– Смирно! – гаркнул ефрейтор, завидев выпрыгивающего из седла генерала. – Фимка, не зевай, поводья прими! – Он толкнул долговязого пехотинца и, перехватив в левую руку фузею, шагнул навстречу. – Ваше превосходительство, на посту без происшествий, старший гошпитального караула ефрейтор Семёнов!

– Вольно, ефрейтор! – Егоров вскинул ладонь к треуголке. – Подскажи, братец, где тут раненых разместили из последнего боя? Сказали, вроде под утро сюда обоз заехал?

– Это которые с переправы, вашпревосходительство? – переспросил тот. – Ага, так точно, три дюжины повозок сюды закатили. Ранетых сразу врачи и лекаря оглядели во дворе, и потом уже наказали, кого куда заносить. А вам, прощение просим, кто надобен? Ежели из господ офицеров, так их вон в тот дом поместили, – показал он на длинный одноэтажный пристрой с аркадами.

– Всё верно, офицер нужен, – подтвердил Алексей. – Подпоручик молодой мушкетёрский, правая рука у него на перевязи была, не видал, случайно?

– Не-е, извиняйте, ваше превосходительство, не приметил, – покачал головой старший караула. – Там ведь такая суета поднялась, лазаретные все кричат, нестроевых своих шпыняют, чтобы они с повозок ранетых быстрей снимали. Света требуют, факелов побольше. Мы ещё три костра, окромя караульных, давай скорее зажигать. Тут уже не до глядения было.

– Ладно, понял, спасибо, братец, – кивнул Алексей. – Не провожай, сам я, – остановил он кинувшегося было к пристрою ефрейтора. – Вестовой мой пока с конями тут подождёт, – и быстрым шагом перешёл небольшую внутреннюю площадь палаццо.

Вышедший с тазом полным окровавленной перевязи нестроевой, завидев важного офицера с орденами и шитыми звёздами на мундире, ойкнул и отскочил в сторону, освобождая вход. От широкого остеклённого коридора внутри здания отходили вбок большие арочные проходы в просторные комнаты – залы, а в них виднелись ряды кроватей и снующая лекарская прислуга.

– Ваше превосходительство, к вашим услугам, – из соседней арки вышел средних лет мужчина в накинутом на офицерский мундир фартуке и нарукавниках. – Разрешите представиться – врач ординатор Ефимов Павел Петрович. Госпитальный директор поутру к армейскому провиантмейстеру убыл, ещё не вернулся, а главный хирург в ранетарной палате[1] увечных оперирует.

– Генерал-майор Егоров, – учтиво кивнув, представился Алексей. – Павел Петрович, не хотел бы вас беспокоить, вижу, у вас тут дел и так предостаточно, я сюда по личному, буквально на пять минут. К вам сюда после сражения под Бассиньяно подпоручик Егоров из Низовского мушкетёрского полка должен был поступить. Не позволите повидаться?

– Да-да, конечно, ваше превосходительство, – закивал тот и, обернувшись, поманил к себе кого-то из глубины зала. – Подпоручик Егоров, Низовский мушкетёрский, где у нас, что с ним?!

– Так в третьей зале он, Павел Петрович, – выступив из арки, сообщил пожилой дядька в таком же фартуке и нарукавниках, как и у врача, только в мундире попроще. – У него ведь рана не опасная на руке, без ампутации, потому его и в третью приказали разместить. Крови только вот много потерял, слабый шибко, а так-то рана хорошая, чистая.

– Ступай, Семён, – отпустил его Ефимов. – Готовьте драгунского капитана к операции, вернусь – и вам сразу в ранетарную его нести. Пойдёмте, ваше превосходительство, нам туда, – он указал ладонью в конец коридора, – тут недалеко, я вас провожу. Вспомнил я этого подпоручика, вот только час назад ему перевязь меняли. Рана у него чистая, штыковая – видать, лекарь в поле хорошо её обслужил. Главное, что кость у него целая, и внутрь самой раны ничего не попало. А то, что крови много вышло, так с другой стороны это и хорошо, с кровью ведь и всякую грязь завсегда вымывает. Полежит у нас тут месяцок-другой, окрепнет, а там, глядишь, и выпустим его обратно в полк. Прощение просим, сынок ваш, али, может, племянник?

– Сын, – подтвердил Алексей, – вместе в одном бою с ним были. У меня пара царапин, а у него вона как – штыковая.

– Да обошлось, ваше превосходительство, обошлось! – взмахнув обеими руками, воскликнул врач. – Дело молодое, мигом всё заживёт. Себя вспомните, как оно такое в двадцать лет.

– Это да, – хмыкнул Алексей, – что есть, то есть, в двадцать лет всё проще. Кровь горячая, любая рана сама затягивается.

– Ну вот и она, та самая палата, – ординатор остановился у аркады. – Третья, для тех, у кого ранения лёгкие, без гноя, и у кого серьёзного увечья нет. Мне поприсутствовать?

– Нет, не нужно, Павел Петрович, – покрутил головой Алексей. – Времени у меня совсем свободного нет, пять минут только, увижу сына и в путь. Вы ступайте себе по делам, я тут сам.

– Как скажете, ваше превосходительство, – склонился в почтительном поклоне ординатор. – Тогда я, с вашего разрешения, к раненым. Первый день после сражения, он ведь завсегда суетной, а не успеешь сразу как следует раны обиходить – потом только руки-ноги отрезать.

Палата располагалась в бывшей бальной зале палаццо. Под высокими расписными потолками с позолотой стояли в ряд простые деревянные койки, застеленные серым армейским сукном. В воздухе стояла тяжёлая смесь из запахов уксуса, засохшей крови и дорогого итальянского парфюма, въевшегося в стены. Огромные окна были распахнуты настежь, но свежий воздух едва справлялся с духотой. Солнечные лучи жаркого Миланского солнца падали на окровавленные бинты и медные тазы, выставленные прямо на мозаичный мраморный пол. Вместо изящной мебели только грубые табуреты с лекарскими склянками и корпией, а на стенах, рядом с фресками, изображавшими античных богов, висели запылённые мундиры и амуничные ремни.

Лазаретные служители в чистых холщовых рубахах старались не топать тяжёлыми сапогами по мрамору. Один осторожно поправлял подушки раненому капитану у самого входа, другой разносил на большом подносе воду, стараясь не звенеть оловянными кружками. В углу, под фреской, третий служитель аккуратно складывал на грубый табурет только что выстиранный драгунский мундир. Всё делалось споро; тишину нарушал лишь редкий скрип мебели, стон или тяжёлый вздох.

Егоров медленно шёл вдоль рядов, стараясь не стучать подошвами сапог по мрамору. Лазаретные служители притихли, провожая взглядом генеральскую фигуру. Алексей остановился у одной из коек, стоявшей под высоким сводчатым окном. На деревянной раме белел «кроватный ярлык»[2] с размашистой писарской надписью: «Низовского мушкетёрского генерал-майора Барановского полка подпоручик Егоров». Рядом, на спинке кровати, висел офицерский мундир. Как видно, госпитальная прислуга ещё не успела обиходить казённое сукно – правый рукав его был грубо распорот от плеча и почти до самого локтя, а вокруг рваной дыры запеклась чёрная кровь. На табурете в изножье лежали офицерская шпага[3] и помятая треуголка.

В госпитальной палате, где все лица от ран казались одинаково бледными, этот изорванный мундир с золотым ободком на офицерском горжете и кроватный ярлык были единственными знаками отличия.

Сын лежал навзничь, укрытый до груди. Правая рука его, плотно замотанная бинтами, покоилась поверх серого солдатского одеяла. Лицо подпоручика осунулось, но дыхание было ровным. Алексей замер, глядя на этот бледный и такой родной профиль. Немного постояв, он осторожно опустился на прикроватный табурет и замер. В палате было слышно только шарканье служителей в дальнем конце залы, стоны да тяжелое дыхание раненых. Алексей молча смотрел на Илью, не решаясь его коснуться.

Подпоручик едва заметно шевельнулся. Он не открыл глаз сразу, но по тому, как изменилось его дыхание, стало ясно, что молодой офицер почувствовал чужой взгляд. Веки дрогнули, Илья медленно, с трудом приоткрыл их, пытаясь сфокусироваться на знакомом лице.

– Батюшка?.. – прошептал он чуть слышно. Левая рука подпоручика дернулась по одеялу, ища опору.

– Тихо-тихо, Ильюха! – воскликнул генерал, подаваясь вперёд. – Лежи, не егози! – Он осторожно, но крепко накрыл своей широкой ладонью его здоровую левую руку.

– Живой, батюшка, – прошептал подпоручик, – А то меня на пароме… а вы ведь все там, на острове остались. А Карпыч помер. Не довезли мы Карпыча, – и он судорожно, до белых костяшек, вцепился пальцами в отцовскую ладонь. Нижняя губа подпоручика задрожала. Взгляд, только что ясный, подернулся влагой, и он отвернул голову к окну, пытаясь скрыть непрошеную слезу. – На руках у дяди Вани преставился…Прощения просил, что так неудачно случилось, и всё про камни какие-то твердил…

– Знаю, Ильюша, всё знаю, – Алексей крепче сжал холодные пальцы сына, чувствуя, как у самого в горле встает горький ком. – Солдатская доля такая, сынок. Кто в землю, кто в госпиталь, кто дальше на марш, – промолвил он еле слышно. – Карпыч наш старый солдат, он свой долг до конца справил, теперь за него Бог в ответе, а тебе выздоравливать. На-ка вот, воды испей.

Алексей, привстав, осторожно приподнял голову сына и поднес оловянную кружку к его сухим губам. Илья сделал несколько жадных глотков, расплескивая воду на грудь, и бессильно откинулся обратно.

– Выжил ты, Илья, – глухо добавил генерал, ставя кружку обратно на табурет рядом с измятой треуголкой. – А это сейчас самое главное. С честью, со своими солдатами из боя вышел. Крови только вот много потерял, оттого и слабость такая. Лежи смирно, не береди рану. Тело молодое, окрепнешь быстро, всего-то день прошёл с того сраженья.

Илья, тяжело выдохнув, прикрыл глаза. Вода немного вернула ему сил, но говорить по-прежнему было трудно. Он чуть сильнее сжал ладонь отца, словно боясь, что тот уйдет.

– Батюшка… – прошептал подпоручик, пытливо вглядываясь в лицо сидящего. – Вы-то сами как? Француз больно плотно прижал нас тогда у протоки. Пушки выставил, картечью с высоты ударил.

Алексей невольно коснулся пальцами запекшейся царапины на своей щеке, но тут же отдернул руку.

– Ничего, Ильюха, отбились, – сказал он спокойно. – Егеря наши хорошо орудийную прислугу у французов проредили, да и пехоту вглубь своего берега отогнали. Паром большой, за раз целую роту с острова вывозил, а уж конница, та сама вплавь на левый берег переправилась.

– Как же так, ведь так хорошо французов били, – прошептал Илья, – а тут ретирада, потери, и пушки не смогли отбить.

– Отобьём, ничего, Ильюша. Дай срок, и пушки свои отобьём, и французов разгромим, – заверил отец. – Ты, главное, сил набирайся, впереди ещё много славных дел. Прости, сынок, поспешать мне нужно, я ведь к тебе заскочил, чтобы проведать. Полк на марше, а ты знаешь, как наши егеря ходят, догонять теперь буду.

– Знаю, батюшка, – улыбнувшись, прошептал молодой офицер. – Как же не знать, я ведь ещё мальчишкой у Буга за нашими ротами бегал. Помню всё. Идите, ваше превосходительство, вам надо. Есть набираться сил.

Егоров поднялся, привычным движением поправил на поясе портупею с наградной золотой саблей, проверяя, плотно ли сидит оружие. Георгиевский темляк коротко качнулся у бедра. Генерал еще раз взглянул на кроватный ярлык, словно запечатлевая в памяти скупые строки писаря. Затем он по-простому, не по-уставному, коснулся губами лба сына – тот был влажным и холодным.

– Прощай, подпоручик, вернее – до скорой встречи. Выздоравливай. Жду в строю.

Алексей круто развернулся. Он шел к выходу, и его шаги по мрамору теперь звучали твердо и гулко. Егоров чувствовал на себе десятки взглядов: лазаретные служители замерли с тазами в руках, а раненые офицеры, кто мог, приподнимались на локтях, с любопытством провожая взглядом высокую статную фигуру в генеральском мундире с золотой саблей на боку. У самых дверей Алексей на мгновение замедлил шаг и, обернувшись, обвел взглядом всю залу.

– Поправляйтесь, господа офицеры! – Голос его, привыкший перекрывать ружейную пальбу, прозвучал в тишине палаты громко и уверенно. – Всех ждем! Армия без вас никак не обойдется!

В ответ из разных углов палаты раздалось нестройное, но твердое: «Честь имеем, ваше превосходительство…», «До встречи в строю, господин генерал!». Кто-то просто молча приложил руку к забинтованной голове, отдавая честь, но Егоров уже не слышал и не видел, он вышел под гулкие своды аркады. Его ждали кони и пыль долгого марша. Пора было догонять своих.

– Ваше превосходительство, обозные повозки с котлами и провиантом я, как вы и приказали, вперёд ещё до начала марша послал, – доложился Рогозин, – и с ними полуэскадрон Лучинского отправил. При прошествии трёх десятков вёрст велено искать им хорошее место для разбивки лагеря. И я ещё комендантский взвод на трофейных лошадок посадил, пусть комендантские обозным в готовке помогут, всё равно ведь у нас при знамени пока волонтёрская дюжина идёт.

– Всё правильно, Александр Павлович, – одобрил решение полкового интенданта Егоров. – Для нас сейчас главное это скорость. Казачьи полки атамана Денисова нам всё равно не догнать, а так, глядишь, хотя бы авангард князя Багратиона сможем.

– Ну не знаю, Алексей Петрович, – покачал головой Гусев, – какой уж день без перерыва жара в этой Италии стоит, не больно по ней побегаешь. Гренадёрские батальоны ещё ладно, небось, их-то мы нагоним, а вот Шестой егерский полк – сомневаюсь, очень хорошо стрелки у Петра Ивановича[4] ходят, ничем не хуже нас.

– Хорошо, да только мы лучше, – упрямо тряхнул головой Алексей. – Неужто особые гвардейские егеря и кому уступят? Вы, господа, так, промежду прочим, на привале обмолвитесь в ротах, что Багратионовы егеря нас за пояс похвалялись заткнуть, ну и я от себя добавлю. Наши волкодавы горячие, своей честью дорожат, им лишняя верста нипочем, а вот первенство уступить – хуже пули. Сами побегут, даже подгонять не придется.

Над колонной стояло густое облако пыли, в котором едва угадывались очертания егерских кожаных каскеток и стволы ружей. Солнце припекало нещадно, превращая дорогу в сплошное пекло. Зеленые мундиры выцвели от пота и забились дорожной грязью, но шаг рот оставался ровным. Егоров ехал лёгкой рысью вдоль походного строя. Солдаты шли молча, экономя дыхание; лишь изредка слышалось мерное бряцание котелков об тесачные ножны и приклады да доносился сухой кашель от поднятой вверх пыли.

Поравнявшись с первой ротой второго батальона, Алексей придержал коня. Заметив, как правофланговый унтер-офицер на ходу вытирает рукавом залитые потом глаза, генерал весело выкрикнул:

– Что, орлы, разморило на итальянском солнышке?! Ноги к дороге прикипели?!

По нестройным рядам прошёл ропот. Южаков, топающий рядом, рискнул улыбнуться сквозь пыльную маску.

– Жарко, ваше превосходительство! Пыль шибче пороха ноздри забивает! – отозвался он, глядя на генерала.

– Жарко – не зябко, Ваня! – Егоров подался в седле вперед, озорно блеснув глазами. – Как там Суворов-батюшка говаривал: «Суббота – не работа, а поход – не похороны»?! Мы егеря, нам на ногах француза перехитрить надобно. Чья артель первая до котлов добежит – той кувшин италийского красного за мой счет.

Алексей оглядел запыленные лица и добавил погромче, чтоб и задние шеренги слышали:

– А Багратион-то, слышь, братцы, в Милане со своими стрелками об заклад бился, что гвардия в итальянской пыли завязнет. Мол, только по паркету она красиво ша́ркать умеет, а на земле слаба. Покажем князю Петру Ивановичу, чьи пятки ярче блестят?!

– Покажем, вашдительство! Нешто мы не люди! – гаркнули из глубины колонны.

– То-то же! – Алексей звонко прихлопнул ладонью по луке седла, выбивая облачко пыли. – Шире шаг, орлы! Впереди каша дымится, а позади только ленивый плетется! Бойкий поест и ещё добавку попросит, а ленивому – что осталось, с котлов доскрёбывать. Вперёд, волкодавы, – не посрамим гвардию!

Ритм марша тут же сменился. Плечи расправились, ружья на ремнях перестали болтаться, и роты, подхватив шаг, пошли так, будто только что вышли из казарм, а не отмахали тридцать верст по пеклу.

Южаков, воодушевленный призывом Егорова, шибче вбил подошву в дорожную пыль.

– Слыхали, братцы? – не оборачиваясь, бросил он отделению. – Багратионовы стрелки нас за паркетных держат! Говорят, на маршах ходить не умеем.

– Да пущай болтают – языки без костей, – прохрипел Лыков Тихон, утирая запыленное рябое лицо. – Мы им этот паркет на привале припомним, когда первыми к котлам придем.

Ефрейтор Горшков, шагавший с краю, только хмуро поправил на плече ремень вещевого мешка.

– Разговоры! Дорофеев, не отставай! Зиновий, Филимон, шагу добавь, не рассыпайся, уже вон с Антоновскими смешались!

– Фрол Иваныч, дык жарко ж! – подал голос Кузька, один из молодых. – Мо́чи шибче бежать не хватает.

Наумка, такой же безусый, молодой, только прерывисто дышал рядом, насквозь мокрый от пота.

– Тебе жарко, а генералу за полк обидно! – обрезал ефрейтор. – Нестор, Валерьян, не висни на ружье! Елистрат, подтянись!

Унтер-офицер Кожухов, придержав шаг, оглядел взвод наметанным глазом.

– Слышали генеральский приказ? Не спать на ходу! – гаркнул он, поправляя тесак на поясе. – Купин, Ткачев, Калюкин – подтянись! Чтобы и Родион с Лубиным ноги не волочили! Привал скоро, вот там и передохнём все, братцы.

Колонна прибавила шаг. В мареве впереди, там, где дорога уходила в низину к тенистой роще, наконец показались тянущиеся вверх сизые струи дыма. По ветру потянуло густым, сытным запахом – готовщики, прибывшие заранее, уже сняли пену и теперь томили кашу на углях. Понимая, что привал совсем рядом и ужин уже ждет, егеря разом подобрались, а их шаг стал злее и четче. Наконец из головы колонны докатилось долгожданное:

– По-о-олк… Стой! Первый батальон, ваше место левее к речке! Второй, ваше ближе к дороге! У готовщиков спросите, где какая рота встаёт. Разойдись!

Команда разнеслась над дорогой, и строй вмиг перестал быть единым организмом. Солдаты, еще секунду назад чеканившие шаг, выдохнули, сбрасывая с плеч давившую усталость.

– Слыхали?! Второй батальон – к дороге! – гаркнул взводный унтер-офицер, указывая на расставленные в тени раскидистых олив котлы. – Горшков, Антонов, ведите отделение!

– Южаков, не зевай, столби место под деревом, чтоб не на самом солнцепеке! – крикнул ефрейтор. – Беги вперёд, Ваня, нагоним!

Егеря, стараясь не мешать другим ротам, потянулись к низине. Ноги, привыкшие к мерному маршу, теперь казались чужими, но запах разварной каши с салом придавал сил.

– Дядя Фрол, а хоть вода-то в речке холодная? – подал голос Кузька, с надеждой глядя в сторону берега, где первый батальон уже сбрасывал мешки.

– Тебе бы всё плескаться, – проворчал ефрейтор, снимая заплечник. – Сначала ружье обиходь да мешок свой пристрой, а там хоть весь заныривай. Наумка, не отставай, держись свово отделения, в чужом не накормят!

На поляне уже вовсю суетились готовщики. Один из них, в засаленном фартуке поверх серой исподней рубахи, завидев подходивших, замахал половником:

– Сюда, Беговские! Вторая рота – здесь ваши котлы! Третья, ваши левее, за деревьями! Каша упрела, в самый раз поспели!

Южаков, не дожидаясь повторного окрика, сорвался с места и поспешил, стараясь не задевать сослуживцев из других взводов. Ноги после марша вязли в придорожной пыли, но Ваня ловко проскочил между телегами и закинул свой вещевой мешок под коренастую, пыльную оливу.

– Занято! – крикнул он подходившим егерям, тяжело отдуваясь и вытирая лицо. – Сюда, робяты, тут тень справная!

Отделение Горшкова втянулось под крону дерева. Лыков и Дорофеев с облегчением сбросили мешки на землю. Зиновий и Филимон привычно принялись сооружать из ружей пирамиды, осторожно ставя приклады на сухую траву и ладя так, чтобы не царапать стволы. Нестор, Валерьян и Купин, уже на ходу вытянув деревянные ложки из-за голенищ, поглядывали на котлы, где готовщик как раз сдвигал тяжелую крышку.

– Ну, каша-матушка, не подведи, – пробормотал Южаков, присаживаясь на корточки и разминая затекшие плечи.

Елизар и Родька уже вовсю гремели котелками, а Егор, жадно отпив из фляги, поделился водой с Кузькой и Наумкой.

– Не хлебай много! – прикрикнул на молодых ефрейтор, пристраивая свой мешок. – Сначала каши поешь, а то нутро от воды развезет, завтра ноги не передвинешь. Елистрат, чего замер? Сходи к готовщикам пока, разузнай, когда наш черед черпак брать!

Унтер-офицер Кожухов прошел мимо, внимательно оглядывая своих людей.

– Ноги обсмотрите! – бросил он на ходу. – У кого портянки сбились – перемотать сейчас же. Завтра марш не легче этого будет, Егоров слов на ветер не бросает. Багратиона нагонять надобно!

Солнце Пьемонта наконец потеряло свою испепеляющую силу и начало медленно тонуть в пыльном мареве над линией горизонта. Жара, весь день придавливавшая батальоны к дороге, понемногу отступала. Из низины, от густых зарослей ивняка у речки, потянуло первой вечерней прохладой.

Легкий ветерок шелестел в пыльной листве олив, унося кислый запах пота и тяжелый дух тележного дегтя. Воздух в роще стал чище, теперь в нем проступали даже запахи прибрежной тины и прогретых за день трав. Пыль, поднятая тысячами ног, окончательно осела, и бивуак зажил той особой, неспешной жизнью, которая бывает только после тяжелого перехода.

Десятки костров курились ровным сизым дымом, и этот костровой запах окончательно вытеснил дорожную пыльную духоту. Возле котлов суета утихла – каша упрела. Егеря отделения Горшкова расположились в тени своего дерева. Кто-то, стащив сапоги, с блаженством вытянул гудящие ноги в жесткую траву, кто-то привалился спиной к шершавому, узловатому стволу, подставив лицо вечернему бризу.

Слышалось только негромкое постукивание ложек о дно котелков да ленивое фырканье коней у коновязи. Маршевая злость ушла, сменившись тяжелым, сонным утомлением. Южаков сидел, прислонившись к выпиравшему из земли корню, и не спеша жевал горячее варево, чувствуя, как тепло расходится по всему телу. Лыков рядом методично перетряхивал портянки, а молодые – Кузька и Наумка – завороженно смотрели на речку, где егеря первого батальона с тихим плеском смывали с себя дорожную грязь.

Мирная тишина, нарушаемая лишь стрекотом цикад, накрыла лагерь. Война была где-то там, за долгими верстами марша, а здесь и сейчас были только эта прохлада, покой и честно заработанный ужин.

– Последнее из походного пайка выдаём, Алексей Петрович, – доложился генералу Рогозин. – Теперь только на сухари и толкан надежда. Ну или если в осаду встанем, там, конечно, и котловые повозки нагонят.

– Нельзя нам в осаду вставать, – покачал головой Егоров, – Турин должен быть взят с ходу, иначе всякий смысл такого маневра пропадает. Выдавай весь оставшийся паёк, Александр Павлович, в Милане Колеганов новые запасы сделает.

– Не более кулака каждому, – наставляли ротные каптенармусы подошедших с сухарными мешками отделенных командиров.

– И вам тоже такой же кирпич, как и всем, Игнат Пахомович, – передали старшему волонтёрской команды походный порцион.

Через пять минут при свете костра остро наточенным тесаком выданный особый порцион был разделен на дюжину ровных кусков.

– Разбирайте, братцы, – кивнул на расстеленный полог Пяткин. – Говорят, последний, теперь только сухари, ну или толкан, если его заварить успеем.

– Хорошая штука, скусная, – откусив от своего куска, одобрительно заметил Дубков. – Вроде и съешь немного, а в брюхе сытость. Только уж больно жёсткая и опосля шибко пить хочется.

– Как уж её зовут-то, эту штуковину? – забирая свою порцию, поинтересовался Ягодкин. – Уж больно название у неё чудное.

– Панфортой[6] местные называют, – ответил командир. – Ну или твёрдый ореховый пирог, али, может, пряник, если по-нашему. И мой, Ваня, поставь, – он пододвинул к раздувавшему огонь Ковалёву котелок. – Вот, нам трёх посудин на всех вполне себе хватит, чтобы запить. Два часа отдыха, братцы, а потом снова бежать. Под утро полк должен выйти за южное предместье Турина, а там уже генерал приказ даст, кому на штурм, а кому, может, в заслон у моста вставать.

Запив травяным взваром сладкое, волонтёры спешили успеть вздремнуть. Ложились на расстеленный полог, под голову клали вещевой мешок, а рядом под локоть пристраивали забранную в кожаный чехол винтовку «четырёхлинейку». Казалось, только-только преклонили головы, а уже полковой горнист трубил побудку, и начинали бить ротные барабаны.

К городу колонна вышла затемно. Подскакавший вместе с капитаном Воронцовым командир казачьего полка спешился около Егорова.

– Здрав будь, Алексей Петрович! – Поздеев крепко, до хруста, пожал протянутую руку. – Быстро же вы сюда добежали. Мы-то по картам прикинули, мыслим, дай Бог только к завтрашней ночи объявитесь. Грешным делом, думали уже без вас тут славы добыть да стены пощупать.

Егоров усмехнулся, щурясь от утреннего ветерка, и поправил перевязь.

– Всем её хватит, Григорий Михайлович. Лишь бы стены не оказались крепче наших лбов. А насчет скорости… так мои ребята, сам знаешь, на месте ведь стоять не обучены, подошвы жгут.

Алексей чуть склонил голову и уже серьезнее, с теплой искрой в глазах, добавил:

– Я ведь всё поздравить тебя хотел, ваше превосходительство. Долетела-таки весть о твоём производстве. В Милане еще сказывали, что в полку Поздеева[7] теперь настоящий генерал казаками верховодит.

Поздеев довольно крякнул, покрутил ус и картинно отмахнулся, хотя было видно, что похвала ему приятна.

– Ну, ладно, «превосходительство» – это уж больше на бумаге для Петербурга, али для нижних чинов, – добродушно проворчал казак. – А для вас, Алексей Петрович, я всё тот же старый вояка. Да и какое там производство в походе… Суворов представил, а государь милостиво утвердил. Ты мне лучше вот что скажи, – он лукаво прищурился, – нам с тобой, двум заслуженным генералам, не оттянет ли золото плечи? Не пора ли в авангарде скакать бросать? А то ведь чин велит обоим позади ехать, в подзорные трубы поглядывать да вестовых за водкой гонять!

– Тебя, Григорий Михайлович, в тылу не удержать, – рассмеялся Егоров. – Так что не прибедняйся. Чин новый, а хватка, я вижу, всё та же – казачья. А трубы подождут. Сначала стены заберем, а там хоть обглядись.

