Кентавр дал воспитаннику прекрасное образование. Аполлон также немало способствовал его успехам. От отца и воспитателя Асклепий перенял искусство врачевания и достиг такого мастерства в хирургии и использовании лекарств, что ему стали поклоняться как основателю медицины. Одно из первых святилищ-храмов, посвященных Асклепию, создано на острове Кос. Там же возникла известная медицинская школа, воспитавшая немало выдающихся врачей Античности. Врачи косской школы считали себя потомками Асклепия и назывались Асклепиадами. Самым известным учеником этой школы стал отец научной медицины Гиппократ.

Асклепий родился от смертной женщины и потому считался полубогом, или героем. Известно, что Асклепий был не только великим врачевателем, но и мог оживлять мертвых. Согласно легенде Асклепий и богиня Афина поделили между собой кровь убитой ужасной горгоны Медузы. Капля крови из левой части горгоны мгновенно оживляла, а из правой – лишала жизни. Среди людей, оживленных Асклепием, летописи называют десятка полтора известнейших в Античности лиц. Самым выдающимся из них был спартанский законодатель Ликург, заложивший основы лаконских традиций и обычаев, благодаря которым Спарта стала могущественной и всемирно известной.

Бог царства мертвых пожаловался Зевсу, что какой-то лекарь Асклепий возвращает людей к жизни, воруя таким образом у него души мертвых. Зевс был скор на расправу – сверкнула молния, и наш герой пал мертвым. Однако Аполлон очень любил сына, который выказал себя чрезвычайно талантливой личностью. Когда Аполлон увидал сына мертвым, то разбушевался и в отместку убил циклопов, которые изготавливали для Зевса перуны-молнии. Разгневанный потерей своих оружейников, Зевс был готов навечно изгнать и сына в царство мертвых. Но мать Аполлона и супруга Зевса припала к ногам мужа и тот смягчил кару. В наказание Аполлон должен был год служить простым пастухом среди людей. Послушавшись матери, этот лучезарный бог смиренно снес наказание. После годичного покаяния Аполлон стал проповедовать умеренность, и на его храме в Дельфах появились известные изречения: «Познай самого себя» и «Ничего сверх меры».

Глядя на образумившегося сына, Зевс пожалел о своей горячности по отношению к внуку. Позднее он воскресил Асклепия, а его образ в виде фигуры с целительной змеею поместил среди звезд. Непременным атрибутом Асклепия являлась змея (или даже две), получавшая в храмах жертвенные приношения. В III веке до н. э. такая змея из святилища в Греции была привезена в Рим и помещена в храм, основанный вблизи города на одном из островов Тибра. Чрезвычайно интересно, что змея – универсальный символ практически для всех народов мира. Культ змеи отмечен в религиях различных этносов, населяющих Африку, Азию, Америку и Австралию с незапамятных времен. Еще более удивительно, что эта тождественность культа змеи в столь удаленных частях света появилась задолго до возможности длительных путешествий и сношений и потому возможность заимствования исключается.

У Асклепия было два сына – Подалирий и Махаон, оба искусные врачеватели, оба в полной мере овладевшие знаниями и опытом отца. Две дочери – Гигиея и Панакея – олицетворяли Здоровье и Целительство. От имени его дочерей родились слова «гигиена» и «панацея».

Залогом здоровья во времена Античности считалась верность общественному долгу. Для мужчины таким долгом была защита отечества, для чего практически до пожилого возраста они занимались физической и военной подготовкой. Для женщин долгом являлось рождение и воспитание детей. Понятие об истерии как болезни возникло из представления, что у нерожавшей женщины матка (hysteros) бродит по телу, страдая и мучаясь от бесплодия, вызывая при этом разнообразные болезненные симптомы. Люди боялись совершать антиобщественные поступки, ибо карою являлись телесные и душевные болезни.

Асклепию (Эскулапу) было посвящено множество храмов (в Афинах, Коринфе, Пергаме и др.). Многочисленными чудесными исцелениями прославилось святилище в Эпидавре (VI в. до н. э. – IV в.). Там практиковался священный сон (лат. incubatio), и желающие получить исцеление должны были заснуть в специальной комнате внутри святилища. Во сне им являлся сам Асклепий и исцелял или давал указания, что для этого нужно сделать. Факты исцелений тщательно фиксировались на стелах внутри храма. Про Асклепия рассказывали, что, будучи еще человеком, он воскрешал умерших людей с помощью крови или особой травы. Аполлодор и Гигин приводят даже поименные списки тех, кого воскресил Асклепий. В чем именно состоял способ воскрешения с помощью травы и как это магическое действо было связано с пророчествами, рассказывается у Апулея в «Метаморфозах»: некий египетский пророк Затклас, помолившись «служителю богов», положил на грудь и на уста умершему особую траву, затем помолился молча, повернувшись к востоку, и после этого юноша ожил и рассказал, от чего умер.

Культ Асклепия был связан и с практической медициной. Например, в храме на острове Кос были найдены хирургические инструменты. Широкая известность чудес, совершенных Асклепием, давала повод античным критикам даже обвинять апостолов в плагиате.

В мифах об Асклепии так много житейских фактов, что нередко возникает чувство, что этот человек жил на самом деле. И это вполне возможно. Талантливый и умелый врач, излечивающий своими знаниями сотни больных, наверняка вызывал уважение окружающих. Благодарные люди стали приписывать ему чудодейственный дар. А уж позже молва создала ему божественную биографию. Мы этого никогда не узнаем, но иногда сквозь древние мифы можно рассмотреть реальные личности ушедших времен.

Основным его научным сочинением (по мнению исследователей, часть сочинений имеет другое авторство) является «Корпус Гиппократа» (лат. Corpus Hippocraticum). До Гиппократа люди были склонны связывать болезни, а тем более эпидемии, с немилостью богов. В Илиаде эпидемия, которая поразила греческую армию под Троей, приписывалась гневу Аполлона: если бога умилостивить, она прекратится. Авторы «Гиппократова корпуса» критикуют представления о божественном происхождении болезней, полагая, что любое природное явление имеет естественную причину. По их представлениям, возникновение болезней объясняется не вмешательством богов, а изменением состава четырех жидкостей организма – крови, флегмы (слизи), желчи и черной желчи.

«Корпус Гиппократа» был составлен в III веке до н. э. в Александрийской библиотеке. Литераторы, филологи, историки и врачи того времени объединили в один сборник 72 сочинения на медицинскую тему, написанных на греческом языке примерно в V–IV веках до н. э. Ни под одним из этих сочинений не было подписи автора.

Этот сборник охватывает широкий спектр медицинских тем, включая диагностику, терапию, хирургические подходы и этические аспекты врачебной практики. Содержит следующие сочинения: «Афоризмы», «Прогностика», «Эпидемии», «О воздухах, водах, местностях», «О переломах», «О ранах головы», «О древней медицине» и другие.

Сочинения «Гиппократова корпуса» придают огромное значение соблюдению правильного режима (греч. «диета»), под которым понимается не только диета в современном смысле, но и весь образ жизни больного. Трактат «О режиме» – самое раннее сочинение по профилактической медицине, он посвящен не только восстановлению здоровья в случае заболевания, но и его сохранению с помощью правильного режима. Знаменитый трактат «О режиме при острых болезнях», по-видимому, создан в косской школе, так как в нем критикуются воззрения медицинской школы в близлежащем греческом городе Книде. В косской медицине делается упор на индивидуальном подходе к больному и приспособлении лечения к его особенностям; специалисты же книдской школы предписывали определенное лечение всякому больному.

Знания анатомии и физиологии в этот период находились в зачаточном состоянии. Объяснялось это тем, что власти и общественность отрицательно относились к вскрытию трупов. Поэтому анатомия была известна главным образом благодаря изучению ран и травм. Однако в «Корпусе» имеется ряд работ по хирургии и травматологии: «О переломах», «О ранах головы» и др. Сочинение «О ранах головы» отличается точным описанием черепных швов и рекомендацией производить трепанацию черепа (вскрытие и удаление части кости черепа) во всех случаях контузии или трещины. Хотя о существовании кровеносных сосудов было хорошо известно, считалось, что по ним движется не только кровь, но и другие субстанции, функции сердца и различие между венами и артериями были неизвестны. Слово «артерия» уже применялось, но обозначало любые крупные сосуды, а также трахею. Считалось, что именно кровеносные сосуды переносят воздух, жизненная функция которого признавалась, ко всем частям тела.

Сочинение «О священной болезни» (эпилепсии) объясняло начало эпилептического припадка, как результат закупоривания кровеносных сосудов флегмой. Труднее всего оказалось объяснить, как усваивается организмом пища, превращаясь в ткани, кровь, кость и т. п. Самым распространенным было следующее объяснение: пища, например хлеб, содержит мельчайшие невидимые частички всех тканей организма, они отделяются друг от друга, а потом тело их соответствующим образом распределяет.

Гинекология и акушерство также не были обойдены вниманием, они рассматриваются в ряде сочинений, например в трактатах «О женских болезнях», «О болезнях девушек», «О семимесячном плоде», «О восьмимесячном плоде». Эти трактаты демонстрируют обширные знания; но практика явно опережала теорию и описания процессов размножения были ошибочны. Существовало мнение, что семя собирается из всех частей тела. Среди сочинений по акушерству есть трактат «О рассечении плода в матке», по которому виден высокий уровень профессионального мастерства врачей гиппократовой школы.

В «Корпусе Гиппократа», наряду с другими трактатами, присутствует текст, называемый «клятва». Его обычно и называют клятвой Гиппократа. Вот ее текст:

«Клянусь Аполлоном, врачом Асклепием, Гигиеей и Панакеей, всеми богами и богинями, беря их в свидетели, исполнять честно, соответственно моим силам и моему разумению, следующую присягу и письменное обязательство: считать научившего меня врачебному искусству наравне с моими родителями, делиться с ним своими достатками и в случае надобности помогать ему в его нуждах; его потомство считать своими братьями, и это искусство, если они захотят его изучать, преподавать им безвозмездно и без всякого договора; наставления, устные уроки и всё остальное в учении сообщать своим сыновьям, сыновьям своего учителя и ученикам, связанным обязательством и клятвой по закону медицинскому, но никому другому.

Я направляю режим больных к их выгоде сообразно с моими силами и моим разумением, воздерживаясь от причинения всякого вреда и несправедливости.

Я не дам никому просимого у меня смертельного средства и не покажу пути для подобного замысла; точно так же я не вручу никакой женщине абортивного пессария.

Чисто и непорочно буду я проводить свою жизнь и своё искусство.

Я ни в коем случае не буду делать сечения у страдающих каменной болезнью, предоставив это людям, занимающимся этим делом.

В какой бы дом я ни вошел, я войду туда для пользы больного, будучи далёк от всякого намеренного, неправедного и пагубного, особенно от любовных дел с женщинами и мужчинами, свободными и рабами.

Что бы при лечении – а также и без лечения – я ни увидел или ни услышал касательно жизни людской из того, что не следует когда-либо разглашать, я умолчу о том, считая подобные вещи тайной.

Мне, нерушимо выполняющему клятву, да будет дано счастье в жизни и в искусстве и слава у всех людей на вечные времена, преступающему же и дающему ложную клятву да будет обратное этому».

По окончании медицинского образования в РФ врачи дают «Клятву врача». Ее текст установлен статьей 71 Федерального закона «Об основах охраны здоровья граждан в Российской Федерации». И все-таки во всех европейских странах, как и в США, оканчивая медицинский ВУЗ, начинающие врачи дают клятву, восходящую по своим идеям и моральным принципам именно к клятве Гиппократа.

Здесь Галена назначают врачом гладиаторов храма Первосвященника Пергама. Это оказалось чрезвычайно важно для развития его врачебного таланта и искусства. Он следил за питанием гладиаторов, вправлял вывихи, обрабатывал и зашивал раны, а также контролировал общее состояние их здоровья. К тому же раны гладиаторов служили своеобразными окнами для наблюдения за внутренними органами. Это было очень ценно для изучения анатомии, так как в 150 году в Древнем Риме вскрытие человеческих тел было вне закона.

После семи лет работы врачом гладиаторов у Галена начинается следующий этап в жизни: он переезжает в Рим и становится придворным врачом при римских императорах – Марке Аврелии и Луции Коммоде. Но, несмотря на придворную службу, Гален продолжал писать книги и лечить бедных и богатых, свободных и рабов.

Имя Галена дало название целому направлению медицины – «галенизму». Остановимся на его основных моментах.

Гален Пергамский совершил революцию в понимании анатомии человека и системы кровообращения. Он подробно описал венозную и артериальную кровь. Обнаружил клапаны сердца, благодаря которым кровь течет в одном направлении. Активно пропагандировал кровопускание как лечение многих болезней. Этот метод использовался долгое время в Европе и до сих пор актуален в китайской народной медицине.

Именно Гален Пергамский впервые установил взаимосвязь между рационом питания и здоровьем. Во главу угла он поставил пульс пациента (подобное сейчас есть в китайской народной медицине). Сделал важным анализом, помимо крови, мочу пациента. Гален впервые доказал, что моча образуется в почках, а не мочевом пузыре. Название «мочеточник» тоже принадлежит ему.

Описал 7 из 12 черепных нервов.

Несмотря на то что Гален Пергамский был язычником, он проповедовал самые настоящие христианские ценности. Исследователи его работ утверждают, что он верил в единого Бога. Считал, что рукой врача всегда водит Бог. Этика Галена, как и Гиппократа – это категорический запрет помощи врача при абортах, как и осуждение эвтаназии и самоубийства. Почти два тысячелетия отделяют нас от времени, в котором жил Гален, а каждый, кто знаком с его трудами, удивляется тому, насколько они опередили время и помогли огромному количеству людей.

Подлинно великим врачом Гален стал в Риме. Император Марк Аврелий назначил его личным врачом своего сына Коммода. В Риме Гален написал сочинения, среди них «Трактат о назначении частей тела человека» и «Анатомия». К сожалению, большинство трудов Галена сгорело при пожаре.

Гален дожил до преклонного возраста и умер в царствование Септимия Севера. Он считается основателем этиологии – учения о причинах болезней. Он также установил, что анатомия и физиология – это 2 столпа научной диагностики.

Вклад Галена в изучение человеческого организма огромен, и его невозможно коротко пересказать. Важен и его вклад в фармакологию. Его лекарства носят название «галеновские препараты». Это средства, изготовляемые путём обработки растительного или животного сырья и извлечения из него нужных врачу веществ. К галеновским препаратам относят настойки, экстракты, линименты, сиропы, воды, масла, спирты, мыла, пластыри, горчичники. Гален разработал рецептуру употребляемого до сих пор косметического средства «кольдкрем».

«Народ жаждет лекарств», – ответил он на вопрос, зачем он изобрел столько снадобий. Хотя предпочитал лечить людей простыми физическими упражнениями.

Огромная просветительская деятельность Галена во многом определила дальнейшее развитие европейской медицины на многие века вперед. Ну а некоторые ошибки Галена по части анатомии были исправлены в XVI веке великим анатомом Андреасом Везалием.

Однако уже через несколько лет на Хорезм усилил давление правитель Газни грозный султан Махмуд. В 1008 году он потребовал, чтобы Мамун отправил своих ученых к нему. Тогда правитель Хорезма предложил им всем бежать. С этого момента для Авиценны наступает время постоянных странствований. Со своим другом он пересекает пустыню Каракумы, однако к концу путешествия он придет один, похоронив в дороге своего спутника.

В конце концов он нашел прибежище в Иране, у эмира Кабуса. Тут он начинает работу над главным трудом своей жизни «Канон врачебной науки». Однако беспокойная натура зовет его дальше и в 1023 году он прибывает в Хамадан. Излечив тут очередного эмира от недуга, он получает должность придворного врача, получает богатство и становится визирем. Вокруг него много завистников и недоброжелателей и из-за придворных интриг ему приходится снова бежать. Тем не менее ему не удалось избежать ареста и он провел в тюрьме около 4 месяцев.

После освобождения он отправляется в глубь Персии и приходит в Исфахан. Этот город был одним из самых крупных на Востоке с населением около 100 тысяч человек. Заняв место при дворе эмира, Авиценна снова оказался в привычной для него атмосфере ученых людей и поэтов. Исфаханский период его жизни характеризуется написанием огромного количества сочинений. Его ученики говорили, что он работал все ночи напролет, иногда позволяя себе бокал вина (что не характерно для мусульманина).

В 1030 году был завершен его врачебный «Канон». Он состоял из 5 томов:

1-й том: медицинская наука – описание острых хронических заболеваний, их диагностика, лечение, хирургия;

2-й том: рассказы о простых лекарствах природного происхождения;

3-й и 4-й тома: рекомендации лечения болезней человеческих органов, переломов тела;

5-й том: описание свойств сложных лекарств, как самостоятельного приготовления Авиценны, так и с указанием ссылок на древних врачей Европы и Азии.

Авиценна стал первым врачом, понявшим природу заразных заболеваний. Он впервые выдвинул идею о том, что некоторые болезни могут передаваться от человека к человеку через невидимые организмы. Он писал о «мельчайших животных», которые проникают в тело и вызывают болезни. Эта теория была революционной для своего времени, когда большинство болезней приписывалось дисбалансу четырех «жидкостей» в организме или божественному наказанию. Авиценна также предложил методы карантина и изоляции больных для предотвращения распространения заразных заболеваний, что стало основой современной эпидемиологии.

Авиценна внес значительный вклад в понимание анатомии глаза и механизма зрения. Он описал шесть мышц глаза, контролирующих его движения; выдвинул теорию о том, что свет не исходит из глаз, как считалось ранее, а наоборот, входит в них; предположил, что изображение формируется на сетчатке, что было подтверждено только в XVII веке европейскими учеными. Он первым описал катаракту и предложил метод ее хирургического лечения.

