плам? Чед Дирборн едва ли знал о твоем существовании… разве что у тебя были свои темные секреты, о которых ты мне никогда не рассказывала.

Лестница упиралась в стену. Я разглядела бильярдный стол в другом конце подвала. Солнечный свет проникал сквозь створчатые окна на уровне земли, поднимая пыль, кружащуюся в воздухе.

По другую сторону бильярдного стола виднелся дверной проем, ведущий в спальню. В этой комнате было еще темнее, чем в остальной части подвала. В проеме была крест-накрест натянута желтая полицейская лента.

До этого момента я еще могла убеждать себя, что Аллан, Чед и Уилл просто пропали. Но эта желтая буква Х говорила о более мрачной правде. О том, что их больше нет.

Я обошла бильярдный стол. Дверь в спальню была приоткрыта. Сквозь щель я видела отблески: пол был застелен прозрачной пластиковой пленкой.

Уилл, о, он был слоном. Прекрасным рыцарем[17]. В каждой подобной группе существует человек, который не привносит ничего, кроме своей сексуальной внешности. Боже, сколько же внимания я уделяла тем людям, которых от всей души ненавидела.

Гарри провел пальцами по полицейской ленте, растягивая ее ровно настолько, чтобы пролезть в спальню Аллана.

А Аллан Теллер был придворным шутом. И он был самым подлым мудаком, согласись? Как и любой другой бесполезный человек. Аллан понял, насколько близко подошел к той черте, перейдя которую смог бы стать одним из нас… нет, даже хуже, потому что мы бы задушили его, если бы он опустился до нашего уровня без защиты своих крутых друзей. Поэтому Аллан был вынужден постоянно доказывать свою состоятельность, будучи самым злобным засранцем на земле.

Я пролезла под лентой вслед за Гарри. Пластиковая пленка, которой был накрыт ковер в спальне, прогнулась под нашими кроссовками. Когда Гарри попробовал включить свет, ничего не произошло.

Мы стояли в тусклом свете лампы. Это была обычная комната пацана… по крайней мере, я так их себе и представляла. Выцветшая обложка «Звездных войн» и потрепанная мягкая игрушка, которую Аллан, должно быть, запихивал в ящик всякий раз, когда приходили друзья.

На столе стоял галеон из бальзаминового дерева, рядом с несколькими тюбиками клея для моделирования; на корабле лежала желтая карточка с пометкой «А–13». Другие карточки были прикреплены поверх настольных игр на верхней полке, рядом с глиняной кружкой, которую я видела на уроках гончарного дела в четвертом классе. В тот день мы с Алланом сидели рядом и сосредоточенно лепили кружки.

В дальнем конце полки замигал красный огонек. Wi-Fi-камера была частично скрыта за моделью Wing Gundam. В тишине комнаты я слышала жужжание ее сервоприводов.

Серена? Кто ж еще. Я даже не сомневалась, что она весь день наблюдала за происходящим. В котельной так точно. В классе мистера Ф. тоже, наверное? Да что там, пусть я ничего и не заметила, она точно пробралась и туда.

Теллер мастерски умел оскорблять. Прозвища. Эта его язвительная жестокость… Он указывал на недостатки всех остальных в надежде, что никто не обратит внимания на его собственные.

– Мэгс.

Обернувшись, я увидела, что Гарри указывает на кровать.

Этот идиот так старался, лишь бы Чед или Бибс его по голове погладили. Но на самом деле он был всего лишь испуганным маленьким мальчиком.

Я сделала два шага к кровати. Пластик хрустнул, заставив меня заскрежетать зубами. Наручники были застегнуты на столбике кровати. Улика под номером А–1.

Окровавленные наручники. Кровь и затвердевшие частички того, что могло быть только человеческой кожей.

На ковре под пленкой тоже была кровь. Засохшая лужица вокруг столбика кровати, на котором висели наручники.

Я открою тебе секрет, Черри: Аллан был в ужасе от монстра в своем шкафу.

Я перевела взгляд на упомянутый огромный шкаф.

Кровавый след вел туда. Ржавого цвета лента.

Я не хотела проталкиваться сквозь двери шкафа в этот темный склеп. Сама мысль об этом пробудила во мне детский страх, тот самый, который я когда-то испытала, глядя на рисунок, предупреждающий об опасности, на канистре с Drano[18]: там была нарисована рука скелета, тянущаяся к черному горшку. Когда я была девочкой, то была уверена, что съедят не только мою руку – нет, все мое тело растает, если я только прикоснусь к этому смертоносному Drano, и от меня останется лишь груда костей.

Монстр обычно навещал маленького Аллана Теллера по ночам. Аллан слышал, как он скребется в дверь.

Перед глазами возник образ: Аллан дрожит в постели, натянув до подбородка одеяло со «Звездными войнами», а из шкафа доносится скрежет. Звук крысиных когтей, царапающих по надгробию.

Прошло время, и Аллан подумал, что монстр исчез. Он перестал в него верить. Его семья переехала в дом побольше… в этот дом. Но знаешь что? Монстр последовал за ним. Монстры так делают, знаешь ли. Они везде тебя найдут. По запаху.

Гарри медленно подходил к шкафу.

И на этот раз ни его новые крутые друзья, ни все мамины и папины деньги не смогли помешать этому монстру проникнуть в дом.

– Стой. – Я схватила его за запястье.

Мне потребовалось несколько попыток, чтобы поставить запись на паузу. Мой палец дрожал.

– Что нам делать?

– Она хочет, чтобы мы увидели, – сказал Гарри, кивая на телефон. – Кто бы это на самом деле ни был. И если мы этого не сделаем…

Чем ближе к шкафу, тем гуще становился кровавый след. Я представила, как Аллана Теллера тащит кто-то… кто-то…

Но мой мозг отказывался давать этому «кто-то» определение. Я не могла перестать представлять, как Аллан упирается ногами в ковер – его рот открыт в беззвучном крике, – когда его безжалостно затягивают внутрь шкафа.

Гарри толкнул старомодные дверцы шкафа в виде крыльев летучей мыши, держа руку на уровне груди. Темнота внутри казалась слишком большой для того пространства, в котором находилась. Из окна в торце, выходившего на задний двор, проникал тусклый свет.

Мы сделали несколько шагов внутрь. Темнота окутала меня. Рубашки и свитера Аллана зашуршали, когда я коснулась их плечом. И – о боже – запах. Стойкий запах, не крови, а чего-то гораздо более древнего. Чего-то чуждого, далекого от человеческого мира.

Я разглядела царапины на дверце шкафа. Длинные, молочного цвета царапины, как будто какое-то животное провело когтями по стеклу… или что-то еще. Какой-то ухмыляющийся ужас, сгорбившийся на грязной земле, скребущий и царапающий, в то время как Аллан дрожал в своей постели.

Поросенок, поросенок, впусти меня.

Я снова включила запись.

После того, что случилось на «Горящем фургоне», я отыскала Аллана. Хотела просто поговорить, понимаешь? Может, даже извиниться… И знаешь, что он мне сказал, Черри? «Даже не надейся, я не собираюсь тебе платить». Он думал, что я буду его шантажировать. Но ведь именно он снял это на видео. Именно он показал это миру, из-за него все увидели, что произошло, из-за него я стала посмешищем…

Голос Плам плясал в сероватом воздухе. Гарри был позади меня, но теперь его присутствие казалось враждебным: часть меня ожидала, что он преградит мне путь к отступлению, запрет в шкафу с…

«Монстром, – вопил мой разум. – Монстром-монстром-мон…»

Я перевела взгляд на полки под подвесным потолком, уставленные наборами Star Trek Mega Bloks и рулбуками D&D – остатками прежней занудной жизни Аллана, от которых он не смог избавиться.

Что-то скользнуло по потолку, спрятавшись за панелями. Я напряглась, ожидая, что вот-вот обвалятся потолочные плитки и тело Аллана рухнет к моим ногам. Аллан Теллер, одновременно и мертвый, и живой – каким-то непостижимым образом все еще живой, – с лицом, распухшим от ядовитого газа, который сделал его пурпурным и блестящим, как сломанная лодыжка, с глазницами, этими черными впадинами, с червями в волосах и ртом, приоткрытым в злобной ухмылке… И шкаф наполнится зловонием оскверненной могилы…

«А вот и я, Слониха! – прошипит он; его голосовые связки истончены, как лысеющая шина, сухожилия проступают сквозь сгнившее горло. – Я прятался от монстра! Давай я покажу тебе где!»

Его костлявые пальцы потянутся к моему лицу, а глаза выскочат из орбит, прилипая к щекам.

– Мэгс, это всего лишь мыши, – сказал Гарри. – Это загородный дом, и никакие деньги в мире не помогут избавиться от мышей.

Голос Плам заглушил стук моего сердца.

…Я не могу удержать монстра на расстоянии, дорогая. Он приближается. Все, что ему нужно сделать, – это найти способ проникнуть внутрь… царапаться, царапаться, царапаться… Но что, если это не монстр, который хочет, чтобы его впустили? Что, если это были просто, ну, не знаю, перемены? Мы все меняемся, черт возьми. Той ночью на «Горящем фургоне» я именно это и сделала.

Откуда-то из шкафа донесся приглушенный звук: дзинь!

И Аллану тоже нужны были перемены. Это все, что предлагал монстр… И честно говоря, насколько это было бы круто?

Запись закончилась.

Дзинь раздался второй раз. Затем третий и четвертый: дзинь! дзинь!

Затаив дыхание, я отодвинула в сторону кучу «какой-красивый-молодой-мужчина» костюмов, чтобы открыть заднюю стенку шкафа.

Пятый дзинь доносился из-под пола.

Гарри опустился на колени рядом со мной. Его пальцы нащупали край ковра и потянули его вверх.

Дзинь! Теперь громче.

Проведя ногтями по полу, Гарри приподнял одну из незакрепленных досок.

Мы заглянули в то, что, должно быть, было тайником Аллана. Пузырек «Перкосета» с надписью «ГЕЙЛ ТЕЛЛЕР» на этикетке. Упаковка фейерверков Black Cat, таких старых, что они, вероятно, уже не сработают. И iPhone. Точно такая же модель, как и та, которую мне прислали.

Вернувшись в спальню, я включила его. Функция защиты паролем была отключена, так что я просто провела большим пальцем по экрану.

Дзинь!

Wi-Fi-камера повернулась. Серена, должно быть, наблюдала за нами прямо в эту минуту.

В «Сообщениях» на iPhone появилось семь новых. Я перешла к последней строке разговора между Алланом и неизвестным абонентом.

Семь сообщений в переписке, пришедших за последние несколько минут, которые помогли Гарри определить местонахождение телефона, гласили:

Когда я прочитала это, наручники на спинке кровати показались мне еще более зловещими. Я представила, как Аллан Теллер просыпается глубокой ночью и видит кого-то – нет, что-то – сгорбившегося у его шкафа. Я смотрела глазами Аллана, лежащего в постели с прикованным наручниками к столбу запястьем. Видела нечто изогнутое и гладкое, сотканное из острых углов, с лицом, очерченным холодным лунным светом. Слышала металлический скрежет гвоздей по стеклу и еще чуяла какой-то запах – щелочной привкус разряженной батареи.

Иди ко мне.

Я предположила, что Аллан, должно быть, приковал себя к кровати, чтобы чудовище в шкафу не утащило его в свое логово.

Но что, если Аллан приковал себя наручниками, чтобы не пойти с монстром?

Что, если бы он содрал кожу с собственной руки, продев ее прямо сквозь неумолимое стальное кольцо наручников, чтобы присоединиться к этому чудовищу в полуночной прогулке?

Что смог разузнать о себе Шестой объект?

Этот вопрос задал себе Редьярд, входя в Центр управления. Если испытуемая каким-то образом узнала о проекте, частью которого была с момента зачатия, если она уже реализовала себя, научившись использовать способности, которыми наделила ее метаморфоза, и если она нашла дорогу в Центр управления и узнала о роли Ковентри… Что ж, это не предвещало ничего хорошего для кого угодно.

Особенно для Ковентри.

Редьярд, Джеймсон и Рой вошли через черную взрывостойкую металлическую дверь, ведущую со стороны парковки. Они прошли по стерильно-белому коридору в диспетчерскую.

Редьярд был удивлен тем, насколько все здесь выглядело аккуратно. Он часто слышал, что ни одна форма жизни на земле не любит хаос и разруху больше, чем вид Terrorus teenagerum. Но эта комната говорила об обратном. Шкафы с документами были закрыты, экраны компьютеров не разбиты.

На материнской плате лежал лист бумаги, оборванный с одного края в том месте, где был вырван из старого журнала.

Редьярд нарисовал это сам. В рисунке он карикатурно и упрощенно изложил свою цель. Идея возникла из разговоров между Джеймсоном, Ковентри и им самим. В то время их задачей было доработать генную структуру Шестого объекта. Тогда все трое были на двадцать лет моложе, у них было меньше седых волос и беспокойного сна по ночам. Воздух потрескивал от их безумных амбиций.

«Мы не можем создать форму жизни, подобную той, что вы себе вообразили, – уверял его Ковентри, – Даже если использовать искусственную матку – не то чтобы наука уже научилась их создавать, – это не сработает. Что тебе нужно, Руди, так это партеногенез или что-то вроде рождения без участия матери. Афина, выползающая изо лба Зевса. Богиня, появляющаяся в полном боевом облачении. В некотором смысле объект должен дать жизнь самому себе. Разделенный геном присоединяется к спирали ДНК. Во время первого созревания запускается механизм, который запускает всю работу».

Рой достал сотовый телефон Ковентри из-под главной консоли и отдал его Редьярду. Список контактов Ковентри был пуст. Но, конечно, так и должно было быть. Джулиан Ковентри был человеком, которого никто не знал – вероятно, даже он сам. У него было мало друзей, не было семьи, ничего, что можно было бы назвать жизнью вне работы. Его скрытный характер, а также готовность разделять нездоровые амбиции Редьярда сделали его идеальным кандидатом на эту должность.

Редьярд прочитал последние сообщения.

Сообщение было отправлено в 11:15 два дня назад. Это совпало с последним разом, когда Ковентри выходил на связь с базой. Когда он так и не ответил на второй день, Редьярд начал собирать свою команду.

– Проверьте записи с камер наблюдения, мистер Рой.

Пока Рой набирал номер, внимание Редьярда снова стало приковано к каракулям. На обратной стороне было что-то написано. Он перевернул конверт.

– Мистер Крейт.

Рой нашел полуминутную запись, сделанную несколько ночей назад, с камеры, которая была направлена на единственную входную дверь. Он перемотал на 11:21. Черно-белое изображение было нечетким из-за конденсата внутри корпуса объектива, но Редьярд видел…

Вот оно. Короткая вспышка. Фигура прошла под лампой и вошла в дверь, которая с грохотом захлопнулась за ней.

– Перемотай вперед.

Рой так и сделал. В 01:17 дверь снова открылась, чтобы позволить тому же нечто выйти обратно в ночь.

– Я могу проверить и дальше, но на это потребуется время, – сказал ему Рой.

– Не надо. И так понятно, что это был Шестой объект.

– Что, если она вернется? – В голосе Джеймсона слышался страх. – Она все еще может быть здесь.

И все же Редьярд так не думал. Окончательное решение будет принято в месте и во время, которые выберет Шестой объект. Не сейчас, не здесь.

Сопровождаемый Джеймсоном и Роем, Редьярд прошел по хорошо освещенному коридору к застекленной камере наблюдения. Стеклянные панели – односторонние и двусторонние зеркала – «смотрели» с противоположных стен на комнату, выложенную белым кафелем.

Наблюдатель перевозил Шестой объект сюда раз в год, на его день рождения – не настоящий, конечно, поскольку технически у растений, выращенных в пробирках, таковых не бывает. Во время еды он становился сонным, и уже в таком состоянии его перевозили сюда. На протяжении большей части исследования объект оставался без сознания, за исключением краткой оценки физического состояния, во время которой он кричал и вырывался из пут. После первого такого испытания на его лодыжках и запястьях остались волдыри. В следующем году компания Ковентри позаботилась о том, чтобы ремни были дополнены подкладкой. Это была необходимая процедура, поскольку требовалась еще и оценка анатомического строения объекта. Со временем они смогли оценить даже репродуктивную систему – хотя, видит бог, на изучение последней ушло куда больше времени, чем хотелось.

Результаты исследований были отправлены Редьярду – и Шестого, и других испытуемых, отобранных в Северной Америке.

После завершения испытаний Шестой объект очнулся дома, ничего не помня – по крайней мере, ничего из ряда вон выходящего.

«Опять тебе на день рождения кошмар приснился, – говорил ему Наблюдатель. – Теперь тебе легче?»

Редьярд заглянул в камеру наблюдения. На стене были нацарапаны слова, хотя и не такие аккуратные, как на обороте его старых рисунков. Но те, что были в камере, были выведены кровавыми чернилами.

Редьярду не давала покоя эта формулировка: все мальчики. Среди насекомых мужчины не пользовались особой популярностью. Это у животных представители мужского пола чаще всего считаются альфами. Взять хотя бы разницу между самками и самцами павлинов. А вот у тварей вроде богомола все совсем иначе. Яростная, мощная самка поглощает голову своего полового партнера, пока тот все еще извергает свое семя… Так устроена их иерархия, что сказать.

И во всем этом королевстве, среди всех десяти миллионов видов, только пять почитали своих королев.

Муравьи, пчелы, термиты, африканские монархи… и осы.

Эти пять видов Редьярд и его команда исследовали вдоль и поперек, вплоть до звеньев их белковых цепей. Гены переставлялись, смешивались, добавлялись и вычитались – и конечным результатом стала спираль, которая у любого молекулярного биолога вызвала бы мысли о кругах Ада Данте.

Шесть объектов. Шесть Королев.

С четырьмя из них что-то пошло не так. За последний год они потеряли сначала Первый объект, потом Четвертый, потом Второй и Третий. Пятый объект технически остался жив.

Таким образом, надеяться оставалось только на Шестой. Который, что примечательно, был самым сильным из них всех.

Редьярд прошел мимо камеры наблюдения по коридору к последней двери. Комната Наблюдателя. В нее можно было попасть через массивную металлическую дверь, которая сейчас была закрыта.

Повернув ручку, Редьярд носком ноги открыл дверь – и сразу же почувствовал, как у него запульсировало в висках. Он поднял руки в защитном жесте, который был бесполезен против вторжения вглубь его сознания… о боже, костяные пальцы впились в мозг…

Чьи-то руки обхватили его голову. Пальцы скользнули за уши, закрепляя что-то на висках. Руди мог только стоять, неподвижный, как игрушка в сундуке, медленно приходя в себя.

Редьярд потрогал диск у себя за ухом, понимая, что это Рой его туда поставил.

Это было изобретение Джеймсона, предназначенное для противодействия феромонным сигналам, которые проявлялись по крайней мере у одного из объектов – Пятого – при созревании.

Большинство насекомых полагались на свои феромоны.

Химические вещества, вырабатываемые железами внутренней секреции, с помощью которых они могли общаться друг с другом или влиять на поведение в сообществе.

Они использовались во время спаривания, или в качестве предупреждения, или в качестве следа, оставляемого на особенно богатом источнике пищи.

Но королевы пользовались ими чаще всего, и феромоны, производимые королевами, несомненно, были самыми сильными.

В биосфере Земли нет более эффективного метода контроля, охватывающего все живые организмы: флору, фауну, вплоть до бактерий, – чем феромоны королевы насекомых. Королева огненных муравьев снабжает своих алатов – крылатых самцов и самок, готовых к спариванию – феромонным регулятором, заставляющим их массово покидать гнездо, распространяя свои королевские гены в радиусе пятисот метров. По человеческим меркам, это можно сравнить с контролем над несколькими штатами. Королева алатов отправляет их на заведомо самоубийственную миссию, поскольку каждый из алатов погибнет, выполнив приказ своего монарха.

У медоносных пчел и ос феромоны управляют жизнью и функционированием колонии. Королева регулирует все аспекты общественной гармонии, используя основные феромоны, способные изменять ее потомство на физиологическом и поведенческом уровнях. И осы, и пчелы выделяют мощный «секрет королевы», также известный как нижнечелюстной феромон королевы. Королевы насильно скармливают его своим трутням и помощникам, которые затем распространяют его по всей колонии. Как только феромон доставляется, каждый подданный наполняется чувством сопричастности к своей королеве, ощущения, что он ей принадлежит.

Этот процесс столь же инстинктивен, сколь и благотворен: королева играет центральную роль в поддержании здоровья колонии, поэтому в интересах гомеостаза она использует феромоны. Осиное гнездо или пчелиный улей с мертвой маткой впадает в хаос, грязь, анархию и коллапс.

Редьярд как-то пытался объяснить это явление собеседнице на скучном свидании.

Это в каком-то роде, пусть и упрощенно, можно сравнить с гипнозом.

Я один раз сходил, веселья ради, на шоу какого-то известного гипнотизера. Он заставлял зрителей лаять как собаки, кудахтать как куры, раздеваться, когда сказал им, что в комнате становится невыносимо жарко – настолько, что они были готовы снять с себя нижнее белье. Но пчелиная матка намного, намного могущественнее. Ты только представь: она может стерилизовать своих рабочих пчел на расстоянии. А на следующий день, если потребуется, снова сделать их плодовитыми. Трутни погибают десятками тысяч, чтобы защитить свою королеву.

Пораженный апатией своей собеседницы – он даже не мог вспомнить ее лица, только ее тусклый, какой-то козий взгляд, – Редьярд копнул глубже.

Более хитрые хищные представители царства насекомых – паразиты, амброзиевые жуки, охотничьи осы – используют феромоны, чтобы пронзить свою добычу насквозь. Тебе кто-нибудь когда-нибудь рассказывал о королеве изумрудных ос? Нет? Тогда тебе понравится.

Изумрудная оса – самое красивое насекомое в мире. Она переливается всеми цветами радуги. Это крохотное существо, размером не больше пули, может управлять обычным сверчком настолько сильно, что тот с радостью позволит ей отложить яйцо в его брюшко. А потом из него вылупляются личинки, которые употребляют сверчка в пищу. Контроль изумрудной осы настолько тотален, что сверчок не будет сопротивляться даже тогда, когда у него будет съедено более трех четвертей тела! Можешь себе представить? Бедняжка, шатающаяся с торчащей из задницы личинкой осы, которая – к тому времени уже больше ее самой – ползает и пожирает ее, пока не останется только хитиновая оболочка! Наши гипнотизеры никогда так не смогут!

Редьярд, хоть убей, не помнил, были ли у него еще свидания с этой девушкой.

Феромоны, выделяемые Пятым объектом, были надлежащим образом обработаны дисками-подавителями Джеймсона. Но грубая сила Шестого, которая, как с немалой долей беспокойства отметил Редьярд, должна была быть лишь намеком на его истинную силу, поскольку они находились в комнате для наблюдения часами, если не днями… Она была совершенно другого калибра.

Он снова обратил внимание на камеру для наблюдения. Рой закрыл за собой дверь.

Там ничего нет, Руди.

Но ведь было же, да?

Что-то задумчивое, напряженное, с обнаженными клыками, готовое к атаке. Он повернул ручку, носком открыл дверь и отпрянул.

Никакого движения. Рой просунул руку внутрь и щелкнул выключателем.

В комнате, освещенной галогеновыми лампами, царила строгая обстановка. Редьярд сразу обратил внимание на три предмета.

Во-первых, ноутбук, стоящий на складном столике.

Во-вторых, что-то на стуле рядом со столом, завернутое в белую простыню.

В-третьих, кое-что в углу. Старый, потускневший… армейский сундук.

Редьярд вошел в комнату Наблюдателя. Тишину нарушил лишь едва слышный вздох. На мгновение показалось, что он доносится из-под простыни, но нет, он доносился из вентиляционного отверстия.

– Это… – Джеймсон поднял руку, указывая дрожащим пальцем на лист бумаги.

– Мы все уже в курсе, – сказал Редьярд.

На циферблате яйцевидного устройства, установленного в высоком углу комнаты, замигал красный огонек. Редьярд жестом попросил Роя проверить это.

– Камера слежения, – доложил Рой. – Удаленного доступа. Она зафиксировала движение

Значит, объект знает, что мы здесь.

– Нам угрожает какая-либо непосредственная опасность? – спросил он Роя.

После небольшой паузы Рой покачал головой.

– Но он наблюдает за нами.

Шестой объект явно приложил немало усилий, чтобы подготовить мизансцену. Редьярд без каких-либо указаний знал, что существует определенная последовательность действий, которые он должен выполнять.

На листке бумаги, лежащем поверх ноутбука, было написано:

Я выбежала из дома Аллана Теллера на послеполуденное солнце. Как только мои кроссовки коснулись травы, я закричала так сильно, что перед глазами поплыли черные точки.

Мое сердце билось слишком быстро, ритм колибри звенел у меня в ушах, и я испугалась, совсем не так, как в шкафу, испугалась, что мое сердце вот-вот взорвется, а потом я ничего не могла слышать, ни единой ноты, и мои колени подогнулись, когда я рухнула на землю.

– Все в порядке, Мэгс. Дыши. – Гарри сел передо мной, скрестив ноги. Его руки обхватили мои запястья. – Я сейчас попробую успокоить тебя так, как меня в детстве успокаивала мама, ладно?

Он провел кончиком указательного пальца по траве:

– Я черчу круг вокруг нас.

Затем он прошел позади меня, появился снова, и его палец коснулся исходной точки.

– В этом круге мы в безопасности. – Гарри сел прямо напротив меня. – Это не будет длиться вечно, но сейчас все, что происходит за пределами круга, нас не касается.

Удивительно, но это помогло. Я словно увидела вокруг нас купол, мембрану, тонкую, как мыльный пузырь. События дня обтекали нас, как вода валун, оставляя сухими.

– Гарри, что, черт возьми, нам теперь делать?

– Честно говоря, я не знаю. – На его лице застыло искреннее недоумение.

– Думаю, Аллан мертв. До этого момента я не верила…

После паузы он слегка кивнул:

– Да, возможно.

Этим утром я проснулась с мыслью, что моя лучшая подруга, вероятно, тоже мертва. Затем я получила доказательство того, что она жива, – в виде iPhone. Потом были бойлерная, признание мистера Ф., бунт в кафетерии, и вот я в спальне Аллана Теллера, смотрю на окровавленные наручники…

У меня в кармане зазвонил iPhone.

Пикачу!

Вытащив телефон, я швырнула его так далеко, как только смогла. Он покатился по траве рядом с машиной Гарри.

– Как ты думаешь, мы сможем что-то сделать?

– Что ты имеешь в виду, Гарри?

– Все это было спланировано. У меня даже начать подобное не получилось бы. Но ни один план не идеален, верно? Итак, как нам испортить идеальный план? Есть ли у нас вообще шанс это сделать? – Он беспокойно заерзал. – Если мы облажаемся, не выполнив то, что нам говорят… Что ж, тогда, вероятно, Чарити…

– Умрет. Ее убьют.

– Да, – он мрачно кивнул, – а этой Серене все сходит с рук. И если она также имела какое-то отношение к исчезновению Аллана Теллера и двух других, ей это тоже сойдет с рук.

– Наверное.

– Так как же нам это остановить? Не навредить Чарити, но и не дать Серене…

– Да что это за Серена? Почему она так хочет, чтобы мы страдали?

– Я понимаю, почему Чарити может этого хотеть. – Гарри снова бросил на меня откровенный взгляд.

– Но ведь мы…

Гарри наклонил голову, как бы говоря:

«Да ладно, Мэгс, давай не будем притворяться».

– Почему я получил то же сообщение, что и ты сегодня утром, требующее встретиться с тобой? – Он тяжело вздохнул. – Я не настолько умный, чтобы во всем разобраться, Мэгс. Но я вижу две возможности. Во-первых, если мыслить совсем пессимистично, Чарити винит нас с тобой в том, что нас не было рядом с ней, тогда, на «Горящем Фургоне». Это месть, чистая и незамысловатая.

– Месть…

– Вторая версия приятнее. Чарити хочет, чтобы я тебе помог. Она знала, что сегодняшний день обещает быть трудным, и не хотела, чтобы ты справлялась с этим в одиночку. – Выражение его лица изменилось. – Так же и свихнуться можно, да ведь? И по этой теории, я здесь, потому что не могу себя контролировать.

Я нахмурилась:

– Контролировать?

Он вытянул ладони:

– Мэгс, ты это называешь «Плохим Гарри».

Прошлой осенью в Порт-Далхаузи приезжал карнавал. Мы были там вчетвером: я, Плам, Гарри и Деннис Уикс. Аттракционы были установлены вдоль пляжа, рядом с пирсом. С озера веяло прохладой, когда мы появились после наступления темноты. Больше всего мне нравился карнавал ночью. Он казался живым, даже опасным, краски переливались, как в калейдоскопе… В такие моменты мне всегда казалось, что в задней части ярмарочной площади, в полной темноте, возникнув из ниоткуда, появится палатка в красно-белую полоску. Изнутри будут разноситься архаичная музыка, голоса, резкий смех, а снаружи на ящике из-под мыла будет стоять зазывала в полосатом костюме с серебряными зубами, прямо как в старом рассказе Рэя Брэдбери, приглашая нас подойти поближе и отведать то, что лучше всего подавать сырым.

В ту ночь в воздухе витало именно такое напряжение. Оно уютно устроилось среди запахов корн-догов и мокрого сена, криков детей и скрежета шестеренок на аттракционах – шатавшихся так, будто мастер, собрав их, посмотрел на винты и крепежные детали в своей ладони и подумал: «А эти в металлолом сдам».

Мы с Гарри вместе катались на «Радуге» – широкой плоской платформе, которая поднималась и опускалась, вращаясь вокруг своей оси. Сиденья аттракциона были изношены, ремни безопасности изношены, и инерция движения придавила нас друг к другу. Я смеялась, Гарри тоже, изо рта у него пахло коричной жвачкой. Когда мы вышли, мои волосы растрепались. Я потеряла одну из заколок, которыми были схвачены волосы на затылке.

Мы заметили ее под «Радугой». Блестящую штучку из синего металла длиной в пару сантиметров.

– Я достану ее, – пообещал Гарри.

Прежде чем я успела что-либо сказать, прежде чем смогла хотя бы заподозрить его намерения, он перемахнул через металлическое ограждение. «Радуга» пришла в движение, пассажиры пронзительно закричали, пока она несла их вверх по своей траектории. Сонные глаза оператора расширились от удивления, когда Гарри, пригибаясь, пересек бетонную площадку и выскочил навстречу спускающейся платформе.

«Радуга» летела вниз с убийственным размахом, ее платформа рассекала воздух, как лезвие гильотины, и волосы Гарри поднялись дыбом от нисходящего потока воздуха, как будто он коснулся шара Теслы, в то время как аттракцион раскачивался на своем длинном бледном каркасе – маятнике конца света. Мне даже показалось, что Гарри царапнуло по спине. Я ждала, что его подбросит к небу, унесет все выше и выше, и его изломанный силуэт будет вырисовываться на фоне полной луны…

И вот Гарри оказался в безопасности на другой стороне забора. Он поднял приз, ради которого рисковал жизнью, – заколку для волос за десять центов, одну из сотни ей подобных, хранящихся в беспорядке в моей тумбочке. Затем он бросился прочь, убегая от ярмарочной охраны.

Видеть его в движении – ошеломляющего, огненного безумца, которым был Гарри Кук, – было все равно что наблюдать падающую звезду, далекую и непостижимую. Несмотря ни на что, ни я, ни его родители – да даже этот мир со всей его красотой и любовью – не смогли бы изменить ужасающей точности его траектории.

Мне вспомнилась строчка из книги Брэдбери: «Куда отправляется гром, когда он затихает?»

Так что да, я поняла, почему Серена, возможно, хотела, чтобы Гарри в этом участвовал. Даже если ситуация казалась кошмарной, непоправимой, безвыходной, Плохой Гарри никогда не сдавался.

– Не уверен, стоит ли мне идти, – сказал он. – Ты же меня знаешь. Я сломан. Я…

– Не уходи, Гарри. Пожалуйста, не оставляй меня.

– Ладно, я не уйду, пока не скажешь мне, что этого хочешь

В машине Гарри еще несколько раз прозвенел телефон.

– Это определенно был голос Плам. В той записи, – сказала я. – Она знает. Все. Про Аллана, шкаф, телефон под полом. А значит, она в этом замешана.

– Или же ее используют. Сливают информацию, – предположил Гарри. – Серена подсказывает ей, что говорить.

Телефон зазвенел в четвертый раз.

– Я выхожу из этого пузыря, – Гарри сделал вид, что открывает дверь, – но скоро вернусь.

Он подошел к своей машине.

– Гарри, не трогай его. Я еще не готова.

Но он уже вернулся с телефоном в руках. Зайдя обратно в «пузырь», он закрыл за собой невидимую дверь.

– Планы рушатся, верно? – Он положил телефон на траву между нами. – Даже самые удачные из них. Что, если мы просто будем продолжать в том же духе? И пусть все разваливается само по себе.

– О, Гэр.

– Вспомни, что произошло в школе. Класс Фостера, кафе. Это не может вечно оставаться тайной. Наверняка копы уже расследуют это дело. Так что мы продолжим, хорошо? Пусть делают свою работу. Рано или поздно они начнут отслеживать мобильные телефоны, Wi-Fi-камеры. Подожди пару часов. Возможно, копы вломятся туда, где сейчас находится Чарити, и спасут ее. – Он постучал по телефону. – Все, что нам нужно сделать, Мэгс, – это позволить этому идеальному плану провалиться.

– И не пострадать самим.

– Да. И это тоже.

Я взяла телефон – этот ублюдочный кусок металла.

Позволить плану провалиться. Мне это даже понравилось. Пусть вселенная сама все исправляет.

Я провела пальцем по телефону. Четыре сообщения. В каждом из них – один и тот же адрес.

И почему это не произошло раньше?

Из трех предметов в камере наблюдения – ноутбука, сундучка и предмета, завернутого в простыню, – внимание Редьярда сразу же привлекла именно простыня.

Под ней явно лежал человек. Почти наверняка – Ковентри. Но верхняя часть выглядела очень странно. Как будто кто-то надел Ковентри на голову слишком маленькую корону.

Простыня пропиталась кровью. Она засохла, превратившись в глазурь, которая прилипла к лицу Ковентри и попала в его воющий рот.

Корона для короля…

Пройдя через комнату, Редьярд положил руку на сундук. Он не уловил никакого движения внутри и, удовлетворенный, вернулся к компьютеру.

Редьярд открыл его. Экран засветился. Ярлык в самом центре рабочего стола привлек внимание.

ВЕСЕЛЬЕ.mov

Редьярд дважды щелкнул по нему.

Видео открылось, демонстрируя эту самую комнату. Судя по углу обзора, камеру установили в открытом дверном проеме.

На видео Ковентри сидел на деревянном стуле в чем мать родила.

Он был привязан: лодыжки примотаны скотчем к ножкам, запястья стянуты за спинкой. Нижнее белье свободно свисало с одной из его голеней, грудь и ноги были скользкими от пота. По маслянистому блеску подмышек и набухшим соскам Ковентри Редьярд мог с уверенностью сказать, что это, должно быть, какой-то тягучий, вонючий пот – пот поражения, страха, – запах которого он не раз чувствовал в борделях.

Но Ковентри не выглядел испуганным. Или же… нет, выглядел, еще как: его глаза грозили вот-вот выскочить из глазниц. Но к этому ужасу примешивалась невыразимая тоска.

Эрекция Ковентри была сильной, насколько вообще может быть у человека с анатомией как у него. Член поднимался из-под копны седеющих волос, головка постукивала по пупку. Мясистая подпорка. Его бедра дернулись, скользкие от пота ягодицы отрывались от стула и опускались со звонким шлеп, шлеп, шлеп…

Редьярд знал Джулиана Ковентри почти половину своей жизни. Он был тихим человеком, который не проявлял особого интереса ни к чему, кроме своих пробирок. Но сейчас Редьярд смотрел на обезумевшего, недокормленного минотавра, который ждал, когда его выпустят из клетки, чтобы облапать всех девушек, до которых он сможет дотянуться своими раздвоенными копытами.

Плохой мальчик.

Голос доносился из-за кадра.

Ковентри приподнялся на носках, ноги его гротескно изгибались, когда он двигал бедрами, предлагая себя этому голосу. Точнее, непостижимому телу, которое его издало.

Я так проголодалась, папочка. Ты меня покормишь?

– Да, – выдохнул Ковентри, мотая головой из стороны в сторону, и в уголках его рта появилась белая пена. – Да, да…

– Да, доченька, – скомандовал голос.

– Да, доченька! – завопил Ковентри. – Да, доченька, я накормлю тебя, только тебя…

Ты мой грязный папочка, да?

Это было встречено нечленораздельным визгом со стороны Ковентри.

Хватит ли тебе мужества, чтобы покормить моего маленького ребенка?

Когда она появилась, это было похоже на затемнение в левой части экрана. Словно разворачивалась какая-то сверхъестественная ткань без формы и названия, парус, раздуваемый игривым ветерком… Но внутри двигалось что-то твердое, как обнаженная кость, долговечное и настороженное.

Целая симфония чувств пронеслась по нервным окончаниям Редьярда, но ничто не было сильнее радости и откровенного возбуждения, от которых у него закружилась голова.

Боже мой. Мы сделали это.

Темнота сменилась стройными очертаниями молодой женщины. На ней был струящийся наряд из шелковых тканей, которые развевались вокруг ее фигуры, пока она направлялась к Ковентри, глаза которого бешено вращались, как у коровы, оказавшейся в горящем хлеву.

Объект съемки находился за Ковентри. Шелка легли, окутав голову Ковентри и его плечи.

Я собираюсь найти всех своих грязных папочек. Нам будет так весело.

Затем что-то начало происходить. В черепе Ковентри что-то нарушилось. Невозможно сказать, что именно: освещение в комнате стало тусклым, а движения объекта были скрыты тканью. Редьярд едва различал тревожащие и, возможно, безумные линии тела своего создания.

Но зато он все прекрасно слышал, еще как.

Жадные, чавкающие звуки. Какой-то хриплый вдох или влажное причмокивание. Хруст ножки, оторванной от жареного цыпленка.

Правильно, папочка. Выпусти яд.

До этого момента Ковентри издавал воркование беззубого младенца. Но на смену ему пришел душераздирающий вопль.

– Шестой объект вышел из-под контроля, – сказал Джеймсон.

Фигура оторвалась от Ковентри и удалилась. Мужчина остался сидеть на месте. Теперь он выглядел совсем по-другому.

Его челюсть была вывернута набок, кость вырвана из суставной полости. Нижняя часть его лица отвисла, рот был приоткрыт, словно для того, чтобы впустить что-то, что иначе не поместилось бы.

На лице Ковентри застыло выражение то ли крайнего изумления, то ли нечеловеческого ужаса – на удивление, эти два выражения могут быть крайне похожи.

Скоро увидимся, папочки.

Видео закончилось.

Редьярду пришлось оторваться от экрана, повернув голову набок, что потребовало огромной силы воли. Он захлопнул экран ноутбука.

Естественно, его внимание переключилось на лист бумаги.

– Нам не обязательно это видеть.

К огромному удивлению Редьярда, эти слова произнес Рой. А он многое повидал. На протяжении многих лет он решал проблемы Редьярда, хотя и не такие серьезные, как то, с чем они столкнулись сейчас.

– Не стоит, – пояснил Рой, – лишний раз портить место преступления.

А, так его только это беспокоило. Но Редьярд не собирался закрывать глаза.

Простыня плотно облегала голову Ковентри под тяжестью крови, образуя жесткую вогнутую чашу. Ткань врезалась в череп.

Зажав ее в пальцах, Редьярд потянул. Когда простыня оторвалась, раздался липкий звук.

– О боже, – простонал Джеймсон.

Кожа на ногах Ковентри была бледной, но все остальное тело было покрыто кровавым налетом. Его лицо превратилось в багровую маску; даже зубы – Ковентри всегда гордился своими зубами – были в красных пятнах. Выражение его лица было чем-то средним между ужасом и каким-то безумным ликованием; щеки и горло были покрыты комками, которые напоминали засохшую овсянку, но на самом деле были остатками его собственного прекрасно функционирующего мозга.

Много лет назад Редьярд присутствовал на похоронах рабочего, который умер на одном из его перерабатывающих заводов. Этот человек монтировал огромные алюминиевые трубы и в результате какого-то несчастного случая, из тех, что случаются раз в сотни лет, его голова застряла между двумя пятитонными трубами как раз в тот момент, когда они соприкасались. Трубки срезали верхнюю часть головы мужчины так же аккуратно, как кусачки для ногтей, и прошли прямо через защитный шлем. Редьярд присутствовал на его похоронах в качестве публичного лица. Глядя на незнакомца в гробу, он был поражен, увидев, что тот был похоронен в гангстерской шляпе; владелец похоронного бюро обрезал поля шляпы сзади, чтобы голова мужчины могла свободно лежать на красной атласной подушке.

Это воспоминание пришло к Редьярду, когда он смотрел на Ковентри. Голова этого рабочего, возможно, выглядела примерно так же под фетровой шляпой. Разве что, наверное, не так неряшливо.

Если верхняя часть черепа Ковентри и напоминала что-то, то это была взорвавшаяся фальшивая сигара: мешанина из жестких, похожих на копья кусков омертвевшей плоти, налипших на блестящие кости; голова была похожа на подарок, который неразумный ребенок выдернул прямо из закрытой коробки, разбросав клочки бумаги во все стороны.

– Когда Королева достигает половой зрелости, она становится, – Джеймсон с усилием сглотнул, – весьма усердной в спаривании.

Затаив дыхание, Редьярд уставился в зияющую бездну в голове Ковентри. Свет падал вниз, частично озаряя полость внутри тела. Из него, казалось, выплывала нота – одинокий свист мальчика, заблудившегося в пещере. Отверстие было достаточно большим, чтобы Редьярд мог просунуть в него руку, миновать горло Ковентри и проникнуть в его торс, который – Редьярд даже не сомневался – тоже окажется пустым, потому что органы расплющились в лепешку и лопнули под каким-то чудовищным давлением… Единственное, что остановило Редьярда от того, чтобы это проверить, – опасение, что что-то все еще может скрываться в Ковентри, спрятанное от посторонних глаз в его оболочке.

В комнате раздались нарастающие звуки «Ночи на Лысой горе» Мусоргского.

Опустившись на колени рядом со своим незадачливым сотрудником, Редьярд заметил iPhone, приклеенный скотчем к спинке стула. К одной из деревянных планок была прикреплена записка.