– И то верно, – Поздеев разом стал серьёзным. – Продолжаем. Праздновать и водку пить в крепости будем. Значит так, Алексей Петрович, Адриан Карпович приказал Грекову и Молчанову обложить город с севера и запада, там кольцо плотное, да и князь Багратион свои батальоны туда скоро подведёт. Мой же полк Денисов здесь поставил, с юга и востока мы дорогу перекрыли так, что и мышь не проскочит. Теперь по крепости: пушек у француза на бастионах прорва, как они бьют – ты и сам знаешь, к воротам и на выстрел не подойдёшь. Нам бы этих канониров хорошенько прижать, чтоб ребята с лестницами до рва и до стен доскакали.

Поздеев наклонился ближе к Егорову и понизил голос до шепота:

– Но есть ещё и козырь в рукаве. У Александра Васильевича в городе свои люди имеются. Пьемонтцы из ихней национальной гвардии французским постоем уже по горло сыты – обещали к рассвету у ворот заваруху устроить да засовы скинуть, с тамошним караульным капитаном от пьемонтцев всё обговорено. Так что нам главное – не оплошать и, когда створки распахнутся, вовнутрь шементом заскочить. Как ворвёмся мы сразу на стены по всходам, и дружно «ура!», небось, не удержатся ироды. Нам бы главное, я повторюсь, перед тем как в ворота соваться, всех канониров от пушек отогнать да стрелкам вражьим прицелиться не дать.

Егоров вгляделся в густую темень, словно уже прикидывая дистанцию для своих егерей.

– Сделаем, Григорий Михайлович. Раз есть кому ворота открыть – тем более медлить нельзя. Мои левее пройдут – там, конная разведка донесла, ложбина глубокая есть, до самых рвов по ней скрытно просочимся и к рассвету позиции займем. Как только первая труба подаст сигнал – бастионы ослепнут, обещаю. С канонирами и стрелками мы разберемся, а там уж твоя очередь, не мешкай. Ещё и сотни три отборных егерей тебя поддержат, вот им и сподручней будет по всходам забегать.

– За мной не заржавеет, не замешкаем, – уверенно заявил казак. – А про три сотни на стены это верно, твоим там сподручней будет. Тогда мы по улицам рассыплемся и бегущих сечь будем. Ну, с богом, Ляксей Петрович. До встречи за воротами.

Вскочив на коня, Поздеев с десятком верховых ускакал в ночь.

– Никита! Федот! – подозвал вестовых Егоров. – Живо всех ротных и старших офицеров сюда! Андрей Владимирович, – он обернулся к стоящему рядом Воронцову, – сколько у моста сейчас людей?

– Весь полуэскадрон Лучинского, – четко ответил капитан. – Шесть десятков, ваше превосходительство. Прикажете отозвать, чтобы казаков поддержать?

– Напротив, усиливать их будем, – сказал Алексей. – Туринский мост здесь один[8], если Моро и прознал про маневр Суворова к этой крепости – ему только по этой дороге и по мосту перекидывать сюда войска. До Асти, где стоит дивизия Виктора, всего-то шесть десятков вёрст по хорошему тракту. Не удивлюсь, если французы уже на марше, так что тут кто кого опередит – мы в Турин первыми заскочим или они.

Егоров поправил перевязь и жестко взглянул на капитана:

– В общем, так, Андрей Владимирович. Сосредоточивай весь свой эскадрон у моста. В усиление дам тебе две стрелковые роты и всех пионеров с поручиком Вьюговым. Их задача – костью в горле встать, но прорыва неприятеля к крепости не допустить. Как только роты займут своё место у моста, выдвигайся дозором за реку. Французов увидите – сразу отскакивайте назад и вставайте в оборону у моста. Держитесь, мы должны быть уверены, что тыл у нас надежно прикрыт.

– Есть держаться! – Воронцов козырнул и поспешил к коням.

Вскоре около генерала собрались ротные и штабные офицеры. Не хватало лишь командира дозорной роты и главного оружейника, но вот из темноты вынырнули и они.

– Господа, диспозиция предстоящего боя такова, – оглядев собравшихся, произнёс генерал. – Атака начнётся на рассвете по сигналу трубы. К этому времени наша цепь уже должна держать на мушке верх стены. В открывшиеся ворота понесётся казачий полк генерал-майора Поздеева, следом за ним дозорная рота капитана Осокина и первые роты из батальонов: капитанов Максимова и Бегова. Роты Тарасова и Вестфаллена вместе с пионерами поручика Вьюгова переходят к мосту и удерживают его, не допуская прорыва французов нам в тыл. Господин поручик, у вас, я знаю, есть во вьюках кое-какие «особые» изделия? – Он посмотрел на старшего полкового оружейника. – Разрешаю использовать их по своему усмотрению. Только уж не сильно увлекайся, Семён Иванович, весь мост не разнеси.

– Слушаюсь, ваше превосходительство, – козырнул Семён, – сделаем в лучшем виде. Ежели прижмет, положу заряды точно между опор – полотно обрушим, а быки целы останутся. Свои потом враз починят, а чужим хода не будет.

– Добро, – кивнул Егоров. – Для всех остальных, кто не к мосту и воротам: ваше дело заставить молчать пушки и ружья на стенах. Как только на них поднимутся с внутренних ходов штурмующие, роты огневой поддержки оставляют свои позиции и спешат на подмогу в город. Еще раз напоминаю: до сигнала – ни звука, ни огонька. Всё, по местам, господа! С богом!

Полк бесшумно втянулся в ложбину. Егеря, миновав ее, укладывались прямо на жесткую, остывшую за ночь землю, стараясь не бряцать оружием о камни.

– А ежели не откроют ворота, а мы к ним выбежим? – негромко произнёс Филимон. – Сверху ведь как на ладони будем у французов. Чего бы им картечью или пулей всех не перестрелять? Ох и рискованное дело Ляксей Иваныч затеял, ох рискованное.

– Хватит уже причитать, Филька, – вполголоса оборвал его Южаков, не отрывая взгляда от темной громады бастиона. – Ежели такой умный, так иди и присоветуй генералу, как надо. Сказано – пушкарей со стен сбить, значит, собьем. Помалкивай уж, порох лучше в замке проверь, «командир» выискался.

Филимон шмыгнул носом и затих, пристраивая ствол поудобнее. Над Турином поплыл первый, еще едва различимый серый отсвет зари.

Около ложбины царило деловое, сосредоточенное движенье. Пригнувшись и стараясь не звенеть оружием, перебегали, занимая свои места, стрелковые роты. Двенадцать волонтёров Пяткина, рассыпавшись в редкую цепь, обживали позиции. Каждый пристраивал свою четырёхлинейку, выискивая в камнях или жестком дерне удобную выемку для упора, чтобы винтовка лежала как влитая. Сами же вжимались в землю покрепче, плотно фиксируя локти и вминаясь плечом в приклад – в их деле любая лишняя дрожь стоила промаха.

Игнат Пахомович коротким движением крутанул спусковую скобу-вороток. Вертикальный винт-затвор ушел вниз, открывая доступ к каналу ствола. Пяткин привычно заложил вовнутрь пулю, сыпанул порох из натруски и обратным движением винта запер казенник. Коническая резьба мягко выдавила лишние крупинки зелья наружу – в стволе осталось ровно столько, сколько нужно.

Рядом Ваня Кудряш осторожно проверял замок. Тяжелый курок с зажатым в свинцовой пластине кремнем стоял на предохранителе. Свинцовая прокладка здесь была не для красоты – усиленная пружина била так резко, что без мягкого обхвата кремень мог просто выскочить или сместиться после пары выстрелов, а под крепостной стеной осечка была смерти подобна.

Егеря из роты Крыжановского, лежавшие в цепи по соседству, во все глаза косились на диковинное оружие.

– Глянь, Данила, – шепнул молодой солдат, толкнув соседа локтем. – Они ружья-то не с дула, как мы, заряжают. Прямо в нутро пулю суют, видал? Ни шомпола им не надо, ни вставать во весь рост. А целить-то как будут? У нас на казённике прорезь низкая, вровень со стволом, а у этих железка какая-то сверху прилажена. Вишь, хомутик-то как на салазках сдвинул? Как через него мушку ловить, неужто в небо целят?

– Помалкивай, – огрызнулся лежащий рядом ефрейтор. – Это прицел такой хитрый, по нему, говорят, и на тыщщу шагов выцеливают. Пуля-то она ведь дугой на большом бое идет. Нам с наших фузей за пару сотен шагов на два пальца выше цели брать надо, стволом всё застишь, а эти через ту прорезь канониров прямо у запалов видят.

На востоке небо начало наливаться тяжелым, свинцовым цветом. Контуры крепости медленно, по волоску, стали отделяться от ночной тени. Сначала проявился острый угол равелина, затем – неровная линия зубцов и ворота.

Игнат приник к прикладу, прищурился, ловя в узкую прорезь планки едва заметную мушку. Громада бастиона обретала плоть, и вот уже в амбразурах стали различимы черные жерла орудий и мелькание теней прислуги.

– Проявились, родимые… – выдохнул Пяткин, не шевелясь. – Братцы, хомутики не трогать, дистанция прямая, верная. Бьем, как только сигнал подадут. Только по канонирам, без промаха.

В этот миг со стороны города донесся сухой, резкий треск выстрела – будто кто-то сломал в тишине сухой сук. Прогремел один выстрел, другой, а следом послышались крики, долетевшие из-за стен. Пьемонтцы начали свою заваруху у ворот.

Егоров, не отрываясь от подзорной трубы, коротко бросил через плечо:

– Матвей, сигнал!

Над ложбиной, разрезая утренний воздух, взвился короткий, злой проигрыш.

Кудряш плавно выдохнул. Указательный палец лег на спуск. Усиленный курок с хрустом высек искру, расширенное затравочное отверстие полки мгновенно подхватило огонь, и винтовка коротким, сухим ударом толкнула Ивана в плечо. Прежде чем звук долетел до бастиона, французский офицер в треуголке с пышным плюмажем, только что взмахнувший рукой у орудия, нелепо всплеснул полами кафтана и повалился прямо под колеса лафета. Справа хлопнула винтовка Макарыча, слева Пяткина. Сливаясь в густую трескотню, забили штуцера и фузеи стрелковых рот.

– Ура-а! – С громким кличем и гиканьем из-за спин выкатилась плотная колонна казаков. Вслед за ними в сторону ворот неслись три роты егерей.

Дюжина волонтёров работала размеренно. Пока казаки и штурмовые роты неслись к стенам, а егеря в цепи давали залпы, прижимая вражескую пехоту к зубцам, стрелки методично выбивали прислугу у орудий.

Кудряш даже не сменил положения. Короткий поворот скобы-воротка – затвор ушел вниз. Пальцы привычно нащупали в патронташе пулю, дослали в казенник, следом пошла мерка пороха. Еще один оборот воротка назад, порох на полку – и винтовка снова на боевом взводе. На всё ушло не больше десяти секунд.

– Слева от ворот на два десятка саженей канониры у пушки! – перекрывая грохот, выкрикнул Пяткин. – Заряжающего справа бери, Ваня, я того, что слева, бью!

Справа от Игната Макарович и Кудряш работали воротками почти синхронно. Со стороны ротных егерей это выглядело непривычно: волонтеры не вскакивали, не возились с шомполами, забивая пули с дула. Они лежали, вжавшись в землю, и каждые несколько секунд их «четырехлинейки» выдавали прицельный выстрел.

На бастионе началось замешательство. Канониры падали один за другим, так и не успев поднести огонь к запалам. Один ткнулся лицом в амбразуру, выронив банник, второй схватился за плечо и сполз по лафету, третий всплеснул руками и повалился рядом. Тяжелые французские пушки, способные в упор разнести атакующую колонну роем картечи, так и не выстрелили.

– Молчат! – выкрикнул кто-то в цепи егерей. – Пушки-то ослепли, братцы!

Действительно, как только очередной канонир подскакивал к запальному отверстию, из ложбины прилетала пуля. Дистанционная планка позволяла волонтерам видеть цель сквозь пороховой дым без поправок, не теряя прицела.

В этот момент тяжелые створки ворот дрогнули и начали медленно, со скрипом расходиться вовнутрь.

– Открыли! – Живан, радостно крича, припал к плечу Егорова. – Пьемонтцы сдюжили, Алексей!

Казачья колонна Поздеева, не сбавляя аллюра, стремительно влетала в открывшийся проем. Но на самом краю бастиона французский артиллерист, каким-то чудом уцелевший под огнем, всё же успел дотянуться до пальника. В последний миг, почуяв летящий свинец, он нырнул за толстый каменный мерлон, укрываясь от пули Макаровича, и тут же с маху ткнул горящим фитилем в орудийный запал.

Грохнуло так, что в ложбине у всех заложило уши. Тяжелое орудие прыгнуло назад, выплюнув струю пламени. Чугунное ядро, пущенное почти в упор, с мерзким чавкающим звуком ударило в самую гущу казачьего строя. Шедшего в первом ряду урядника и его коня просто смело, превратив в кровавое месиво. Соседнему казаку ядро вскользь задело плечо, вырвав напрочь всю руку, и он, не издав ни звука, вылетел из седла под копыта скачущих следом. Прокатившись дальше по живому строю, чугун смял ещё одного всадника и перебил ноги паре коней в глубине колонны. Животные и люди рухнули как подкошенные, вмиг образовав завал из бьющихся тел и переломанных ног. Скакавшие следом казаки, не имея возможности свернуть в узком проезде, с ходу врезались в эту кучу, вылетая из седел и окончательно путая аллюр всему левому крылу.

– Ах ты паскуда! – прошипел Кудряш, лихорадочно работая воротком затвора.

Он приник к планке, выцеливая того самого артиллериста, который уже схватился за банник. Короткий сухой хлопок «четырёхлинейки» – и француз, выронив длинную деревяшку, повалился грудью на казенник своей пушки.

– Ослеп бастион! – выкрикнул Пяткин, досылая новую пулю. – Из фузей теперь едва палят, хорошо французских стрелков роты причесали. Пошли, пошли, братцы, бей их, бей гадов!

Несмотря на потери, казаки не сбавили темпа. Перепрыгивая через тела павших товарищей и бьющихся в агонии коней, сотни Поздеева втягивались в узкий зев ворот. Следом, пригибаясь, под свист мушкетных пуль со стен, в проём бросились егеря.

Егоров опустил трубу. Взгляд его был жестким, цепким, он уже видел, как первые казачьи сотни скрываются в проеме ворот, а штурмовые роты забегают следом.

– Никита, коня! – резко бросил генерал. – Идем в город. Нужно закрепиться у ворот, пока французы из цитадели вылазку не затеяли!

Вестовой мигом подвел привязанного у рощи жеребца. Алексей взлетел в седло, на ходу проверяя, легко ли ходит сабля в ножнах.

Под сухой, надрывный грохот растянутой перед стенами стрелковой цепи пара десятков всадников во главе с генералом сорвалась с места.

Подковы копыт выбивали искры из камней, когда отряд на махах проскочил открытое пространство и влетел в гулкое, пропахшее гарью чрево надвратной башни. Под ногами коней лежали битый кирпич, брошенные ранцы и вперемешку тела в синих французских мундирах и куртках пьемонтских гвардейцев.

Внутри города со всех сторон нёсся колокольный набат, дикое казачье «гиканье» и лязг стали о сталь. Егоров осадил жеребца на площади, вздыбив его над грудой перевернутых лавок. Прямо перед ним рослый пьемонтец в разодранной рубахе, с окровавленным топором в руках, восторженно взревел, приветствуя генерала.

– Ворота наши, Алексей Петрович! – гаркнул Поздеев, выныривая из порохового облака. Лицо его было в багровых пятнах, глаза горели азартом. – Пьемонтцы – черти лютые, сами в штыки на французов пошли, караул воротный разбили! Гляди, как оставшиеся бегут!

Он указал саблей вглубь улицы, где сквозь дым виднелась отступающая цепочка французов.

– Не дай им в цитадель уйти, Григорий Михайлович! – перекрывая набат, прокричал Егоров. – Бери все площади и гони сотни по улицам, руби с плеча! Мои роты сейчас стены займут и переулки перережут.

– Сделаем! – Поздеев гикнул, вздымая коня на дыбы. – Казаки, за мной! В клин! Марш-марш!

– Никита, лети к Осокину – его роту сюда! – крикнул старшему вестовому Егоров. – Сергей! – подозвал он Гусева. – Скачи к тем ротам, что стрелковый бой у стен вели, всех их сюда веди. Живан, к тебе просьба – бери охранный десяток, лети к Багратиону, доложись, что у нас тут ворота захвачены. Пусть он сюда гренадёрские батальоны посылает и казаков Денисова, чтобы напор усилить!

Казачья лава, сорвавшись с места, загрохотала по брусчатке, уходя в дымный зев центральной улицы. Алексей проводил её взглядом и обернулся к подбегающему Скобелеву:

– Александр, что со стенами? Южная часть вся взята?

– Почти вся, ваше превосходительство! – подтвердил командир первого батальона. – Рота Максимова угловую башню заняла и на западную стену повернула. У Бегова тоже немного осталось, совсем скоро свою возьмут и на восточную сторону выйдут.

Бой кипел на узких каменных галереях. Рота капитана Бегова, ворвавшись в тёмный зев воротной башни, винтом взлетела по крутой лестнице на боевой ход стены.

Первым на гребень выскочил фельдфебель Милушкин. Никитич с ходу сшиб плечом французского пехотинца и, не давая тому опомниться, всадил штык под ребра.

– За мной, братцы! – взревел он, освобождая место для бегущих за ним.

Следом из проема вылетели Южаков и Дорофеев. Здесь, на высоте, места для маневра не было – только узкая полоска камня между зубцами парапета и с обеих сторон обрыв.

– Коли их! – Южаков, набрав инерцию, ударил прикладом в лицо одного из канониров, тужившегося развернуть пушку вдоль хода. Француз, не издав ни звука, кувыркнулся с высоты трех саженей прямо на мостовую.

Филимон, тяжело и хрипло дыша, разрядил фузею в ещё одного, пронзил плечо другому.

– Господи помилуй… – выдохнул он, увидев, как на них из дыма выбегает толпа в синих мундирах.

– Помилует, Филька, ежели штыком дружно работать будем! – рявкнул капрал Горшков, вскидывая ружьё. – Отделение, залпом… Пли!

Грохот выстрелов в каменном мешке надвратного вылета оглушил всех. Сквозь сизый дым Горшков увидел, как бегущая толпа французов запнулась, словно сминаясь под свинцом.

– В штыки! – сорвал голос поручик Дуров, выскакивая перед строем. – Коли их, братцы! Круши!

Лошкарёв Нестор и Шипов Валерьян ударили плечом к плечу, вытесняя неприятеля к самому краю парапета. На стеновом ходу места для маневра и огневого боя не было – только сталь и приклад. Лыков получил скользящий удар по скуле, сплюнул густую кровь и, перехватив фузею за ствол, наотмашь снёс двууголку наступающему французу.

Ревущая толпа егерей Бегова, сшибая французов с боевого хода, теснила их к массивному выступу следующей башни. Загнанные в угол, остатки караула заперлись внутри, и из узких амбразур часто забили мушкетные выстрелы.

Первым, охнув, повалился навзничь Купин – пуля угодила ему в самую грудь. Следом, выронив фузею, покатился под ноги товарищам егерь из четвертого взвода, хватаясь за пробитое плечо. На узком простреливаемом пятачке егеря залегли за каменные выступы.

– Не подойти, клятые! – прохрипел Милушкин, прижимаясь к шершавой кладке. – Перещелкают всех как тетёрок, пока до дверей добежим!

Горшков оглянулся на своих. У двоих на поясах висели тяжелые кожаные сумки.

– Гренады! – гаркнул он что есть сил. – Южаков, Дорофеев, сюда!

Егеря, пригибаясь под свист свинца, подскочили к ефрейтору, уже доставая чугунные шары. Дорофеев, присев, начал лихорадочно высекать искру кремешком о кресало. Искры брызнули на сухой трут, тот затеплился, и егерь, раздувая огонек, прижал к нему фитиль гренады.

Зашипело. Южаков, выждав секунду-другую, чтобы французы не успели выбросить гостинец обратно, с силой метнул шар прямо в темную щель входной двери. Следом, почти в то же мгновение, в амбразуру правее влетела вторая гренада от Дорофеева.

– Ложись! – рявкнул Милушкин.

Егеря вжались в камни. Внутри башни глухо, утробно ахнуло. Из амбразур вырвался густой сизый дым и вопли тех, кто оказался в этом аду. В замкнутом каменном мешке взрыв превратил всё в крошево – осколки железа рикошетили от стен, не оставляя внутри живого места.

– Вперёд! – Бегов первым вскочил на ноги, размахивая саблей. – В атаку, ребята! Коли! Круши! Ура-а-а!

В каземате стояла тяжелая вонь от крови и сгоревшего пороха. Сквозь дым и пыльное марево, пробитое лучами из амбразур, было видно, что взрыв гренад закончил дело.

У стены, привалившись к разбитому лафету, сидел молодой барабанщик в синем мундире. Парень зажал окровавленные уши ладонями и, раскачиваясь из стороны в сторону, выл на одной высокой ноте.

Милушкин лишь мазнул по нему взглядом, пробегая мимо и отпихивая ногой брошенный тесак.

– Оружие вон! – хрипло гаркнул Южаков, вырывая фузею из рук ошалевшего от контузии француза, который сидел на полу и тупо смотрел на свои окровавленные пальцы.

В глубине каземата, за горой обломков и трупов, один из защитников – седой ветеран с обожженным лицом – всё же сумел подняться. Опираясь на стену, он вскинул фузею, целясь в грудь вбегающему Дорофееву. Палец ветерана уже лег на спуск, но из-за спин егеря вынырнул поручик Дуров. Коротко, навскидку, он разрядил свой офицерский пистоль. Пуля ударила француза в плечо, развернув его и швырнув на каменную кладку. Фузея выстрелила в потолок, выбив крошку.

– Живой?! – Дуров обернулся к Дорофееву, пряча дымящийся пистоль в кобуру.

– Так точно, ваше благородие, – выдохнул тот, отирая пот со лба.

– Не зевай тогда! – зло рявкнул офицер.

Бой на стенах не затихал ни на миг. Капитан Бегов выскочил на открытый парапет, на ходу обтирая саблю о полу кафтана.

– Поднажмём, ребята! – крикнул он, перекрывая гул набата и треск выстрелов. – Время не ждёт! Рота Максимова небось уже свою угловую башню берёт, пока мы тут телимся! Если стены до конца не очистим, французы сверху по нашим палить станут!

Егеря, тяжело дыша, рванулись следом за командиром. Впереди, саженях в двадцати по боевому ходу, высилась следующая башня, а за ней, в самом углу крепостного обвода, маячила массивная угловая – самая высокая на этом участке. Оттуда по парапету уже бежали французские подкрепления, сверкая штыками на ружьях.

– Взвод, всем перезарядиться! – скомандовал Милушкин, пригибаясь от пули. – Южаков, Дорофеев – за мной! Кузька, Наумка, Иван – беглым огнём бей, не давай им приложиться!

Филимон, забыв про страх, лихорадочно работал шомполом на бегу, забивая новый заряд в ствол.

– Нешто догоним Максимовских? – прохрипел он, вскидывая фузею и стреляя в сторону вражеского офицера.

– Догоним, ноги казенные! – отозвался Лыков, перескакивая через тело убитого француза. – Коли их, братцы! Ура-а-а!

Эскадрон Воронцова уже скрылся за поворотом тракта, оставив после себя лишь медленно оседающую пыль и тающий в утреннем воздухе стук копыт. Дорога на Асти опустела. У моста Порта ди По работа спорилась. Роты Тарасова и Вестфалена, не теряя времени, вгрызались в береговой откос. Егеря, скинув кафтаны, ворочали тяжелые камни, укрепляя ими брустверы.

– Квашнин, Демьян, берите левее, к самому косогору! – распоряжался фельдфебель Прошин, утирая пот со лба. – Поликарп, мешки плотнее клади, чтоб сквозь щель не летело и рикошета не было! Еникей, Лука – рубите ивняк, обзор очистить надо саженей на пятьдесят!

Над самой водой, под гулкими сводами моста, Семён Вьюгов висел на веревочной петле, упираясь сапогами в скользкий камень быка. Вместе с ширококостным помором Ильиным они закладывали основной заряд в глубокую расщелину между третьей и четвёртой опорами.

– Давай, Савва, прижимай плотнее, – негромко командовал поручик, приняв из рук Афанасия просмоленный кожаный чехол с запальной трубкой. – Тут кладка старая, поддастся… Главное, чтоб фитиль не отсырел.

Вьюгов лично проверил натяжение отводного шнура, ведущего к укрытию. Каменные своды усиливали звуки боя из Турина – там, за спиной, канонада становилась всё гуще.

– Слышишь, Семён Иванович, – басовито прогудел Савва, – наши-то в городе знатно ратятся. Авось и стены уже очистили.

– Очистить-то они очистили, да только нам теперь их спины беречь, – отозвался Вьюгов, выбираясь на берег по шатким скобам. – Лишь бы время изготовиться было. Ладно, передохнём немного и продолжим дело.

На самом полотне моста взвод Гнездилова ладил временное укрепление. Егеря подкатили две тяжелые крестьянские повозки и, перевернув их боком, перегородили большую часть проезда. Рядом выставили пустые винные бочки, набивая их речным гравием и приваливая массивными обломками камней, которые таскали из ближайшей руины. Оставили лишь узкий извилистый проход, по которому едва мог просочиться всадник, чтобы враг не мог ударить с ходу, всей массой.

Чуть в стороне, за невысоким парапетом моста, готовили свои позиции отборные штуцерники Афанасьева. Василий Иванович, угрюмый и заросший густой щетиной, сидел за невысокой каменной кладкой, поудобнее пристраивая тяжелый ствол на бруствер.

– Дудов, Никита, – обернулся он к ефрейтору, – гляди в оба! Ты у нас зоркий, загодя приметишь, если кто появится. Шевцов, твой «пруссак» на пять сотен шагов бьет – не вздумай раньше палить, порох побереги! Лаптев, Баклушин, патроны из сумок выньте, в рядок положите, чтоб под рукой были!

Отборные стрелки Иван Лопухов и Велько Вучевич со своими тульскими «длинными» штуцерами устроились у самого края дороги, расположившись за широким узловатым стволом старого платана. Огромное дерево раскинуло свои ветви, прикрывая стрелков густой тенью и надежно пряча их от взоров со стороны тракта.

Над рекой По висело марево. Со стороны Турина доносился плотный треск – там русские полки уже штурмовали город, выбивая неприятеля с узких улочек. Пушки молчали, но воздух дрожал от непрерывной ружейной перестрелки, сливавшейся в один бесконечный рокот. У моста Порта ди По русский заслон застыл в ожидании. Роты Тарасова и Вестфалена зарылись в береговой откос. Укрепления из перевернутых повозок и бочек, набитых речным гравием, перегородили выезд на берег.

– Слышь, Панкрат, – негромко пробасил Шубников, поправляя приклад фузеи в амбразуре. – В городе-то, поди, уже за стенами штыками работают, раз стрельба так частит. А мы тут сидим, как сычи. Думаешь, попрёт неприятель из Асти?

– Ты бы не каркал, Демьян, – отозвался Квашнин, не отрывая взгляда от пустой дороги. – Француз – он как незваный сват: вроде не ждешь, а он уже на пороге с пустой чаркой. Раз в городе припекло, значит, они точно из Асти помощь кликнули. Скоро тут у нас тесно станет.

Чуть в стороне, за широким стволом старого платана, устроились штуцерники Афанасьева. Василий Иванович сидел неподвижно, прислонившись спиной к дереву, и методично проверял полку ружья. Рядом Вучевич, негромко напевая сербскую песню, поглаживал длинный ствол штуцера.