Авиценна внес огромный вклад в развитие фармакологии. Он систематизировал знания о лекарственных средствах, накопленные к его времени, и добавил множество собственных наблюдений и открытий. В «Каноне врачебной науки» Авиценна описал более 760 лекарственных средств, включая их свойства, способы приготовления и применения. Он разработал систему классификации лекарств по их действию на организм, которая оставалась актуальной в течение многих столетий. Одним из важнейших вкладов Авиценны в фармакологию было введение концепции «опытного испытания» лекарств. Он настаивал на том, что эффективность каждого лекарства должна быть подтверждена на практике, а не только теоретически. Он первым предложил использовать спирт для экстракции активных веществ из растений, что стало основой современной фармацевтической промышленности.

Авиценна значительно усовершенствовал метод пульсовой диагностики, который был известен еще в древней медицине. Он разработал сложную систему классификации пульса, выделив более 50 его разновидностей, и связал их с различными заболеваниями и состояниями организма. Он первым описал ряд нарушений сердечного ритма, включая экстрасистолию и фибрилляцию предсердий, которые были заново описаны европейскими врачами только в XIX веке.

В своих трудах Авиценна подробно описал анатомию мозга, включая его оболочки, желудочки и нервы. Он верно определил функции различных частей мозга, например, связал лобные доли с когнитивными функциями, а затылочные – со зрением. Также он первым описал ряд неврологических симптомов, включая паралич лицевого нерва и невралгию тройничного нерва, и предложил методы лечения этих состояний.

Авиценна говорил: «Врач должен обладать взглядом сокола, руками девушки, мудростью змеи и сердцем льва». Или: «Нет безнадежных больных. Есть только безнадежные врачи».

Умер он в возрасте 57 лет, во время военного похода, находясь в свите своего покровителя эмира Аллы Аддаулы. Похоронили его в Хамадане, где до наших дней сохранилась его гробница. Мавзолей Авиценны необыкновенно величественен – это прямоугольное строение с несколькими залами и возвышающейся над ним башней-конусом высотой 23 метра.

Там он оставался недолго, поскольку решил посмотреть мир и поискать свое местечко в нем. В своих книгах Парацельс пишет, что отправился в путь «куда глаза глядят». Он посетил чуть ли не все страны Западной и Восточной Европы, Северную Африку, Палестину, Константинополь и Россию. В каждой стране он не только беседовал с коллегами-медиками на высоконаучные темы, но и постигал премудрости народной медицины, посещая знахарей, повивальных бабок и цирюльников. Он нигде не оставался долго и только будучи в Париже задержался. Там студенты Сорбонны помогли ему тайно попрактиковаться в препарировании трупов. Однако это было очень рискованное дело – легко было попасть в лапы инквизиции и оказаться на костре. Поэтому молодой человек ушел дальше, в Лион, где определился бальзамировщиком к устроителю похорон. Там он изучил человеческий организм без лишней нервотрепки и в патологоанатомических подробностях. В целом Франция дала врачу бесценный опыт по изучению строения человеческого тела.

Затем он оказался в Польше, оттуда прошел в Валахию, потом в Долмацию и через море переплыл в Италию. Попал он туда в самый разгар Итальянских войн между императором Карлом V и французским королем Франциском I. Ауреол поступил хирургом в армию императора и вместе с нею вернулся в немецкие земли.

Слава безупречного хирурга и мага целительства, приобретенная странником за годы трудов на полях сражений, бежала впереди фон Гогенгейма. Так что неудивительно, что немецкие лекари ожидали возвращения его с великой тревогой. Знаменитый врач оказывался прямой угрозой кошельку подавляющего большинства врачевателей, а для придворных врачей – опаснейшим конкурентом.

Когда он вернулся в Базель, то обладал багажом практических медицинских знаний, несопоставимым с книжной теорией современных ему медиков. В Базеле тяжело заболел знаменитый гуманист и прославленный издатель книг Иоганн Фробен – у него неожиданно начались сильнейшие боли в правой ноге. Как ни старались местные врачи, но помочь больному не сумели. Ему грозила ампутация ноги. Тогда Фробен обратился за помощью к Парацельсу. Ауреол взялся за лечение, и Фробен быстро пошел на поправку.

Высокопоставленный Фробен имел возможность пристраивать своих друзей на доходные должности в Базеле, и вскоре Парацельс был назначен на вакантное место главного городского врача с высоким содержанием. Это назначение сразу принесло Ауреолу массу личных врагов. Главным городским врачом мог быть только профессор и в 1527 году городской совет назначил его профессором физики, медицины и хирургии Базельского университета.

В Базельском университете существовал формальный акт приема на должность преподавателя – кандидат обязан был принести присягу обучать студентов согласно установленным правилам. Профессор медицины должен был читать лекции, основываясь на трудах древних авторитетов Авиценны и Галена. Однако фон Гогенгейм отказался приносить такую присягу. Наоборот, он опубликовал собственный манифест, в котором обещал ежедневно по два часа преподавать студентам практическую и теоретическую медицину, но не по Авиценне и Галену (т. е. академически), а согласно своему опыту врача и хирурга. Одним из непререкаемых авторитетов медицины тех времен был древнеримский философ и врач Авл Корнелий Цельс. Его трактат в восьми книгах «Медицина» («De medicina») столетиями признавался неоспоримым университетским учебником. В дни своего непродолжительного профессорства Ауреол фон Гогенгейм получил прозвище Парацельс, т. е. «Превзошедший Цельса». Прозвище ему понравилось и прижилось. Поэтому его стали называть этим знаменитым именем.

Первая же лекция профессора началась с того, что он сразу отверг господствовавшую тогда гуморальную теорию здоровья и болезни. По этой теории состояние организма зависело от равновесия в организме четырёх жидкостей (телесных соков – гуморов) – крови, флегмы, черной и желтой желчи. Потому основными методами лечения столетиями оставались кровопускания и слабительные. Доктор фон Гогенгейм впервые в истории объявил с университетской кафедры, что целый ряд болезней вызван расстройством химических превращений, которые совершаются в организме. А потому лечить их следует при помощи веществ, которые приводили бы к восстановлению здоровых химических превращений. Так начиналась современная медикаментозная система лечения.

Между профессором-бунтовщиком и ректоратом сразу же началась ожесточенная борьба. Ауреолу запретили читать лекции в здании университета. Против него восстали не только городские врачи и университетская профессура, даже аптекари заняли их сторону. Могущественный аптекарский цех был недоволен тем, что вместо дорогих и сложных лекарств он прописывал своим больным простые снадобья, которые прекрасно излечивали людей, а при боли в печени вообще советовал пить пиво. Недоброжелательство и зависть окружающих заставили Парацельса отказаться от профессорской кафедры и вновь отправиться в дорогу.

Теперь он кочевал в основном по Германии, в каждом новом городе вновь встречая пациентов и успешно их излечивая. Обычно после исцеления больного, от которого местные светила медицины отказались, жители толпами шли к Парацельсу, а врачи-конкуренты добивались его изгнания. Переезжая из города в город, Парацельс успевал еще и писать научные труды. Естественно, он был сыном своего века и поэтому не только описывал болезни, но и сочинил, например, «Книгу о нимфах, сильфах, пигмеях, саламандрах, гигантах и прочих духах». Одним из первых швейцарский медик перешел от алхимии к химии, выделяя из лекарственных трав их целебный субстрат, который он называл «квинтэссенцией». Все труды Парацельса были опубликованы только десятилетия спустя после его смерти.

Последние годы жизни великий врач провел в Зальцбурге, где местный князь подарил ему маленький домик. Недруги-врачи достали его и там. По легенде, именно они подослали к Парацельсу наемных убийц, которые разбили доктору голову о придорожные камни. Зальцбургские доктора отказались лечить конкурента, и он умер через несколько дней. Ему было всего 47 лет.

У Везалия рано возник интерес к анатомии. В свободное от университетских занятий время он с огромным увлечением вскрывал и тщательно препарировал домашних животных. Эта страсть не осталась незамеченной: врач и друг отца Андреаса Николай Флорен порекомендовал ему обучаться медицине. В 1533 году Андреас отправляется изучать медицину в Париж. Здесь три-четыре года он занимается анатомией, слушает лекции итальянских врачей Сильвия и Жака Дюбуа. Везалий также посещал лекции «современного Галена», как называли лучшего врача Европы Фернеля, лейб-медика Екатерины Медичи.

Увлечение анатомией требовало практики на человеческом материале. Везалию для анатомических исследований необходимы были трупы умерших людей. Но с этим вопросом в то время были большие сложности. Это занятие, как известно, никогда не считалось богоугодным делом, против него традиционно восставала церковь. Увлеченный страстью научного исследования, Везалий отправлялся ночью один на кладбище, где разрывал могилы, доставал и вскрывал трупы.

В 1376 году в знаменитом университете Монпелье, где анатомия являлась профилирующим предметом, врачи получили разрешение от Людовика Анжуйского ежегодно анатомировать один труп казненного преступника. Для развития анатомии и медицины это разрешение было крайне важным актом. Впоследствии оно было подтверждено и Карлом VIII, который издал в 1496 году грамоту, в которой сказано, что доктора Монпельеского факультета имеют право «брать ежегодно один труп из тех, которые будут казнены».

Проучившись более трех лет в Париже, в 1536 году Везалий возвращается в Лувен, где продолжает заниматься любимым делом вместе с другом Г. Фризием. Свой первый связанный скелет Везалий изготовил с большими трудностями. Вдвоем с Фризием они похищали трупы казненных, иногда извлекая их по частям, взбираясь с опасностью для жизни на виселицы. Ночью они прятали части тела в придорожных кустах, а затем доставляли домой, где обрезали мягкие ткани и вываривали кости. Все это надо было делать в глубочайшей тайне. Другое отношение было к производству официальных вскрытий. Им бургомистр Лувена Адриан оф Блеген не препятствовал, он покровительствовал студентам-медикам и считал необходимым способствовать их обучению.

Случилось так, что Везалий вступил в спор с преподавателем Лувенского университета Дривером о том, как лучше производить кровопускание. По этому вопросу сложилось два противоположных мнения: Гиппократ и Гален учили, что кровопускание надо производить со стороны больного органа, арабы и Авиценна предлагали его делать с противоположной стороны от больного органа. Дривер высказался в поддержку Авиценны, Везалий – Гиппократа и Галена. Дривер возмутился дерзостью начинающего врача и резко ответил ему и с тех пор стал неприязненно относиться к Везалию. Везалий понял, что продолжать работать в Лувене ему будет трудно.

Он стал думать, куда лучше перебраться. Но подходящее место ему найти было нелегко. В Испании церковь была всемогуща; прикосновение ножа к трупу человека считалось осквернением умершего, и вскрытие было совершенно невозможно; в Бельгии и во Франции вскрытие трупов было делом тоже затруднительным. Везалий решил отправиться в Венецианскую республику, привлеченный возможностью получить там больше свободы для вскрытий. Университет в Падуе, основанный в 1222 году, стал подвластен Венеции в 1440 году, и там царила большая свобода. На торжественном собрании медицинского факультета Падуанского университета 5 декабря 1537 года Везалию присудили ученую степень доктора медицины. А после того как Везалий публично продемонстрировал вскрытие, сенат Венецианской республики назначил его профессором хирургии с обязательством преподавать анатомию. Он сделался профессором в 23-летнем возрасте.

В 1538 году Везалий опубликовал анатомические таблицы – 6 листов рисунков, сделанных учеником Тициана художником С. Калькаром. В том же 1538 году он предпринял переиздание трудов Галена и через год выпустил свои «Письма о кровопускании». Изучая труды своих предшественников, Везалий убедился, что они описывали строение человеческого тела на основании вскрытий тел животных, таким образом, передавая во многом ошибочные сведения. В течение четырех лет своего нахождения в Падуе Везалий пишет свой объемный труд «О строении человеческого тела» (кн. 1–7), который вышел в Базеле в 1543 году и был богато иллюстрирован. В нем приведено описание строения органов и систем и указано на многочисленные ошибки предшественников, в т. ч. Галена.

Этот труд Везалия явился началом современной анатомии; в нем впервые в истории анатомии было дано научное описание строения человеческого тела, основанное на экспериментальных исследованиях. Однако, будучи выдающимся анатомом, Везалий в то же время полагал, что носителем психического являются «животные духи», которые вырабатываются в желудочках мозга. Вместе с тем Везалий первым опроверг ошибочное мнение Галена и других своих предшественников о том, что в сердечной перегородке человека якобы имеются отверстия, через которые кровь переходит из правого желудочка сердца в левый. Он показал, что правый и левый желудочки сердца в постэмбриональный период не сообщаются между собой. Однако из этого открытия, опровергавшего галеновские представления о физиологическом механизме кровообращения, Везалий не сделал правильных выводов. Их впоследствии сделал Гарвей.

После опубликования труда «О строении человеческого тела» вокруг Везалия разразилась давно назревавшая буря. Его учитель, Сильвий, преклоняясь перед авторитетом Галена, считал неправильным все то, что не согласовалось с описанием или взглядом великого римлянина. Он написал памфлет на Везалия, и эта статья объединила врагов отца анатомии и создала вокруг его имени атмосферу общественного презрения среди консервативного лагеря ученых медиков.

В Падуе возникла общая оппозиция научным взглядам Везалия. Это привело к тому, что доведенный до отчаяния Везалий прекратил свою исследовательскую работу и сжег часть своих рукописей и материалов, собранных для дальнейших трудов. В 1544 году Везалий вынужденно перешел на поприще врачебной деятельности, на службу к Карлу V. Вскоре умер отец Везалия, сыну досталось наследство, и он решил обзавестись семьей. В январе 1545 года в Брюссель прибыл Карл V, и Везалий должен был принять на себя обязанности лечащего врача императора. Карл страдал подагрой, и Везалию приходилось прилагать немалые усилия, чтобы облегчить страдания императора. После отречения Карла V, в 1555 году, Везалий перешел на службу к его сыну Филиппу II. В 1559 году Филипп II со своим двором переехал из Брюсселя в Мадрид, и Везалий с семьей последовал за ним.

В эти годы Везалий подвергся новым преследованиям со стороны испанской инквизиции. Его обвинили в том, что, препарируя труп, он якобы зарезал живого человека. В конце концов врача-анатома приговорили к смертной казни. И только благодаря заступничеству Филиппа II казнь была заменена паломничеством в Палестину к Гробу Господню. На обратном пути из Палестины, при входе в Коринфский пролив, корабль потерпел крушение, и Везалий был выброшен на небольшой остров Занте, где тяжело заболел и умер 2 октября 1564 года, 50 лет от роду.

Надо сказать, что врачи со времен Древнего Рима считали разными жидкостями артериальную кровь, которая «разносит движение, тепло и жизнь», и венозную, «питающую органы». Инакомыслие было наказуемо: Мигель Сервет, который первым в книге «Восстановление христианства» описал малый круг кровообращения, был сожжен на костре вместе со своими книгами 27 октября 1553 года за критику христианских догматов.

В 20 лет Гарвей по обычаю того времени отправляется в пятилетнее путешествие во Францию, потом в Германию, а в 1598 году попадает в Падуанский университет. Там он посещает лекции знаменитого анатома Фабрицио д'Аквапенденте, который открыл в венах особые клапаны, но считал их не более чем деталью строения вен.

Гарвей стал думать о роли этих клапанов и начал с простейших экспериментов над самим собой. Туго перевязав свою руку, он увидел, как рука ниже перевязки вскоре затекла, вены набухли, а кожа потемнела. Потом Гарвей повторил опыт над собакой и, когда набухшая вена на лапе была надрезана, закапала густая темная кровь. Сделал надрез выше перевязки, но крови не было. Это подсказывало очевидные выводы, но Гарвей не спешил, а продолжил опыты и наблюдения.

В 1602 году Уильям получил степень доктора и поселился в Лондоне, где вскоре занимает место доктора в госпитале Св. Варфоломея. Благодаря дружбе с Фрэнсисом Бэконом он становится придворным врачом короля Якова I, а впоследствии почетным медиком при его дворе.

В 1616 году во время лекции Гарвей впервые высказал публично свою теорию о циркуляции крови с помощью сердца. Он впервые описал 2 круга кровообращения и утверждал, что кровь «циркулирует» непрерывно и центром кровообращения является сердце! Это опровергало теорию Галена о том, что центром кровообращения является печень. Гарвею понадобилось почти 15 лет экспериментов над собой и над животными для изучения и проверки своих гипотез. Ученый еще долго не решался публиковать результаты своих исследований из осторожности и продолжал опыты. Только в 1628 году выходит его «Анатомическое исследование о движении сердца и крови у животных». Всего 72 страницы, но они принесли ему славу и бессмертие.

В этой небольшой книге Гарвей обобщил результаты тридцатилетних опытов, наблюдений, вскрытий и раздумий. Содержание ее сильно противоречило многому из того, во что крепко верили анатомы и врачи не только давних времен, но и современники Гарвея. В ней он описал работу сердца как насоса. Кровь движется по кругам, все время возвращаясь в сердце, и этих кругов два. В большом круге кровь движется от сердца к голове, и вниз, ко всем внутренним органам. В малом круге кровь движется между сердцем и легкими. Общий путь крови: из правого предсердия – в правый желудочек, оттуда – в легкие, из них – в левое предсердие. Таким был малый круг кровообращения, который открыл ещё Сервет, но Гарвей не знал этого: ведь книга Сервета была сожжена.