Не задумываясь, увлеченный этой грандиозной игрой, Редьярд так и сделал.

Папочка.

– Да, дорогая, – ласково ответил Редьярд.

В ее удовлетворенном выдохе чувствовалось что-то сексуальное.

Хочешь посмотреть, папочка?

– На что, милая? – Его сердце бешено колотилось о грудную клетку.

На твоего внука.

– О, так я теперь дедушка?

Они все уникальны. Как снежинки. Даже я не могу контролировать, какую форму они примут… Но эта была слишком аппетитной…

Раздалось сухое цоканье.

Взгляни, папочка.

Щелк.

Редьярд положил телефон в карман и повернулся лицом к последнему элементу диорамы в комнате.

Когда он опустился на колени, чтобы расстегнуть застежки сундучка, ему вспомнился Виктор Франкенштейн, обреченный антигерой Шелли. Когда Виктор впервые увидел свое творение, его сердце дрогнуло и он в ужасе выбежал из лаборатории. Если бы у Виктора только хватило сил взглянуть в лицо тому, что он создал, убить монстра – его творение тогда было слабым, как котенок, – всего этого ужаса можно было бы избежать.

Человек должен встретиться лицом к лицу со своим творением. Он не может уклониться от этого долга. Застежки лопнули. Редьярд поднял крышку сундучка.

Внутри лежало что-то размером с две буханки хлеба, соединенные торцами. Сверток был завернут в розовое одеяло. Рядом в сундуке лежали детская погремушка и прядь жестких волос, перевязанная голубой нитью.

Редьярд бережно держал сверток. Его пальцы погрузились в него с сухим хрустом, как будто он вгрызался в черствое тесто. Он поднял сверток. Внутри было что-то неподъемно тяжелое.

Редьярд перевернул его.

Страх, который он испытывал, глядя этому в лицо, был самым разумным из всех: он боялся, что создал что-то выходящее за рамки разумного мира. Его воля привела эту тварь в движение, пусть и ненадолго… И жизнь, которую он вдохнул в нее, была явно безумной.

Лицо существа (было ли это лицом?) представляло собой мешанину частей, которые никогда не должны были сосуществовать вместе: хоботок, ямочки, в одном месте кожа гладкая, в другой – волнистая. Оно весило не больше тостера, но казалось опасным: один взгляд на Ковентри помогал в этом убедиться.

Во рту маленького выродка, растянувшемся на неописуемой поверхности его лица, была зажата соска. Пластиковый наконечник был откушен скрежещущими шестеренками зубов, которые теперь замерли, как мертвый механизм.

«Это не тот внук, которого я хотел, – вынужден был признать Редьярд. – Впрочем, возможно, другого я и не заслужил».

– Мне кажется, – сказал он, – или он немного похож на Ковентри?

Редьярд показал его двум другим. Лицо Джеймсона посерело. Ну, еще больше, чем обычно.

– Может, дело в глазах?

Погодите, а можно ли это назвать глазами? Скорее это просто пара углублений. Редьярд положил существо обратно в самодельную колыбель и закрыл крышку.

– Мы совсем не это предполагали! – Джеймсон поразительно развеселился. – Это не соответствует ни одному прогнозу по гибридизации, который мы когда-либо…

Быстро подойдя в другой конец комнаты, Редьярд отвесил ему пощечину. Он хотел сделать это весь чертов день. Не со зла – просто чтобы привести в чувство. Затем Редьярд обхватил ладонями щеки Джеймсона и приблизился к нему.

– Джеймсон, Джеймсон, неужели ты не видишь? Это невероятно. Мы и мечтать не могли о таком. Боже мой, Шестой объект способен плодиться.

Не сказав больше ни слова, Редьярд отошел от Джеймсона и Роя. Он прошествовал по коридору мимо своего старого друга Муравья: тот поблескивал в кладовке, шуршал между ведром для мытья полов и рулонами туалетной бумаги… Не обращай на это внимания, Руди. Не дай ему испортить тебе настроение.

Он прошел по коридору и вышел на парковку. К тому времени, как Джеймсон сел в машину, он уже сидел за рулем «Малибу». Джеймсон подобострастно проигнорировал что-то выпячивающееся из-под рубашки Редьярда.

Чтобы отпраздновать это событие, Руди открыл еще один спичечный коробок. На этот раз это был жук-чернотелка. Очень вкусный, очень сочный. Чернотелки могли жалить, но боль напоминала Редьярду о том, что он жив.

– Трейлерный парк, – сказал он, хлопнув в ладоши. – Ю-ху! Давайте перейдем к делу!

Шины машины Гарри проехали по сланцевому грунту, ведущему в парк. Мы проехали под ржавой аркой, на которой было написано WOODY KNOT стилизованным под дерево шрифтом, но буквы Y и K накренились, отчего надпись больше походила на WOOD NOT.

Мы проехали мимо офиса управляющего, большого холодильника и ряда торговых автоматов.

Пикачу!

Мы приехали сюда прямо из дома Аллана Теллера. Всю дорогу мы молчали. Я ехала, размышляя о том прошлогоднем дне. Я, Плам и мост.

Точнее, мостов было два. Верхний и нижний, перекинутые через узкое место в реке Ниагара. От нижнего осталась только половина. Это был старый мост, частично разрушенный десятилетия назад. Но оба конца все еще стояли: два заостренных выступа торчали с обеих сторон реки. Новый подвесной мост возвышался на сотню метров над старым, и по нему легковые и грузовые автомобили направлялись в большой город.

Подростки любили летними вечерами собираться на нашей стороне. Мы раскладывали пляжные полотенца и загорали. У кого-нибудь играла музыка, можно было выпить пива или покурить. Время от времени кто-нибудь добегал до места, где из бетона торчала изогнутая арматура, и прыгал.

Десятиметровый прыжок в воду – настолько глубокую, что она часто казалась абсолютно черной. Выныривая на поверхность, этот подросток почти всегда направлялся к ближайшему берегу, нашему берегу, обозначающему границы нашего маленького городка.

Но изредка кто-нибудь пытался «сэкономить на проезде».

Мы это так прозвали. Новый подвесной мост – тот, чья тень падала на часть старого моста, которую мы облюбовали – был платным, понимаете? Три доллара в одну сторону или десять жетонов за двадцать пять баксов.

Для нас «сэкономить на проезде» означало доплыть до дальнего берега вплавь. И это был настоящий вызов.

Первым на это решился Колин Мерфи. Стройный и гибкий, как выдра. Течение захватило его, унеся на триста метров вниз по реке и почти скрыв из виду… Но мы все видели, как он выполз и поднял руки, как победивший боксер.

Другие пытались, но быстро ретировались на наш безопасный берег. Удивительно, но Гарри это никогда не интересовало. «Я не умею плавать, Мэгс», – и все. Насколько я знаю, никто не утонул. Но никто не решался повторить это приключение во второй раз.

В тот день, когда я сама попыталась «сэкономить», солнце чуть-чуть припекало, листья кленов, росших вдоль реки, начали розоветь. Я могла бы сказать, что не знаю, зачем это сделала, но… Я прекрасно знала. Дело в том, что я планировала это все лето, задним умом.

– Чер? – сказала Плам, как только я встала.

Я подошла к краю моста в своем цельном купальнике, темном, как чешуя кобры. Я была хорошей пловчихой: уже много лет к тому моменту я плавала в Двенадцатимильном ручье, протекающем вдоль Вуди-Нот. И прыгала раньше, причем дважды. Но оба раза плыла к нашему берегу.

Пальцы моих ног цеплялись за сломанный выступ моста. У меня закружилась голова.

Сзади послышался шепот, предвещавший, что сейчас кто-то прыгнет.

Она решилась. Маргарет решилась.

Я помню, что осознавала, почему это делаю, почти как персонаж романа. К тому времени стихи и рассказы стали для меня чем-то вроде механизмов, которые так обожал Гарри: мне было интересно посмотреть, как соединяются разнообразные части, и я только-только начала понимать, как писатели могут творить свою магию. И это наводило меня на мысль: смогу ли я когда-нибудь сама сотворить эту магию?

Но если рассуждать более-менее хладнокровно, то настоящая причина для этого прыжка была более примитивной. Я думаю, иногда твоя кровь задает тебе вопрос. Который заставляет тебя подвергать себя риску ради чего-то, что тебе очень-очень нужно, – ради чего-то настолько важного, что от этого зависит вся жизнь, и если не будешь стремиться к получению этого «чего-то», то проживешь жизнь лишь наполовину.

Погружение было быстрым, а холод – шокирующим. Когда я вынырнула на поверхность, первым моим побуждением было поплыть как можно скорее к ближайшему берегу. Но я развернулась и начала прокладывать себе путь к дальнему берегу, рассекая руками воду.

Река подхватила меня своим течением; я наглоталась холодной, как железо, воды и пошла ко дну с тошнотворным чувством, что вот-вот умру – просто так, без всякой цели – и водолазам придется вытаскивать из реки мой промокший труп, но к тому моменту раки уже выковыряют мне глаза, совсем как у того растратчика…

Я задержала дыхание, нашла место, где течение несло меня, и гребла изо всех сил. Когда я выбралась на дальний берег, мост показался мне всего лишь темной полоской на фоне ущелья. Когда я вытряхнула воду из ушей, то услышала радостные крики, доносившиеся до меня вниз по реке.

Иногда мне кажется, что я заплатила за проезд не только за себя, но и за Плам. Я уже тогда знала. Хоть я еще и не подала заявку на участие в писательской программе, меня еще не приняли, но тем не менее в моем сердце горело желание хотя бы попытаться сделать что-то важное или, по крайней мере, значимое для меня. И я уже понимала, что этого невозможно достичь в моем родном городе. Уже закладывала основы для своего отъезда, хоть и не говорила об этом прямо. Оставляла за собой дорожку из хлебных крошек, чтобы Плам, когда случится неизбежное, могла сказать: «Оглядываясь назад, я понимаю, что она честно предупредила меня», – и, возможно, так нам обеим было бы не так больно.

Единственное, что Плам мне тогда сказала:

«В следующий раз просто пройди по мосту. Я дам тебе на него денег».

Затем она обняла меня так крепко, что у меня перехватило дыхание.

Вскоре Гарри повел «Гео» по усыпанным гравием дорожкам Вуди-Нот. Все выглядело совсем не так, как в те времена, когда я здесь жила. Большинство объектов казались поводом для гордости. Цветочный сад у одного дома, тенистая веранда у другого… Один местный житель увил бо́льшую часть своего трейлера плющом, оформив его в стиле старинного английского загородного особняка. Мне нравилось жить здесь больше, чем в Executive Acres. Жители заботились друг о друге. Я всегда чувствовала себя в безопасности.

Гарри сбавил скорость, когда мы объезжали Черри-клоуз, а затем свернули на соседнюю улочку. Было нетрудно найти трейлер Плам. Граффити сияло как маяк:

Буквы выцвели: кто-то, вероятно управляющий парком Эрл Тангс, попытался стереть краску с помощью растворителя. Но в процессе он содрал краску и с основы, и теперь здание выглядело так, словно его обработали пескоструем.

Но слова все еще были видны в лучах послеполуденного солнца:

Граффити, несомненно, было сделано на скорую руку в полночь. Буквы выглядели крайне небрежно и неаккуратно. Возможно, это написал Аллан Теллер. Кто знает, может, он, Чед и Уилл прокрались в парк с несколькими баллончиками оранжевого Day-Glo.

Гарри подъехал к трейлеру Чарити и заглушил двигатель.

– Эй, помнишь, Аллан сказал тебе, что ни за что не поверит, что Санта заглядывает к детям в трейлерном парке, ведь ни в одном из трейлеров нет дымоходов, по которым он мог бы спуститься?

Да, в девятом классе, я вспомнила. К тому времени никто из нас не верил в Санту. Аллан часто повторял подобные вещи просто потому, что это звучало обидно.

Гарри ухмыльнулся.

– Помнишь, что ты ему сказала? – Гарри ухмыльнулся.

– Не особо.

– Что ты никогда не поверишь, что он не носит прокладки, ведь…

– Его член так и не вырос, – кивнула я.

– И моча просто вытекает у него из ануса, – закончил Гарри, хлопая меня по плечу. – Это его быстро заткнуло. Будем надеяться, что Аллан жив, потому что, вот честно, ты слишком классно умела заставить его замолчать.

Пока мы разговаривали, за занавесками никто не шевелился. Страх поселился у меня в животе – на самом деле скорее в заднем кармане, где притаился iPhone.

Как по команде, зазвучал тошнотворный рингтон.

Пикачу!

Пикачу!

Мы вышли под палящее солнце. В трейлерном парке было пустынно, как будто его обитателей забрал пролетающий мимо НЛО. Деревья поднимались по склону холма мимо трейлеров, крыши которых были утыканы ржавыми спутниковыми тарелками. Где-то залаяла собака – единственный звук, не считая далекого грохота вороньей винтовки.

Я подошла к трейлеру, который Плам делила со своей матерью Эстель, – самому запущенному в парке. Он стоял то ли на возвышенности справа, то ли на впадине слева – в любом случае пол постоянно находился под наклоном, так что все круглые предметы – шарики, кегли и сушеная черника – оказывались в дальнем конце трейлера.

Ненавидела ли я Эстель за то, что она даже не пыталась как-то это исправить? За то, что из-за этого ее дочь постоянно тянуло на край кровати и она всегда просыпалась, прижатая к стене? Да, немного.

Я поднялась по трем шатким ступенькам на крыльцо. Костяшки моих пальцев застучали по сетчатой двери.

– Эстель?

Я открыла сетчатую дверь и приложила ухо к внутренней. Сквозь хлипкий картон я прекрасно слышала жужжание вентилятора.

Я подергала ручку. Она повернулась без усилий. Дверь распахнулась.

В прихожую хлынул солнечный свет. Дом выглядел точно так же, как я его запомнила: старинная газовая плита Wedgewood и перегородки из ДСП, один шкафчик над раковиной висел на сломанных петлях. Смешанный запах жира для фритюрницы и прокисшего обойного клея.

Но кресло La-Z-Boy было пустым.

Обычно в дневное время там можно было застать Эстель, осушающую очередной бокал ром-колы. Плам готовила напитки для Эстель по выходным и после школы, меняя процентное соотношение рома и колы по мере того, как день клонился к вечеру.

Она говорила, что это похоже на капельницу с морфием. Нужно правильно подобрать дозу.

Какое-то время Эстель пыталась заставить меня называть ее «второй мамой», но я просто не могла, потому что, честно говоря, она и «первой мамой» была откровенно дерьмовой.

Гарри вошел следом за мной. Вентилятор двигался туда-сюда, шурша страницами журналов Эстель. Я выключила его.

На кухонном столе лежал цифровой диктофон.

Рядом с ним на листке желтой бумаги было написано: ВКЛЮЧИ МЕНЯ.

Я взяла диктофон. С выключенным вентилятором тишина казалась гнетущей, если не считать отдаленного журчания крана в ванной, но затем: бр… бр…

Еще одна Wi-Fi-камера. Эта лежала на столешнице, следя за тем, чтобы мы с Гарри выполнили задание.

Я нажала на кнопку воспроизведения.

Привет, Маргарет.

На этот раз говорила не Плам. Это был голос Эстель.

Пришло время мне признаться. И знай: мне жаль, что тебя втянули во все это.

Мой взгляд скользнул в спальню. Через откидную входную дверь я увидела на матрасе потрепанный чемодан Samsonite. Он был распахнут, повсюду была разбросана одежда. Все выглядело так, как будто Эстель прервали, когда она пыталась уехать в срочный отпуск.

Итак, вот мое признание. Когда семнадцать лет назад этот человек вручил мне Чарити, он показал мне какое-то видео об обезьянах.

И с этими словами безумие усилилось.

Группа ученых забрала нескольких макак-резусов у их матерей в младенческом возрасте, вот. Как и следовало ожидать, детеныши практически сходили с ума, пока ученые не поместили к ним в клетку… думаю, что-то вроде суррогатной матери? Куклу, сделанную из веревок и набивки, с маленькой дырочкой, из которой торчала резиновая соска, чтобы детеныши обезьян могли сосать молоко. Это была не настоящая мать, но детеныши на это купились. Ты понимаешь, к чему я веду, Маргарет?

– Нет, – упрямо сказала я.

Мне было тридцать три. Мой парень-мудак увел у меня из-под носа дом и вдобавок оставил мне кучу долгов. И вот этот незнакомец внезапно меня нашел. Он предложил мне… Да простит меня Господь. У него был ребенок. Прекрасная малышка. Все, что мне нужно было сделать, – это вырастить ее как свою собственную и не рассказывать о том, что она не моя, ни одной живой душе. Таков был уговор. Он пообещал мне заплатить. И в процессе ее взросления, и – особенно крупную сумму – когда моя работа подойдет к концу. И когда он вложил эту малышку в мои руки, я растаяла. Мы обе были потерянными душами, понимаешь? Так что она не стала бы мне обузой. Я бы воспитала ее в любви и комфорте. Я…

Я услышала шепот на заднем плане, где-то позади Эстель. Именно тогда я поняла, что Эстель точно записывала это не по своей воле. Кто-то, должно быть, находился рядом с ней.

Эстель зашептала.

Я подхожу к основной теме. Обещаю, я расскажу ей все…

Раздался пронзительный вопль.

Я расскажу ей! Обязательно расскажу! О боже, о господи, пожалуйста, прекрати это, пожалуйста, о, умоля-а-а-а…

Эстель прерывисто вздохнула и продолжила голосом, севшим от ужаса.

Этот человек попросил меня сообщать о любом… поведении. Именно это слово он использовал. Поведение. И только один раз я с ним связалась по этому поводу. Помнишь, что случилось с мальчиком по имени Трент, Маргарет? Помнишь игру, в которую Чарити играла с ним? Она называла ее «Паук».

Нельсон Трент раньше жил на Пич-Кресент. Мы с Плам нечасто с ним общались. Нельсон был скучным, лишенным воображения, у него был неприятный запах изо рта. До того момента, как Эстель заговорила о нем, я совсем забыла о Нельсоне Тренте.

Чарити забралась с Нельсоном под заброшенный трейлер на окраине Вуди-Нота. Иногда, если арендатор сваливал и бросал свою квартиру, Эрл Тангс оттаскивал трейлер туда – в своеобразный город-призрак, окруженный тополями.

Как я слышала, Плам отодвинула фанерный щиток, ограждавший заброшенную территорию. Они с Нельсоном забрались под трейлер, оставшись совсем одни. Позже кто-то услышал крики и, выбежав на улицу, обнаружил Нельсона, связанного, как рождественская индейка, под трейлером, с веревками на руках и ногах. Он был голый. О том, что именно Чарити сделала с Нельсоном, никто в Ноте не хотел говорить.

Плам тоже никогда не рассказывала мне, что произошло в тот день. Может, я сама избегала этой темы или же просто убедила себя, что эти детишки просто играли в доктора. Вскоре после этого Тренты переехали.

Несколько лет спустя мы с Плам возвращались домой уже затемно. Мы наткнулись на те заброшенные заржавевшие трейлеры. Трейлер, под который они с Нельсоном забрались, все еще стоял там. Фанера была прибита гвоздями, но Плам все равно смогла зацепиться за нее пальцами. Та оторвалась вместе с обломком сгнившего дерева.

– Хочешь посмотреть, что мы с Нельсоном сделали, Чер? – Лицо Плам блестело от пота. – Я могу показать тебе, если хочешь.

Воспоминания об этой ночи запечатлелись в моей голове крайне четко. Я помнила, как под трейлером было темно – как в волчьей норе. На мгновение я даже представила, как мы там лежим. Как земля кишит червями и жуками, как выглядит тело Плам – длинное, угловатое и бледное.

– Я не причиню тебе вреда. Ты ведь доверяешь мне, правда?

Я доверяла ей, но мы были детьми. Даже тогда я знала, что дети порой могут слишком увлечься.

– Уже темнеет, Плам. Мама ждет меня дома…

– Хорошо, да, без проблем. – Плам, казалось, испытала искреннее облегчение, услышав отказ.

Эстель тем временем продолжала.

После истории с Нельсоном Трентом этот человек забрал Чарити. Она вернулась совершенно такая же, как и прежде. Но больше никогда не делала ничего подобного.

Шепот на заднем плане вернулся. В низких басах пленки проскрежетал голос.

Расскажи Маргарет, что они сказали тебе, мамочка.

У Эстель перехватило дыхание.

Ты собираешься убить меня, не так ли? Ты никогда меня не отпустишь, лгунья…

Я не расслышала ответ на этот вопрос.

После того как Чарити исчезла, мужчина позвонил и сказал, что, если она когда-нибудь тут появится, мне нельзя никуда с ней ходить. Что мне нужно оставаться на виду и ни за что на свете не позволять ей отвести меня в какое-либо укромное место…

Я услышала, как Эстель пошевелилась. У меня возникло ощущение, что она расправила плечи, как заключенный перед расстрелом.

Это не твоя вина, Маргарет, ясно? И Чарити тоже ни в чем не виновата. Честно говоря, я не могу винить даже себя. Как часто мы узнаем о механизмах, которые управляют нашей жизнью? Хотим ли мы на самом деле заглянуть внутрь этих механизмов?

А теперь делай, что хотела.

Последняя фраза была обращена к тому, кто был с ней.

Сегодня вечером у меня запланирована игра в бинго, но девочки смогут сыграть и без меня… О, и последнее, Маргарет. Не позволяй этой странной сучке уволочь тебя в темноту. Не позволяй ей делать с тобой то, что…

Слова Эстель оборвались криком. Он перешел в бессмысленный скулеж, который, в свою очередь, перешел в истерический смешок, как будто Эстель считала абсурдным сам факт существования подобной боли.

Щелк.

В последовавшей шокирующей тишине единственным звуком был гул Wi-Fi-камеры. Я повернула голову в ее сторону, представляя, как мое лицо распухает в объективе «рыбий глаз», пока хищное существо на другом конце изучает меня.

Пикачу!

Пикачу!

Пикачу!

Пикачу!

– Ты хочешь, чтобы я это сделал? – Гарри прочитал сообщение через мое плечо.

Прежде чем я успела ответить, он навалился плечом на спинку кресла. Оно сдвинулось без трения из-за линолеумного пола и коврика, на котором стояло. Коврик зацепился за какую-то неровность, которую я не смогла разглядеть…

Края потертого линолеума загибались по всей длине прорези, пропиленной в полу. Всего было три прорези, обозначающие три стороны квадрата.

Дверь?

Бр… бр… р…

Пикачу!

Гарри опустился на колени и просунул пальцы в одну из этих прорезей. Откидная часть пола поднялась, напомнив мне крышку шкатулки для драгоценностей.

Почерневшие кусочки розовой изоляции прилипли к нижней части крышки, привлекая мой взгляд к темноте под полом – очень похожей на ту, куда Плам водила Нельсона Трента играть в «Паука».

Под блоком была вырыта яма размером с канализационный люк. Землю вокруг усеивали куски заплесневелого бетона.

– Смотри. – Гарри указал на веревку, привязанную к столбу на краю ямы.

Пикачу!

Я напечатала ответ:

Камера зажужжала.

Пикачу!

Пикачу!

Пикачу!

Пикачу!

Пикачу!

Пикачу!

– И что, черт возьми, это должно означать? – Гарри вдавил носок кроссовки в линолеум. – Она мне не начальник.

Из ямы в земле вырывался запах плесени, холодный воздух проникал мне в штанину.

Откуда-то снизу донесся голос.

Пожалуйста… пожалуйста…

Слова звучали издалека, но у меня все равно мурашки побежали по коже.

– Это она, – сказал Гарри. – Мама Чарити.

– Мы не можем знать наверняка.

Пожалуйста…

Вот дерьмо. Это действительно Эстель? Голос чертовски похож.

– Я пойду посмотрю.

– Даже не смей, мать твою. – Сама мысль о том, что он спустится туда, наполнила меня невыразимым ужасом. – Нет.

– Предлагаешь просто оставить ее там?

– Пусть копы спускаются, окей? С собаками-ищейками, дробовиками и… Господи Иисусе!

Гарри спрыгнул вниз через люк в полу трейлера. Когда он поднял глаза, его взгляд был серьезным, но отсутствующим, как будто он прислушивался к голосу, доносившемуся откуда-то издалека.

Включив фонарик на своем телефоне, Гарри направил его в яму в земле.

– Кажется, это труба. Отверстие вырыто в верхней части.

Снова этот голос, все та же настойчивая мольба.

…пожалуйста.

– Не ходи туда, – сказала я. – Давай выдохнем и подумаем, что делать.

Пикачу!

Ухватившись за веревку, Гарри забрался в трубу. Мой разум блуждал по темным коридорам, пытаясь найти решение, что-то, что заставило бы его остаться.

Гарри, я люблю тебя!

Я чуть было не сказала это вслух. И тут он пошел вниз, опускаясь все ниже и ниже. Его джинсы задевали веревку. Гарри исчез, и через несколько секунд я уловила тихий всплеск.

– Да, это действительно труба. – Он повысил голос. – Большая, бетонная. Здесь мокро.

Наконец послышались его шаги, которые становились все тише по мере того, как он удалялся.

– Я скоро вернусь, Мэгс.

Мудак. Плохой Гарри. Гребаный тупой мудак.

Я могла спокойно оставить его там. Выбежать на улицу и заорать во все горло. Наверняка ведь Эрл Тангс был где-нибудь поблизости. Я могла бы рассказать ему о яме и…

Мой взгляд упал на подвесной потолок. В каждом трейлере было что-то подобное – полуметровый зазор между потолком и крышей. Место для хранения рождественских украшений, коробок с чеками, лекарств, пачки контрафактных сигарет, всего, что нужно…

Звук повторился, на этот раз более отчетливо – движение над отсыревшими гипсовыми панелями. Оно было негромким, но целенаправленным. Как будто то, что находилось там, хотело, чтобы я это услышала.

Откуда доносился звук? В первый раз я услышала его у двери, но во второй раз он показался мне гораздо ближе – над кухонным столом. Пересекая потолок, нечто приближалось ко мне.

И опять. Резкий, царапающий звук, почти у меня над головой.

«Там, наверху, ничего нет, – начал заверять меня мой разум. – Это просто паршивый воздух, циркулирующий, как всегда, в вентиляционных отверстиях, полных мышиного дерьма и паутины».

Я ждала, что потолочные панели треснут под каким-то немыслимым давлением. Что-то посыплется вниз градом. Мое разгоряченное воображение нарисовало тело – толщиной с мусорный бак и чудовищно длинное, – которое тянулось через зазор в потолке, от двери к столу. Оно вообще не двигалось вперед; тело просто распрямлялось, как шланг, наполняющийся водой… Я представила себе нечто ребристое, молочного цвета, выползающее из трубы, проходящей под трейлерным парком, – мускулистую ленту, которая скользит под потолок и застывает там, как окуклившееся насекомое: его панцирь затвердевает на воздухе с сухим шуршанием, будто дюжина пар мокрых ботинок сохнет над нагревательной решеткой.

Теперь оно было там, застывшее до кожистого блеска, и смотрело на меня тем, что заменяло ему глаза. Я слышала, как оно дышит. Чахоточными вздохами больного сенбернара – или существа, дышащего через кожу, с миллионом ртов, морщащихся вдоль утолщенного туловища.

Я судорожно попятилась. Пол исчез. Я бешено замахала руками. И поняла, но слишком поздно, что подошла прямо к люку…

…и вот я упала, как будто меня вытолкнули из окна, ударившись копчиком о квадрат, выпиленный в полу. Занозы вонзились в меня, когда я снова упала, чувствуя мерзкую вонь от того, что было подо мной, совсем рядом… боже, нет… руки бесполезно сжались, когда мои кроссовки коснулись края второй ямы. Я на секунду замешкалась, цепляясь ступнями за скользкий край, пока земля не стала уходить у меня из-под ног и я не провалилась в темноту…

Мои руки ухватились за веревку. Она обожгла ладони.

Я рухнула на землю. Моя лодыжка подвернулась, и боль отдалась в колене. Издав беззвучный крик, я доковыляла до края трубы.

Свет из трейлера проникал сквозь отверстие. Я заметила телефон и подкралась к нему. Я могла идти – значит, по крайней мере, лодыжку не сломала. Боль была острой – но кости, кажется, остались целы.

Обхватив телефон пальцами, я провела им по бурым водорослям, покрывавшим основание трубы. Телефон работал, на экране не было трещин.

…пожалуйста…

Липкая темнота внутри трубы впивалась мне в глаза. Я сделала неуверенный шаг. Скрипнула лодыжка в кроссовке, но, сделав еще несколько шагов, я обнаружила, что, если равномерно распределять вес, все не так уж плохо.

Это ливневая канализация, не так ли?

Я смутно припоминала, что одна из них проходит под Вуди-Нот, но за все время поисков в детстве ни разу ее не нашла – и неудивительно. Кому захочется исследовать сырую бетонную трубу, по которой дождевая вода стекает в Двенадцатимильный ручей?

Но если труба предназначалась для отвода дождевой воды в ручей, это означало, что из нее должен быть выход, верно?

Я не слышала Гарри и не могла разглядеть огонек его сотового телефона впереди себя. Я прокралась вперед. Трейлер Эстель – и то, что пряталось в его подвесном потолке, – отдалился. Темнота сгустилась.

Моя кроссовка погрузилась во что-то мягкое; это «что-то» сжалось под моей ногой, как плоть утопленника. Задыхаясь, чувствуя, как боль пронзает меня от лодыжки до коленной чашечки, я трясла телефон, пока не загорелся огонек.

На полу росли огромные светящиеся поганки. Вот на что наступила моя нога.

Я вытащила кроссовку, стряхнула студенистую жижу и вытянула руку с телефоном подальше в трубу. Она была такой большой, что по ней можно было проехать на машине. Мое дыхание отдавалось эхом в ушах. Темнота, казалось, давила на позвоночник. Ощущение было такое, словно меня замуровали в бетонном гробу.

– …пожалуйста, – раздался вдали голос Эстель.

Я двинулась на звук голоса Эстель, избегая потока воды, стекающего по трубе. Я убеждала себя, что солнечный свет и пение птиц всего в шести метрах над моей головой, но гребаный внутренний голос постоянно с этим спорил. В моем воображении я шла по дну океана. Глубокой впадине, с давлением в миллион тонн на квадратный сантиметр. Напряжение нарастало в моих глазных яблоках; казалось, скоро они лопнут, как виноград в винном прессе.

…пожалуйста…

По периметру трубы разросся серый грибок. Он свисал пятнами, как шкурка, толстый, как сало, и выглядел так, словно ему было самое место на тушах давно умерших животных. Плиты кишели жуками, илистыми червями и другими неизвестными ползучими тварями. Они извивались, свисали над головой влажными сталактитами – некоторые так сильно, что напомнили мне тканевые «язычки» в автомойках, которые оставляют мыльную пену на твоем пикапе.

Когда я поднырнула под особенно длинную тварь, что-то сорвалось с ее кончика и скользнуло мне за вырез. Я в ужасе отшатнулась, когда это «что-то» скатилось по моей руке и сорвалось с ногтя.

Я продолжала идти, водя лучом фонаря от одной стороны трубы к другой…

И увидела лицо, белое, как у трупа, в нескольких метрах от себя.

Я никогда раньше так не «кричала». Сдавленное шипение вырвалось у меня сквозь стиснутые зубы с такой силой, что в горле пересохло, но я едва издала звук.

Это был Гарри. Он стоял там, в темноте.

– У меня разрядился телефон. Я понять не мог, где нахожусь.

– В следующий раз будем держаться вместе, – прошептала я в ответ.

Мы продвигались все глубже в трубу. Становилось все труднее переставлять ноги. Дело было не в боли в лодыжке – скорее какая-то врожденная особенность моего сознания препятствовала продвижению вперед; каждый шаг теперь требовал четкой команды: левая нога, правая нога… левая, правая, давай, не останавливайся.

Заряд телефона держался на уровне восьмидесяти пяти процентов, но все же я боялась, что влага может проникнуть внутрь корпуса и батарея сядет куда быстрее… Если погаснет свет и я останусь здесь, внизу, среди снующих насекомых и бархатистых язычков грибов…

Свет фонаря упал на стул.

Обычный оранжевый пластиковый стул. Такой можно найти в кафетерии Нортфилда или любой другой средней школе города.

Телефон осветил еще два стула. Всего их было три, расставленных неровным кругом в той части трубы, где грибы были срезаны.

Я придвинулась ближе. У основания стульев лежали мокрые обрывки того, что, должно быть, когда-то было одеждой: дорогие джинсы и футболки, из Banana Republic или Patagonia. Они уже обросли мхом.

Я посветила фонариком на вырез некогда белой футболки. Кровь на ней приобрела розоватый оттенок… Кровь и остатки чего-то еще, напомнившего мне о горьковатом сиропе, который сочился из моих мозолей, когда я коснулась ядовитого плюща. Я даже не подозревала, что такое вещество может вырабатываться человеческим организмом.

Гарри похлопал по карманам своих линялых джинсов. Он нашел бумажник.

Я не хотела обладать информацией, которая покоилась в этом бумажнике, не хотела знать правду, в которую не желала верить бо́льшая часть города.

Гарри открыл бумажник. Вытащил карточку. Ученический билет Нортфилдской средней школы.

Мы уставились на лицо Чеда Дирборна. На его ярчайшую улыбку.

Я зажала рот рукой, ошеломленная и пораженная до глубины души. Пропавших мальчиков, должно быть, похитили – может быть, выдернули прямо из постелей – и привезли в этот влажный ад под трейлерным парком… чтобы что? Я терпеть не могла этих парней. Я ненавидела то, что они из себя представляли, ненавидела инстинктивное стремление учеников воспринимать их как олицетворение какой-то незаслуженной исключительности. Но когда до меня дошло, что они умерли, да еще смертью настолько ужасной, что я и представить себе не могла, – я словно перенеслась в будущее. Увидела себя, совсем старушку, мудрую и сломленную, смотрящую фильм из своей юности. В этом фильме показывали Чеда Дирборна, Уилла Стинсона и Аллана Теллера в детстве – мальчишек, тупых мальчишек, невиновных в большинстве преступлений, в которых я мысленно их обвиняла.

…пожалуйста… о, пожалуйста…

Обходя стулья, мы с Гарри двинулись на этот голос. Меня охватило безразличие и спокойствие – последняя стадия отравления угарным газом.

Из темноты донесся звук, от которого волосы у меня на затылке встали дыбом.

Грибок стал редеть. Сквозь него снова проступила труба. Поток воды по центру превратился в тонкую струйку. Я провела телефоном по дуге, достаточно широкой, чтобы увидеть, что находится впереди…

На стене туннеля что-то было. Кусочек карамели прилип к бетону.

Он едва заметно замерцал и исчез.

Меня поразил новый запах. Не травянистый аромат грибов или запах чистой дождевой воды, которые могли бы означать, что мы приближаемся к ливневой канализации. Это была свинцовая, гнилостная вонь, от которой у меня перехватило дыхание.

Свет упал на шесть слов, выведенных краской из баллончика.

Я водила фонарем по трубе, пока луч не осветил пространство перед нами.

Мир завертелся вокруг своей оси, когда я узрела смерть.

Я, конечно, видела вещи, которые, возможно, людям в моем возрасте видеть не стоило. Но впервые в своей жизни я смотрела на мертвое тело.

…пожалуйста, о боже, пожалуйста…

Это был голос не Эстель. Его фальшивость теперь стала очевидна. Он эхом отразился от стен, безжизненный и бесчувственный, голос робота.

Он не мог принадлежать Эстель. У Эстель не осталось головы.

Она сидела на стуле, ножки которого неустойчиво балансировали на внешнем выступе изогнутой чаши трубы. Деревянном кухонном стуле из ее собственного трейлера. Сначала мой разум не мог сопоставить фигуру на этом стуле с человеческим телом или вообще с чем-либо, что когда-то дышало. Я видела только какой-то бесформенный предмет. Сырой, вскрытый мешок с птичьим кормом.

Она сидела выпрямившись, расставив ноги и положив руки на бедра. Эстель была обнажена – и это, возможно, было хуже всего, – кожа на грудной клетке была покрыта трещинами толщиной с волос. Ее живот – нет, весь торс – выглядел как надувной шарик, который надували до тех пор, пока он чуть не лопнул, прежде чем кто-то выпустил воздух обратно.

На тыльной стороне ее ладоней поблескивали монеты-близнецы. Шляпки гвоздей. Огромные пятнадцатисантиметровые гвозди – железнодорожные костыли, как назвал бы их мой отец – были вбиты в ладони Эстель, в бедра, пригвоздив ее к стулу, как бабочку в витрине с образцами. Ее ноги застыли в состоянии трупного окоченения, они были разорваны в тошнотворном рывке.

Хочешь, вторая мама тебя покатает, Мэгги?

Голос Эстель – тот, что звучал у меня в голове, – вырывался из затвердевшей, бездонной дыры на обрубке шеи… Нет, это был даже не обрубок. Вся шея была уничтожена, остался только обвисший воротничок, будто у длинного носка износилась резинка. Остатки верхней части позвоночника и черепа были разбросаны по стулу или покрывали плечи; они блестели в свете телефона, как осколки разбитой посуды.

Один глаз, сморщенный, как изюминка, сиротливо уставился на Эстель с того места, где приземлился, – на сгибе ее локтя.

Запрыгивай на пони, дорогая. Двадцать баксов за поездку. По пятницам за полцены.

Я собрала воедино все детали трупа Эстель: впалую грудную клетку; две плоские впадины грудей, которые выглядели так, словно были выедены изнутри; дыру над ключицами, которая казалась не только глубокой и темной, но и каким-то образом пустой.

Создавалось впечатление, что что-то вышло из Эстель. Что-то, что росло внутри нее, как… как…

Вот тут-то все и превратилось в сказочный пейзаж; возникло ощущение, что я попала на одну из тех картин, где глаза смотрят из-под полей мужского цилиндра, или лестницы без конца и начала поднимаются в небо цвета сахарной ваты.

Теперь и тот звук вернулся. Жужжание, напоминающее копошение насекомых.

В трех метрах от тела Эстель, подвешенного на проволоке, прикрепленной к втулке, которая была ввинчена в верхнюю часть туннеля, висел…

– Это мясо, – сказал Гарри, тоже заметив его.

…кусок мяса на крючке. Возможно, когда-то это было жарко́е из жирной грудинки, но теперь мясо было скомкано, как кожа у азиатских собачек, как их там… Шарпеи.

Под мясом стоял дешевый пластиковый столик, какие были на многих верандах в окрестностях Нота. Вокруг его ножек вились полевые цветы и сорняки с красными стеблями. На нем стояла стеклянная банка, наполовину наполненная каким-то темным веществом.

К стакану был приклеен кусочек белой хоккейной ленты. На нем было написано два слова.

Внутри банки что-то суетилось, собирая осадок.

…пожалуйста… пожалуйста…

Жужжание раздавалось громче, чем записанный голос Эстель, превратившись в стену звука – как будто то, что его издавало, было подключено к какой-то незаметной кнопке регулировки громкости, и та, раньше настроенная на тихое бормотание, теперь врубилась на полную мощность.

Проведя большим пальцем по iPhone, я получила доступ к его настройкам.

ПАРАМЕТРЫ > ЯРКОСТЬ ФОНАРИКА

Держа телефон перед собой, я выставила ползунок на максимум.

Я непроизвольно сделала шаг назад. То, на что я смотрела, казалось невероятно неправильным.

Пчелиный улей? Этого не может быть. Пчелы – существа аккуратные. А я увидела полный хаос. Ни проблеска меда. Это было гнездо.

Гнездо, которым была забита вся труба.

Это совсем не походило на осиные гнезда, которые наводняли трейлерный парк в жаркие летние дни, – те, что появлялись в развилках вязов, затенявших общие столы для пикника, или плоские и незаметные за боковой обшивкой трейлеров, для уничтожения которых требовались две-три удачно размещенные дымовые шашки.

Гнездо было сложено из покрытых наростами пластин, которые не напоминали бумагу, как обычно, а были более прочными, какими-то металлическими. В бесчисленных расщелинах десятками тысяч кишели осы в своей трудолюбивой, угрожающей манере. От плоских пластин отходили тонкие трубки, соединяясь с дополнительной конструкцией, которая покрывала стенки трубы слоем толщиной примерно в метр. Трубки были настолько прозрачными, что я видела извивающихся внутри личинок в форме бобов. Все сооружение, на которое мы наткнулись, казалось чужеродным, как будто оно совершило аварийную посадку на нашей планете.

Опасаясь, что свет телефона может привлечь их, я убавила яркость. Но осы, казалось, не проявляли ко мне интереса, вместо этого сосредоточившись на куске висящего мяса… отрывая кусочки, чтобы отнести их «домой». Никто из них не прикоснулся к телу Эстель. Казалось, они активно избегали ее, как будто считали нечистой или недостойной.

Одна из ос приземлилась на край банки. Она была крупнее любой представительницы своего вида, которую я когда-либо видела. Мой мочевой пузырь сжался, и мне начало казаться, что я сейчас описаюсь – возможно, и описалась бы, если бы не опасение, что запах может их привлечь.

В центре гнезда располагалась воронкообразная пустота, напоминающая паутину. Все это сооружение было размером с десять тысяч обычных гнезд.

Когда я взглянула на Гарри, его рот был приоткрыт, а глаза выпучены, устремившись в сторону Эстель.

Проследив за его взглядом, я повернула голову и увидела свет, ударивший в Эстель с интенсивностью двух фар дальнего света, освещающих темную проселочную дорогу.

Ее грудь. Ее живот.

Они двигались.

Это был не последний вздох, вырвавшийся из легких, и не последний удар сердца. И то и другое произошло несколько часов, если не дней назад.

Что-то внутри нее шевельнулось.

Все, что я заметила, – это едва уловимое движение. Будто кулак сжался под толстым одеялом.

Телефон задрожал. Я едва могла удерживать его прямо.

Затем мы с Гарри увидели, как что-то пронеслось мимо рваной дыры там, где когда-то была голова Эстель.

О боже, оно все еще там.

Что бы это ни было – что-то внутри Эстель, то, что было там все время, пока мы стояли здесь, то, что, должно быть, вышло из нее, прежде чем заползти обратно в ее остывающие останки…

Я ожидала, что оно проявит себя. Что множество длинных сочлененных отростков высунутся из отверстия на шее Эстель, как голые стержни зонтика, вонзаясь в ее омертвелую плоть… что нечто выползет из ее тела с гибкостью акробата, вылезающего из коробки.