– Гляди, Велько, – подал голос Фролов, щурясь на солнце. – Никита на дереве замер, аки ворон. Небось задремал там. Как бы не прозевали подскока.

– Дудов не прозевает, – отрезал Вучевич. – У него глаз на пять сотен шагов пуговицу видит, и чуткий он как сокол, зря ты его вороном кличешь.

В это время под сводами моста Савва Ильин спокойно закладывал последний заряд в расщелину опоры. Его помощник осторожно подавал просмоленные мешочки.

– Савва Иванович, а ежели кладка не поддастся? – прошептал молодой.

– У меня, паря, и камень заговорит, коли надо, – басовито отозвался Ильин, вытирая лоб широкой ладонью. – Прижимай плотнее. Куда же она денется – поддастся как миленькая.

На самом полотне моста Тарасов и Вестфален стояли у завала из повозок. Антон Кристианович нервно потирал эфес сабли.

– Что-то, Сергей Сергеевич, Воронцова долго нет, – заметил капитан. – Как бы не зажали его там.

– Воронцов – лис, – спокойно ответил Тарасов. – Он знает, когда зубы показать, а когда быстрым аллюром уходить. Наше дело, Антон Кристианович, – мост беречь, пока последний воронцовский на этот берег не перескочит. А как копыта по настилу отстучат – тут уж черёд Саввы настанет. Пустит настил в небо, и дело с концом.

Вдруг сверху, из густой кроны платана, раздался крик Дудова.

– Идут! Пыль на тракте! – сообщил ефрейтор. – Наши сломя голову летят! А за ними в отдалении вражьих всадников немерено!

Из серого марева дорожной пыли первыми вынырнули дозорные, а следом, растянутой цепочкой, пошел и весь эскадрон Воронцова. Кони скакали тяжелой рысью, бока их вздымались, морды были в белой пене. Погоня шла вплотную – французские гусары, битые у виллы, держались в паре сотен саженей позади, не решаясь на новый бросок, но и не выпуская егерей из виду.

– Идут, родимые… – выдохнул Квашнин, подавшись вперед.

Всадники в зеленых мундирах один за другим начали втягиваться на мост. Копыта гулко застучали по деревянному настилу. Проскакивая мимо завала из повозок, конные егеря устало кивали своим, перебрасываясь короткими фразами. Последним, придерживая серого жеребца, проехал Голованов. Унтер обернулся, окинул взглядом тракт и подстегнул коня, уходя на западный берег.

Французский авангард, завидев, что добыча ускользает, всё же попробовали её нагнать. Гусары пришпорили коней, рассыпаясь в лаву, и с криками понеслись к мосту.

– Рота! – Голос Тарасова прозвучал сухо и буднично. – По вражеской кавалерии… Пли!

Над завалом выбило густое облако порохового дыма. Слаженный залп егерей Второй роты ударил, выбивая передних всадников. Лошади спотыкались, заваливались набок, ломая строй преследователей. Следом, не давая неприятелю опомниться, грохнул залп роты Вестфалена. Этого хватило. Гусары, не привыкшие ходить в лоб на готовую к бою пехоту, круто развернули коней и поспешно откатились назад, за ближайший изгиб дороги. Спешившись, они рассыпались по той стороне берега и начали лениво постреливать из своих короткоствольных карабинов. Пули с сухим стуком впивались в дерево повозок, гудели вверху и рикошетили от каменных парапетов.

– Ишь, задираются, – хмыкнул Вучевич, не меняя позы. – Василий Иванович, дозвольте их приструнить? А то зря свинец переводят.

– Валяй, Велько, – разрешил Афанасьев, не отрывая взгляда от горизонта. – Только без спешки, наверняка.

Вучевич чуть довернул ствол своего штуцера, ловя в прицел синий мундир у обочины. Сухо щелкнул выстрел. На том берегу гусар, только что прилаживавший шомпол карабина, охнул и мешком повалился в траву. Следом бахнул «пруссак» Шевцова, затем выстрелили Лопухов и Крылов. Штуцерники начали методичную охоту: каждый французский выстрел тут же пресекался точной тяжелой пулей. Вскоре на той стороне всё стихло – гусары предпочли укрыться за складками местности и густыми кустами. Над рекой снова повисла тишина. Все понимали: кавалерия была лишь запевом. Прошло не менее часа, прежде чем над трактом снова заклубилась пыль – на этот раз густая, тяжелая, стоявшая до самого неба. Из жаркого полуденного марева медленно выплыли ровные прямоугольники батальонных колонн. Пехота генерала Виктора шла к переправе твёрдым шагом.

– Ну, вот теперь по-взрослому начнется, – негромко произнес Тарасов, глядя на приближающуюся массу вражеских войск. – Савва, ты там как?!

– Ждем, ваше благородие, – донесся из-за баррикады спокойный бас Ильина. – У нас всё готово, господин капитан, заряд на взводе, шнур протянут, пущай подходят.

Всадники из эскадрона Воронцова, спешившись, доставали из бушматов свои укороченные мушкеты. Коноводы принимали лошадей и уводили их вглубь берега, а сами кавалеристы, позвякивая шпорами, густо посыпались в свежеотрытые траншеи рот Тарасова и Вестфалена.

– Подвинься, пехота! – прохрипел рослый егерь из взвода Завражского, втискиваясь в узкую щель между Шубниковым и Квашниным. – Тесновато у вас тут, робята, не размахнуться.

– Ишь, набежали, – не оборачиваясь, проворчал Панкрат, плотнее прижимая приклад своего штуцера к плечу. – Оборону не строили, лопатами землю не грызли, камни не ворочали… А как жареным запахло, так на готовенькое – прыг! Нужны вы тут со своими «коротышами»…

– Не ворчи, дед, – огрызнулся эскадронный егерь, вминая локти в рыхлый бруствер. – Мы-то вот гусарскую голову в пяти верстах отсель знатно покрошили, теперь и вы потрудитесь. Дай срок, из этого «коротыша» я тебе офицера с пятидесяти саженей сниму, прежде чем ты свою дубину вскинуть успеешь!

– Ну и шёл бы тогда вперёд, на мост, да там бахвалился, – буркнул Аникин, кивая в сторону завала, занимаемого взводом Гнездилова. – Чего нам-то тут чешешь? Вон, гляди, батальоны ихние из марева выходят. В три колонны прут, железно топочат, не чета гусарам. Тут твоя сабелька не поможет, паря, тут стена на стену будет!

– Помолчи, Лука! – рявкнул над ухом фельдфебель, проходя по траншее и проверяя, все ли на местах. – Зубоскальство приказываю нонче отставить! После боя языки чесать будете! Эскадронные, замки покуда прикрыть полой, пылища вон какая поднялась из-за вас! Всем замереть, до поры не высовываться!

В траншеях и впрямь стало не до шуток. Над рекой, перекрывая плеск воды о быки моста, поплыл гул – мерное, тяжелое «бум-бум-бум», будто вдали били в огромный кожаный барабан. Это тысячи французских подошв в едином ритме вбивали дорожную пыль в камни тракта. Из пыльного облака, подстегиваемые резкими выкриками офицеров, медленно выплывали прямоугольники дивизии Виктора. Французы шли ровно, не ломая походного строя. Артиллерия пока и вовсе не показывалась – пушки безнадежно застряли где-то в глубине колонн, затертые фургонами и пехотными заслонами.

Воронцов, присев на колено за каменным парапетом, коротко бросил вестовому:

– Евсей! В Турин, к генералу Егорову! Скачи во весь опор! Доложи, что голова дивизии Виктора у моста, пехотные колонны начинают разворачиваться для атаки. Пусть их превосходительство не медлит, если французы сюда пушки подтянут – долго нам это дефиле не удержать!

Вестовой пулей вылетел из-за укрытия, добежал до коня и, припав к гриве, ускакал в сторону города. Над позициями снова повисла тревожная тишина. Все глаза теперь были прикованы к французским колоннам, которые, не доходя трех сотен саженей до реки, начали медленно и грузно перестраиваться в широкие боевые линии. Офицеры выезжали перед строем, указывая саблями на каменный мост – единственную преграду на пути к Турину.

– Пора, – прошептал Афанасьев, прижимаясь щекой к прикладу своего тяжелого штуцера. – Лопухов, Крылов, не частите. Бьем наверняка.

Французский строй на том берегу вдруг забурлил. Из плотных батальонных линий выплеснулось около двух сотен лёгких стрелков-шассеров. Пригибаясь к самой земле, они рассыпались в цепь и бегом бросились к мосту, стараясь занять прибрежные камни и кюветы. Некоторые из них на ходу падали на колено или садились на корточки, торопливо вскидывая ружья. Захлопали выстрелы, и над головами егерей с противным, тонким свистом запели первые пули. Свинцовые горошины с сухим стуком начали дырявить деревянные бочки баррикады Гнездилова и высекать искры из каменного парапета.

– Ждать! – не оборачиваясь, рявкнул Тарасов. – Без команды не палить!

Французские стрелки, не встречая достойного ответа, осмелели. Они уже вбегали на самое полотно моста, скучиваясь у первого пролёта. Расстояние сократилось до сотни саженей – здесь егерская фузея била уже наверняка.

– Рота!.. – Голос капитана перекрыл трескотню штуцерных выстрелов. – По передним… Пли!

Берег скрылся в сплошной стене порохового дыма. Грянул тяжелый, слитный залп трёх сотен стволов. Свинцовый ливень буквально выкосил голову французов. Шассеры, сгрудившиеся на узком пространстве моста, оказались под кинжальным огнем: передние ряды их просто смело, а те, кто шел следом, начали беспорядочно отстреливаться, пятясь. Потеряв строй и оставив на камнях десятки убитых и раненых, французы дрогнули. Под прикрытием дыма уцелевшие стрелки спешно отступили к своим линиям, ища там спасение. Над рекой повисло едкое сизое облако, в котором слышны были только стоны и лязг шомполов – егеря лихорадочно вбивали в стволы новые заряды.

Беспорядочная пальба на вражеском берегу смолкла. Офицеры Виктора, осыпая проклятиями своих отступающих стрелков, наводили порядок. Артиллерия всё еще застревала в тылах, но французский генерал не собирался ждать – время сейчас явно работало против него. Над полем поплыл сухой, дробный рокот барабанов. Этот звук нарастал, перекрывая шум реки, выбивая понятный каждому солдату ритм атаки. Синие прямоугольники на правом берегу качнулись и, медленно набирая ход, пошли вперед. Плотная коробка передового батальона, ощетинившись штыками, неумолимо надвигалась на мост.

– Vive la Nation! Vive la République! – вырвался из тысяч глоток единый яростный клич. Громовое скандирование ударило в каменные быки моста, заставляя сердца молодых егерей биться чаще.

Французы шли красиво и страшно – плечо к плечу, не ломая строя, чеканя шаг по камням древнего тракта. Офицеры с обнаженными саблями бежали на флангах, выкрикивая команды. Они уже не пригибались и не прятались, веря в силу своего сокрушительного удара.

– Гляди, как прут… – прошептал Фомичёв, судорожно вцепившись в фузею. – Как стена ведь идут, Господи помилуй!

– Не боись, Петруха, и дуб тоже падает, коли его под корень подрубить, – осадил его ефрейтор, не отрывая взгляда от наступающих. – Сейчас подпустим поближе и залпом…

Капитан Тарасов стоял за каменным парапетом, не шевелясь. Он видел, как батальонная колонна противника, подходя к мосту, начинает сжиматься, становясь еще плотнее. Теперь это была одна сплошная мишень из синего сукна и белых перевязей. Каждая секунда промедления взвинчивала напряжение в солдатских душах.

– Ждать! – не оборачиваясь, бросил капитан. – Ждать, братцы!

Голос его прозвучал буднично, почти неслышно за рокотом десятков французских барабанов.

Расстояние сокращалось неумолимо: двести саженей, сто пятьдесят, сто… На таком расстоянии уже отчетливо были видны суровые, запыленные лица передних рядов и золоченые номера на их высоких головных уборах. Идущий впереди колонны офицер, размахивая саблей, что-то яростно кричал, увлекая людей за собой на узкое полотно моста.

– По передним! Залпом… Пли! – выдохнул Тарасов, резко опуская руку.

Берег и мост разом утонули в громовом раскате. Слитный залп двух рот и приданного эскадрона ударил в упор, словно невидимый молот. Голова батальонной коробки французов буквально развалилась: передние шеренги рухнули на камни, вмиг превратившись в груду тел, о которую начали спотыкаться идущие следом. Но барабаны не умолкали, и задние ряды, подталкиваемые инерцией и криками офицеров, лезли прямо через своих убитых, пытаясь прорваться к баррикаде Гнездилова.

– Второй взвод! – перекрывая стоны и лязг стали, гаркнул фельдфебель. – Бей беглым! Не давай им опомниться!

Егеря работали как заведенные: скусывали патроны, загоняли пули шомполами, вскидывали ружья и били в упор в синюю колышущуюся стенку, не давая французам даже вскинуть ружья для ответного залпа. В воздухе стоял нестерпимый запах жжёного пороха и свежей крови.

Батальонная коробка наступающих после первого залпа споткнулась, словно захлебнувшись собственной кровью, и на мгновение замерла. Передние шеренги, превратившись в груду тел, преградили путь живым, и французская пехота в нерешительности попятилась, пригибаясь под разящим свинцом.

– Куда?! Назад! – Над дрогнувшей толпой взвился яростный, срывающийся крик. – En avant! Vive la France!

Из облака пыли и дыма на рослом гнедом жеребце вылетел полковник в расшитом золотом мундире. Его треуголка с трехцветной кокардой сбилась на затылок, сабля бешено вращалась над головой, указывая на мост. Следом за ним, чеканя шаг и буквально вминая дрогнувших солдат обратно в строй, мерно и грозно пошла гренадерская рота. Высокие красные султаны над двууголками гренадер замаячили над головами пехотинцев. Подпертая их штыками, батальонная колонна снова качнулась вперед, словно вбирая в себя ярость старшего офицера, и с диким воплем ринулась на мост, не считаясь с потерями.

– Ишь, заголосил, петух парижский, – прохрипел Лопухов, прижимаясь щекой к холодному прикладу своего длинного тульского штуцера. – Не ори, не дома!

Иван затаил дыхание, выжидая секунду, когда конь полковника на мгновение замрёт перед лежащим телом. Палец плавно выбрал спусковой крючок. Сухо, почти незаметно в общем грохоте, щелкнул выстрел. Тяжелая остроносая пуля, выпущенная из нарезного ствола, ударила офицера точно в золоченую пряжку перевязи, пробив грудь насквозь. Полковник вскинул руки, выронил саблю и мешком рухнул под копыта собственного коня, но лавина вражеской пехоты уже не могла остановиться. Ожесточенные французы, ослепленные дымом и гневом, ворвались на мост, давя своих раненых и сближаясь с баррикадой Гнездилова.

– Савва! Пора! – взревел Вьюгов, выглядывая из-за набитой камнями бочки. – Рядом уже!

Ильин, невозмутимый и сосредоточенный, намотал подрывную бечеву на широкий, заскорузлый кулак. Он смотрел в узкую щель между бочками баррикады не отрываясь, ловя нужный момент. Перед глазами, всего в сорока, нет, теперь уже в тридцати саженях, в бешеном темпе мелькали синие мундиры, потные лица французов и лес штыков. Настил ходил ходуном под весом наступающего батальона. Помор дождался, когда густая масса врагов плотно втянулась в зев дефиле, заполнив собой всё пространство от стенки до стенки.

– Вот оно! Ну, принимай, Господи, гостей… – басовито выдохнул пионер.

Глаза его на мгновение сузились, фиксируя цель, и он резко, навалившись всем весом на повозку, рванул на себя шнур.

БА-БА-А-АХ!

Утробный, чудовищный удар разорвал пространство. Прямо в самой гуще вражеского строя, зажатого между гранитными парапетами моста, взметнулся вверх столб огня и черного дыма. Это был не просто взрыв – сотни свинцовых шариков и железных обрезков, выплюнутых большой миной «чугункой» в упор вместе с камнями, промели ряды гренадер, словно раскаленная коса. Спрессованная конструкциями, ударная волна словно взбесилась, хлынув по мосту сокрушительным валом. Тяжелые бревна и доски настила вывернуло с корнем, разбросав вокруг вместе с людьми.

На позиции егерей обрушился град выбитой из парапетов крошки и осколков – камни, выбивая щепу, со свистом рикошетили от бочек баррикады. Двоих егерей во взводе Гнездилова зацепило этим каменным дождем: один сполз по стенке, хватаясь за рассеченный лоб, другой вскрикнул, прижимая ладонь к пробитому плечу. Свинцовым шариком убило ефрейтора. Сама баррикада, окутавшись пылью, с трудом устояла, осев под весом навалившихся обломков. На мгновение над рекой повисла абсолютная, ватная тишина. В дымном мареве, где только что чеканил шаг французский батальон, теперь громоздилась бесформенная куча из разорванных тел, расщепленных брёвен и вывороченных каменных плит. А между третьим и четвёртым опорным быком виднелся широкий пролом. Те пехотинцы, что уцелели, стояли оглушенные, не в силах сделать и шага.

– Савва, живой?! – выкрикнул Вьюгов, отряхивая с мундира слой пыли.

Ильин, припавший к самому основанию парапета, медленно поднял голову. Лицо помора было серым, как сам гранит, но взгляд оставался тяжелым и спокойным. Он молча отбросил в сторону оборванный шнур и потянулся к своей фузее.

– Живой, Семён Иванович. Поди, теперь-то не скоро снова полезут, – басовито выдохнул он, сплевывая набившийся в рот известковый налет.

Батальонная коробка, только что шедшая монолитным строем, в одно мгновение превратилась в охваченную ужасом толпу. Те, кто стоял в середине и хвосте колонны, видели, как впереди, в чудовищной вспышке, разом исчезли их командиры и первые шеренги, а в небо, перемешанные с грязным дымом, полетели части тел и обломки настила. Паника вспыхнула мгновенно. Оглушенные, осыпанные каменным крошевом и кровью товарищей, французы бросали ружья и, давя друг друга, в диком ужасе кинулись прочь с моста. Офицеры пытались перегородить дорогу бегущим, махали саблями, но их просто снёс этот живой поток, обезумевший от вида такой внезапной и жуткой смерти.

– Бей их! Добавляй! – рявкнул Тарасов.

Над баррикадой и береговыми траншеями снова расцвели огненные вспышки. Егеря, припав к прицелам, били вслед улепетывающим синим мундирам. Пули с противным чавканьем и стуком догоняли бегущих, впиваясь им в спины и сбивая с ног. Штуцерники Афанасьева работали методично, выцеливая тех немногих храбрецов, что еще пытались обернуться и огрызнуться выстрелом.

– Убегают, гады! – азартно крикнул Лопухов, вбивая в ствол новый заряд. – Это вам не парад в Париже!

Вскоре на самом мосту не осталось никого, кто мог бы стоять на ногах. Лишь едкий дым медленно полз над водой, накрывая горы тел и развороченный настил. Французская пехота в полном беспорядке откатилась к своим дальним линиям, и даже барабанный бой в глубине тракта захлебнулся этим бегством.

– Ну ты, Савва, молоде-ец, – выдохнул Гнездилов, отирая лицо заляпанным грязью рукавом. – Знатно угостил. Поди, теперь не скоро сунутся.

Над рекой снова воцарилась тишина – тяжелая, зловещая, нарушаемая только стонами раненых, доносившимися из порохового тумана.

Марш к Турину стал для русских полков и всей союзной армии настоящим испытанием. Жара в Пьемонте стояла немилосердная: пыль, поднятая тысячами подошв, забивала ноздри, а солнце словно стремилось расплавить приборный металл мундиров. Александр Васильевич Суворов, по своему обыкновению, то трясся в старой, неуклюжей карете, купленной у казаков, то вдруг пересаживался на малорослую казачью лошадку. Австрийские офицеры в своих напудренных париках только диву давались, глядя на этот странный поезд: впереди за кучера – какой-то крестьянин, на запятках кареты торчит кривой повар Мишка, а сам фельдмаршал то и дело уезжает далеко вперед. Он мог внезапно слезть с коня, завалиться в тени придорожного платана и смотреть, как мимо, словно река, текут его полки. А потом – хоп! – и вот он уже перескакивает через придорожный ров, втискивается в колонну пехоты и начинает балагурить: «Тяжело в учении, легко в походе! Мало каши ели? Ступай веселей, ребятушки, Турин за горой!»

К 15 мая 1799 года Туринские стены были взяты авангардом, за французами оставалась лишь цитадель. Комендант крепости, генерал Фиорелла, ответил на предложение о сдаче дерзко: мол, очистите все предместья, не то стрелять начну и весь город развалю.

Ночью с 15 на 16 мая над городом действительно завыли бомбы. Жители пришли в отчаяние: красивые палаццо рушились, пыль застилала глаза. В небо поднимались языки пламени.

Егоров, наблюдавший этот пожар из окна ратуши, видел, как фельдмаршал диктует письмо коменданту. Суворов не шутил: он прямо пообещал Фиорелле выставить всех пленных и раненых французов под выстрелы их же пушек, если те не уймутся. Угроза подействовала как холодный душ. Комендант присмирел и дал слово не бить по городу, если русские не станут атаковать цитадель со стороны жилых кварталов.

– Человеколюбие – первый закон солдата! – заметил Суворов, принимая глубокую благодарность от городских властей.

17 мая Турин взорвался праздником. Утро началось с православного молебна, а после Александр Васильевич, облаченный в парадный мундир со всеми звездами, пересел в богатую карету. Эскорт из русских и австрийских генералов скакал вокруг неё по узким улочкам, а туринцы, теснясь на балконах, оглушительно кричали «Виват!».

Вечером город и вовсе превратился в сказку. У каждого дома горела иллюминация, огнями выписывая имя «SUVOROV». В театре, куда настойчиво позвали фельдмаршала, его встретили стоя, под гром оваций. Когда занавес поднялся, все увидели изваяние полководца в окружении лавровых венков и трофейных знамен. Старик прослезился, прижав руку к сердцу.

– Милость божья, – шептал он, кланяясь на все стороны. – Пётр Иванович, Алексей Петрович, гляди! Цветы-то… прямо как наши, как рязанские! Это они и вашей славе оду поют, вашим штыкам кланяются!

В эту ночь даже раненые из роты Бегова – Ткачев и Лубин, – перевязанные и обихоженные ротным лекарем, чувствовали: они здесь не просто солдаты, а освободители. Город дышал свободой, а французские пушки в цитадели молчали, покоренные не только свинцом, но и грозным словом великого старика[10].

Солнце едва коснулось верхушек хребтов, когда из сизого утреннего тумана навстречу колонне вынырнул казачий разъезд. Кони под всадниками шли ходко, бока их были влажные, а наконечники пик, обмотанные тряпицей, чтобы не блестели, мерно покачивались над головами.

– Эгей, свои! – весело гикнул передний казак, придерживая лошадь у самого края придорожных зарослей.

Унтер Смаков, из дозорных Осокина, чуть отвел ствол штуцера в сторону, но взгляда не смягчил. Лицо его, серое от дорожной пыли, оставалось угрюмым.

– Вижу, что свои, – проворчал он, сплевывая под ноги. – Орешь на все ущелье. Чай, не на ярмарке. Ну, чего надо?!

– К генералу вашему. К Ляксею Петровичу дело имеем! – отозвался казак, поправляя папаху. – Хорунжий Шестопалов с вестями от Григория Михайловича, полкового командира.

Егоров придержал гнедого, заслышав знакомый голос. К нему выехал старый знакомец – Ефим. Вид у полусотенного был лихой: чекмень запылен, за широким поясом – пара трофейных пистолей, а на боку – верная сабля в потертых ножнах. Лицо казака, заросшее жесткой щетиной, светилось сдержанным азартом.

– Здравия желаю, Алексей Петрович! – Хорунжий лихо козырнул, осадив коня в паре шагов. – Григорий Михайлович велел вам передать, что путь до Чевы чист. Моя полусотня поутру французский пикет на повороте в узлы завязала. Троих живьем взяли, сонные были, даже за ружья схватиться не успели.

– Добро, Ефим. Что Поздеев о крепости говорит? – Егоров подался вперед, вглядываясь в лицо всадника.

– Григорий Михайлович уже под самыми стенами кружит, – вполголоса, переходя на деловой тон, ответил Шестопалов. – Дозорные донесли, что в Чеве французов сотни три, может, чуть более. Службу несут лениво, по-домашнему. Видать, не ждут нас с этой стороны. Генерал передал, что ежели пехота поднажмет, то можно попробовать забрать крепостицу с налета, пока они там глаза протирают.

Егоров задумчиво посмотрел на синеющие впереди ущелья. Триста штыков в каменном замке при пушках – орешек крепкий, но если застать врасплох, можно и без осады обойтись.

– Поднажмем, Ефим. Передай Григорию Михайловичу: через два часа полк будет у развязки. Пусть казаки коней не томят, но и глаз с ворот не спускают.

– Сделаем, вашпревосходительство! – Шестопалов крутанул коня на месте и, взметнув облако дорожной пыли, умчался обратно к своим.

Алексей обернулся к подходившим ротам. Егеря шли споро, позвякивая флягами и поправляя лямки заплечных мешков. Усталость после недавнего отдыха как рукой сняло.

Утро в Чеве выдалось хмурое. С гор тянуло сыростью, а солнце никак не могло пробиться сквозь серую пелену облаков. В крепости уже вовсю кипела работа – егеря разбирали завалы, оставшиеся после вчерашнего штурма, стаскивали в кучу трофейные ружья, выносили тела. У пушек на стенах суетились пионеры Вьюгова, разворачивая жерла в сторону перевала. Егоров с Поздеевым стояли на угловой башне, оглядывая открывающуюся панораму. На юге, куда уходила дорога, темнели горные хребты, подёрнутые утренней дымкой.

– Красиво тут, чёрт возьми, – проворчал Поздеев, поправляя папаху. – Только вот красота эта, Петрович, – ловушка. Француз, он ведь хитрый, полезет через перевалы, когда ему сподручней будет, хоть в тот же туман, а мы тут сиди, жди.

– Не просто так надобно ждать, Григорий Михайлович, – Алексей покачал головой. – Суворов велел накрепко запереть двери. Значит, надо их не только запереть, но ещё и плечом подпереть. Чева – это, считай, как засов, но сама по себе крепость проход не удержит, ежели Моро всей армадой попрёт. Нам нужны глаза и уши в горах. И руки из местных.

Он кивнул в сторону ворот, где уже толпились человек сорок пьемонтцев в самых разных одеждах – от крестьянских кафтанов до остатков мундиров национальной гвардии. Мужики, парни, даже несколько пожилых дядек с охотничьими ружьями. Впереди всех замер высокий жилистый мужчина в потрёпанном мундире без знаков различия. В его решительном взгляде читалась былая военная выправка, а в смоляных волосах белела широкая седая прядь.

– Ваше превосходительство, – обратился к Егорову подошедший Скобелев, – местные просятся к вам. Тот, что в мундире, по-французски разумеет, говорит, что офицером был у пьемонтцев в Турине. А потом его полк распустили.

– Зови, – коротко бросил Алексей.

Пьемонтец взлетел на башню легко, будто всю жизнь только и делал, что скакал по горам да по крутым ступеням. Замерев в двух шагах, он лихо щелкнул каблуками и приложил руку к груди.

– Синьор генерал, я – капитан Джузеппе Тассис, бывший офицер армии его величества короля Сардинии. Мои люди – охотники, пастухи, почти все с ружьём управляться умеют. Мы хотим драться с французами. Они у нас всё отняли – дома, семьи, честь. Дайте нам оружие с порохом, возьмите под своё управление, и мы покажем вам все тропы, какие только есть в этих горах.

Генерал оглядел его с головы до ног. Лицо, иссеченное ветрами, мозолистые ладони, горящий взгляд – нет, такой не должен врать.