Открытие Гарвея поначалу не было принято врачебным сообществом. Его подвергли уничижительной критике – противников было множество. Они заявляли: «Лучше ошибки Галена, чем истины Гарвея!» Но действующий король Карл I не поверил протестам и разрешил продолжить Гарвею свои исследования. Ученый под конец жизни дождался признания своего открытия. Для медицины и физиологии наступило новое научное время исследований. Открытие Гарвея означало коренной перелом в развитии медицинской науки.

В последние годы жизни ученый занимался эмбриологией, и в 1651 году Гарвей опубликовал «Исследования о рождении животных», где описал развитие зародышей и твердо установил, что все живое развивается из яйца. Из яйца развиваются не только животные, откладывающие яйца, но и живородящие. Гарвей не видел яйца млекопитающего – оно было открыто лишь в 1826 году русским ученым Карлом Бэром, – но смело утверждал, что и зародыш млекопитающих образуется из яйца. Семена растений приравнивались к яйцу животных.

«Все живое из яйца!» – гласила надпись на рисунке, украшавшем книгу Гарвея. Это было основной мыслью книги, которая нанесла тяжелый урон сторонникам самозарождения и любителям рассказов о зарождающихся в грязи лягушках и о прочих чудесах.

Уильям Гарвей умер 3 июня 1657 года в доме своего брата в Рохамптоне в возрасте 79 лет. Причиной смерти стало кровоизлияние в мозг из сосудов, пораженных подагрой. Произошла закупорка левой средней мозговой артерии, что привело к трагическому концу.

В своем окружении Гаен славился неординарным умом при огромном самомнении и полном отсутствии терпимости к иному мнению. Кроме того, он был склонен к мистике и верил в колдовство. Последнее часто оказывалось в резком противоречии с другими его взглядами. Новаторские научные идеи он воспринимал с трудом. Гаен оказывал сопротивление всем видам медицинских инноваций, например, высказывался против Альбрехта фон Галлера по тезисам чувственности и раздражительности, так как они полностью расходились с древними медицинскими принципами, предложенными Гиппократом. В 1774 году Гаен выступал ярым противником вакцинации от оспы, считая, что в этом больше вреда, чем пользы, хотя не в состоянии был предоставить доказательства прямой связи между вакциной и увеличением смертности. Столь сложные воззрения не помешали ему быть блестящим клиницистом.

Врача считали пионером в области реанимации. В те годы утопление фигурировало как одна из основных причин смерти, в XVIII веке создавали специальные спасательные бригады для попыток реанимировать сердце утопленника. Гаен, основываясь на анатомии и физиологии, ввел особый прием для вентиляции легких, который требовалось циклично повторять 12 раз в минуту. Усовершенствованную форму этого метода использовали при реанимации умирающего Авраама Линкольна. Технику по-прежнему рекомендует ВМС США в качестве способа вентиляции при реанимации после ядерного, биологического или химического оружия.

5 февраля 1776 года выдающийся клиницист скончался от кровоизлияния в мозг. Это произошло прямо на рабочем месте, когда он читал студентам лекцию по анатомии.

Джон Хантер увлекся экспериментальной хирургией и постоянно пробовал новые методы операций на животных. Хантер смог установить важную роль коллатерального кровообращения, что сыграло важнейшую роль при различных операциях, на которых производилась перевязка основной артерии конечности. До этого хирурги считали, что перевязка магистральной артерии ведет к гангрене конечности, и нередко производили ампутацию конечности вместо перевязки артерии. На основании своих экспериментов Хантер предложил лечение аневризмы с помощью перевязки приводящего артериального ствола. С помощью этого можно было избегать ампутации и сохранить конечность. Эти методы хорошо внедрились в военно-полевую хирургию. В 1757 году в Лондоне медицинскому обществу Джон продемонстрировал больного, у которого была артериовенозная аневризма плечевой артерии. В 1761 году он опубликовал работу на эту же тему. Также в 1757 году он впервые описал аневризму сердца.

В марте 1761 года Хантера призвали на службу в должности военного врача в британский флот, в то время была война между Францией и Англией (Семилетняя война). Тот опыт, который он приобрел на войне, он описал в «Трактате о крови, воспалении и огнестрельных ранениях», который достаточно долгое время был на вооружении военно-полевых хирургов. В этом трактате Хантером были сформулированы основы учения о ранах: положение о заживлении ран первичным натяжением и через нагноение. Хантер считается одним из основателей медицинской службы в британской армии.

В научном журнале «Медицинские комментарии» («Medical commentaries») в 1762 году была напечатана одна из первых научных работ Дж. Хантера «Положение яичка у плода и при врожденной грыже». В его исследовании был описан процесс опускания яичек из брюшной полости в мошонку, а также показана роль канатика (тяжа), на котором опускается яичко. В этом труде автор описал и процесс образования врожденных паховых грыж. Также Хантер во время занятий по морфологии двигательного аппарата описал ряд особенностей мышц конечностей, в частности мышечно-бедренный канал (canalis adductoris Hunteri).

Джон Хантер описал мышечный слой радужной оболочки глаза и ветвления обонятельных нервов. Также он интересовался артериальным кровоснабжением беременной матки. Он был первым, кто описал важность андрогенов в развитии простаты и доказал это путем кастрирования самцов животных. В 1763 году Хантер оставил военную службу. После чего он продолжил свои исследования в области хирургии, анатомии и физиологии. За высокие научные заслуги в 1764 году Хантер был избран членом Британского королевского научного общества Великобритании. Уже в декабре 1768 года Хантера назначают на должность хирурга госпиталя Св. Георгия. Параллельно с врачебной практикой он уделял достаточное время и занимался научной работой, участвовал в научных дискуссиях и преподавал.

В честь его имени назван ряд анатомических образований: связки Хантера – тыльные пястные связки кисти, Хантерова точка – топографо-анатомический ориентир в бедренном треугольнике; пучок Хантера – Хантеров канал на передней поверхности бедра; соединительнотканный тяж, который соединяет у зародыша нижний конец яичка с мошонкой и принимает участие в опускании яичка в мошонку. Благодаря знаниям нормальной и патологической анатомии Дж. Хантер изготовил достаточно большое количество патолого-анатомических препаратов, которые характерны для заболеваний: слипчивый плеврит, слипчивый перикардит, аневризма аорты и др. Хантер выполнил исследование по одной из самых важных проблем – по воспалению. Он разделил воспаление на слипчивое, язвенное и гнойное.

Джон широко занимался вопросами экспериментальной патологии, зачастую проводя эксперименты на самом себе. Известно, что врачи нередко производят эксперименты на себе, чтобы доказать свои научные гипотезы, методы лечения или же помочь больному. Вспомните рассказ «Попрыгунья» А.П. Чехова, в котором доктор Дымов отсасывал дифтерийные пленки у ребенка, чтобы тот не задохнулся, и в результате этого заразился сам и вскоре умер.

Доктор Хантер высказал научную гипотезу, что гонорея и сифилис являются производными одного контагия (заразного начала). И чтобы ее доказать, он привил себе выделение из уретры больного, страдавшего гонореей. Этим он пытался показать тождественность сифилиса и гонореи, которые, как он полагал, связаны с «венерическим ядом». В результате проведенного эксперимента у Джона появилась первичная сифилома, а в тех местах, где были прививки, появились язвы и опухли лимфоузлы. А через 2 месяца возникли проявления вторичного сифилиса – на миндалинах появились язвы и сыпь на туловище. При лечении препаратами ртути все эти явления у него исчезли. Как оказалось, его больной страдал не только гонореей, но и нераспознанным сифилисом. Таким образом Хантеру не удалось доказать тождественность двух главных венерических заболеваний – сифилиса и гонореи, но отрицательный результат тоже является очень важным для науки, не менее ценным, чем положительный. Результаты своих исследований по венерологии Дж. Хантер сообщил в опубликованном в 1786 году научном труде «Трактат о венерических заболеваниях» и выпустил ряд руководств по лечению венерических заболеваний.

Джон Хантер был ученым и врачом-практиком. В 1776 году он был назначен личным хирургом короля Георга III. А в 1783 году он становится членом Парижской королевской хирургической академии.

В 1783 году Хантер в Лондоне создал естественно-исторический музей. Там он выставил 14 тыс. экспонатов: все эти экспонаты он выполнял сам или покупал на собственные средства. Этот музей (под названием Hunter's Museum) существует до сих пор и находится в ведении Королевского хирургического общества. Одним из интересных экспонатов музея является препарат сонной артерии с язвенным атероматозом. Он был обозначен самим Хантером как «оссификация» (окостенение) – термина «атеросклероз» в те времена еще не существовало.

В последние годы жизни Хантер поставил себе диагноз – «грудная жаба», а также предсказал свою смерть во время приступа этой болезни. Ему приписывают сказанное то ли в шутку, то ли всерьез выражение, что «моя жизнь находится в руках любого негодяя, которому вздумается разозлить меня». На заседании совета управляющих, проведенного в больнице Св. Георгия 16 октября 1793 года, он перенес тяжелый сердечный приступ, упал, и умер.

Джон Хантер часто высказывал свое научное кредо: «Не задумывайся! Действуй, но будь терпелив и аккуратен».

Над Москвою стояли огромные столбы дыма. Ежедневно погибало больше тысячи москвичей. В качестве могильщиков использовали осужденных на каторгу колодников, беглых и различных душегубов, содержащихся в тюрьме. Грабежи, мародерство и ходившая рядом смерть доводили москвичей до полного отчаяния и ужаса. По Москве распространились вести, что у Варварских ворот есть чудотворная икона Боголюбской Богоматери, которая исцеляет болезнь. Толпы хлынули к Варварским воротам, теснясь в московских улицах и обильно заражая друг друга. Архиепископ Московский и Калужский, преосвященный Амвросий, опасаясь массовых заражений при лобызании иконы толпами, велел спрятать икону в одном из московских храмов. Слух о «похищении иконы, а заодно и всей церковной казны» мгновенно охватил толпу. Раздавались призывы: «Бей! Бей!». Самые лютые бунтари ринулись в Кремль, выломали ворота монастыря, где была резиденция архиерея. Не найдя почтенного старца там, они ринулась в Донской монастырь, вытащили несчастного первосвященника с хоров и безжалостно растерзали.

Пострадал во время бунта и сам доктор Д. Самойлович, лечивший больных в чумном бараке Данилова монастыря. Толпа злодеев схватила и беспощадно избила его. И затем, посчитав убитым, бросила. Государыня, узнав о ужасной смерти архиепископа Амвросия, обеспокоилась и отправила в Москву на усмирение бунта своего фаворита Григория Орлова.

Граф Орлов недаром слыл человеком отчаянной отваги и решительности. Он прибыл в Москву с толпой докторов и лейб-гвардией. Всю Москву разбили на санитарные округа, в каждом из которых был назначен свой врач. Мародеров и грабителей гвардейцы закалывали штыками, пытающихся бежать расстреливали из мушкетов. Москву окружили карантинные посты с больничками, на улицах пахло порохом, горелой полынью и уксусом. Чумные дома забивали досками с красным крестом, позднее окуривали изнутри жженой серой. Население было привлечено к возведению ограды вокруг города. Платили на работах невиданные деньги: гривенник женщине и пятиалтынный мужчине. Граф принимал меры с необыкновенной быстротой, работая по 18 часов в сутки с нечеловеческим напряжением и распорядительностью. Благодарная Екатерина велела выбить в честь Орлова памятную медаль с его изображением, на которой выбита надпись: «Россия таковых сынов в себе имеет», и еще: «За избавление Москвы от язвы в 1771 году».

Эпидемия чумы в Москве была повержена, хотя сама инфекция кое-где вспыхивала еще года два-три. Русский врач Д. Самойлович сыграл беспримерную роль в борьбе с чумой. Он работал одновременно в трех или четырех монастырях, превращенных в лазареты. Монахи самоотверженно ухаживали за чумными больными, иногда заражаясь от них и погибая. О самом Самойловиче рассказывают легенды. Он, ставя опыты по дезинфекции, надевал на себя вещи чумных больных, окуренные или пропитанные изобретенным им составом. Московские бедняки были вечно признательны ему за эти составы, спасшие их вещи и дома от неумолимого сожжения. Его труды были изданы в Европе, он был избран действительным членом двенадцати европейских академий, однако на родине Д. Самойлович был обойдён этим высоким званием.

В 1776 году Самойлович на собственные средства выехал на учебу в Страсбургский, а впоследствии – в Лейденский университет, где в 1780 году защитил докторскую диссертацию, названную «Трактат о сечении лонного срастания и о кесаревом сечении», которая была переиздана дважды. Также он опубликовал в Париже несколько своих исследований, в которых выдвинул некоторые новые предложения в сфере профилактики, диагностики и лечения чумы. Он находился в Западной Европе до 1783 года. Затем вернулся и с 1784 года руководил борьбой против чумы в Херсоне, Кременчуге, Елисаветграде, Одессе и в Крыму.

Франсиско Миранда, бывший в Крыму в свите Г. Потемкина в январе 1787 года во время подготовки к Таврическому вояжу Екатерины II, писал: «После ужина [в имении Потемкина на Бурульче] имел возможность не спеша побеседовать с доктором Самойловичем, описавшим признаки чумы, которую он, кажется, изучил лучше, нежели кто-либо иной до него. Он был весьма изобретателен в проведении микроскопных исследований, его теория является чрезвычайно убедительной, а рекомендуемые им прививки вполне доступны. Жаль, что он не съездил, как ему хотелось, в Константинополь и Египет, дабы проверить свои выводы».

Летом 1787 года турецкий султан снова объявляет России войну, и Самойловича срочно направляют в район боевых действий спасать раненых в районе Кинбурнской косы. В 1788 году он открыл в селе Витовка полевой госпиталь на тысячу человек, в котором стал главным врачом. В битве под Кинбурном Самойлович прямо на поле боя оказывал медицинскую помощь раненому А. Суворову.

До последних дней Самойлович боролся со страшной заразой – чумой. И каждый раз выходил победителем. А умер он в 1805 году от банальной желтухи. «От жестокой желчной лихорадки, сопряженной с холерическими припадками», – как было записано в медицинском заключении. Самойлович в общей сложности трижды заболевал моровой язвой – и каждый раз успешно выздоравливал. Не боялся ничего – ни заразы, ни пули, ни гнева начальства. Но, казалось бы, более слабого противника – желтуху – он одолеть не смог.

10 мая 1781 года Медицинская коллегия назначила Н.М. Амбодика возглавлять «повивальное дело» с обязанностью организовать подготовку повивальных бабок в «бабичьей школе» столицы. Амбодик-Максимович стал одним из родоначальников акушерского дела, именно ему принадлежит идея применения акушерских щипцов. Прямые и изогнутые стальные щипцы («клещи») с деревянными рукоятками, серебряный катетер и прочие инструменты были изготовлены по его собственным моделям и рисункам. Амбодик-Максимович подготовил и издал известный трактат «Искусство повивания, или Наука о бабьем деле». По его учебникам обучалось не одно поколение студентов, примечательным является тот факт, что он первым начал преподавание в медицинском университете на русском языке, до этого все лекции читались на латыни. Наряду с этим Амбодик серьезно занимался вопросами фитотерапии. В 1784 году ученым была издана книга «Энциклопедия питания и врачевания», представляющая собой богатейшее собрание описаний лекарственных растений. В своей врачебной практике этот ученый и врач отдавал предпочтение именно лекарственным травам, полагая, что чем более полным будет единство человека с природой, тем быстрее он сможет достичь гармонии и победить заболевание. Таким образом, Нестора Амбодика-Максимовича по праву можно считать родоначальником не только акушерства, но и фитотерапии.

В Петербурге было открыто несколько школ для обучения «бабичьему» делу. Нестор Максимович добился открытия при школах отделения для малоимущих рожениц, на которых обучение проводилось уже на практике. Роженицы здесь находились в прекрасных условиях, которые иногда не могли себе позволить даже обеспеченные люди: стерильные палаты, инструменты, обученный персонал и высокого уровня профессионал над ними. В своем родильном госпитале Н.М. Амбодику удалось достигнуть больших успехов. Так, родильная горячка, которая в те годы была основной причиной материнской смертности, снизилась до 5 % и держалась на таком уровне в течение многих лет.

На протяжении 7 лет, начиная с 1790 года, Амбодик был главным врачом Петербургского воспитательного дома. Он заказывал хирургические инструменты, химикаты и растительное сырье для лекарств, заверял счета аптеки, ходатайствовал о приеме на службу, отправлении на учебу своих сотрудников и повышении их жалованья, о создании особых условий для лечения и отдыха больных и ослабленных детей. Доктор занимался разного рода исследованиями и выступал против физических наказаний в вопросе воспитания детей. Также он старался донести пользу закаливания детского организма.

2 мая 1797 года, в царствование Павла I, «главнокомандующей над воспитательными домами» стала императрица Мария Федоровна. Особое внимание она уделила Петербургскому воспитательному дому. Выяснив, что до трети его питомцев включены в списки больных, императрица возмутилась и пригрозила увольнением медикам. Н. Амбодик посчитал, что его обидели незаслуженно, и попросил защиты у опекунов. Он объяснял, что приносимые в дом младенцы в большинстве своем нездоровы. При возвращении от деревенских кормилиц, у которых они проводили первые 2–3 года жизни, дети «покрыты чесоткой, различной сыпью, струпьями, шелудями, язвами и другими закожными болезнями», помещения дома слишком тесны, и вообще число больных зачастую «ни от начальников, ни от врачей не зависит». Совет не помог доктору, и тогда он написал прошение об увольнении.