Осы, взлетая, издавали звук вращающейся ленточной пилы.

Мои ноги подкосились. Мы с Гарри попятились. Оса просвистела у меня над ухом, словно медленно летящая пуля. Другая зацепилась за отворот моих джинсов, сердито жужжа.

– Не дыши, – пискнула я Гарри.

В обнаженную руку Гарри впилась оса. Он ударил ее раз, другой, третий, пока оса не упала, а затем наступил на нее.

Мы продолжили спускаться по трубе. В свете телефона я видела руку Гарри. О черт, его ужалили. Жало застряло в коже; Гарри потянул его, шип цеплялся за кожу, плоть натягивалась, пока он наконец не выскочил, выпустив смесь крови и пены.

Моим легким отчаянно не хватало воздуха. Но осы отступали – воздух был уже не так насыщен ими. Гарри начал спотыкаться, его кроссовки волочились по земле. Его глаза остекленели. Я держала Гарри за локоть, направляя его. Нам предстояло спускаться по трубе дальше, мимо трейлера Эстель и того, что там ожидало… Но Гарри было плохо. Очень плохо. Его шея раздувалась.

– Давай, Гэр, – уговаривала я. – Еще немного…

Из темноты вынырнула фигура. Белая, как заснеженное поле, она двигалась к нам, шурша пластиком.

Защитный костюм? Нет, костюм пчеловода. Что-то вроде костюма для тяжелых условий эксплуатации, с верхом из толстой кожи и вставками из баллистического нейлона. В защитной маске из лексана было лицо мужчины.

– Давай, вперед!

Он перекинул руку Гарри через свое плечо. Веревка была на месте, из трейлера Эстель пробивался свет. Прищурившись, я увидела второго человека, окруженного бетонным кольцом.

– Слава богу, с вами все в порядке! – крикнул он вниз. – Давайте вытащим вас оттуда.

Гарри сумел подтянуться по веревке с помощью человека в костюме пчеловода. Он помог подняться и мне, пока я не ухватилась за руку второго парня.

Я пролезла через люк в полу трейлера и обнаружила, что Гарри лежит у кухонного стола. Тело покрылось гусиной кожей. Место укуса воспалилось и вздулось, напоминая муравейник.

– Что с ним случилось? – спросил один из мужчин в трейлере Эстель.

– Его что-то ужалило!

Я едва успела произнести эти слова, как у Гарри начались судороги, он крепко стиснул зубы и ударился головой о линолеум. Из уголков рта потекла пена, и меня охватил тупой ужас.

О боже, неужели Гарри сейчас умрет?

– Помогите ему!

Первый мужчина захлопнул крышку люка, заглушив шум в трубе. Второй мужчина – худой и бледный, как труп – склонился над Гарри.

– Это реакция, – сказал он, пытаясь нащупать пульс Гарри, продолжавшего биться головой об пол. – Сколько раз его ужалили?

– Только один раз, клянусь!

Второй мужчина опустился на колени рядом с первым. Я никогда раньше не видела ни одного из них. Они были не местными, это точно: ботинки второго парня, может, и казались потертыми, а джинсы – больше размера на два, чем нужно, но держался он как богатый чувак.

Парень расстегнул джинсы Гарри и спустил их до щиколоток.

Я увидела трусы Гарри и чуть было не отвела взгляд, но мне нужно было проверить то же, что проверял мужчина: есть ли на Гарри следы других укусов. Но, к счастью, их не было.

– Что произошло?

– Там гнездо. Огромное гнездо, и…

И женщина по имени Эстель. Но на самом деле это уже не Эстель. На самом деле это вообще не человек.

Первый мужчина вытащил из заднего кармана маленький черный футляр. В нем было несколько предварительно заряженных шприцев. Он снял колпачок с одного, в то время как второй мужчина сел Гарри на грудь, прижимая к полу его плечи. Гарри напрягся, его бедра дернулись, затылок оторвался от пола.

Игла вошла в большую вену на шее. Гарри вздрогнул, затем расслабился.

– Пульс учащенный, но сильный, – сказал парень, похожий на мертвеца. – У него случилось что-то вроде лихорадочного припадка, я бы сказал.

– Нам нужно убираться отсюда, – сказала я. – Забирайте Гарри и уходите.

– Тебя тоже ужалили? – Второй мужчина оттолкнул Гарри. Он вытер руки о джинсы, как будто прикоснулся к чему-то неприятному.

– Нет, я… – Я провела пальцами по рукам, испугавшись, что под рукавами может дремать оса. – Но я что-то слышала. До этого. Под потолком.

– Этим потолком?

– Да.

Схватив швабру, мужчина прошелся по кухне, тыкая ручкой в каждую плитку на потолке. Они легко поднимались, немного песка посыпалось вниз. Над ними ничего не скрывалось.

– Я думаю, все в порядке. Давай положим куда-нибудь твоего друга.

Подхватив Гарри под мышки, мужчины отнесли его к дивану, снова натянув на него джинсы. Я прижалась лбом к его груди и кожей ощутила, как бешено колотится сердце. На секунду я готова была поклясться, что душа Гарри отделилась от тела и стала порхать по трейлеру, как толстый, сбитый с толку мотылек.

Пожалуйста, Гарри. Пожалуйста, выживи.

– Маргарет, нам нужно поговорить.

Звучание моего имени в устах этого незнакомца было похоже на то ощущение, когда спускаешься по лестнице посреди ночи и, пока мозг все еще находится в полусонном состоянии, оступаешься на ступеньке в темноте. Этот ужасный крен в невесомости, как будто мир провалился под землю.

– Кто вы? – хрипло спросила я. – Подождите, вы из полиции?

– Боюсь, что нет. Мы из сферы частного предпринимательства. – Мужчина сел за стол, его локоть уперся в диктофон.

ВКЛЮЧИ МЕНЯ. Послушали ли они запись? Поняли ли что-то?

– Можешь звать меня Руди, если хочешь. Вот этот джентльмен – Джеймсон. А тот, что под нами, – Рой.

Глаза Руди, зеленые, с тончайшей золотой полоской вокруг радужной оболочки, изучали меня с таким вниманием, будто по моему лицу бегали насекомые.

– Что еще там, внизу? Ты упоминала гнездо. Что-нибудь еще?

– Откуда вы знаете мое имя?

Руди лишь уставился на меня.

– Там стулья, – сказала я, нервничая. – И одежда. И… э-э-э, Эстель. Она была…

Я почувствовала, что задыхаюсь.

– Наблюдатель, – бросил Руди Джеймсону через плечо, прежде чем снова повернуться ко мне. – Она мертва, да?

– Вы знаете Эстель?

– Да, мы знаем Эстель. И Чарити. И тебя.

Стоя там с этими незнакомцами, я почувствовала, будто нахожусь на археологических раскопках в пустыне. Будто откопала кончик окаменевшей кости и, просто взглянув на нее, поняла: она, должно быть, принадлежала чему-то, что умерло миллионы лет назад, и окаменевшие останки теперь распростерты подо мной. Загадка, жаждущая разгадки… Вот только я боюсь – безмерно боюсь на самом деле, – что это не динозавр; это нечто гораздо более древнее, чему здесь не место, и если я продолжу копать (а я, черт возьми, так не хочу останавливаться), то найду это «нечто» целиком, и в тот момент, когда увижу, что нашла, – сойду с ума от ужаса.

– Я собираюсь вызвать полицию, – прохрипела я.

– Да пожалуйста, но я не думаю, что это лучшая идея. – Руди развел руками. – Полиция – это естественный выбор, не так ли? Им всегда звонят, когда случается что-то плохое. Позвони мы им, уверен, они сделали бы все, что в их силах, чтобы понять, что здесь происходит.

Руди улыбнулся мне. Наверное, хотел изобразить заботу. Возможно, даже отеческую. Но от вида его улыбки я только почувствовала себя мышью, которую загоняет в угол противный старый амбарный кот.

– Что полицейские сделают-то? Оцепят этот трейлер. Скорее всего, весь парк. Проведут расследование, вызовут скорую помощь, ФБР, – подождите, у вас, в Канаде, их же заменяет конная полиция, да? – военных, а со временем и экспертов. Уверяю, они быстро зайдут в тупик. А тебя, Маргарет, отвезут в участок для многочасового допроса. И что, позволь спросить, ты сможешь им рассказать?

– Не знаю, – сказала я.

– Конечно, я и сам представить себе не могу ответ на этот вопрос. Ни первый допрос, ни дальнейшие не приблизят следователей к решению – во всяком случае, достаточно быстрому. К тому времени, как власти возьмутся за дело, будет уже слишком поздно. Для нас, для вас, для твоей подруги Чарити. Вот почему, моя дорогая, мы не будем вызывать полицию.

За его спиной на столешнице ожила Wi-Fi-камера. Кто-то наблюдал за нами.

– А что, если я все равно позвоню?

Вот именно: что меня останавливало? Достать телефон, набрать три цифры – и готово, проще простого. Разве мог этот чертов ублюдок вмешаться?

Или я могла бы выйти за дверь и начать вопить во все горло.

И это тоже неплохой вариант. Руди выглядел жилистым, но старым. Джеймсон, возможно, и вовсе был сделан из папье-маше. Я не была склонна к истерикам, но чувствовала страх и безысходность – это были, по сути, единственные эмоции, которые я испытывала с тех пор, как проснулась этим утром. Я даже не сомневалась, что смогу вытащить свою задницу из этого трейлера.

– Я и пальцем не пошевелю, – сказал Руди. – Но прежде чем ты что-нибудь предпримешь, позволь мне рассказать тебе историю.

Он откинулся на спинку стула, заложив руки за голову.

– Это история о серийном убийце 1970-х годов. Во-во! Жуть! Но, поверь мне, она поучительна в нашей ситуации. Убийца Желтый Пес, как прозвали его средства массовой информации. Он вламывался в дома по ночам. Предпочитал семьи. Ему нравился риск. Желтый Пес был жалким человечишкой весом в шестьдесят килограммов, вечно потевшим, но он знал, как работают сердца его жертв.

Тон Руди был простодушным. Голос прирожденного рассказчика.

– Что он делал, так это наставлял на отца пистолет и говорил, что если тот будет слушаться, то с его семьей все будет в порядке. Что это просто ограбление, вот и все. Но всех нужно связать. Убийце нужны были гарантии, что никто не побежит и не вызовет полицию.

Руди скрестил руки на груди и прищелкнул языком.

– И вот тут отцу, мужу, пришлось сделать самый важный выбор. Даже если бы у него при себе была только пилочка для ногтей – или просто голые руки, – он бы потом оглянулся назад с горьким сожалением и подумал: «Я должен был попытаться убить его». Даже если бы сам из-за этого погиб. Даже если бы убили его жену или одного из детей. По крайней мере, так хоть кто-нибудь бы выжил. Но во всех случаях, когда Желтый Пес вторгался в дом, муж никогда этого не делал. Люди этого не делают, поскольку их успокаивает нелепая вера в то, что если они будут вести себя хорошо и подчиняться, то этот маньяк сделает то, что обещал. Они думают, что чем дольше им удастся протянуть, не делая реального выбора – того самого, между жизнью и смертью, – тем больше шансов, что все как-то само… чудесным образом… образуется.

Руди назидательно покачал головой: «О, глупость рода человеческого».

– Муж связывал своих жену и детей, затем Желтый Пес заставлял его завести руки за спину. Вскоре их лодыжки были туго стянуты к запястьям, спины согнуты, они были связаны, как рождественские гуси. Затем, как и следовало ожидать, Желтый Пес убивал их. Всех, одного за другим.

Поднявшись, Руди подошел к холодильнику. Открыл его и достал пакет молока. Понюхал, проверил срок годности, налил немного в стеклянную банку из-под джема. Снова сел, передал банку мне и отхлебнул прямо из упаковки, после чего причмокнул губами и издал театральное «а-а-а».

– Он использовал гитарные струны, – продолжил Руди. – Пронзал глазные яблоки. Порядок менялся: сначала жена, потом дети или наоборот, а иногда один из детей, потом жена и второй ребенок, но муж всегда умирал последним. Он должен был видеть, к чему привел его выбор. – Руди вытер рукавом молочные «усы». – Итак, зачем же я тебе это рассказываю?

Руди снова встал. Подошел к люку и приподнял крышку как раз в тот момент, когда из-под земли появился парень в костюме пчеловода. Выглядел он жутковато. За ним последовало жужжание. Руди захлопнул люк. Мгновение спустя что-то ударило снизу. Шмяк! Затем еще раз. Шмяк!

Парень, вылезший из люка, прошел в спальню Эстель. Я слышала, как он там снимал свой костюм пчеловода.

– Тебе уже предоставился шанс, Маргарет, – сказал Руди, возвращаясь на свое место за столом. – Пока я разглагольствовал о Желтом Псе, ты могла бы давно уже сбить Джеймсона с ног – давай посмотрим правде в глаза: он не помеха, – выбежать на улицу и кричать во все горло, как ты и угрожала. В большинстве случаев у тебя есть только одна быстрая возможность, и как только ты упускаешь ее, то теряешь навсегда.

Он подмигнул мне.

– Но вот в чем дело: даже когда люди знают, что настал тот самый момент, они все равно не могут им воспользоваться.

Перегнувшись через стол, Руди сократил расстояние между нами. Его глазные яблоки подергивались, а роговицы, казалось, двигались против часовой стрелки с отчетливыми щелчками.

– Как я уже сказал, я не собираюсь ничего предпринимать. Но вот мужчина в спальне вполне себе собирается. По сути, в этом его работа. И он в ней очень хорош. Так что, если ты сейчас убежишь, этот парень последует за тобой. Тебя он не обидит, я обещаю. Но любого, кто попытается тебе помочь, – убьет.

Мужчина – Руди вроде назвал его Роем? – вышел из спальни. Он был без рубашки, костюм пчеловода свисал с бедер. Его торс весь вспотел, раскраснелся, мышцы выступали кубиками. Глаза были похожи на два крошечных телевизора, на экранах которых шли помехи.

– Ты веришь мне, Маргарет?

– …да. Верю.

– Все, кого ты знаешь в этом парке, люди, с которыми ты выросла… люди, которые тебе нравятся, люди, которые не нравятся… кто бы это ни был, они умрут прежде, чем успеют хотя бы подумать о том, чтобы позвать на помощь. И этот факт останется в силе независимо от того, помчишься ли ты к ним сейчас или начнешь визжать, как гарпия, когда мы поведем вас с Гарри к нашим машинам.

– Машинам? Вы хотите куда-то нас отвезти? Куда?

– Пока не могу сказать. – Он взглянул на Wi-Fi-камеру. – Я не дирижер сегодняшнего оркестра. Суть в том – и, пожалуйста, поверь мне хотя бы в этом, даже если не веришь ни одному другому моему слову, – что мой коллега убьет любого, кто вмешается, а это означает любого, кто хотя бы приблизится к нам. Все в твоих руках. Если нас никто не побеспокоит, никому не придется умирать. Поняла?

– Да.

– Тебе тоже не обязательно умирать. Или Гарри. Или нам, как я эгоистично надеюсь. Никто больше не должен погибнуть, если мы не будем привлекать к нашим действиям внимание. Мы можем просто сделать то, что нужно, и разойтись. Как воровская шайка.

Мне пришло в голову, что из этого ублюдка получился бы отличный серийный убийца.

Рой вышел из спальни, уже полностью одетый. Он держал стеклянный цилиндр. Банку с образцами.

В ней была одна из этих ос. Рой поставил банку на стол.

В свете трейлера было видно, что она почти в три сантиметра длиной, с желеобразной, безглазой головой, которая крепилась к телу на шарнире; вместо стандартных черно-желтых полос у нее было мясистое белое брюшко оливковой формы, а ноги были покрыты густой щетиной.

Оса заметалась по своей тюрьме, завывая, как маленькая сердитая дрель. Банка, перевернувшись, покатилась к краю стола – Руди поймал ее в полете и взял большим и указательным пальцами. Я разглядела, что жало у осы было с зазубринами. Как рыболовный крючок, из которого струился яд, пенясь на стекле.

– Там их целая куча, – сказал Рой. – А гнездо…

– А что с гнездом? – перебил Руди.

– Похоже, там не хватает одного куска.

– Что?

– Длинный ровный край с правой стороны. – Рой пожал плечами. – Осы отстраивают его заново, но выглядит так, будто кусок откололи.

– Ты уверен?

– Нет. Там, внизу, очень оживленно. Удивительно, что костюм выдержал.

– А Наблюдатель?

– Она там. Ну, то, что от нее осталось. Ситуация та же, что и с Ковентри.

Пикачу!

В моем кармане завибрировал телефон. Я шевельнулась, телефон уперся мне в бедро. Wi-Fi-камера зажужжала, увеличив диафрагму объектива.

– Тебе кто-то звонит? – спросил Руди.

Пикачу!

На этот раз это был уже не мой. Не сводя с меня глаз, Руди полез в задний карман и вытащил iPhone – того же цвета, пыльно-розовый.

– Покажи свой, – приказал он.

С некоторой неохотой я положила свой на стол.

– Ах, только посмотрите на это. Одинаковые.

Значит, она прислала нам оба телефона? Плам, или Серена, или… Получается, она знала этих парней. Я вспомнила, что сказала Плам в том первом аудиофайле, который мы с Гарри слушали, сидя на скамейке этим утром.

…история, частью которой я являюсь – как оказалось, уже довольно давно…

– Что происходит? – спросила я Руди. – Что, черт возьми, вы, ребята, натворили?

– Ты не поверишь, если я скажу тебе, Маргарет.

У меня зазвонил телефон.

– Ответь, – приказал Руди. – И поставь на громкую.

Я открыла телефон и нажала на зеленую кнопку вызова.

Папа.

Голос Серены.

– Да, дорогая, – ответил Руди с дрожью в голосе.

Если ты хоть пальцем их тронешь, я покончу с собой.

– Выброси из головы эту мысль, дорогая, пожалуйста.

Я сделаю это, папочка. Ты же знаешь, сделаю, просто назло тебе. И вся твоя работа, все эти годы – будут напрасны.

– Зачем мне им вредить? Просто скажи мне, чего ты хочешь.

Маргарет, ты не можешь сейчас остановиться. Ты знаешь, куда идти. Единственное оставшееся место. Как Гарри?

– Его ужалили, – прошептала я.

Я видела. Сколько раз?

– Только один.

Пауза.

Он проснется примерно через час. С ним все будет в порядке.

– Обещаешь?

Да. Иди, прямо сейчас. А ты, папочка? Помни, что я за тобой слежу.

Связь прервалась. Руди сказал:

– Твоя подруга Чарити очень заботится о тебе.

– Это не Чарити. Это была Серена. Девушка, которая похитила Чарити или что-то в этом роде.

– Хорошо, – сказал он после продолжительной паузы. – Серена так Серена.

Он кивнул Рою.

– Забирай мальчика. Пошли к машинам.

Джеймсон и Рой вынесли Гарри из трейлера. Откуда-то с востока донеслись раскаты грома.

Снаружи были припаркованы два автомобиля. «Шевроле Малибу» выглядел вполне уместно. Чего нельзя было сказать про «Эскалейд». Рой сел в черный внедорожник, а Джеймсон устроился за рулем «Малибу». Руди сел в машину Гарри, а мне велел разместиться на переднем сиденье. Гарри положили сзади; он дремал так же безмятежно, как кот в лучах солнца.

Мы выехали из парка. В зеркале бокового обзора за нами мелькнул «Эскалейд». За рулем виднелась высокая фигура Роя.

Когда мы выезжали из Вуди-Нот, я заметила Джейни Колсон перед ее домом. Она сидела на садовом стуле, облокотившись на шлакобетонный блок, со свеженакрашенными ногтями на ногах – это было видно по влажным салфеткам, зажатым между пальцами. Розовые шорты из вискозы и укороченный топ, бутылка пива. Увидев все это, можно было подумать, что она читает таблоид из супермаркета – из тех, что с аляповатыми заголовками типа «Водолазы обнаружили кладбище русалок», – но у Джейни на коленях лежал раскрытый экземпляр «Верхнего яруса» Ричарда Пауэрса.

Джейни не подняла глаз от книги. Хорошо. Лучше бы она меня не заметила. Но при виде нее в моей памяти всплыли давно забытые воспоминания.

Во втором классе наш класс поставил пьесу. «Слушайте, не мусорьте»[19]. Чед Дирборн сыграл сову Хути. Миранда Ланкастер сыграла Лесную принцессу. Аллан Теллер – злодея Грязнулю. Для роли Облака № 2 я надела белое боди, украшенное кусочками набивки для подушек. Плам была «упакована» в промышленную картонную коробку – в роли Печального дерева. В коробке было вырезано отверстие для лица Плам.

«Фу, там так потно, – сказала она мне после репетиции, – и трудно сохранять равновесие».

В вечер спектакля, перед переполненным залом начальной школы Матери Терезы, Грязнуля – случайно, как позже клялся Аллан Теллер – врезался в Печальное дерево. Плам упала и покатилась по сцене, беспомощно дрыгая ногами, мимо Лесной принцессы, которая взвизгнула и запрыгала по ступенькам, пока не уперлась в спину мисс Флоренс.

В наступившей тишине, нарушаемой лишь приглушенными стонами Плам, застрявшей в своей коробке, кто-то рассмеялся. И это был не ребенок.

Так кто же, черт возьми? В тени рампы стояла Эстель. Ее лицо побагровело от ярости, горло раздулось, как у лягушки-быка. Она пришла с Джейни Колсон, чей сын Рутгер играл Деловитого бобра. Эстель протиснулась через колени зрителей – «Подвиньтесь, черт вас побери!» – в проход.

– Кто из вас, придурков, засмеялся? – Когда никто не заговорил, Эстель сквозь зубы прошипела: – Наверняка же кто-то из вас, богатеньких.

Подбежав к дочери, Эстель попыталась поднять Плам, но ей не за что было ухватиться: с таким же успехом можно было попытаться поднять упавшее бревно.

– Подними свою задницу и помоги мне! – крикнула она мисс Флоренс, которая сидела как вкопанная за роялем.

Спектакль продолжился без Печального дерева. После оваций я заметила Эстель и Плам, сидящих у пожарного выхода. Слезы проступили сквозь древесно-коричневый сценический грим на лице Плам, в то время как Эстель склонилась над ней, поглаживая по спине.

В конце концов падают все, детка. Даже самые большие и крепкие деревья.

Это была та самая женщина, чье тело лежало в ливневой канализации под трейлерным парком. Обнаженное, прибитое гвоздями к стулу, без головы. О боже, Эстель.

Что с ней будет дальше? Хотя бы с ее телом?

Найдут ли его и похоронят? И если да, то кто придет на эти похороны?

– В какую сторону? – Руди указал на Т-образный участок главной дороги.

– Налево.

Руди улыбнулся. Зубы у него были отбелены, но все лицо покрывали глубокие морщины; июньское солнце каким-то образом молодило его – лицо человека, который давным-давно прошел через испытание, изменившее весь его мир.

Руди повернул, не потрудившись включить поворотник. Облака скрылись за линией горизонта. Коршуны с острыми крыльями взлетали с линий электропередач; они петляли и лавировали, пролетая над вишневыми садами, сквозь дрожащее марево, которое медленными волнами поднималось над деревьями.

Мы проехали мимо магазина сантехники Дона Карло. За сетчатым забором колыхалась целая армада аэроменов. Меня охватила невольная дрожь.

– В чем дело? – спросил Руди, не особо скрывая, что на самом деле ему плевать.

Я не ответила. Но все дело было в этих аэроменах. Я ненавидела эти чертовы штуки.

Это случилось в тот же год, что и школьный спектакль. Мы с Плам бродили по зарослям кустарника, окаймлявшим вишневые сады.

Мы потеряли счет времени. Только когда включились ночные дождевальные установки, до нас дошло, что мы заблудились.

Держась за руки, мы шли по изрытой колеями глине между вишневыми деревьями. Стемнело за секунды, как по команде. Мы выбрались из сада в кустарник – заросли ежевики, которая цеплялась за наши футболки с изображением гигантского тигра и хищно колола глаза. Я уловила доносившийся откуда-то мелодичный звук. Будто тысячи крошечных парусов трепетали на ветру.

Заросли сменились полем, поросшим травой высотой по колено. Впереди нас, на расстоянии, которое я не могла определить, выделяясь на фоне луны, проливавшей свой свет на землю, стояла группа изголодавшихся гигантов.

Они поднимались из земли, как сказочные бобовые стебли. Это они издавали тот шуршащий звук. Гиганты извивались и трепетали, а затем поникли, наклоняясь, словно собираясь броситься на нас… У них не было лиц, вообще каких-либо черт; массивные, дряблые черви… жирные, бледные, смеющиеся восковые черви…

Я закричала. Плам присоединилась ко мне, но ее крик оборвался раньше, чем мой.

Это те самые аэромены, Чер! Я знаю, где мы.

Позже той ночью – после того, как владелец, он же Дон Карло, услышал наши крики и нашел нас в кустах к востоку от своего торгового центра; как только я вернулась домой и, получив строгое наставление мамы с папой никогда больше не выходить из дома после наступления темноты, благополучно легла в постель – ко мне вернулся призрак всего произошедшего. И я снова испугалась, осознав, что напугали меня совсем не аэромены.

А то, что скрывалось у них внутри.

Тогда это впечатление было расплывчатым, а сейчас стало и вовсе неуловимым. Я слишком повзрослела, мой разум больше не может охватить весь этот нелогичный ужас. Но в те короткие мгновения, когда острые лезвия травы кололи мою обнаженную кожу, а луна проливала свой свет на землю, я что-то почуяла в этих аэроменах. Что-то, что не обладало физическим телом. Скорее какое-то осознание, которое преодолело невероятное расстояние, измеряемое световыми годами, чтобы оказаться там, где мы с Плам на него наткнулись. Почему оно решило наполнить несколько ярких нейлоновых человечков у магазина гидромассажных ванн, я не могла даже предположить. Но страх возникал и из-за этого – из-за хаотичности происходящего. Что бы это ни было, оно носило аэроменов как кожу. Без них у него не было ни облика, ни формы.

Я представляла, как эти человечки отсоединяются от вентиляторов, обрывают провода и, освободившись, плывут по вишневому саду. Их нейлоновая оболочка задевает листья, которые увядают от их прикосновения. Я видела, как они летят по парку, подхваченные неощутимым ветром, пока не добираются до крыши моего трейлера. Связка воздушных шариков в руке клоуна в белой перчатке… В любой момент они могли лопнуть, и тогда их нечистые внутренности с шипением вывалились бы наружу, вторгшись в мою спальню через окно. Затем они проникли бы в меня, наполняя так, как я даже представить себе не могла бы.

Та ночь обрушилась на меня с новой силой, а вместе с ней и ощущение, что мы с Плам были предназначены друг другу. Все больше и больше я ощущала, что участвую в живом моменте истории. Казалось, рука капризной судьбы сжимает мое запястье и заставляет меня быть свидетелем событий, которым суждено войти в анналы.

Чем я это заслужила?

Ничем.

В моей голове раздался голос Эстель.

Ни я, ни ты, ни кто-либо еще этого не заслуживаем. Просто так получилось. Просто прими это, дорогая, или окажешься здесь, в канализации, рядом со своей второй мамой.

Руди повел нас на запад, навстречу сверкающему солнечному свету. Мы направлялись в то место, куда мне меньше всего на свете хотелось попасть. Но от гамельнского дудочника далеко не убежишь.

Рано или поздно каждому приходится платить по счетам.

Эта девчонка знает больше, чем говорит.

Редьярд Крейт сидел за рулем развалюхи, принадлежавшей тому отключившемуся пацану, и ехал на запад, к озеру. Маргарет смотрела на него с пассажирского сиденья, и он прямо чувствовал, что с каждой минутой в ее пухлой головке рождались все новые и новые вопросы.

Редьярду захотелось расколоть ей череп, чтобы порыться в мыслях – в тайнах, желаниях и информации, извивающихся за ее глазами, гибких, как сороконожки, – извлекая оттуда самое ценное. После этого он мог бы отстегнуть ее ремень безопасности, открыть дверцу и вытолкать девочку из движущейся машины, как кучу влажного белья.

Наблюдатель был мертв. Труп нашли в канализации. По словам Роя, в том же состоянии, что и Ковентри. Жуткий конец. Но все они знали, чем это может закончиться. Ну, может быть, Эстель и не знала, ведь ей никогда не рассказывали такие подробности. Впрочем, ее роль этого и не требовала.

Мог ли он винить Шестой объект за его поведение? Нет, не особо. Ее реакцию на обнаруженную информацию можно было бы, конечно, счесть немного чрезмерной – по крайней мере, по человеческим меркам. Но ей не обязательно было их придерживаться, не так ли?

Объект обнаружил, что его существование было нелепой ложью. Это вывело бы из себя даже самый уравновешенный разум, не так ли? Неудивительно, что объект немного расстроился.

– Все будет в порядке. – Перегнувшись через подлокотник, Редьярд похлопал Маргарет по колену.

Еще одна нелепая ложь! Редьярд не верил – ни на йоту, ни на грош, – что все будет в порядке. Совсем нет. Шанс на то, что все может наладиться, после того, как все было сказано и сделано, теперь колебался между «ну, может, если свершится чудо» и нулевым, и ведь недаром в таких ситуациях говорят, что чудес не бывает.

Но теперь Маргарет была с ним. Это казалось жизненно важным. Что-то, кто-то, кого Шестой объект любил – по крайней мере, раньше. Вопрос заключался только в том, насколько ослабились его умственные способности. Его нейронные пути могли быть радикально изменены; в мозге могли появиться новые части. Не бороздки и извилины, типичные для человеческого организма, а элементы, свойственные совсем другому типу существ. Как эти части взаимодействовали – если они взаимодействовали, – было главным вопросом. С другими объектами этого не произошло. Хо-хо, живые моторчики их мозга один или два раза выбрасывались из нижней челюсти или из новых и гораздо более сложных глазниц, как монтажная пена из баллончика.

Это печалило, но ни один человек, принимающий смелые решения, не мог позволить себе зацикливаться на своих неудачах.

Редьярд заполучил не только Маргарет, но и ее телефон. Он мог забрать его в любой момент – выхватить у нее из кармана и разбить девчонке голову об окно, если бы она попыталась бунтовать… Но нет. Шестой объект дал понять, что наблюдал за ними. Прямо сейчас он чувствовал себя в безопасности, находясь в «слепой зоне», но ему не хотелось, чтобы Маргарет опять впала в ступор при виде еще одной из умело установленных маленьких камер. Нет, он позволит ей оставить телефон. Пусть она сохраняет иллюзию контроля.

Неоспоримым фактом было то, что никто не мог контролировать ситуацию. Даже сам Шестой объект. То, что Редьярд увидел в трейлере Наблюдателя, убедило его в этом. И сейчас он будто с повязкой на глазах охотился на осьминога. И да, находился в невыгодном положении: его цель знала местность и уже привела в действие хорошо продуманный план. Но как долго ее преимущество будет сохраняться?

Редьярд не имел ни малейшего представления. И это его очень взволновало. Шестой объект, ранее известный своим одноклассникам как Чарити Этуотер, был последней перспективной кандидатурой для проекта «Афина». Редьярд отобрал полдюжины участников – все женщины. На протяжении многих лет он в полном бессилии наблюдал, как четверо из них потерпели неудачу и скончались. Все, кроме Пятого и Шестого; правда, существовали большие сомнения в жизнеспособности Пятого.

Редьярд решил оставить пятерых из шести своих подопытных вне лабораторных условий. В дикой природе, так сказать. Он позволил каждому из них обрести то, что он считал семьей и домом. Разрешил объектам быть свободными – в определенных пределах – в стремлении к дружбе и общению с людьми. В конце концов, они были людьми… пусть и частично. Тиканье часов в спиралях их ДНК со временем стерло бы бо́льшую часть этой человечности, но дух честной игры внутри Редьярда настоял на том, чтобы им было позволено вести спокойную, нормальную жизнь, со всеми радостями и страданиями, которые уготованы девичеству.

Первый объект был выращен в неволе, в учреждении, расположенном среди высоких сосен на побережье Калифорнии. Редьярд надеялся, что его жизнь будет похожа на жизнь косатки, рожденной в аквариуме: если она не подозревала о существовании огромного океана, как она могла по нему скучать? Но Первый обо всем догадался. И хотя не задумывался об этом вплоть до своего полового созревания, чудовищность его существования в конечном счете стала очевидна. Затем, ранним утром, в свой четырнадцатый день рождения, Первый объект бесцеремонно растаял.

Остальных пятерых передали их опекунам еще в младенчестве. Из них трое провалились еще на старте.

Еще даже не достигнув подросткового возраста, Третий зарезал бездомного под эстакадой на автостраде и сделал себе из его кожи что-то вроде накидки. Его нашли перед рассветом, когда он метался в тени эстакады: над головой объекта проносились машины, а толстая липкая человеческая кожа развевалась, хлопая его по пяткам. Он хохотал как сумасшедший.

Редьярду удалось замять инцидент, и Третий остался под домашним арестом под присмотром Наблюдателя. Позже тем же летом он исчез. Разведывательная группа во главе с Роем обнаружила, что он зарылся в полое бревно в болоте в близлежащей природной зоне. Когда команда вытащила его из болота, они увидели признаки превращения: тело объекта в некоторых местах стало бугристым, а в других – наоборот, мягким, как размокшее яблоко. Во время борьбы тело Третьего треснуло с поразительной легкостью, освободив множество неразвитых мешочков с органами. Объект, очевидно, неистово кричал, его лицо не особо изменилось, оставшись лицом маленькой девочки. Затем он умер.

В течение многих лет Второй объект подавал надежды. Хотя в возрасте восьми лет его поместили в санаторий – ему выделили отдельную палату, где объект часто находили в «гнезде» из разорванной одежды и постельного белья, – он перерос этот этап и был возвращен своему Наблюдателю. Но, к сожалению, все изменилось, когда он стал подростком. Он устроил одно из своих гнезд в шкафу в спальне. Наблюдателя насторожил сильный запах, доносившийся из-за двери. Редьярд и Рой прибыли как раз вовремя, чтобы стать свидетелями его появления – скрученного, сочлененного, по-своему прекрасного. Он вывалился из шкафа в куче разорванного белья и поднялся, часто моргая… Затем увидел свое отражение в старинном зеркале (его объекту подарил сам Руди) и начал кричать. Его зазубренные конечности, напоминающие панцирь кожистой черепахи, разбили зеркало. Он закружился по комнате, пара каплевидных крыльев трепетала на спине, приклеенная к обнажившемуся позвоночнику последом. Второй объект все бормотал и бормотал: «Ш-ш-ш-ш-ш… я… а… ое-е-е…» Он был безнадежно безумен – а если и нет, то остатков ума ему не хватило бы на формирование хотя бы одной связной мысли. Он бросился на ковер, как героиня викторианской эпохи, крича без умолку. Только на самом деле не мог кричать – во всяком случае, издавать человеческие звуки, – потому что его рот больше не был ртом, а превратился в сужающуюся трубку из хрящей и сухожилий, и звук, который вырывался оттуда, выталкиваемый странными новыми мехами легких, был похож на оглушительное жужжание огромной мухи.

Он переворачивался снова и снова, сдирая с рук и ног клочья мучнистой кожи, повторяя все то же отрывистое бормотание, которое, как позже понял Руди, было вопросом.

Что я такое?

Второй объект был незаметно изъят для изучения. Он погиб при транспортировке.

Чем меньше будет сказано о Четвертом объекте, тем лучше. Достаточно сказать, что во время родов матка суррогатной матери превратилась в эмульсию.

С этого момента все пошло под откос.

То, что Шестой все еще был жив, считалось маленьким чудом. Ковентри описал результаты секвенирования генов Шестого как «нестабильные, негармоничные и склонные к резкому ухудшению». Шестой стал для Редьярда самым большим риском.

Но если бы у него все получилось, о да, Шестой стал бы всем, что ему когда-либо было нужно.

Он взглянул на Маргарет, угрюмо вжавшуюся в сиденье. Видит бог, все это, должно быть, ее шокировало. Провести детство в дружеской компании существа, которое по сути своей и человеком-то не являлось… Это же, наверное, так странно. Хотя…

Наверное, то же испытывают люди, когда узнают, что их бывший лучший друг забрался на колокольню с винтовкой и открыл стрельбу по ни в чем не повинным прохожим.

Как я мог не заметить, что общаюсь с монстром? Как я мог поделиться своими самыми сокровенными чувствами и слабостями с этим инкубом, который разгуливал в человеческом обличье?

В этот момент мысли Редьярда неумолимо вернулись к Элизабет. В тот давний день, когда его сестра, пошатываясь, забралась на капот джипа, стряхивая с себя муравьев. Ее глаза были широко раскрыты, а веки съедены тысячью голодных маленьких ртов. Этот образ и заключенный в нем приказ запечатлелись в его мозгу.

Найди меня снова, Руди. Верни меня, собери заново и верни к жизни.

Даже тогда он знал, что это невозможно. Нельзя воскресить мертвых. Но когда Редьярд подумал о монстрах сейчас – о том, как человека можно превратить в монстра, – то понял, что это может произойти двумя способами. Человек либо рождается с ДНК чудовища, которая активируется в какой-то момент его жизни – как у Шестого объекта… Или это чудовище проникает в него под влиянием обстоятельств, и человек становится игрушкой в руках неподконтрольных сил.

На заднем сиденье что-то зашевелилось. У Руди перехватило дыхание.

Схватив зеркало заднего вида, он поворачивал его, пока в отражении не показались округлые очертания его старого заклятого врага. Муравей сидел у него за спиной. Его усики рассекали воздух, как хлысты. В машине висел густой запах, колючий и едкий, как уксус.

Он приподнял воображаемую шляпу, как шофер.

– Добрый вечер, сэр. Куда едем?

«Овощ» на заднем сиденье вздрогнул.

– Да что с вами не так? – спросила Маргарет. – Вы, видимо, неплохо так умом тронулись.

Малышка, ты даже не представляешь насколько.

Пока он парковал «Гео» Гарри на посыпанной гравием дорожке, окаймлявшей виноградные поля, я все пыталась сообразить, кого же мне напоминает этот парень, Руди. И тут меня осенило.

Кейси Хогарт.

Слава богу, никто не видел Кейси много лет, но когда он учился в начальной школе, то часто слонялся по школьному двору, поедая насекомых. Он даже не пытался это скрывать. Думаю, Кейси даже нравилось, когда люди видели, как он запихивает в рот все, что находил под камнями: слепых жуков, уховерток, окуклившихся цикад, которых он выкапывал из дерна и мял зубами, как будто это были рыхлые рисовые зернышки… Лунные жуки. Кажется, Кейси так их называл?

Лунные жуки вкуснее, чем эти ваши леденцы.

От него не только у детей, но и у взрослых мурашки бегали по коже. Наша учительница мисс Фэйрчайлд вздрагивала, замечая коричневые ошметки – щупальца и ножки насекомых – в щелях между зубами Кейси. Я сидела перед Кейси на ее уроках. Его пегие глаза смотрели мне в затылок. Со временем я взяла за правило ходить на занятия только с распущенными волосами.

Говорили, что, когда Кейси было двенадцать, он подсыпал снотворное своей матери в кока-колу, которую пила его няня, и, когда та заснула, стянул с нее трусики, срезал прядь лобковых волос и сунул себе в рот. После этого случая Кейси отправили куда-то на север. О нем больше никто не слышал.

Руди походил по вайбу на Кейси Хогарта. То же чувство расчетливой пустоты. Если бы я положила руки ему на грудь, они прошли бы насквозь, внутри у Руди было бы пусто, пусто и холодно, и ледяной ветерок пробегал бы по его ребрам.

– Это здесь? – спросил он меня. – Я не заблудился?

– Все правильно. Дальше через поле и вниз.

Я посмотрела, как там Гарри на заднем сиденье. Он все еще спал. Его грудь равномерно поднималась и опускалась.

«Малибу» и «Эскалейд» подъехали к нам сзади. Руди вышел из машины и хлопнул в ладоши, как бы говоря: «Прекрасный денек для прогулки!»

Пикачу!

На этот раз звонил мой телефон.

Виноград – именно винный, не столовый – тянулся рядами, опутанный зеленой колючей проволокой, свисая с кольев, вбитых в каличе. В ранней июньской дымке над лозами порхали насекомые. Виноград только начинал набухать, наполняя воздух влажным сладковатым запахом. За лозами, в дальнем конце рядов, местность переходила в низину, которая тянулась до самого берега озера.

Именно там проходила вечеринка. Где мы все собрались в ту ночь.

На «Горящем Фургоне».

Руди расхаживал взад-вперед, задрав нос к небу.

– Итак, – сказал он, – почему мы здесь, Маргарет?

С края гравийной дорожки что-то поднялось с едва слышным урчанием. Это «что-то» зависло над пластиковым брезентом, расстеленным на площади в пол-акра, чтобы почва оставалась увлажненной.

Пикачу!

На этот раз – не мой телефон. Редьярд достал свой, что-то прочитал, затем снова поднял глаза к небу.

– Она наблюдает за нами, – сказал он, махнув в сторону зависшего дрона.

Пикачу!

– Мы составим компанию твоему другу Гарри, – усмехнулся Руди.

Когда я шла вдоль рядов, у меня было такое чувство, какое могло бы возникнуть у солдата, идущего по полю, где он и его взвод сражались давным-давно, в грязи и крови, – у отца Гарри, если бы его заставили вернуться на то место, где он вышиб мозги тому бедному иракцу… Виноградные лозы сомкнулись у меня за спиной. Над колышками копошились насекомые. Земля, поросшая травой, плавно переходила в открытое пространство, усеянное выгоревшими на солнце тюфяками, брошенными одеялами, задубевшими от дождя, кучей бутылок и консервных банок. Мимо тонкой гряды истощенных деревьев озеро, окаймлявшее поляну, сверкало в лучах послеполуденного солнца.

Та ночь всплыла в моей памяти, казалось возникнув из-под земли: запах адреналина в воздухе, смесь возбуждения, ярости и секса, которая была под запретом в классах Нортфилдской средней школы… и издевательский смех, который превратился в нечто еще, гораздо более первобытное, когда Плам выползла и…

Фургон.

Он стоял в мрачном одиночестве на самом дальнем краю поляны. Почерневший корпус, углы которого заслоняли солнечный свет.

Пикачу!

Господи Иисусе. Пожалуйста, нет.

И тогда это накатило на меня тошнотворной волной. Воспоминание о той ночи. О той вечеринке. О «Горящем Фургоне».