– Оружие дадим, капитан, – произнёс он на ломаном французском. – Трофейное. Порох и пули – тоже получите. Но условие одно: беспрекословно слушаться моих офицеров как своих командиров. В бою – ни шагу назад без приказа, не бежать и своих не бросать. Согласны?

Тассис выпрямился:

– Синьор генерал, мы не наёмники. Мы за свою землю воюем. Прикажите – и мы все умрём, но француз через перевал не пройдёт.

– Умирать не нужно, капитан, – усмехнулся Алексей. – Приказываю жить и служить своей земле. Смерть – дело нехитрое, всегда успеете. Ступайте к интенданту, он на складе вам выдаст ружья и все припасы. Как только вооружитесь, приказываю строиться на плацу, я лично на вас посмотрю.

Пьемонтец козырнул и сбежал вниз.

– Лихой, – заметил Поздеев. – Только вот, боюсь, обуза это, Алексей Петрович. Мужики да против регулярной пехоты… Ну что они сделают?

– А ты вспомни, Григорий Михайлович, как мы в турецкую с запорожцами ходили. Тоже ведь не регулярные войска были, а сколько пользы принесли. Здесь горы, тут каждый камень или скала, почитай, крепость. Местный человек все тропки в округе знает, каждый родник ему открыт. А француз в этих горах – как слепой котёнок. Вот мы ему глаза-то и выколем, местных к себе приняв.

Караван покидал крепость затемно, чтобы успеть к перевалу за световой день. Фельдфебель Уфимцев, помощник Вьюгова, шагал в голове колонны. Придерживая за уздцы сонного мула, он то и дело поглядывал на небо, где над зубчатыми скалами ещё тускло мерцали звёзды. Позади, в сизых предрассветных сумерках, растянулась длинная цепь: сотня пьемонтцев вперемешку с пионерами и два десятка мулов, нагруженных пороховыми бочонками, кирками и заступами. В тишине слышалось лишь позвякивание сбруи да стук копыт по камню.

После затяжного подъёма тропа пошла по самому краю пропасти. Местами она сужалась настолько, что людям приходилось вплотную прижиматься к скале, пропуская и придерживая вьючных животных. Бросая взгляд в глубину ущелья, солдаты видели лишь мутную серую дымку, скрывавшую бурный речной поток.

Пьемонтцы шли молча, лишь изредка перекликаясь – коротко и гортанно, – когда нужно было предупредить об опасном участке.

Молодой пионер Тихон пристроился сразу за спиной фельдфебеля. Он то и дело оглядывался на мулов, чьи тёмные силуэты с мерно покачивавшимися вьюками казались в полумраке призрачными.

– Дядька Михаил, а долго нам ещё? – спросил он вполголоса, когда караван замер перед очередным крутым подъёмом.

Уфимцев, не оборачиваясь, поправил лямку заплечника:

– Сколько надо, столько и пройдём. Ты за своей скотиной лучше приглядывай – поклажа сидит хлипко. На привале верёвки перетянешь.

Тишка согласно кивнул и чуть отстал, приноравливаясь к шагу животного. В этот миг сверху сорвался крупный валун. С глухим ударом он рухнул на тропу в каком-то шаге от мула. Животное испуганно фыркнуло, отпрянуло, копыта скользнули по влажному камню, и мул с жалобным коротким ревом сорвался в бездну. Бочонки с порохом мелькнули в воздухе, ударились о выступы скал и разлетелись в щепки.

Все, кто стоял на карнизе, инстинктивно зажмурившись, вжались в камни в ожидании взрыва. Секунды тянулись мучительно долго, но детонации не последовало. Лишь гулкое эхо прокатилось по ущелью и медленно затихло внизу.

– Пронесло… – выдохнул кто-то из пионеров. – Рвани сейчас – и всем бы крышка, камнями бы завалило к лешему.

Уфимцев медленно поднялся, отряхивая колени.

– Вставайте, братцы. Пора. Половина пути позади, до перевала засветло добраться нужно. Эх, Тишка, Тишка… Говорил же тебе: за животиной лучше приглядывай. Иди теперь Яшке помогай, коль своего не уберёг. За потерю пороха их благородие по головке не погладит.

Караван снова тронулся, втягиваясь в узкую расщелину.

На самом перевале в это время уже кипела работа. Вьюгов встретил отряд у подножия огромного валуна. Придирчиво оглядел мулов, пересчитал тюки и бочонки.

– Все целы?

– Одного мула потеряли, ваше благородие, – хмуро доложил Уфимцев. – С пудовыми бочонками в бездну ушёл. Прямо на камни рухнул, но взрыва, слава богу, не случилось.

– Повезло, – Вьюгов покачал головой. – Ладно, разгружайтесь теперь. Вон там, видишь, под карнизом, пионеры уже подрывной ход заканчивают. Порох и все шнуры – к ним сносите. – Он махнул рукой в сторону расщелины, где под нависшей над дорогой скалой копошились люди. – Инструмент сюда. Сейчас всем раздадим, а то голыми руками работали.

Капитан Бегов стоял на груде камней, размечая стрелковые сектора. Рядом, в тени, отдыхали егеря, только что сменившиеся с работ.

Вьюгов подошёл к краю расщелины и по-хозяйски оглядел проделанное.

– Иван Ильич, – окликнул он Бегова. – Тут главное – не перестараться. Карниз, я скажу, держится на честном слове. Если рванём как надо – такой завал получится, что французы неделю разгребать будут.

– А если раньше срока рухнет? – Бегов кивком указал на глубокую трещину в скальной породе.

– Не должно, – Вьюгов уверенно постучал костяшками по камню. – Я тут, господин капитан, каждую жилку облазил. Заряд заложим с расчётом на позднюю детонацию. А вот там, – он махнул рукой в сторону самого узкого места перевала, – приготовим ещё один. Поменьше, конечно, но если жахнуть, когда они попрут…

– Думаешь, Семён, Моро дуро́м полезет?

– Обязательно полезет, – подтвердил поручик. – Алексей Петрович говорит, ему кровь из носу нужно на равнину прорываться. Только по этой дороге он свои тяжести и протащит. А мы здесь встречу устроим – погорячее.

Два дня и две ночи на перевале не смолкал стук кирок. Люди, вымотавшись, валились с ног, но передохнув у костров, вновь продолжали работать. Пьемонтцы трудились наравне с пионерами и егерями – долбили каменную породу, расшатывали и сдвигали заступами валуны, таскали на закорках пороховые бочонки.

Уфимцев с Ильиным возились у двух горных гаубиц, выставленных на ровной площадке.

– Савва, лафетные стопора проверь, я пока запальные отверстия прочищу, – попросил товарищ, доставая орудийный протравник.

– Добро, сделаю, Михайло, – отозвался Ильин. – Заряды готовы, гранаты[14] в корзинах лежат.

Пионеры, сидевшие рядом, разматывали из бухт и проверяли подрывные шнуры, очищали и снаряжали запальные трубки, фасовали мешочки с порохом. Тихон укладывал их потом в зарядные ящики, прикрывая сверху вощёной парусиной. Рядом пожилой пионер Протас смазывал дегтярной мазью колёсные оси из особой коробки-мазницы.

– Слышь, Тишка, – окликнул он молодого, – ты бы не спешил так. Порох – дело тонкое. Получше его парусиной прикрой. Вишь как тут по ночам сыреет? Как бы он влагой не пропитался, в себя не втянул, пиши тогда пропало, только выкидывать.

– Да я аккуратно, дядь Протас, – парень утёр пот со лба. – Боязно мне малость, если честно. А ну как уроню, вон ведь как с мулом худо вышло…

– Ничего, – ветеран коротко усмехнулся. – Уронишь – не рванёт. А война, паря, она быстро всему выучит. Ты, главное, без спешки. Глаз да старание нужно, и всё приложится.

В комендантском доме Чевы было душно. Две сальные свечи на столе горели ровно, без копоти, но воздух внутри стоял тяжёлый. В комнате висел запах из смеси горелого воска, амуничной кожи и человеческого пота. За распахнутыми настежь створками окон стрекотали цикады, и этот звук въедался в уши хуже комариного писка. На широких лавках у стен расположились командиры рот, за самим столом сидели батальонные командиры, полковой штаб и Поздеев. Капитан Воронцов пристроился на подоконнике – ему, как конному, так было привычней, да и с высоты было удобней наблюдать за всеми.

– Значит так, господа, – Егоров обвёл взглядом собравшихся. – Час назад подпоручик Завражский привёз пакет от Суворова. По открывшейся диспозиции генерал Макдона́льд ведёт ускоренным маршем свою армию из Неаполя на север, в сторону реки Треббия. По полученным сведениям, у него под рукой тридцать пять тысяч штыков. Моро из Генуи, как мы знаем, тоже выступил. И скорее всего, между генералами есть сговор о совместных действиях. Если они соединятся, мы потом кровью умоемся. Но наш отряд сделал всё, чтобы этому помешать, и недельная задержка армии Моро в горах может французам дорого стоить. Подозреваю, что именно это и подвигло Александра Васильевича отдать приказ к ускоренному маршу на восток.

Гусев, внимательно слушая командира, уже разворачивал на столе карту, придавливая углы камнями.

– Вот смотрите, – Алексей ткнул пальцем в точку на плотной бумаге. – Мы здесь, это крепость Чева. Предлагаю совершить переход по маршруту: Альба, Асти, Алессандрия и Тортона, не заходя в Турин. Эдак мы идём напрямую, через горные отроги и Паданскую равнину к долине реки По и срезаем вёрст сорок пути, а то и все пятьдесят.

Поздеев, склонившись над картой так, что борода чуть не касалась бумаги, крякнул:

– Дорога-то какова? Кони выдюжат?

– Дорога разная будет, Григорий Михайлович, – ответил Гусев. Он говорил спокойно, с той уверенной неторопливостью, какая бывает у людей, привыкших просчитывать маршруты на недели и месяцы вперёд. – Сначала спуск с Апеннинских гор – там ещё туда-сюда, прохладно, да и вниз идти – это не подниматься. А вот дальше будет большая равнина. И жара-а, страшная жара, господа. Я в интендантстве у Александра Павловича уже запросил расклад по походному провианту – на неделю есть. И если выступать, то лучше затемно, до полудня топать, потом часа четыре самого пекла отлёживаться в тени, а там снова идти – так люди не выдохнутся и лошади не встанут.

– Это мы уже проходили, – усмехнулся Живан. – От Милана до Турина так же вот шли. Помните, господа, как тогда припекало? Егеря – те ещё ничего, а вот вьючные лошади едва ноги переставляли.

– Вот-вот, – оживился Гусев. – Потому и говорю: кашеваров надо высылать опять загодя. Чтобы маршевую колонну на привалах готовое ждало. Люди должны есть хотя бы раз в сутки горячее, иначе на одной воде и сухарях не дойдут.

– У меня пять десятков вьючных коней тут есть, и столько же мулов, – подал голос Рогозин. – Самое нужное на них можно загрузить: это порох, крупу, сухари и толкан.

Хлебников, слушавший молча, почесал затылок и воскликнул:

– А вода, Александр Павлович?! В этих местах ручьёв много, но тут ведь у нас горы, а там, на равнине? И на ней, может, они есть, но в такую жару не удивлюсь, если большая часть их пересыхает. Надо разведку вперёд пускать, чтобы мы знали, где коней и людей поить.

– Верно, – согласился с доводами своего второго заместителя Егоров. – Андрей Владимирович, твой эскадрон пойдёт в головном дозоре для разведки пути. С тобой Григорий Михайлович ещё казаков определит. Как ведь, батюшка генерал, выделишь полусотню?

– Так а чего бы не выделить? – Тот пожал плечами. – Вон, пусть хоть Шестопаловских забирают. Ефим уже со всеми вашими перезнакомился, пока в разъездах был, удобнее эдак в деле, да и командир он хороший, люди у него надёжные.

– Вот и ладно, – Алексей удовлетворённо кивнул. – Головной дозор у нас, получается, уже есть. Ваше дело, капитан, – не токмо войсковая разведка, но ещё и все колодцы, ручьи и реки отмечать, – он посмотрел на Воронцова, – чтобы колонна не тыкалась вслепую. Нам о них весть доставляйте, да и за командой готовщиков, что впереди маршевой колонны пойдут, тоже приглядывайте, и показывайте им, где лучше лагерь разбивать.

Андрей коротко кивнул, и по этому кивку было видно, что человек привык не переспрашивать, а делать.

Сидевший на лавке Осокин подал голос:

– А моя дозорная рота, ваше превосходительство? Нам с кем быть?

– Ты, Тимофей Захарович, пойдёшь в голове колонны сразу за казаками и конными егерями, – ответил генерал. – Твои волкодавы нужны там, где нужна скрытность, быстрота и осторожность. На марше будешь нам фланги прикрывать, рассылать боковые дозоры, чтобы никто к колонне не подобрался незаметно. Французы только недавно занимали эти земли, могут и сейчас тут стоять. Если быть бою – ударишь первым вместе с донцами. Не дело тебе в арьергарде пылиться.

Осокин довольно хмыкнул и поправил портупею.

Поздеев, оторвавшись от карты, почесал затылок:

– Алексей Петрович, а ежели Макдона́льд уже перешёл Треббию? Ежели он раньше нас и батюшки Суворова к Пьяченце выйдет, а тут мы?

– Тогда встретим где придётся, – жёстко ответил Егоров. – Александр Васильевич не зря глаголет: «Голова хвоста не ждёт». Наше дело сейчас вовремя поспеть. А там уж – как Бог даст. – Он обвёл взглядом собравшихся, задержался на каждом – и на Поздееве с его вечной казачьей удалью, и на Гусеве с его картами, и на ротных командирах, готовых хоть сейчас вести людей в огонь. – Завтра выступаем затемно, господа. Как и условились: первыми – дозор конных егерей Воронцова с казаками. За ними – дозорная рота Осокина. Потом идут батальоны, в конце под командой казачьих сотен – обозы. Александр Павлович, твои кашевары чтобы к полудню уже на месте стоянки были. Люди должны с первого привала поесть горячее. Всех вьючных хорошенько проверьте, чтоб ни одна подпруга не хлябала.

– Будет исполнено, ваше превосходительство, – полковой интендант встал с места.

– Всем готовиться. Через час – ужин, потом отдых. Подъём в два ночи, выход в три. Вопросы?

Вопросов не было. Только тихо звякнули сабельные ножны, когда офицеры поднялись из-за стола, да заскрипели половицы под тяжёлыми шагами. Егоров остался один. Он подошёл к окну, вдохнул тёплый, пахнущий поднятой сапогами пылью и травами воздух. Где-то там, за сотни вёрст, шёл через ночь Суворов со своими чудо-богатырями. Им предстояло пройти восемьдесят вёрст за сорок часов – и это в такую жару, что люди падали замертво. А потом, не отдыхая, ввязаться в бой с превосходящим числом неприятелем. Перед его же егерями стояла ещё более сложная задача – преодолеть почти в два раза большее расстояние и при всём этом сохранить боеспособность.

Алексей вздохнул и отошёл от окна. Завтра с рассветом – в путь.

После победы у Треббии в лагере союзных войск воцарилось то особое затишье, какое бывает только после больших сражений. Люди отсыпались, отъедались, приводили себя в порядок. Егеря штопали мундиры и сапоги, чистили оружие, сушили портянки и исподнее на утреннем солнце.

Отделение Горшкова расположилось на пригорке у небольшого ручья. Южаков сидел на камне, надраивая шомполом ствол своего штуцера. Ефрейтор, с замотанным холстиной лбом, ковылял меж товарищей, раздавая подзатыльники тем, кто, по его мнению, недостаточно усердно чистил ружья.

– Ты, Кузька, не спи, когда все при деле! – рыкнул он на молодого егеря, задремавшего было с фузеей в руках. – Француз, может, завтра опять с гор попрёт, а у тебя в замке нагар!

– Да не сплю я, Фрол Иванович, – начал оправдываться молодой, но тут же спохватился и принялся по новой тереть ветошью уже блестящую фузею.

В главном штабе, в просторной крестьянской избе, откуда вытащили всю мебель, кроме стола и лавок, собрался военный совет. Суворов сидел на грубо сколоченном табурете, разглядывая карты. По правую руку от него расположились русские генералы: Багратион, Егоров, Дерфельден, Розенберг и Милорадович. Тут же, чуть поодаль, держался великий князь Константин Павлович – он в последние дни не отходил от фельдмаршала, впитывая каждое его слово. По левую руку, напыщенные и важные, восседали австрийцы: генералы Мелас, Край, Отт и ещё несколько штабных офицеров в белоснежных мундирах с золотым шитьём.

Суворов говорил спокойно, но в голосе его чувствовалось напряжение:

– Господа, положение таково. Макдональд нами разбит, но окончательно не уничтожен. Он отходит к Лигурийскому побережью, где стоит армия Моро. Если мы не ударим по французам сейчас, пока они врозь, эти армии непременно соединятся – и тогда нам придётся иметь дело с шестьюдесятью тысячами штыков.

Он обвёл взглядом стол, задержался на австрийцах.

– Я предлагаю немедленно двинуть войска к Генуе, добить там остатки неприятеля и тем самым закончить кампанию уже в этом году. Вот мой план: идём через Боккетский перевал, выходим к Ривьере, отрезаем Моро и Макдональда от моря, берём их в клещи и громим. А затем марш через Лигурию и Ниццу на Париж! Там сейчас никого нет, Бонапарт в Египте, а Массена в Северной Швейцарии. Если мы ударим решительно – вся война закончится уже в этом году. Тогда и кровь литься перестанет.

Он резко ткнул пальцем в карту, прочертив жирную линию от Генуи через Савойю прямо к Парижу. Глаза его горели тем особенным огнём, какой бывает у человека, который уже видит цель и готов ринуться к ней, невзирая на преграды.

Мелас, пожилой, грузный, с тяжёлым взглядом исподлобья, прокашлялся и заговорил на ломаном русском:

– Господин фельдмаршал, мы никак не мочь оставить весь осаждённый крепость. Мантуя ещё не взята, гарнизон Тортоны держится. Гофкригсрат дать нам предписание обеспечить тылы, а уж потом думать о наступлении. И потом – Генуя есть Генуя, это здесь, это рядом, но Париж… Париж – это очень далеко.

Суворов дёрнул щекой. Было видно, как он сдерживается, чтобы не взорваться.

– Гофкригсрат, – повторил он, словно пробуя слово на вкус. – Гофкригсрат далеко, он в Вене. А французы у нас здесь, сударь, под самым боком. Пока мы будем на месте сидеть да крепости сторожить, они соберутся всеми силами, выберут место и ударят сами. Я крепости брать умею, господа, и без ваших указаний. Но когда враг в поле – громить его надо там, а не по камням месяцами палить!

Край, сухой, желчный генерал с длинным носом, вставил с ледяной вежливостью:

– У нас есть прямой указаний из Вена. Мы не мочь действовать вопреки им. И потом, снабжений армий – на наших плечах, это есть наш ответственность. Если мы уйти к Генуя, обозы за нами не поспеть, а зольдат остаться без провиант.

– Без провианта?! – Суворов привстал. – Да у меня солдаты по неделям на одних сухарях сидят, и ничего – воюют! Дальние марши совершают! А ваши обозы, господа, вечно где-то застревают. Не потому ли, что вы не хотите кормить русских солдат? И мы вам теперь тут в обузу?

Мелас побагровел:

– Господин фельдмаршал, мы только выполнять приказ свой правительство. Если у вас есть претензий – извольте обращаться в Вена. А пока мы действовать согласно диспозиции, утверждённой Гофкригсратом, и он говорит, что война должна смещаться на север за Альпы в Рейнских землях. Мы не можем жертвовать стратегией ради… э-э-э… ради чей-то горячий энтузиазм.

На слове «энтузиазм» он позволил себе лёгкую, едва заметную усмешку. Суворов перехватил её. На мгновение в избе повисла такая тишина, что стало слышно, как потрескивают свечи.

– Хорошо, – промолвил фельдмаршал после долгой паузы. – Завтра мы продолжим разговор. Господа, вы свободны.

Австрийцы поднялись, сухо поклонились и, звеня шпорами, покинули избу. Когда последний из них скрылся за дверью, Суворов вскочил и заходил по комнате.

– Проекторы! Элоквенты![15] – выкрикнул он, сжимая кулаки. – Они смеют учить нас воевать! Тугут этот, паук венский, пытается из своего кабинета командовать армией, которая за тысячу вёрст от него! А эти только и ждут, чтобы нам палки в колёса вставлять!

Багратион вскочил, глаза его горели:

– Ваше сиятельство, да плюньте вы на них! Прикажите – мы и без австрийцев француза добьём! У меня егеря злы как черти, они за Треббию им всё припомнят! Сколько друзей потеряли!

– Злы – это хорошо, князь, – Суворов остановился и перевёл дух. – Злость в бою – первое дело, сил придаёт. Но без провианта, без фуража и снарядов, без подвоза всего необходимого далеко, Пётр Иванович, не уйдёшь. А всё это у нас в австрийских руках. Они нам и порох, и сухари словно милость подают. И подают ровно столько сейчас, чтобы мы с места не сдвинулись, а сидели на привязи. Население грабить – не дело, мы сюда не врагами, а освободителями пришли.

Он подошёл к Егорову и внимательно посмотрел в его глаза.

– Ты, Алексей Петрович, человек бывалый, много чего повидал, из лихих передряг вышел. Что скажешь? Чует моё сердце, что Вена нас рано или поздно подведёт. Ошибаюсь, стар стал, остроту ума потерял, устал?

Алексей молчал, собираясь с мыслями. Он знал то, чего не могли знать другие. Знал, что очень скоро этот вынужденный простой закончится и союзники их погонят в Швейцарию, через перевалы, туда, где не будет ни дорог, ни проводников, ни мулов. Знал, что австрийцы бросят их там, и Суворову придётся совершить невозможное, чтобы спасти армию. И ещё знал, что этот поход станет для фельдмаршала последним. Но как всё это изложить, как уберечь его и всю армию от грядущего?

– Ваше высокопревосходительство, – начал он осторожно. – Всё, что вы говорите, – истинная правда. Австрияки завсегда свою выгоду блюдут. Если всё же дело дойдёт до гор, до перевалов в Альпах, они нас там одних оставят. Позволят французам нас окружить, а сами отойдут, заслоны свои уберут. Не нужна им наша слава, и армия наша не нужна, мы для союзников уже своё отработали – очистили Италию и отдали обратно им в руки. Зачем мы теперь?

Суворов прищурился:

– Ты к чему клонишь, Алексей Петрович?

– К тому, что готовиться надо загодя. Своих проводников заиметь, из местных, кто тропы знает. Вьючных мулов запасти побольше, не надеясь на австрийские обещания. Провиант истребовать, а лучше закупить заранее. У меня в полку, в обозе, знающие люди есть – они с вьючными лошадьми хорошо управляются и в горах не пропадут. Я могу и сам за свои средства несколько десятков мулов прикупить, пока цены не взлетели. А проводников… князь Багратион в Шестом полку имеет людей из пьемонтцев. Пусть они по своим знакомым пройдут, может, кто согласится за достойную плату хорошим маршрутом вести.

Багратион оживился:

– Дело говоришь, Алексей Петрович! Точно, у меня в ротах есть обозные из местных, они горы как свои пять пальцев знают. Я поговорю, найдутся такие.

Великий князь Константин, молча слушавший разговор, шагнул вперёд:

– Ваше сиятельство, дозвольте и мне слово молвить. Я тоже могу написать государю-батюшке о том, что здесь творится. Пусть знает, как союзнички себя ведут.

Суворов посмотрел на него с теплотой:

– Пиши, князь. Запретить не могу. Только с оглядкой. Павел Петрович и сам скоро всё поймёт.

Он снова повернулся к Егорову:

– А тебе, Алексей Петрович, спасибо за совет. Не зря я тебя из самого Петербурга вытребовал. Чутьё у тебя на такие вещи. Ладно, поступайте как решили. Только без шума, без лишней огласки. А то дойдёт до Тугута – он нам ещё и палки в колёса вставлять станет.

Фельдмаршал выпрямился, и глаза его снова загорелись:

– А всё же, господа, Альпы – это самый крайний случай. Моя главная цель – это Париж! Если мы сейчас ударим, соберём силы в кулак, разгромим Моро и Макдональда окончательно и потом маршем к столице Франции – вся кампания закончится в этом году. Тогда и проливать кровь больше не придётся. Один удар – и всей войне конец. Представляете, какая для России слава?

Он помолчал, глядя на карту, потом перевёл взгляд на Егорова и Багратиона.

– А коли в горы всё же пойдём… запомните: «где коза прошла – там и русский солдат пройдёт. А где коза не прошла – всё равно пройдёт». Потому что мы русские, и никому с нашим солдатом не сравниться.

Он хлопнул ладонью по столу.

– Всё, господа. По местам. Время не ждёт.

После победы у Треббии армия разбила лагерь на Пьемонтской равнине, и солдаты жили своей повседневной лагерной жизнью. Июльское солнце палило нещадно, выжигая траву на холмах и превращая ровные поля вокруг палаток в раскалённую сковороду.

С большим обозом из Милана прибыли в полевой лагерь и излечившиеся от ран. В маршевой колонне шагал подпоручик Низовского мушкетёрского полка Егоров Илья.

– Без нас француза разбили, – сетовали идущие рядом офицеры. – Сказывали, жаркое дело при Треббии было. Но наши хорошо Макдона́льду морду набили, до самых Апеннин без оглядки бежал. Фельдмаршал наш, сказывают, в Санкт-Петербург большие наградные списки отослал. Небось не оставит государь без милости. Удастся ли теперь отличиться?..

В лейб-гвардии егерском полку наступили те скучные, тягучие дни, когда люди уже отдохнули, отоспались, привели себя в порядок, а серьёзных новых дел всё не было.

Отделение Горшкова облюбовало себе место в тени старого платана, что рос у изгиба пересохшего ручья. От воды осталось только сухое каменистое русло, от которого ещё больше припекало, но густая тень спасала егерей от послеполуденного жара.

Южаков сидел на корточках, разложив перед собой на холстине патроны. Дело привычное, неторопливое – перебрать все заряды, проверить, не поистёрлась ли бумага, не высыпался и не отсырел ли порох. Те, что вызывали сомнение, Иван откладывал в сторону – потом новые скрутит. Остальные ровными рядками укладывал обратно в подсумки.

Лыков, припадая на левую ногу, ковылял меж товарищей. Рана, полученная под Треббией, заживала, но оставила память – при ходьбе Тихон заметно приволакивал ногу, и это его злило. Своё дурное настроение ветеран вымещал на молодых.

– Кузька! – гаркнул он, заметив, что молодой егерь задремал, прислонившись спиной к стволу. – Ружьё протри! Грязь на замке вон, опять затравочное в бою забьётся.

Кузьма лениво приоткрыл глаза, покосился на фузею.

– Да чисто оно, дядька Тихон, – пробормотал он сонным голосом, – я только утром её чистил.

– Утром! – Лыков, подковыляв ближе, ткнул пальцем в замок. – А это что? Пыль! А это? Смазка слежалась! Давай, давай, не ленись. Солдат без ружья – что баба без подола. Вон Иван патроны перебирает, а ты спишь.

Кузька вздохнул и, не желая далее пререкаться, потянулся за ветошью. Лыков, удовлетворённый, поковылял дальше.

– Наум! – окликнул он другого молодого егеря, развалившегося на жухлой траве. – Патроны все перебрал?

– Было дело, – не открывая глаз, отозвался тот.

– Было да сплыло, – не унимался Лыков. – Ты пересчитай, перебери, а то вдруг бой, а у тебя нехватка. Лишний патрон, он завсегда пригодится. Вон, ефрейтор наш сколь раз говорил: бережёного Бог бережёт.