При Александре I Нестор Максимович был удостоен статуса коллежского советника, не имея никаких государственных должностей. Даже после ухода его из больницы отделение, которое он возглавлял в прошлом, другие врачи оценивали очень высоко: все там было продумано до мелочей и с высоким уровнем комфорта для роженицы, младенца и медика. Он разработал специальную кровать для родов. Современники отмечали: «Замечательно здесь устройство родильной кровати. Эта железная кровать имеет, вместе с лежащею на ней постелью, вышину с лишком полтора аршина, так что акушер не имеет нужды нагибаться к родильнице. Верхний, обитый юфью, тюфяк составлен из нескольких кусков, могущих укладываться различно; в среднем куске сделана овальная выемка и в нее вставляется продолговатый довольно глубокий медный таз, края которого однакож стоят ниже уровня тюфяка… Новорожденному можно здесь немедленно сделать теплое купание… и тут же может ему удобно быть подана всякая помощь, в случае мнимой смерти». Амбодику принадлежит высказывание: «Солнце не должно дважды вставать над роженицей».

Последние годы жизни в Петербурге Н.М. Амбодик-Максимович проживал в собственном доме в Хлебном переулке, где он и скончался 24 июля 1812 года. Это произошло в самый разгар Отечественной войны 1812 года, всего за месяц до Бородинского сражения. Возможно, поэтому российские газеты не отозвались на смерть своего знаменитого соотечественника.

В XVIII веке ситуация в Европе изменилась, здесь впервые в истории людей к вакцинации от оспы начали принуждать. Сам доктор Дженнер в детстве, в школе, подвергся вариоляции. Однако в то время перед прививкой учеников шесть недель держали на голодной диете, периодически пускали кровь и ставили клизмы. Естественно, что такая вакцинация энтузиазма у народа не вызывала, ее всячески избегали, и показатели заболеваемости оспой снизить не удавалось.

И вот в 1796 году Эдвард Дженнер решил привить восьмилетнему сыну своего садового работника Джеймсу Фиппсу легко протекающую у человека коровью оспу. Материал прививки он взял из оспенного нарыва на руке доярки по имени то ли Сара, то ли Люси. Дженнер точно ее имя не запомнил и в своих научных работах писал то так, то эдак. После этого он трижды на протяжении пяти лет пытался заразить мальчика Фиппса настоящей черной оспой путем вариоляции. Тот не заболевал. Вакцинация малолетнего Фиппса была публичной. На ней присутствовала комиссия медиков и толпа местного народа. Дженнер специально сделал ее публичной, потому что его научные труды не печатали в научных журналах, а ученые-медики считали его дилетантом в науке и относились к его идеям свысока.

После этого прививать от оспы стали коровьей (или лошадиной) оспой. А Дженнер вошел в историю как человек, избавивший человечество от черной оспы. На основании этих опытов Дженнера Всемирная организация здравоохранения ООН в 1959 году на XII Всемирной ассамблее здравоохранения приняла программу глобальной ликвидации натуральной оспы путем поголовной вакцинации. И сделала ВОЗ это по предложению СССР. К 1980 году эта программа была успешно выполнена. Теперь черная оспа – единственная болезнь человека, которая целиком и полностью ликвидирована на всех континентах. Ее вирусы остались сегодня только в двух охраняемых репозиториях: в Центре заболеваний и профилактики в Атланте (США) и в Государственном научном центре вирусологии и биотехнологии «Вектор» в новосибирском Кольцово.

После знакомства с этой хрестоматийной историей открытия Дженнера всплывают некоторые этические вопросы: прежде всего, почему он выбрал для своего опасного эксперимента ребенка, причем не своего, а чужого, и не просто чужого, а сына своего слуги, то есть зависимого от него человека. Известно, что отец мальчика не имел ничего своего, кроме жены и детей, крышу над головой и пропитание им давал доктор Дженнер.

Прекрасно понимая двусмысленность ситуации с вакцинацией несовершеннолетнего ребенка, историки науки обычно оправдывают Дженнера тем, что коровья оспа не опасное для человека заболевание и что за шесть лет до этого он произвел намного более опасную процедуру вариоляции своему младшему сыну, когда заболела оспой его няня.

Но, во-первых, ему не оставалось ничего иного: няня его ребенка уже заболела, следующим должен был заболеть оспой его сын. Во-вторых, коровья оспа действительно мало чем грозила мальчику Фиппсу, ему смертельно угрожало то, что доктор Дженнер делал с ним потом. Он, как уже сказано, трижды намеренно заражал его черной оспой, настоящей смертельной инфекцией. И при этом врач никак не мог точно знать, что прививка коровьей оспой сработает. Убедился он в этом только после третьего оспопрививания Фиппсу, которому тогда было уже 13 лет и он, наверняка, уже понимал, что с ним делают. Так что выступил в этом случае мальчик Фиппс для доктора Дженнера в качестве подопытного кролика!

Но как бы то ни было, а существование вакцины от оспы теперь было доказано и ее стали повсеместно применять! После того как было признано открытие Дженнера, английский парламент возместил ему все расходы, которые он понес в ходе бесчисленных экспериментов, и постановил: выдать дополнительно Дженнеру в 1802 году 10 000 фунтов стерлингов, а через пять лет удвоить эту сумму. С 1803 года и до конца своих дней Дженнер руководил основанным им обществом оспопрививания в Лондоне, ныне Дженнеровский институт. После смерти ученого, последовавшей 26 января 1823 года, в память о нем была воздвигнута его статуя в Трафальгар-сквере в Лондоне.

Мальчик Джеймс Фиппс не только выжил, но Дженнер, заработавший на нем мировую славу, подарил ему дом, в котором он жил впоследствии со своей женой и двумя детьми. Своим подарком Фиппсу доктор Дженнер предвосхитил те правовые коллизии, которые могли возникнуть для него в будущем.

Самуэль Ганеман родился в 1755 году в Мейсене, его дед, отец и дядя расписывали фарфор на знаменитой на весь мир местной фабрике. Отец Самуэля считал, что его сын должен быть продолжателем династии, а учеба – это пустая трата денег. К счастью, директор местной школы Мюллер заметил способного мальчика и решил не брать с него плату за обучение.

Затем Ганеман отправляется в соседний Лейпциг, чтобы выучиться на врача. И один из горожан Мейсена берется оплатить его учебу в университете. По-видимому, Ганеман притягивал сердца людей, так как главный врач венской клиники доктор фон Кварин тоже проникся симпатией к нему, и его одного стал брать с собой, нанося пациентам частные визиты. Кроме того, фон Кварин пристроил его в дом губернатора Трансильвании. Там Ганеман стал домашним доктором, и библиотекарем, и секретарем. В этом доме недоучившийся врач, поддавшись модным веяниям, стал к тому же масоном.

Два года спустя он смог закончить медицинское образование в скромном городке Эрлангене. Ганеман защитил диссертацию, связанную с лечением «судорожных болезней». В этой диссертации он опирался на труды известного доктора Месмера и на его учение о «животном магнетизме», который все болезни «излечивал» гипнозом.

Ганеман начинает практиковать и при этом постоянно перемещается из одного городка в другой. Злые языки утверждали, что он переезжал все время, потому что просто не устраивал местное население как врач.

Он нередко бедствовал, случалось, что был вынужден на аптекарских весах делить хлеб между членами своей семьи из-за его недостатка. Но вот в 1790 году он приходит к мысли, что сложившаяся медицинская практика скорее вредит больному, чем способствует его исцелению. Сам принцип лечения «подобного подобным» или «противоположного противоположным» – это своего рода «отголосок» схоластических упражнений раннего Средневековья. Ведь тогда утверждалось и то, что огонь бессмысленно тушить водой: огонь и вода – суть две противоположности, а таковые, как известно, сходятся. К счастью, население в большинстве своем состояло из людей простых, неучей, поэтому пожары иногда все-таки удавалось потушить.

Вопрос лечения «подобного подобным» заинтересовал Ганемана: Но, с другой стороны, давать рвотное тому, кого рвет, или слабительное – страдающему поносом было явной глупостью, но изощренный в схоластических поисках ум Ганемана нашел ответ на этот вопрос: надо давать не обычную дозу лекарства, а микроскопическую. Ганеман взял за единицу разбавления 1: 99, обозначив это значение латинским «сто» – С. Популярная норма гомеопатических препаратов – это 2С или даже 3С.

Понятно, что при таком разбавлении маловероятно, что молекула разбавляемого вещества вообще не исчезнет (то есть само «лекарство» не окажется совершенно нейтральной водой или мелом), однако все дружно утверждали, что такого рода «лечение» по крайней мере безвредно, чего нельзя было сказать о подавляющем большинстве медицинских методов того времени.

Кроме того, Ганеман высказал идею, бывшую одно время весьма популярной, в которой он объяснял буквально все болезни употреблением вошедшего к тому времени в постоянный обиход кофе. «Кофейная теория болезней» была поднята на смех остроумцами, которые говорили о том, что болеют и те, кто никогда не пил кофе, и что до того, как люди стали пить кофе, болезни уже существовали. Позже Ганеман не то чтобы прямо отказался от «кофейной теории болезней», он заменил ее «теорией миазмов».

Вся эта «новая медицина» не приносит Ганеману ни признания, ни счастья – хотя он продолжает упорно пропагандировать свои идеи. Судьба его по-прежнему бросала из одной дыры в другую, пока, наконец, он не попал в Лейпциг, где ему предстоит преподавать медицину. Идет 1812 год, врачей катастрофически не хватает, почти все они мобилизованы воюющими армиями. И тут Ганеман становится востребован – все-таки, как ни крути, а доктор медицины! Для Ганемана же кафедра – отличное место для пропаганды своих взглядов, которые он уже успел изложить в фундаментальном «Органоне врачебного искусства».

Несколько месяцев спустя около Лейпцига состоялась знаменитая Битва народов, а вслед за ней город и окрестности охватила эпидемия сыпного тифа. Всех врачей бросили на борьбу с ним, разделив территорию на участки. Говорили, что из 183 больных на участке Ганемана спасти не удалось только одну старушку. Так это было или нет, сказать трудно, но Ганеман и его последователи всегда использовали этот случай как показатель эффективности «новой медицины».

Нельзя сказать, что «новая медицина» стала популярной, но так или иначе в Лейпциге Ганеман задержался. В эти годы он пишет и рассылает повсюду огромное количество гневных памфлетов, рассказывающих о безусловном вреде традиционных лекарств и призывающих переходить на гомеопатические препараты. Среди сторонников Ганемана оказываются и весьма важные персоны, вроде австрийского фельдмаршала фон Шварценберга, которого Ганеман обещал избавить от последствий инсульта. Пациент вскоре после лечения гомеопатией умер, и разразился крупный скандал. Впрочем, поклонники у Ганемана все еще оставались: один из них, масон и бывший пациент, пригласил Ганемана стать его лейб-медиком в провинциальном Кётене.

Здесь и случится один из главных триумфов Ганемана: в 1831 году, когда Европу охватила мощная эпидемия холеры и традиционные методы лечения ожидаемо оказались бессильными, Ганеман предложил вполне здравые решения: гигиену и обеззараживание камфорным спиртом, что привело к значительному снижению смертности. Конечно, эти меры, предложенные Ганеманом, не имели никакого отношения к гомеопатии, но об этом никто не задумывался. За Ганеманом закрепляется слава целителя, и в забытый богом Кётен съезжается множество его поклонников со всей Европы.

Ганеман очень громогласен: он постоянно призывает врачей всего мира отказаться от тех мучений, которые они приносят своим пациентам, и заняться гомеопатией. Научным обоснованием гомеопатии Ганеман не занимается, он выпускает все новые и новые редакции своего «Органона», которые содержат множество рассуждений софистического характера, но не содержат никаких доказательств или результатов клинических испытаний.

В один прекрасный день в Кётен приезжает 33-летняя парижанка Мелани д'Эрвилль-Гойе. Она приемная дочь французского министра. Она встречается с Ганеманом и между ними проскакивает искра, это любовь с первого взгляда. Молодая красавица и 80-летний старик, который всем окружающим напоминал гномов из сказок Гофмана, воспылали страстью друг к другу мгновенно. Уже через несколько дней они сообщили всем о предстоящей женитьбе и переехали в Париж. Именно в Париже к Ганеману приходит настоящая слава и финансовый успех. Он становится знаменит, а гомеопатия обретает популярность.

В 1843 году Ганеман умер и был похоронен на знаменитом кладбище Пер-Лашез. Его главное достижение, пожалуй, заключается в том, что он как врач не нанес никому вреда и не причинил боли в тот очень жестокий с точки зрения методов лечения век.

В институт идут с единственной возвышенной целью: получить знание. Посещение лекций свободное. Другой особенностью этой высшей школы являются выдающиеся преподаватели. Почти все они – прогрессивные, оригинально мыслящие новаторы, жрецы различных областей науки. Темы лекционных курсов ежегодно определяют сами профессора. С начала XIX века в этом храме науки насчитывалось до 40 кафедр, на которых лекции читали такие известные ученые, как философ, математик и астроном Гассенди (с 1645 г.), химик и врач Э. Жоффруа (с 1709 г.), врачи Корвизар (с 1797 г.), Лаэннек (с 1822 г.), физиологи Мажанди (с 1819 г.), К. Бернар (с 1855 г.), Броун-Секар (с 1878 г.), Д'Арсонваль (с 1882 г.), философ Бергсон (1900–1914) и многие другие.

В 1789 году в Монпелье Деженетт получил степень доктора медицины, и после этого специализируется в области хирургии. В 1793 году Деженетт трудился хирургом в госпитале городка Антиб, близ Ниццы. В 1794 году он поступает во французскую армию, действующую в Италии. Через некоторое время Деженетт уже пользуется особым доверием Наполеона I, который присвоил ему титул барона и назначил главным врачом в Восточную армию. В 1798 году Наполеон, начав военную кампанию в Египте и Сирии, берет его с собой. Здесь армию поджидают страшные эпидемии, в особенности чума и малярия. Эпидемия чумы началась и в осажденной, а затем взятой Наполеоном крепости Александрия.

По прибытии в Египет Деженетт обнаружил, что во французских войсках под влиянием жаркого климата тоже появились признаки чумы. Нужно было прежде всего во что бы то ни стало остановить распространение в армии панического страха. Бесстрашный Деженетт поставил на самом себе опыт, имевший целью исследование способа борьбы с чумой. В кругу собравшихся вокруг него солдат Деженетт при помощи ланцета внес содержимое из гнойного нарыва больного чумой в маленькую трещину на своей коже, затем быстро и тщательно промыл ее водой с мылом, не допустив, таким образом, проникновения болезнетворных бацилл в кровь. Эксперимент не повлек за собой никаких трагических последствий. Этот отважный поступок успокоил здоровых солдат и благотворно подействовал на больных. Огромная польза была от этого поступка армейского врача: солдаты стали заботиться о личной гигиене и санитарии окружающей среды.

Профессор Этьен Паризе (1770–1844), секретарь Академии медицинских наук, рассказал еще об одном случае, приключившемся с Деженеттом. «Доктор Бертолет, – рассказывает Паризе, – предупредил Деженетта, что, по его мнению, главным из путей, по которому чумные миазмы проникают в организм, служит слюна. В тот же день один зачумленный, лечившийся у Деженетта и уже близкий к смерти, стал умолять его о помощи. Деженетт, желая доказать больному, что его состояние не столь опасно, нимало не колеблясь, взял стакан больного и выпил из него воду. Этот поступок, возбудивший слабую надежду в зачумленном, привел в ужас всех присутствующих». Таким образом, Деженетт еще раз, и притом более рискованным способом, подверг себя страшной опасности заражения. Но он держался спокойно и с достоинством, по-видимому, не придавая этому поступку серьезного значения.

Доктор Деженетт прославился еще одним поступком – отказом выполнить приказ Бонапарта отравить опиумом солдат, больных чумой в Яффе. Полководец хотел избавить армию от их бремени.

Тот же Деженетт перед строем солдат привил оспу своему собственному сыну, чтобы убедить их, что это не опасно. А наоборот – может спасти жизни в случае эпидемии.

В 1805 году доктор Деженетт был направлен в Испанию, чтобы наблюдать за проявлением эпидемии, опустошавшей тогда Кадикс, Малагу и Аликанте. После этого он сопровождал французские войска в Пруссию, Польшу, Испанию. В 1807 году Деженетт был назначен главным военно-медицинским инспектором, одновременно являясь профессором медицинской физики и гигиены Сорбонны.

В военную кампанию 1812 года доктор Деженетт был взят русскими в плен. Отношение к нему было милосердным, однако Деженетт стремился домой, во Францию. Он попросил Александра I освободить его, напомнив императору, что он всегда оказывал помощь русским солдатам, взятым в плен. По указу императора Александра в 1814 году он был освобожден и в сопровождении почетного караула доставлен на родину. В этом же году он был назван первым главным доктором всей французской армии.

После революции 1830 года барон Деженетт был назначен главным врачом Дома инвалидов. Умер истинный подвижник медицины Деженетт в 1837 году, оставив потомкам свое блестяще написанное сочинение «Медицинская история армий на востоке».

«Летучие лазареты» – это были легкие, хорошо передвигавшиеся двухколесные повозки, каждая из которых была запряжена двумя лошадьми. На них, следуя за наступающими войсками, можно было быстро добраться до поля боя, забрать раненых и в полевом госпитале оказать им необходимую помощь. Забирали раненых специально обученные помощники хирургов. В русской армии их называли санинструкторами.

Уже в 1793 году в битве при Лимбурге (Война Первой коалиции) «амбулансы» Ларрея прекрасно себя зарекомендовали; многие солдаты, раненные в этом сражении, были спасены именно благодаря вовремя оказанной медицинской помощи. Вскоре «летучие амбулансы» были организованы во всей французской армии, что заметно снизило смертность на поле боя.