Как гласила легенда, однажды ночью, много лет назад, старшеклассник из Нортфилдской средней школы по имени Дастин Ребелло напился родительского вина, приготовленного его мамой, и запрыгнул в фургон «Эконолайн» серии Е, который его отец, менеджер пекарни, использовал для доставки. Изначально Дастин намеревался заехать в дом своей подруги, некой Элизабет Фортсон, и предложить ей сиюминутно пожениться. Как только бы она согласилась, дальнейшим намерением Дастина было устроить свадьбу по-быстрому в маленькой голубой часовне на Ниагарском водопаде.

Но Дастин Ребелло так и не добрался в ту ночь до дома Элизабет Фортсон, потому что примерно через минуту после того, как отъехал от дома, потерял управление фургоном и понесся по виноградным полям, ломая колья и обрывая лозы, через край насыпи, и спустился в низину. Там он врезался в клен. Дастин вывалился из-за руля, чудом не пострадав, и, пошатываясь, убежал, прежде чем в фургоне лопнул бензопровод и имущество его отца превратилось в огненный шар.

По причинам, затерявшимся в тумане времени, фургон так и не отбуксировали. Он был полностью уничтожен, выгорел дотла – в таком состоянии его даже на металлолом сдавать было не выгодно. Фургон стоял на краю поляны много лет после аварии, и слой обуглившегося металла предохранял его от сильной ржавчины. Даже много лет спустя, после того, как Дастин Ребелло окончил школу и уехал из города – без Элизабет Фортсон, та вышла замуж за не особо успешного хоккеиста по имени Дуги Барнс, – фургон оставался на месте.

Он стал маяком для студентов Нортфилда. Мы прозвали его «Горящий фургон».

Вечеринки, устраиваемые в той местности, получили то же самое название. Как фестиваль «Горящий человек» в пустыне Блэк-Рок, штат Невада, где отрывались всякие богачи.

Я побывала на паре «Горящих фургонов». Между нами установилось негласное правило: пока тусуется одна компания, другие держатся в стороне. Из-за этого народу на вечеринках обычно собиралось немного, а значит, и полицейских они особо не интересовали.

Но в ту роковую ночь, о которой идет речь, правила нарушили. В ту ночь у «Горящего Фургона» устроили тусовку такого масштаба, которого Нортфилд до того момента – по крайней мере, на моей памяти – не видывал.

Зародилось все в интернете: Slack, Discord, групповые чаты, Twitter, личные сообщения… новости распространялись как цифровой грибок.

Перед вечеринкой мы с Плам распили полбутылки водки, сидя на трибунах в школе Грейпвью. Плам прихватила бутылку из заначки Эстель. Грейпвью находилась прямо на середине пути между Executive Acres и Вуди-Нот. С тех пор как я переехала, это место стало нашим неофициальным местом встреч – будто по молчаливому приказу мы начали встречаться на нейтральной территории.

Мы передавали бутылку друг другу, запивая водку холодным чаем. Старшая школа подходила к концу. Меня манили новые, пока еще секретные горизонты. Университет на другом конце страны. Новые знакомства и испытания, люди, чьи интересы схожи с моими, враги, друзья и даже любовники. Иногда я внезапно замирала, осознавая: я скоро уезжаю, у меня начинается совершенно новая жизнь, – и от смеси страха и предвкушения у меня кружилась голова.

К тому времени, как добрались до «Горящего Фургона», мы с Плам уже знатно напились. Мы слишком часто видели, как Эстель день за днем сидела, слившись со своим креслом и потягивая один стакан колы с ромом за другим, чтобы верить, что алкоголь – это круто. Но в тот вечер спиртное играло роль маскировки и в то же время придавало нам уверенности.

У каждой вечеринки своя энергетика, не так ли? Сила, которую можно ощутить чувствительными участками кожи, как только переступаешь порог, проходишь через дверной проем, спускаешься по лестнице в подвал, попадаешь в круг света… в самое сердце, в очаг вечеринки.

«Горящий фургон» была источником чистой хаотичной энергии. У меня волосы встали дыбом, как будто я дотронулась до шара Теслы. На заросшем ряской пятачке в ряд стояли пять бочонков, утопленных в пластиковых мусорных баках, набитых льдом. Десять баксов за пластиковый стаканчик – и пей что хочешь. Большинство парней пили пиво, и многие девушки тоже, но популярностью пользовался черничный White Claw, а еще на вечеринке, которая растянулась от долины под созвездиями до берега озера, то и дело шастали люди, потягивающие Fireball и Southern Comfort.

К колонке JBL PartyBox был подключен портативный генератор; когда вдруг заиграла Trap Queen Фетти Вапа, эти раскатистые басы эхом отразились от склона холма и заставили всю долину биться: бум-бум-там-там, биение сердца погребенного гиганта.

Голоса студентов смешивались с музыкой, истерический смех, крики и завывания взлетали в темноту над огромным центральным костром. Кто-то украл пугало с одного из близлежащих полей и подвесил его к ободранной сосне – оно возвышалось на десять метров над костром, как часовой с блестящими глазами-пуговицами и в ведьминской шляпе. Оно только начинало дымиться, пламя поднималось достаточно высоко, чтобы вспыхнула набивка.

Часть тусовщиков собралась вокруг костра, словно куски космического мусора, вращающиеся вокруг астероида. В своем полупьяном состоянии я заметила Миранду Ланкастер и Гленду Кертис среди «элиты» и тех, кого они в тот день взяли в свою компанию: они блистали в одинаковых туфлях на платформе и с пряжками.

Вокруг меня и Плам разгорелись разговоры, эта бесконечная болтовня о разных вещах:

– Ты хочешь сказать, что какая-то тупоголовая рыба вылезла из воды триллион лет назад и теперь нам придется устраиваться на работу, платить за аренду и так далее? К черту эволюцию!

– Менеджеры по рекламе все такие: «Что нравится подросткам? Это мемы? Мемы о гоблинах? Дельфинах? Подкидывайте идеи! Нам нужно продавать больше йогурта!»

– Все девчонки шлю-ю-ю-юхи!

Примерно в это время я заметила сам фургон. Он стоял там, где и всегда, там, где его когда-то бросил Дастин Ребелло: капот опирался на ствол клена, который был почти распилен пополам, верхние ветви дерева свисали с крыши фургона. Кто-то развел рядом с фургоном костер поменьше, хотя возле него никто не сидел.

Одна из задних дверей машины была приоткрыта. Это я прекрасно помню: дверь и зияющий темный закуток внутри, куда не проникал свет костра.

В одном из отдаленных уголков мы с Плам нашли ребят из автомастерской. Гарри был там. Отблески костра плясали на его зубах – это я тоже помню отчетливо, как и внезапную тяжесть тела Плам на моей руке.

– Ты в порядке? – Я погладила ее по волосам.

– Да, пока ты рядом. – И затем она добавила с тихим отчаянием: – Только не бросай меня, ладно? Я что-то сама не своя сегодня.

– Ладно, Пламми. Я с тобой.

Но Плам сама исчезла. Признаться, я не очень поняла, как так получилось. В дополнение к выпивке Норм Конради принес немного мармеладок с дурью, мы с Гарри взяли по одной – и, когда я в следующий раз потянулась за Плам, моя рука нащупала только воздух. Она куда-то ушла.

– Черт, – сказала я, когда поняла это. – Плам пропала. Нужно ее найти…

– Я пойду с тобой, – вызвался Гарри.

К тому времени атмосфера вечеринки мутировала. Она парила на грани безумия и хаоса. Кто-то принес стекло – десятки тонких пластинок размером с кафельную плитку в ванной, – и качки и прочие смельчаки разбивали его кулаками или черепами, воя, когда из ладоней и лбов сочилась кровь.

– Смари, – сказал Гарри. Плохой Гарри. – Выглядит весело.

– Давай сначала найдем Плам, а?

Мы прошли мимо парочки, целовавшейся в тени персиковых деревьев. Я даже узнала одного из них: это был защитник нашей школьной команды по футболу. В лунном свете на поверхности озера покачивались еще несколько подобных им безымянных тел.

Пока мы искали Плам, у нас с Гарри разгорелся серьезный спор: что больнее, удар по яйцам или по вагине?

– По яйцам, точно по яйцам, – упрямо настаивал Гарри. – Они же просто висят там, беззащитные!

– Мальчик ты или девочка, приятного так или иначе мало, – пожала плечами я.

– Да, но ты хоть представляешь, что это такое, когда тебя бьют по яйцам тяжелым ботинком? Не хочу хвастаться, но у меня есть некий опыт в подобных делах.

– Гэр, ты что, этим гордишься?

– Да будет тебе известно, – Гарри поправил пару фантомных лацканов, – что мои драгоценные шарики стали уже стальными. Поверь мне. А у тебя к тому же все спрятано внутри.

– Внутри? Гарри, ты хоть знаешь, где находится вагина?

– Нет, я… я не знаю, – театрально всхлипнул он. – Ни родители… Ни общество… Никто так и не раскрыл мне тайну ее местонахождения!

Я позволила себе прижаться к его груди, но лишь настолько, чтобы почувствовать бешеное биение его сердца под футболкой.

Поиски оказались безрезультатными. Мы расспрашивали окружающих, рыскали по пляжу, зовя Плам, но никто ее не видел, а она так и не отозвалась.

В какой-то момент, каким-то образом, случайно или преднамеренно, мы с Гарри остались одни.

Мы сидели на гребне холма, откуда открывался вид на котлован «Горящего фургона». Должно быть, мы говорили себе, что с высоты Плам будет проще разглядеть, но мы сидели слишком высоко и видели только размытые очертания людей.

– Ты такая крутая, – ухмыльнулся Гарри.

– Вовсе нет. – Я толкнула его локтем в бок. – Не говори так.

– Крутая-крутая, не спорь. – Он кивал и качал головой одновременно. – И красивая. Типа, чертовски красивая.

Он смахнул пыль с моей щеки. Впрочем, я сомневалась, что пыль на ней вообще была. Его рука задержалась.

– Ты делаешь вид, что тебе на все плевать, но на самом деле у тебя столько желаний. И, ну, сложно чего-то хотеть, если кажется, что это причинит боль окружающим.

Ошеломленная тем, как точно Гарри прочитал мои мысли, я не произнесла ни слова.

– Например, те безумные поступки, которые я совершаю, причиняют боль не только мне. И я это прекрасно понимаю, но ничего не могу с собой поделать. – К моему сожалению, он убрал руку с моей щеки. – Есть один краб…

– Краб… Ну хорошо, продолжай, – сказала я, внимательно изучая его.

– Я увидел его в каком-то старом ролике на YouTube. Этот краб растет пропорционально месту, в котором находится. В маленьком аквариуме краб остается маленьким. Но чем больше аквариум, тем крупнее становится краб. И я подумал о тебе.

– Увидел краба и подумал обо мне. Как мило.

Именно тогда Гарри Кук поцеловал меня.

Бывали ли в вашей жизни ситуации, в точности совпадающие с тем, как вы себе их представляли? Для меня это произошло на склоне холма возле озера Онтарио под усыпанным звездами небом. Не могу сказать, что мне что-то не понравилось. Я была сильно пьяна и слегка под кайфом. И это тоже было нормально.

Позже, через несколько дней после вечеринки и после того, как Плам исчезла, я чертовски жалела, что не могу сесть на свою старую двуспальную кровать со своей лучшей подругой и рассказать ей, как все прошло с Гарри. На самом деле довольно… странно. Неуклюжие, неумелые, не знающие, куда деть пальцы или языки, мы руководствовались множеством сцен, которые видели в фильмах, – двое влюбленных восторженно целуются под дождем! – но это было далеко не так аккуратно, как в кино.

Слюна. Ее было очень много. Наши первые поцелуи были небрежными, как у двух доберманов; кажется, я случайно чмокнула Гарри его в щеку, а потом начала смеяться, истерически, как в детстве, когда меня щекотали. Ну, знаете, эта беспомощная потеря контроля, когда нервная система потрясена от кончиков пальцев до корней волос, и единственный способ справиться – смеяться как сумасшедший.

Руки Гарри скользнули под мою рубашку, но я продолжала тянуть их вниз, но не потому, что мне было неприятно: если бы рубашка задралась, он смог бы увидеть мой живот. Внезапно я остро осознала, какие части моего тела кажутся мне несовершенными: узловатые колени, живот… Но я не хотела, чтобы это прекращалось, поэтому позволила своим пальцам блуждать между его ног, и дыхание Гарри стало странно прерывистым, и он спросил: «Ты точно согласна?» И в тот момент я подумала, что еще сама не решила, согласна или нет, поэтому пробормотала что-то среднее между «да» и «нет», и Гарри остановился, как будто ему нужно было разрешение, поэтому я схватила его за рубашку и легла сверху, оседлав его бедра. Гарри издал удивленный возглас, когда я положила руки ему на плечи, чтобы удержать равновесие, и мои пальцы на секунду случайно сомкнулись на его шее. Потом я испугалась, что, возможно, Плохой Гарри будет просить меня придушить его – и душить до тех пор, пока его лицо не побагровеет. Но Гарри, слава богу, не просил меня об этом, поэтому я поцеловала его – по-настоящему поцеловала, – и его руки обхватили меня за талию. Мы поменялись местами, и вдруг мои джинсы оказались спущены до лодыжек, а голова Гарри висела надо мной в ореоле звездного света, и в следующее мгновение он был во мне.

В этот миг я почувствовала, как между нами возникло что-то сокровенное, тайный язык, который был доступен только нам, когда какая-то часть меня потянулась к Гарри, к самой важной его части, к уязвимой сердцевине, которую он прятал от мира… Именно тогда – только тогда – он позволил мне прикоснуться к этой его части. И коснулся моей. Но эта связь была как вспышка сверхъяркой звезды, будто пытаешься ухватиться за хвост кометы, когда она описывает дугу по небу, удерживая гравитационную кривую нашей планеты в течение нескольких секунд, прежде чем она исчезнет и ты никогда больше ее не увидишь, ни за что на свете. Эта связь невероятно притягательна, но так быстро исчезает – словно волшебная пыльца, которая просачивается сквозь пальцы, оставляя лишь вкус на языке, вкус страстного желания. Вкус прикосновения к чему-то гипнотическому, достаточно долгому, чтобы ощутить его силу. И человек, с его коротким жизненным циклом, должен быть счастлив, если в его жизни это произошло хоть раз.

Гарри рухнул на меня. Он прошептал: «Я надеюсь, что люблю тебя» – в изгиб моей шеи. Я могла бы смутиться, даже разозлиться на слово «надеюсь». Но поняла, о чем он: любой хочет, чтобы первый раз у него был именно с любимым человеком, верно? Но никто из нас не знал, что такое на самом деле любовь, так что мы могли только надеяться.

Мы лежали на траве, ошеломленно затаив дыхание. Я была поражена тем, как быстро все произошло – это событие, о котором я мечтала, которое представляла совершенно по-разному, иногда – с Гарри, иногда – с другими, разными невозможными в реальности партнерами. И теперь это произошло, и пути назад не было…

Некоторые переживания – возможно, самые важные из них – это двери, порог которых вы больше не сможете переступить. Я никогда больше не увижу Гарри в том головокружительном, одурманивающем состоянии, в котором он лежал в моих объятьях всего несколько минут назад. Такое невинное воспоминание сразу после секса, его стонов, неловкости и запаха хлорки. И по глазам Гарри я поняла, что осталась в его памяти точно такой же.

Мы что-то украли друг у друга. Я не знала, что с этим делать тогда, и не знаю до сих пор.

Где-то в отдаленной гуще вечеринки послышались нотки волнения. Что-то напряженное, опасное и манящее к себе.

Мы с Гарри встали. Когда я подтягивала джинсы, меня охватил страх, что Гарри кончил в меня.

Будущее было предрешено – я увидела нас на улице Вуди-Нот: лысеющего Гарри с банданой, засунутой в задний карман, меня с седеющими волосами, собранными в пучок, хмурящуюся, пока наши сыновья-подростки, тройняшки, носятся по двору, колотя друг друга бейсбольными битами.

– Гарри, ты…

– Не-а, вроде нет. Но стоит перестраховаться.

На следующий день рано утром мы встретились возле магазина на Мэйн-стрит. Гарри зашел внутрь и вышел с упаковкой противозачаточных таблеток. Мы пошли к Тиму Хортону и сели у искусственного камина, соприкасаясь коленями. Я вынула розовую таблетку из блистерной упаковки и поднесла ее к губам, глядя на Гарри и размышляя о том, что это может значить – иметь общего ребенка. И Гарри, наверное, прокручивал в голове то же самое. Потом я проглотила таблетку, запив водой.

Но задолго до этого мы спускались по склону холма на «Горящий фургон», как пара гончих на охоте, ведомые теми самыми нотками тревоги, пульсирующими у нас в крови.

У фургона собралась группа людей. Мы с Гарри направились к ним.

И вот тогда мы увидели то, что увидели.

Воспоминания о той ночи были свежи в моей памяти, когда я стояла на склоне холма, глядя на останки «Горящего фургона».

Телефон все еще был у меня в руках, на экране высвечивался последний немыслимый приказ:

Даже когда мой мозг кричал: «Нет, не делай этого, ты ничего не должна», – ноги сами несли меня вниз по склону к фургону. Тогда я пожалела, что Дастин Ребелло вообще появился на свет… Но ведь его существование не могло бы ни на что повлиять, не так ли? Если судьба на вас нацелилась, она спокойно может искривить время и пространство, чтобы поместить вас туда, куда ей заблагорассудится.

Мои кроссовки шагнули на поляну. Я наступила на пустую банку из-под White Claw, и боль пронзила лодыжку.

Пикачу!

Я не смотрела на телефон. Продолжала идти. Сквозь просвет между деревьями виднелось озеро, отливающее стеклянной зеленью.

Пикачу!

Пикачу!

Я посмотрела на экран, стоя в трех метрах от фургона.

Меня охватила дрожь, кожа на сгибах рук и ног покрылась мурашками.

Только так ты сможешь понять, что чувствовала твоя подруга.

Пикачу!

Солнечный свет заиграл на крыше фургона металлическим отблеском. Ветер перешел в короткое завывание, взметнув колючки вокруг голых ободов фургона, – изнутри донесся сухой шорох, похожий на шуршание опавших листьев по окислившемуся металлу.

Теперь все казалось таким далеким. Машины, Гарри, Руди. Что-то могло выскочить из этого фургона. Я представила, как распахиваются двери, как что-то вылетает прямо на меня и затягивает в свое темное нутро, прежде чем я успеваю набрать воздуха, чтобы закричать.

Мои пальцы ухватились за край дверцы. Она открылась со ржавым скрежетом. Внутри не было ничего, кроме нескольких поношенных одеял.

Я прошла внутрь. Давний пожар сжег сиденья до подпорок и пружин. Рулевое колесо и приборная панель превратились в черную ириску, но запах гари был «смыт» сотнями дождей. Остался лишь привкус металлической стружки – и что-то еще, скорее не запах, а стойкая аура, от которой у меня слегка закружилась голова.

Я легла на пол. Положив голову на металл, уставилась на потолок фургона.

И нажала на кнопку воспроизведения.

«Только не бросай меня, ладно? Я что-то сама не своя сегодня». Помнишь, как я тебя об этом просила?

Закрыв глаза, я погрузилась в историю Плам.

Я чувствовала себя так странно в ту ночь. Но не сказала бы, что мне было плохо. Я могу описать это только как новый прилив энергии, который пронизывает насквозь. Будто что-то щелкнуло, позволив мне питаться от какой-то более крупной энергосистемы. От источника, который существовал долгое время, но до тех пор у меня не было к нему доступа.

Я пришла на эту вечеринку с определенной целью, дорогая… Но, по правде говоря, искала совсем не любви. Нет. Мне просто хотелось почувствовать чье-то тело на своем. Думаю, я заслуживала того, чтобы меня называли шлюхой… как все и стали меня называть. Я развратная шлюха. Как все и говорили после.

Она перешла на полушепот.

Ты должна понять, Чер. В ту ночь я услышала голос. Он исходил из-под моей кожи. Бормотал что-то в моих венах. Так сильно, так отчаянно. Я не могла это контролировать, даже если бы захотела. Но я и не хотела.

Даже описать не могу, насколько удивилась, когда Уилл Стинсон сел рядом со мной у озера той ночью! Я убежала от тебя и остальных ребят… Но голос не покидал меня, так что я не могу сказать, что хоть на секунду смогла остаться в одиночестве. Уилл тоже был удивлен. Он не хотел находиться рядом со мной, но ничего не мог с собой поделать… Как будто его скелет двигался сам по себе.

Она тихо рассмеялась.

Он взял меня за руку и сказал, что никогда не замечал, какая я красивая. Что в моих зеленых глазах отражается лунный свет.

И снова – смущенный смешок.

Ты можешь в это поверить, дорогая? Самый красивый мальчик в школе! Я даже не подозревала, что он знает о моем существовании!

И тут меня осенило: это были именно те слова, которые я всегда хотела услышать от мальчика. Именно эти слова – о луне и моих глазах. Они слетели с губ Уилла, но я прекрасно чувствовала: он так их испугался, что чуть не наделал в штаны. До меня дошло, что, должно быть, я заставила Уилла произнести эти слова. Это произошло так естественно… Я прокручивала их в голове, а он произносил их вслух.

Ветер залетал в дверь фургона, обдувая мои колени. Голос Плам был словно послание, отправленное через весь космос из другой галактики, потрескивающее помехами от путешествия сквозь звездные дали.

Мы шли от озера к фургону, держась за руки. Вокруг никого не было: все собрались у горящего чучела. Уилл оставил меня и подошел к Чеду и Аллану Теллеру. И указал на меня.

Мне нужны были они, Чер. Точнее, Уилл и Чед. Аллан просто под руку попался. Мне нужно было лишь направить свое желание в их сторону. Из моих глаз и кончиков пальцев высунулись щупальца, пробираясь по траве, скользя вверх по их ногам и обвиваясь вокруг лодыжек. Притягивая их к себе.

Еще один смешок, но на этот раз – холодный.

Я забралась в фургон. Голос что-то бормотал у меня под ребрами, колючие шарики бились внутри меня, новые знания, к которым – как я прекрасно знала – мне не следовало прикасаться. Уилл забрался ко мне. Ему было жарко, его лихорадило, и он ухмылялся как дьявол. И мы… занялись любовью. О, черт возьми, все получилось именно так, как я себе представляла. Уилл был таким нежным. Ты никогда не поверишь, сколько в нем было этой нежности. Кончики его пальцев скользили по моим бедрам, как робкие мотыльки. Его губы у моего уха шептали, как сильно он меня любит, как преклоняется передо мной, как хочет быть только со мной и радовать меня всегда, во веки веков…

Но не все было так уж идеально, как бы мне не хотелось это признавать. В фургоне было разбито стекло, понимаешь? Прямо посередине. Стекло было темным. Тонированным. А на другой стороне что-то происходило.

Я увидела двух других людей. Знаю, что это невозможно, но… время от времени лунный свет проникал сквозь разбитое ветровое стекло, и тогда я могла разглядеть, чем они там занимаются. Я будто смотрела в зеркало. Они были похожи… ну, на нас с Уиллом. По ту сторону стекла. И эти двое…

Она со злым шипением выдохнула.

…трахались, понимаешь? Это было отвратительно. Мерзко. Парочка за стеклом не прикасалась друг к другу так, как это делали мы с Уиллом. Они были потные, голые и странные. Это больше походило на драку. Или как если бы они пытались съесть друг друга.

И о-о-о-о-о-о, как же они меня взбесили. Они все испортили! Мне хотелось разбить стекло кулаком, схватить их обоих и заставить остановиться, заткнуть их, прижать лбами друг к другу, пока у них все кости не затрещат…

Внезапно ярость исчезла из ее голоса.

Но на самом деле их там не было, дорогая. Только я и Уилл. И, как я уже сказала, это было прекрасно.

После Уилла вошел Чед. В фургоне стоял удушливый запах секса – мне стало стыдно, потому что я знала, что сама частично в этом виновата. А когда потянулась к Чеду, он оттолкнул мою руку, как будто я ему надоела. И я просто подумала: «Чед, глупыш, ты же меня любишь. Я – все, чего ты когда-либо хотел». Взгляд Чеда изменился. Как-то остекленел. Чед был беспомощен, прямо как ягненок! Во второй раз было еще лучше. Я не думала, что такое возможно, но жизнь полна сюрпризов. Чед выглядел ошеломленным. И если бы парочка по ту сторону вернулась, даже если бы они стали визжать так громко, что стекло задребезжало бы, или метаться, как глупые птички… теперь это было легко игнорировать. Я полностью сфокусировалась на себе. Своем опыте, своей радости. Я заслужила это, не так ли?

Мне показалось, что в голосе Плам зазвучал какой-то подтон. Что-то испорченное, гнилостное и разложившееся, как труп, выброшенный на пустынный берег.

Чед заплакал. От счастья. В конце концов он начал истерично кричать. Со стороны могло бы показаться, что это я кричала, но нет.

После того как Чед ушел, ему на смену пришел Аллан. К тому времени я уже почти насытилась. Тем не менее все, о чем я могла думать, это: «Иди сюда, идиот». Затем Аллан задрожал в моих объятиях. Все быстро завершилось. Аллан взвизгнул, кончая. Я подумала, что было бы забавно заставить его съесть свою сперму. Но я просто заставила его уйти и легла в фургоне в одиночестве. У меня в крови возникло неконтролируемое напряжение. Голос отдавался в скулах, проникая в глаза. Я почувствовала, что между ног у меня потекла кровь. Но это было не больно.

Больше ничто не могло причинить мне боль.

А там, у костра, пока горело это пугало, те трое мальчиков были заняты изменением истории. Потому что правда слишком убога, не так ли? Два самых крутых парня в школе плюс Аллан Теллер трахнули бедную девушку из трейлерного парка в раздолбанном фургоне. Что бы сказала Миранда Ланкастер? Миранда, которая встречалась с Чедом Дирборном бо́льшую часть учебного года? Итак, ты должна понять – Черри, ты должна знать, – что история изменилась в соответствии с тем, что от нее требовалось.

Слухи были совершенны в своей простоте. Обычно так и бывает с лучшими сплетнями. Они играют на привычном ходе вещей в старшей школе – по крайней мере, мы считали его таковым – и обращают его против угрозы незыблемой иерархии.

Они рассказывали, что я позвала их в фургон одного за другим. Сочинила какую-то дурацкую историю о том, что мне нужны деньги. Мол, мне нужно было уехать из города. Может, я украла у кого-то наркотики или забеременела – какая разница? Они богаты. Подумаешь, всего несколько сотен баксов. Разве для них это деньги? Чего им стоит их мне отдать? Я сказала, что, если они откажутся, я всем расскажу, что переспала с ними.

К тому времени, как до меня дошел этот слух, он оброс новыми подробностями. Теперь уже беременная Плам украла наркотики, поэтому ей пришлось свалить из города, вот она и шантажировала бедных мальчиков потенциальным обвинением в изнасиловании.

Удивительно, не правда ли? Как легко заставить людей поверить в полную чушь. И это сработало, ну а как иначе? Они были крутыми, богатыми и особенными, а я… я просто я. Зачем им рисковать своим социальным положением, занимаясь сексом с кем-то, кого они едва узнают, даже если мы тысячу раз встречались в коридорах?

И кто бы стал защищать меня, после того как я вышла из фургона в таком виде? Прошлое не изменить – как бы его ни трактовали, – если оно уже пустило корни в общественное сознание. Ну, в любом случае… Они могут верить во что угодно. Скоро они узнают реальную историю.

Ее смех был похож на безрадостное кудахтанье ведьмы.

И у меня всегда будут трое моих маленьких мальчиков. Помнишь Ленни из «О мышах и людях»? Мы читали это на уроке у мистера Фостера. Ленни любил своих кроликов, не так ли? Я люблю своих мальчиков точно так же. Люблю их так сильно, что готова свернуть их гребаные шеи.

В течение двадцати секунд не было слышно ни звука. Только тихое дыхание Плам.

Я видела тебя, Чер. Той ночью, возле фургона. Я видела, как ты наблюдаешь за мной.

К тому времени, как аудио прервалось, моя грудь покрылась липким потом.

…Я видела тебя, Чер.

Поднявшись с пола фургона, я, ссутулившись, выбралась наружу. В голове у меня пульсировала боль, к горлу подступала тошнота.

В детстве мы с Плам обнаружили в подвесном потолке моего трейлера спиритическую доску. С сияющими глазами, как будто нашли клад, мы отправились с ней в лес, взяв с собой все запрещенное: папину книжку «Грязные частушки», мамины выпуски «Космо» со статьями вроде «10 способов свести мужчину с ума». Мы поставили доску на пень и положили пальцы на нее. Мне тут же представилось, как глаза Плам закатываются, рот открывается, придавая ей вид куклы-чревовещателя, и древний голос наполняет тени под деревьями.

Этого не произошло. Ничего не произошло. Но резкий, демонический голос, который я ожидала услышать в тот давний день, наконец достиг моих ушей.

Это был голос Плам в конце записи.

…готова свернуть их гребаные шеи.

Я поднялась на холм и пошла обратно через виноградное поле. Надо мной что-то назойливо жужжало: то ли стрекоза, то ли дрон. Телефон молчал в моем кармане. Я изо всех сил пытался осмыслить рассказ Плам о событиях той ночи. Стыд, который я испытывала из-за того, что не пришла ей на помощь, никак не сочетался с этим новым ощущением, что ей и не нужно было помогать.

…заставила Уилла произнести эти слова.

Это произошло так естественно.

В поле зрения появились машины. Я задержалась, высматривая случайных прохожих, решивших выгулять собаку, выйти на пробежку… Черт, мне бы подошел кто угодно. Но ведь если бы кто и пришел ко мне на помощь, он бы погиб, да ведь? Рой бы их застрелил.

Когда я вернулась, Гарри уже пришел в себя и теперь неуверенно стоял между Руди и Роем. Завидев меня, он тут же направился в мою сторону.

– Ты в порядке?

– Жить буду, – сказал он, кивнув в сторону мужчин. – Они мне сказали, что я потерял сознание. Меня ужалили?

– Да.

Гарри бросил на меня взгляд, который я истолковала как «Мы можем доверять этим парням?» и покачала головой: «Нет».

– А ты в порядке, Мэгс?

Гарри сразу же прекрасно понял, где мы находимся.

Значит, он также знал, откуда я пришла.

– Со мной все будет хорошо.

– Дети, подойдите к учителю, – позвал Руди.

Я не собиралась рассказывать Руди о том, что услышала в фургоне. Молчание было моим главным союзником. Информация – то, что я знала, а они нет – была единственным нашим с Гарри шансом на спасение, если не считать бдительного ока этого дрона.

– Ничего не хочешь рассказать? – спросил Руди. Я промолчала.

– Что ты видела, Маргарет? Что ты слышала?

Я уставилась на него с молчаливой враждебностью. Дрон завис над парковкой.

– Эта штука может нас слышать? – спросил Руди у Роя.

– Не знаю, – ответил Рой.

– Ты считаешь меня врагом. Ладно. – Руди упер руки в бока. – В каком-то смысле это правда. Но, помимо этого, я – и это сейчас более важно – единственный, кто может предотвратить распространение этой проблемы до того, как в стране объявят военную тревогу. Если мы будем друг от друга что-то утаивать, нам всем крышка.

Я посмотрела на него, пытаясь передать взглядом: «Но первым говорить будешь ты».

– Я могу тебе кое-что показать, – сказал он наконец. – Может, так тебе будет проще понять. Но тогда пути назад уже не будет. Подумай хорошенько, прежде чем…

Пикачу!

Пикачу!

Наши телефоны зазвонили одновременно. Руди вытащил свой первым.

– Это видео, – сказал он.

Та же ссылка всплыла и на моем экране. Видео, опубликованное на YouTube-аккаунте с ником @AXS_PRODCO.

Вот дерьмо – Аллан Ксавье Теллер.

НЕ ВЕРЬТЕ ЭТОЙ ШЛЮХЕ!

Мне захотелось выхватить у Руди телефон и разбить его.

Пикачу!

Пикачу!

Пикачу!

Руди приподнял бровь:

– Нам лучше с ней не спорить. Пойдем, Маргарет.

Дудочник. Рано или поздно каждый платит по счетам.

– Мэгс? – позвал Гарри, когда мы с Руди направились к «Эскалейду».

– Все в порядке, – сказала я, не оборачиваясь. – Я заслужила это.

Я устроилась на пассажирском сиденье внедорожника. Руди завел мотор и развернул машину по дуге назад. За задним сиденьем я увидела что-то похожее на коробку – угольно-черную, издающую приглушенное шипение. Когда Руди завел «Эскалейд» и выехал на полосу встречного движения, коробка сползла назад на несколько сантиметров и ударилась о заднее стекло.

Руди доехал до ближайшего съезда, в нескольких сотнях метров от главной дороги. Здесь стояла мертвая тишина. Никто не мог нам помешать.

Он припарковался. Достал свой телефон.

– Может, хочешь что-нибудь мне рассказать, прежде чем мы?..

Я знала, что он увидит. Ролик, который все в Нортфилде посмотрели после «Горящего фургона». Вирусное видео, жадно впитываемое тысячью глаз.

Еще до того, как Руди включил связь, у меня возникло то же чувство, что и той ночью, когда я дрожала в постели, представляя, как аэромены стучат по крыше нашего трейлера. Жуткое ощущение, что нечто демоническое возвращается домой, чтобы устроиться на ночлег.

Смех.

Так начался клип. Ни света, ни цвета, только черный экран и издевательский подростковый смех.

Затем на экране iPhone Руди появилось размытое изображение.

Ракурс менялся, пока камера не сфокусировалась на объекте съемки – фургоне, черном, как сотня ночей, слившихся воедино.

«Нам представляется редкий шанс понаблюдать за отбросом общества в естественной среде обитания», – произнес нараспев какой-то парень, а затем истерически захихикал.

Ракурс вновь сменился, в кадре появились Аллан Теллер, Уилл Стинсон и Чед Дирборн, стоящие на почтительном расстоянии от фургона. Их кожа была мертвенно-бледной, в глазах читалось жутковатое возбуждение.

Они начали снимать сразу после того, что произошло с ними и Плам в ту ночь. На момент съемки она еще находилась в фургоне.

«О господи, это она!» – Голос Уилла звучал испуганно.

Дверь фургона скрипнула. Внутри царила темнота, и, когда Плам выбралась наружу, мальчики дружно зашипели.

Она вышла из фургона скрючившись, как старая карга, выбирающаяся из хижины из прутьев.

– Шестой… – прошептал Руди. Ямочки на его щеках и лбу блестели от пота. – Теперь я все понял.

Камера повернулась в сторону, будто Аллан не мог вынести вида Плам. Когда ракурс изменился, камера уловила, как Уилл присел на корточки в позе человека, находящегося слишком близко к месту взрыва.

Плам засветилась. Не тем лучезарным сиянием, которое, как уверяют нас авторы любовных романов, должно появляться у женщины после первого раза. Она выглядела так, как, по утверждениям историков, выглядели жертвы атомной бомбардировки в зоне радиоактивных осадков в Хиросиме – те, кто не сгорел при взрыве, но умер от сильного радиационного отравления несколько дней или недель спустя. Нездоровый плутониевый свет.

Сидя в «Эскалейде» и пересматривая видео, я вдруг вспомнила то же, что и в ту ночь на вечеринке.

Шестой класс. Классный час мистера Годфри. Тем утром меня тошнило. Кишки будто вывернули наизнанку. Мы с Плам, как и всегда, сидели за соседними партами. Когда боль от живота перешла к бедрам, я подняла руку:

– Мне нужно в туалет.

Я забралась в кабинку. К тому времени, как села на унитаз, по моим джинсам начало расползаться темное пятно. Сначала мне стало очень стыдно: я подумала, что описалась. Но потом я расстегнула джинсы и увидела кровь. Много крови.

Я вытаращила глаза на красные пятна, пропитавшие трусы. Первоначальный страх, что я, должно быть, истекаю кровью, быстро прошел. Я знала, что случилось, – но абсолютно не понимала, что мне с этим делать.

Дверь кабинки открылась. Плам проскользнула внутрь. Я была шокирована и уязвима, боялась, что кто-то увидит меня в таком состоянии. Но Плам оставалась спокойной, хмыкнув только:

– У тебя месячные.

– Я знаю, но что мне теперь делать?

Плам оторвала от рулона горсть туалетной бумаги. В тот момент мы были парой неопытных хирургов, пытавшихся зашить рану дешевым однослойным пластырем. Плам все это завораживало: кровь, румянец на моей коже… Мое смущение усилилось. Что мне делать? Ни у кого из нас не было толстовки, которую я могла бы повязать вокруг талии в надежде скрыть пятно.

– Мы поменяемся джинсами, – сказала Плам, – ничего страшного. Наденешь мои.

Поняла ли я тогда, что за подарок она предлагала? Дала ли себе время хорошенько подумать, прежде чем соглашаться? Там, в кабинке, такой тесной, что наши тела соприкасались, мы обе сняли штаны. Джинсы Чарити были немного велики, но не сползали.

Она натянула мои джинсы и трусики, и остывающая кровь прилипла к ее бедрам. Она улыбнулась.

– Вот так, Чер. Уже лучше, правда?

– Ты просто вернешься на урок вместе со мной? – спросила я, когда мы подошли к дверям туалета.

– Не, – Плам покачала головой, – пойду домой. Прогуляюсь пешком.

«Гулять» ей предстояло пять километров. Обычно мы ездили на школьном автобусе.

– Скажи мистеру Годфри, что я осталась в туалете, ладно? Они позвонят маме, но я вернусь домой раньше, чем меня кто-нибудь хватится.

– Ладно. – Вот и все, что я сказала.

Плам робко коснулась моего запястья. Затем она скрылась. Я вернулась в класс. Увидев, что Чарити со мной нет, мистер Годфри пошел в кабинет директора. Я прикинулась дурочкой.

В тот день Чарити всю дорогу домой шла пешком, в основном через лесополосу и фруктовые сады, но иногда и по обочине дороги. В моих окровавленных джинсах. Когда я увидела их в следующий раз, они были безупречно выстираны и высушены в автоматах в трейлерном парке. Плам протянула их мне аккуратно сложенными.

Это воспоминание промелькнуло у меня в голове, когда я сидела рядом с Руди и смотрела видео.

На экране телефона мы увидели, как Плам ковыляет прочь от фургона. Выпрямившись во весь рост, она указала пальцем. Камера повернулась, показывая, что она выбрала Уилла Стинсона.

– Ты, – выдохнула она за кадром. – Мой.

Уилл засмеялся – нет, он захихикал, как испуганная птичка.

– Мой. – Затем она ткнула пальцем в Чеда. Наконец, ее рука повернулась, и Плам указала прямо на камеру. – МОЙ.

Изображение снова изменилось, и я увидела далекий костер, к пламени которого присоединилось множество маленьких огоньков. Как светлячки, но я знала, что все намного прозаичнее.

Это были телефоны. Десятки телефонов.

Студенты были подсознательно предупреждены – покалывание во внутреннем ухе, волоски на затылках встали дыбом, – что затевается что-то дьявольское. Все собрались, достали телефоны и направили объективы на веселую неуклюжую старуху, которая, пошатываясь, вышла из фургона, чтобы выставить себя на посмешище.

– Тощие сучки… – прошепелявила Плам. – Тощие сучки… Я собираюсь сожрать несколько тощих сучек… тощих сучек. – Ее слова приобрели интонацию скандирования. – Тощие сучки, тощие сучки, я съем несколько тощих сучек.

Из динамиков телефона в руке Руди раздался смех. Это были не только Уилл, Чед и Аллан – вся долина наполнилась лихорадочным, безумным смехом, граничащим с визгом, как будто зрители наблюдали, как кто-то обливает себя керосином и проводит зажженной спичкой по подолу своей блузки… потому что именно это Плам и делала, не так ли? Символически поджигала себя этим непростительным актом эксгибиционизма, впервые в жизни выставляя себя на всеобщее обозрение только для того, чтобы быть разорванной на части насмешками.

Видео замедлилось до тягучего темпа, смех стал вязким, когда камера заскользила по толпе. В кадре мелькнули Миранда, Трини и Коди Эванс, Деннис Уикс и многие, многие другие.

«О боже, – пронеслось у меня в голове. – О, пожалуйста, нет…»

Я хотела вырвать телефон из рук Руди, пока он не увидел, но… но…

Там была и я. Маргарет Джун Карпентер. Стояла в толпе.

На моем лице был тот же ужас, что и у всех остальных.

Кадр застыл на мне на мгновение. Просто еще одно лицо в толпе.

Видеозапись снова ускорилась. Кадр опять переключился на Плам. К тому времени она уже приближалась к камере, ее голова подалась вперед – хищный зверь вышел на охоту.

– СУЧКИ! ТОЩИЕ СУЧКИ, Я СОБИРАЮСЬ СОЖРАТЬ ВАС ВСЕХ, ТОЩИЕ СУЧКИ!

Сгорбившись, она бросилась на Чеда, Уилла и Аллана. Мальчики испустили дружный вопль – какую бы историю они ни рассказывали в последующие дни, в тот момент они были напуганы до смерти – и бросились врассыпную.

На последнем кадре Плам сворачивала в лес и бежала по берегу озера.

В наступившей тишине было слышно, как что-то зашевелилось внутри «Эскалейда».

Из черного ящика на заднем сиденье донесся какой-то звук. Что-то задвигалось, будто потягиваясь.

– Расскажи мне, что произошло, – попросил Руди, постучав по телефону, – после этого.

В ту ночь, когда оцепенение прошло, мы с Гарри отправились на поиски Плам. Попытались пойти по ее следам. Безуспешно. Когда мы вернулись к костру, вечеринка еще не закончилась. Я пыталась найти Чеда, Уилла и Аллана, прекрасно понимая, что они совершили что-то ужасное, – но к тому времени они тоже исчезли.

Все, я имею в виду, все, кто был на «Горящем фургоне», смотрели ту или иную версию видео. Опубликовали в интернете только одну, но многие успели заснять свой собственный «сувенир на память». Плам выбиралась из фургона, хищно изогнувшись. Шипела что-то о тощих сучках. Выглядела… господи, как настоящий монстр.