Южаков, подняв глаза от патронов, усмехнулся:

– Ты, Тихон, ногой-то не майся. Хромаешь, а туда же, всё бегаешь, командуешь тут. Опять склоку развёл. Сел бы лучше, отдохнул. Вон, под платаном хорошее место есть.

– И ничего я не разводил. Кто молодым, окромя нас, бывалых, как надо укажет, – проворчал тот, но всё же присел и вытянул раненую ногу. – Нога-то, она, конечно, побаливает, да ничего. Всё одно когда-никогда заживёт. Главное, что живой, и даже лекаря ничего не оттяпали. А ты вот, Ваня, лучше скажи, сколько нам ещё тут в пыльном поле сидеть?

– А кто ж его знает, – Южаков пожал плечами. – Начальству виднее. Сказано было ждать – значит, надо так. У начальства ведь своё разуменье, нам простым смертным недоступное.

– Ждать, ждать, – передразнил Лыков. – Всё ждать, пока эти… – он кивнул в сторону, где за пересохшим руслом белели палатки австрийских союзников, – пока они свои крепости соизволят забрать. Им же Мантуя, Тортона нужна, чтоб их… А нам тогда что? Нам опять за них кровь проливать? Оно нам надо за тыщщи вёрст от родной земли?

– А ты не балаболь, – осадил его подошедший Горшков. Ефрейтор, присев рядом, вытер пот со лба. – Раскукарекался словно петух на плетне. Слышал я у фельдфебеля Милушкина, что наши генералы с цесарцами ругаются по-чёрному. Говорят, сам фельдмаршал на них о́ром кричал, что они, дескать, ему всю задумку в этой кампании срывают. А те ему в ответ, что пока эти крепости не возьмут, француза в горах не тронут.

– А мы-то тут при чём? – подал голос Лошкарёв, подняв голову. – Мы уже своё тут сделали. Сколько французов били, пусть и они теперь сами воюют.

– Эх, Нестор, – вздохнул Горшков, – нешто не понимаешь? Австрияки без нас никуда. Они и пули боятся, и штыка тоже. Пока мы рядом, ещё туда-сюда, хорохорятся. А как только уйдём – тут же хвосты подожмут. Вон, бают, под Треббией их Мелас этот еле ноги унёс, когда французы нажали. Кабы не Суворов и наши штыки, до Вены бы бежали.

– И то верно, – согласился Капишников, подходя к тлеющему костру. – Я сам видел, как цесарцы драпали. До реки совсем чуток оставалось. А потом наши гренадёры их штыками заслонили, они и встали. Ещё ведь и нос воротят, султанами своими трясут.

– Султаны у них – во! – Лошкарёв показал на пол-аршина от головы. – А в деле – тьфу. Одно баловство.

Разговор прервал ротный вестовой, подбежавший к Горшкову. Молодой егерь, запыхавшись, выдохнул:

– Фрол Иванович, велено всем отделениям у шатра их благородия собираться. Говорят, курьер из Петербурга прибыл, от самого императора. Их превосходительство велел всем поскорее в поле строиться.

– Ну вот, – Лыков, оживившись, поправил перевязь. – Может, награды какие? Али премиальные за Треббию выдадут? Вон за Адду по два рубля аж на брата перепало.

– Награды так награды, – произнёс Горшков, поднимаясь и одёргивая мундир. – А ну, братцы, подтянись! Ружья на плечо! Пока идём, суконкой пуговицы чтоб натёрли! Встанем, с сапог пыли сбить не забудьте. Кузька, не спи!

Не прошло и получаса, как гвардейский полк занял своё место в строю среди выстроенных подразделений армии. Егеря стояли ровными шеренгами, сверкая начищенными пуговицами и стволами ружей. Впереди, на правом фланге, собрались старшие офицеры: Живан Милорадович, Гусев Сергей, Хлебников, Скобелев, Дементьев, Рогозин. Живан, как всегда, был при полном параде – сверкающий золотом мундир, георгиевская сабля на боку, кресты на груди. Рядом с ним стоял, что-то негромко рассказывая, Гусев, и они оба поглядывали в сторону штабной палатки, откуда должно было появиться начальство.

– Сергей, как думаешь, чего ждать? – негромко спросил Милорадович.

– Скорее всего, благодарность зачитают, а может, и награды дадут, – так же тихо ответил Гусев. – Слухи ходят, что государь весьма доволен армией. А там, дальше и до новых дел недалеко. Французы-то ещё не добиты. У Генуи большие силы копят. И с Парижа на смену Моро нового главнокомандующего – Жубера – обещали прислать.

Наконец полог шатра откинулся, и из него начали выходить генералы. Первыми, как обычно, появились австрийцы – фельдмаршал Мелас, грузный, величественный, в белоснежном мундире, расшитом золотом, с огромным султаном из белых перьев на шляпе. Рядом с ним шествовал генерал Край – сухой, желчный, с длинным носом, его султан был поменьше, но тоже колыхался при каждом шаге. За ними следовали Отт и ещё несколько штабных офицеров, все в белоснежных мундирах, все с султанами, все напыщенные и важные.

Солдаты в строю переглядывались – ну чисто павлины. За австрийцами вышли русские. Багратион – смуглый, с большим орлиным носом, обрамлённым густыми бакенбардами, в мундире, запылённом после недавних учений, но с той особой, лихой осанкой, которая отличала его от всех. Следом за ним Дерфельден – пожилой, седовласый и прямой, как шомпол. Розенберг – грузный, с тяжёлым взглядом на одутловатом лице. Михаил Андреевич Милорадович – сверкая золотом орденов и довольной улыбкой. Два казачьих генерала, генерал-майор Каменский и, наконец, Егоров – в простом походном мундире, с той же твёрдой, спокойной уверенностью, что и всегда.

Самым последним вышел Суворов. Худощавый, среднего роста, с резкими, подвижными чертами лица. Седая голова – без парика, без буклей и пудры. Волосы, коротко остриженные, зачесаны назад и чуть торчат на висках – по-солдатски. Лицо чисто выбрито. Глубоко посаженные глаза у фельдмаршала глядели остро, живо, с весёлым прищуром. На нём была привычная белая, холщовая рубаха, поверх которой надет лишь мальтийский крест на чёрной ленте – награда государя. Когда он появился, все взгляды устремились на него. В этой сухощавой, стремительной фигурке чувствовалась такая несгибаемая сила, такая воля, что рослые австрийские генералы в своих расшитых золотом мундирах и напудренных париках рядом с ним казались всего лишь разряженными куклами. Кто-то из солдат в задних рядах выдохнул: «Орёл!»

Рядом с Суворовым, в полушаге позади, держался великий князь Константин Павлович – молодой, взволнованный, с горящими глазами. Он жадно впитывал каждое движение полководца, каждое его слово.

Генералы выстроились полукругом перед строем. Австрийцы встали с левой стороны, русские – с правой. Александр Васильевич занял место в центре. Он обвёл взглядом ряды войск и кивнул адъютанту, стоявшему тут же с большим свитком в руках.

– Читай, голубчик. А я послушаю, что там государь наш батюшка жалует своим чудо-богатырям.

Адъютант шагнул вперёд, развернул большой свиток и зычным голосом начал:

– Войскам союзной армии, под командованием его сиятельства графа Суворова-Рымникского, объявляется высочайшая благодарность государя императора Павла Петровича за доблесть, проявленную в сражениях при Адде, Треббии и в горных Лигурийских перевалах!

Линия русских полков подобралась, грянуло громогласное троекратное «ура». Австрийцы стояли молча.

Когда крики стихли, адъютант продолжил:

– Наипаче же отличаются полки, кои явили примеры мужества и храбрости, достойные подражания. Среди них – гренадерские полки Розенберга и Дерфельдена, казачьи полки Денисова, Грекова и Поздеева, а также мушкетерские полки… – Он перечислял ещё, и при каждом названии полка солдаты его взрывались радостным кличем.

Когда очередь дошла до егерей, Лыков аж подпрыгнул на месте, забыв про больную ногу.

– Наш! Наш! – заорал он, и его поддержали сотни голосов.

Адъютант поднял руку, призывая к тишине.

– А также повелеваю: за отличное мужество и храбрость жалуется командорским крестом ордена Святого Иоанна Иерусалимского командир лейб-гвардии егерского полка генерал-майор Егоров Алексей Петрович!

Алексей, шагнув вперёд из генеральской линии, подошёл к фельдъегерю. Тот, бережно достав из сумки небольшую кожаную коробочку, обитую внутри малиновым бархатом, вручил её генералу. Егоров открыл – на бархате лежал белый эмалевый крест с раздвоенными золотыми лучами на широкой чёрной ленте – командорский крест ордена Святого Иоанна Иерусалимского[16].

Суворов, наблюдавший за этой сценой, одобрительно кивнул и негромко, но так, чтобы слышали все стоящие рядом, произнёс:

– А ведь достойная награда достойному генералу, господа. Уж я-то знаю, воочию видел, как он под Треббией дрался. Поздравляю, Алексей Петрович! Теперь ты у нас не просто генерал, а мальтийский кавалер, и все недоразумения позади.

– Полку жалуются двадцать аннинских крестов третьей степени для отличившихся обер-офицеров, – продолжал озвучивать адъютант, – и шестьдесят аннинских медалей для нижних чинов. Кресты и медали именные, у каждой – фамилия награждённого. Наградной список составлен командиром полка и заверен главнокомандующим. Милостью божьей государем императором всероссийским Павлом Петровичем утверждён!

Он кивнул фельдъегерю, и тот открыл большую деревянную коробку. На южном солнце блеснули ряды новеньких крестиков – красных с золотым, и серебряные медали с таким же крестом на лицевой стороне. Рядом лежал свиток с именами. Адъютант зачитал несколько офицерских фамилий. Потом перешёл к нижним чинам. Когда прозвучало «ефрейтор Горшков Фрол», в строю раздалось одобрительное «ура». Сразу за ним следовали – «егерь Южаков Иван», «егерь Лыков Тихон», и ещё десяток знакомых имён.

– При сем, по высочайшему повелению, награждённым нижним чинам выдаётся единовременное денежное пожалование: рядовым – по 30 рублей, младшим унтер-офицерам – по 50, фельдфебелям и подпрапорщикам – по 100 рублей.

Лыков, услышав свою фамилию и про деньги, аж прослезился – от нежданной радости. Смахнув ладонью влагу с глаз, он толкнул Южакова плечом:

– Слышь, Ваня! Целых тридцать рублей! И медаль! А ты говорил – ничего не дадут…

– Молчи уж, герой, – усмехнулся друг, но по глазам было видно – рад не меньше.

Суворов, дождавшись, когда после всех читок стихнут радостные крики, шагнул вперёд и заговорил сам. Голос его, живой и удивительно звонкий, перекрыл гул:

– Ребята! Чудо-богатыри! Государь вас жалует – значит, заслужили! Кто кровь и пот геройски проливал – тому честь и слава! А кто не проливал – успеет ещё награды заслужить! – Он хитро прищурился, обводя взглядом строй. – Война, братцы, не кончена. Француз ещё силён. Новую армию за горами собрал, Жубера обещали прислать к нам, любимца Директории. Но мы и его разобьём! Бог даст, император австрийский тоже своих наград не пожалеет, – он покосился на цесарцев. – Так что служи дальше, ребята, служи! Чем быстрее неприятеля разгромим, тем быстрее домой вернёмся.

Строй снова взорвался «ура». Суворов махнул рукой и, развернувшись, пошёл обратно к штабу – лёгкой, пружинистой походкой, будто и не было семидесяти лет.

Вечером в лагере гуляли. Новенькие кресты и медали сияли на аннинских лентах и эфесах офицерских шпаг. Лыков, получив заветную медаль и тридцать рублей, ходил гоголем, забыв про боль в ноге. Подходил то к одним, то к другим, показывал награду.

– Глядите, братцы! Аннинская медалия! Сам государь пожаловал!

– Государь тебя знает, а вот нога твоя – нет, – хохотнул Горшков. – Гляди не упади с радости-то.

– Ничего, – Лыков бережно погладил серебряный кружок. – Ради такого и похромать не жалко. Да и деньги не лишние. Тридцать целковых – это ж целое состояние. Теперь я, может, и сам в унтера выйду.

– В унтера! – расхохотался Капишников. – Да ты, Тихон, грамоту-то хоть знаешь? Окромя креста на канцелярской бумаге могёшь чего писать?

– А зачем мне грамота? – обиделся Лыков. – Я штыком и пулей грамотный.

– Братцы, слышали? – встрял в разговор Дорофеев. – Туринская цитадель наконец сдалась. Теперь вся Пьемонтская равнина наша. Говорят, сам сардинский король скоро в столицу вернётся.

– А нашего фельдмаршала, бают, самый главный италийский король в цельные князья пожалует, – добавил Лошкарёв.

– За такие-то победы, конечно, почему бы и нет, – пристраиваясь под платаном, сказал Горшков. – И будет он тогда граф Рымникский и князь Италийский.

– Рано пока эдак величать, – осадил его подошедший к костру фельдфебель Милушкин. – Вот добьём француза, тогда и пожалует. А пока – языками не трепать. Титул это вам не шутка, его сам государь император утверждает. Вы лучше ходока к полковому провиантмейстеру отправьте. Пару часов назад обоз из Милана подошёл. Александр Васильевич повелел приварок двойной по артелям раздать. Так что поспешайте.

– О-о, приварок – это хорошо! – зашумели егеря. – Кузька, Наумка, а ну-ка быстро мешок в руки и бегом к интендантским, а то всё лучшее разберут!

Прошла неделя, другая. Жара не спадала. Егеря маялись от безделья, тоскуя по настоящему делу. Лыков, прихрамывая, носился по лагерю, донимая всех своими придирками. Южаков, спасаясь от его ворчания, уходил подальше к большой реке и часами сидел там с удочкой, но рыба, видно, тоже изнемогая от жары, не клевала. К вечеру, если не было караулов и внеурочных работ, вся артель собиралась у костров, обсуждая слухи, которые ползли по лагерю. «Французы за Апеннинскими горами собирают новую огромную армию, – рассказывал кто-нибудь из самых знающих. – Моро с поста главного генерала смещён, и вместо него Директорией назначен молодой Жубер». Говорили, что он горяч, как порох, и рвётся в бой, чтобы отомстить за все поражения.

– Жубер, Жубер, – ворчал Лошкарёв, помешивая в артельном котле кашу. – А мне хоть горшком назови, только в печь не ставь. Ежели молодой, воевать-то умеет?

– Говорят, умеет, – заметил Горшков. – Самый боевитый французский генерал – Бонапартий его хвалил. Такие просто так ведь хвалить не будут. А молодой – значит, горячий. С такими труднее – напролом лезут вперёд, с потерями не считаясь.

– А нам-то что? – отозвался Южаков. – Нам любого бить – не перебить. Было бы за что, да было бы чем. Суворов же сказал на построении – разобьём, значит разобьём.

В середине июля по лагерю разнёсся слух: французы двинулись. Новая армия, собранная из остатков разбитых войск и свежих подкреплений из Франции, перевалила через Апеннины и идёт к Нови. Командует ею тот самый Жубер, про которого столько говорили, и якобы ведёт он свои войска стремительно, надеясь застать союзников врасплох.

После победы при Нови армия медленно стягивалась обратно к Алессандрии. Раненых везли на повозках, иные брели сами, опираясь на ружья или на плечи товарищей. Пыль над дорогой стояла столбом, въедалась в пропотевшие мундиры. Трофейные знамёна несли свёрнутыми в голове колонн, и солдаты, глядя на них, ободрялись.

Лагерь раскинулся северо-восточнее города на равнине, у слияния рек Бормида и Танаро. Солдаты разбивали палатки, разводили костры, доставали с повозок артельные котлы. Лекари обихаживали раненых – промывали им раны, накладывали повязки, меняли корпию.

Кто-то из солдат помогал товарищам, иные просто сидели у огня в изнеможении.

Лыков, пристроившись рядом с Южаковым, молча помешивал в котле кашу. Раненое плечо и нога ныли, но Тихон не жаловался.

– Много наших полегло? – спросил он негромко.

Южаков ответил не сразу:

– Из роты – восемь человек. Трофимов, Щербак, Косой… из второго взвода один, из четвертого двое. Дюжину в лазарет увезли, небось видал, пока самого не выпустили. Ну и Елистрат из артели. Ему в последней атаке картечина прямо в сердце попала.

Лыков крякнул и, покачав головой, уставился в огонь. Подошёл Горшков, присел рядом на корточки.

– Слышали, братцы? – произнёс он негромко. – Фельдфебель Милушкин сказывал, что наши генералы с цесарцами опять бранятся. Суворов, говорят, на Меласа вновь ором кричал: вы почему, дескать, врага не преследовали?! Француз, мол, уходит, а вы на месте стоите!

– А что тот? – спросил Кузьма, поднеся к костру сучья.

– А что он? – Ефрейтор пожал плечами. – Покраснел как рак и молчит. И свита его тоже молчит. Чего им сказать?

– Казаки наши, говорят, хорошо французов гнали, – добавил Южаков. – Денисов со своими молодцами чуть ли не до самых гор их рубил. А сколько пленными пригнали. Если б не казаки, ушёл бы Моро подобру-поздорову. А так вон как – тысячи пленных, пушек под сорок штук захватили, ещё и знамёна.

– А цесарцы? – вставил Кузька.

– А цесарцы сзади тихонько шли. Подбирать трофеи, видать, примерялись.

– Эх, – вздохнул Капишников. – Им бы только крепости свои забрать. Мантую, Тортону… А нам что?

– А нам, похоже, опять в горы, – буркнул Лыков. – Слышал я, Швейцария впереди. Туда хотят нас погнать. А там ведь снежные Альпы, и скалы похлеще тех, что у Чевы.

Разговор угас сам собой. Усталость брала своё.

Ближе к концу августа по полкам полетел приказ: строиться для объявления высочайших милостей. Солдаты, ворча, натягивали мундиры, драили пуговицы песком, натирали суконкой. Строились долго – армия была большая, полки растянулись по всей равнине. Наконец из штабного шатра вышли генералы. Суворов появился лёгкой, пружинистой походкой, в своей неизменной белой рубашке и с мальтийским крестом. Рядом, так же неотлучно, держался великий князь Константин Павлович. Австрийские генералы традиционно выстроились с одной стороны, русские – с другой. Адъютант развернул свиток и начал громогласно зачитывать:

– За победу при Нови объявляется высочайшая благодарность всем чинам, в сражении участвовавшим!

Пауза. Строй русских войск грянул традиционное «ура». Австрийцы молчали.

– Наипаче же отличаются… – Адъютант перечислил полки, и среди них снова, как и после Треббии, прозвучал лейб-гвардии егерский. Лыков встрепенулся, забыв про больное плечо.

– Наш! Наш, братцы! Ура! – крикнул он, и его поддержали сотни голосов.

– …Полку жалуются пять орденов Святой Анны третьей степени для обер-офицеров и тридцать медалей для нижних чинов, – продолжал зачитывать свиток адъютант. – Кресты и медали именные…

Когда зачитали фамилии награждённых, в строю зашумели. Лыков своей не услышал, зато прозвучали имена артельных товарищей: Лошкарёва Нестора, Калюкина Елизара и Дорофеева Ильи.

– А тако же, – продолжал адъютант, – всем нижним чинам, участвовавшим в сражении, выдается по два рубля на человека.

– Два рубля, – крякнул кто-то в строю. – Это хорошо. К прошлым прибавка.

Вечером поминали павших. Через пару дней по лагерю разнёсся слух: из Вены прибыл курьер с наградами для русских генералов.

– Австрийцы спохватились, – шутил Суворов. – Наш государь-то награждает, а они в стороне. Неудобственно, вот и сподобились.

Алексей сидел над картой, когда в палатку заглянул вестовой:

– Ваше превосходительство, фельдмаршал велел всем генералам к пополудни в штабном шатре быть. Говорят, австрийцы наградные кресты привезли. И от сардинского короля тоже прибыл посланник с наградами.

К указанному времени у штабного шатра собрался весь генералитет союзных войск. Багратион, Милорадович, Дерфельден, Каменский. Розенберг, Повало-Швейковский, Егоров и казачьи генералы – все при полном параде. Австрийцы выстроились отдельно: Мелас, Край, ещё несколько генералов в белоснежных мундирах. С правой стороны, чуть поодаль, стоял сухощавый человек в мундире сардинского двора – посланник короля Карла-Эммануила. Суворов поглядывал на союзников с ироничной улыбкой.

– Господа, – начал Мелас по-французски, – его величество император Франц, в знак признательности за доблесть, проявленную русскими войсками в сражениях при Нови и Треббии, повелел вручить достойнейшим высокие награды Венского двора.

Суворов, слушавший перевод, оживился:

– А что, господа австрийцы, небось, самые красивые кресты тем припасли, кто ваши пушки под Треббией спасал?!

Мелас запнулся и, сделав вид, что не расслышал, продолжил речь. Первым вызвали Багратиона. Князь Пётр Иванович шагнул вперёд. Край протянул ему коробочку с Командорским крестом Марии Терезии 2-й степени, внутри него лежал белый эмалевый крест с расширяющимися концами, в центре которого на бело-красном поле сияла надпись «FORTITUDINI». Тут же была и лента для ношения на шее с красно-бело-красной полосами. Багратион принял награду, коротко кивнул и отошёл на своё место. Следом вызвали генерала Милорадовича. Михаил Андреевич принял свой командорский крест и, взглянув на Суворова, чуть заметно улыбнулся.

– Генерал-майор Егоров, – объявил адъютант.

Алексей шагнул вперёд. Край вручил ему точно такую же коробочку, как и всем: Командорский крест ордена Марии Терезии второй степени. Встав на место, Алексей открыл коробку. На бархате лежал белый крест с золотыми лучами на красно-бело-красной ленте – такой же, как у Багратиона и Милорадовича.

Суворов подошёл ближе и, улыбаясь, заглянул:

– А, Алексей Петрович! Командорский крест – орден важный. Носи, генерал. Заслужил! Даже Венский двор тебя признаёт.

Когда австрийцы закончили церемонию, вперёд выступил сардинский посланник. Он говорил по-итальянски, и адъютант переводил:

– Его величество король Сардинии освободителям Пьемонта в знак вечной благодарности жалует…

Он подошёл к каждому из награждённых и вручил лично – Багратиону, Милорадовичу, Егорову, Дерфельдену, Розенбергу – орден Святых Маврикия и Лазаря. Достаточно необычный белый «клеверный» крест Святого Маврикия был совмещён с зелёным, с раздвоенными концами, крестом Святого Лазаря.

Егоров, приняв вторую награду, учтиво поклонился посланнику. Суворов, наблюдавший за этим, усмехнулся:

– Благодарствуем, ваше превосходительство. Передайте королю: русские солдаты помнят, кто ценит их службу. Кланяйтесь его величеству от всех нас. Скажите: Суворов и его чудо-богатыри всегда помнят добро.

Посланник учтиво склонил голову в ответ.

Церемония закончилась, и приглашённые стали расходиться. Алексей шёл рядом с Багратионом.

– Что скажешь, Пётр Иванович? – спросил он князя. – С чего бы это у цесарцев такая невиданная щедрость и внимание вдруг?

– А что тут сказать, – Багратион усмехнулся. – Видать, конец нашему походу близится, Алексей. Всю Италию для них мы отвоевали, теперь просят на выход. Так что награды эти – вроде отступного, чтоб не серчали. Но ты прав, носим, небось заслужили.

Они разошлись по своим полкам. Вечером в лагере говорили об австрийских наградах. Солдаты, сидя у костров, перекидывались репликами:

– Вишь как, и от цесарцев чего-то прилетело нашим генералам.

– Пусть носят. Лишь бы в деле не подводили и о солдате думали.

– А что с провиантом, братцы? – спросил кто-то. – Говорят, цесарцы порцион урезали?

– Урезали, – подтвердил Гнездилов. – Вместо двух фунтов хлеба – полтора на брата. И крупы меньше.

– Это почему?

– А потому, что сами себе на уме, – ответил недовольно унтер-офицер. – Им лучше свою армию кормить, а на нас жалеют.

– Чёрт бы их драл, – проворчал Шубников. – А мы за них свою кровь проливаем. За тыщщи вёрст от России!

– Ладно, будя! – оборвал Гнездилов. – Суворов разберётся. На то он и фельдмаршал.

Прошло ещё несколько дней. Жара не спадала, но по вечерам уже тянуло прохладой с гор. В начале сентября, когда осаждённая Тортона наконец сдалась, в лагере узнали новость: русские войска выступают в Швейцарию. Приказ был подписан Суворовым, но все понимали – это требование союзников.

Наутро Егоров вызвал к себе всех батальонных и ротных командиров, а с ними провиантмейстера и поручика Вьюгова. На походном столике лежала карта, где виднелись горные хребты.

– Господа, – начал он, когда все собрались. – Мы идём в горы. Кто на Кавказе или в Балканах был, тот знает, каково там. Сапоги и сухари – главное. Если пороха нет, и на штыках можно пробиться, а вот без хорошей обуви и провианта – беда. Австрийцы обещают помочь, но я им не верю. Будем готовиться к переходу сами. – Он обвёл взглядом офицеров. – Самое первое, повторюсь – это обувь. Александр Павлович, вы с ротными самолично проверите: чтобы у каждого егеря была при себе запасная пара сапог. Трофеев после Нови в избытке. Сапожникам полковым и артельным умельцам приказ: перебрать всё, подшить, подогнать. Чтоб ни одной дырявой подмётки не было, и голенища посильней расширить.

Рогозин кивнул.

– Второе – это провиант. Австрийцы о нас в горах не позаботятся, будьте уверены. Значит, везём всё сами. Колеганов, – Алексей повернулся к провиантмейстеру, – вы завтра же едете в Милан. Закупаете там ручные мельницы, большие сковороды для обжарки и сушки, мешки кожаные. Всё, чтоб из зерна толкан делать. Злаки: ячмень, пшеницу и овёс – закупите там же. Наши нестроевые сами всё переработают. Про вяленое мясо не забудьте. Панфорте побольше у населения и купцов найдите. Вон как оно себя хорошо показало. Ну и крепкого, той же граппы, чтобы раны промывать.

Колеганов кивнул, делая пометки на бумаге.

– Третье – порох и патроны. Вьюгов – это ваша забота. Накрутить патронов как можно больше. Пороху и свинца брать с запасом. Волонтёрам особое задание – отлить их остроконечные пули.

Поручик, прищёлкнув каблуками, козырнул.

– И ещё. В Милане, в цитадели, как я знаю, есть старые склады. Говорят, там в своё время гренады лежали – и ручные мортирицы. Поедете с пионерами прямо туда. На месте всё проверите, переберёте, фитили и пороховую начинку замените. Поверх корпуса дроби на смолу нужно наклеить. Ну ты и сам помнишь, мы уже такое обсуждали с тобой. В горах, там, где пушку не протащишь, гренады сильно пригодятся.

– Есть! – Вьюгов понимающе кивнул.

– Четвёртое – мулы. Австрийцы обещали в Таверно полторы тысячи голов подогнать. Я им не верю. Колеганов, когда будете в Милане на провиантском закупе, разузнайте, где можно купить мулов у местных. На полковые деньги – сколько сможем возьмём. На них загрузим те три горные гаубицы, что у Чевы взяли. Они на три части разбираются, так что мулы увезут. На других – порох, патроны, провиант с фуражом.

– Понял, ваше превосходительство, – произнёс полковой провиантмейстер. – Будет исполнено!

– Пятое – лошади. Воронцов, всех коней эскадронных – под вьюки. В горах кавалерия нам без надобности, а вот груз везти как-то надо.

Капитан помрачнел, но вздохнув, понимающе кивнул.