По сути, «амбулансы» Ларрея явились прообразом современной скорой помощи, поэтому его называют «отцом скорой помощи». Он ввел практику триажа, то есть сортировки раненых в зависимости от тяжести полученных в бою травм. Ларрей работал над улучшением санитарных условий, занимался обеспечением больных продовольствием, а также проводил обучение медицинского персонала.

В 1796 году он стал профессором Высшей медицинской школы «Валь де Грасс», не прекращая своей деятельности военврача. В 1799 году, в сражении при Абукире, ему пришлось, как отмечали современники, оказать помощь почти двум тысячам раненых, причем много операций (преимущественно ампутаций) были выполнены им на поле битвы под огнем противника.

Жан Ларрей оказывал необходимую помощь и раненым солдатам противника. В кампанию 1807 года (Война четвертой коалиции) он лечил попавшего в плен прусского офицера Франца Бернхарда Иоахима Блюхера (сын Гебхарда Блюхера). Ларрей описывал случай, когда во время похода на Россию, при вступлении в город Витебск, было обнаружено 350 русских, брошенных в одиночестве и в грязи, не могущих передвигаться: все они были собраны, одеты, переведены в больницу, где получили помощь такую же, как и французы.

Позднее русский врач Пирогов в корне изменил тактику оказания медицинской помощи раненым, разработанную Ларреем. Врачи французской армии передвигались на конных повозках под названием «амбуланс» и оперировали непосредственно на поле боя, порой в страшной грязи, что уменьшало шансы раненых на выживание. Пирогов же во время Крымской войны внедрил особую тактику сортировки раненых по группам уже на первом перевязочном пункте. Если больному требовалась операция, ее проводили в полевых условиях с соблюдением всех санитарных норм: горячая вода, чистые бинты, использование санитарных средств от заражения крови. Людей с более легкими ранениями отправляли на лечение в военный госпиталь.

Известен знаменательный случай во время битвы при Ватерлоо. Тогда Ларрей лично участвовал в помощи раненым под огнем, это было замечено герцогом Веллингтоном, который в один из моментов боя приказал своим солдатам прекратить огонь в его сторону, дав Ларрею возможность собрать раненых. Ларрей был взят в плен войсками Пруссии и первоначально приговорен к смертной казни, однако вскоре помилован и отправлен под конвоем во Францию.

Первые три тома 4-томного труда Ларрея «Мемуары о военной хирургии и военных кампаниях», в котором он обобщил свой опыт по оказанию хирургической помощи раненым в боевых действиях, вышли в 1812 году. В 1829–1832 годах издается его «Клиника хирургии» (в 4-х томах). В России извлечения из трудов Ларрея печатались в «Военно-медицинском журнале» в 1829–1833 годах. Ларрей был не только выдающимся военно-полевым хирургом: занимался он и гражданской, клинической хирургией. Он описал диафрагмальную грыжу, выходящую в средостение через грудино-реберный треугольник (грыжа Ларрея). А сам этот треугольник, представляющий собой треугольную щель между грудинной и левой реберной частями диафрагмы, получил название треугольник, или щель, Ларрея.

Когда в 1828 году Парижская медицинская академия обсуждала предложение английского хирурга Генри Хикмена об использовании для наркоза закиси азота, то Ларрей оказался единственным, кто поддержал Хикмена. Он даже предложил себя для проведения эксперимента.

Ларрей получил высокие звания: доктор медицины (1803), член Национальной академии медицины (1820) и Парижской академии наук (1829). Остаток жизни Доминик Жан Ларрей посвятил написанию научных работ и карьере гражданского медика.

Умер 25 июля 1842 года в Лионе, в возрасте 76 лет. Похоронен на кладбище Пер-Лашез в Париже. В 1992 году его останки перезахоронены в Доме инвалидов. В качестве эпитафии на надгробном памятнике помещены слова Наполеона: «Ларрею, самому добродетельному человеку из всех, кого я знал».

Эта школа выпускала врачей широкого профиля, но ее основным назначением была подготовка врачей для армии. В 1787 году Е.О. Мухин был направлен в госпиталь Елисаветинской крепости, а оттуда – в главный госпиталь при штаб-квартире Григория Потемкина. Раненых в этой кампании было много: только по официальным данным – около 1800 человек. За участие в осаде и взятии Очакова он получил медаль «За храбрость». Помимо медали подлекарь Мухин получил суровый практический опыт «оказания хирургической помощи не только в госпитале, но и на поле боя». Ну и в то же время обморозил обе ноги.

В Елисаветградском госпитале ноги ему вылечили. Там же он получил степень лекаря. Много и успешно оперировал и одновременно преподавал в медико-хирургической школе госпиталя. В возрасте 29 лет Ефрем Осипович уволился из госпиталя «для усовершенствования в медико-физиологических науках» в Императорском Московском университете. На этом первый период жизни доктора Мухина заканчивается и начинается второй – московский. В Москве он не просто продолжал обучение, но и читал лекции, а также работал прозектором.

В 1800 году Мухин защитил диссертацию и получил степень доктора медицины по хирургии, хотя его научный труд был посвящен скорее высшей нервной деятельности и назывался «О стимулах, воздействующих на живое человеческое тело». В то время еще не было представления о рефлексах, но Мухин подготовил для него почву, систематизировав все имевшиеся на то время данные о взаимосвязи внешнего мира и организма.

Как врач он приобрел известность в Москве, и его медицинская карьера быстро пошла в рост. По приглашению князя Голицына он стал главврачом (первенствующим доктором) Голицынской больницы для бедных. По рекомендации митрополита Платона Е. Мухин преподавал «весь курс медицинских наук» в Московской славяно-греко-латинской академии. Был избран профессором анатомии и физиологии, заведующим кафедрой анатомии, а потом также ученым секретарем Московской медико-хирургической академии.

С соизволения императрицы Марии Федоровны Мухин был назначен старшим доктором Московского воспитательного дома, а также главным доктором Московского коммерческого училища. В сентябре 1813 года он был приглашен в Императорский Московский университет на должность профессора кафедры анатомии, физиологии и судебной медицины. Дважды, в 1816–1817 и в 1821–1826 годах, избирался деканом медицинского факультета университета. Был назначен членом Совета по медицинской части при Министерстве народного просвещения.

Мухин считается основоположником российской костоправной науки (травматологии). Самым известным трудом Мухина стал его трехтомник «Первые начала костоправной науки» (1806), который в течение десятилетий был настольной книгой всех практикующих российских травматологов. При описании каждой отдельной формы вывиха, перелома, разрыва мышц и сухожильных связок Мухин приводил симптоматику, прогноз и рекомендуемое лечение, а основой рекомендаций являлся его собственный опыт. Например, вправление кости совершается «осторожным и приличным растяжением изломанного члена, противорастяжением или сложением отломков, несовершенно отделенных, если они не в надлежащем месте, и приведением их в натуральный вид кости». Что касается удержания, то оно достигалось перевязками, мешками с песком, кроватками, желобами, лубками, березовой корой, так называемой английской кожей, толстой бумагой и «особенными машинами».

В те же годы Мухин описал в «Медико-физическом журнале» две свои успешные нейрохирургические операции – «О проломе верхушки головы, соединенном с раною мозга и его покровов» и «О благополучном исцелении больного младенца, страдавшего проломом лба со вдавливанием отломка внутрь». Такие операции никто в то время не решался делать, слишком большим был риск такого вмешательства. Мухин же такие операции не только отваживался делать, но сумел поставить на поток.

Он был первым русским врачом, который начал делать прививки коровьей оспы. До него в Российской империи выполнялась вариоляция материалом из пустул больных натуральной оспой. Это делал приезжий английский врач, что было опасно для пациентов. Успешно купировал вспышку холеры в Москве, эпидемии цинги, желтухи, кори. Написал первый учебник по анатомии для студентов на русском языке.

Первым в России применил гальванический ток для терапевтических целей, за что был заочно избран членом-корреспондентом Парижского гальванического общества. Во второй половине XVIII века, после изобретения лейденской банки, а потом гальванического элемента, началось широкое применение электричества в медицине как в Европе, так и в России. Поначалу электролечение применялось эмпирически. В дальнейшем, на протяжении XIX века, развитие и усовершенствование методов электротерапии шло параллельно с изучением законов электромагнетизма и электрофизиологии.

Он изобрёл самовар-автоклав с паровой камерой для стерилизации бинтов и, что еще очень важно, впервые использовал хлорную известь для дезинфекции в больницах.

Наконец, к его заслугам можно отнести открытие Николая Пирогова, которого он «вывел в люди» и вдохновил на врачебную деятельность. По воспоминаниям Н.И. Пирогова, на него произвело неизгладимое впечатление посещение их дома профессором Мухиным. Его вызвали для лечения старшего брата Николая от ревматизма. Вся эта картина – профессор Мухин, подъехавший в своей карете четвернею с ливрейным лакеем на запятках, его обследование больного и лечение – все это произвело на 10-летнего мальчика потрясающее впечатление. Брат через несколько дней поправился, а Коля Пирогов стал играть в доктора, сажая напротив себя котов и выписывая им рецепты. Это воспоминания самого Н.И. Пирогова в его автобиографичном «Дневнике старого врача». Как оказалось, Мухин тоже запомнил мальчика и проследил, чтобы родные отправили его учиться медицине в Московский университет, где он был деканом. А позднее отправил Пирогова на стажировку за границу для подготовки к профессорскому званию. Таким образом, Россия получила знаменитого во всем мире врача, который стал основоположником отечественной военно-полевой хирургии.

Свою академическую карьеру доктор Мухин закончил в 1835 году в возрасте 69 лет в звании почетного профессора с генеральским чином действительного статского советника и пенсией, равной годовому жалованью. У него к тому времени скопилось четыре бриллиантовых перстня от императора, четыре рескрипта Высочайшего благоволения императора, семь рескриптов с выражением Всемилостивейшего благоволения государыни императрицы Марии Федоровны, ордена Св. Анны и Св. Владимира разных степеней.

Закончив службу, он не перестал заниматься частной практикой. Пациентов в Москве у него было много, его карету четверней с ливрейным слугой на запятках в Москве все знали. Доходы его были значительными, и он, по обычаю того времени, делал щедрые пожертвования на ремонт и строительство храмов и больниц для бедных.

Умер он в возрасте 84 лет в своем имении, купленном им в деревне Сельцо-Кольцово Тарусского уезда Калужской губернии.

В июне 1808 года Мудров вернулся в Москву и начал читать лекции в Московском университете. Он написал совершенно новый курс по военной медицине. В июле им была произнесена актовая речь «О пользе и предметах военной гигиены, или науки сохранять здравие военнослужащих», которая оказалась настолько актуальной, что была напечатана и дважды переиздавалась (в 1813 и 1826 годах). С апреля 1809 года Матвей Яковлевич назначен ординарным профессором патологии, терапии и клиники, а затем и директором Клинического института. Высочайшим повелением пожалован в надворные советники 2 ноября 1809 года.

Во время Отечественной войны 1812 года он выезжал вместе с ректором Геймом и профессорами Чеботаревым, Страховым, Ромодановским и воспитанниками гимназии в Нижний Новгород. После освобождения Москвы от неприятеля Мудров приложил много стараний для возобновлениия анатомической аудитории и восстановления медицинского факультета.

Мудров первым перевел «Гиппократов сборник» ((лат. «Corpus Hippocraticum») на русский язык. 13 октября 1813 года, состоялось торжественное открытие восстановленного после московского пожара медицинского факультета. Здесь М.Я. Мудров произнес свою знаменитую речь «Слово о благочестии и нравственных качествах гиппократова врача», в котором впервые в истории России огласил Гиппократову клятву.

В 1813–1817 годах он был ординарным профессором патологии, терапии и клиники в московском отделении Медико-хирургической академии, где открыл Клинический институт. Неоднократно его избирали деканом медицинского факультета (1812–1815, 1819–1820, 1825–1827 и 1828–1830 гг.). 19 апреля 1820 года высочайше пожалован в чин статского советника. Также усилиями Мудрова в Кремле была возобновлена церковь Св. Иоанна Лествичника в колокольне Ивана Великого, освященная в 1822 году.

Мудров оказывал серьезное нравственное влияние не только на студентов, но и на всех окружающих. Стремясь воплотить в своих учениках «идеал Гиппократова врача», Мудров призывал их быть сострадательными и милосердными, гуманно относиться к больным, при этом являя собой яркий пример для подражания. Всю деятельность Мудрова как врача пронизывала христианская идея помощи ближнему. В первой трети XIX века Мудров был самым популярным врачом-практиком в Москве, он бесплатно лечил бедных больных, помогал им не только лекарствами, но и всем необходимым. В 1822 году он организовал в Москве специальную медицинскую ложу «Гиппократ», в которой стал мастером стула.

В 1830 году Мудров назначен членом Центральной комиссии по борьбе с холерой. Во время лечения больных он заразился, слег и умер от холеры в Петербурге. Похоронен на холерном кладбище Выборгской стороны. Могила не сохранилась, но в 1913 году историк медицины Г.А. Колосов нашел на месте упраздненного в конце XIX века кладбища гранитную надгробную плиту, на которой стояло: «Под сим камнем погребено тело раба Божия Матвея Яковлевича Мудрова, старшего члена Медицинского Совета центральной холерной комиссии, доктора, профессора и директора Клинического института Московского университета, действительного статского советника и разных орденов кавалера, окончившего земное поприще свое после долговременного служения человечеству на христианском подвиге подавления помощи зараженным холерой в Петербурге и падшего от оной жертвой своего усердия».

В 1814 году И.Х. Далю присвоили дворянский титул и вместе с ним право на обучение детей в Петербургском морском кадетском корпусе. Владимир поступил в Морской корпус и по окончании его получил звание гардемарина. Служил он на Черном и Балтийском морях шесть лет. Внезапно, к удивлению окружающих, ушел в отставку и на двадцать пятом году жизни поступил на медицинский факультет Дерптского университета. Даль, изучавший прежде астрономию, математику, кораблевождение, штудировал теперь толстенные медицинские книги, зубрил латынь (100 слов в день!), возился с препаратами. В университете Даль встретился со студентом Николаем Пироговым. Они сблизились и крепко подружились, на всю жизнь. В.И. Даль поселился в Дерпте в 1826 году, а уже в 1828-м началась русско-турецкая война. Наиболее смышленых студентов послали на войну, в их числе и Даля.

Об этом периоде остались воспоминания доктора де Морни: «В Яссах встретил я подле трактира Владимира Даля, также направляющегося к театру военных действий, и мы тотчас решили ехать вместе. Не могу не порадоваться столь приятному попутчику».

«Нынче увидели мы первые жертвы войны. Мы въезжали в печальный край, где черная смерть, чума, собирает обильную жатву. Впереди повсюду карантины. Я подивился его бесстрашию. Даль, улыбаясь, сказал: “Чему быть – того не миновать”… В госпитальном отделении нам указали полотняный перевязочный пункт: здесь мне и Далю предстояло жить и оперировать. Поистине, поле боя – лучшая школа для хирурга. Мы уже привыкли к обильно льющейся крови, страшным ранам, неистовым крикам. Рубленые раны, нанесенные турецкими саблями, особенно ужасны. Пленные большею частию ранены в спину казацкими пиками, однако, раны не глубоки. Пулевые и осколочные раны также уносят в иной мир наших пациентов: тут не так опасны сами повреждения, сколько гнилокровие, которое на жаре быстро развивается… Выступили в поход… В битве под Кулевчею Даль решительно отличился. Долгие часы он не покидал поле боя, действуя под пулями и ядрами. Он оказывал помощь сотням солдат, пока крайнее изнеможение не свалило его. Наутро он был найден крепко спящим прямо на сырой земле между убитыми и ранеными».

Доктор де Морни, оставивший эти записки, погиб во время похода.

В 1829 году Даль досрочно защищает диссертацию, которая была посвящена успешной трепанации черепа и наблюдению за больными с неизлечимыми заболеваниями почек. Затем он возвращается на фронт, где снова оперирует раненых, борется с чумой и холерой. Коллеги говорили, что у него две правые руки, его умелость и скорость операционной техники поражала даже опытных хирургов. Именно это свойство при отсутствии обезболивающих средств нередко решало судьбу больного. Важно было вовремя остановить кровопотерю и избежать развития болевого шока, Война закончилась, но вспыхнула эпидемия холеры. Даль вновь на передовой – борется с холерой в украинском губернском городе Каменец-Подольский.

С марта 1832 года Даль работал ординатором военно-сухопутного госпиталя в Петербурге и приобрел известность как умелый хирург-окулист. «Осмелюсь заметить, что глазные болезни, и особенно операции, всегда были любимою и избранною частию моею в области врачебного искусства, – вспоминал Даль. – Я сделал уж более тридцати операций катаракты, посещал глазные больницы в обеих столицах и вообще видел и обращался с глазными болезнями немало».

Осенью 1832 года Даль встретился с А.С. Пушкиным, придя к нему на квартиру. У Александра Сергеевича болела нога, поэтому он ходил с палочкой. Пушкин усадил Даля в кресло, а сам, жалуясь на «рюматизм», устроился на диване. Сунул подушку под бок, поджал левую ногу, а правую, больную, бережно вытянул. Говорили о многом: о сказках и пословицах. Их знакомство на этом не прекратилось, Пушкин приветствовал усилия Даля в языковых изысканиях и посоветовал работать над составлением словаря.