Когда на следующее утро, через час после того, как проглотила противозачаточную таблетку, я пришла в Вуди-Нот, Эстель сказала мне, что Чарити домой так и не вернулась. «Она придет, когда будет готова», – добавила она. И я ушла в школу, это был один из моих последних дней перед затворничеством в своей комнате. Аллан тем временем опубликовал видео, и к середине дня его увидели все в Нортфилде – от перваков до старшеклассников, а еще все учителя, Дикки О’Рейли и другой персонал. Затем стали публиковать нарезки, ремиксы и гифки. То, над чем можно было поржать. А вот оригинальная запись, снятая под этими странными ракурсами… Я спорить готова: никто не нашел бы ее смешной.

Большинство из тех, кто посмотрел видео, и знать не знали, кто такая эта Чарити. И вдруг за одну ночь она стала самой известной ученицей в школе. А когда видео перешагнуло интернет-порог и попало в инфополе других школ, она стала самой известной личностью во всем городе.

Известность никогда не приносит ничего хорошего. Известность – это не про любовь, не про уважение, не про восхищение. В мире нет ничего более обесчеловечивающего, чем слава.

Видео, а также продолжающееся отсутствие Чарити подпитывали слухи. Все складывалось для тех парней просто идеально: Чарити никак не могла оспорить их версию событий. По прошествии двадцати четырех часов слухи, созданные Мирандой с подружками, обрели конкретику и превратились в правду.

В то субботнее утро я нашла Плам на качелях в Вуди-Нот. На тех самых, на которых мы так любили качаться в детстве. Я села рядом с ней.

– Я не должна была тебя бросать, Плам.

– Это не твоя вина.

– Моя. Правда моя. Я же обещала тебя защитить.

– Я тебе уже сказала, что это не так.

– Эти ублюдки… они тебя изнасиловали, да?

Есть вещи, которые ощущаешь кожей, и те, что чувствуешь сердцем, но самые глубокие эмоции проникают в душу. И именно душой я поняла, что Плам лишилась девственности. Хуже того, я знала, что это произошло в то же время, когда я переспала с Гарри. Она бы никогда не пошла в тот фургон, если бы знала, что случится. Возможно, она просто сделала то же самое, что делали миллиарды девушек нашего возраста: позволила себе поверить, что действительно нравится парню ее (или коллективной) мечты, что он замечает и любит ее.

– Ты сказала Эстель?

– Ага, первым делом. Что ей делать с этой информацией?

– Тогда пойдем в полицию. Подадим заявление.

– Чер, ты совсем не так все поняла. Никто меня не…

– Да, я знаю, что ты так думаешь. Но, Плам, поверь мне: это было изнасилование.

– Нет. Извини, если я не оправдала твоих ожиданий.

Приблизившись на качелях к Плам, я обняла ее.

– Пламми, дело совсем не в этом. Просто… я не хочу, чтобы им это сошло с рук.

Обращение в полицию усложнило бы ее жизнь еще больше. Но без него слухи было не остановить.

Во что она была одета?

Насколько напилась?

Ей нужны были деньги?

Они такие хорошие ребята.

У нее нет никаких доказательств.

Лгунья.

Парни сказали, что она их шантажировала.

Все ради денег. У таких, как она, все всегда ради денег.

Хочет испортить жизнь этим парням. Сумасшедшая сука из трейлерного парка.

– Мы меняемся, Чер, – сказала Плам. – Все мы так быстро меняемся, что это трудно осознать.

Она сжалась на качелях, как будто ожидала, что я рассмеюсь. Глядя на это, я почувствовала себя худшей подругой на свете.

– Грядет новое будущее. Для нас обеих, Плам.

– Чер, перестань. Ты ведь поступишь в колледж, не так ли? Станешь писательницей. – Она положила голову мне на плечо. – А я однажды возьму книгу в магазине, увижу твою фотографию на обложке и скажу: «О, а я ее знаю. Мы выросли вместе». Не знаю, кому я это скажу, но обязательно скажу.

– Ты тоже совершишь великие дела.

– Я не просила меня утешать.

– Мне так жаль, что меня не было рядом с тобой. Но мы можем все исправить.

– Нельзя исправить то, что уже случилось. Но знаешь что? Однажды ты напишешь обо мне. Так или иначе, но ты меня не забудешь.

Даже тогда мне показалось, что это прозвучало угрожающе.

– Люди отдаляются друг от друга, Черри, даже родственные души.

От ее сокрушенного пожатия плечами у меня мурашки побежали по спине. Жар ее тела был невыносим.

– Только не мы, Плам. Я действительно не хочу тебя терять.

– И я не хочу. Но так и будет.

Мы качались в тишине. Облака проплывали над обрывом.

Несколько дней спустя она пропала. И вот мы здесь.

– Ты не хочешь рассказать мне, что случилось, а? – спросил меня Руди. – Ладно. Сомневаюсь, что это так уж важно.

Он поднял палец:

– Вот что! Хочешь, я покажу тебе кое-что интересное?

И сам себе ответил:

– Нет, не хочешь, конечно не хочешь. Но я все равно покажу.

– Выпрыгивай. – Руди открыл дверь.

К тому времени, как я подошла к задней части «Эскалейда», багажник был уже открыт. Там лежала черная коробка, напоминавшая ящик с игрушками, владелец которой очень увлекался военной темой.

– Позволь мне быть совершенно откровенным, Маргарет, – начал Руди. – Я богатый человек. Безумно богатый.

Он говорил так, будто читал спонтанный монолог о том, о чем никогда прежде не задумывался.

– У некоторых людей не должно быть денег. Богатство только развязывает им руки. Но вселенная… – Он смущенно пожал плечами. – Ей, похоже, плевать на все наши идеи о честности и справедливости.

Достав из кармана гладкий блестящий овал, он нажал на одну из кнопок на его поверхности.

Черная коробка выдвинулась из «Эскалейда» на рельсах и остановилась, как только задняя стенка коснулась края багажника. С механическим жужжанием она опустилась на гравий.

Коробка была сделана из материала, который я никогда раньше не видела. На одной из боковых панелей компьютера отображались показатели жизнедеятельности: частота пульса, уровень кислорода в крови.

– Жаль, что я не посмотрел это видео раньше, – сказал он. – Может – хотя вероятность этого и весьма мала, – тогда все сложилось бы по-другому.

Солнечные лучи длинными полосами тянулись по углам коробки. В пустом взгляде Руди я снова увидела Кейси Хогарта. Я вспомнила тот день, когда Кейси, схватив за рукав, повел меня с детской площадки в свое секретное место у ограждающего школу забора. Опустившись на колени, он раздвинул опавшие листья, чтобы показать мне голову куклы Энни Рейнольдс. Куколка Молли пропала на прошлой неделе, когда Энни принесла ее в класс, чтобы показать остальным. Энни так плакала, что мисс Фэйрчайлд организовала поисковую группу. Наш класс обыскал классную комнату и площадку в поисках Молли, но никто не мог ее найти. И вот голова Молли обнаружилась под гниющей листвой. Ее глаза отсутствовали, и в пустых пластиковых глазницах поселились насекомые: многоножки и жуки.

«Как ты думаешь, она видит то же, что и они? – спросил меня Кейси, и с его желтоватых губ слетела слюна. – Молли может видеть глазами сороконожки?»

– Что на самом деле случилось с Чарити?

– Можно сказать, что она совсем изменилась, – сказал Руди. – Той девушки, с которой ты росла, больше нет.

В душном воздухе раздался стрекот сверчков. Руди нажал вторую кнопку на пульте управления.

После серии щелчков внутри коробки поднялась ее крышка. Изнутри потянулись струйки охлажденного воздуха. Металлические нити соединяли крышку коробки с ее основанием. Они удлинялись, заполняя расширяющийся зазор в ромбовидной сетке.

Что-то скрывалось за этой тонкой паутиной. Я не смогла четко увидеть, что именно, но и так прекрасно поняла: там прячется что-то совершенно неестественное.

– Все в порядке, дорогая, – сказал Руди. – Поздоровайся с гостьей.

Над краем коробки показалась изогнутая фигура. Движение было прерывистым, каким-то механическим.

Выпуклый скалистый камень. Камень, сделанный из плоти.

Это голова, Маргарет.

В этой коробке скрывался кто-то живой.

Массивные глаза занимали почти всю верхнюю часть головы; пара выпирающих дискотечных шаров. Я с тихим ужасом заметила, что они были фасетчатыми. Более тысячи плоских стеклышек, составляющих каждый глаз, отражали солнце. Рот был вовсе не ртом, а трубкой из молочного хряща, открытой с одного конца в виде воронки. Воронка выступала из-под глаз, изогнутая и искореженная, как окурок сигареты. Остальная часть головы была почти лысой: там и сям торчали пучки волос.

И один из этих пучков был перевязан красивой красной ленточкой.

А еще у существа в коробке была пара миниатюрных, до жути человеческих ушей.

– Она довольно пугливая, – услышала я слова Руди. – Не любит чужих. Отойди-ка в сторону. Да, эта защитная сетка сделана из самого прочного металла на земле, но к чему искушать судьбу?

Запах, доносившийся из коробки, был пыльным, едким и странным – что-то неописуемое выходило из пор этого нечто живым туманом. Существо хрипело, звенело – наверное, то же самое можно услышать, если приложить ухо к циферблату старинных часов и послушать тиканье их медных шестеренок.

– Скажи привет этой милой девочке, а, Пятая? – Руди весь сиял от гордости.

Существо взвизгнуло. Вся коробка задребезжала, покачиваясь на креплениях. Она в любую секунду могла опрокинуться, упасть на землю, обрекая несчастную игрушку внутри на…

– Свет тебе глаза режет, да? – успокаивающе спросил Руди, а потом повернул голову в мою сторону: – Глаза Пятой фототропны. Она получила эту черту от бражников «мертвая голова».

Макушка этого существа была покрыта вздувшимися венами. Смещенные костные пластины пульсировали, готовые вот-вот развалиться и обнажить все странности, наполнявшие череп.

– Поиграй с куколкой, – ласково сказал Руди. – Тебе она всегда нравилась.

Послышалось какое-то шевеление внутри коробки, где, должно быть, пряталось все остальное нечестивое тело этого создания. Показалась голова пластиковой куклы. У нее были выбиты глаза, рот провалился, как будто его расплавили аккумуляторной кислотой. Куколка Молли. Бриллиантовые грани глаз существа беспомощно вращались безумными спиралями…

Хы багы а-а еа-а-а.

Звуки исходили из трубы на ее лице. Лоскуты кожи хлюпали, сочась густой слизью, напоминающей собачью слюну.

– Отойди, сейчас же. – Руди схватил меня за локоть.

И снова оно закричало: «Хы багы а-а еа-а-а!» – и тут я наконец с ужасом поняла.

Не смотри на меня.

Вот что оно пыталось прокричать.

НЕ СМОТРИ НА МЕНЯ.

В следующее мгновение я почувствовала резкую боль. Не физическую – чьи-то пальцы будто схватили мой мозг и потянули.

Я вырвалась из хватки Руди, когда истеричный внутренний голос завопил: «Нет, не надо, Господи, нет», – и поймала себя на том, что мне хочется обнять это… чем бы оно ни было.

Еще одно движение. Отрывистое хлопанье крыльев. Что-то вонзилось в металлическую сетку. Мелькнуло что-то похожее на столб, но полупрозрачный – бесконечная сосулька летела мне прямо в лицо…

Руди схватил меня за воротник и дернул вниз. Сосулька вонзилась в то место, где мгновение назад был мой череп, как игла швейной машинки.

Крышка коробки опустилась. Как только сработали автоматические замки, ко мне вернулась способность ясно мыслить. Большой палец Руди лег на кнопку пульта дистанционного управления.

Руди слез с меня, и я села, ошеломленная. Он осторожно смахнул прилипшие к моей щеке осколки гравия. Сел, скрестив ноги, лицом ко мне и уперся ладонями в колени.

– Итак. У тебя, должно быть, возникло множество вопросов.

Не в силах даже кричать, я просто сидела на земле, раскинув ноги, совершенно ничего не осознавая.

– Ч-что это?..

– Мое творение. Я работал над ним довольно долгое время.

– Но зачем? – Ни один другой вопрос за всю мою жизнь не казался мне столь важным.

– Потому что раньше ничего подобного не существовало, – спокойно ответил он. – А теперь существует. Скажу тебе сразу: Пятая – не единственный ребенок в семье. У нее пять сестер. И все они близняшки. С одной из них ты уже познакомилась…

Я закрыла глаза.

Заткнись. Не произноси больше ни слова. Пожалуйста.

– Шестая. Ты ее знаешь как…

Нет, нет, нет, нет-нет-нет-нет-НЕТ-НЕТ-НЕТ-НЕТ-НЕТ-НЕТ-НЕТ.

– …Чарити Этуотер.

Я открыла глаза. Лицо Руди излучало нездоровую радость.

– Женщина, которую ты считаешь матерью Чарити, не рожала ее. Я платил ей, чтобы она играла роль заботливой мамы в нашем театре импровизации. Но настоящей матери у Чарити Этуотер нет. Только отцы.

Он повозился с пультом дистанционного управления. Механизмы зажужжали. Коробка начала подниматься с земли.

– Ты лжешь, – сказала я, когда коробка была убрана обратно в «Эскалейд».

Багажник внедорожника беззвучно опустился. Руди похлопал меня по колену.

– Существо, знакомое тебе с детства, – медленно и терпеливо проговорил он, – с которым ты выросла, которое весь мир считал девушкой… Впрочем, да, она и была девушкой. Но еще и чем-то гораздо, гораздо большим, чем человеческая особь. Шестой объект – концептуальная гибридная форма жизни, возникшая из человеческого разума. Как и Пятый. Как и Первый, Второй, Четвертый и Третий, земля им пухом.

Он придвинулся ближе. Гравий заскрипел по его бедрам.

– Могу я быть с тобой совершенно откровенным?

Руди поежился под лучами июньского солнца. Можно было подумать, что вес того чудовищного механизма, который он привел в движение, вот-вот раздавит его в пыль.

– Веришь ли ты, что человек может застрять в одном моменте своей жизни? Наверное, ты еще слишком молодая, чтобы понять, о чем я. Но ничего. Думаю, к концу сегодняшнего дня это изменится. Со мной это случилось много-много лет назад, я тогда был еще мальчишкой. Не буду утомлять тебя подробностями, но в тот день, – он сложил ладони вместе, растопырил пальцы и свел их кончики, – образовался пузырь. Временной пузырь. И я застрял внутри него. Когда это происходит, ты наблюдаешь, как другая версия тебя самого – та, кем ты мог бы стать, если бы не этот момент, – уходит в будущее, которого ты никогда не коснешься.

– Чарити родилась в тот самый день, в моем подсознании. Как и та юная леди, – он кивнул в сторону «Эскалейда», – и ее сестры. Все они – результат этого временного пузыря. Я так и не смог избавиться от воспоминаний о том дне.

– А вы пытались?

Какой бы невероятной ни была история Руди, она отдавалась в моей груди глухим стуком искренности. Все, что я увидела сегодня, вплоть до коробки, подтолкнуло меня принять все это как истину.

– Добыча, за которой мы сейчас охотимся, – продолжал Руди, – похожа на Пятую, но больше и сложнее. Теперь я уверен, что с Шестой все пошло по плану. Теперь она осознает, кем является: мы в этом уже убедились. Она планировала все это уже долго, не потеряв ни капли своих интеллектуальных способностей во время восхождения к более высокому уровню жизни, изучая свои новые возможности… Она стала потрясающе способной хищницей.

Он говорил так о Плам – о девочке, которая отказывалась нанизывать червей на рыболовный крючок и ловила пауков в чашку, чтобы унести их из своего трейлера, пока Эстель их не раздавила.

– Маргарет, на той вечеринке… – сказал Руди. – Посмотрев это видео, я могу твердо сказать, что именно там и началось преображение Шестого объекта. Не стоит тратить время на объяснения, достаточно сказать, что каждому из моих испытуемых требуется триггер – событие, которое запустит хромосомный каскад и активирует восхождение от их предыдущего состояния к тому, чем они станут. Та вечеринка, те парни, которые снимали ее, чьи безумные лица я видел, когда менялся угол обзора камеры… Чарити переспала с ними, да?

– Они изнасиловали ее.

Руди рассмеялся таким пронзительным смехом, что у меня мурашки побежали по коже.

– О нет! Нет, нет, нет, не-е-ет! Если они пошли с Чарити в фургон, то это было на ее условиях. Она заманила их, сделала все, что ей было нужно, и пометила их на будущее – чтобы потом уже найти и полностью завладеть ими.

Пометила. Я вспомнила Плам в долине, освещенную далекими отблесками костра, указывающую на каждого из мальчиков по очереди.

Мой, мой, МОЙ.

– Чарити пропала вскоре после той вечеринки, не так ли?

– Да, – сказала я наконец. – Она не вернулась домой после вечеринки. Но в конце концов все-таки пришла, побыла дома пару дней. А потом исчезла навсегда.

– И с тех пор ты ее не видела?

– Нет.

– А что случилось с теми молодыми людьми?

– Они тоже пропали.

– Сначала Чарити, потом мальчики?

Я кивнула.

– Ты знаешь, это потрясающе. Я столько сил, столько денег потратил на наблюдение за моими подопечными, но только сейчас понял, как она пропала. – Он цокнул языком. – Подросткам свойственно скрывать свой мир от взрослых, да? Вы, ребята, самая тайная организация на свете.

– Вы наши враги, – сказала я, имея в виду не Руди и его людей конкретно, а всех взрослых. Ни одному из них нельзя полностью доверять, даже тому, кто выглядит более-менее приятным человеком.

– Ну, вот что я тебе скажу, – сказал Руди. – Не хотелось бы мне быть на месте этих парней.

Он встал.

– Не могу больше сидеть на месте. Давай, вставай.

Теперь меня охватило неподдельное любопытство. Если существование моей подруги детства было нелепой шарадой – экспериментом богатого человека, факт проведения которого скрывался от нее всю ее жизнь, – тогда…

– Чарити… Шестая… Кто она?

– Если кратко… – Руди протянул руку. – Она Королева, Маргарет.

Он помог мне подняться на ноги. Поле будто застыло в лучах заходящего солнца. Высоко над нами реактивный самолет оставил инверсионный след на голубом, как на почтовой открытке, небе.

– Королева.

– Именно так. Я и моя команда создали Королеву.

Мы стояли лицом к полям. Виноградные лозы тянулись так далеко, что я не могла их разглядеть.

– Когда королева насекомых достигает половой зрелости, – продолжал Руди, – у нее появляется широкий спектр способностей. Если Шестая теперь действительно Королева, то она обладает силами, не присущими нашему виду. Ты почувствовала самые впечатляющие из них. Тебя потянуло к моему грузовику, к Пятой.

– Я ничего не могла с собой поделать.

– Всему виной феромоны Пятой. Королевы насекомых используют их как рычажки давления. Из всех моих созданий только Пятая обладает такой способностью – и теперь еще и ее сестра.

– Но почему это действует на нас? – глупо спросила я. – Мы же не насекомые.

– Пятый объект развил эту способность после трансформации. Должно быть, ее феромоны адаптировались, чтобы иметь возможность действовать на нас с тобой. – Он поднял палец. – И у меня есть все основания полагать, что способности Шестой намного превосходят способности Пятой.

Солнце припекало мне шею. Пот пропитал джинсы. Я заметила выпуклость пульта дистанционного управления. Руди засунул его в маленький карманчик – кармашек для часов, как называл его мой отец – своих джинсов, так, что выглядывал кожаный язычок брелка.

– Есть вещество, которое вырабатывают только матки. Нижнечелюстной феромон. Хотя у ос, пчел и муравьев он немного отличается, это один и тот же базовый элемент. – Руди пнул комок глины. Картофельные жуки сновали по выжженной земле.

– На Земле только три соединения когда-либо были признаны не поддающимися научной классификации, то есть их химический и молекулярный состав не поддается каталогизации ни в одной из известных таблиц или страт. Одно из них – материал, найденный внутри Энсисхеймского метеорита, который упал на землю в 1492 году. Второе – организм, выловленный ярусом траулера из траншеи над глубинным разломом в Адриатическом море. Он разорвался от избыточного давления, так что никто не знал, что это было и существовали ли другие подобные ему. Последним неклассифицируемым соединением является как раз нижнечелюстной феромон королевы – НФК.

Руди наклонился и подобрал одного из убегающих картофельных жуков. Он закинул его себе за пазуху.

– Большинство феромонов передаются по воздуху, – продолжил он, – ничего особенного. – Но нижнечелюстной феромон выделяется в виде жирового соединения. Как только он попадает в полового партнера, королева может командовать им с большого расстояния, приказывая искать почки для опыления, атаковать или отступать. Она руководит тысячами партнеров одновременно, как дирижер управляет струнными и медными духовыми в своем оркестре.

Слова Руди заставили меня почувствовать себя так, словно меня накачали фреоном – газообразным хладагентом, который содержался в холодильниках, снятых с производства.

– Мы изучаем НФК уже сто лет, но так и не приблизились к пониманию того, как это работает. Да, люди выделяют феромоны – с испражнениями, через стенки влагалища и железы, – но это лишь бледное подобие того, что творится в мире насекомых. Если Шестая может создавать свою собственную версию НФК… Ты только представь, Маргарет! Полный контроль на расстоянии многих километров! Невидимый поводок, который дает тебе неоспоримую власть над другим человеком. В царстве насекомых, или королевстве, это обязательное условие. Для нашего вида это было бы самым преступным злоупотреблением властью, какое только можно вообразить. Но что, если тот, кто владеет им, не руководствуется человеческими понятиями о сочувствии или морали? Что, – сказал он после паузы, – если его единственное желание – месть?

– Если у нее такая дьявольская сверхспособность… Откуда мне знать, что она не командует тобой?

Руди улыбнулся.

– Наверное, точно знать нельзя. И это вдвойне относится к этой Серене. Голос в трубке. Пойдем. Нам пора возвращаться.

Дальше по дороге другие машины казались пятнышками на фоне елей. Феромоны Пятой остались на моей коже – миллионы рыболовных крючков, привязанных к невидимым лескам, ждущие, когда за них дернут.

– Да садись, – рявкнул Руди. – Она не сможет прикоснуться к тебе, находясь в своем «доме». Он герметичен.

Я неохотно села обратно в «Эскалейд». Мой взгляд упал на карман Руди, из которого все еще торчал брелок.

– Серена, значит… Ты, наверное, заметила уже, что Пятая… – сказал Руди, заводя внедорожник. Он задумался, подбирая слова. – …выглядит, ну, прямо скажем, не как топ-модель. Дети бы ее точно испугались.

Он дал задний ход, разворачивая «Эскалейд».

– Шестая наверняка выглядит немногим лучше. Она уже недостаточно похожа на человека, чтобы находиться среди нас. Значит, ей пришлось выбрать себе замену. Кто-то, кто мог бы заниматься ее публичными делами, находясь под ее полным психическим контролем. Кто находится под ее контролем и связан с Шестой неразрывной психической связью.

– Так что… Серена – это, типа, ее Ренфилд?

Руди хлопнул по рулю.

– Ха! Да, именно так! Ее Ренфилд.

– Где она могла найти кого-то подходящего?

– В другой школе? Может, вообще какую-то бездомную подобрала с улицы. Поверь, выбора у нее было предостаточно.

Когда «Эскалейд» двинулся обратно по дороге, а пятнышки превратились в человеческие фигуры, меня мучил один вопрос.

– Вы сказали, что этих сестер было шестеро. Вы их всех растили в трейлерных парках и… ну, знаете, в бедных районах?

– Ты уверена, что хочешь знать ответ?

Пятая забарабанила по своей коробке что-то вроде азбуки Морзе. Я не могла выкинуть из головы образ ушей Пятой. Крошечные дырочки в мочках, наверняка проколотые в торговом центре J&CO, – уши совершенно обычной девочки.

– Да, – наконец сказал Руди. – Все они жили как отбросы общества. Я был удивлен, с какой готовностью их Наблюдатели согласились на предложение. В итоге я заплатил намного меньше, чем планировал. С другой стороны, людям, у которых денег совсем нет, даже небольшая сумма может показаться миллиардами.

Маргарет, как только этот «Эскалейд» остановится, как только вы с этим психом выйдете из машины, ты просто обязана что-то предпринять.

Меня все сильнее охватывало жуткое предчувствие. Что меня, будто осужденную, вели на казнь. Привязывали, как ведьму к столбу перед сожжением. Мне нужно было сбежать. Этим людям было абсолютно плевать, выживу я или нет, Серене – уж тем более.

Я была лишь винтиком в большом механизме. Гарри тоже. Уберешь – и ничего не изменится. Поскольку я понятия не имела, в какой момент перестану быть для них полезной – может, я уже перестала, – не было никакой возможности предсказать, когда комнатная собачка Руди приставит свой пистолет к моему затылку и нажмет на спусковой крючок.

Сейчас или никогда. Сейчас или никогда. Сейчас или никогда…

«Эскалейд» остановился. Я обратила внимание на расположение других машин. «Малибу» стоял носом к виноградному полю. Ключи от него должны были быть у Джеймсона. А у Руди – от «Эскалейда».

Но ключи от «Гео» Гарри остались в машине. Руди оставил их торчащими из замка зажигания, когда выходил из машины.

Я вышла из «Эскалейда» с уже готовым планом действий. Возможно, глупым, из-за которого я и все остальные могли погибнуть. Если это не сработает, Рой может всадить пулю мне в лоб. В голову Гарри тоже: зачем он им будет нужен сам по себе?

Сердце у меня колотилось как сумасшедшее, пока я огибала бампер «Эскалейда». Гарри сидел на капоте своего «Гео»; он выглядел нормально, его взгляд прояснился. Я послала безмолвную мольбу во влажный воздух.

Пожалуйста, Гэр, помоги мне.

Я поравнялась с Руди, когда он подошел ко мне со стороны водителя. Я бы не сказала, что он заметил угрозу, но вот Рой – с его тонкой интуицией – возможно, и понял, что я задумала. Времени рассуждать, уговаривать себя уже не было. У меня был только один шанс. Сейчас или никогда.

…сейчас или никогда… сейчас или никогда… сейчас или никогда… Сейчас… Сейчас! Сейчас! Сейчас! Сейчас!

Небрежно, как будто указывала на что-то: «Эй, смотри!» – я протянула руку к Руди. Он повернулся, нахмурив брови, когда мои пальцы коснулись его бедер.

У меня в голове промелькнула абсолютно идиотская мысль: «Он что, думает, я ему подрочить собираюсь?» – пока я большим и указательным пальцами нащупывала брелок в его кармане.

Легчайшим движением я вытащила пульт дистанционного управления. Получилось весьма недурно для начинающего вора-карманника.

Рой отреагировал мгновенно. Опустив голову, он бросился прямо на меня. Его андроидоподобные движения ошеломили меня, и пульт выскользнул из пальцев, упав на гравий.

Черт, черт, черт…

Я рухнула на землю, пытаясь нащупать брелок, и меня накрыла тень, когда кто-то – должно быть, Руди – швырнул меня вперед с такой силой, что задребезжали кости.

Однако прежде чем упасть, я схватила пульт и бросила – он полетел по высокой дуге над Роем, который прыгнул, чтобы поймать его. Пульт пролетел двадцать метров, приземлившись точно там, куда я целилась.

Прямо в руки Гарри.

– Нажимай на кнопки! – закричала я. – На все!

Плохой Гарри понял задание, благослови его Господь.

Фшух.

Именно такой звук издал багажник «Эскалейда», когда открылся.

Во всяком случае, его я слышала, лежа лицом вниз на гравии.

Вжиииии-хиии.

А с этим коробка Пятой выскользнула по полированным направляющим из багажника внедорожника и опустилась на землю.

– Это была изумительно плохая идея, Маргарет, – сказал Руди.

Когда крышка коробки поднялась, из нее повалил пар и вольфрамовая сетка натянулась.

Изнутри донесся оглушительный вопль, заставивший скворцов взлететь с линий электропередач.

Пятая врезалась в крышку. Металл прогнулся, заклепки заскрипели.

Подтянув колени под себя, я бросилась туда, где находился Гарри. Пальцы Руди зацепились за шлевку моих джинсов, и я несколько шагов проковыляла по гравию, мультяшно шлепая кроссовками, прежде чем вырвалась.

– Дорогая, – услышала я его уговоры, – не надо…

Запрокинув голову, я увидела, как Пятая врезалась в крышку с такой силой, что коробка оторвалась от земли и покатилась назад. Она ударилась об «Эскалейд» и, отскочив, упала на бок.

Гарри уже сидел за рулем. Я обежала капот «Гео», и он повернул ключ в замке зажигания; мотор закашлялся и заскрежетал.

Давай, старая ты развалюха. Мы провели часы в автомастерской, тебя холили-лелеяли, так что не смей сейчас нас подвести.

В следующий раз, когда Пятая бросилась к крышке, вольфрамовая сетка порвалась начисто; нити лопнули, мягко оседая на гравий.

Сквозь ветровое стекло «Гео» я видела, как Пятая выбирается из коробки.

Если и оставалось какое-то неверие в то безумие, которое Руди и его команда воплотили в жизнь, то оно исчезло, когда это тело распрямилось – часть за частью, конечность за конечностью.

В жарком мареве того июньского дня Пятая выглядела так, словно прошла сквозь пространственные врата с другой планеты, которую наши самые мощные телескопы не смогли бы отметить на звездной карте. Каждая ее черта была до боли знакомой, и все же все они казались чуждыми. Она вытянулась из своей коробки, контуры округлились, как будто тело накачали анаболиками. «Нет, это аэромен, надутый аэромен», – подумала я. Она потянулась, как ребенок, просыпающийся от какого-то бесконечного сна.

– Что это? – спросил Гарри, трясущимися руками поворачивая ключ. – Мэгс, боже, на что я смотрю?

Тело Пятой было худощавым и жилистым, с изрезанным морщинами, как хобот слона; ее конечности были похожи на полупрозрачные серпы, а массивные руки, размером с обеденные тарелки были согнуты под невозможными углами в запястьях. В некоторых местах она была заключена в хитиновый панцирь – пластины толщиной с ноготь, – и в тот короткий момент, что я держала Пятую в поле зрения, я четко ощутила свинцовый холод ее кожи.

Она прыгала как кузнечик. Эти мелкие создания длиной с палец, кажется, вообще не двигаются при прыжке – они взлетают, как выпущенная стрела. Вот и Пятая взлетела – метров на двадцать в воздух, раскинув руки и ноги на фоне неба – и приземлилась прямо перед Джеймсоном. За окнами пронесся холодный порыв ветра. Кость пробила панцирь Пятой, ослепительно забелев на солнце: прыгала та ее часть, что уже стала насекомоподобной, а вот человеческая такое падение выдержать не смогла.

Руки Джеймсона взметнулись вверх, ладони сложились, словно в молитве. Серповидные конечности Пятой со свистом рассекли воздух.

В следующий момент лицо Джеймсона отрезало одним резким ударом. Оно отделилось от линии роста волос до нижней части подбородка, обнажив мышцы. Результат получился точно такой же, как если бы он подставил голову под проволоку для нарезки сыра.

Хлопок электромагнитного цилиндра «Гео» заглушил чавкающий звук, с которым из черепа Джеймсона начала изливаться кровь, но я видела, как она бьет фонтанчиками из рассеченных пазух носа, видела фиолетовый обрубок языка. Мозг соскользнул с костного выступа над бровями, шлепнулся на рубашку и сполз вниз, пока не оказался у Джеймсона в ладонях – будто Джеймсон пытался сберечь свои последние предсмертные мысли. Он рухнул на колени, как верующий в церкви, захлебываясь жидкостью, хлынувшей из его разрезанных пополам глазных яблок.

Двигатель «Гео» завелся. Гарри переключил передачу на полный ход и нажал на педаль газа, изо всех сил крутя руль; шины заскользили по краю кювета, плюясь гравием, когда машина зацепилась за дорогу.

Раздался звонкий хлопок. В лобовом стекле, немного ниже зеркала заднего вида, появилась дыра. Обернувшись, я уставилась на вторую дыру в заднем стекле и увидела Роя, который балансировал на капоте «Малибу» с длинноствольной винтовкой в руках. Я пригнулась как раз вовремя, чтобы увернуться от второй пущенной в нас пули. От выстрела задрожало шасси. Гарри поравнялся с «Эскалейдом», борт внедорожника снес боковое зеркало «Гео», когда мы пронеслись мимо и выехали на открытую дорогу…

Я осмелилась еще раз оглянуться и увидела в клубах пыли, оставленных шинами «Гео», что Рой переключил свое внимание на Пятую. Она карабкалась по виноградным лозам, пытаясь убежать – и как же я надеялась, что ей это удастся, – но Рой держал ее на мушке, выслеживая сквозь листву. Когда я в последний раз посмотрела на Руди, его лицо было бесстрастным. Он смотрел нам вслед, возможно даже улыбаясь, но к тому времени мы были уже слишком далеко, чтобы знать наверняка.

– Мы идем в полицию.

С момента нашего побега прошло несколько минут. Я продолжала поглядывать в заднее стекло, но пока никто не бросился в погоню. Гарри несколько раз сворачивал, то на одну боковую дорогу, то на другую, мимо садов и фруктовых лавок – этот извилистый маршрут должен был уберечь нас от слежки.

– Поезжай по Мартингроув, – велела я. – По ней можно доехать до Сент-Стивенс, а оттуда доберемся до центра города.

Сняв одну руку с руля, Гарри засунул палец в дыру в лобовом стекле.

– Этот мужик действительно пытался нас убить, – сказал Гарри, охваченный благоговейным страхом. Он снова положил обе руки на руль.

– Ты слышал, что я сказала, Гэр?

– А?

– По Мартингроув в Сент-Стивенс.

– Копы нам не помогут. – Он покачал головой. – Знаешь, как сильно моего кузена Бобби отмудохали два бравых полицейских Ниагары? Он даже ничего не делал, просто прогуливался по пустырю с бутылкой пива. А они набросились на него.

Он склонился над рулем.

– Знаешь, что они нам скажут? Что мы два наркомана. А потом…

– Да плевать, – спокойно сказала я. – Пусть сами разбираются, что происходит.

Поверит ли нам полиция? Точно уж не сразу. Отлично. Я не против, что меня сочтут психованной.

– Ты думаешь, они знают, где мы живем? – спросил Гарри. – Эти парни?

– Откуда мне знать?

– Ну, у меня плохое предчувствие. Что, если они… вдруг они придут к нам домой? Думаешь, они убьют наших родителей?

Эта мысль никогда не приходила мне в голову.

– Зачем им это?

– Откуда мне знать? Они были готовы убить нас. Гребаные психопаты.

– Пожалуйста, Гэр. Просто веди машину.

Мы приближались к развилке. Свернув с Первой улицы налево, мы добрались бы до Мартингроув. Через десять минут мы были бы у полицейского управления на углу Черч-стрит и Карлайл-стрит, рядом с мэрией. Может быть, они завернули бы нас в одеяло и дали выпить чего-нибудь горячего, как героям в конце боевика. А если бы местная полиция не смогла с этим справиться, они позвали бы армию. Или Лигу справедливости, или кого-нибудь еще. Неважно кого.

Мы доехали до развилки. Гарри включил поворотник, притормозил. Затем снова прибавил скорость и проскочил перекресток.

– Гарри?

Его взгляд был прикован к дороге.

– Я знаю, как нам срезать путь.

Мы оба знали, что более быстрого пути в центр города нет. Миновав поворот, мы снова оказались за городом. Ничего, кроме ферм и полей.

– Развернись. – Мой голос дрожал. – Эй. Развернись. Ты едешь не в ту сторону.

– Полиция нам не поможет. – Он немелодично присвистнул. – Они всегда делают все только хуже.

– Гэр?.. Что ты…

Нет. О боже.

– Посмотри на меня, Гарри. Сейчас же.

Когда он оглянулся, – о, какой болезненный у него был взгляд! – события этого дня предстали передо мной в новом свете.

И в этом свете я увидела, как Гарри протиснулся мимо меня, когда я замешкалась у двери в котельную. Как он нашел тайник для телефона в шкафу Аллана Теллера, как будто ему точно сказали, где искать.

Я видела кого-то в тени позади Гарри, кого-то, кто был с ним с самого начала, контролируя его с легкостью чревовещателя.

Весь день. С самого начала. Казалось, нежная рука коснулась моего копчика, подталкивая к новым открытиям. Гарри Кук.

Все служат Королеве.

– Как давно, Гарри? Как давно Чарити…

– Она не Чарити. – У него на шее выступили мурашки. – Они совсем не похожи.

Он судорожно вздохнул.

– Она нашла меня примерно через неделю после «Горящего фургона». Чарити уже пропала, а тебя не было рядом. А вот она была. Я не мог ее увидеть. Но мог… попробовать. – Он облизал губы. – Тебе этого не понять. Как только я почувствовал этот вкус, то уже не мог остановиться.

Я люблю своих мальчиков точно так же. Люблю их так сильно, что готова свернуть их гребаные шеи.

– Остановись, Гарри. Прямо сейчас.

– Я не могу.

– Можешь. Пожалуйста. Еще не поздно. Остановись. Выпусти меня.

– С тобой все будет в порядке. Правда. Твои страдания – последнее, чего она хочет.

– Это ты сам так считаешь? Или она?

Он прикусил губу. Мне стало интересно, не стала ли грань, отделяющая ее (это?) от Гарри, настолько размытой, что он ее больше не видит. Каково это – отдаться кому-то полностью? Может быть, он чувствовал себя свободным. Радостным и свободным.

– О боже. Пожалуйста, не делай этого. Ты не обязан…

– В том-то и дело, Мэгс. – Его руки крепче сжали руль, резина заскрипела под ладонями. – У меня нет выбора. Она у меня в голове.

– Даже сейчас?

– Всегда.

– Если ты сможешь сопротивляться ей достаточно долго, чтобы…

– Ты вела себя так храбро сегодня. – В его глазах стояли слезы. – Мне так жаль. Прости за то, что обманул тебя, прости, что вел себя как последний мудак.

– Ты еще можешь загладить свою вину. Останови машину.

Гарри стиснул зубы. Пот выступил у него на лбу и потек по щекам. Я готова была поклясться, что Гарри пытался бороться с тем, что удерживало его в плену…

Наконец он покачал головой:

– Прости. Я просто не могу.

Перед глазами снова возник образ Гарри, лежащего под домкратом в автомастерской. Игра света и тени разделяла его лицо пополам, от святого до звериного. Плохой Гарри, который отдал бы свою жизнь за десятицентовую заколку для волос.

Мы снова въехали в виноградную страну. Лозы изумрудными полосами взбирались по холмам к подножию откоса. Я и забыла, каким прекрасным может быть тот маленький уголок мира, в котором я выросла. Настолько привыкаешь к его чудесам, что они перестают тебя завораживать.

Возникло желание распахнуть дверь и выскочить наружу. На такой скорости я бы распласталась по асфальту, как тряпичная кукла.

Я представила, как распадаюсь, будто клубок ниток. Желание сбежать тут же испарилось.

Мы обогнали двух доминиканских рабочих, ехавших на десятискоростных велосипедах по аварийной полосе. Несмотря на послеполуденную жару, на них были парки. Один из них помахал нам рукой.

Когда мы въехали на изрытую выбоинами парковку в тени перерабатывающего цеха № 1, меня охватило чувство дежавю.

Фермы Ларк-Хилл. Три похожих на пещеры перерабатывающих цеха. Их прозвали «Потница», «Давилка» и «Вонючка».

В первом лежали бесконечные ящики с яблоками, грушами, сливами и абрикосами – продуктами, выращенными на землях Ларк-Хилл, очищенными от пестицидов и рассортированными. Во втором урожай отжимался в огромных промышленных соковыжималках. В третьем гнили отбракованные фрукты.

Я надрывалась во всех трех из них, а также в соседних садах. Ларк-Хилл стал первой летней работой для многих местных ребят. Ферма нанимала подростков от четырнадцати лет, платя нам за сбор яблок, груш, слив, абрикосов: по пять долларов за ящик. После окончания учебного года родители, особенно из бедных семей, обычно говорили:

«Садись на свой велосипед, поезжай в Ларк и заработай себе пару баксов».

Мы с Плам провели два лета в этих садах и цехах. Двенадцать часов, с девяти до девяти, мы прочесывали низко свисающие ветви и наполняли зеленые двадцатигаллоновые ящики в изнуряющую жару. Нас кусали комары и слепни. Жалили осы, свившие свои гнезда под землей, в корневой системе деревьев.

В конце каждой смены, когда наши руки краснели и чесались от фруктового пушка, владелец, «Большой» Эд Хилл, расплачивался с нами наличными из стального сейфа. Эд нас ненавидел. Он платил только за целые ящики – никогда ни за четверть, ни за половину. Ближе к концу дня мы с Плам складывали абрикосы в один ящик, чтобы хоть одна из нас могла собрать целый. По дороге домой мы делили пять баксов пополам.

Гарри припарковался на изрытой колеями стоянке. Я вышла, продолжая думать об Эде Хилле. У него были круглый, как тыква, живот и почти отсутствующая задница – его джинсы, вечно забрызганные фруктовым соком, висели сзади, точно парус в полный штиль. Мы шутили, что, видимо, его зад перекочевал в пузо. Эд перебирал пальцами банкноты в своем сейфе: «Ты уверена, что собрала именно целых восемь ящиков? Внушительная цифра». Если я предлагала ему пойти и поговорить с нашим бригадиром, он сразу же начинал злиться: «Не сомневайся, поговорю. И если он мне скажет, что ты врешь, тебе конец».

Ларк-Хилл с тех пор обанкротился. Эд Хилл сбежал из города, не оставив ни следа. Цеха остались заброшены. Фруктовые сады не убирались много сезонов. Стоило в конце августа оказаться с подветренной стороны Ларк-Хилла, как от вони гнилых фруктов тут же начинала кружиться голова.

– Сюда, – сказал Гарри, кивком подзывая меня.

Я последовала за ним к цеху № 2. Порыв ветра со свистом прошелся по ржавым карнизам. Звук был такой, словно иссохшие губы дуют в стальную флейту. Части брошенной техники – трактор с тремя спущенными шинами, автовышка со стрелой и люлькой, свисающими, как деформированная, парализованная рука, – были оставлены разваливаться в длинной тени цеха. Здесь умер человек. Умер, был ужасно изуродован – зависит от того, какая история кажется вам более правдоподобной. Ходили слухи, что кубинского рабочего затянуло в одну из промышленных соковыжималок. Вращающиеся валы ухватились за свободный рукав и ввинтили его вместе с руками молодого человека в пресс. Кто-то говорил, что его руки разорвало на лоскуты, плоть свисала с костей от плеч и ниже. А кто-то утверждал, что кости перемололо в красную пыль под безжалостным давлением.