– Шестое – тёплые вещи. В Альпах уже в сентябре на перевалах снег лежит. Опыт Кавказа, нашего Персидского похода, надеюсь, все помнят? Там без зимних вещей – смерть. Иван Николаевич, – он посмотрел на провиантмейстера, – ты в Милане посмотри, что есть из тёплого, к тем же шерстяным одеялам, попонам приценись. За материю шерстяную поторгуйся, чтоб наши егеря в артелях башлыки пошили. Хорошая защита от ветра. Помните, на Кавказе местные с такими ходили? Капюшон на голову, длинные концы вокруг шеи – красота! Не зря же казаки на Моздокской линии сию одёжу переняли. Потому как удобственная она для гор.

Колеганов записывал.

Офицеры после большого сбора расходились озабоченные, переговариваясь между собой на ходу.

Первые дни сентября выдались ясными. Солнце днём пекло как и летом, но в вечернем воздухе уже чувствовалась осенняя прохлада. С севера, с недалёких отсюда от Альпийских гор, ветерок приносил свежесть.

В полку готовились к выступлению. Чистили оружие, перебирали патроны. Рогозин носился по лагерю, проверяя работу егерей:

– Сапоги всем подшить! Подошва отвалится на перевале – босиком пойдёшь! Почему на запасных голенища узкие?! – доносился порой его крик.

В Милан уехали обозы. Колеганов – за зерном, походным припасом и мулами. Вьюгов с пионерами – в цитадель, колдовать над гренадами.

Через четыре дня Колеганов вернулся. Привёз ручные мельницы, большие металлические листы для обжарки муки, тюки с шерстяной тканью и мешки с провиантом долгого хранения. Зерно закупил в ближних селах. Мулов пригнал три десятка – горных, жилистых. Как рассказывал капитан, за них он торговался до хрипоты, цену сильно сбить не смог, но всё же купил.

Вьюгов задержался в Милане. В старых казармах цитадели его пионеры чистили найденные гренады от ржавчины, меняли в них фитили на новые и, засыпав вовнутрь свежий порох, заливали смолой затравочные отверстия.

К концу недели подготовили три больших ящика. Все ручные мортирки[18] забраковали по причине их крайне неприглядного, ржавого состояния. При испытании две из них разорвало, и если бы не опыт и работа при выстреле на расстоянии, были бы жертвы. И всё же, когда Семён вертел в руках это неказистое орудие старины, в его голову закрадывались мысли, а не сделать ли что-то подобное, но гораздо лучше. Конечно потом, когда полк вернётся в Россию и у него опять будет его опытная мастерская, как и обещал генерал.

Вечером в шатёр к Егорову зашёл Живан.

– Не спишь, Алексей? – спросил он, садясь на чурбак. – А ты слыхал, что нам порцион опять режут? Сегодня австрийцы полтора фунта печёного хлеба на солдата выдавали, а завтра, говорят, вообще один будет. Потом только сухари. Рогозин в армейских складах был, а там пусто, говорит, хоть шаром покати, а о мясном приварке вообще речи нет.

– Слышал, – ответил Егоров, вставая с топчана. – Потому своих мулов и закупаем с провиантом.

– Думаешь, в горах с продовольствием совсем туго будет?

– Уверен, – кивнул Алексей. – В Пьемонте австрийцы ещё как-то нас снабжают, а в горах бросят. Вот там и придётся думать, как боеспособность полка сохранить. Мирной прогулки в Альпах не будет.

Милорадович помолчал, потом, решившись, спросил:

– А Суворов что? Неужто не видит, что цесарцы творят?

– А что Суворов? – Егоров пожал плечами. – Сказал, на австрийцев большой надежды нет. Что тяжело будет. Я предлагал ему и обоз вьючный самому собрать, и маршрут поменять, не идти на Сент Готар, а в обход через Баварию. Говорит, что нам непременно нужно поспеть на подмогу корпусу Римского-Корсакова на Рейне, а через перевалы это наикратчайший путь. Да и Венский двор обещал в избытке мулов доставить, чуть ли не полторы тысячи голов от австрийцев сейчас ждём. Потому и тянем с выходом. Дескать, чтобы от нас избавиться, всё одно дадут они вьючных, никуда не денутся. Ты же Александра Васильевича знаешь, Живан. У него своё виденье. «Не бойся, орёл, прорвёмся! – кричит. – Неужто русский штык да через Альпы не прорвётся?»

– Да-а, Альпы, – вздохнул Живан. – Ну что же, будем готовиться к скорому выходу. Заканчивается у нас, значит, Итальянский поход, впереди Швейцария.

Под утро по армейскому лагерю побежали вестовые с выписками из приказа фельдмаршала: «Выступать в поход сегодня же поутру. Маршрут: Таверно – Сен-Готард. Всё необходимое взять с собой. На австрийцев не надеяться. Суворов».

Алексей, свернув бумагу, сунул за обшлаг. Выйдя из палатки, посмотрел на светлеющее с восточной стороны небо. Где-то в покрытом сумерками лагере перекликались часовые. Кто-то ворочался и стонал во сне у догорающего костра. Пахло дымом, лошадьми и чем-то кислым. Пора.

– Барабанщик, бить зарю!

Ещё затемно, задолго до того как первые лучи солнца коснулись горных вершин, в лагере ударили барабаны. Сначала далеко, у штабных палаток, потом ближе, перекатываясь от полка к полку, и вот уже дробь неслась над всей равниной, вырывая людей из сна и поднимая армию.

Алексей оглянулся вокруг. Лагерь просыпался – неспешно, по-хозяйски, но с той неторопливостью, какая бывает перед большим переходом. Везде, куда ни кинь взгляд, копошились люди: сворачивали палатки, увязывали пологи и шинельные скатки, укладывая их поверх ранцев, выводили лошадей и мулов. Пахло дымом от разгоравшихся костров, лошадиным потом, кашей из артельных котлов и тем особым несвежим духом, что бывает в том месте, где долгое время живёт бок о бок множество людей.

– Алексей Петрович! – окликнул генерала Гусев, подходя с озабоченным лицом. – Колеганов докладывает, что походный провиант на три дня по артелям роздан. Сухари, толкан, вяленое мясо и панфорте – всё, как приказывали, в заплечных мешках. Ну и двойной запас патронов, само собой. Люди жалуются – тяжело. К каждому «заплечнику» лишних двадцать фунтов прибавилось.

– Ничего, – ответил Егоров, оглядывая просыпающийся лагерь. – В горах припас уменьшится, легче будет. Пусть пока несут. Без этого груза совсем смерть.

Они пошли вдоль линии сворачиваемых палаток. Повсюду кипела работа. В одном месте егеря, переругиваясь с интендантскими, грузили на повозки ящики с патронами и бочки с порохом. В другом – артельные готовщики ещё раскладывали по котелкам кашу, торопя зазевавшихся. По соседству мушкетёры уже начали выстраиваться в колонны. За полверсты доносился крик их унтеров и офицеров.

Из-за повозок выскочил Рогозин, злой и не выспавшийся, с неизменным потрёпанным канцелярским журналом в руках. Увидев шефа полка, живо подскочил с докладом:

– Ваше превосходительство! В ротах всё готово, последние артели доедают – и сразу в строй. Укладку мешков со скатками и запасные сапоги на утреннем построении проверили, у кого они болтались – перетянули. Трофейная обувка, французская, неплохая, подбирали её так, чтобы не жала и крепкой была.

– Молодцы, – одобрил Алексей. – Людей хорошо накормили? Порцион-то серьёзно у нас уменьшили. Голодными не пойдут?

– Так точно, хорошо накормили, – подтвердил Рогозин. – Каша с салом, и печного хлеба два фунта на брата. Колеганов специально для выхода немного скопил. Ещё и панфорте немного из сухого пайка добавили, чтобы силы для марша были.

С другого конца лагеря в сторону полка подбежал вестовой, закрутил головой и увидел Егорова – кинулся к нему:

– Ваше превосходительство, фельдмаршал Суворов велел всем генералам к нему перед выступлением прибыть.

Алексей кивнул и, отпустив офицеров, направился в ту часть, где пока ещё высился штабной армейский шатёр. Равнина вокруг гудела, как растревоженный улей. Со всех сторон доносились людские крики, команды, ржание лошадей, стук колёс и лязг оружия. Где-то протяжно заржал мул, и ему ответил другой. Армия готовилась сняться с места, чтобы идти в горы.

У штабного шатра уже собиралась бо́льшая часть генералов. Багратион, Милорадович, Дерфельден, Розенберг и Каменский стояли кружком, о чём-то негромко переговариваясь. Вместе с Алексеем подошли Денисов с Поздеевым.

Суворов вышел, когда все были в сборе.

– Господа, – произнёс он негромко, но все сразу замолкли. – Выступаем через час. Маршрут я уже вам озвучил: это Таверно, потом Сен-Готард. Порядок следования определён заранее – в авангарде следуют егеря и казаки, затем мушкетёрские полки. Австрийцы обещали нам полторы тысячи мулов – прислали половину, значит, берём с собой только самое нужное. Орудия и большие тяжести отправим кружным путём, через Верону и Тироль отдельным обозом. С собой только два десятка малых горных пушек и три горные гаубицы Егорова, что он у Чевы взял, да патронов побольше. Провианту на две недели. Дальше – или австрийцы подвезут, или у французов из ранцев заберём. Вопросы?

Вопросов не было. Генералы козырнули и разошлись по полкам. Через час огромная колонна тронулась. Пыль поднялась над лагерем, затянув горизонт. Позади оставались равнины Пьемонта и тёплое итальянское солнце. Впереди ждали горные хребты и высотные перевалы.

Первые два дня марша прошли в быстром темпе. Двенадцатого сентября миновав селение Джорнико, авангард достиг подножия Альп. Дорога, поначалу широкая и укатанная, сузилась, а потом и вовсе превратилась в тропу, петлявшую между скалами. Прошёл сильный дождь, и промокшие солдаты шли гуськом, передавая на поворотах слова команды: «Скала слева!», «Пропасть справа!», «Не задерживайся!», «Под ноги гляди!» Казаки вели своих лошадей под уздцы. Мулы скользили на мокрых камнях, ругались погонщики, у кого-то из пехотинцев впереди лопнули ремни, и ранец сорвался в пропасть, только и видели, как он мелькнул и пропал.

Отделение Горшкова шло в середине колонны полка. Лыков, потирая ноющую ногу, старался держаться рядом с Кузькой – молодой егерь то и дело оступался, заглядывался вниз и бледнел.

– Ты вниз в пропасть не гляди, – наставлял его ветеран, – ты под ноги лучше гляди. Внизу, в пропасти, одна тоска и покой смертный, а вот ноги, они знать должны, куда ты ступаешь.

– Дядька Тихон, а глубоко там? – спросил Кузька и, не удержавшись, опять посмотрел в пропасть.

– Говорю же, не гляди! – рявкнул Лыков. – Почто тебе глубина?! Туда всё одно не полезешь. И оттуда к тебе никто не поднимется. Так что шагай, не заглядывай!

К вечеру первого дня вышли на небольшое плато. Здесь можно было разбить лагерь – место было ровное, да и вода совсем рядом. Суворов приказал становиться на ночлег. Костры разводили с трудом – дрова были сырые, дым прижимался к земле и ел глаза.

Артельщики развязывали мешки, тащили увязанные на мулах котлы и провиант. В артели Горшкова с готовкой управились быстро – опытные люди знали, как быстрее развести огонь даже из сырых дров и как лучше приготовить пищу.

– Давай-ка, Нестор, сыпь толкан, – кивнул ефрейтор Лошкарёву. – Разводи погуще, да топлёного сала сразу ком клади, чтоб навар был.

Готовщик, ворча под нос, принялся за дело. Рядом с ним Капишников резал панфорте на куски.

– Эх, хорошо идёт под травяной взвар, – крякнул он, бросая в рот крошки. – И сладко, и сытно. Жаль, винца только нет.

– Будет тебе вино, – усмехнулся Южаков. – В Швейцарии, говорят, тоже своё есть, только в больших долинах. А вот до них ещё дойти надо.

– Дойдё-ём, – уверенно протянул Калюкин. – Суворов ведёт – не пропадём, а пока и со взваром эта сладость хороша.

Егеря ели молча, быстро, по-солдатски. Пока другие полки ещё только разваривали в котлах крупу, они, уже закончив ужин, готовились к ночлегу. На выставленные у костра колья натянули пологи, разложили парусину внизу и, завернувшись в шинели, прижались друг к другу. Холод пробирал сквозь зимнюю одежду – горный воздух давал о себе знать.

Ночью Лыков проснулся от дрожи. Рядом, прижавшись к нему, трясся Кузька.

– Ты чего, паря? – спросил Тихон, приподнимаясь. – Ажно слышно, как зубы стучат.

– Холодно, дядька Тихон, – пробормотал Кузька. – Замёрз шибко.

Лыков ругнулся про себя, но незлобиво. Порылся в своём ранце, достал запасной башлык – тот самый, что из шерстяной материи пошил перед походом.

– На, надевай. Я-то в Кавказских горах иззябся, мне не привыкать. А ты, видать, неженка. Да и свой не сподобился сделать.

Кузька благодарно натянул горскую одёжку, закутал шею концами и через минуту уже спал.

Утром, едва рассвет окрасил вершины гор в розовый цвет, лагерь снялся, и войска двинулись дальше. Второй день марша в горах был тяжелей предыдущего. Тропа становилась всё круче, воздух разреженней. Солдаты шли медленнее, чаще останавливались, чтобы перевести дух. Кто-то, поскальзываясь, падал, но товарищи поднимали и подталкивали вперёд.

– Дышать нечем, – пожаловался Дубков, хватая ртом воздух. – Будто кто подушку на лицо наложил. Али старый совсем стал, грудь слабже дышит.

– Из-за высоты так, Макарыч, – пояснил Пяткин, сам тяжело дыша. – Чем выше, тем воздух жиже. Вспомни, на Кавказе то же самое было. Ничего, привыкнем. Говорят, три недели ещё идти. Куда ж мы денемся.

К полудню колонна остановилась на большой привал. Рядом шумел горный ручей – вода ледяная, прозрачная, пить-то, конечно, можно, но зубы ломит. Егоров, воспользовавшись остановкой, подозвал к себе Рогозина и Вьюгова.

– Как люди, обоз? – спросил он у офицеров.

– Тяжело, ваше превосходительство, – признался Рогозин. – Но идут. Жалоб нет. Мулы тоже ничего, вот с конями хуже, не привыкли они к такой дороге, срываются. К каждому по двое егерей приходится приставлять. Вьюки проверили. Где разболтались – перетянули. Дальше будет видно, а пока идём.

– Хорошо, – Алексей кивнул. – У тебя как, поручик? – повернулся он к Вьюгову. – Патроны, фитиля не отсыреют, гаубичные заряды целы?

– Так точно, всё цело, ваше превосходительство! – бодро ответил Семён. – За каждым орудием целое отделение закреплено, ещё и погонщики из опытных. Мулы идут хорошо, не капризничают. Правда, один вчера чуть в пропасть не сорвался, но удержали.

– Смотрите там, – сказал Егоров. – В бою это всё нам ох как пригодится.

Он уже было собирался отпустить офицеров, когда спереди послышался шум. Подбежали трое егерей из головного дозора.

– Ваше превосходительство, разрешите доложиться! – крикнул Дроздов, останавливаясь в двух шагах. – Французы! Французы, вашпревосходительство, впереди, на большом перевале. Несколько сотен их стоит. Укрепляются, камни ворочают и пушки ставят.

Алексей нахмурился.

– Далеко до них?

– Вёрст пять, не больше, – ответил егерь. – Там, за тем хребтом, уже видно будет.

– Сен-Готард, Алексей Петрович, – пояснил стоявший рядом Гусев. – Самая первая серьёзная преграда.

Егоров кивнул.

– Спасибо, Савелий. Беги к фельдмаршалу, он прямо за нашим полком следует, доложи, что видел. И что ждём от него указаний.

Троица убежала по тропе, а Егоров подозвал к себе офицеров.

– Готовьте к бою людей, господа. Как только будет приказ от Суворова – начинаем атаку.

К вечеру мост восстановили, скрепили между собой брёвна, навели поверх них более прочный настил, и основные силы армии вместе с обозом начали переправу. Костры зажглись на левом берегу Рейс, в большом распадке, люди грелись, сушили промокшую одежду, перевязывали раны.

Лыков сидел у огня и грел озябшие руки. Рядом Южаков и Дорофеев молча чистили ружья. Кузька, привалившись к камню и закутавшись в полог, дремал.

– Перешли, – блаженно щурясь, пробормотал Лыков.

– Перешли, – отозвался Южаков. – Теперь, говорят, Мутенская долина впереди.

– А там что?

– А что там ещё – опять француз, – пожав плечами, ответил Тихон. – Массена, говорят, сам ими командует. Сурьёзный генерал.

Лошкарёв, потерев ладони, хмыкнул:

– Ну, Массена и Массена, мы кого только не били в этих италиях. Коли дорогу заступит, Суворов всё равно пройдёт. И мы с ним.

– Только вот Егорка Лубин уже не с нами, – пробормотал Южаков. – Даже похоронить по-человечески не смогли.

– Да-а, – покачал головой Калюкин, – сколько ребят в эту пропасть упало. Ни креста тебе, ни камня над могилкой.

Где-то в темноте запели – тягуче, по-простому, ту песню, которую поют в деревнях на праздниках или после большой общинной работы. Кто-то подхватил напев, и песня поплыла над ущельем, над кострами, над уставшими от войны людьми.

Пятнадцатое сентября выдалось на удивление спокойным. Впервые за несколько дней ветер не завывал в ущельях, сверху не капало, и над долиной Ройса повисла та особенная, прозрачная тишина, какая бывает в горах после ненастья.

Утро встретило колонну густым, молочным туманом, который полз по ущелью, цепляясь за камни и обволакивая солдат холодной, липкой сыростью. Ещё затемно, когда барабаны ударили подъём в долине, небо было чистым и звёздным, но к рассвету на подъёме туман навалился внезапно, как это бывает только в горах, – вроде бы и всходящее солнце должно было освещать путь, а видимость была не дальше вытянутой руки. Шаг за шагом полки поднимались всё выше в горы.

Впереди шла дозорная рота Осокина, следом за ней – авангард полка Егорова и Багратиона, и только потом, растянувшись на несколько вёрст, двигались остальные силы русской армии. В арьергарде, замыкая шествие, тяжело переступали вьючные мулы и казачьи кони генерала Денисова.

– Ну, братцы, теперь уж не до шуток, – негромко произнёс Горшков, оглядывая своё отделение. – Слышали, о чём вчера у фельдмаршала генералы толковали? Нам через хребет Росшток переваливать надо. Восемнадцать вёрст, а дороги, считай, нет. Пастухи только летом скот перегоняют, да и то с трудом.

– А осенью и зимой? Неужто никто не ходит? – спросил Кузька, с надеждой глядя на ефрейтора. – Может, хоть гуськом друг за другом?

– Осенью–зимой – никто, – подтвердил Горшков. – Потому мы теперь вроде как первопутки. Ты, Кузька, гляди под ноги всё время и от меня не отставай. А Тихон пусть сзади присматривает. Ежели что – глядишь, и подхватит.

Южаков, встав, кряхтя поправил лямки заплечного мешка. За спиной у него, помимо обычного груза, были приторочены запасные сапоги и артельный мешок с походным провиантом. Тяжело, но что поделаешь – в горах без запаса не выжить. Тропа после трёх часов хода пошла резко вверх. Сначала было ещё более-менее сносно – валуны и большие камни, присыпанные мелкой осыпью, позволяли идти, не хватаясь за скалы. Но чем выше поднимались, тем круче становился склон и тем чаще приходилось останавливаться, чтобы перевести дух.

– Дыши глубже, Митрофан, – посоветовал идущий во главе дозора Лужин, сам с трудом переставляя ноги. – Воздух тут жидкий, как у болота. Если мелко дышать – в глазах темнеть начнёт, не надышишься.

– Откуда знаешь, дядь Федь? – спросил, с удивлением глядя на фельдфебеля, Мазаев.

– А ты, Митроха, думал, я только в Италиях воевал? – усмехнулся тот. – Мы с их превосходительством ещё в горном Персидском походе такие кручи видали, что эти Альпы – тьфу. Там тоже в горах пришлось полазить. И про воздух этот самый знаем. Да и в болотах пришлось посидеть, когда турку на Дунае били.

Рядом, тяжело дыша, топал Ходкевич. Лицо у него было серым от напряжения, на лбу выступила испарина, но он упрямо лез вверх, стараясь не отставать от головных.

– Фёдор Евграфович, а долго нам ещё карабкаться? – спросил егерь, сглатывая пересохшим горлом.

– А кто ж его знает, – проворчал Лужин. – Сколько надо, столько и пойдём. Ты не думай о том, сколько осталось, ты лучше думай о том, как ногу переставить да как француза первым углядеть, ежели он впереди будет. Шаг за шагом, шаг за шагом – так, глядишь, и дойдёшь.

К полудню туман рассеялся, и перед колонной открылась страшная и величественная картина. Впереди, насколько хватало глаз, тянулись скалистые гребни, покрытые снегом. Тропа, если можно было назвать тропой узкую полоску между пропастью и отвесной стеной, вилась всё выше и выше, теряясь среди каменных осыпей. Алексей, идущий в голове колонны, то и дело поглядывал на проводника – невысокого, коренастого старика в грубой домотканой куртке и остроконечной шляпе. Антонио Гамма, или, как его называли местные, – каччато́ре – «охотник», появился в лагере ещё затемно. Пришёл на Ратушную площадь сам, без провожатых, перекинулся парой фраз с местным сторожем и замер в ожидании, пока его позовут к генералам. Суворов вышел к нему лично. Старик, завидев седого русского фельдмаршала, снял шляпу и низко поклонился, прижав руку к сердцу. О чём они говорили, никто не слышал, но после разговора Александр Васильевич обернулся к стоящим рядом генералам и коротко бросил:

– Этот человек пойдёт с нами. Передайте войскам: слушаться его в пути, как меня. Он здесь каждую тропу знает.

Теперь Гамма шагал впереди колонны, легко и уверенно ступая по камням, словно всю жизнь только и делал, что лазал по этим кручам. Рядом с ним шёл Суворов. Фельдмаршал был в своём обычном походном сюртуке, накинутом поверх белой рубашки, и в шляпе с широкими полями, защищавшей от ветра. Казачья кобыла, с которой он слез перед подъёмом, ведомая вестовым, ступала осторожно, время от времени тревожно пофыркивая и мотая головой.

Егоров, наблюдавший эту картину, вдруг подумал, что Суворов и Гамма чем-то похожи. Оба – старики, обоим далеко за шестьдесят, но оба держатся так, будто горы для них – родной дом. И если фельдмаршал всю жизнь провёл в походах, то этот швейцарец, видно, тоже не из тех, кто сидит долго у печки.

– Ваше превосходительство, – окликнул его Гусев, догоняя. – Вестовой от Рогозина прибежал, тот просил передать – вьючные начинают отставать. Просит придержать колонну, иначе мулы растянутся на полверсты, а там ведь за нами мушкетёрские полки ещё идут.

– Пусть растягиваются, – ответил Егоров, не оборачиваясь. – Ни к чему их гнать, главное, чтоб в пропасть не срывались. Передайте Александру Павловичу: людей к мулам приставить из рот по двое, мало – по трое и четверо, пусть ведут под уздцы и опекают. А колонну авангарда держать нельзя – у нас каждый час на счету.

Гусев понимающе кивнул и, развернувшись, пошёл назад.

К вечеру первого дня перехода авангард вышел на небольшое плато, затерянное среди скал. Здесь, на высоте, ветер дул с такой силой, что люди с трудом удерживались на ногах. Холод пробирал до костей, несмотря на шинели и башлыки.

– Стоянка! – пронеслось по колонне. – Вставай на ночлег!

Солдаты, обессиленные подъёмом, валились на камни, не в силах шевельнуться. Но отдыхать было некогда – надо было разводить костры, готовить еду, выставлять караулы. Дров здесь, на высоте, не было – только мелкий кустарник, который с трудом удавалось разжечь.

Отделение Горшкова расположилось под нависающей скалой, которая хоть немного защищала от ветра. Дорофеев, превозмогая усталость, отвязал от мешка котелок.

– Надо воды где-то найти, – пробормотал он, оглядываясь.

– Вода там, – Лыков кивнул в сторону, где из дальней расщелины сочился тонкий ручеёк. – Только пока до него дойдёшь, насквозь продует.

Кузька, дрожа от холода, прижался к камню и попытался закутаться в шинель. Зубы его выбивали мелкую дробь.

– Дядька Тихон, холодно, замёрз, сил нет терпеть, – прошептал он.

– Знаю, что замёрз, – буркнул Лыков. – Все замёрзли. Ты вот что, Кузька, вставай-ка да иди с Ильюхой за водой. Движение – оно того, согревает. А мы тут костёр пока разведём хоть из кустьёв.

Кузька нехотя поднялся и, пригибаясь от ветра, побрёл за Дорофеевым к ручью.

Огонь развели с трудом – сырой кустарник дымил больше, чем горел, но всё же давал хоть немного тепла. Над огнём повесили котелок, и через несколько долгих минут, когда вода закипела, засыпали толкан. Запах разварной ячменной муки смешался с запахом дыма и вяленого мяса.

– Эх, сейчас бы панфорте по кулаку на брата, – мечтательно протянул Капишников, доставая из мешка завёрнутый в холстину кусок. – Хоть и жёсткий, а какой сытный. И главное – сладкий, сил прибавляет. Жаль, мало.

– Ты побереги, побереги его, – посоветовал Горшков. – Неизвестно, сколько нам ещё по горам мыкаться. Может, это последний наш привал с горячей едой.

– Не каркай, Фрол Иванович, – поморщился Лошкарёв. – До Швейцарской столицы дойдём, а там, говорят, долины тёплые, трава зелёная, коровы пасутся и даже виноградники есть.

– А ещё сказывают, сыр у них знатный, – перебил Калюкин.

– Слышал я про их сыр, – проворчал Лыков. – Гниль одна, а не сыр. Наши, рязанские али вологодские бабы в сто раз лучше делают.

К ночи ветер усилился, и в горах завыло, загудело, засвистело на все лады. Костры гасли один за другим – ветер раздувал пламя, но тут же забивал его снегом, который вдруг повалил с неба.

– Матерь Божья, – выдохнул Кузька, глядя на кружащиеся в воздухе белые хлопья. – Снег же, дядька Тихон! Снег в сентябре! И какой крупный!

– А ты думал, – отозвался Лыков, закутываясь в шинель и натягивая башлык на самые глаза. – В горах, брат, всё бывает. Ты ложись поближе к камню, спиной, чтоб ветра не было, пологом закутайся и спи. Утром дальше пойдём.

Ночь выдалась страшная. Люди лежали вповалку, прижимаясь друг к другу, пытаясь сохранить хоть немного тепла. Снег засыпал их, забивался в рукава, за воротники, таял и снова замерзал, превращая одежду в ледяной панцирь.

Алексей не спал. Он обошёл все посты, поговорил с каждым караульным, проверил, как устроились раненые. Потом вернулся к своему костру, где грелись Гусев, Милорадович и ещё несколько батальонных офицеров.

– Холод собачий, – поёжился Живан, протягивая руки к едва тлеющим углям. – Алексей, сколько нам ещё так мучиться?

– Сколько надо, – коротко ответил Егоров. – Гамма говорит, завтра к вечеру перевал пройдём. Если, конечно, буран не разыграется.

– А если разыграется?

– Значит, будем ночевать на перевале ещё, – Алексей пожал плечами. – Другого пути нет.

Милорадович вздохнул и замолчал. Что тут скажешь? Суворов решил – значит, так тому и быть.

Утром подъём был ещё тяжелее, чем накануне. Люди с трудом поднимались, растирая замёрзшие ноги и руки. У многих губы посинели, лица осунулись, глаза ввалились. Но никто не жаловался – все понимали, что отступать теперь некуда. Тропа, засыпанная свежим снегом, едва угадывалась под ногами. Гамма шёл впереди, то и дело останавливаясь и вглядываясь в скалы. Он что-то бормотал себе под нос по-итальянски, но никто, кроме Суворова, не понимал его слов. Александр Васильевич, как и вчера, шёл всё время рядом с проводником. Фельдмаршал был спокоен и сосредоточен, словно этот переход был для него обычным делом. Только иногда, когда ветер особенно сильно бил в лицо, он прикрывал глаза и плотнее закутывался в сюртук.