Когда в 1833 году Даль переехал из столицы в Оренбург, то контакты их не прекратились. Тогда военным губернатором Оренбурга стал В.А. Перовский. По совету поэта В.А. Жуковского он взял с собой Даля в качестве чиновника по особым поручением. Даль уже прославился своим высоким интеллектом, исполнительностью и владением пером. Лучшего помощника Перовскому было не сыскать. Даль снова переменил профессию. На официальном языке это называлось «О переименовании доктора Даля в коллежские асессоры».

Но чем бы ни занимался Даль, он никогда не переставал интересоваться медициной. В поездки по Оренбургскому краю он всегда брал с собой медицинские инструменты, которые частенько использовал. В одной из командировок он искусно ампутировал руку больного, зараженную гангреной, и тем самым спас его. Следует отметить, что лучшего хирурга, чем В.И. Даль, в Оренбурге в то время не было. Занявшись «Историей Пугачева», Пушкин навестил Даля, работавшего на Урале.

Судьбе было угодно распорядиться так, что Даль оказался среди врачей, лечивших Пушкина после трагической дуэли. О поединке Даль, приехавший по делам в Петербург, узнал уже на следующий день. Он тотчас помчался в дом поэта на Мойку, 12 и оставался там безотлучно до кончины поэта. Он же составил подробное профессиональное описание раны Пушкина, произвел вскрытие, сделал заключение о некурабельности подобного поражения. В трагические дни присутствие Даля как опытного врача и доброго друга облегчило страдания поэта, во всяком случае, психологически. Тогда же Пушкин впервые обратился к Владимиру Ивановичу на «ты», они, по словам Даля, как бы побратались перед лицом смерти. К нему же были обращены последние слова умирающего Александра Сергеевича: «Тяжело дышать, давит». За несколько мгновений до смерти, также обращаясь к Далю, Пушкин произнес: «Жизнь кончена». В день смерти Пушкин снял с пальца кольцо – талисман, с которым никогда не расставался, и подарил его Владимиру Ивановичу. Даль в своих записках подчеркивал удивительное, невиданное мужество, с которым поэт переносил страдания, не позволяя себе кричать, чтобы не волновать жену.

Остались три записки доктора В.И. Даля, напечатанные в «Медицинской газете» за 1860 год, № 49. Одна без заглавия, другая – «Вскрытие тела А.С. Пушкина», третья – «Ход болезни Пушкина». Пушкин, как известно, был ранен в брюшную полость, что вызвало перитонит – болезнь, которая при тогдашнем состоянии медицины, и до эры антибиотиков, неизбежно влекла за собой смерть.

В 1839 году генерал Перовский затеял поход на Хиву, где томились тысячи русских пленников. Поход закончился неудачно, Перовский с полпути повернул назад. Оправдавшись перед царем, он уехал за границу, а все знающего и все умеющего Даля определили на службу к его брату, в Министерство внутренних дел (МВД). Даль оказался вновь на высоте. Сотрудники этого министерства, и в частности отделения Даля, занимались вопросами отмены крепостного права в России. У него служил И.С. Тургенев.

В Петербурге Даль снова встретил своего друга Пирогова, который состоял в медицинском совете при МВД и одновременно создал научный кружок из единомышленников и учеников. И Владимир Иванович стал активным участником кружка. Здесь делались сообщения по последним открытиям в теории и практике медицины. Даль тоже делал доклады на медицинские темы, и кроме этого сделал несколько докладов о русском фольклоре. Интересна его статья, написанная в эти годы: «Слово медика к больным и здоровым». В этой статье подчеркивается важность правильного образа жизни: «Тот, кто в движении и не наедается досыта, реже нуждается в пособии врача».

Служба в Петербурге отдаляла Даля от стихии живой крестьянской речи. Он стал мечтать о возвращении в провинцию. В 1849 году Даль был назначен управляющим Нижегородской удельной конторой, ведавшей делами 40 тысяч государственных крестьян, и прослужил на этом посту 10 лет, имея возможность собирать этнографический материал. К управляющему удельной конторой крестьяне шли лечиться. Он накладывал повязки, рвал зубы, вскрывал нарывы, и снова серьезно оперировал. Бабы просили: «Я-то что?! Не дай, благодетель, погибнуть коровенке!» Даль начитался ветеринарных справочников: толок в аптекарской ступе порошки, разводил в больших бутылях. В деревнях ходил по хлевам, конюшням. Мужик, заглянув ему через плечо, толкал соседа: «Видал, как с жеребенком управляется? А говорит, не деревенский».

Многие поражались многогранности Даля, в нем было что-то от титанов Возрождения или от великого Ломоносова, которые были искусны во всем. Жизнь Даля настолько разнообразна и замечательна, что ее хватило бы с лихвой на несколько интересных биографий: морской офицер, врач, ответственный чиновник, натуралист, писатель, ученый-языковед…

Самым великим достижением Даля считается созданный им многотомный «Толковый словарь живого великорусского языка». Один из далиеведов, Владимир Крупин, писал: «Всегда нам укор будет то, что одиночка Даль свершил труд, равный труду многих десятилетий иного гуманитарного института с его могучим коллективом и современными средствами науки и техники». Словарь Даля остается для ученых основой знаний о том русском языке, на котором говорил народ до того, как распространилось стандартное школьное обучение. Он служил настольной книгой для многих русских писателей. И в наше время патриарх Кирилл отзывается о книге Даля, как о лучшем толковом словаре русского языка.

В 1859 году действительный статский советник Даль вышел в отставку и поселился на Пресне в деревянном доме, построенном историографом князем Щербатовым. Переехав в Москву, он приступил к публикации двух капитальных трудов, над которыми работал всю жизнь – «Толкового словаря живого великорусского языка» и «Пословиц русского народа». Вскоре после окончания работы над словарем у него случился повторный инсульт, и, не приходя в сознание, он умер 22 сентября 1872 года. Похоронен великий подвижник на Ваганьковском кладбище, рядом со своей женой.

В Дерпте он написал большой труд «Хирургическая анатомия артериальных стволов и фасций». Это была выдающаяся работа, благодаря которой хирурги теперь могли оперировать с большой точностью. Это исследование получило известность в Европе, где имя русского хирурга стало пользоваться заслуженной славой. Когда в 1838 году, приехав в Париж, Пирогов отправился с визитом к видному французскому хирургу Альфреду Вельпо, тот воскликнул: «Извините, но мне нечему вас учить!»

В 1841 году Пирогов возглавил кафедру хирургии в Санкт-Петербургской медико-хирургической академии. Кроме того, Пирогов был директором технической части Санкт-Петербургского инструментального завода, где ему удалось добиться усовершенствования инструментальных наборов для военно-полевой хирургии. Работал он с раннего утра до обеда, а потом уходил в покойницкую, где готовил препараты для вечерних лекций. Он провел огромное количество операций, включая практически безнадежные случаи.

Молодой профессор стал задумываться о женитьбе. В 1842 году он делает предложение родовитой, но обедневшей 20-летней дворянке Екатерине Березиной. Состоялась свадьба. В этом браке родились два сына – Николай и Владимир. После вторых родов жена Пирогова скончалась. Потрясенный Пирогов уехал в командировку за границу, где вновь с головой ушел в работу.

За год до этой семейной трагедии Николай Иванович издает «Полный курс прикладной анатомии человеческого тела» – грандиозную работу, которую академик Карл Бэр назвал «подвигом истинной труженической учености».

В 1847 году российская хирургия получила эфирный наркоз, открытый американским хирургом Уильямом Мортоном. Пирогов посвятил изучению влияния наркоза на организм человека несколько исследований, проверив действие эфира и хлороформа сначала на себе, а уже потом стал применять его во время операций.

Летом того же года Пирогов отправился в действующую армию на Кавказ, где провел свою первую операцию под эфирным наркозом. По отзывам современников, Николай Иванович был хирургом, мастерство которого не поддавалось описанию. Он одинаково хорошо оперировал на конечностях, мочевом пузыре, глазнице, при черепно-мозговой травме и т. д. Говоря современным языком, он был блестящим травматологом, нейрохирургом, отоларингологом, офтальмологом, урологом.

Ему часто приходилось работать в экстремальных условиях. Не всегда была возможность доставить раненого солдата на перевязочный пункт, и приходилось оперировать прямо на поле боя. Вместо операционного стола он использовал наскоро сложенные камни и оперировал, стоя на коленях. Еще до открытия антисептики Пирогов с успехом начал применять йод. Он обнаружил, что это средство помогает избежать заражений крови.

О хирурге Пирогове ходили легенды. Одна из них связана с Крымской войной 1854–1855 годов. Рассказывали, что в один из дней обороны Севастополя на перевязочный пункт принесли тело солдата без головы. Санитары, доставившие его, объяснили: «Голову несут за нами. Чудесный доктор как-нибудь привяжет, авось еще пригодится наш брат-солдат». Такова была вера в возможности великого хирурга Н.И. Пирогова.

В 1865 году Пирогов издал фундаментальный труд «Начала общей военно-полевой хирургии». Он был настольной книгой советских хирургов даже в годы Великой Отечественной войны. Пирогов внедрил особую тактику сортировки раненых по группам уже на первом перевязочном пункте. Он описал травматический шок, и его определение считается классическим: «общее окоченение тела – травматический торпор или ступор». Благодаря ему врачи научились отличать «малодушных и эгоистических крикунов от истинных страдальцев».

С именем Пирогова связано возрождение древнерусской традиции привлечения женщин к уходу за больными. Во время Крымской войны 35 сестер милосердия отправились с Пироговым в Симферополь. На основании крымского опыта Пирогов четко сформулировал образ сестры милосердия: «Она должна быть простая, богопочтительная женщина, с практическим рассудком и с хорошим техническим образованием, а притом она непременно должна сохранить чувствительное сердце». На Крымской войне Пирогов впервые применил гипсовую повязку. Говорят, что однажды, когда хирург был в мастерской своего друга-скульптора, он увидел, как тот вымачивал в гипсе марлевые повязки для укрепления каркаса модели скульптуры. И тут Пирогова озарило. Дома, вымочив бинты в гипсе, он туго обмотал ими обломки костей животного и обнаружил, что повязка туго фиксирует кости в правильном положении.

Во второй раз Николай Иванович женился на 25-летней баронессе А.А. Бистром. Медовый месяц супруги провели за хирургическим столом, оперируя больных в имении Бистромов. Впоследствии Александра Антоновна скажет: «Его профессией была медицина, а моей – быть женой великого врача». Это был по-настоящему счастливый союз двух понимающих друг друга людей.

В сентябре 1856 года Пирогов получает назначение в Одесский учебный округ в качестве попечителя. И здесь он проявил себя как блестящий педагог, руководитель и публицист. В это же время он готовил к изданию «Иллюстрированную топографическую анатомию распилов, произведенных в трех измерениях через замороженное человеческое тело». Она известна также как «ледяная» анатомия. Идея распилов человеческого тела пришла к Пирогову неожиданно, на Сенном рынке, когда он наблюдал за работой мясников. Он отметил, что под действием холода на мясных тушах сохраняется то же положение внутренних органов, мышц и прочих анатомических образований, которое они занимали до замораживания. Именно тогда он и решил попробовать проводить распилы замороженных трупов в строгой последовательности в системе трех геометрических плоскостей. Этот прием позволял установить наличие точного соотношения между различными анатомическими образованиями человеческого тела. Так родилась наука «топографическая анатомия», которая не только использовалась всеми хирургами в мире, но спустя столетие легла в основу принципа современной компьютерной томографии. Многотомное издание увидело свет в Санкт-Петербурге и обессмертило имя выдающегося ученого, хирурга и педагога.

В начале 1861 года Пирогов поселился в своем имении Вишня, недалеко от города Винницы. Но в марте 1862 года он получил новое назначение: ему предложили стать руководителем русских профессорских стипендиатов, подготовка которых велась в нескольких европейских университетах. Он поселяется в Гейдельберге, объезжает другие университеты, где обучаются российские профессора. Пирогов дает рекомендации, делится опытом, помогает молодым ученым. Николай Иванович много перемещается по Европе, и везде его встречают с большими почестями. В 1862 году Пирогов даже излечил самого Джузеппе Гарибальди, который был ранен в ногу в бою при Аспромонте. Другие врачи предлагали ампутацию, чтобы избежать заражения, но вмешательство Пирогова помогло сохранить ногу итальянскому герою.

Однако возраст брал свое, и Николай Иванович принимает решение окончательно осесть в Вишне. Но он не сидит на месте, едет на франко-прусскую войну, на русско-турецкую войну на Балканы – инспектирует лазареты, следит за тем, как ведется лечение, и сам оперирует.

Осенью 1879 года Пирогов приступил к работе над книгой «Дневник старого врача». Это был его последний труд, посвященный описанию собственной жизни и деятельности. В апреле 1881 года Пирогова в Вишне навестил хирург Николай Склифосовский. Профессор прибыл к Пирогову, чтобы пригласить его в Московский университет, где готовилось торжество по поводу 50-летия научной деятельности «первого хирурга России». Незадолго до этого Пирогов обнаружил у себя во рту небольшую язвочку и попросил Склифосовского осмотреть его. Крайне обеспокоенный увиденным, Склифосовский стал настаивать на дополнительном обследовании.

22 мая 1881 года огромная толпа встречала прибывшего в Москву Н.И. Пирогова. Прямо на вокзале художник Илья Репин сделал зарисовки для своей будущей картины «Приезд Пирогова Н.И. в Москву на юбилей». А в конце мая в московской гостинице «Дрезден», где остановился Пирогов, состоялся консилиум, в котором приняли участие ведущие специалисты. После осмотра они вынесли вердикт: рак верхней челюсти, необходима срочная операция. Однако затем немецкий врач Бильрот, к которому обратился Пирогов, уверил Николая Ивановича, что скоро он поправится. Однако вердикт отечественных врачей оказался верным и самочувствие великого хирурга стремительно ухудшалось.

Наступила последняя осень в его жизни. Он уже не мог сидеть за рабочим столом в кабинете, и по его просьбе в кабинете поставили раскладушку. Он продолжал писать свой «Дневник старого врача», который, к сожалению, так и остался незаконченным. 23 ноября 1881 года Н.И. Пирогова не стало. Его похоронили в семейной усыпальнице в Вишне.

21 ноября 1910 года в Петербурге в зале городской думы на заседании, посвященном 100-летию со дня рождения Пирогова, известный юрист Анатолий Кони произнес речь, в которой были такие слова: «Наш известный историк Соловьев говорит, что народы любят ставить памятники своим выдающимся людям, но эти люди своей деятельностью сами ставят памятник своему народу. Такой памятник поставил и Пирогов».

После того как Нодье отбил у Броун-Секара охоту заниматься литературой, Шарль решает стать врачом. Средств у его матери не было, и, чтобы учиться, ему приходилось изворачиваться. Он давал уроки и в то же время работал в лаборатории Мартена Магрона, под влиянием которого мало-помалу пристрастился к физиологии. Несмотря на все трудности, Броун-Секар закончил медицинское образование, и защитил диссертацию. Спустя восемь лет он вместе с Робеном, Бернаром, Фолленом и др. основал Биологическое общество. После переворота, устроенного Наполеоном III, ярому республиканцу Броун-Секару нельзя было оставаться во Франции, и в 1852 году он покинул Париж.

Стал работать во французских колониях, потом в Северной Америке,

В его американской карьере не все было гладко. Сначала он перебивался уроками французского языка, потом ему повезло – познакомился с учеными и получил место преподавателя физиологии. В 1855 году он вернулся во Францию и издал работу «Лекции о физиологии и патологии центральной нервной системы» (1855); в 1858 году основал физиологический журнал. Затем его пригласили в Англию на кафедру физиологии и вскоре избрали членом Королевского общества. В Лондоне он работал врачом-невропатологом в психиатрическом госпитале для паралитиков.

В 1858 году произошло сенсационное событие. Броун-Секар впервые восстановил признаки жизни в изолированной от туловища голове собаки путем перфузии артериальной крови через ее сосуды.

В 1863 году он переехал в Бостон (США) и получил профессорское место в Гарвардском университете. В 1864–1867 годах он преподавал в США, а затем переехал в Лондон, где стал врачом в госпитале для паралитиков.

В 1867 году умирает жена Броун-Секара. Овдовев, тот возвращается во Францию. Спустя два года его пригласили на место профессора Парижского медицинского факультета. Во время Франко-прусской войны он еще раз отъехал в Америку, где читал лекции, деньги за которые отправлял во Францию в пользу раненных на войне. После этой поездки он еще много раз ездил в Америку и обратно в Англию, пока, наконец, после смерти К. Бернара окончательно не обосновался во Франции. За большие заслуги в деле изучения состава крови, животного тепла, функции спинного мозга он был назначен в 1878 году профессором экспериментальной физиологии в старинный парижский Коллеж де Франс, где принял кафедру экспериментальной психологии после К. Бернара. Кстати, Бернар тоже вначале писал художественную прозу.

Начиная с 1878 года он постоянно работает во Франции и удостаивается членства в Национальной академии наук (1886).

Наука обязана Броун-Секару рядом исследований о составе крови, о животной теплоте, о спинном мозге и его болезнях, о мышечной, нервной и ганглиозной системе; число его работ, обнародованных частью на английском, частью на французском языке, доходит до 500. Шарль-Эдуар Браун-Секкар изучал анатомию и физиологию спинного мозга. Он описал особую травму, связанную с повреждением спинного мозга у фермеров, которые срезали сахарный тростник на Маврикии. Ее назвали синдромом Броун-Секара. Это редкое неврологическое заболевание, при котором повреждение спинного мозга вызывает мышечную слабость или паралич на одной стороне тела и потерю чувствительности на противоположной стороне.