В каких-то случаях история заканчивалась тем, что Эд Хилл и один из его бригадиров закопали труп кубинца на заднем дворе. В других – что Эд отвез парня в больницу и уехал. В любом случае вскоре после этого Эд Хилл исчез, оставив сады и свое барахло в хибаре, в которой жил.

Мой отец всегда говорил мне, что эти слухи – полная чушь.

Эд Хилл был пьяницей, жуликом, никудышным игроком и погряз в долгах. Поистине, отвратительное сочетание! Я предполагаю, что он задолжал каким-то опасным людям и сбежал. Маргарет, любовь моя, такова судьба мистера Эда Хилла, и пусть в нашей жизни больше никогда не встретятся подобные личности.

Версия моего отца была гораздо менее забавной, так что слухи о похороненном полевом рабочем не утихали.

Гарри провел меня мимо штабеля ящиков из-под фруктов; солнечные лучи проникали сквозь их пластиковые шестиугольники, оставляя свой узор на его лице. Высокая жестяная стена отражала дневную жару.

Гарри толкнул дверь носком ботинка. Очертания цеха проявились в полумраке. Оборудование все еще стояло. Четыре промышленные соковыжималки. Сгорбленные металлические монстры, заброшенные, без подведенного электричества… И все же я не могла отделаться от ощущения, что один из них вот-вот оживет и его проржавевшие зубы заскрежещут.

«Не зевай, девочка, – раздался в голове голос Большого Эда, – одна из этих крошек может засосать тебя, как того кубинца, которого мне пришлось хоронить».

Мы с Гарри вошли в похожее на пещеру помещение. Ветер гулял по гофрированной крыше, дребезжа незакрепленными заклепками, – отрывистый, стремительный звук, слишком похожий на шаги.

– Дальше мне нельзя, – сказал Гарри. – Прости еще раз… Но послушай: она не причинит тебе вреда. Она обещала.

– Чего стоят ее обещания?

Мой голос вспугнул голубя с крыши. Когда Гарри не ответил, я прошла мимо него, едва не задев плечом.

Бетонная дорожка между соковыжималками сузилась. Я вдохнула уксусный запах старых фруктов, присохших к их зубьям и гниющих в темных недрах.

Под ногами появилась линия. Ярко-желтая, недавно нанесенная краской из баллончика.

Я пошла по ней. Мои шаги отдавались эхом. Гарри все отдалялся и отдалялся, пока не возникло ощущение, что он испарился, не более ощутимый, чем пар из горячей ванны.

На меня упала тень от самой большой соковыжималки. Я услышала тихое, крадущееся движение внутри его безмолвной металлической оболочки: мыши, или крысы, или…

Я резко развернулась на каблуках. От потрясения у меня по спине покатился холодный пот.

Шаги. Я слышала их, клянусь. Слышала чью-то призрачную поступь позади себя. Но там никого не было.

Говорю тебе, это тот самый никчемный кубинец.

И снова заговорил Эд, с его замогильным голосом.

Руки свои ищет. Может, захотел забрать твои.

В какой-то момент, охваченная ужасом, я услышала топот рабочих ботинок и зажмурилась, ожидая, что из-за металлического бока соковыжималки появится рука. Молодой человек, чье лицо покрылось пятнами от разложения, чье зимнее пальто прилипло к груди, а голос был таким же бесцветным, как безымянная могила, в которую его запихнул Эд Хилл.

Здесь так холодно, юная леди, совсем не так, как дома…

Его куртка бурая от засохшей крови. И вот парень, шатаясь, приближается ко мне, в волосах у него копошатся личинки, брови нахмурены от досады: он пытается схватить меня, но не может, потому что у него оторваны руки. Осталась лишь пара липких, гноящихся обрубков, торчащих из-под пальто…

Линия. Желтая линия. Сосредоточься, Маргарет.

Я проследила за ней, огибая соковыжималку, до того места, где она заканчивалась – складского помещения. Я открыла дверь подсобки. Стены были увешаны запчастями.

Шестеренки, маховики, звездочки и пружины висели на крючках.

Но не это привлекло мое внимание. Я, конечно, мельком на них посмотрела, но та часть меня, что была в ответе за охватившее меня инстинктивное отвращение, сосредоточилась на том, что лежало на полу.

Там лежало что-то большое, шерстяное. Украшенное рождественскими гирляндами-сосульками, ослепительно-белыми. Оно напоминало заплесневелый спальный мешок, который можно найти на чердаке… или стручки молочая, которые мы с Плам давили, пока они не лопались, выпуская липкий сок.

Я придвинулась ближе. Мешок – или стручок – был заострен с обоих концов. Снаружи – бумажно-шерстистый. Я не хотела к нему прикасаться. Но когда это сделала – не смогла удержаться, – он хрустнул под моими пальцами. Отшатнувшись, я вытерла руки о джинсы.

В отблесках сосулек я увидела разрез, идущий от края до края. Растянутый безгубый рот.

С той же бесплотной беспомощностью я наблюдала, как мои руки тянутся к глубокой расщелине. Как снова раздается треск, как сыплются частички, когда мои пальцы обхватывают эти губы – они крепче, чем казались, – и я морщусь, но мои пальцы погружаются глубже, и кончики касаются чего-то внутри. Чего-то гладкого, скользкого, тошнотворного.

Но это меня не остановило. Мне нужно было увидеть.

Губы поддались, когда я попыталась их разжать. Шерстистый покров был лихорадочно-теплым под моими ладонями. А потом «пасть» распахнулась, и я слишком поздно поняла, что эту штуку уже открывали до меня.

Это был не спальный мешок и не стручок молочая. Это был кокон. Он раскрылся, как саркофаг, и выпустил запах своего обитателя – мыла Irish Spring, которым Плам так часто пользовалась в силу его дешевизны.

На секунду мне показалось, что я сплю, но это ощущение быстро прошло – как бывает, когда тебя внезапно окатывает озерная волна: первоначальный шок, щиплет в носу от щелочи, а потом все снова приходит в норму.

Ее лицо смотрело на меня из своего последнего пристанища внутри той оболочки.

Это я, Черри.

Плам была обнажена. Ее руки были прижаты к груди, а ноги опущены вниз. Она покачивалась в своей колыбели, невесомая, как пучок гусиных перьев.

Я закричала. Оглушительно громко. И тут моя челюсть захлопнулась.

У Плам не было глаз. Под веками виднелись две впадины. Рот был приоткрыт. Зубы, десны и язык – все это отсутствовало. Сначала я списала все на игру света, но нет: остались только губы, да и те сморщились – так, должно быть, выглядят губы после нескольких месяцев пребывания под землей.

Три дырки на лице Плам напомнили мне шар для боулинга.

Мои пальцы двигались по ее щеке, переносице, лбу, пока не добрались до пряди жестких волос и…

…погрузились в расщелину в коже головы. Коснулись ее черепа.

Убрав пальцы, я перевернула тело. Думала, оно запутается в лампочках-сосульках, но тело было настолько обезвоженное, что перекатилось без всякого трения. Его будто покрыли канифолью.

Я заметила еще одну пару губ, тянущихся от основания позвоночника к макушке, – кожа вздымалась рваными пиками по всей длине этой обширной раны. Я поняла, что больше ничего не может быть внутри. Что бы ни вышло из нее, оно унесло с собой все, оставив пустоту там, где когда-то была Плам.

Это было зрелище хуже, гораздо хуже, чем труп Эстель.

Как будто – мой разум кричал об этой возможности – за лицом Чарити выросло еще одно. Лицо, которое медленно формировалось, его черты проявлялись… А затем оно отделилось, оторвалось с хриплым чавканьем, когда вторая внутренняя голова расколола заднюю часть черепа Плам, выпуская наружу эту обновленную версию.

У новой версии были глаза прежней. Их она сохранила.

Гусеница забирается в кокон…

Голос разнесся эхом.

…а выходит бабочка.

Когда она появилась из-за мешков с удобрениями, это зрелище вызвало у меня такую тошноту, что я едва сдержала крик. Мне пришлось с силой прижать ко рту ладонь, расплющив губы, чтобы подавить его.

В тусклом свете подсобки девушка – обнаженная, прямо как Плам в своем коконе – совсем не походила на Чарити. Тело Плам было крепким, плотным, функциональным. Это же казалось, вовсе не занимало пространство, в котором находилось, а существовало в отдельной карманной вселенной; атомы, окружающие его, вибрировали, превращаясь в микроскопические взрывы.

Девушка обошла мешки с удобрениями, давая мне себя рассмотреть. Она была бледна, как свечной воск, и болезненно худощава. Только в плечах и бедрах явно чувствовалась сила. Я не могла разглядеть выступающих ребер, но это потому, что их совсем не было; у нее был цилиндрический, сегментированный торс, а между ног – ничего.

Из-за спины по обе стороны от шеи торчала пара бугорков. Крылья. Во всяком случае, их зачатки. Либо они так и не выросли, либо она подстригла их, чтобы больше походить на нас.

Если так, то это не помогло. Да, у этого существа имелись две руки, две ноги и голова. А еще такие же кораллово-голубые глаза, как у Плам, и такой же задорный нос. Но его абсолютно нечеловеческая улыбка вызывала у меня только омерзение.

Я отступила на шаг, когда оно – она – двинулось на меня жуткими семенящими шажками. Казалось, она передвигается на множестве ног, как сороконожка.

Она собирается съесть меня; после всего этого я для нее лишь еда…

Она остановилась рядом с коконом.

Схватившись за рваную рану на спине Плам, это существо – Плам 2.0 – открыло ее.

– Нет. Пожалуйста, не надо… – зашептала я, не в силах отвести взгляд.

Все еще ухмыляясь, тварь скользнула внутрь останков Плам. Я услышала шелест ног, вползающих в пустоту, где когда-то были ноги Плам. Раздался шорох опавших листьев, когда это существо забралось внутрь своего прежнего хозяина.

Затем она повернулась – развернулась внутри тела Плам, – чтобы посмотреть на меня из-за пустого лица моей подруги.

– Всякий раз, когда мне не спится, я забираюсь сюда. Здесь я чувствую себя как дома.

Ее ярко-голубые глаза смотрели на меня из глазниц Плам.

Не знаю, что произошло после этого. Я покачивалась на каблуках, поджав подбородок, вяло моргая, как корова, которой врезали секирой между глаз. Я позволила этому случиться – в этот момент была так счастлива просто отпустить все. Я потеряла сознание и…

…пришла в себя в машине Гарри.

– Успокойся. Я не причиню тебе вреда.

Мои веки разлепились. В голове пульсировала боль, как в гнилом зубе. Мы ехали по Грейпвью-роуд – слева от меня в лучах заходящего солнца промелькнул фруктовый киоск Макайвора.

Она сидела за рулем. Уже одетая. Длинное черное вечернее платье с высоким воротом и черные перчатки с прорезями на костяшках пальцев, как у гонщика. Со стороны эта тварь вполне могла сойти за человека.

По проводам ее неземного тела, потрескивая, пробегал ток.

Прочистив горло, я спросила, пытаясь скрыть дрожь в голосе:

– Итак, как давно ты?..

Вылупилась.

– Родилась? Это произошло через несколько дней после того, как ты в последний раз видела Чарити. Помнишь ваш разговор на качелях? Сразу после него Чарити отправилась в Ларк-Хилл. Нашла тихое, безопасное место.

Значит, это произошло где-то месяц назад.

– Так, значит, это была ты? Девушка, которую то и дело видели в школе?

Она кивнула.

– Серена. Красивое имя, скажи?

Существо, назвавшее себя Сереной, улыбнулось. У нее были ровные белые зубы, но острые, будто сточенные.

– Ты забрала этих парней. Чеда, Аллана и…

– В каком смысле «забрала»? – Она цокнула языком. – Они сами пошли со мной.

Меня пробрала дрожь.

– Ага, как крысы, с радостью последовавшие за Крысоловом…

– Он же вроде детей за собой водил, разве нет?

– Сколько в тебе от Чарити?

– Все? Ничего? Сложно сказать. Я все еще чувствую ее присутствие. Что-то типа радиостанции, которую время от времени удается поймать. Или жужжания сбитой с толку пчелы в дождевой бочке. – Она на мгновение взглянула на меня, поджав губы. – Но я же знала обо всем, о чем рассказывала на записях, не так ли? Могу даже ее голос сымитировать, если потребуется.

– Видишь, Чер? – Она действительно сменила голос. – Разве я не говорю в точности как Чарити? Мы с ней будто едем в одной машине. Иногда я позволяю ей порулить. Но в основном вожу сама.

Челюсть Серены напряглась, неведомые кости задвигались под кожей.

– Могу легко перехватить контроль, когда мне это нужно.

Я посмотрела в зеркало бокового обзора. За нами ехал белый фургон доставки. Я смогла разглядеть Гарри за рулем.

– Почему он? Из всех в Нортфилде – почему Гарри?

– Это был выбор Чарити. Она хотела заполучить его. И твоего учителя английского тоже. В этом нет ничего удивительного, Маргарет. Твоя лучшая подруга ревновала.

Еще несколько кусочков пазла встали на свои места. Мистеру Фостеру она хотела отомстить за помощь в моем поступлении. Гарри – за то, что он был со мной в ту ночь.

Людям, которые разлучили нас с Плам.

– Ты мелочная сука.

– О да. Настоящая стерва. – Серена весело рассмеялась. – Мелочная, симпатичная и така-а-а-ая хитрая.

– Куда ты меня везешь? – устало спросила я.

– Увидишь. Мы уже близко.

– Твой создатель все еще охотится за тобой, знаешь ли. Он сумасшедший, кстати.

– О, я знаю. Он ждет нас там.

– Как только ты остановишься, я выйду и сбегу. – Я вжалась в сиденье. – Можешь отправить за мной Гарри, мне все равно.

Она похлопала меня по колену.

– Перестань хмуриться! – Приложив палец к моему подбородку, Серена принялась давить на него, пока я не оказалась лицом к ней. – Ты ведь знаешь, что я могу заставить тебя, правда?

Затем что-то ударило меня сбоку. Ощущение, будто по лицу шлепнули холодной мокрой тряпкой.

Прикоснись ко мне.

Команда прозвучала у меня в голове. Словно импульс, устремилась по руке.. Затем моя рука скользнула по спинке сиденья, мои пальцы пробежались по плечу Серены и вниз по спине, погладив что-то прикрепленное к ее позвоночнику, дряблое и пульсирующее, напоминающее кучку фасолин-переростков…

Тяга ослабла. Я отдернула руку.

– Я обещаю никогда больше так не делать. – Серена одарила меня хищной улыбкой. – По крайней мере, постараюсь сделать все, что от меня зависит, чтобы этого избежать. К тому же Чарити уже однажды это с тобой провернула, не так ли? В самый первый раз. Случайно, правда. Она переживала из-за этого.

– О чем ты говоришь?

– Она только начинала осознавать свою силу, Маргарет. Да ладно, ты же помнишь.

Тот последний вечер в моем трейлере. Мы с Плам были одни. После дня, проведенного на озере, одурманенные солнцем, мы выщипывали друг у друга обгоревшую кожу с лопаток. Я проснулась вся в поту, тело покалывало. Плам заснула, прижавшись ко мне так крепко, что, когда я оторвалась от нее, наша кожа разлепилась, как огромный пластырь.

Я разделась, не разбудив ее. Встала под душ. Дверь ванной открылась на шарнирах-гармошках. Плам зашла в кабинку.

Мы и раньше видели друг друга обнаженными. В раздевалках, в захудалом аквапарке у шоссе 403, когда при катании на горках купальники врезались нам прямо в ягодицы, в наших собственных спальнях, где мы, не стесняясь, менялись топами и джинсами. Но только не в моем душе в трейлере, узком, как корпус зенитной ракеты.

– Плам, привет. – В моем голосе слышалась тревога. Ее пальцы коснулись моего плеча. Меня будто ударило током, заряд проник в кости, в каждую клеточку кожи.

Расскажи мне.

Голос Плам у меня в голове. Свинцовый звон соборного колокола.

Расскажи мне, насколько я тебе нужна. Скажи, что сделаешь для меня все что угодно. Скажи, что никогда не причинишь мне боли и не бросишь меня.

Ее голос звучал во мне.

Расскажи мне.

Ощущение было такое, словно прорвало плотину, вырвалась наружу сдерживаемая годами любовь. Я ведь всегда любила Чарити. Все, чего я хотела, – это порадовать подругу и дать ей почувствовать себя в безопасности.

Она протянула руку к моей шее, к округлым бугоркам, где сходятся кости. Не касалась кожи, но была неприятно близко. В моей голове прозвучало предостережение.

Это неправильно, это последнее, чего я хочу.

Но более сильный голос заглушил этот протест.

Хочешь, конечно хочешь, глупышка. Ты всегда хотела быть со мной. Со мной и только со мной.

Мы не целовались, упаси боже, ничего в этом духе, но я чувствовала себя так… странно… словно мои руки больше не были частью меня, мозг подпрыгивал, как яблоко в ведре…

Плам отшатнулась, ее глаза были широко раскрыты, она была потрясена. Она ударилась спиной о стенку душевой кабинки, бормоча: «Я не… о, черт возьми, нет, нет, нет…» – и, спотыкаясь, вышла, оставив меня стоять там в одиночестве.

Когда я нашла Плам, она рыдала, свернувшись калачиком.

– В чем дело? Почему ты сбежала?

Она комкала и теребила простыни.

– Ты ведь не любишь меня? По крайней мере… не так.

Плам была права: я никогда не испытывала к ней ничего, кроме дружеских чувств. Но как еще я могла объяснить это наваждение?

– Прости, Чер. Я не знаю, почему это сделала. Я даже не знаю как.

– Все хорошо, – сказала я ей, хотя и сомневалась, что это правда. – Не волнуйся, я никому не скажу. Если ты об этом беспокоишься.

Во взгляде, которым Плам одарила меня, было много нежности, но также – если мне не показалось – нотка холодного отвращения: «Неужели похоже, что я беспокоюсь?»

– Давай просто снова ляжем спать, хорошо?

Что мы и сделали, устроившись по разные стороны моей кровати.

– Я тогда еще не родилась, – сказала Серена, и ее голос вернул меня к действительности. – А вот Чарити ту ночь точно помнит. И чувствует вину. Постоянно. – Она закатила глаза. – Постоянно ноет об этом, никак не заткнется. Достала уже.

Мы проехали по служебной дороге. Здания центра Сент-Катаринс грелись на солнце. Серена притормозила. Фургон прибавил скорость. Гарри обогнал нас по встречной полосе. Он был при полном параде, в накрахмаленном черном пиджаке и галстуке.

Фургон пристроился впереди нас, мигая стоп-сигналами. Серена догнала его на перекрестке, на углу улиц Гленлейк и Фэйрвью. Когда фургон повернул направо, она последовала за ним.

Я достала iPhone и посмотрела на время.

Парковка клуба гольфа и охоты Сент-Катаринс была забита до отказа. Пока не подъехал «Гео» Гарри, там не было ни одной развалюхи. Самый дешевой из машин была «Акура ILX» – да и то она, небось, принадлежала кому-то из персонала.

Серена заехала на одно из немногих свободных мест в конце стоянки. Гарри повел фургон по служебной дороге, вдоль указателя с надписью: «Грузовой отсек».

Должно быть, мы приехали на что-то грандиозное: торжественный прием, званый вечер, или как там это зовут богачи. К этому времени почти все уже были внутри. Я заметила у входа несколько человек, одетых в коктейльные наряды, смокинги и меха.

Серена извлекла из складок платья свой собственный iPhone. Послышался звук отправляемого сообщения.

– Папе надо знать, где мы. Он будет здесь через пару минут.

– Что у тебя запланировано? – спросила я, хоть и не хотела знать ответ на этот вопрос.

Она подмигнула – ее веко дернулось, раздался звук открываемой банки с газировкой.

– Ты писательница, Маргарет. Ты ведь и сама прекрасно знаешь, чем такие истории заканчиваются.

– Какие именно истории?

– Лучшие, дорогая моя, лучшие. Про бедняков, которые восстают и… Ну, делают все то, что они делают каждые лет так пятьдесят на протяжении всей нашей истории.

Открыв дверь, она вышла и наклонила голову, чтобы взглянуть на меня.

– Пожирают богатых.

Она закрыла дверь. Я открыла свою и вышла. Наши взгляды встретились над крышей.

– Мне стоило догадаться раньше.

Улыбка Серены впервые показалась искренней.

– Я, честно говоря, потрясена, что это сработало. До последнего думала, что что-то да пойдет не так. – Она скрестила руки на крыше «Гео», положив подбородок на запястья. – Да, для человека с твоим интеллектом ты вела себя на удивление невежественно. Даже откровенно глупо.

– Спасибо уж.

– Нет, тебе спасибо.

– Я не пойду с тобой. – Я кивнула в сторону клуба. – Если, конечно, ты меня не заставишь.

Серена оттолкнулась от крыши машины и направилась к дверям.

В сгущающихся сумерках на парковке зажглись огни.

– Я же обещала, что больше не буду! – крикнула она в ответ. – Но сама подумай: куда тебе еще идти?

– Домой. В постель, спать. Узнаю, что тут произошло, уже когда проснусь.

– Да ну-у-у-у. Скука какая. – Она повернулась, скрестив руки на груди и обхватив локти ладонями. – Послушай, если пойдешь со мной, я сохраню жизнь парочке мудаков, которых ты выберешь. Не обязательно им всем сегодня умирать. Но если ты слишком устала, что ж…

Серена направилась к клубу. На этот раз она не оглянулась.

Не обязательно им всем сегодня умирать.

Матовые огоньки искрились на тутовых деревьях, окаймлявших дорожку, ведущую к дверям клуба. В окна лился маслянистый свет.

Я только один раз была возле этого места – когда мы с Плам катались на велосипедах по шоссе и смогли увидеть, как члены клуба в клетчатых штанах бегают за своими мячами.

Все уже зашли внутрь. У входа стоял охранник. Отвороты моих джинсов были забрызганы грязью из ливневой канализации, толстовка была надета наизнанку, и от нее разило потом. Совсем не подходящий вид для официального мероприятия.

Но когда Серена приблизилась к дверям, охранник отшатнулся; он тяжело привалился к стене, как пьяница после месячного запоя. Когда я глянула на него, проходя мимо, его глаза закатились и стали белыми, как шарики для пинг-понга.

В бальном зале клуба прием был в самом разгаре. Ни одно из лиц не было мне знакомо… А, нет, стойте, там был Лео Златар, которому, как все знали, нужно было позвонить, если тебя сбивала машина, – но, если присутствующие могли оплатить членский взнос клуба, они, должно быть, представляли самые состоятельные семьи в нашем городе.

Все были одеты в костюмы и платья в цветочек. С запястий и декольте свисали драгоценности. Женщина в белом вечернем платье сидела за роялем и играла приглушенную версию песни Тейлор Свифт Cornelia Street.

На сцене, напротив эркерных окон, выходящих на лужайку для гольфа, стояло дерево в горшке. Оно было подстрижено в виде трех зубцов. На плакате, украшавшем сцену, крупными блестящими буквами было написано:

Мероприятие в честь пропавших мальчиков. Сбор денег, или благотворительная акция, или что там еще делают богатые люди, чтобы поднять себе настроение.

Меня сразу заметили. Прямо как в фильме ужасов, когда живой человек пытается затеряться в толпе гниющих зомби. Гости одновременно повернули головы, уставившись на меня.

– Что ты здесь делаешь?

Миранда Ланкастер была сногсшибательна в длинном, облегающем, слегка вульгарном платье, подчеркивающем ее изгибы.

– Нет, серьезно. – Она огляделась в поисках кого-нибудь, кто мог бы объяснить ей, что происходит. – Как тебя пропустили? Тебе нельзя здесь быть… или что же, получается, можно?

В голове Миранды закрутились шестеренки. Она знала, что моя семья разбогатела, и теперь пыталась сообразить: неужели это богатство дает мне доступ в ее мир? Такая возможность явно привела ее в ужас.

– Миранда, послушай меня. Нам нужно всех отсюда вывести.

– Ага, тебе бы очень понравилось, если бы все ушли. Но мир не крутится вокруг одной только Чарити, ясно тебе? – Она расстроенно всплеснула руками. – Я знаю, ты считаешь это несправедливым, но не надо вести себя как полнейшая бестактная дура, пытаясь устроить тут сцену.

Я оглядела толпу в поисках кого-то посообразительнее. Не найдя никого, я схватила Миранду за запястье.

– Тогда только ты. Найди кого-то, кто тебе дорог, и вали отсюда.

– Какая же ты мразь, – прошипела она, вырываясь из моей хватки. Я сдалась и протиснулась мимо нее. Миранда издала возглас отвращения.

Гарри я не видела. Он отогнал фургон на служебную стоянку. Вероятно, машина была взята напрокат или даже украдена. Хотя, с другой стороны, зачем Серене что-то красть? Она могла просто отправиться в ближайший «Херц» и выйти с ключами. Могла зайти куда угодно и выйти с чем угодно…

Кто-то налетел на меня.

– Мистер Фостер?

– Маргарет, хы-ы. – Он расплылся в идиотской улыбке, схватив меня за рукав. – Ты работаешь над новым рассказом? Тебе нужно набивать руку, дорогая.

Он замолчал. Его глаза превратились в намыленные окошки. Я почти видела, как нити кукловода поднимаются от его плеч, локтей, макушки.

– Идите со мной.

Я решила спасти мистера Фостера. Именно так. Понятия не имею зачем – но, может, он смог бы провести остаток своих дней в доме престарелых, окруженный заботой добродушных медсестер.

Он нервно хихикнул, когда я взяла его за руку.

– Куда мы…

– Не волнуйтесь, мы идем в классное место.

Несколько гостей обратили на нас внимание. Возможно, они решили, что мистер Фостер пьян – у него был придурковатый вид, – а я его сконфуженная дочь. Я вела его вполне спокойно, но у выхода он стал сопротивляться.

– Я… я… я не могу. – Мистер Фостер покачал головой, по-детски широко размахивая руками. – Мама будет злиться.

– Ш-ш-ш-ш-ш. Мама разрешила. Мама сказала, что вы можете уйти.

– Нет!

Мистер Фостер начал визжать, издавая пронзительные поросячьи звуки. Он вырвался из моих объятий и упал, растянувшись на земле. Он плакал навзрыд, грудь вздымалась, а из носа текли сопли.

– Мама! – закричал он. – Мамочка!

Над ним склонилась женщина в лавандовом платье.

– Мы все расстроены, – успокаивала она. – Но не падайте духом. Этим мальчикам нужно, чтобы мы молились и верили в их благополучное возвращение.

В этот момент мое внимание привлек черный вертолет, приземлившийся посреди лужайки для гольфа. От хлопков его лопастей задрожали окна. Многие гости это заметили, но никто из них ничего не предпринял – атмосфера в бальном зале была странной, какой-то приглушенной, даже одурманивающей.

Руди и Рой вышли из вертолета, пригибаясь под ветром от лопастей, хлеставшем по их одежде. Рой нес спортивную сумку. Они направились к клубу, обогнув сарай для инвентаря, а вертолет снова поднялся в небо.

Как только шум утих, на сцену вышел мужчина, встав рядом с подстриженным деревом. Зал торжественно повернулся к нему.

– Всем добрый вечер. Большинство из вас меня знают, но для тех, кто не знает, меня зовут Куинн Дирборн. Я отец Чеда. А вот там, внизу, моя жена, Сью-Эллен.

У подножия сцены стояла женщина. Увядшая, она напоминала засохший гриб, залежавшийся в холодильнике.

– Я хочу поблагодарить клуб за то, что он позволил нам использовать это ежегодное торжественное мероприятие не для скорби, а для надежды, – продолжил отец Чеда дрожащим голосом. – Надежда – то, что помогло нам пережить эти последние несколько невыносимых недель. Надежда на благополучное возвращение наших сыновей. Наших драгоценных мальчиков.

Свет погас. Экран за сценой опустился. Откуда-то заиграла песня Аврил Лавин We Are Warriors.

Началось слайд-шоу. Фотографии Чеда, Уилла и Аллана Теллера. Вот они катаются на трехколесных велосипедах с лентами из мишуры, прикрепленными к рулю. Вот они улыбаются Диснейленду, демонстрируя щербатые зубы, а на головах у них торчат мышиные ушки.

Появилась полоска света – это открылись двери бального зала. Руди и Рой нырнули внутрь.

Что-то промелькнуло у меня перед носом. В полумраке было трудно понять, где именно, но от знакомого жужжания меня пронзил страх…

«Если будешь и дальше так на меня пялиться, – подумал Редьярд, – я тебе глаза, мать твою, вырву».

На женщине было кремовое вечернее платье из тафты – модное, наверное, по меркам этого захолустья. Она пристально смотрела на него – особенно на кровь на его одежде.

На самом деле эта кровь принадлежала нескольким людям. Джеймсону, к примеру: Руди перепачкался, пока перетаскивал труп Джеймсона, лежавший в овраге. Его полный гарвардских знаний мозг покоился в его собственных руках, а рассеченное лицо с силой извергало из себя жизненные соки.

Но львиная доля крови на Руди, к сожалению, принадлежала Пятому объекту.

Он погнался за ней по виноградному полю, крича Рою: «Не стреляй!» И своему дорогому объекту: «Не убегай, дорогая, тебя никто не тронет!» Но Рой либо не услышал его, либо решил действовать по-своему. Руди мог только стоять, не в силах ничего поделать, когда раздался приглушенный влажный звук выстрела и голова Пятой разлетелась вдребезги на фоне виноградных лоз.

К тому времени, как Редьярд добрался до Пятой, от нее уже исходил неприятный запах. При остывании туши раздавались треск и хлопки – такие звуки издает старая печь, когда перестает источать тепло. Из разбитой чаши черепа выскакивали крошечные окровавленные существа, клещи или тля – во всяком случае, какие-то паразиты. Это зрелище пробудило в Руди воспоминание о сестре, о муравьях, пробиравшихся в ее бледно-голубые глаза. Ему так сильно захотелось обнять Пятую, но, когда он опустился на колени, одна из ее конечностей взметнулась косой – последние рефлексы умирающего тела – и чуть не снесла ему голову.

Руди дал Рою пощечину за его проступок. Тот принял это стоически. Они оттащили тело Джеймсона к телу Пятой и накрыли обоих брезентом, чтобы позже – если это «позже» будет – команда вернулась забрать их.

Руди оглядел зал. Все как завороженные уставились на экран. Светловолосые оборванцы на слайд-шоу, должно быть, и были пропавшими мальчиками. Эту вечеринку устроили для них, не так ли? Эти клоуны понятия не имели, что на самом деле случилось. Знай они, ни за что не захотели бы их возвращения. Если бы мальчики сейчас зашли в этот зал, их родители тут же бы сошли с ума от одного взгляда на своих драгоценных чад.

Он должен был отдать должное своему творению. Шестая подготовила все с похвальной точностью. У Руди сложилось отчетливое впечатление, что его ведут на казнь. Однако он попадал в ситуации и потруднее. С того дня в джунглях его жизнь превратилась в борьбу с судьбой.

И все же шансы на успех придавали Руди сил. Он защитит свой объект. Увезет в безопасное место. И объяснит там его истинное предназначение. Покажет, насколько любит. Ну и изучит, конечно же.

Возможно, Шестая была плодовита. Возможно, даже смогла бы произвести еще несколько таких же, как она. А то и лучше.

Если все присутствующие в этом зале должны умереть, чтобы предоставить Руди этот шанс – а он действительно готов был принять смерть каждого из них, от огня, свинца или от его собственных яростных рук, – это станет справедливой ценой за научный прогресс.

Рой, бочком подойдя к нему, расстегнул молнию на спортивной сумке. Внутри сверкало оружие. Руди спокойно кивнул своему стойкому напарнику: «Еще нет. Не стоит спешить».

Потолок. Высокий, сводчатый, напоминающий собор.

Что-то было там, наверху… Да, они собрались у вентиляционного отверстия, вокруг его четырехгранного диффузора, – и их нарастающий гул перекрывал музыку…

– Что ты здесь делаешь?

Гарри стоял там, нарядный, во взятом напрокат смокинге. Я протянула руку и коснулась его щеки. Он оттолкнул мою руку.

– Она сказала, что не будет заставлять тебя приходить. Обещала мне…

– Я пошла с ней сама, – сказала я. – Она сказала, что я могу спасти некоторых из них.

Какой-то старик шикнул на меня.

– Отвали, чувак, – сказал Гарри, не глядя на него. Он взял меня за локоть, направляя к выходу. – Тебе нужно валить, Мэгс. Ты не можешь быть… Вот черт.

Я проследила за его взглядом до главных дверей. Которые теперь были заперты на цепочку и висячий замок. Мистер Фостер крадучись отошел от них, выполнив свою работу… И я смогла разглядеть темные, мечущиеся атомы, заполнившие пространство, которое он покинул.

– Мэгс, ты должна убираться отсюда. – Гарри огляделся по сторонам, как крыса в мышеловке. – Тебе нельзя участвовать во всем этом.

Слайд-шоу продолжало проигрываться. Песня достигла своего ослепительного крещендо.

– Есть только один выход. – Он указал налево от сцены.

– Но это…

Гарри замолчал. Толпа зашевелилась. Как стадо в поле, когда над холмами сгущается гроза. Напряжение пронзило темный зал.

Вззззз… Вззззз… Вззззз…

По бальному залу разнесся запах. Прогорклого жира и чего-то еще более омерзительного – удушливая вонь тараканьего логова.

Что-то снова просвистело мимо моего затылка. Среди гостей мелькали другие, гораздо больше. Одна женщина рассеянно взмахнула рукой – золото вспыхнуло в ее декольте, – потом другая, и еще одна, по всему бальному залу.

Вззззз… Вззззз…

Музыка умолкла повсюду, кроме слайд-шоу, где теперь показывали фотографию маленького Аллан Теллера с очаровательно размазанным по лицу шоколадным тортом…

Вззззз…

К этому оглушительному звуку присоединился другой – смешливое шипение, будто воздух выдавливали из лопнувшего аккордеона…

Когда они наконец появились, это напоминало логику дурного сна – именно так, должно быть, подумали гости, когда увидели, как тележка въезжает через широченную кухонную дверь в бальный зал.

На экране тем временем Уилл Стинсон, еще не достигший половой зрелости, целился в камеру из пневматического пистолета.

А в бальном зале две гротескные фигуры опирались на длинную банкетную тележку.

На тележке лежала скатерть. В центре, между этими причудливыми фигурами, стояло что-то выглядящее в точности как торт McCain Deep’n Delicious стоимостью 2,99 доллара. В него были воткнуты свечи, отбрасывающие тени на тележку.

Вззззз…

То, что я увидела, напоминало две огромные формы для желе, популярные в 70-х, с начинкой из зефира и консервированных фруктов.

Серена стояла за тележкой и толкала ее вперед. Покосившееся колесо тележки ужасно скрипело, когда она плавно раскачивалась из стороны в сторону.

Женщина, стоявшая ближе всех ко мне, побелела как полотно. Отец Чеда там, на сцене, прижал руки к шее, его пальцы заползли под воротник рубашки.

Тележка остановилась. Ее груз задрожал. Кухонная дверь распахнулась, и в бальный зал что-то с лязгом влетело. Это существо двигалось согнувшись, как будто его кости были сломаны и плохо срастались; оно заскользило по ковру, волоча свое спутанное тело к краю тележки…

В повисшей тишине этот монстр забрался на тележку с двумя желеобразными тварями. Если ну совсем не присматриваться, они выглядели как люди. Но и то с большой натяжкой. Руки были слишком длинными или без кожи, ноги атрофировались, превратившись в бугристую, изуродованную плоть – я видела, как внизу торчат ступни, как шевелятся пальцы ног, – а головы представляли собой одни только черепа.

Теперь и этих летучих мерцающих штуковин стало больше, но они казались пустяком по сравнению с тем, что восседало на тележке.

На экране показывали трех пропавших мальчиков, без рубашек, на пляже, с улыбками на лицах…

А на тележке сидело то, что стало с Чедом, Уиллом и Алланом.

Тела двух из них были чудовищно гнилыми. Из покрытой запекшейся грязью плоти сочились крупные капли гноя. Третий, тот, что еще мог двигаться, походил на деревяшки, неплотно перевязанные бечевкой.

Морда одного из выпуклых существ почернела, как подгнивший банан. Из глазниц слепо выглядывали две жемчужные луковицы. Другой был лыс, как яйцо. Какое-то невообразимое давление всосало все обратно в его череп, как будто мозг съели и на том месте, где он был раньше, появилось лицо.

Тот, что походил на скелет, сновал между двумя покачивающимися комками. Ухаживая за ними, облизывая и воркуя скрипучим голосом.

– Хри-и-и-и-и, – проскрежетал он. – Чудесно, так чудесно, так…

Кто-то в толпе захихикал на высокой, скользящей ноте. Мой взгляд метнулся к потолку. И тогда я их увидела.

Ос.

Десятки тысяч ос. Они проникали внутрь через воздуховод, расползаясь по потолку темными нитями.

Серена прошествовала вперед, встав перед тележкой. В каждой руке она держала по зажженному бенгальскому огню. Она вращала ими по кругу, покачиваясь в своем вечернем платье, у нее перехватывало дыхание, грудь вздымалась.

Она буквально сияла.

Осы с жужжанием начали спускаться с потолка, когда Серена поклонилась толпе.

– Возрадуйтесь! Ваши молитвы были услышаны! Ваши мальчики вернулись!

То, что произошло в течение следующих тридцати секунд, невозможно логически описать. Для меня это было похоже на бессмысленное листание ленты на Facebook в три часа ночи, скроллинг картинок какой-то жуткой художественной галереи.

Я бросилась бежать, как только первая картинка сменилась второй. Но не к главным дверям. И не к пожарному выходу. Я вспомнила слова Гарри и его план моего спасения.

Вот туда я и понеслась. Прямо к банкетной тележке. Прямо на пропавших мальчиков.

Мне пришлось пробираться мимо них на кухню. И это, можно сказать, спасло мне жизнь. Кроме того, это позволило мне лучше понять судьбы Уилла Стинсона и Чеда Дирборна.

Я стояла к ним ближе всего, когда…

На следующей картинке осы уже опускались зернистым облаком, атакуя гостей. Я врезалась в мужчину с моржовыми усами. С диким испугом в глазах он вцепился в меня, и я заметила осу, прилипшую к его глазу, – толстую извивающуюся мармеладку. А потом глаз мгновенно наполнился кровью, в глазном яблоке будто взорвалась петарда, и я отскочила от мужчины и побежала так быстро, как только могли нести меня ноги.

Третья картинка: Серена элегантным движением запрыгнула на банкетную тележку. Под ее платьем что-то происходило, тело будто разрывалось на части.

Бальный зал огласился истерическими воплями и безумным грохотом сталкивающихся тел. Я рванула в сторону кухни. Там должна была быть погрузочная площадка. Там же должен был стоять и фургон Гарри – фургон, в котором он перевозил мальчишек… Если там и правда погрузочная площадка, если фургон на холостом ходу и если ключи в замке зажигания…

Если, если, если.

Серена стояла на тележке между мальчиками. В ее руке был сверкающий мясницкий нож. Под крики она небрежно повернула голову одного из мальчиков набок и вонзила нож ему в шею.

Вопли стали громче. В них проявилось что-то детское, и я осознала, что на определенной высоте крики толпы взрослого звучат точно так же, как и крики ребенка. Несколько мужчин схватили стулья и швырнули их в окна. Закаленное стекло просто прогнулось со звуком «вжу-у-ух», отбросив стулья назад.

С жестоким спокойствием Серена вонзила лезвие в одного из мальчиков – я думаю, это был Уилл, – перерезав ему горло и вспоров грудину. Легко. Как будто нарезала мягкий хлеб.

Уилл раскрылся, как будто какая-то молния разделила его тело от шеи до паха. Его кожа разошлась с усталым резиновым скрипом разрываемого пополам пляжного мяча. Голова и впалое лицо запрокинулись назад, кожа сползла с плеч, соскользнув как бархатный халат соскользнул с них. Его обнаженные ключицы сияли белизной, как раковины наутилуса.

Тело Уилла на мгновение сохранило свою форму – то, что гнездилось внутри, неким образом обеспечивало хоть какую-то структуру, – прежде чем рухнуло, скомкавшись, как влажная шерстяная простыня. Из него вышло что-то почти настолько же большое, как и его хозяин. Что-то мягкое и студенистое, прорвавшееся сквозь рассеченную грудную клетку вместе с вонючим бульоном из разлагающихся тканей и пораженных органов: печени, почек и поджелудочной железы (таких сухих, что они упали на ковер и лопнули, как кусок прогнившего дерева).

Я увидела существо, в основном мягкое, но местами очень твердое. Блеснул хитиновый панцирь, а может, обнаженная кость. Оно лежало на полу в своем последе и визжало. Казалось, оно вот-вот умрет, потому что израсходовало бо́льшую часть энергии на собственное рождение.

Существо, когда-то бывшее Алланом Теллером, пыталось привести этот выкидыш в чувство.

– Давай, малыш, – зашипел он, подталкивая дряблое существо с молочными глазами. – Не разочаровывай маму.

К тому времени почти все гости уже столпились у главных дверей. Они бились в них, не обращая внимания на цепи и замки, в приступе безумия. Мужчина в пиджаке в елочку схватил женщину за волосы и повалил на землю. Другой, в смокинге от Mr. Peanut, подтягивался по толстой золотой шторе, чтобы дотянуться до створчатого окна, но на него налетели осы, и мужчина с визгом упал…

Теллер заметил меня. Его лишенный кожи рот растянулся в понимающей ухмылке.

«Беги, Слониха, – читалось в его восторженных глазах. – Беги, тупая ты нищая сука».

Одна из ос коснулась моего предплечья. Она была размером с большой палец. Я с криком ужаса стряхнула ее.

Серена видела, как я пронеслась мимо. Ее платье было разорвано спереди, так что я смогла заметить…

(Сука, сука, сука…)

…что все, что находилось ниже пупка, уже не принадлежало человеку.

Ее половые органы теперь были выпячены. Были снаружи ее тела. Кожа сморщилась и раскрылась, эти створки плоти напомнили мне пронумерованные ячейки на адвент-календарях, которые моя мама покупала на Рождество, – и оттуда торчали твердые трубки, блестящие, как бамбук. Эти трубки были погружены в позвоночник Чеда Дирборна. Зубы Серены обнажились в нечеловеческой гримасе. Чед дернулся от напряжения, его голова моталась, а глаза вытаращились на измученном лице.