– Синьор генерал, – обратился к нему Гамма, останавливаясь и указывая рукой вверх. – Там, на той вершине, французский пост. Маленький, человек двадцать. Но они нас увидят. Если мы пойдём напрямую, они успеют предупредить гарнизон в долине.

Суворов прищурился, вглядываясь в скалы. Действительно, на вершине, саженях в трёхстах выше, виднелись еле заметные фигурки часовых.

– Что предлагаешь, друг мой? – спросил он.

– Надо послать людей в обход, – ответил Гамма. – Вон там, – он указал на узкую расщелину, – можно близко подобраться. Тропы никакой нет, но ваши егеря пройдут, я видел, как они ходят. Они зайдут французам за спину и снимут пост без шума.

Суворов обернулся к Егорову:

– Алексей Петрович, не разумеешь по-местному? На той вершине, со слов проводника, пост неприятельский в два десятка штыков стоит. Чтобы не сообщили раньше времени о нас начальству, нужно разбить его. А подступить лучше по той вон расщелине. С этим делом только твои егеря справятся.

– Слушаюсь, ваше сиятельство, – козырнул Егоров. – Есть разбить пост. Лужина ко мне! – отдал он указание следующему по пятам Никите.

Выслушав приказ, фельдфебель молча кивнул и поспешил к своим. Через несколько минут пара десятков егерей из Дозорной роты скрылись в расщелине. Прошло около часа. Войска замерли в ожидании, стараясь не шуметь. Наконец наверху на тропе мелькнула фигура, и до головы колонны долетел короткий свист – условный сигнал.

– Пошли! – скомандовал Егоров.

Колонна двинулась вверх. Когда передовые поднялись на вершину, французского поста уже не было. Пятеро солдат во главе с унтер-офицером лежали на камнях, остальные, связанные по рукам и ногам, сидели у скалы, испуганно глядя на охраняющих их егерей.

Лужин, вытирая тряпицей окровавленный кинжал, коротко доложил:

– Под скалой заряд пороховой был заложен, ваше превосходительство, фитиль мы там сдёрнули. Караул чисто срезали. Тех, кто пытался стрелять, пришлось успокоить. Остальные живые, можно допросить.

– Потом, – махнул рукой Егоров. – Сейчас главное – идти дальше. Вяжите их и тащите с собой. В долине разберёмся.

Несколько часов занял труднейший спуск. За очередным распадком, наконец, открылась широкая долина, залитая солнечным светом. Внизу зеленели луга, виднелись деревеньки, паслись коровы. Контраст с ледяными скалами, только что оставленными за спиной, был разительным.

– Гляньте, братцы! – закричал Кузька, показывая рукой вниз. – Трава! Кругом зелёная трава, деревья и дымок над домами!

– Воистину, после такого – край обетованный, – выдохнул Южаков, с трудом веря своим глазам. – Вот ведь только сквозь пургу брели.

Впереди была жилая равнина, но до неё нужно было ещё добраться. Тропа, размытая дождями, превратилась в скользкое месиво. Люди падали, скатывались вниз, поднимались и снова шли. Мулы скользили, теряли вьюки, и егерям приходилось снова и снова поднимать поклажу, перевязывать ремни, подталкивать усталых животных. Отделение Чижова, помогавшее тащить разобранную гаубицу, особенно тяжело пробиралось по затяжному спуску. Один из мулов, поскользнувшись, рухнул в пропасть, увлекая за собой самую тяжёлую часть орудия.

– Стой! – закричал ефрейтор. – Не подходи к краю! Ваше благородие, гаубица сорвалась!

Вьюгов подбежал к обрыву, заглянул вниз. В ста саженях, на острых камнях, лежал разбившийся мул. Орудийный ствол, вывалившись из вьюка, уткнулся в скалу.

– Пропала, – глухо произнёс он. – Одной гаубицей меньше. Эту точно теперь не достать. Ладно, братцы, не убивайтесь. У нас ещё две есть. Как зеницу ока их берегите.

К вечеру колонна, измотанная до последней степени, наконец втянулась в село. Местные жители, завидев русских, попрятались по домам, но несколько стариков всё же вышли навстречу, разглядывая усталых солдат. Гамма переговорил с ними, потом подошёл к Суворову.

– Синьор генерал, это Мутенская долина, – оповестил он. – Дальше, за теми дальними горами, Швиц. Но я слышал от местных жителей, что там французы. Много французов. Целая армия. И они ждут вас.

Суворов нахмурился:

– Откуда они знают?

– Они говорят, что несколько дней назад пастухи слышали стрельбу с северной стороны. Сильную стрельбу. А потом в Мутен пришли беженцы и сказали, что русские, которые были под Цюрихом, разбиты.

Фельдмаршал молчал, глядя на заходящее солнце.

– Ладно, – промолвил он наконец. – Завтра разберёмся. А сегодня – отдыхать. Всем отдыхать.

Лагерь разбили прямо на окраине деревни. Костры зажглись, как только стемнело. Солдаты впервые за трое суток могли снять промокшую одежду, обсушиться и перевязать раны.

Отделение Горшкова расположилось у большого камня, за которым быстро развели огонь. Южаков, не обращая внимания на усталость, подвесил на костровой шест котелки и принялся заваривать толкан.

– Эх, хорошо-то как, – блаженно произнёс Лыков, вытягивая ноги. – Все жилы ломит, но ведь живой. А мог бы там, на перевале, у этого моста Чёртова, как Егорка наш, остаться.

– Ты, Тихон, не каркай, – осадил его Горшков. – Живой – и ладно. Завтра, может, ещё тяжелее будет. Слыхал, что Гамма Суворову говорил? Французы нас большим числом впереди ждут.

– Пусть ждут, – отозвался Капишников. – Нас кто только не ждал. И турки, и ляхи, и эти безбожники тоже теперь. Всех били, и их разобьём.

Кузька, закутанный в башлык, сидел рядом и молча глядел на огонь. Он думал о том, что всего несколько дней назад они были в Италии, где светило жаркое солнце и можно было не заботиться о постое. А теперь – снег, ветер, холодные камни, и впереди новые кровавые бои.

– Дядька Тихон, – спросил он вдруг, – а домой мы точно вернёмся? Неужто есть выход из этих гор?

– Конечно вернёмся, – уверенно ответил Лыков. – И выход обязательно найдём. Главное – живыми остаться. А для этого шустрить нужно и друг за друга держаться. Враг в тебя стрельнуть хочет, Кузя, ты быстрей его выцеливай. Штыком норовит ткнуть – раньше его коли. Да что я тебе объясняю, ты уже и сам хваткий, вон как за тем тоннелем двух французов одолел.

– А ты неужто видал, дядь Тихон?

– Конечно видал, – кивнул тот. – Я со своим справился и к тебе на подмогу. А ты уже и сам.

– Ну да, повезло, – тихо произнёс Кузька, – в стволе пуля была, а так бы там и остался.

Прошло два дня. Армия, измотанная переходом через Росшток, наконец-то пришла в себя. Люди обсушились, починили сколько было возможно обувь и мундиры, почистили оружие. В долине запахло дымом, варёной кашей, конским потом – тем привычным запахом походной жизни, которая начинается, когда войска останавливаются на долгий привал. Но покой этот был тревожным. По лагерю от одного к другому костру разлетались слухи: французы впереди, французы сзади, французы везде. Казачьи разъезды уходили и возвращались, привозя с собой сбивчивые, тревожные вести.

– У Швица их видимо-невидимо, – рассказывали одни.

– Большие силы перевал перекрыли, – добавляли другие.

– А наши? Где наши? Корпус-то Римского-Корсакова где? Не видели? Может, канонаду слышали? – расспрашивали их.

– Не видали, не слышали, – качали те головами. – Тихо, братцы, только француз кругом…

К полудню второго дня в село, где разместился штаб русской армии, на рысях влетел дальний казачий дозор. Лица у всех были хмурые, запылённые, глаза ввалились от усталости. С собой казаки привезли двух пленных. Хорунжий, соскочив с коня, бросил поводья подбежавшему вестовому и, прихрамывая, поспешил к крыльцу. Там его уже встречал адъютант фельдмаршала.

– Ну?! – коротко спросил он.

– Плохо, вашвысокоблагородие, – ответил командир казаков, переводя дух. – У Швица сам генерал Массена стоит. Силы несметные. Французы пушки на высотах выкатили, пехоты нагнали. Пикет мы их разбили, двух живьём взяли, а остальных в капусту порубили. У меня Ермак в полусотне из грамотных, чуток толмачит по иноземному, вот по горячему и расспросил, пока они сговорчивые. Если он правильно понял, что те лопотали, наш генерал Корсаков был недавно разбит под Цюрихом. Наголову. Дескать, сам Массена его там разгромил, а австрийцы бежали за реку, бросили наших. Так что мы одни тут, вашблагородие.

Ставраков, выслушав весть, потемнел лицом.

– За мной, хорунжий, – бросил он, разворачиваясь. – Сам их сиятельству всё доложишь. И пленных тоже с собой.

Через час по селу и предместьям, где разбили лагерь войска, побежали вестовые созывать начальство.

Штаб Суворова располагался в женском монастыре Святого Иосифа. Здание было старым, сложенным из грубого серого камня, с узкими окнами-бойницами и массивными дубовыми дверями, окованными железом. Внутри пахло ладаном, воском и холодной сыростью. Высокие сводчатые потолки терялись в полумраке, и только тусклые свечи на длинном столе трапезной комнаты бросали колеблющийся свет на лица генералов, стоявших вдоль стен. У разложенной на столешнице карты замер, пристально разглядывая пометки, фельдмаршал. За его спиной стоял великий князь Константин Павлович. Он был бледен, держался прямо, губы плотно сжаты, взгляд его перебегал по лицам присутствующих, словно ища в них ответы. Генералы стояли молча.

Ещё раз окинув взглядом карту, Суворов поднял, наконец, глаза.

– Господа, – начал он, и в комнате стало ещё тише. – Вы уже и так всё знаете. Наш генерал Корсаков у Цюриха разбит, Хотце убит. Австрийцы эрцгерцога Карла из Швейцарии ушли. И теперь французы сомкнулись вокруг нас. Мы в мешке, господа. – Он помолчал, оглядывая лица генералов. – Помощи ждать нам не от кого. Впереди – Швиц, занятый главными силами Массены[21]. Сзади – перевал, через который мы едва прошли. Справа – горы. Слева – горы. Мы в западне.

В комнате тихо потрескивали свечи. Кто-то тяжело вздохнул. Кто-то перекрестился.

– Я собрал вас, господа, чтобы спросить: что делать? Отступать? Назад? Той же дорогой, через те же перевалы, которые мы только что с таким трудом и кровью отобрали у врага. Или пробиваться с боем через Массену?

– Назад нельзя, – раздался голос Багратиона. – Там Лекурб, ваше сиятельство. Он вновь занял южные перевалы с тоннелем и теперь уж точно подорвёт мост. Назад – верная смерть.

– Впереди – тоже смерть, – буркнул Розенберг, не поднимая головы. – У Швица, князь, нас ждёт сам Массена, и под его началом, говорят, шестьдесят тысяч солдат.

– А у нас двадцать, усталых и вымотанных до предела, – добавил кто-то из темноты.

– Выходит, куда ни пойди – всюду смерть! – воскликнул Багратион. – Выбор у нас невелик, господа. Но если уж умирать, то, как по мне, – лучше лицом к врагу, наступая!

Суворов, усмехнувшись, покачал головой.

– Хорошо сказано, князь. Только куда всё же идти? Что ты думаешь, Вильгельм Христофорович?

– Я за то, чтобы идти на восток, ваше сиятельство, – подал голос Дерфельден. – В Гларус, а там ждёт перевал Прагель. Если мы его возьмём и прорвемся, то потом выйдем к Линту. А там австрийцы генерала Линкена и провиантские магазины. Путь невероятно сложный в такую пору, но, похоже, другого у нас нет.

– Австрийцы, – Суворов горько усмехнулся. – Австрийцы, которые нас здесь бросили. Австрийцы, которые обещали мулов и не дали. Австрийцы, которые знали, что дороги нет, а молчали. Опять на них надеяться? Егоров, что ты скажешь?

– На них нет надежды, ваше сиятельство, – ответил Алексей. – Но через Прагель – единственный верный путь. И армия под вашим началом его преодолеет.

Суворов встал, подошёл к окну. За стеклом, в сером, тяжелом небе, кружились снежинки. Они падали медленно, словно нехотя, и таяли, не долетая до земли. Фельдмаршал стоял так долго, и никто не решался нарушить тишину. Наконец, он обернулся. Лицо его было спокойно, но в глазах горел тот особый, суровый огонь, который знала вся армия.

– Я перед советом получил донесение от генерала Линкена, – произнёс он, и голос его был ровным, почти будничным. – Он подтверждает известие казачьего дозора, что Корсаков разбит. Кроме того, убит Хотце, а его самого теснит Молитор, и он долго под его напором не устоит. Вся Швейцария теперь французская, а все планы вести наступления от Верхнего Рейна на Париж рухнули. Вы знаете, господа, почему мы опоздали? Почему мы не успели к Швицу и почему не соединились с Корсаковым?

Он перевёл дух.

– Потому что нас задержали в Таверне на целых пять дней. Пять таких нужных дней мы просто ждали мулов, которые нам обещали австрийцы. Пять дней мы простояли у подножия Альп, когда каждая минута была на счету. И это – не случайность. Это, господа, предательство. Роковая и злонамеренная оплошность Вены! Так я это называю.

– Знали?! – воскликнул гневно Розенберг. – Австрийцы знали, что нас в ловушку ведут, и молчали? Что дороги нет? Что мулов не будет?!

– Предали и бросили, – тихим, надломленным голосом произнёс Суворов. – Бросили здесь, в горах, без дорог, без провианта, подведя к многочисленному врагу.

В комнате стояла звенящая тишина.

– Линкен передал ещё одно, – продолжил после паузы фельдмаршал. – Генерал Массена, который разбил нашего Корсакова и австрийцев, публично обещал в течение нескольких дней взять меня в плен. Говорят, у этого молодца большие политические амбиции, не меньшие чем у Наполеона Бонапарта. Ему нужна сейчас громкая победа, и он решил, что русский Суворов станет его почётным трофеем. – Он усмехнулся, и усмешка эта была горькой. – Мы окружены горами… окружены врагом сильным, возгордившимся победою… Со времени дела при Пруте, при Государе Императоре Петре Великом, русские войска никогда не были в таком гибелью грозящем положении… Нет, это уже не измена, а явное предательство… разумное, рассчитанное предательство нас, столько крови своей проливших за спасение Австрии. Помощи теперь ждать не от кого, одна надежда на Бога, другая – на величайшую храбрость и высочайшее самоотвержение войск, вами предводимых… Нам предстоят труды величайшие, небывалые в мире! Мы на краю пропасти!

Совершенно неожиданно для всех фельдмаршал опустился на колени.

– Но мы – русские! с нами Бог! Спасите, спасите честь и достояние России и её Самодержца!.. спасите сына его! – воскликнул он, вздымая к генералам руки.

Первый раз в жизни Алексей видел стоящего на коленях Суворова, и на его лице были слёзы!

Дерфельден, старый вояка, шагнул вперёд. Голос его прозвучал твердо, без тени сомнения:

– Всё перенесём и не посрамим русского оружия, а если падём, то умрём со славою! Веди нас, куда думаешь, делай, что знаешь, мы твои, отец, мы русские!

– Мы русские! – раздались громкие голоса в трапезной. – Веди нас куда знаешь, Александр Васильевич!

– Благодарю! – порывисто воскликнул, вскакивая, Суворов. – Надеюсь! Рад! Помилуй Бог, мы русские! Благодарю, спасибо, разобьём врага! И победа над ним, и победа над коварством – будет победа!

В зале стоял шум множества голосов. Суворов поднял руку, призывая к тишине. На мгновение ему показалось, что даже полустёртые лики святых на фресках смотрят на него и ждут.

– Я верю, – произнёс он, оглядывая присутствующих горячим взглядом. – Верю, господа, что мы преодолеем все трудности, которые нам выпадут. Мы прорвёмся и совершим невозможное! А теперь общая диспозиция: пробиваться будем на восток, к Гларусу!

Фельдмаршал снова склонился над картой, водя пальцем по едва заметным линиям горных троп.

– Бригада Ауфенберга выступает первой, за ней – авангард князя Багратиона и дивизия Швейковского. Я с основными силами пойду следом.

Он поднял голову, окинул взглядом притихших генералов. Свечи догорали, пламя их колебалось, и тени на стенах двигались, точно живые.

– А Розенберг, – фельдмаршал повернулся к стоявшему у стены генералу, – останется здесь, в этой долине, вместе с Милорадовичем и Егоровым. Ваша задача, господа, прикрывать отход армии и держаться любой ценой, пока мы не пробьёмся на перевал Прагель.

– Слушаемся, ваше сиятельство! – воскликнули трое. – Есть держаться!

– Знаю, вы не подведёте, я верю! – воскликнул Суворов. – Помоги вам Бог!

Он перекрестился широким, размашистым крестом, поклонился на четыре стороны – но не иконам, кланялся генералам, солдатам, всей своей армии, что оставалась там, за стенами. Потом выпрямился, и лицо его, ещё минуту назад влажное от слёз, стало жёстким и собранным.

– Спасибо, господа. А теперь все по местам. Выступаем через два часа, как стемнеет. Время не ждёт.

Генералы зашевелились, загремели саблями, зашаркали сапогами по каменному полу. В дверях Розенберг придержал Егорова за локоть, отвёл чуть в сторону, чтобы их не слышали.

– Алексей Петрович, ситуация следующая, – произнёс он, понизив голос. – Как только основные силы армии начнут движение, Массена непременно об этом узнает. Скрыть отход не получится, у французов здесь большая сеть агентов. И весь удар придется на нас.

– Понял, Андрей Григорьевич. Значит, встаем в арьергардный порядок и готовимся к бою, не теряя времени, – ответил Егоров.

– Именно, – кивнул Розенберг. – Нам нужно выиграть время и не дать противнику сесть армии на хвост. Силы у Массены превосходящие, так что лобовое столкновение в растянутых колоннах исключено. Нам, генерал, нужна такая позиция, где численное преимущество французов будет нивелировано рельефом. Проведём рекогносцировку местности по пути отхода армии и найдём удобное, узкое место, где мы сможем закрепиться и сдерживать их до последнего. Там и расположим полки.

Ранним утром 19 сентября генерал от инфантерии Андрей Григорьевич Розенберг, оставив лагерь на попечение дежурных офицеров, выехал в сопровождении небольшой свиты к восточному выходу из Мутенской долины. Ему нужно было самому, своими глазами увидеть то место, где предстояло принять бой с превосходящими силами французов. Суворов, уходя на перевал Прагель с основными силами, оставил ему арьергард – семь тысяч измученных, полуголодных солдат, и приказал держаться любой ценой. А со стороны Швица, куда упиралась долина, по донесениям казачьих разъездов, расположился сам Массена с почти двадцатью тысячами отборных войск.

Андрей Григорьевич был генералом старой суворовской школы: не любил сидеть в штабах над картами, предпочитая своими глазами видеть поле будущего сражения. С ним рядом ехал Егоров. Фельдмаршал, уходя на перевал, распорядился, чтобы гвардейский егерский полк остался под началом Розенберга, и Алексей был рад этому решению.

Долина здесь, у восточной оконечности, заметно сужалась. Дорога, до этого довольно широкая и позволявшая развернуться целому батальону, сузилась, зажатая с обеих сторон крутыми, поросшими лесом склонами. Слева шумела горная река Муота, справа поднимались скалы, поросшие кое-где кустарником и редкими соснами. На холмистом склоне виднелись виноградники. Дальше, к Швицу, долина снова расширялась, но здесь, у восточного выхода, она превращалась в каменный мешок.

Розенберг остановил коня, окинул взглядом ущелье, потом повернулся к Егорову.

– Смотри, Алексей Петрович, – сказал он, указывая рукой на сужающийся проход. – Место здесь такое, что большому войску не развернуться. Французов много, это правда, но здесь их численное превосходство обернётся против них же самих. Полезут сюда из долины – и на каждый штык по фронту наш придётся.

– Как в казачьем вентере, Андрей Григорьевич? – спросил Егоров, внимательно вглядываясь в склоны. – Заманить в мешок, ударить с трёх сторон и бить, пока не побегут?

– Вот именно, – усмехнулся Розенберг. – Ты, я слышал, на Кавказе с такими ловушками сталкивался? Там горцы любят на узких тропах гостей встречать.

– Довелось, – кивнул Егоров. – Только там мы были в роли тех, кого заманивают. А вот здесь придётся самим этим же заниматься. Надо, чтобы француз поверил, что мы слабы, что отступаем в панике, и полез вперёд со всей своей силой. А когда втянется в это сужение – тут его и встретить.

– Так и сделаем, – Розенберг повернул коня обратно к лагерю. – Твой полк вместе с полком Кашкина вступает в сражение первым. Ваши егеря завяжут на широкой части долины перестрелку, патронов у вас не в пример больше, чем у остальных. Раззадорите хорошенько французов, пустите им кровь, а потом – ложный отход, и когда неприятель втянется вслед за вами сюда, к этому сужению, – мои полки ударят в штыки. Милорадович поведёт первую линию, я – вторую. Казаки Денисова в пешем строю с флангов насядут. Ударим так, что у Массены пятки засверкают.

Они поехали обратно, обсуждая детали. Алексей предложил поставить своих лучших стрелков на левом фланге, у реки, откуда открывался хороший обзор на всю долину, и на правом склоне, за скальными выступами. Их задача была в том, чтобы выбивать офицеров, внося сумятицу в наступающие колонны.

В центре, на дороге, в отдалении от основной цепи должны были встать под командой подполковника Хлебникова три роты: дозорная Осокина и стрелковые Бегова с Максимовым. Эти подразделения, являясь боевым охранением, первыми должны были принять на себя удар, а потом начать отход, ведя огонь и увлекая французов за собой.

– Свой конный эскадрон, ваше высокопревосходительство, хотел бы оставить в резерве на случай, если французы попытаются прорваться с фланга, – сказал Алексей. – Кони в нём отдохнули, многие вьюки всё одно опустели, так что для конного боя эскадрон пригоден.

– Не знаю, – протянул Розенберг. – Как тут кавалерией среди каменных теснин действовать? Казаков-то я всех спешил.

– Сто двадцать сабель всего в эскадроне, Андрей Григорьевич, – пояснил Егоров. – Большой конной массой тут действительно делать нечего, а этого числа для отчаянного броска, если что-то не так пойдёт, может и хватить.

– Ну-у, ладно, смотри сам, – отмахнулся Розенберг. – Хочешь держать свой конный эскадрон под рукой – держи. А с гаубицами у тебя что? У тебя ведь, я знаю, две после перехода через Росшток остались, пушки-то мы все бросили, куда их поставишь? Более у нас артиллерии никакой нет.

– У выхода из долины поставим, – ответил Алексей. – Там, где дорога сужается. Позиции для них определены. Навесным огнём из них бить не будем, переведём на прямую наводку. Как только французы втянутся в мешок, гаубицы ударят картечью в упор. Есть у меня ещё пионеры, у них несколько мин имеется в запасе, заложат их на подступах перед первой линией и рванут.

– Мины? – Розенберг удивлённо поднял бровь. – У тебя ещё и мины остались?

– Есть с десяток, – подтвердил Егоров. – У меня поручик Вьюгов берёг их для самого трудного часа. Если французы слишком плотно пойдут, можно подорвать их передние ряды, это собьёт боевой пыл, а там и штыки решат дело.

Розенберг одобрительно хмыкнул. Ему нравилась уверенность, с которой этот молодой генерал говорил о своих людях, о каждом роде войск, о каждой пушке и мине. Было видно, что Егоров знает свой полк до последнего солдата, знает, на что способно каждое подразделение и каждый офицер.

– Добро, Алексей Петрович, – кивнул он, – принимается, готовь своих. А я к Милорадовичу и Ребиндеру, объясню им диспозицию. Завтра чуть свет, я полагаю, француз покажется. Надо встретить его как положено.

Ночь после сражения в Мутенской долине выдалась тихой. Французы, потеряв убитыми и ранеными до пяти тысяч человек, не рискнули атаковать в темноте. Массена, оглушённый неожиданным разгромом, отвёл свою армию и занялся подсчётом потерь. Его разведчики доносили, что в русском лагере горят костры, а к Швицу потянулись русские интенданты, пытаясь скупить провиант в больших количествах. Всё указывало на то, что арьергард Розенберга не собирался покидать Мутенскую долину – слишком уж уверенно его люди себя вели.

О французских лазутчиках и рыскающих дозорах неприятеля на следующий день доложили Розенбергу, когда он зашёл в шатёр к Егорову.

– Алексей Петрович, всё сделали как я просил? – поинтересовался генерал, принимая из рук Никиты кружку горячего взвара.

– Так точно, ваше высокопревосходительство, – подтвердил Егоров. – Сразу, как только в лагере обустроились, провиантский обоз с охранением в Швиц отправил. Полковой интендант лично с ним поехал. Как вы и наставляли, нарочно шумели, громко торговались и спрашивали, где лучше целую армию на зиму разместить. Уверен, Массена уже знает, что мы остаёмся.

– Добро. – Розенберг, отхлебнув из кружки, поморщился – взвар был горячим и горьким. – Значит, как стемнеет окончательно, мы начинаем отход. Полковые командиры предупреждены, обозные вьюки увязаны. Вашему полку, Алексей Петрович, предстоит идти первым, за вами следом Милорадович со своими апшеронцами, потом я с основными силами. Казакам Денисова – замыкать. Всё делаем тихо, без единого выстрела. Пусть Массена ждёт удобного момента для нападения. Ему ещё свою армию в порядок приводить.

– Понял, Андрей Григорьевич, – кивнул Алексей. – А вот провиантом мы, ваше высокопревосходительство, так и не разжились – запасов его в Швице действительно нет. Всё выгребли ранее квартирующиеся войска. Только то, что у французов захватили, да и того чуть.

– Да знаю я, – усмехнулся Розенберг. – Но Массене знать об этом не обязательно. У нас теперь одна задача – через перевал Прагель пройти до Гларуса, где нас ждёт фельдмаршал. А там уж как Бог даст – и без запасов, глядишь, пробьёмся.

Колонны двинулись, как только стемнело. Шли без огней, стараясь не шуметь, разносился только глухой топот тысяч ног да изредка приглушённая команда офицеров. Впереди, россыпным строем, шли егеря, за ними, растянувшись на три версты, мушкетёрские полки с обозом, и в арьергарде, замыкая шествие, – казаки, которые вели в поводу не привычных к горам коней.

Отделение Горшкова шагало в авангарде. Лыков, припадая на ноющую ногу, то и дело оглядывался. Позади, в Мутенской долине, ещё горели костры – это казаки Поздеева, по приказу Розенберга, должны были поддерживать огонь до самого рассвета.

– Гляди, Ваня, – толкнул локтем Южакова товарищ. – Кострища-то как горят. Думает, поди, Массена, что мы тут сидим, а мы вона где уже топаем.

– Пусть думает, – буркнул шагавший рядом фельдфебель. – Нам бы сейчас до Гларуса дойти, а там уж фельдмаршал разберётся, куда дальше.

– А до Гларуса этого сколько, Авдей Никитич? – спросил Лыков.

– Да кто ж его знает, – поправив ремень штуцера, произнёс Милушкин. – Их благородие говорил – вёрст тридцать. А где тридцать – там, может, и все сорок. По горам-то это не по равнине топать.