1 июня 1889 года Броун-Секар сделал в научном журнале сильно нашумевшее сообщение о результатах подкожных впрыскиваний человеку водного настоя свежих яичек морских свинок и собак. Вслед за ним последовал целый ряд статей по тому же вопросу. Исходя из того факта, что период наиболее энергичной деятельности организма совпадает у самцов с периодом половой зрелости, и эта усиленная деятельность ослабляется вместе с ним, Броун-Секар пришел к мысли, что явление это связано с выделением в яичках какого-то особого вещества, сильно возбуждающего деятельность организма. Много позднее его гипотеза подтвердилась, и это вещество, тестостерон, было обнаружено.

Броун-Секар попробовал впрыскивать под кожу экстракты, полученные из яичек морских свинок и собак; опыты эти он производил над самим собой (ему было в это время 72 года) и нашел, что хотя впрыскивания сопровождались значительной и притом довольно продолжительной болью, но зато вслед за тем наблюдалось увеличение общей мышечной силы, улучшение отправлений прямой кишки, мочевого пузыря и половых органов, а также усиление умственной деятельности.

В 1889 году Броун-Секар доложил об этих опытах в Парижской академии наук:

«8 апреля мне исполнилось 72 года. Мое общее состояние, которое ранее было превосходным, в течение последних 10–12 лет… значительно ухудшилось. До того, как я начал делать себе впрыскивания, я был вынужден садиться уже после получасовой работы в лаборатории. Но даже если я работал сидя, то через три или четыре часа, а иногда уже через два часа был без сил… На второй и особенно на третий день после начала впрыскиваний все изменилось, и ко мне возвратились, по крайней мере, все те силы, какими я обладал много лет ранее. Научная работа в лаборатории в настоящее время очень мало утомляет меня… Я теперь могу, не напрягаясь и не думая об этом, чуть ли не бегом подниматься и спускаться по лестнице, как делал до шестидесяти лет. На динамометре я установил несомненное увеличение мышечной силы. Так, после двух первых впрыскиваний сила мышц предплечья возросла на 6–7 килограммов сравнительно с прежним состоянием. У меня значительно улучшились также пищеварение и выделение шлаков, хотя количество и состав пищи, ежедневно принимаемой мной, не изменились. Умственный труд для меня теперь также значительно легче, чем был в течение ряда лет, и я в этом отношении наверстал все утраченное мною».

Этот доклад вызвал необычайный интерес. Экстракты из семенников Броун-Секар назвал «эликсиром молодости». Пресса подняла сенсационный шум вокруг этого события, в аптеках стали продавать «Броун-Секарскую жидкость», за которой выстраивались очереди стариков, жаждущих омоложения.

Профессор Броун-Секар создал учение о железах внутренней секреции, превратившееся в самостоятельную науку – эндокринологию. В 1894 году замечательного ученого сразила смерть его третьей жены, к которой он был горячо привязан. «Не могу больше работать, кончено!» – жаловался Броун-Секар своим друзьям. Силы покинули его, и 1 апреля он угас спустя четыре месяца после смерти жены.

Впоследствии у Броун-Секара появились не всегда добросовестные последователи, которые использовали его идеи для обогащения. Самым известным «омолаживателем» стал французский хирург Сергей (Самуил) Абрамович Воронов (1866–1951). Его методика прививки к яичкам человека фрагментов яичек шимпанзе и павианов получила широкое распространение и официальное одобрение как мирового медицинского сообщества, так и властей Франции. Правда, клиника, через которую шел основной поток пациентов Воронова, была на всякий случай вынесена из континентальной Франции во Французский Алжир. Со временем стало ясно, что «обезьянья виагра» результатов не дает. Поток состоятельных и влиятельных пациентов иссяк, а доктора Воронова объявили «шарлатаном». В 1940-х годах его метод был запрещен во Франции.

Земмельвейс заявил о своей догадке и предложил врачам тщательно мыть руки с хлоркой и обрабатывать хлоркой медицинский инструмент. Сегодня любой студент-медик знает, что родильная горячка (послеродовой сепсис) – инфекционное заболевание, которое вызывают стрептококки, стафилококки, гонококки и ряд других бактерий, попадающих в надрывы шейки матки, образующиеся при родах, на слизистую матки с грязных рук или нестерильных инструментов. Но в те годы, когда до открытия Пастером бактериальной природы инфекционных заболеваний оставалось еще двадцать лет, и антисептика находилась в зачаточном состоянии, инициативу доктора Земмельвейса его ученые коллеги встретили в штыки. Хлорку Земмельвейс решил использовать, чтобы избавить руки от трупного запаха. Эта простая мера действительно снизила смертность рожениц от родильной горячки за один месяц в десять раз, с 20 до 2 %.

Результат, как говорится, был налицо. Сам Земмельвейс на тот момент не печатался в научных журналах. За него это сделал редактор «Венского медицинского журнала» Фердинанд фон Херба, причем дважды – в 1847 и 1848 годах. Кроме фон Хербы в конце 1847 года один из студентов Земмельвейса опубликовал результаты своего учителя в британском медицинском журнале The Lancet, другой студент – во французской медицинской прессе.

Корифеям европейской медицины показалось чрезмерным восхваление молодого ординатора. Ему не было 30 лет, а акушерский стаж Земмельвейса на момент его распоряжения о мытье рук был всего лишь год и один месяц. Его начальник, главврач профессор Иоганн Клейн, назвал публикации о методе Земмельвейса «доносом» на руководимое им акушерское отделение. Ученые медики со всей Европы, включая восходящую звезду европейской медицины тех лет Рудольфа Вирхова, дружно принялись искать слабые места в теории «мытья рук хлоркой» и нашли их там массу.

В Вене Земмельвейсу так и не удалось добиться повсеместного использования своего метода. Проиграв битву за матерей в Вене, ученый переехал на родину, в Будапешт. Здесь жизнь у него начала налаживаться. Он получил сначала место заведующего акушерским отделением в больнице Святого Рокуша, а затем должность профессора акушерства в Университете Пешта. Женился, стал отцом пятерых детей, все были девочки, и даже отклонил предложение занять кафедру акушерства в Университете Цюриха.

В одной из клиник Будапешта он успешно внедрил мытье рук с хлоркой, однако это никак не отразилось на смертности. В той больнице умирала треть рожениц. Проведя исследование, Земмельвейс выяснил, что прачечная халтурит и часто возвращает грязное белье. И это способствовало распространению инфекции. Вот так он всю жизнь и сталкивался либо с противодействием, либо с небрежностью.

В конце концов Земмельвейс обозлился на всех и стал поливать грязью все ученое сообщество, рассылать гневные письма, называя врачей убийцами. Он стал вести себя все более странно. В начале 1860-х Земмельвейс, по мнению окружающих, начал сходить с ума. В 1865 году его обманом при согласии семьи поместили в психиатрическую больницу, где он скончался через 15 дней. Ему было всего 47 лет.

Смерть ученого окутана тайной. В 1970-х был найден протокол вскрытия, согласно которому Земмельвейс скончался от многочисленных травм. Считается, что он попытался сбежать и его до смерти забили сотрудники больницы. Заточение в психушку и трагическую смерть вполне могли подстроить его научные враги. Полубезумный Земмельвейс, твердящий на каждом шагу, что отказавшиеся мыть руки с хлоркой врачи хуже убийц, мешал врачам и надоел своим непристойным поведением жене.

Впоследствии Земмельвейса назовут отцом асептики и спасителем матерей, ему поставят много памятников и назовут в его честь институты и больницы. А про тех, кто вставлял ему палки в колеса, забудут и будут вспоминать лишь как про врагов великого врача.

В общих представлениях о сложных организмах Вирхов исходил из сформировавшегося в то время учения о клеточном строении организмов. По Вирхову, клетка является единственным носителем жизни, организмом, снабженным всем необходимым для самостоятельного существования. Он утверждал, что «клеточка действительно представляет последний морфологический элемент всего живого» и что «настоящая деятельность все же исходит от клеточки как целого, и деятельна клеточка только до тех пор, пока она действительно представляет самостоятельный и цельный элемент».

Профессор Вирхов считал, что болезнь – это тоже проявление жизни, но протекающее в условиях нарушенной жизнедеятельности организма. Ему принадлежит самое краткое из известных определений болезни как «жизни при ненормальных условиях». Вирхов считал, что болезненные процессы сводятся к изменениям в жизнедеятельности элементарных мельчайших частей животного организма – его клеток.

Как патологоанатом, и в особенности как гистолог, Вирхов самостоятельно впервые установил гистолого-физиологическую сущность весьма многих болезненных процессов белокровия, тромбоза, эмболии, амилоидного перерождения органов, английской болезни, бугорчатки, большей части новообразований, трихиноза и пр. Вирхов разъяснил нормальное строение многих органов и отдельных тканей; показал присутствие живых и деятельных клеток в соединительной ткани разных типов; нашел, что патологически измененные органы и новообразования состоят из обыкновенных типов тканей, установил сократительность лимфатических и хрящевых клеток; выяснил строение слизистых оболочек и промежуточной ткани нервной системы; доказал возможность новообразования серого вещества мозга, разъяснил зависимость формы черепа от сращения швов и пр.

Общетеоретические взгляды Вирхова встретили ряд возражений. Особенно критиковалась «персонификация» клетки, представление о сложном организме как о «клеточной федерации», как о «сумме жизненных единиц»: разложение организма на «округи и территории». Эти понятия резко расходились, например, с представлениями И.М. Сеченова о целостном организме и о роли нервной системы, регулирующей деятельностью которой осуществляется эта целостность. Сеченов говорил о главном: Вирхов отрывает организм от среды. Болезнь нельзя рассматривать как простое нарушение жизненных функций какой-либо группы, суммы отдельных клеток. «Клеточная патология Вирхова… как принцип ложна», – заявлял Сеченов. В соответствии с этим для современной науки является неприемлемым узкий локализм целлюлярной патологии, согласно которому болезнь сводится к поражению определенных клеточных территорий и возникновение ее является результатом непосредственного воздействия болезнетворного агента на эти территории. Неприемлемым для современной науки является также недооценка роли нервных и гуморальных факторов в развитии болезни.

Антропологические исследования Вирхова привели его и к археологическим изысканиям, которые он производил по всей Германии и в других странах Европы. У него есть сочинения об урнах, о бронзовом периоде, о курганах, свайных постройках и пр. В 1879 году он участвовал в знаменитых раскопках Генриха Шлимана, в результате чего появились его публикации. Это «Zur Landeskunde der Troas» в Берлине в 1880 году, а на русском языке «Развалины Трои» в «Историческом вестнике».

В 1888 году он вместе со Шлиманом объездил Египет, Нубию и Пелопоннес и производил свои любопытные исследования над царскими мумиями в Булакском музее, причем сравнивал их с сохранившимися изображениями царей. Свои работы по доисторическим древностям он завершил основанием в Берлине «Германского музея одежд и домашней утвари». На русском языке еще имеется в переводе его сочинение «О древних могилах и о постройках на сваях» (СПб., 1886).

Рудольф Вирхов состоял членом Русского хирургического общества Пирогова с 12 мая 1890 года в качестве почетного члена (членский номер 29).

Вирхов читал лекции в России, в том числе по натурфилософии, имел научные дискуссии в периодических изданиях Российской империи, в том числе с Робертом Кохом.

Умер великий ученый в 1902 году. Похоронен в Берлине, на Старом кладбище Святого Матфея в Шенеберге.

Мендели не жили богато, но и не бедствовали. Старшие дети, Вероника и Иоганн, учились в школе; за учебу родители платили рожью, горохом, салом и яйцами. Чтобы оплачивать обучение Иоганна в гимназии, семье пришлось «затянуть пояса». Иоганн их не подводил, всегда учился на «отлично». Но тут произошел несчастный случай: упавшее в лесу дерево покалечило отца, семья больше не могла платить за учебу. И Иоганну теперь не приходилось рассчитывать на помощь родителей. Он с трудом сводил концы с концами, недоедал, падал с ног, но гимназию окончил. После гимназии его приняли в философские классы при Ольмюцком университете, после которых можно было претендовать на поступление в университет.

Но денег у Иоганна не было. Он не выдержал и вернулся домой. И тогда отец продал свое хозяйство зятю, мужу Вероники, который пообещал выплачивать Иоганну 10 флоринов в год. Младшая сестра, 12-летняя Терезия, отказалась от приданого в пользу старшего брата. Благодаря этому Иоганн вернулся в Ольмюц, смог оплатить учебу и окончить школу. Было понятно, что оплатить университет ему не под силу; нужно было изыскивать иной источник существования. И тогда Мендель решил уйти в монастырь. В 1843 году он стал братом Грегором Менделем в августинском братстве Св. Фомы.

Августинцы были достаточно либеральным орденом. Монахам разрешалось жить в миру, в том числе в крупных университетских городах. Конечно, приходилось отводить время на молитвы, исповеди, но работой считались преподавание и изучение наук. Монастырь Св. Фомы состоял из братьев на редкость интеллигентных, часто служивших Богу светскими специальностями: учителя, профессора, орденские священники.

В монастыре Грегор продолжал самообразование, выбрав в итоге естествознание. Аббат понимал, что Грегор – монах особенный, и, когда тому предложили должность преподавателя в гимназии в Цнайме, прелат его благословил, сложив с него обязанности духовника.

Правда, преподавать Менделю дали литературу и математику. Чтобы заниматься физикой, о которой он мечтал, надо было сдать дополнительные экзамены. И тут случилось непредвиденное: блестящий ученик провалился, однако ему разрешили через год сдать повторный экзамен.

Мендель вернулся в обитель и засел за учебники. А в 1851 году аббат монастыря принял выдающееся решение – командировал каноника Менделя, обладающего «выдающимися умственными способностями и упорным прилежанием в изучении естественных наук», в Венский университет вольнослушателем.

После двух лет вольнослушателем он попытался повторно сдать экзамены Императорской комиссии, но снова провалился. Поставив крест на дипломе, он вернулся в реальное училище Цнайма, где преподавал естествознание.

В монастыре Мендель много работал в саду: выращивал ананасы, прививал яблони и груши, сажал цветы. Великое изобретение произошло после того, как весной 1854 года каноник посеял горох.

В тот момент ботаники считали, что под влиянием ухода за растениями у них могут появляться новые признаки, которые затем передадутся по наследству. Согласно учению Дарвина вид меняется, когда накапливается много мелких изменений. Мендель решил проверить эту теорию. Для своих опытов он выбрал садовый горох Pisum sativum – растение, почти не дающее помесей. Получать гибриды на горохе было нетрудно: вскрыть пинцетом несозревший цветок, оборвать тычинки, а потом нанести нужную пыльцу от другого сорта.

Сорта гороха отличаются рядом неизменных признаков: окраска кожуры зрелых и незрелых зерен, форма горошин, длина оси стебля, расположение и окраска бутонов. Мендель использовал для опытов больше 30 сортов – и до опытов два года проверял чистоту каждого. Работа оказалась долгой и кропотливой, она продлилась восемь лет! Сотни опылений, скрещиваний, десять тысяч гибридов. На каждый гибрид Мендель заводил паспорта: когда родительские растения выращены, какие у них были горошины – желтые или зеленые, гладкие или морщинистые, какие цветы, окраска по краям, окраска в центре и т. д.

В 1865 году он прочитал доклад «Опыты над растительными гибридами», в котором была особенно выделена закономерность, с которой новые гибриды возвращались к родительским признакам. Это был первый в истории масштабный опыт такого рода. Мендель выделил у садового гороха семь признаков. Он скрещивал пары растений с четко различающимися контрастными признаками и каждый раз следил за судьбой всего одного признака – так, чтобы каждый опыт отвечал на один вопрос, «да» или «нет».

Он понял, что при скрещивании признаки растений не сливаются и не разбавляются. В первом поколении гибридов признаки заимствуются у одного из родителей. У гибридов сортов, дававших желтые и зеленые горошины, зерна всегда желтые. Но в следующем поколении картина меняется. Во втором поколении гибридов проявляются признаки прародителей – возвращается «бабушкина» окраска цветов, кроме желтых, появляются зеленые зерна или морщинистые.

Впервые в биологии для анализа закономерностей Мендель использовал математическое кодирование. Прописными буквами А, В, С, D, E, F, G обозначил «доминантные», вытесняющие признаки; малыми а, b, с, d, e, f, g – «рецессивные», подавляемые. Он понял и посчитал: второе поколение всегда содержит наряду с доминантными рецессивные признаки в отношении 3:1.

Опыты Менделя позволили понять, как некоторые черты, например, группа крови или цвет глаз, передаются из поколения в поколения. Однако ученый работал не с человеческими чертами, а с горохом посевным (Pisum sativum). Он показал, что доминантные характеристики наследуются и остаются заметными у последующих поколений. Рецессивные признаки, в свою очередь, на некоторое время скрывались, но проявлялись в тот или иной момент в будущем. Они тоже передавались, но, как правило, оставались в тени доминантных черт и не трансформировались в характеристики фенотипа.

Это был уникальный эксперимент и поразительно чистые расчеты. Мендель попал в один ряд с великими учеными, потому что ясно осознавал важность своего открытия. Это было понимание дискретной наследственности. Через полвека масштабные эксперименты подтвердят точность его расчетов, а открытое им явление – единообразие признаков у первого поколения – станет всеобщим менделевским законом.

Когда в 1865 году он делал доклад брюннскому Обществу естествоиспытателей, то надеялся на признание. Но все прошло в гробовом молчании: слушатели мало что поняли, они просто оторопели от статистики и новых терминов. Никто не задал ни одного вопроса. После доклада ему дали забавное прозвище «наш ботанический математик», но в «Трудах» Общества естествоиспытателей был опубликован конспект его доклада. В 1866 году том «Трудов» попал в 120 библиотек университетов и обществ естествоиспытателей по всему миру. Для себя Мендель заказал 40 оттисков: их он отправил тем ученым, в понимание которых верил.