Чед порвался еще громче, чем Уилл. Звук был очень человеческим: резкий хруст, когда верхняя половина его тела отделилась от нижней, образовав жуткий штопор, и что-то выплеснулось наружу.

И на этот раз я увидела все. Мой мозг уже никак не смог подвергнуть это цензуре. Тело Чеда породило нечто среднее между человеком и насекомым, размером с шестилетнего мальчика, но с внешностью, совсем не напоминающей ребенка. Оно извивалось, как головастик, застрявший на суше, между ног своего хозяина.

Ввалившись на кухню, я упала и заскользила по кафелю. Ударилась грудью о ножку кухонного стола и чуть не перекусила язык пополам.

Я с трудом поднялась, дыхание со свистом вырывалось из моего рта. Крики в бальном зале достигли безумной высоты. Кухонная дверь все еще раскачивалась на петлях, когда я, спотыкаясь, вернулась к ней. Тела гостей за дверью напоминали телевизионные помехи – шарики статического электричества, беспорядочно отскакивающие друг от друга в своем паническом идиотизме.

Из толпы донесся приглушенный выстрел дробовика. Мужчина в навощенной охотничьей куртке отлетел назад. Я увидела Руди, который топал по бальному залу с ружьем двенадцатого калибра, переступая через женщину, бьющуюся в конвульсиях на полу.

Он пробирался к кухне, сквозь ос, с неописуемым выражением на лице. Дробовик снова рявкнул. Патрон с пыжом разорвал женщину в расклешенном миди-платье пополам. Ее туловище покатилось по ковру, пока не уперлось в стол. Руди решительно шагнул вперед, его ноги начали подкашиваться…

Когда осы забрали первый глаз, левый, он не ощутил никакой боли – лишь сильное давление, нажатие, а потом освобождение. Сначала все еще видел молочный свет, потом грязноватый полумрак, и только затем левая сторона мира погрузилась во тьму. Редьярд едва почувствовал эту перемену.

Однако он все еще видел ее. Маргарет. Она добралась до кухни. Ха. Умная девочка. Он мог бы присоединиться к ней там, чтобы они вместе пережили этот кошмар. Затаились бы, поиграли бы в настолки. Ха-а-а-а-а… Осы забрались ему под рубашку. Пролезли между пуговиц, эти подлые козявки. Карабкались по ногам, щекоча его, хи-хи, но… ох! Какие острые у них были жала. Миллион спичечных коробков с миллионом маленьких смертей в каждом. Их яд действовал как анестетик, кожа начинала неметь.

Прежде чем осы облюбовали его второй глаз, прежде чем на него обрушилась слепота, Редьярд увидел свой драгоценный объект. Шестая, ох, Шестая! Она танцевала в объятиях Муравья. Они вдвоем кружились, притопывая пятками, исполняя безупречный обратный флекерль, Муравей плавно наклонил Шестую, пока ее волосы цвета воронова крыла не разметались по полу, – и они оба застыли, уставившись прямо на него.

Затем все потемнело. Редьярд, спотыкаясь, двинулся вперед. Он то ли плакал, то ли безумно смеялся – понять было невозможно, потому что осы лезли ему в уши, роились в слуховых проходах и вгрызались в барабанные перепонки.

…мне больно, Элизабет, мне так больно, но Руди справился, твой малыш Руди, твой братишка, Господи, они в моих глазах, Лиззи, они копошатся в моих мозгах, боже, Господи Иисусе, они внутри, неужели это так ты себя чувствовала, когда тебя полюбили муравьи, Лиззи, полюбили твои прекрасные голубые глаза, солнце, горящее в каждой пряди волос, твои волосы – звезды, Лиззи, моя королева, ты когда-нибудь думала, что тебя съедят за твою красоту…

На кухонной двери не было засова. Вашу мать. Я огляделась в поисках чего-нибудь, чем можно было бы его заменить. Руди. Этот мудак все еще шел в мою сторону.

Кухня была похожа на серебристый оазис. Потребовалось всего несколько секунд, чтобы мой разум зафиксировал увиденное: плоские плиты, вытяжки, глубокие раковины, стеллажи, фритюрницы и разделочные столы, промышленную посудомойку и морозильную камеру, ломтерезку и тестомесильную машину, небольшой кабинет с табличкой «Менеджер», пробковые доски с прикрепленным к ним меню – «Фирменное блюдо на понедельник: говядина по-веллингтонски», – кастрюли и сковородки, висящие на крючках.

Черт возьми, ничего из этого не казалось мне сейчас особенно полезным.

Прижавшись плечом к ближайшему разделочному столу, я с ужасом обнаружила, что он привинчен к полу. Несмотря на то что я была под воздействием адреналина, у меня не хватило сил подтащить плиту или что-нибудь еще, чтобы забаррикадировать дверь.

Выглянув в смотровое окошко, я ужаснулась еще больше: Руди был почти рядом. Его лицо дрожало под слоем ос. Он шел вслепую – дробовик обронил в паре шагов за спиной, – царапая лицо, сдирая ос, раздавливая их в кашу.

…Стоп, дверь можно закрыть, просто не там, где я ожидала: засовы были сверху и снизу.

Я захлопнула верхний ладонью, а второй – ногой, как раз когда лицо Руди расплющилось об окошко. Оба его глаза лопнули. Кровавая жижа ручьями стекала по щекам. Мерзкий запах его тела просочился под дверь.

Я слышала жужжание ос. Щель под дверью была достаточно большой, чтобы они смогли пролезть.

Руди оскалился. Его рот был битком набит осами. У него подогнулись колени. Руди сполз вниз и исчез из виду – должно быть, прислонился прямо к двери, потому что поток воздуха, поступающий из-под нее, резко сократился. Видимо, его тело блокировало сквозняк.

Но у ос был миллион способов проникнуть сюда.

Я носилась по кухне, отмечая каждую решетку, воздуховод, вентиляцию – все, через что они могли проникнуть. Вытяжка над плитой была закрыта металлической сеткой. Я приложила к ней пальцы…

Вжик!

Что-то ударилось о сетку изнутри вентиляционного отверстия. Осы пытались пробить себе путь.

Один большой воздуховод – вероятно, от вытяжного вентилятора – был зарешечен. Я захлопнула металлические дверцы. Мне нужно было как можно скорее подпереть его чем-нибудь попрочнее, но пока что я могла лишь молиться, чтоб этого хоть ненадолго хватило.

Я вернулась к двери, вглядываясь в бальный зал. Хотя с тех пор, как Серена появилась с банкетной тележкой, прошло всего несколько минут, зал затих. Гости лежали на полу спутанными кучами. Повсюду были осы. Самые густые рои клубились у главных дверей и пожарного выхода. В тусклом свете мне показалось, что я увидела существо, когда-то бывшее Алланом Теллером. Оно кралось по залу, обнюхивая гостей.

В смотровом окошке появилось еще одно лицо. Я отшатнулась.

Гарри, мой бедный Гарри.

Осы ползали по его волосам. По щекам. Но ему, казалось, уже было плевать.

– Е-е-е-е-ер, – его рот скривился в попытке что-то сказать, – е-е-е-е-е…

Дверь. Погрузочная площадка. Да, конечно! Поэтому я здесь и заперлась!

Она находилась в конце узкого коридора, ведущего от морозильной камеры и большого холодильника. Как только я включила свет, мое сердце ушло в пятки.

Двери погрузочной площадки были закрыты на цепь.

Сквозь нее был продет висячий замок, который был надежно заперт.

Я схватилась за дверные ручки и дернула. Цепь была натянута так туго, что я не смогла приоткрыть дверь больше чем на сантиметр. Снаружи пахло свежескошенной травой.

Заглянув в щель, я разглядела фургон Гарри, припаркованный вплотную к бетонной платформе. Двери были распахнуты настежь.

– Помогите! – закричала я. – Я здесь!

Декоративные сады гольф-клуба покоились в сумерках. Что-то ударило в дверь.

Осы. Там они тоже были. Одна попыталась прорваться в дверной проем, целясь мне прямо в глаз.

Я захлопнула дверь, разрубив осу пополам. Ее голова упала на пол, и лицо уставилось на меня.

iPhone. Я вытащила его из кармана и набрала 911.

– Ну давай, давай, давай…

Данный вид связи недоступен. Пожалуйста, уточните номер и перезвоните.

Я попробовала еще раз. То же сообщение. Позвонила родителям. И опять безрезультатно.

Снова набрала 911.

Данный вид связи недоступен. Пожалуйста, уточните номер и перезвоните.

Пикачу!

Я послушалась и увидела, что именно она сделала. Запрет на исходящие звонки. Эта хитрая тварь установила родительский контроль.

Все входящие данные оставались открытыми, и доступ к ним не был ограничен. Ладно, и на том спасибо.

Я обыскала кухню в поисках стационарного телефона и нашла его на стене рядом с планшетом, висящим на гвозде. Но когда подняла трубку, то услышала шипение разорванного соединения.

У меня подкосились ноги, и я плюхнулась на задницу.

Пикачу!

Пикачу!

Я вернулась к двери со стопкой кухонных полотенец. Просунула их под дверь, плотно прижав кончиком ножа для масла. Серена, казалось, радовалась, что я в ловушке. Поменяй она правила игры, что ж, у нее легко бы получилось заставить меня делать все, что ей угодно, запустив свои феромоны в мой мозг.

Но я говорила себе, что Серена так не поступит. Она хотела, чтобы я стала свидетелем.

Я утешала себя надеждой, что хуже того, что уже пережила, быть не может. Будь у меня дар предвидения, я бы осознала, насколько это глупо.

Нет.

Худшее началось, когда Руди и другие гости начали вставать.

Первой была женщина.

Она поднялась с ковра в бальном зале, одетая в прозрачное темное платье, воротник которого превратился в лохмотья. Я видела бретельку ее лифчика и ужаленные осами верхушки грудей.

Она, пошатываясь, ходила кругами, стонала, безглазая и растерянная.

Серена…

Королева

…сидела в углу бального зала, взгромоздившись на шаткую груду стульев, в кровавом свете, падавшем с пожарной лестницы.

Спустившись, она направилась к женщине. Ее отпрыски – существа, которые вылезли из Уилла и Чеда – к тому времени забрались под стол. Их тела издавали сдавленные хлюпающие звуки; они напоминали мне себе пару покрытых слизью сердец, слабо бьющихся под столом. Я подумала, что они, возможно, умирают. Молилась, чтобы это впечатление оказалось верным.

Королева протянула руки к женщине, которая рухнула в ее объятия. Они скрылись из виду, но у меня возникло ощущение, что от Королевы отходят шипастые, изогнутые отростки, вонзающиеся в женщину.

К тому времени, как Королева закончила с ней, к ним, пошатываясь, подошел еще один гость. Женщина в разорванном черном платье отползла к стене.

Вторым стал мужчина в пиджаке в елочку. У него отвисла челюсть, губы распухли, как колбасные оболочки. Существо, похожее на Аллана, выскользнуло из тени, схватило мужчину за ноги и потащило его вниз, чтобы он принял подарок Королевы.

Именно тогда я отвернулась, решив, что стоит сосредоточиться на придумывании плана побега. Я оглядела кухню без окон. Разделочные столы, раковины с глубоким дном, кастрюли и сковородки… встроенный холодильник.

Когда я открыла дверцу холодильника, меня обдало порывом ледяного воздуха. Коробки с замороженными мясом и рыбой стояли на решетчатых полках. На внутренней стороне дверцы была красная защелка – наверное, на случай, если случайно запрешься изнутри? Я подумывала о том, чтобы замерзнуть насмерть. Это было бы неприятно, но все же лучше, чем судьба, ожидающая меня в бальном зале.

К тому времени, как я вылезла из холодильника и вернулась к смотровому окошку, поднялось еще больше гостей. Они бродили в своих окровавленных вечерних платьях, натыкаясь друг на друга, некоторые падали и лежали на полу, беспомощно болтая ногами. Осы мрачно кружили в воздухе. В некоторых столах виднелись огромные выщербины – будто печенье надкусили. Должно быть, осы пережевывали древесину, превращая ее в кашицу, чтобы построить свое гнездо.

И да, именно это они и строили, причем с пугающей эффективностью. Главные двери были покрыты полутораметровым слоем материала, напоминающего устричную раковину. Эркеры скрылись за серым гнездом.

Тем временем Королева продолжила свое коронационное турне. Один мужчина протянул ей свой бумажник – из него вывалился пластиковый язычок с фотографиями его детей, внуков и приятелей по гольфу. Гости попадали в объятия своей королевы; падали, как дети, в своих туфлях на сломанных каблуках и с кисточками, их головы были облеплены осами, а из-за воротничков торчали эти сюрреалистические ватные палочки.

Страшнее всего было то, что гостям это явно нравилось.

Как только дело было сделано, осы слетели с гостей. Их обнаженные лица были не столько опухшими, сколько узловатыми, как у древних гоблинов. Затем они нашли места вдоль стен и уселись, широко расставив ноги.

Королева приберегла Руди в качестве десерта.

Уже у кухонной двери я почувствовала, как он навалился на нее, с другой стороны. Приподнявшись, увидела в окошке его жуткий оскал.

Опухший язык Руди высовывался из приоткрытого рта. Руди жевал его, издавая громкие гортанные звуки, когда мышцы его челюсти напрягались. В конце концов он все-таки смог прокусить свой язык, удовлетворенно хрюкнув, когда зубы сомкнулись. Обрубок шлепнулся на пол. Ухмылка Руди стала еще шире.

Затем он начал стонать, на губах запузырилась кровь. Были ли это звуки счастья, предвкушения, ужаса или безумия – кто знал, да и кому было до этого дело?

Он бормотал что-то вроде «Ливви» или «Лимми» – я не смогла точно разобрать: слова заглушали полотенца, подложенные под дверь, к тому же у него теперь не было языка.

Королева подошла к Руди: видимо, ей хотелось, чтобы я могла разглядеть все в мельчайших подробностях. Она предстала перед ним, и хотя Руди больше не мог ее видеть из-за того, что его глаза теперь растеклись на щеках, но он, должно быть, почувствовал ее присутствие, как чувствуешь тепло, исходящее от плиты.

– Я – все, о чем ты когда-либо мечтал? – спросила Королева.

– Лам луб луб, – пробормотал Руди, потянувшись к предмету своего восхищения. – Ламми лимми лимми ло-о-о-о-о-о-о-о-о…

Королева наклонилась ближе, шепча что-то в перезрелый плод, свисавший с головы Руди, который когда-то был обычным человеческим ухом.

Схватив его за плечи, Королева усадила Руди на колени.

Ее пальцы втиснулись в его рот. Запястья напряглись, когда она потянула Руди за зубы и, с любопытством наклонив голову, медленно надавила, ровно настолько, чтобы довести дело до конца. В тишине раздался громкий треск челюсти.

Когда она вытащила пальцы, нижняя челюсть Руди безвольно отвисла, а из глазниц потекли слезы. Королева держала череп Руди, в то время как страшные части ее нижних конечностей, эти острые хрящевые трубки, протискивались между его губами и проникали в голову.

Треск сломанных зубов был похож на звук дырокола, пробивающего стопку бумаги. Ее тело начало двигаться в мягком ритме. Руди бился в конвульсиях, размахивая руками, его череп мотался из стороны в сторону. Закончив, Королева оттащила его тело за стол и бросила. Казалось, она потеряла всякий интерес.

Я уставилась на телефон. Часы показывали 22:34. Время в аду тянется медленно.

В бальном зале на ковре начали вибрировать квадратики света. Зазвонили мобильные телефоны гостей. Во сколько должно было закончиться мероприятие? Неужели никто не забеспокоился? Чьи-то дети, их няня или еще кто? Разве они не позвонили бы в полицию?

Пожалуйста, умоляю, позвоните в полицию.

Я наполнила водой самую большую кастрюлю, которую смогла найти, на случай, если подача воды прекратится. В кладовке нашла консервы с горошком и персиками, кукурузу, сосиски и еще много всякой всячины. Еды хватило бы на несколько месяцев.

Я вернулась к погрузочной площадке, к запертым двойным дверям, надеясь – глупая надежда, свойственная всякому попавшему в ловушку, – что они, возможно, волшебным образом отперлись сами собой. Взялась за ручки, загремела цепями. В этом звуке была такая неумолимость, что я чуть не расплакалась.

По ручкам пробежал гул, отдавшийся в моих ладонях.

Опустившись на колени, я приподняла резиновый уплотнитель в нижней части левой двери. В щели высотой в пару сантиметров между дверью и полом я увидел ос: сейчас их было всего несколько, и их крылья трепетали в этом тесном пространстве.

Я отпустила уплотнитель, и он хлопнулся на место. Резина была толстой, но, если они продолжат налетать – тысячи, десятки тысяч ос, – хватит ли совокупного веса их тел, чтобы пробиться внутрь?

Я вернулась из кухни с десятикилограммовым ящиком консервированных помидоров и поставила ее на резиновый уплотнитель.

Когда я подошла к кухонной двери, то увидела, как то-что-когда-то-было-Теллером ходит между столами, как шакал на поле боя.

Я уселась на пол прижав колени к груди, и раскачивалась, раскачивалась, раскачивалась.

Я перестала раскачиваться, когда появились первые спасатели.

Дюжина полицейских в форме. Я увидела, как они вошли в бальный зал, понятия не имея, во что ввязываются. Да и кто, в самом деле, мог бы подобное предположить?

Осы, должно быть, дремали на фасаде клуба. Но в нормальном количестве – и не скажешь, что это что-то большее, чем обычное осиное гнездо.

Группе полицейских пришлось взломать материал, из которого были сделаны гнезда, прикрепленные к внутренней стороне дверей, и открыть их. Осы отступили, когда полицейские попытались проникнуть в зал. Пара кусачек просунулась в щель в главных дверях, чтобы перерезать цепочку.

Я наблюдала, как первые полицейские вошли. Снаружи в помещение проникали огни системы безопасности клуба, отражаясь от разрушенных частей гнезда, которые свисали, как куски лопнувшего гипсокартона. Еще несколько офицеров стояли на внешней дорожке, вдыхая, не зная того, свой последний глоток воздуха, прежде чем последовать за своими коллегами-офицерами внутрь.

Они вошли уверенно, но потом замедлили шаг. Их мозги не успевали сообразить, что происходит.

«Бегите, – подумала я. – Просто развернитесь и бегите».

Но офицеры замерли на месте, а на лицах застыло выражение оцепенения и замешательства.

Осы устремились вниз. Загрохотали выстрелы, пули впивались в потолок и стены – и в гостей, лежащих у стен. Через несколько секунд полицейские уже носились по кругу, описывая те же бешеные спирали, что и гости. В конце концов, они были людьми, мешками с мясом с приколотыми к груди значками, и, о, как же быстро их лица покрыли осы…

Когда первая волна полицейских не смогла покинуть клуб, в бальном зале захрипели их рации:

– Прием, вы меня слышите? Присылаем подкрепление.

На этот раз отряд был больше и в полном боевом снаряжении. Они выломали дверь тактическим тараном, рассредоточившись с такой точностью, что я даже на пару секунд понадеялась, что в этот раз все будет по-другому. Что, возможно, один из обреченных полицейских первой волны носил на теле камеру, и эта группа уже заранее знала о происходящем.

Но нет. Осы проникали под забрала шлемов и внутрь бронежилетов. Если уж на то пошло, на этот раз борьба была еще менее ожесточенной.

Когда я пересилила себя и все-таки посмотрела в окошко, то-что-когда-то-было-Теллером раскладывало тела полицейских второй волны по бальному залу. Закончив, оно закрыло двери с жутким изяществом – как раболепный дворецкий, пятящийся из покоев своего хозяина.

С тех пор эти двери оставались закрытыми.

Ночь тянулась бесконечно долго.

У меня было две возможности следить за происходящим: смотровое окошко, через которое я могла наблюдать за бальным залом, и новости, к которым я все еще могла получить доступ через iPhone.

Я провела некоторое время, изучая кухню. В кабинете менеджера нашла ящик с инструментами. В нем были набор шестигранных ключей, несколько пил, в том числе ножовка, молоток, ковролиновый нож, тиски, отвертки, клейкая лента и еще несколько предметов, которые могли пригодиться. Еще я нашла универсальное зарядное устройство в ящике письменного стола в офисе.

К тому времени обе группы полицейских уже собрались, чтобы получить подарок Королевы. Я даже не глядя поняла, что именно с ними случилось. Когда я заглянула в окошко в следующий раз, полицейские стояли вдоль стен вместе с гостями. То-что-когда-то-было-Теллером металось, истошно визжа.

Я не слышала ни звука от тварей, что вылезли из Чеда Дирборна и Уилла Стинсона. Но, прижавшись щекой к двери, могла разглядеть их очертания на самом краю окошка. Были ли они уже мертвы? Впрочем, может, они умерли задолго до этого дня?

Много лет назад Джейни Колсон, давняя подруга моей матери, потеряла своего нерожденного ребенка. Однажды летним вечером они с мамой пили коктейли на крыльце и общались, а я подслушивала у своего окна.

«Это называется гастрошизис, – сказала Джейни. – Врожденный дефект. Его, хм, несформированные внутренности вышли через отверстие возле пупка. Доктор сказал, что это несовместимо с жизнью».

Я надеялась, что то, что вышло из Чеда и Уилла, тоже было несовместимо с жизнью. Молилась, чтобы ничему, что вылезло из Королевы, не удалось выжить.

Когда батарея iPhone начала садиться, я подключила его к зарядному устройству. Я волновалась, что электричество может пропасть: полиция отключит его или осы перегрызут кабели.

Вернувшись к дверям погрузочной площадки, я взялась за ручки. Прежнее жужжание затихло. Отодвинув ящик с помидорами в сторону, я потянула за ручки, пока сквозь щель в полсантиметра не услышала шуршание.

Осы залепили дверцы.

Просунув палец в щель, я поскребла свежее гнездо. Ощущение было такое, будто я царапала гофрированный картон. Гнездо угрожающе давило на дверь.

Я вернула помидоры на место, пробормотав: «Черт».

Когда вернулась в офис менеджера, заряд iPhone составлял тридцать семь процентов. Я села у розетки, позволив ему спокойно заряжаться и просматривая социальные сети.

Первый признак того, что общественность узнала о случившемся, появился в Twitter. Твит был опубликован вчера в 23:54.

В небе над клубом раздался шум вертолетных лопастей.

Я подошла к окошку. Луч прожектора пробивался сквозь стеклянный потолок бального зала, хоть к тому моменту бо́льшую часть крыши закрывало гнездо – будто осы специально хотели скрыть происходящее здесь от посторонних глаз.

Раздался голос, усиленный мегафоном, но слова звучали приглушенно. В любом случае это не имело значения. В бальном зале не было никого, кто мог бы откликнуться. Остались только я, запертая на кухне, то-что-когда-то-было-Теллером, скорее всего и вовсе не способное внятно разговаривать, и Королева, не настроенная на переговоры.

Я продолжала читать новости. К тому времени, когда местные бригады мобилизовались и начали прибывать на место происшествия, полиция оцепила здание.

Клуб находился на углу Вестчестер-стрит и Уиллоудейл-стрит, и, как я увидела в трансляции CHCH, желтые ограждения перекрыли все полосы движения. Камера снимала клуб с противоположной стороны. К машинам гостей прибавилось еще тридцать полицейских патрульных автомобилей – можно сказать, там собралась вся полиция округа. Пара вертолетов – один черный, а другой оранжево-белый, для проведения поисково-спасательных работ – шарила по крыше клуба своими прожекторами.

Воздух над загородным клубом шипел, как пена на только что налитой в стакан кока-коле.

Наверное, из-за ос. Этих тварей было так много.

Я отвлеклась от новостей, чтобы вновь посмотреть, что происходит в бальном зале. Лампы на потолке горели, как и табличка с надписью: «Пожарный выход». Их свет был едва виден под сеткой из серых волокон, но его хватало, чтобы проследить за пугающей эволюцией гнезда.

Самое большое гнездо, которое осы соорудили над главными дверями, было похоже на лыжное шале, погребенное под лавиной, после того как какой-то идиот открыл дверь. Только вместо снега в дверном проеме была гора масляно-радужного материала для гнезда.

Они не могли просто продолжать строительство, не так ли? Места почти не осталось. Совсем скоро и гости, и полиция могли оказаться полностью погребены под гнездом. Неужели осы этого и хотели? Господи… Сплести воедино плоть и гнездо, чтобы люди застряли внутри, как засахаренные вишни во фруктовом пироге?

Я сидела на кухне, со страхом ожидая того момента, когда оборвутся линии электропередач, погрузив клуб во тьму, а дверь поддастся под весом огромного гнезда, впуская ос внутрь… Тихо потрескивая, рой приблизится ко мне в темноте, загоняя меня в угол и ползая по пальцам ног, по голеням, по рукам, постепенно засасывая меня, делая частью себя.

Я сидела на корточках у плиты, просматривая новостные ленты в интернете. Инцидент получил широкую огласку.

Нет, «широкая огласка» – это неподходящее слово. Эта история грозила вот-вот стать вирусной новостью во всех странах мира.

Армия прибыла через несколько минут после 04:00. В предрассветном небе появились тактические вертолеты. Оливково-зеленые военные машины расположились за козлами для дров.

В 04:12 какой-то случайный прохожий, пробегавший неподалеку, запостил видео в Twitter.

На видеозаписи, сделанной с телефона, виднелась северная сторона бального зала, где из разбитого окна торчало гнездо. Гражданский журналист попытался подобраться поближе, но, когда сделал пару шагов в ту сторону, на записи стало отчетливо слышно жужжание. «Срань господня, да они просто огромные!» – воскликнул он и благоразумно ретировался.

Этот пост провисел всего несколько минут, прежде чем его удалили, но он помог мне найти ответ на один из волнующих меня вопросов: откуда взялись эти осы?

Старая водонапорная башня. Она возвышалась среди дубов, окаймлявших западную границу поля для гольфа, и ее тень падала на одну из дорожек.

Башню построили еще до моего рождения. Она давно пришла в негодность. Ей на смену построили новую, на холме у университета. Но эту развалюху так и не снесли. Я даже не понимала, как работают водонапорные башни, пока мой отец не объяснил мне.

Вода хранится в большом резервуаре. Если у нас отключается электричество или наступает засуха, городской инженер по водоснабжению открывает клапан, и сила тяжести – или гидростатическое давление, если говорить по-научному… в общем, вес воды сам заставляет ее течь вниз по бетонной колонне, чтобы пополнить запасы.

Я спросила, сколько воды в водонапорной башне.

О, тонны, много-много тонн. Когда воды так много, ее измеряют не по объему, а по весу.

На видео, снятом тем прохожим, в рассветных лучах, пробивавшихся из-за ограды, я увидела дымку над старой башней. Верный признак появления ос. И тут я поняла.

Осиное гнездо в ливневой канализации. Те оранжевые стулья из кафетерия, останки Эстель и это гнездо.

Я вспомнила, как Рой говорил Руди, что в гнезде не хватало части, целого куска.

Перед моим мысленным взором возник образ Серены. Вот она вырезает в водостоке кусок гнезда, затаскивает его в фургон, а потом везет к старой водонапорной башне, открывает ржавую входную решетку и зашвыривает гнездо внутрь.

Как долго там пробыли осы? Могли ли они заполнить всю башню? Или гнездо просто распространилось на стены, как плесень? А потом, когда пришло время, Серене оставалось лишь, открыть клапан. И тогда осы по трубам добрались до клуба: как и любые другие старые здания нашего города, он все еще был соединен со старой водопроводной башней.

Вспомнились слова моего отца.

О, тонны, много-много тонн. Когда воды так много, ее измеряют не по объему, а по весу.

Тонны ос. Этих ос. Сколько же это? Миллиарды? Триллионы?

К 05:00 клуб стал главной темой канадских национальных новостей. В 05:14 я получила на телефон оповещение об экстренной ситуации:

Телефоны в бальном зале пронзительно заверещали, прежде чем замолчать. В мерцающем свете включившихся экранов я увидела, что никто из гостей не шевелится… по крайней мере, их конечности. Вот грудь – возможно.

Что-то скрывалось под их платьями, костюмами и защитным снаряжением.

В 06:48 Агентство общественного здравоохранения объявило клуб зоной биологического заражения. Насколько я поняла, никому – ни военным, ни полиции, ни специалистам по инфекционным заболеваниям – не разрешалось приближаться к нему. Ситуация была, как выразился один из журналистов, нестабильной.

Появились десятки агентств. К местным радиостанциям присоединились съемочные группы из близлежащих городов. Я даже не сомневалась, что скоро увижу представителей из других стран.

В свете раннего утра я увидела свою тюрьму в утренних новостях CBC. Клуб был оцеплен. Дороги перекрыты. Повсюду – военный транспорт, полиция, пожарные и машины скорой помощи. Кружили вертолеты. Когда репортеры начали съемку, я смогла разглядеть толпу зевак, стоявших за ограждениями. У многих из них были бинокли. Клуб стал похож на разрушенный замок из песка. Из разбитых окон все еще торчало гнездо. Крыша была облеплена осами. Казалось, они вовсе не обращали внимания на всю эту шумиху, устроенную людьми, и спокойно занимались своим строительством. Южный фасад загородного клуба был покрыт их шероховатым гнездом. Еще немного – и весь клуб окажется заключен в эту страшную оболочку.

Никто понятия не имел, что происходит внутри. Ну, кроме каких-то рандомных людей в Twitter.

Паразиты-глобалисты, голливудская элита и главы Глубинного Государства были пойманы на распространении биологического оружия в сонном канадском городке. #thegreatawakening #deepstateterror

Корни ультраправого ополчения в Южном Онтарио и какую роль они играют в возникшей ситуации. bit.ly/3euiC4g

Никто не знал, что я внутри. Или что, по сути, кроме меня, никто не выжил. Я не могла никому об этом сообщить. Телефон мне не позволял. Хотя не думаю, что такие рассказы мне чем-нибудь помогли бы, – разве что так я бы чувствовала себя менее одинокой.

Нужно ли было миру вообще видеть, что тут происходит? Мне пришлось наблюдать за этим кошмаром – и я предпочла бы стереть увиденное из памяти.

Раздавшийся скрип заставил меня вернуться к кухонной двери. Я увидела, что гости и полицейские одновременно вскочили, словно проснувшись по будильнику.

У них раздулись животы.

Подданные Королевы потащились к тележке, на которой когда-то сидели Уилл и Чед. То, что осталось от них двоих, все еще свисало с тележки: обломки конечностей, ошметки кожи и внутренностей, которые блестели в лучах солнечного света, проникавших в углубления гнезда.

У гостей потекли слюнки. Стайка голодных младенцев.

– О нет, – выдохнула я. – О нет, не делайте этого, пожалуйста, не надо, не…

Руди выполз из-за подмостков сцены… В его черепе отсутствовал кусок. Был виден мозг – свернувшееся серое вещество, облепленное прядями выгоревших на солнце волос. Но Руди, казалось, это совсем не отвлекало от еды.

Все наелись досыта. Отец Чеда стоял на коленях, прижавшись плечом к Руди. Куинн Дирборн с механическим безразличием жевал кусок своего собственного сына. Воздух звенел от хрюканья, чавканья и хруста выворачиваемых из суставов костей.

Королева с торжественным удовлетворением наблюдала за происходящим со своего трона. Она ошибалась. Бедные не пожирают богатых.

Богатые прекрасно справляются с этим сами.

Я отшатнулась от окошка. Меня затошнило, вывернуло наизнанку, но из горла не выплеснулось ничего, кроме желудочного сока.

201.

Согласно источникам Fox News, именно столько человек находилось сейчас в клубе, если считать гостей, обслуживающий персонал и сотрудников полиции.

К этому числу я могла добавить Руди и Роя, о появлении которых никто посторонний не знал.

Наши с Гарри имена вряд ли фигурировали в официальных документах. Мои родители, возможно, и подали заявление о пропаже человека, но у копов сейчас были проблемы посерьезнее. Чед, Уилл и Аллан тоже не были включены в список. Как и Королева.

День клонился к вечеру, и меня начинало вырубать. Когда я последний раз спала? Часов тридцать назад, не меньше. Адреналин захлестывал меня волнами, достаточными, чтобы я могла держать глаза открытыми, но один только ужас не мог помочь моему мозгу полноценно работать.

Но мне нельзя было спать. Осы воспользовались бы моей уязвимостью, чтобы проникнуть внутрь.

Я прислонилась к стене рядом с кухонной дверью. Мои пальцы ритмично постукивали по молотку, который я прихватила из ящика с инструментами.

Не спи, не спи, не спи…

Мой подбородок опустился на грудь…

Спустя секунду абсолютной черноты, я с криком открыла глаза.

Твою ж мать. Ты не особенно хорошо держишься, Маргарет.

Когда я выглянула в бальный зал, там не двигалось ничего, за исключением грудных клеток гостей: те расширялись и сжимались, как будто легкие увеличились втрое.

Осы тоже перестали строить гнезда. Воздух в зале стал чище. Солнечный свет струился сквозь воронки в гнезде – выходы для ос, которые, как я выяснила из репортажа в новостях, отправились строить гнездо снаружи. В выпусках новостей CNN, NBC, CBC, ABC, CBS, FOX, OAN, BBC World, MSNBC, Al Jazeera и десятков других транслировалась видеосъемка гнезда на стенах клуба.

Я попыталась съесть консервированные персики, но они были такими сладкими, что напомнили мне мед, и дальше по цепочке: мед-пчела-осы – осы, которые, конечно, мед не производят, но… Господи…

И меня вырвало персиками. Вычистив изо рта комочки желчи, я выпила немного воды из чайника. Потом мне захотелось в туалет.

В итоге я справила нужду в ящик с замороженным филе в морозилке. Все равно его никто бы уже не стал есть. Трубы, покрытые инеем, гремели. То же самое происходило и на кухне. Осы. Они летали в водопроводных трубах. В сантехнике я совершенно не разбиралась, но даже моих скудных познаний хватило, чтобы понять, что трубы по всему клубу, должно быть, соединены. А значит, эти летающие твари могли спокойно добраться до канализации. И до отопительных каналов. И до вентиляционных отверстий. И вообще – куда угодно.

Сидя на корточках на ящике с рыбой, я разрыдалась.

Совершенно обычное, даже повседневное зрелище: полоумная девчонка плачет, мочась на рыбу. Что уж тут сказать.

После истерики разум проясняется. Ненадолго и совсем недостаточно, чтобы как-то переменить ситуацию, но все-таки начинаешь мыслить более ясно.

Опустошив мочевой пузырь, я прошлась по кухне: разделочный стол, раковина, холодильник, морозильник, смотровое окошко… Все это я окидывала беглым взглядом, нарекала совершенно бесполезным и возвращалась к своему паническому хождению.

Теперь iPhone был подключен к розетке рядом с раковиной. Я посмотрела интервью на ABC.

– Я здесь с доктором Робертом Фейлсоном, энтомологом из местного университета. Наш оператор поймал одно из этих существ. Какой-то уникальный вид ос, да?

Репортер ткнул микрофоном в лицо этому парню, доктору Фейлсону.

– Похоже на то, – ответил Фейлсон, – но я никогда не сталкивался с чем-то подобным. Осы, отряд перепончатокрылых, относятся к одному из самых разнообразных типов среди насекомых. Они существовали еще до динозавров, не меняясь. Но вот эти…

Камеру перевели с Фейлсона на крупный план осы, лежавшей в лотке для образцов.

– Она ужалила нашего оператора, – сказал репортер за кадром. – Прямо в кожаную перчатку. Эффект от укуса был мгновенным и довольно пугающим.

Фейлсон:

– У него был какой-то нейротоксический шок, да?

– Да, он потерял сознание. Впал в кому на целых два часа. От одного укуса. Сейчас пришел в себя, но его держат на карантине.

После того как обе полицейские делегации не смогли покинуть клуб, дальнейших попыток проникнуть внутрь не предпринималось. Об этом рассказывали в новостных лентах. Но были и другие способы выяснить, что здесь происходит.

Полицейские использовали тепловизор («То, что мы видим на снимках, по большому счету не подвластно человеческой логике», – нараспев произнес репортер BBC), а также данные с мобильных телефонов, чтобы составить схему бального зала. Вскоре после того, как этот репортаж вышел в эфир, то-что-когда-то-было-Теллером бросилось собирать телефоны и складывать их в кучу. Королева, должно быть, тоже следила за новостями в средствах массовой информации, так что…

Хрясь!

Что-то врезалось в кухонную дверь. Дерево раскололось, засовы заскрипели, а сама дверь, казалось, прогнулась внутрь.

С мясницким ножом в одной руке и молотком в другой я направилась к морозильной камере, чтобы, если на кухне что-то появится, закрыться там. Я уже знала, что не смогу запереть морозильную камеру изнутри, но у меня оставалась надежда, что прорвавшаяся внутрь тварь, не сообразит, как ее открыть, – или физически не сможет, если у нее нет рук, чтобы справиться с ручкой.

Я наблюдала за кухонной дверью из морозильника. С холодным скрежетом что-то навалилось на нее всем своим весом. Петли заскрипели. Из-под потайных винтов посыпалась цементная пыль.

Существо поползло вверх. Оно заскользило по окошку. И я его увидела.

Что-то большое. Больше, чем можно было себе представить. Оно закрывало собой окошко, но казалось размером с саму дверь, а то и крупнее. Его тело было разделено на прочные пластины, напоминающие брюхо змеи. Когда длинные мышцы существа напрягались, эти пластины приходили в движение.

Его запах проникал сквозь расщепленное дерево. Густой, маслянистый, смесь соевого соуса и засохшего дерьма – но в нем был и мясистый оттенок, что-то чисто человеческое.

Адреналиновый запах, вонь грязных носков подростка. И тогда я поняла, что это такое. Одна из тех тварей, что вылезли из Уилла и Чеда. Они и близко не были такими мертвыми, как я молилась.

Я увидела его лицо. Ох, боже правый, его лицо…

Существо было похоже на свою мать. Лицо у него было почти копией лица Чарити, только расширенное и плоское, как лезвие лопаты. Ярко-желтый геометрический узор изящно изгибался от слепых глаз, твердых как кованая медь. Чудовищный рот был усеян мелкими зубами, скрежетавшими по стеклу. Это лицо разбивало мне сердце: в нем все еще жило что-то человеческое, что-то одинокое и страдающее.

Существо поднималось все выше и выше. В длину оно было метра два-три – верхняя половина теперь закрывала и стену над дверью. Золотые переливы сменились пронизанной венами оболочкой из блестящей серебристой кожи, плотной, как обнаженные десны, и изогнутыми мясистыми узлами, которые заставили меня вспомнить о беспорядочном переплетении кабелей питания в компьютерной лаборатории Нортфилда.

Эта штука ползла дальше, пока я не обнаружила, что смотрю на еще одно лицо, все еще Чарити, и, наконец, на пару щупалец, тихо крадущихся по стеклу.

Давление ослабло. Существо повисло над дверью, вцепившись в стену. И тут я поняла еще кое-что: эти твари, вылезшие из мальчиков, объединились.

Они каким-то образом прикрепились друг к другу, и те звуки, которые я списала на предсмертные судороги, на самом деле были признаком их слияния.

Через несколько минут существо отделилось от стены и опустилось на пол. Я услышала, как оно скользнуло в зал, хлюпая, как комок слизи.

Медоу, позволь мне сказать тебе кое-что, чему я научился на собственном горьком опыте: когда доходит до дела, твои друзья всегда тебя подводят.

Из неосвещенного кабинета менеджера донесся голос, принадлежащий Тони Сопрано. Я увидела его: он откинулся на спинку стула, положив мокасины от Gucci на стол, скрестив ноги в оливковых брюках, из-под рубашки с отложным воротничком торчали волосы на груди.

Запомни это, Мид. В конце концов единственный человек, которому ты действительно можешь доверять, – это ты сама.

Я уставилась на него, разинув рот. Откуда он взялся? Еще и выглядел таким реальным. Это укрепило меня в мысли, которую я вынашивала последние полчаса: сойти с ума – это, может быть, не так уж и плохо, потому что, по крайней мере, у меня будет целая куча новых веселых друзей.

– Габагул, – прохрипела я.

Тони вытянул ноги. Из кабинета доносился запах крема для обуви и пороха.

Что, Мид?

– Габагул, – повторила я, придав своему голосу нотку псевдоитальянского акцента. – Забавное слово, не правда ли?

Тони скривился.

Фу. Прости за мой французский, Мид, но ты говоришь как слабоумная.

– Как грубо. – Я громко хихикнула.

Помолчи. Ты хочешь убраться отсюда? Тебе следует расплавить цепь. Воспользуйся той маленькой горелкой.

Бутановая горелка шеф-повара. Да, я же ее где-то видела. Но где? Точно! В ящике с инструментами.

Эй, Тони, отличная идея.

Я вернулась к дверям погрузочной площадки с горелкой в руках и включила ее, направив постепенно ставшее голубым пламя на цепь. Через несколько минут металл раскалился докрасна, но звенья не расплавились.

В горелке закончился газ. Цепь остыла. На ней не было ни единого пятнышка.

Ничего не получилось.

– Дерьмовая идея, Тони, – сказала я.

У тебя очень острый язык, Мэдоу.

Я вернулась на кухню. Включила свет в кабинете, надеясь увидеть Тони, но за столом уже никого не было.

– Тони?

Ответа не последовало.

– Эй, извини, если я тебя обидела.

Но Тони уже пропал. Я еле держалась, чтобы не расплакаться.

Я заняла его кресло в кабинете. Взяла телефон и стала просматривать новостные ленты. Военно-воздушные силы Канады посадили вертолет, летавший в закрытом воздушном пространстве рядом с клубом. Когда пресса опубликовала имя зарегистрированного владельца вертолета, обсуждения в Twitter разгорелись с новой силой

@toxicbanana

Редьярд Крейт. Всего два слова: честность и неподкупность. Бизнесмен, ученый, филантроп, гуманист, новатор, икона. Я имел честь пить с ним и Илоном «Ягербомб» в Давосе.

@BigBillJimmerson

Если вы поищете слово «подонок» в словаре, то найдете фотографию Джеффри Эпштейна… но если прищуриться, то за его спиной можно разглядеть Руди Крейта, засунувшего свой член прямо Джеффу в задницу.

@GenTechDesign

Публичные данные фондовой биржи показывают, что SysWell Dynamics, компания Крейта, инвестировала значительные средства в стартапы в области генной инженерии, уделяя особое внимание генетическим методам борьбы с вредителями.