За разговором они не заметили, как дорога начала подниматься. Сначала полого, потом круче, и вскоре тропа превратилась в узкий, едва заметный карниз над пропастью. Внизу, в темноте, шумела река, и этот звук, отражаясь от скал, создавал жуткое, многократное эхо.

– Держись правее! – прошептал Горшков, пропуская вперёд молодых. – Кузька, не спеши! Наумка, не зевай! Один шаг влево – и полетишь.

Кузьма, шагавший следом, прижался к скале, стараясь не глядеть вниз. Ноги его скользили по мокрым камням, сердце колотилось где-то в горле, но он шёл, не отставая, и только когда тропа ненадолго расширилась, выдохнул:

– Дядька Фрол, а долго нам ещё так?

– Сколько надо, столько и пойдём, – ответил Горшков. – Тридцать вёрст, говорит капитан, весь путь. Ты гляди под ноги, не отвлекайся.

К рассвету колонна вышла на небольшое плато перевала Прагель. Здесь, на высоте, ветер дул с такой силой, что люди с трудом могли удержаться на ногах. Розенберг приказал остановиться и дать передышку – люди валились с ног, и гнать их дальше без отдыха было смерти подобно.

Алексей, поднявшись на небольшой скальный уступ, оглядывал растянувшуюся колонну. Люди лежали прямо на камнях, укрывшись шинелями; кто-то, не снимая ранца и заплечника, сидел, прислонившись спиной к валуну. Рогозин с интендантскими раздавал сухари и последний запас панфорте – каждому поровну, неважно от чина, по четыре сухих тонких кирпичика и малому бруску.

– Горячего не будет, ваше превосходительство, – доложил он Егорову. – Толкан ещё немного есть в запасе, но воду греть нечем.

– Ладно, понял, Александр Павлович, – сказал Алексей. – Пусть хоть так передохнут. Дальше будет ещё хуже.

После изнурительного перехода отряд в небольшом городке Гларус встречал сам Суворов. Фельдмаршал, осунувшийся, но всё такой же живой и стремительный, обнял Розенберга, расцеловал Егорова и Милорадовича.

– Спасибо, господа! – крикнул он, оглядывая собранных командиров, и голос его, удивительно звонкий для семидесятилетнего, уставшего старика, перекрыл гул голосов. – Самого Массену разбили, дорогу ему заслонили! Теперь нам только лишь перевал Паникс одолеть – и мы в безопасности.

– Ваше сиятельство, – спросил Розенберг, – а провиант? Люди на одних сухарях. Еле дошли.

– Провианта нет, – ответил Суворов, и лицо его помрачнело. – Австрийцы генерала Линкена должны были ждать нас в Гларусе с запасами. Но их нет. Они бежали на юг от Молитора. Одна надежда теперь выйти к Паниксу. Там, за перевалом, уже французов нет и земли австрийцев, не тронутые войной. А пока у нас с собой только то, что в ранцах. Вьюки давно опустели.

Когда последние солдаты спустились с перевала Паникс в долину Переднего Рейна, армия, измученная, оборванная, но не сломленная, получила наконец передышку. Австрийский генерал Линкен, стоявший со своим корпусом у города Кура, выслал навстречу русским обозы с хлебом, мясом и фуражом.

Алексей, сидя у костра своего шатра, смотрел, как его егеря греются, сушат промокшие шинели, перебирают последние патроны.

Квашин, скинув сапоги, вытянул ноги к огню.

– Эх, ляпота, – произнёс он, блаженно щурясь. – Теперь бы до дому, а там и вовсе хорошо будет. В казарму свою хочу, к печке спиной прижаться, и чтобы запах ваксы от чищеных сапог в нос.

– До дому ещё дойти надо, – заметил Гнездилов. – Вона, сколько вёрст впереди.

– Дойдём, – отозвался Демьян. – Теперь-то уж точно дойдём, чай, не погонят более в горы. Хва-атит.

В те дни армия находилась в полной неизвестности относительно дальнейших планов государя. В штабах шептались: австрийцы, несмотря на все заверения, не собираются продолжать совместные действия, эрцгерцог Карл отвёл свои войска к Рейну, оставив русских одних в горах. Сведения эти, скудные и противоречивые, приходили вместе с курьерами из Вены и Петербурга, и никакой определённости не было. В первых числах октября Суворов собрал военный совет. Обстановка в районе Альп складывалась тяжёлая: французы, оправившись от удара в Мутенской долине, снова стягивали силы к Гларусу. Австрийцы, на которых так надеялись русские, снова урезали провиант, обещая давать его, только если армия Суворова начнёт боевые действия.

Седьмого октября Александр Васильевич собрал военный совет. Генералы, приглашённые в просторную крестьянскую избу на окраине Кура, сидели у стен молча, глядя, как фельдмаршал энергично, несмотря на свой возраст, расхаживает по комнате.

– Господа, – произнёс он, окидывая взглядом лежавшую на столе карту. – Положение наше известно. Эрцгерцог Карл, вместо обещанного содействия, увёл свои войска к Рейну. Корпус генерала Римского-Корсакова разбит под Цюрихом и отошёл далеко на восток в Баварию. Австрийцы, обещая помощь, урезают провиант, обещая его в обмен на согласие продолжить войну.

Он помолчал, обводя взглядом притихших командиров. Розенберг, сидевший рядом с Егоровым, хмуро усмехнулся. Багратион сжал эфес сабли и еле слышно выругался.

– Многократные уведомления, – продолжал Суворов, и голос его зазвучал жёстко, – подтвердили одно: эрцгерцог во всём откажет, как то и прежде чинил. Посему, господа, теряем мы всякую надежду на содействие союзников.

Он выпрямился, положил руку на карту.

– Кроме предательства, ни на какую помощь от цесарцев нам нет надежды.

– Что ж, ваше высокопревосходительство, – подал голос Дерфельден, – одни, выходит, мы тут?

– Одни, – подтвердил Суворов. – А посему наступательную операцию повелеваю более не производить. Войскам нашим надлежит тоже отойти на правый берег Рейна, привести себя в порядок и ждать дальнейших повелений государя.

Он посмотрел на карту, провёл пальцем по извилистой линии, обозначающей горный хребет, который они только что пересекли.

– В Италию и Швейцарию, господа, мы пришли спасать союзников, – произнёс он негромко. – Теперь будем спасать своих. Своих людей и свою честь.

Он поднял голову.

– Готовьтесь, господа. Через день выходим на восток.

Армия, оставив Швейцарию, двинулась к Боденскому озеру, где присоединила к себе остатки корпуса Римского-Корсакова, а оттуда – в долину Верхнего Рейна, предполагая расположиться на зимних квартирах. Вскоре после того, как войска разместились в окрестностях Аугсбурга, пришло известие, которое облетело полки со скоростью ветра: император Павел I, восхищённый беспримерным переходом через Альпы, пожаловал Суворову высшее воинское звание – генералиссимуса всех российских войск. Случилось это 28 октября 1799 года. В указе, подписанном в Гатчине, говорилось: «Побеждая повсюду и во всю жизнь вашу врагов Отечества, недоставало вам одного рода славы – преодолеть и самую природу; но вы и над нею одержали ныне верх. Ныне награждаю вас по мере признательности моей и, ставя на высший степень чести и геройству предоставляемый, уверен, что возвожу на него первого полководца нашего и всех веков».

В России до этого было лишь три генералиссимуса: Алексей Семёнович Шеин, получивший это звание от Петра I в 1696 году, Александр Меншиков в 1727 году (удостоен чина при юном императоре Петре II, но вскоре лишен всех званий и сослан в Сибирь), и принц Антон Ульрих Брауншвейгский – в 1740-м (принц, отец императора-младенца Иоанна Антоновича. Чин был скорее политическим жестом; после переворота Елизаветы Петровны был его лишен). Но в отличие от них Суворов заслужил своё звание не положением при дворе, а боевыми подвигами.

Император, передавая рескрипт для вручения графу Ростопчину, произнёс: «Другому этой награды было бы много, Суворову мало: ему быть ангелом».

В штабной палатке, где собрались офицеры, Суворов прочитал указ негромко, почти буднично, но когда закончил, голос его дрогнул. Генералы молчали, и только потом, словно очнувшись, разом заговорили, зашумели.

– Ваше высокопревосходительство, какая честь, какая награда! – начал было Милорадович, но Суворов перебил его:

– Не мне одному – всем, кто в горах был! Без вас, господа, ничего бы не вышло.

Он обвёл взглядом собравшихся, задерживаясь на каждом: на Розенберге, на Милорадовиче, на Ребиндере и Денисове, на Поздееве и Егорове, на всей дюжине соратников.

– А совсем скоро, господа, – произнёс он с улыбкой, – поглядим, кого ещё милостивый государь жалует. В те же дни вышел ещё и другой указ о награждении всех, отличившихся в Швейцарском походе. Нижним чинам, проявившим беспримерную доблесть, жалуются серебряные «аннинские» медали на красной ленте. Унтер-офицеры из дворянского сословия, сиречь юнкера в кавалерии и подпрапорщики в пехоте, производятся в офицеры. Обер-офицеры получают милостью государя ордена Святой Анны на эфес шпаги, а согласно отдельным спискам – и Кавалерийские кресты Ордена Святого Иоанна Иерусалимского (третья степень). Штаб-офицеры получают «Анну» на шейной ленте, а несколько человек удостаиваются Командорского креста (вторая степень). По вам, господа, есть тоже отдельный список, который зачитают перед войсками. Ни один полковой командир без монаршей милости не остался. Готовьте войска к торжественному построению.

Сражение при Бассиньяно 1 (12) мая 1799 года, несмотря на свою тактическую неудачу, стало для русской армии не столько военным поражением, сколько болезненным, но крайне полезным уроком и громким сигналом тревоги. Этот бой, в котором русский арьергард едва не попал в ловушку из-за поспешности и несогласованности, обнажил главную проблему кампании: глубокий, почти антагонистический разрыв между стратегическими целями участников коалиции. Для Александра Васильевича Суворова война в Италии была лишь прелюдией к решающему броску. Победа при Адде и последовавшее за ней изгнание французов из Ломбардии и Пьемонта были для него не точкой, а запятой. В своих планах он видел себя уже на равнинах Франции, идя на Гренобль и Лион, чтобы затем в Париже продиктовать волю поверженной Директории. Однако этому грандиозному замыслу суждено было столкнуться с «каменной стеной» австрийской политики. Венский гофкригсрат – придворный военный совет Австрии – преследовал исключительно меркантильные цели. Для императора Франца II война была не только борьбой с революционной заразой, а ещё и удобным инструментом для расширения своих владений в Италии. Ему нужны были крепости Мантуя, Турин и Алессандрия, а не рискованный марш к неспокойным французским границам. Суворов осознал, что его лучшие части оттягиваются на изнурительные осады, а сам он все больше превращается в заложника союзнических интриг.

«Началось томительное бездействие… – писал в своих мемуарах участник похода Николай Грязев, с горечью описывая эту паузу, которая была как нельзя более кстати для деморализованного противника, давая ему время восстановиться. – …Хотя главнокомандующий мог собрать достаточные силы для окончательного завоевания северной Италии… и даже вторжения во Францию, но гофкригсрат рескриптами императора Франца постоянно ставил препоны наступательным планам Суворова и требовал предварительного овладения всеми крепостями и цитаделями в Италии».

Суворов, чья «…кипучая натура рвалась воспользоваться благоприятной обстановкой…», оказался скован по рукам и ногам. В одном из писем императору Павлу он даже просил отозвать его из Италии, не в силах более выносить эту ситуацию, когда победы ускользали сквозь пальцы из-за мелочной опеки и препон союзников. Как отмечал впоследствии великий военный теоретик Карл фон Клаузевиц, кампания 1799 года «принадлежит к числу наиболее важных и поучительных во всей военной истории» именно потому, что стала ареной столкновения двух противоположных военных школ: суворовской, наступательной, и австрийской, позиционной, скованной рутиной.

После Бассиньяно Суворов столкнулся с тем, что австрийцы всё чаще начали действовать за его спиной, вмешиваясь в управление армией. Гофкригсрат рассылал предписания его подчинённым, австрийским генералам, минуя самого главнокомандующего. Фельдмаршал узнавал об этом постфактум – от самих генералов, которым приходили эти распоряжения, и с горечью убеждался, что его превращают в декорацию или марионетку. Он требовал от Вены одного: прекратить мелочную опеку и дать ему свободу манёвра, но всё время натыкался на глухую стену. Однако у Суворова не было времени на дипломатические баталии и интриги: на юге Италии назревала новая угроза. Неаполитанская армия генерала Макдона́льда стремительно двигалась на соединение с потрепанными, но сохранившими боеспособность войсками Моро. Цель французов была проста: взять союзную армию в клещи и наголову разгромить в одном генеральном полевом сражении, после чего весь Пьемонт и Ломбардия вновь оказались бы в их руках.

Однако Суворов опередил противника на считаные дни, а возможно, и часы. Узнав о движении Макдональда в сторону реки По, он, подобно опытному шахматисту, жертвует позицией, чтобы выиграть время. Оставив небольшой заслон против войск Моро, он бросает свою армию в беспримерный марш-бросок. Восемьдесят пять километров за тридцать шесть часов по страшной жаре – этот марш стал легендой! При тогдашних «нормах» требовалось большое мужество даже для того, чтобы решиться на подобные переходы. Но Суворов знал, что русская армия может его совершить, ибо её высокий моральный дух он подкреплял отличной подготовкой и образцовой организацией. Армия шла. Солдаты, сбивая ноги до крови, задыхаясь от пыли и неся на плечах ружья с ранцами, двигались вперёд с почти механической слаженностью. Вот где пригодился огромный опыт Александра Васильевича, не зря до начала боевого пути он пять лет (с 1756 по 1761 год) занимал должность в армейском интендантстве. Суворов до тонкостей знал, как важно вовремя доставить солдату провиант и боеприпасы, и это знание, помноженное на гениальное понимание тактики, и сделало его непобедимым.

«Суворов подымал войска ночью, пока не пекло солнце, – читаем мы в воспоминаниях очевидцев. – Походные кухни посылались под конвоем вперёд, так что люди были всегда обеспечены горячей пищей в момент прибытия на место». Каждая минута была рассчитана, каждая деталь продумана. Этот марш был не порывом отчаяния, а холодным, математически выверенным расчётом гения, который знал цену скорости. Однако цена эта была велика. Огромная армия растянулась: её авангард уже врезался в неприятеля, а задние колонны всё ещё пылили далеко позади. «Большая часть состава подразделений отстала за время марша, – свидетельствуют исторические хроники, – в ротах, по докладу Багратиона Суворову, осталось менее 40 человек». Тысячи людей падали от изнеможения, многие поднимались и шли дальше, потому что знали: сейчас нельзя останавливаться – впереди враг теснит их товарищей.

Сражение на Треббии стало самым кровопролитным и упорным за всю Итальянскую кампанию. Три дня русские и французские войска сходились в смертельной схватке. Суворовский план был безупречен в своей простоте и дерзости: сковать французов в центре австрийцами, а русскими частями нанести сокрушительный удар по левому флангу, выходя в тыл и уничтожая армию Макдональда по частям. Кульминация наступила на третий день. Утомленные непрерывными боями, русские полки в центре дрогнули под натиском свежих французских резервов. Участник сражения Я.М. Старков описывал этот критический момент с пугающей реалистичностью:

«Французы сосредоточивали все свои силы в напор против русских. Битва была на смерть. И вот часу в одиннадцатом утра Макдональд составил колонну из пяти тысяч человек. Под прикрытием сильной, адской пальбы с своих батарей, она перешла реку Треббию, и опрокидывая все преграды, прямо ударила в средину нашей линии и прорвала наш фронт».

Казалось, победа в руках у неприятеля, русские полки отступают. Но в этот момент на поле боя появляется ОН – Суворов! С криком «Заманивай! Заманивай!» фельдмаршал сам бежит вместе с солдатами около ста саженей назад, затем разворачивается и громогласно командует: «Стой! Хватит! Стой, братцы!» В тот же миг в дело вступила русская артиллерия, открыв по сбившимся в плотную массу французам уничтожающий огонь картечью. Воспользовавшись замешательством противника, Суворов тут же отдал приказ к атаке. С криком: «Назад! Чудо-богатыри!.. В штыки!.. Ура!.. С нами Бог! Вперед!» – он бросается на неприятеля со шпагой. Следуя его примеру, до этого отступавшие полки развернулись и в яростном порыве бросились в штыковую атаку. Французская атакующая колонна была смята и почти полностью уничтожена. Макдональд был обескуражен, решив, что в наступление пошли прибывшие с фельдмаршалом свежие силы русских. Одновременно Багратион возглавил атаку в обход с фланга. Деморализованные французы начали общее отступление.

Ставший очевидцем сражения тайный советник Егор Фукс был несказанно удивлён переменой, произошедшей в солдатах при виде Суворова. Желая постичь, откуда у измождённых до крайности людей взялись силы для контратаки, Фукс обратился с этим вопросом к давнему соратнику фельдмаршала Вилиму Дерфельдену. Ответ генерала поразил его ничуть не меньше: «Присутствие Суворова на поле боя заменяет тридцать тысяч человек», – без тени пафоса пояснил тот.

Разгром Неаполитанской армии был полным. Потери до восемнадцати тысяч убитых и раненых против шести тысяч у союзников (из них русских около двух тысяч). Множество французов при отступлении разбежалось. Много лет спустя Макдональд[23] скажет о своём поражении: «Я был молод во время сражения при Треббии. Эта неудача могла бы иметь пагубное влияние на мою карьеру, меня спасло лишь то, что победителем моим был Суворов».

Разгром Макдональда означал, что Франция потеряла последнюю надежду удержать Италию. Разбитые части Неаполитанской армии откатились к Генуе, где за стенами крепости укрывался и сам Моро с остатками своих войск. Суворов понимал: если на плечах отступающего врага ворваться туда, то французское присутствие в Италии можно ликвидировать одним ударом. Но вновь вмешался гофкригсрат. Австрийцы, не веря в саму возможность быстрого штурма Генуи и опасаясь оставлять в тылу не взятые крепости, потребовали немедленно приступить к их осадам. Суворов, связанный по рукам и ногам союзническими обязательствами и прямыми приказами из Вены, вынужден был подчиниться. Вместо решительного броска на запад армия расползлась по осадным работам. Французы получили драгоценные недели: Моро привёл остатки войск в порядок, подтянул подкрепления из Франции, и когда Суворов, наконец, смог двинуться к Генуе, вместо лёгкой победы его ждало ожесточённое сражение при Нови.

Новый главнокомандующий французской армией, молодой и подающий надежды генерал Бартелеми Жубер, присланный Директорией, чтобы переломить ход войны, понимал, что это его шанс прославиться – разбив великого русского полководца. Вдохновленный республиканским пылом, он повел войска в наступление.

Активные действия французов вызвали ответную реакцию Суворова. Передовым полкам было приказано не препятствовать продвижению противника с целью выманить его из гористой местности на равнину, где можно было бы использовать многочисленную конницу и артиллерию союзников. 3 (14) августа противники сблизились настолько, что сражение стало неизбежным.

Французская армия (38 тысяч человек) заняла позицию на высотах вокруг города Нови. Левый фланг примыкал к селению Пастурано, правый – к Серравале. Местность представляла собой гряду невысоких, но крутых гор; подступы были открыты и простреливались с господствующих высот. Всё это позволило известному военному историку и теоретику К. Клаузевицу сделать вывод о том, что «…позиция при Нови может быть причислена в фронтальном отношении к сильнейшим позициям…» Французские дивизии расположились так: в центре, у Нови, – Сен-Сир (8 тысяч); на правом фланге – Ватрен; на левом – Лемуан и Груши; в резерве – Клозель и Партуно. Общего резерва не было.

Суворов располагал 56 тысячами (русские и австрийцы). Его план, разработанный накануне: демонстративной атакой на левый фланг неприятеля отвлечь туда резервы, затем главным ударом русских корпусов пробить центр и правый фланг.

Союзные войска были развёрнуты следующим образом: корпус Края (27 тысяч) – у Фрессонаро, против левого фланга французов; авангард Багратиона (6 тысяч) и отряд Милорадовича (4 тысячи) – у Поцоло-Формигаро, против центра; корпус Дерфельдена (6 тысяч) и корпус Меласа (9 тысяч) – у Ривальты, для удара по правому флангу.

Сражение началось в 5 часов утра атакой австрийского корпуса Края на левый фланг французов у Пастурано. Край направил 3 тысячи человек в охват через долину Лемме. Французская дивизия Лемуаня встретила атакующих огнём, но под натиском превосходящих сил начала отходить. Жубер, видя наступление, прискакал на участок Лемуаня. В начале боя, когда он находился среди солдат, пуля тирольского стрелка попала ему в голову, и он упал мёртвым. Командование принял генерал Моро, оставшийся по просьбе Жубера на время при армии. Он немедленно приказал подтянуть резервы с центра и правого фланга к левому, чтобы удержать позицию.

Около 9 часов Суворов, убедившись, что резервы французов стянуты к левому флангу, бросил в атаку на центр (город Нови) авангард Багратиона и отряд Милорадовича. Французская дивизия Сен-Сира, занимавшая Нови, отбила две атаки. Суворов ввёл в бой часть сил Дерфельдена. После третьей атаки Багратион ворвался на окраины города, но дивизия Ватрена, отделившись от правого фланга французов, контратаковала Багратиона с фланга, заставив его отойти на исходные позиции. Преследуя отступающих, французы выдвинулись вперёд и подставились под удар основных сил Дерфельдена. Корпус Дерфельдена отбросил дивизию Ватрена, и бой в центре принял затяжной, ожесточённый характер. Французы удерживали высоты, неся тяжёлые потери.

К 5 часам вечера австрийский корпус Меласа, действовавший на левом фланге союзников, совершил глубокий обходной манёвр и вышел в тыл правому флангу французской армии. Удар Меласа с тыла совпал с новой атакой русских корпусов с фронта. Сопротивление французов, сжатых с трёх сторон, рухнуло. Армия Моро начала беспорядочный отход к Генуе. Союзная кавалерия преследовала бегущих до наступления темноты. Потери французов: от 10 до 12 тысяч убитыми, ранеными и пленными. Было захвачено 37 орудий и несколько знамён. Потери союзников: около 8 тысяч человек (из них примерно 2 тысячи русских).

Победа при Нови стала лебединой песней Суворова в Италии, блестящим апофеозом его заграничного похода. Но вместо того чтобы добить неприятеля в Генуе и совершить марш на Париж, как этого добивался сам фельдмаршал, он получил приказ, который сломал всю его кампанию. По настоянию Вены и вопреки всякой логике, русскую армию выводили из Италии и отправляли в Швейцарию. «Непобедимый никогда и никем в течение многолетней своей жизни в боях с врагами, но побежденный теперь коварством австрийского министра, двуличного немца Тугута, – дивный и единственный в мире полководец… повел своих богатырей в Швейцарию», – так писал об этом трагическом решении один из участников похода Я.И. Старков.

Швейцарский поход, начавшийся 10 (21) сентября 1799 года, превратился из военной операции в борьбу за выживание. Австрийцы, пообещав снаряжение, продовольствие и мулов для перевозки орудий, не предоставили и половины обещанного. Армия Суворова, привыкшая к маневренной войне на равнинах Италии, вступила в царство скал, туманов и ледяных рек. Штурм перевала Сен-Готард стал первым испытанием. Французский генерал Лекурб занял почти неприступные позиции. Путь вверх по скалам казался безумием. Но Суворов отправил колонну Розенберга в обход, через Дисентис, чтобы зайти в тыл французам, демонстрируя при этом своими основными силами фронтальную атаку. Самоотверженность русских солдат не знала границ. «Нам падало на ум, что, переходя их, мы должны будем биться с врагом сильным… терпеть голод и переносить все трудности пути по горным козьим тропам, сносить холод и чичер»[24], – писал Старков, описывая свои ощущения перед началом штурма. После трёх яростных атак в центре и обходного маневра отряда под командованием Багратиона перевал пал.

Кульминацией и символом этого похода стал прорыв через Урзернскую дыру и Чёртов мост. Французы взорвали пролет узкого моста, перекинутого через бурную реку Ройс. Казалось, путь отрезан. Однако русские солдаты, разобрав находившийся неподалеку сарай, связали бревна офицерскими шарфами и поясами, соорудив импровизированный настил. Под градом пуль, по этой шаткой конструкции, русские чудо-богатыри перешли пропасть и атаковали врага. Но когда, преодолев все мыслимые и немыслимые препятствия, Суворов спустился в долину и достиг города Альтдорф, его ждала страшная весть – корпус Римского-Корсакова, к кому он так стремился, оставленный австрийцами без поддержки, был наголову разбит маршалом Массеной под Цюрихом. Армия Суворова, окруженная со всех сторон превосходящими силами французов, без продовольствия и боеприпасов, оказалась в ловушке. Смысл труднейшего и изнурительного перехода через Альпы терялся.

Но не таков был Суворов, чтобы отчаяться. Окружение, голод, холод – ничто не сломило волю великого полководца. Он принял единственно верное решение – пробиваться сквозь горы и боевые порядки неприятеля. Бросая орудия, которые невозможно было везти по горным тропам, неся потери (около 4 тысяч убитыми и ранеными), русская армия совершила невозможное – она, измотанная тяжелейшим переходом, разбила в Мутенской долине армию Массены, чуть было не пленив его самого, и вырвалась из окружения. Более того, Суворов вывел из Альп около 1400 пленных французов – жест, подчеркивающий моральное превосходство русской армии даже в момент тяжелейшего отступления.

Попытки австрийской стороны предотвратить выход России из коалиции, включавшие запоздалое награждение Суворова орденом Марии Терезии I степени, не оказали на Суворова влияния. Эрцгерцогу Карлу, напомнившему Александру Васильевичу об обязанностях «искреннего и верного союзника» и пытавшемуся убедить его продолжить совместные боевые действия, Александр Васильевич ответил: «Я послал курьера в Петербург, увёл на отдых свою армию и не предприму ничего без повеления моего государя».

События в Швейцарии убедили русского императора в невозможности совместных действий с австрийцами. 11 (22) октября он направил Суворову два рескрипта, в которых сообщал ему о разрыве союза с Веной и приказывал готовить армию к возвращению в Россию. К рескриптам была приложена копия письма Павла I императору Францу I:

«Видя из сего, что Мои войска покинуты на жертву неприятелю тем союзником, на которого я полагался более, чем на всех других, видя, что политика его совершенно противоположна Моим взглядам и что спасение Европы принесено в жертву желанию распространить Вашу Монархию, имея притом многия причины быть недовольным двуличным и коварным поведением Вашего министерства… Я… объявляю теперь, что отныне перестаю заботиться о Ваших выгодах и займусь собственными выгодами Моими и других союзников. Я прекращаю действовать заодно с Вашим Императорским Величеством».

15 (26) ноября русская армия двинулась из Аугсбурга в Россию.

Швейцарский поход, не достигнув военных целей, стал величайшим нравственным триумфом русской армии и её командующего. 28 октября 1799 года за этот небывалый переход Александр Васильевич был удостоен высочайшего воинского звания – генералиссимуса российских войск. Суворов доказал, что его армия не знает равных, разгромив по частям лучшие силы Франции. Однако интриги союзников и разница в политических интересах привели к тому, что блестящие победы в Италии не были закреплены стратегически. Тем не менее подвиг, совершенный армией под руководством Суворова, навсегда остался в истории как пример того, на что способен русский солдат, ведомый гением, когда боевой дух и тактическое мастерство сокрушают не только врага, но и саму природу. Именно эти события, как отмечал Клаузевиц, остались для потомства «высоко поучительным памятником», символом того, что русскую армию можно предать, но нельзя победить.

Ссылка на сообщество Бу́лычева Андрея Владимировича ВК:

https://vk.com/writerbulychev