Редьярд Крейт, да? Я открыла его страницу в «Википедии». В свои двадцать восемь уже миллиардер. Никогда не был женат, детей нет. И нигде не упоминалась одна ма-а-аленькая деталь его биографии.

Редьярд Крейт питает неестественную страсть к насекомым, он потратил много лет и немалую часть своего состояния на создание некоей нечестивой суррогатной дочери-насекомого.

Я перешла от «Википедии» к основным новостным изданиям.

Дорогие зрители, в канадском городе Сент-Катаринс, провинция Онтарио, происходит нечто совершенно невообразимое.

Лестер Холт из NBC серьезно смотрел в камеру.

Эх, Лес, ты даже не представляешь…

Другая новостная лента показала, что территория вокруг клуба превратилась в лабиринт из военной техники. Съемочные группы были оттеснены на территорию, прилегающую к шоссе 406, но с помощью телеобъективов они все еще могли снимать происходящее возле клуба.

Зевак оттеснили еще дальше. Я нашла на YouTube прямую трансляцию с конца моста на Женева-стрит, расположенного в полукилометре от клуба. Казалось, что там собралась бо́льшая часть города. Толпа перекрыла обе полосы движения, растянувшись до самого перекрестка на Сент-Пол-стрит. Полиция установила заграждение в середине моста, но с трудом его удерживала. Никто не пытался прорваться через заграждение. Но вес толпы – пятнадцать или двадцать тысяч человек, привставших на цыпочки, чтобы лучше видеть – грозил обрушить баррикаду.

Оглядывая толпу, я увидела знакомые лица. Трини Гудхью. Саймон Лэнг. Алекса Мибер. Дэнни Ломбарди. Те двое безымянных девятиклассников: один с черным «бобом», другой – в рубашке телесного цвета. Ученики, которые выгнали меня из столовой за то, что я осмелилась произнести имя Серены. Все они стояли на опоре моста с отсутствующим взглядом, устремленным в сторону клуба – в сторону своей Королевы, – словно стая собак на невидимом поводке.

Вскоре к тем обсуждениям присоединился анонимный аккаунт.

@ProjectAthenaTruths

В течение часа на него подписалось три миллиона человек.

Двадцать лет назад меня приняли на работу в одну из компаний Редьярда Крейта. Я занимался проектом «Афина». Восемнадцать лет назад я уволился.

Я специализируюсь на редактировании генома. Я в каком-то смысле боксер, хах. Я инактивирую, как бы «отправляю в нокаут» один или несколько определенных генов из последовательности ДНК организма.

Ученые, вовлеченные в проект, были изолированы друг от друга. Чтобы никто не знал, чем занимаются его коллеги. Кроме тех, кто всем этим руководил. Их было двое. Одного звали Джеймсон, и он, возможно, все еще работает на Крейта. Второй – Фишер – насколько мне известно, мертв. Да и хорошо.

Маленькие девочки. В конце концов я про это узнал. В этом заключалась идея Крейта. Маленькие девочки становятся Королевами.

Настоящее безумие. Полнейший бред. Невозможно изменить форму, структуру, функции, биологию – саму суть двух противоположных слоев жизни. Насекомого и человека.

Но мне хорошо заплатили. Боже правый. Я согласился на их условия и подписал соглашение о неразглашении. Что такого страшного могло произойти? Ну захотел миллиардер поиграть в Бога – и мы, так называемые эксперты, знали тогда, что в нем ничего божественного нет, – почему бы ему не позволить?

Так я думал до сегодняшнего дня. Пока не посмотрел новости и не понял, к чему все идет.

Ниже приведены некоторые из моих собственных работ. Моя небольшая часть проекта в самом начале своего становления. Записи, которые я хранил все эти годы, тайно вывозя их из лаборатории Крейта. Обычным людям мало что будет понятно. Но у любого, кто разбирается в этой области, кровь застынет в жилах.

Да простит меня Господь. Да простит Бог нас всех. Гори, Редьярд Крейт, в аду.

Что касается последовавших за этим твитов, анонимный информатор был прав – большинство из них я не смогла понять: диаграммы, таблицы, графики, показания диагностических устройств… Но там были и фотографии.

На одной была изображена огромная лаборатория, оазис белого кафеля и сверкающего хрома. На другой – оса, выползающая из мертвого таракана в лотке для образцов. И на последней фотографии был запечатлен Руди Крейт, ухмыляющийся, как дьявол, в окружении суровых мужчин в лабораторных халатах.

Я дала телефону подзарядиться. Я никогда еще не ощущала время вот так. Была словно отрезана от него. Механизм часов и минут стал неустойчивым. Время текло вперед, назад, стояло на месте. Вечность была прямо здесь, на этой кухне. Вглядываясь в свое отражение, я гадала: поседели ли мои волосы, появились ли морщины на лице… или же я стала снова маленькой девочкой? Лет пяти, не больше.

Королева сидела на своем троне в темном углу бального зала. Она тоже была вечной. Жила здесь еще до динозавров. Когда они еще бродили по земле, заползала под их покрытые пластинами шкуры, чтобы утолить голод. Ее лицо украшало наскальные рисунки, гравюры на дереве и портреты маслом; ей поклонялись на протяжении столетий, в ее честь строили церкви, дворцы и гнезда, о, как много гнезд.

Она была королевой всех миров, как живых, так и мертвых. Стрелки на часах стремились к ней. И я – тоже.

Один из гостей встал.

Я прекрасно видела его со своего места. Это был мужчина в костюме цвета раздавленной шелковицы; ткань прилипла к его груди от жидкости, сочившейся из кожи. Нижние пуговицы на рубашке лопнули, и из-под них выпирал живот, блестящий и раздутый, как гнилая тыква.

– Распределяйте риски!

Голос мужчины разнесся по бальному залу. Он вскинул руку, сложив пальцы в виде пистолета. Большой палец опустился. Бах!

– Это бычий рынок, детка!

Мужчина направился к бару. Его ноги двигались как у игрушечного солдатика. При каждом движении выпуклость на животе… перемещалась.

Раздутый живот напрягся, кожа натянулась, покрылась нитевидными трещинами, и из них брызнула кровь. Что-то сместилось у него внутри. Желудок сдулся. Обвисшая кожа легла на пряжку ремня сморщенным мешком. Глаза мужчины закатились в безумном бреду. Он рубящим движением опустил одну руку вниз.

– Не позволяйте своим членам размякнуть, парни. Девушек вялые члены не радуют.

Его брюки начали расширяться. Они растянулись сзади, раздуваясь медленно, но уверенно. Я представила, как пара губ выдувает огромный пузырь на его заднице. Кровь заклокотала над поясом и, пенясь, потекла по задней поверхности бедер.

К тому времени мужчина уже добрался до стойки бара и хлопнул ладонью по полированной латунной стойке.

– Налей-ка мне еще, бармен!

Его штаны беззвучно лопнули. Наружу вытекло что-то вроде огромной темной слезы. Сгусток теплого гудрона, оставленный дорожной бригадой. Она соскользнула с виноградной грозди между ног мужчины на ковер.

Из него вывалилось еще что-то. Белесая петля палача.

Кишки.

Мужчина начал смеяться. Трубным баритоном, натужно-счастливым: ха-ха-хах. Мой отец называл это «смехом бизнесмена».

Фальшивый, как трехдолларовая купюра, Маргарет. Никогда не доверяй человеку, который умеет смеяться как бизнесмен.

Существо на ковре развернулось. Кусок блестящего мяса. Как недожаренный стейк. Пирог, который слишком рано достали из духовки. Оно тут же начало медленно приближаться к мужчине, извиваясь, как личинка.

Добравшись до него, существо поползло вверх по бедру мужчины. Вцепилось ему в колено, как репейник. Мужчина беспомощно следил за ним глазами. Но продолжал смеяться. Он даже начал подвывать: вухахахахаха! На губах у него выступила кровавая пена.

Существо вцепилось в бедра мужчины и… ткнулось в него мордой. Тыкалось и тыкалось, пока в теле мужчины, под ребрами, не образовалась дыра. Существо пыталось проникнуть обратно внутрь. Нижняя часть его тела извивалась.

Мужчина вскрикнул. Его ноги подкосились, и он упал. Череп ударился о подножку. Существо, уже наполовину забравшееся внутрь, оказалось раздавленным телом своего хозяина. Влажный темный кончик его хвоста дернулся раз или два, прежде чем затихнуть.

И больше никто из них не шевелился.

Несколько минут спустя что-то влетело через стеклянную крышу бального зала и застряло в ковре. Вспыхнул красный огонек. Осы расправились с этой штукой, но не раньше, чем были записаны сорок три секунды видео, которое вскоре должно было появиться на экранах телевизоров и телефонов по всему миру.

Устройство было оснащено оптоволоконной камерой с обзором на триста шестьдесят градусов. Не совсем понятно, кто именно его сюда отправил. Но в 19:34 эти сорок три секунды появились в Twitter, на страничке другого анонимного аккаунта: @APublicTrust1010.

Видео удалили через шесть минут, но за это время его успело сохранить и распространить достаточно человек, чтобы оно стало достоянием общественности. Изображенное на нем – бальный зал, гнездо, гости, выстроившиеся вдоль стен, как экспонаты Музея мадам Тюссо, в общем, все то, на что я смотрела уже несколько часов, – вызвало вполне ожидаемую панику.

Эта гражданская журналистика, должно быть, подтолкнула власти удвоить свои усилия, потому что в течение следующих нескольких часов новости распространялись быстро. Во имя национальной безопасности объединенная оперативная группа – ФБР, ЦРУ, военные, эксперты по кибербезопасности и многие другие – прибыла в резиденцию Руди в бесплодных землях Санта-Клары. Они взломали двери его лаборатории и вскрыли кучу компьютерных файлов. Должно быть, среди сотрудников оперативной группы был «крот», потому что вскоре начали просачиваться некоторые поразительные подробности.

Дэвид Мьюир из ABC первым произнес ее имя.

Чарити Этуотер. Восемнадцать лет, училась в местной средней Нортфилдской школе.

В тот момент я пила воду из кастрюли на кухне, но тут же остановилась, чтобы взять телефон. Лицо моей подруги – фотография из ее профиля в Facebook – транслировалось в прямом эфире по телевидению.

В файлах, которые мы получили от SysWell Dynamics, Чарити Этуотер фигурирует под другим именем. Ее называют Шестым объектом. Похоже, она была… Эта информация поступает ко мне в режиме реального времени, и мне трудно осознать все то, что мне говорят… но на данный момент мы можем сказать, что над ней ставили эксперимент, связанный с генетическими манипуляциями.

В следующий раз, когда я просмотрела новости, ученый по имени Карсон Гриви беседовал с доктором Санджаем Гуптой на CNN.

ИНТЕРВЬЮ САНДЖАЯ ГУПТЫ, ДОКТОРА МЕДИЦИНСКИХ НАУК, CNN ГОСТЬ СТУДИИ: ДОКТОР КАРСОН ГРИВИ

…Затем из бального зала донесся знакомый голос.

– Мэгс.

– Гарри?

– Ты не можешь выйти, да?

– Она заперла двери погрузочной площадки.

– А…

Его голос звучал так безэмоционально, что я сразу же поняла: он уже умер. От Гарри исходил какой-то странный запах. Он проникал через дверные щели, и мне приходилось дышать ртом.

– Мой дедушка…

– Гарри?

– Дедушка заболел, – продолжал Гарри. – Он лежал в больнице, и, перед тем как навестить его, мама всегда просила записать ей на телефон пару слов. Я никогда не знал, что сказать, и это бесило маму. Она злилась: «Ты любишь дедушку, не так ли? Он перенес три операции. Его вскрыли и вытащили все, что было у него внутри с самого рождения, но сейчас это все прогнило, и ему очень плохо, поэтому, пожалуйста, постарайся». Я помню, как думал тогда: «Конечно же люблю». Но мне было десять. Я не знал, что такое болезнь, что такое смерть… Мама требовала, чтобы я соответствовал ее представлениям о любящем внуке… а я не мог. Просто не мог.

Долгое время было слышно только его затрудненное дыхание.

– Мир хочет от нас того же, понимаешь? Быть кем-то, кем мы не можем быть, каким-то идеальным персонажем. Задумчивым маленьким мальчиком из фильмов, снятых взрослыми. Но я не был готов к этому, ни тогда, ни сейчас. Думаю, что никогда не буду готов. И все же, если бы мог, я стал бы таким – ради мамы и дедушки, потому что любил их. Но ради мира? Я ни хрена ему не должен.

Он затих. Даже дыхание у него перехватило. Жизненная сила храброго Гарри, которого я знала – два лица Гарри Кука, Инь и Ян, криво ухмыляющиеся в тени под домкратом в автомастерской, – испарилась. Он больше никогда не сможет снять еще один безумный ролик на Youtube, но заслужил ту смерть, которую всегда хотел, – странный, непонятный финал.

– Эй, Мэгс?

– Да?

– Как думаешь, ты когда-нибудь любила меня? По-настоящему?

– Я не знаю, – искренне призналась я. – Мы довольно молоды. Мне не с чем сравнивать.

– Спасибо за честность. Но было бы здорово, если бы ты и правда любила меня. Или хотя бы соврала, что любишь.

– Хорошо, Гарри. Я тебя люблю. Знаешь, мне кажется, я всегда тебя любила.

– Круто. – Он на мгновение замолчал. – Спасибо. Большое спасибо.

Снова воцарилась тишина, а затем:

– Знаешь что? Я его видел. Пару минут назад.

– Кого?

– Дедушку.

– Он тебе что-нибудь сказал? – Я крепко зажмурилась.

– Ага. Сказал: «Расслабься, чел. Дерьмо случается». – Я уловила смешок в его голосе. – Мэгс, знаешь что? Дальше будет только хуже, но, думаю, ты справишься. Даже не представляешь, насколько ты крутая…

Пронзительный крик наполнил бальный зал. Я привстала и увидела, как нечеловечески широко раскрылся рот Королевы, когда существо, состоящее из Чеда и Уилла, метнулось в сторону Гарри. Стол отлетел в сторону, а стул превратился в щепки.

Гарри прижался спиной к двери, сжав кулаки. Дитя Королевы оторвало его от пола. Гарри разразился веселым истерическим смехом, когда его тело покатилось сломанным колесом, отскочив от сцены и сбив цветочный горшок, который чудесным образом устоял до этого момента.

– Сука! – Я завопила так сильно, что слюна брызнула на окошко. – Ты жалкая, злобная, мелочная, гребаная тварь!

Королева восседала на троне, царственная в своем молчании.

Пикачу!

Телефон.

Я очнулась: после смерти Гарри (а я искренне надеялась, что он мертв, а не лежит на сцене со сломанным позвоночником) мой разум, видимо, отключился. До этого момента.

Пикачу!

Я выглянула в окошко. Она наблюдала за мной, казалось, с огромного расстояния, и свет от телефона падал ей на шею.

Я напечатала ответ.

Пикачу!

И не поспоришь. Я на секунду призадумалась, прежде чем ответить.

Я отправила это. Когда ответа не последовало, напечатала еще.

К тому времени, как я напечатала последнее слово, у меня заболели пальцы. Я отправила сообщение. В бальном зале раздалось: дзинь!

Пикачу!

Зазвонил телефон. Я ответила на звонок.

– Помнишь, ту вечеринку в Вуди-Нот прошлым летом?

Это была Плам. Я сразу поняла. В ее голосе было что-то стихийное.

– Все были у костра, пели и веселились. Но ты ускользнула. Взобралась на утес. Я видела, как ты оттуда на нас смотришь.

Я почувствовала что-то исходящее от тебя той ночью. Эта боль… Такая свойственная людям боль. И разве мы не проходим через тот самый период, когда чувства обостряются, потому что мы пока их не понимаем? Боль даже не такая уж сильная. Скорее жажда понимания, связи и чего-то, что могло бы утолить это безумное желание, верно? Быть любимым и любить в ответ так сильно, как только возможно. Но в основном это желание быть замеченным. Таким, какой ты есть, вот так просто. Ты же понимаешь, о чем я? Пожалуйста, скажи, что понимаешь.

– Да, Плам. Прекрасно понимаю.

– Когда я вспоминаю ту ночь, то осознаю, что чувствовала ту же боль, что и ты, и это вселяет в меня надежду. Надежду, что я хоть немного на тебя похожа. Что во мне все-таки есть что-то… Немного… Ну, ты понимаешь. Потому что мы испытывали одинаковую боль.

Она глубоко вздохнула.

– Ух, я все испортила. Надо было подготовить полноценную речь.

– Нет-нет, я понимаю, о чем ты. Правда.

– Я наблюдала за тобой в лунном свете и увидела, какая ты на самом деле. Робкий волк, олененок с когтями. Вот как по-настоящему узнаешь кого-то, правда же? По-настоящему увидеть человека можно только тогда, когда он думает, что за ним никто не наблюдает. Когда он позволяет себе раскрыться… И в этом наша красота, не так ли?

– В этом наша красота, конечно.

– Возможно, это и есть единственное проявление вашей красоты. Я имею в виду вас, людей.

Ее голос стал звучать немного по-другому. Возможно, Серена перехватывала контроль.

– Вы такие хрупкие, сотканы из мягкой, ненадежной материи… Но я видела тебя. Слышала твою музыку, Чер, твои ноты звучали в моей собственной крови. И это было прекрасно, потому что это была настоящая ты. Именно это я и хотела тебе сказать. Ты доплывешь до того берега. Если нет, я никогда не узнаю, но ты «сэкономишь на проезде». Ты доплывешь, уедешь, и у тебя все получится.

– У тебя тоже, – зачем-то сказала я, сама в это не веря.

– Моя жизнь никогда не принадлежала мне самой. Все те часы, которые мы проводили в наших спальнях, разговаривая о людях, в которых могли бы влюбиться, или о местах, в которые отправились бы, и о вере в то, что когда-нибудь наши жизни будут соответствовать нашим мечтам… «Расскажи мне», помнишь? Но ничего из этого я бы достигнуть не смогла.

Дыхание, доносившееся из трубки, теперь прерывалось ритмичным щелканьем. Казалось, затупленные концы костей скрежещут друг о друга.

– Для меня ты настоящая, – прошептала я. – Как и для других людей, которые на самом деле знали тебя.

– Я буду скучать по тебе, дорогая. Очень сильно. Ты даже не представляешь насколько.

– Не говори так.

– Я уже скучаю по тебе.

– Не говори так! – Я перешла на крик. Телефон с грохотом упал на пол, когда я схватилась за волосы и дернула их так сильно, что чуть не вырвала пряди. – Прекрати так говорить!

Я представила, как, должно быть, выгляжу в глазах Плам: вспотевшее, раскрасневшееся лицо у окошка, вглядывающееся в бессмысленный ужас бального зала. С таким же успехом мы могли находиться на разных планетах. Во многих отношениях так и было.

– Знаешь, мне нравится этот образ. Ты и я, пожилые леди.

– Мы все еще можем ими стать.

– Конечно, можем.

– Разве нельзя просто вернуться к тому, как все было?

Она искренне рассмеялась.

– О, моя дорогая Чер. Скажи, ты все еще любишь меня?

– Да, люблю, Плам. Всегда любила и всегда буду любить.

– Кто бы мог подумать, а? Пара девушек из Вуди-Нот. Мы изменим мир, не так ли?

Она сбросила звонок.

Когда гости начали собираться, ночь уже вступила в свои права.

Солнечный свет, струившийся сквозь воронки гнезда, сменился сиянием звезд. К тому времени еще несколько гостей последовали примеру человека в костюме. Их тела украшали пол, трупное окоченение придало им непристойные позы. Их собственные выкидыши изверглись из черепов на гейзере последа и барахтались там, пока то-что-когда-то-было-Теллером не прикончило их.

Оставшиеся гости зашевелились в свете, заливавшем бальный зал. Они двинулись к трону, бережно поддерживая свои раздутые тыквы-животы. Там они опустились на колени, глядя на свою королеву в холодном свете алтаря.

Я не хотела быть здесь, когда случится… то, что должно было случиться. Кухня дрожала, готовая вот-вот обрушиться. Трубы грохотали без остановки. Я нашла еще тряпок и засунула их в каждое сливное отверстие и в каждый кран.

Сигнал сотового телефона тоже становился все слабее. Он колебался между двумя и тремя делениями, а затем внезапно связь пропала. Лампочки мигали и трещали. Неужели гнездо так сильно давило на провода?

Мне нужно было уходить отсюда.

Но выбраться через бальный зал я никак не могла. Оба выхода были перекрыты по меньшей мере пятиметровой стеной. Погрузочная площадка. Единственный возможный выход.

Мэдоу, Мэдоу, послушай, дочь моя.

Тони. Он снова был в офисе, стоял, прислонившись бедром к картотечному шкафу, и подбрасывал четвертак. Свет падал на монету, когда она поднималась, достигала вершины и возвращалась ему в руку.

Перестань хмуриться. У тебя появятся морщины. Тебе просто нужно позвонить и проконсультироваться со специалистом. Только Кристоферу Молтисанти не звони. Он идиот.

Почему я не подумала об этом раньше? Что обычно делают, когда нужен ответ на один из самых неприятных вопросов в жизни?

В поисковой строке YouTube я набрала: «Как взломать замок».

Самое первое видео – и уже то что надо.

КАК ВЗЛОМАТЬ ВИСЯЧИЙ ЗАМОК ДВУМЯ ГАЕЧНЫМИ КЛЮЧАМИ.

Я порылась в ящике с инструментами, пока моя рука не наткнулась на полный набор гаечных ключей в кожаном чехле. Я поспешила с ними к дверям погрузочной площадки. К этому гребаному замку.

Судя по видео, трюк был прост: все, что нужно было сделать, – это вставить головки двух гаечных ключей в металлическую U-образную дужку замка и сжимать рукоятки до тех пор, пока дужка не сломается.

С первой попытки ключи легко вошли в дужку. Когда я сжала рукоятки, то почувствовала напряжение. Я сжала сильнее, скрещивая ключи…

Но головки соскользнули друг с друга. Рукоятки больно ударили по пальцам.

Я попробовала еще несколько раз, отчаяние нарастало, кровь текла из пальцев, и мне было все труднее сжимать гаечные ключи. После шестой неудачи я, бросив их, вернулась на кухню, к Тони, в поисках свежей идеи, чего-нибудь, что могло бы помочь.

Что-то промелькнуло в воздухе позади меня.

Я пригнулась, подавив вскрик, когда оно пролетело над моей головой, достаточно близко, чтобы задеть пряди волос. Желто-черное пятно с жужжанием пронеслось мимо, как разъяренная пуля.

Оса.

По сути, так все и пришло к тому, что я описывала в начале.

А теперь вернемся к тому моменту, когда я стояла как завороженная у окошка, наблюдая, как эта по-старомодному красивая женщина рожает ребенка от Королевы.

– Бананы, – выдохнула я, пытаясь представить себе менее ужасающе-абсурдное зрелище. – Бананы, которые очищают от кожуры, – вот и все, вот и все, вот и все…

То, что находилось в теле женщины, вышло наружу через ее череп. Одна из его конечностей – острая, трубчатая и зазубренная, как плавник колюшки – пронзила макушку; волосы взметнулись вверх, словно призрачная атомная бомба взорвалась у нее на голове.

Голова женщины раскололась на части, когда новорожденное существо внутри нее размозжило череп резкими, решительными ударами. Я представила себе работника автоинспекции, который штампует бланки: тук, тук.

Тот же процесс происходил по всему бальному залу. Гости валились с ног под тяжестью вылезающих из них тварей.

Они выползали из дыр на месте шей, гротескно раздуваясь, как накачанные воздухом шины. Размером с крупных собак, без кожи, с панцирями, блестевшими в местах соприкосновения суставов. Двигаясь с ползучей медлительностью хамелеонов, они подбирали тела своих хозяев и оттаскивали их в укромные уголки бального зала. Одна из тварей прошла мимо окошка, волоча за собой кожаный мешок в блестящем коктейльном платье.

Жуткое существо уставилось на меня. Его морда напоминала размокший грецкий орех. Зубы, похожие на сыр, торчали в зияющей пасти.

О, вы только посмотрите, это же Миранда.

Новая Миранда Ланкастер медленно подтащила Старую Миранду вверх по стене.

Она повисла там, как голодная слезинка, пожирая собственную оболочку.

Свет на кухне погас.

Воцарилась тьма. В мертвой тишине трубы загудели гораздо громче. Свет снова зажегся.

Как только мое сердце перестало выпрыгивать из груди, я вернулась к погрузочной площадке. Двери, запертые на висячий замок. И два чертовых ключа. Я подняла их. Они казались тяжелыми, как наковальни. Я еще раз попробовала повторить трюк из видео, но моя надежда улетучивалась. У меня не хватало силы, чтобы соединить ручки, не хватало натяжения, чтобы дужка сломалась. Костяшки моих пальцев были ободраны, а ладони покраснели от крови, как засахаренные яблоки…

Я умру здесь.

Этот факт поразил меня меньше, чем я предполагала.

На кухне есть ножи. Много ножей.

Голос принадлежал не Тони. Это был просто холодный, прагматичный голос.

Забирайся в морозильник. Всади себе нож куда-нибудь поближе к жизненно важным органам и залезай туда. Будет быстро и, наверное, довольно безболезненно.

Из бального зала донесся оглушительный рев.

Я бросилась назад и увидела, как ЧедоУилл разбрасывает столы и стулья, чтобы расчистить место в центре. Теперь это существо казалось пугающе мощным – чудовище из костей, брони и хрящей. Оно начало биться о пол, выламывая куски бетона.

Несколько новорожденных соскочили со стен. Их кожа уже начала затвердевать, и они двигались более уверенно. Твари собрались в центре бального зала и…

…они что, копали яму?

Эй, Мэдоу, шевели задницей, а?

Тони сидел за офисным столом.

Обстановка становится все более напряженной.

Глаза Тони расширились, выходя за контуры его лица.

– Тони, – сказала я, – ты в порядке?

О, да все как всегда, Мид.

Он посмотрел на меня своими огромными фасеточными глазами.

Бывало и лучше.

Вернувшись к дверям погрузочной площадки, я схватилась за ручки и тянула, пока на предплечьях не вздулись сухожилия, а между зубами не выступила слюна. Побежденная, отпустила. В красной пелене, застилавшей глаза от напряжения, ручки выглядели по-другому.

– Господи. Они привинчены к двери.

Да. Привинчены. По четыре винта в каждом углу накладок, крепящих ручки к двери.

– Боже мой, ты такая идиотка.

Все, что мне нужно было сделать, это отвинтить эти чертовы накладки.

Я бросилась на кухню и, взяв ящик с инструментами, помчалась обратно. Мне потребовалось тридцать секунд, чтобы отверткой с крестообразной головкой открутить винты в нижней и верхней частях одной дверной ручки, когда открутился второй, ручка отвалилась от левой двери и закачалась на цепочке.

Я просунула пальцы в щель между дверями и приоткрыла одну из них, стараясь не потревожить ос. Дверь с чавкающим звуком отлепилась от гнезда.

Я уперлась в сплошную стену. Гнездо занимало дверной проем сверху донизу.

Я порылась в ящике с инструментами. Пила по дереву показалась мне лучшим вариантом, но, когда я попыталась сделать надрез на гнезде, лезвие только изогнулось, а затем с металлическим лязгом снова.

Я схватилась за молоток, намереваясь расколоть эту стену вдребезги. Вогнала конец в гнездо, выбивая из него куски.

Через несколько секунд я уже вся вспотела. Казалось, что мне приходилось пробиваться через листы плотного картона. Липкая черная жидкость между слоями гнезда капала мне на руки и лицо, густая, как моторное масло. У меня страшно зудела кожа, но все, что я могла сделать, – это, держа в руках молоток, наносить один удар за другим, пытаясь не думать о том, как же сильно мне хочется до крови расчесать кожу.

Я прорубила добрых полметра, стоя на коленях и упорно пробивая туннель в ячеистых слоях гнезда; над моей головой образовался неровный выступ, пока я ползла все глубже и глубже. Я знала, что в любой момент могу добраться до самих ос. Представляла, как забираюсь в полость, где хранятся яйца или находятся трутни, и они набрасываются на меня сотнями или тысячами, жаля до смерти в душной тесноте моей собственной лазейки. Но я не заметила никаких признаков ос, кроме сиропа, который капал мне на волосы и спину, густой, как патока.

Мне нужно было следить за обстановкой за пределами кухни – туннель был слишком узким, чтобы в нем можно было развернуться, – поэтому я проползла назад и подкралась к окошку.

Бальный зал был почти пуст. Королева стояла на вершине холма из земли, которую вырыли ее отпрыски. Ее тело менялось, линяло, раздувалось. Человеческая маска сползала.

Пикачу!

Прочитав мое сообщение, она оторвала взгляд от экрана. И закричала на меня. В этом крике были ярость, страх и ужас, но больше всего – чувство долга. Теперь я смотрела не на Плам, а на Серену, чей план действий был запрограммирован в лаборатории еще до ее рождения.

Когда Плам спустилась в дыру, то сделала это с гордостью, свойственной только ей. Я смотрела ей вслед, пока Плам наконец не скрылась из виду, опускаясь все ниже и ниже в свой немыслимый новый дом.

Я заползла обратно в душный, похожий на утробу туннель и принялась за работу – на этот раз я взяла с собой пилу. Теперь, когда зубьям было за что зацепиться, она работала лучше. Я пилила гнездо и отбивала куски молотком, прокладывая путь туда, где – по крайней мере, насколько помнила – должен был стоять фургон. Я из последних сил надеялась, что осы еще не начали свое строительство внутри него.

Свет на кухне снова погас. В моем туннеле воцарилась темнота.

У меня онемели и руки, и ноги. Дыхание отдавалось в ушах. Гнездо сочилось ядовитыми выделениями, от их йодистого запаха у меня защипало в носу, ломкие слои гнезда впивались в локти.

Теперь я могла слышать ос в этой темноте. Они, должно быть, застряли в слоях, оставшись позади, как шахтеры в обвалившейся шахте. Я слышала шелест их хрупких крыльев. Они выползали из гнезда – едва-едва, но все-таки живые – и падали на меня в этом вызывающем клаустрофобию желобе, забирались под воротник и путались в волосах. Мне хотелось кричать. Кричать, кричать, кри…

Свет вернулся. Он хлынул в туннель, теперь гораздо слабее. Я оглянулась на кухню, наклонила голову и посмотрела между ног на три метра гнезда, сквозь которые пробилась.

Там ничего не двигалось. По крайней мере, я – пока – никакого движения не видела.

Туннель продолжал сужаться. Отбивай я куски поменьше, продвигалась бы быстрее, но тогда проход стал бы еще теснее; я ползла на четвереньках, гнездо царапало спину, пока я резала и рвала руками: где же фургон, где этот чертов фургон?

Молоток глухо звякнул, отдавшись в груди вибрацией, как от камертона. Я бросила его и голыми руками, которые теперь превратились в сморщенные, покрасневшие клешни, облепленные клочьями осиного волокна, принялась разрывать гнездо…

Кончики моих пальцев нащупали металл. Я очистила поверхность тыльной стороной ладони.

Дверь фургона.

Опьяненная адреналином, я продолжила рыть, пока не добралась до дверной ручки. К тому времени зуд стал неотъемлемой частью меня. Я дернула за ручку. Петли заскрипели, но дверь едва поддалась.

Я дернула изо всех сил, издав тонкий стон. Но не смогла даже пальцы просунуть внутрь фургона. Гнездо было слишком плотным. Оно полностью закрывало дверь.

Снова схватив молоток, я полоснула по гнезду надо мной. Что-то ударило меня по запрокинутому лицу, извивающийся комок чего-то вроде творожного сыра лопнул у меня на переносице. Пухлые личинки ос прилипли к моей коже и полезли в ворот толстовки, жирные, как переваренный рис. Давясь, подавляя желание закричать, я фыркнула, выплевывая личинок, забивших мне ноздри, а затем – «Да пошло оно все!» – снова запустила молоток в гнездо.

Пусть сюда заявятся осы, личинки или сам Вельзевул, мне было насрать, Маргарет Джун Карпентер не собиралась умирать в этом гребаном гнезде.

Освободив сантиметров десять пространства для маневра, я опустила молоток и снова взялась за дверцу. Мне удалось приоткрыть ее, но она снова застряла. Вот дерьмо. Еще пара сантиметров, и я смогла бы протиснуться внутрь.

Держась обеими руками за край двери, я перекатилась на спину – чувствуя, как на бугорках позвоночника лопаются личинки – и уперлась пятками во вторую дверь. Я поднажала так сильно, как только могла, используя весь вес своего тела, чтобы примять гнездо и получить те несколько драгоценных сантиметров, необходимых, чтобы проникнуть внутрь. Захлопнула дверцу и рывком потянула ее на себя, кроша гнездо. Я ритмично выбивала себе сантиметр за сантиметром, пока не…

Я посмотрела назад. Последние несколько метров я пробила по кривой, и теперь кухню увидеть уже не получалось, но свет, проникавший в туннель, то становился ярче, то тускнел. Освещение менялось с каждым скачком напряжения.

В верхней части гнезда нарастало жужжание. Слои гнезда дрожали у меня над головой, трепеща рваными краями.

Я потянула еще сильнее, но уплотнить гнездо уже не получалось. Но я вспотела, все мое тело было скользким – если втяну живот, то, возможно, смогу протиснуться в щель боком.

Что-то врезалось в кухонную дверь. С того места, где лежала, я услышала характерный хруст дерева и скрежет петель. Даже не глядя, поняла, что дверь выломали.

Что-то проникло на кухню.

«Давай, – подумала я. – Сейчас же забирайся в этот фургон».

Я втиснула макушку между дверцами. Металл впился в кожу головы, и мой следующий толчок вызвал болезненный хруст. Моя голова сжималась, как резиновый мячик, – по крайней мере, так это ощущалось. Глаза застлала красная пелена, мне даже показалось, что полопались все сосуды. Но я продолжала втискиваться – дверная рама сдавила уши, прижимая их к вискам. Послышался звук рвущейся ткани. Похоже, я потеряла мочку уха. Ну и что? От них все равно пользы никакой.

Затем мою челюсть крепко сжало тисками дверей, и голову обдало холодным пламенем. Я не останавливалась, решив, что, если сломаю челюсть, так уж тому и быть. Человеческий организм удивителен, он может многое вынести.

Моя голова просунулась в фургон. Дышать стало чуть легче. Я протиснула плечи внутрь, наклонив туловище вбок. Затем пролезли рука. Потом вторая.

Внутри воняло разложением. Пуговица на моих джинсах зацепилась за раму и застряла, джинсы натянулись – пуговица соскользнула на пупок и высвободилась.

Я втянула ноги, коленные чашечки ударились о край двери, и электрический разряд пробежал по моим пяткам… но я почти не почувствовала этого, потому что наконец-то оказалась внутри.

Я подтянула колени под себя. Голова распухла как помидор, но в целом я не пострадала. В фургоне было совершенно темно. Слабый свет проникал из кухни, просачиваясь по туннелю и сквозь приоткрытую дверь фургона.

Я слышала какие-то звуки на кухне. Щелчки и цоканье ногтей по плитке. Хлюпанье и причмокивание, словно что-то с большим интересом изучало обстановку.

Тихонько прикрыв дверцу фургона, я пошарила в темноте, пытаясь сориентироваться. Подо мной лежало что-то похожее на джутовые мешки. Оттуда и исходила жуткая вонь.

Затаив дыхание и опустив голову, я протиснулась к передней части фургона. Мои пальцы ощупали водительское сиденье, руль, коробку передач… Ключи все еще были в замке зажигания. Спасибо, Гарри.

Я села за руль. Когда повернула ключ, включился верхний свет. Я вздрогнула.

Из туннеля донесся шорох, достаточно громкий, чтобы его было слышно даже через закрытые двери фургона. За этим последовало бурчание, которое мог бы, наверное, издать огромный таракан, – из воздуха вокруг меня разом пропал весь кислород.

Гнездо покрывало ветровое стекло. Осы вяло копошились в нем. Может, только-только начали строительство, и у меня еще был шанс сбежать.

Я еще раз повернула ключ зажигания. Двигатель заскрежетал, но не завелся.

Неужели гнездо забило глушитель? Тогда, если у меня и получится завести фургон, угарный газ заполнит кабину почти мгновенно. Если я не выберусь из гнезда за минуту-другую, то отравлюсь и сдохну в этой сраной ловушке.

Я повернула ключ зажигания в третий раз, уговаривая себя не давить слишком сильно на педаль газа.

Осторожнее, Мэгги, осторожнее.

Воздух в фургоне стал разряжаться. У меня зазвенело в ушах.

Вззззз… Вззззз… Вззззз…

Я обернулась. По тому, как осветился туннель, сразу поняла: дверь фургона открыта, а в туннеле, прямо рядом с ней, что-то ползет.

В свете, падающем из кухни, я различила неровную тень. Это нечто пробралось сквозь сочащиеся слои гнезда в поисках меня.

Вскрикнув, я повернула ключ зажигания и, забыв о собственном предостережении, вдавила педаль газа.

Дверь с грохотом распахнулась. В фургон проник леденящий душу голос:

– Слониха!

Я услышала резкий скрежет ногтей Аллана по полу фургона. Он полз в мою сторону.

Двигатель заработал с кашляющим рокотом. Все еще крича, я дернула рычаг переключения передач раз, другой, третий…

Тормоз! Поставь ногу на тормоз!

Костлявые пальцы Аллана, вцепившегося в обивку водительского сиденья, вторглись в поле моего зрения…

Я нажала на тормоз. Переключила передачу до упора на D2.

Надавила на газ.

Пронзительно взвизгнули шины по бетонному полу, и я ощутила вонь горелой резины, тянущуюся из-под меня – из-под нас, меня и существа, которое когда-то было Алланом Теллером, чьи пальцы теперь собственнически вцепились в мои волосы.

– Отвали! – Я вдавила педаль газа в пол. – Отпусти меня, гребаный урод!

Шины с внезапным рывком сцепились с бетоном, и фургон бросило вперед. Шасси взвизгнуло. В течение нескольких ужасных секунд я думала, что оси заклинит и машина ни на сантиметр не сдвинется.

«Гнездо выстоит перед чем угодно, – пронеслось у меня в голове. – Оно занимает пространство от стекла до торца, толщиной в пятнадцать метров. Это как пытаться выбраться из застывшего цемента».

Но затем решетка радиатора продвинулась вперед еще чуть-чуть, гнездо поддалось и начало разваливаться, пока мы с Алланом яростно сражались…

Раздался пронзительный визг, когда фургон рванулся вперед, разбрасывая куски гнезда. Я уставилась широко раскрытыми глазами вверх, на усеянное звездами ночное небо.

Фургон пронесся через декоративный сад и врезался в мраморный фонтан на скорости тридцать километров в час.

Моя голова отскочила от руля. Я почувствовала, как что-то пролетело мимо моего плеча и разбило ветровое стекло.

Я дернула дверную ручку и вывалилась из машины, приземлившись на траву. Вдыхая ее яркий, восхитительный запах, перевернулась на спину, переводя дыхание…

– Не двигайся!

Я заставила себя подняться. Двигатель фургона все еще надрывно кашлял.

– На землю!

Я сделала тяжелый шаг вперед, в груди горело. Так много шума. Генераторы, питающие энергией маленький город из военных портативных устройств и палаток связи. Мир во всей своей красе гудел в моих ушах…

– Второй раз повторять не буду! На колени!

Голова у меня кружилась так сильно, что блевать хотелось.

Сам вставай, мудила…

Точки. Много красных точек по всей груди. Я скосила глаза вниз и фыркнула. Вот черт. Мой нос. Должно быть, я разбила его о руль. Кровь заляпала толстовку неровным треугольником.

– Назовите себя! – произнес чей-то голос.

Лазерные прицелы. Вот что за красные точки у меня на груди. Некоторые самодовольные придурки из Вуди-Нот точно такие же ставят на свои мелкокалиберные винтовки, как будто без них они с опоссумом ну никак не расправятся.

Я прищурилась, глядя на огоньки. Мимо них, на тех, кто и направил на меня эти точки. Я ухмыльнулась, ощущая вкус крови между зубами. Физически мне было плохо, но я совершенно ничего не боялась. После всего случившегося разве мне было чего бояться?

– И что вы сделаете, пристрелите меня?

– Назовите себя!

– Меня зовут Маргарет Джун Карпентер. Мой отец запатентовал лоток для печенья. Вы, скорее всего, пользовались им, даже если имя вам ни о чем не говорит. Можно сказать, что моя семья довольно известная.

Я расхохоталась. Все это казалось мне восхитительно забавным.

Затем существо, которое когда-то было Алланом Теллером, вывалилось из пассажирской двери фургона.

Как люди с лазерными прицелами не заметили его, я никогда не узнаю. Почему они так сосредоточились на девушке с разбитым носом, навсегда останется для меня загадкой.

Существо ползло вокруг основания дерева, подстриженного в форме мяча для гольфа, вплоть до ямочек. Оно тащило свои конечности по траве, как слепой краб по пляжу. Теперь я смогла разглядеть, насколько жалко оно выглядело. Волосы на голове того, что осталось от сына Брэдли и Гейл Теллеров, были белыми, как кость. Глаза – тоже. И оно совершенно, бесповоротно сошло с ума.

– Оги-и-и-и-и, – пролепетало существо.

На секунду на нем появились красные точки, но они тут же исчезли, потому что те, кто их направлял, отпрянули в недоумении от ужаса.

– Ошу-у-у-у-у-у-у…

Его ногти скрежетали по брусчатке. Он полз ко мне, как насекомое, кости проступали сквозь кожу на локтях и коленях. Меня осенило: он, вероятно, ходил по этой же мощеной дорожке со своим отцом, с сумкой для гольфа, перекинутой через плечо.

– Помоги-и, – сказало существо, наконец обретя дар речи. – Хчу-у домо-о-о-о…

Оно умоляюще протянуло ко мне руку. Слишком поздно я поняла, что оно вовсе не собиралось убивать меня – ни по своей воле, ни во имя своей Королевы.

Тогда я увидела в нем бедного, несчастного, недолюбленного мальчика, каким он, возможно, всегда и был.

– Ох, Аллан, дружище.

Существо почти добралось до моих ног. Его пальцы царапнули мои кроссовки. Опустившись на колени, я взяла его за ледяную руку.

– …прошу…

– Я не могу тебе помочь, Аллан, – прошептала я так тихо, что никто не услышал. – Разве ты не видишь, что я даже себе помочь не в состоянии?