Ему ответил мюнхенский ботаник Негели. Он просил повторить результаты на другом растении – и по несчастливой случайности предложил ястребинку, растение, которое размножается неполовым путем. Из-за этого результаты с горохом не подтвердились. Мендель был глубоко разочарован и стал сомневаться в достоверности своего открытия.

В 1868 году Мендель стал настоятелем монастыря Св. Фомы. Разбогател, купил пони, посетил Рим, представился папе, заседал в банке и филантропических обществах. Грегор Иоганн Мендель умер в монастыре 6 января 1884 года от обострения хронической формы нефрита.

Но его научное наследие продолжало жить и развиваться.

С 1909 года Томас Хант Морган со своими сотрудниками проводили эксперименты с плодовой мушкой дрозофилой. В ходе экспериментов ученые выявили механизмы сцепленного наследования и кроссинговер – способ их нарушения. В 1915 году Морган опубликовал итоги своей работы, длившейся несколько лет, а впоследствии сформулировал теорию хромосомного наследования.

В 1847 году Луи защитил сразу две докторские диссертации: по химии («Исследование мышьяковистых соединений калия, натрия и аммиака») и по физике («Исследования явлений, связанных с вращательной поляризацией жидкостей»). В последней он исследовал водорастворимые органические соединения, измеряя вращение плоскости поляризованного света, пропускаемого через эти растворы.

На следующий год, ставя опыты с винной кислотой, Пастер подтвердил и развил представления об изомерах, а еще открыл хиральность в химических соединениях. Хиральность – это значит отсутствие симметрии относительно правой и левой стороны.

Молодой ученый обнаружил, что существуют два типа кристаллов винной кислоты – они представляют собой зеркальные отражения друг друга. При этом форма у каждого несимметричная и потому они не накладываются друг на друга в пространстве. Он сделал вывод, что это следствие аналогичного устройства молекул соединения, которые тоже должны быть двух типов (то есть являются оптическими изомерами). В октябре 1848 года он выступил с докладом об этом («О связи, которая может существовать между кристаллической формой, химическим составом и направлением вращательной поляризации») перед Академией наук, члены которой с восторгом приняли открытие молодого человека.

Открытие хиральности молекул привело к появлению стереохимии – нового раздела химии, изучающего пространственное строение молекул и его влияние на свойства соединений. Во второй половине XX века это открытие Пастера нашло широкое применение в промышленности (фармацевтической, пищевой и прочих), и его стали называть «наиболее основополагающим» и «величайшим» среди всех достижений Пастера.

Однако мы в первую очередь помним Пастера как одного из создателей микробиологии и иммунологии. А буквально каждый день, заходя в магазин, мы видим его имя на пакетах с молоком, в слове «пастеризованное».

Ученый обнаружил, что есть бактерии, которые образуют споры, благодаря чему могут переживать даже длительное кипячение. Для борьбы с ними он предложил методы, названные стерилизацией, т. е. обработку паром под давлением или сухим жаром при 120–140 °С.

Чтобы понять природу брожения, в начале 1860-х годов к Пастеру обратились виноделы. Пастер смог доказать, что брожение – это результат жизнедеятельности микроорганизмов, и открыть эти анаэробные микроорганизмы. Вместе с тем он опроверг учение о самозарождении микроорганизмов. Сделал он это с помощью колбы с «лебединой шеей» – длинным, узким и изогнутым горлышком. В колбу помещался стерильный образец дрожжевого экстракта, однако жизнь в нем не появлялась: споры бактерий, содержащиеся в воздухе, не могли попасть в экстракт, поскольку оседали на изгибах горлышка. Когда же горлышко отламывали, в экстракте начинали размножаться бактерии.

В 1865 году за помощью к Пастеру обратились производители шелка. В те годы возникла эпидемия болезней шелковичных червей, и Франция стремительно лишалась позиции крупного поставщика шелка-сырца. Пастер проводил эксперименты в течение 6 лет и установил, что гусениц поражают две разные болезни (флашерия и пебрина), вызванные жизнедеятельностью двух разных микроорганизмов, и предложил способы борьбы с их распространением.

Позднее Пастер сконцентрировался на исследовании заразных болезней у животных и человека. Подтолкнула его к этому семейная трагедия: у него было 5 детей, но трое из них скончались в детском возрасте от брюшного тифа. Пережив одну за другой эти трагедии, Луи стремился найти способ победить смертельно опасные инфекционные заболевания. Впрочем, свои эксперименты он начал с домашней птицы и скота. Исследовав возбудителя куриной холеры, в 1880 году он разработал вакцину против этой болезни. Метод, разработанный Пастером, заключался во введении в организм ослабленного возбудителя – и это стало настоящим прорывом. В 1881 году, по тому же принципу, ученый получил и вакцину против сибирской язвы.

Разработанные Пастером вакцины поступили в промышленное производство, и к середине 1890-х вакцинация скота и домашней птицы была введена во Франции в национальном масштабе. В 1880-х годах Пастер начал работать с человеческими болезнями. Первые опыты касались холеры, однако окончились безрезультатно: возбудителя Пастеру выделить не удалось.

Но в 1884 году Пастер смог выделить возбудителя бешенства, а затем ослабил его. А в 1885 году он впервые успешно применил вакцину на его основе на людях, укушенных бешеными собаками. Новость об этом вызвала невероятный ажиотаж, причем не только во Франции, но и во всем мире. Спустя год вакцину от бешенства получили 2,5 тыс. человек, прибывших в лабораторию Пастера из 18 стран.

В лабораторию Пастера потянулись люди, пострадавшие от бешеных животных не только из Франции, но изо всей Европы и даже из России. Известен случай с 19 русскими крестьянами из Смоленской губернии, искусанными бешеным волком. Пастер провел тогда ускоренный курс прививок: люди были в тяжелом состоянии, время из-за дальней дороги было упущено. Хотя троих крестьян спасти не удалось, общие результаты вновь продемонстрировали эффективность пастеровского метода. В России выздоровевших больных встречали с восторгом. Русский царь Александр III пожаловал Пастеру орден Анны 1-й степени с бриллиантами, а на следующий год в Одессе открылась вторая в мире лаборатория, в которой стали прививать от бешенства (и за первый год привили около 1,5 тыс. человек).

Лабораторию эту организовали Николай Гамалея и Илья Мечников – обоих можно назвать учениками и последователями Пастера. Гамалея несколько лет изучал бактериологию под его научным руководством, а всю последующую свою карьеру посвятил развитию эпидемиологии, иммунологии и микробиологии в России. Мечников же в 1887-м перебрался к Пастеру в Париж и стал его сотрудником.

В 1887 году Академия наук Франции развернула международный сбор средств на создание микробиологического института под началом Пастера. Удалось привлечь 2,6 млн франков, в том числе около 100 тыс. от российского императора. Институт открылся на следующий год, в специально выстроенном для него здании в центре Парижа. По замыслу Пастера, учреждение сочетало в себе научно-исследовательский и учебный центры, а также диспансер для прививания. В народе его сразу прозвали «Дворцом бешенства».

В последующие годы Пастеровский институт стал колыбелью иммунологии и эпидемиологии. Здесь разработали вакцины против чумы, желтой лихорадки, дифтерии и столбняка, открыли бактериофагов (вирусы, паразитирующие на бактериях), изобрели синтетические антигистаминные препараты и обнаружили вирус иммунодефицита человека.

Надо сказать, что гениальный Луи Пастер в 46 лет перенес кровоизлияние в мозг. Левая рука не действовала, левая нога почти утратила подвижность. Но свои самые гениальные открытия ученый совершил именно после этого удара. Пастер выкарабкался и прожил еще 26 лет. Oн умер в 72 года. Когда Луи Пастера не стало, выяснилось, что значительная часть его мозга разрушена.

Пастера похоронили в Нотр-Даме и на следующий год планировали перезахоронить в Пантеоне, рядом с Вольтером, Лагранжем и Гюго. Однако его вдова и дети настояли на том, чтобы организовать гробницу с мавзолеем на территории Пастеровского института.

Звездой гипнотерапии Шарко стала Луиза Огюстина Глейз, известная как Августина. Она была французским подростком с диагнозом «истерия» и заключена как сумасшедшая в больницу Сальпетриер в возрасте 14 лет. Девочка с раннего детства подвергалась системным телесным наказаниям и была изнасилована любовником матери в 13 лет. Шарко вводил Луизу в гипнотическое состояние, чтобы она на публику демонстрировала свою предполагаемую истерику, но на деле заставлял ее проживать изнасилование снова и снова. Шарко сделал больницу Сальпетриер центром притяжения других врачей и развлечения для обычной публики. Клинические случаи разбирались в торжественной, почти театральной, обстановке. Когда Луиза перестала соглашаться участвовать в шоу и фотографироваться, ее поместили в одиночную камеру. В 1880 году женщина смогла сбежать.

Шарко стал врачом модным и артистичным, к его услугам обращались даже монаршие особы. Обратились к нему и близкие великого русского писателя Ивана Тургенева, когда тот серьезно заболел в Париже в 1882 году. Знаменитый врач подтвердил ранее поставленный диагноз angine pectorale goutteuse, или подагрическая грудная жаба. Причем этот диагноз мэтр подтвердил, не обследуя пациента и не углубляясь в историю его болезни, и сразу же назначил лечение препаратами брома и прижиганием кожи в области боли так называемым «пакеленовским снарядом». Это была популярная в то время отвлекающая терапия. Естественно, что лучше Тургеневу от этого лечения не стало, – напротив, его состояние с каждым днем ухудшалось.

Но на авторитет знаменитого доктора это не повлияло. Шарко составил ряд описаний заболеваний центральной и периферической нервной системы, занимался он и изысканиями в области «дрожательного паралича», сегодня это заболевание мы знаем как болезнь Паркинсона. Впрочем, установить причины развития болезни Паркинсона Шарко не смог. Изыскания в этой области более успешно вел Константин Третьяков, русский врач, работавший во Франции.

Жан Шарко сделал описание проявлений рассеянного склероза, указал, что при этом заболевании страдают миелиновые оболочки нервных волокон, предположил, что при нем поражается несколько очагов в головном мозге. Он описал три признака рассеянного склероза, которые с тех пор известны как «триада Шарко»: тремор, дрожание глазных яблок и скандированная речь. Скандированная речь в неврологии – это замедленное отрывочное, послоговое произнесение слов и фраз. Описал он и признаки тяжелой болезни – бокового амиотрофического склероза.

Помимо этого выдающийся невролог изучал травмы спинного мозга и заметно расширил представление о его анатомии и физиологии, установил связь между различными неврологическими заболеваниями и областями поражения мозга. В 1882 году по инициативе Шарко в больнице Сальпетриер наконец появилась кафедра неврологии. Она называлась Клиникой болезней нервной системы, и после смерти Шарко ее возглавил его любимый ученик Жозеф Бабинский.

Умер Шарко от внезапного сердечного приступа в 1893 году. Произошло это, когда он был в отпуске и отдыхал вместе с друзьями. Его похороны прошли тихо, потому что он заранее распорядился, чтобы «на его гроб не было возложено ни одного венка и над его могилой не было произнесено ни одной речи».

После смерти отца Даша зарабатывала себе на жизнь стиркой чужого белья. С началом военной кампании она продала корову, скудные пожитки и на вырученные деньги купила лошадь с повозкой. Поместила в повозку бочку с водой. Приобрела также и уксус (для обработки ран), вино (для подкрепления ослабевших раненых) и белое полотно для перевязки ран. Опасаясь приставаний «женихов», обрядилась в форму матроса и отрезала косы. Правда, вскоре она была разоблачена и стала снова жить в своем девичьем обличье. Она загородила верхнюю часть телеги белой материей – так получился передвижной перевязочный пункт.

На своей повозке Даша отправилась в сторону реки Альмы – на линию боевого соприкосновения. Там раненые в ожидании первой помощи лежали на сырой холодной земле по несколько суток, истекая кровью. Увидев их страдания, Даша тут же кинулась оказывать помощь раненым воинам, не страшась пуль и снарядов. Она не оставляла без помощи не только «своих», но и «чужих» бойцов, страдавших от ран, – это был подвиг гуманизма.

Ее повозка получила название «Карета горя». Храбрая Даша разъезжала вдоль линии фронта, где ждали помощи раненые воины. Она искусно перевязывала раны и давала им напиться воды из привезенной бочки. И каждый день с утра до ночи под неприятельским огнем вывозила раненых в тыл с поля боя. Лошадь погибла, и какое-то время ей приходилось выносить раненых на своих плечах и тащить на себе повозку с лекарствами. Помог ей один из офицеров, приказавший выдать ей лошадь. Вражеских пуль и снарядов она не боялась и говорила: «Чего мне бояться? Ведь не дурное дело делаю. А убьют меня – так люди добрым словом помянут».

Кровопролитное Альминское сражение завершилось отступлением российских войск, и Даша вместе с ними вернулась в Севастополь. В осажденном городе она, подвергаясь опасности, носила на бастионы воду и пищу, а также оказывала помощь раненым, трудясь на перевязочных пунктах. «Все будет хорошо, потерпи, миленький», – утешала она страдальца. Для многих защитников города она стала настоящим ангелом спасения. Помогали ей жители города: приносили еду, перевязочные материалы, одеяла. Один из заброшенных домов Даша приспособила под небольшой госпиталь. Здесь к ней присоединились и другие женщины, матросские жены и дочери.

За самоотверженное служение и помощь людям во время войны народная молва назвала ее Дашей Севастопольской, о которой народ стал сочинять легенды. Слух о доблестной защитнице дошел до Николая I. Русский император после начала осады Севастополя в расположение войск «для поднятия духа русского воинства» направил своих младших сыновей – великих князей Михаила и Николая. Они и рассказали о Даше отцу.

Император Николай I наградил «девицу Дарью за оказываемое ею примерное старание в ухаживании за больными и ранеными в Севастополе» золотой медалью «За усердие» на Владимирской ленте. Ей было даровано 500 рублей серебром и заявлено, что после замужества царь пожалует ей в качестве приданого еще тысячу рублей «на обзаведение». Золотой медалью «За усердие» награждались лишь лица, имевшие три серебряных медали, но для Даши царь, восхищенный ее смелостью и самопожертвованием, сделал исключение. Приказ о ее награждении был объявлен по всему Черноморскому флоту. В то время все русское общество со вниманием и тревогой следило за развитием событий в Севастополе, а имя храброй девушки Даши стало известно всей России.

12 ноября 1854 года на фронт прибыл знаменитый хирург Николай Иванович Пирогов. Он пришел в ужас от увиденного, и в одном из писем с гневом сообщал: «Я никогда не забуду того первого въезда в Севастополь. Это было в позднюю осень 1854 года. Дождь лил как из ведра. Больные, а между ними ампутированные лежали по двое, трое на подводах, стонали и дрожали от сырости… Слышались стоны раненых, карканье хищных птиц и отдаленный гул севастопольских пушек».

Здесь Николай Иванович встретил местных женщин: «При перевязке ежедневно можно видеть трех-четырех женщин, одна из них – знаменитая Дарья, которую Государь наградил медалью и золотым крестом с надписью “Севастополь”. Кроме Дарьи, есть девушка лет семнадцати; одна жена солдата и другая – жена моряка. Они ухаживают за ранеными и ассистируют при операциях».

Пирогов писал о героическом подвиге работавших под его руководством первых в мире сестер милосердия: «Замечательно, что самые простые и необразованные сестры выделяют себя более всех своим самоотвержением и долготерпением в исполнении своих обязанностей. Иные помогают раненым на бастионах, под самым огнем неприятельских пушек».

Даша стала помогать Пирогову при операциях. А вскоре по просьбе Пирогова, которому требовались профессиональные медики, в Севастополь прибыли три отряда сестер милосердия Крестовоздвиженской общины Петербурга, которых солдаты называли «белыми голубками».

Героическая оборона Севастополя длилась 349 дней – до 8 сентября 1855 года. Друг юности адмирала П.С. Нахимова, М.А. Бестужев, писал: «…Севастополь пал, но пал с такою славою, что каждый русский, а в особенности каждый моряк, должен гордиться таким падением, которое стоит блестящих побед».

Когда закончилась война и Даша пришла прощаться со своими «ребятами», они подарили ей икону Спасителя. Она поняла, что солдаты отдали последние деньги, чтобы сделать ей этот бесценный подарок. Летом 1855 года Дарья Михайлова вышла замуж за матроса Василия Хворостова. Она получила обещанную императором тысячу рублей на обустройство быта. На эти деньги семья купила трактир в поселке Бельбек. Но торговля у них не пошла, супруги продали имущество и поселились в портовом городе Николаеве. Вскоре муж умер от пьянства.

Дарья Лаврентьевна вернулась в Севастополь, где организовала общину сестер милосердия, которые ухаживали за инвалидами Крымской войны и опекали девочек-сирот – дочерей погибших матросов. На Корабельной стороне города она тихо и скромно прожила много лет. В престольные праздники Дарья Лаврентьевна надевала свое черное вдовье платье, единственным украшением которого были награды, пожалованные ей императором, и золотой крест-благословение, пожалованный ей императрицей, и шла на службу в местную церковь. После службы сидела на скамеечке у калитки и беседовала с соседями.

Осенью 1892 года Дарья Лаврентьевна вернулась в родное село Ключищи и пожертвовала местному храму икону Свт. Николая Чудотворца, которая постоянно была с ней в Севастополе. Затем она уехала к дальним родственникам в село Шеланга, где и скончалась 14 декабря 1893 года, «оставив на вечное себе поминовение 100-рублевый билет вечного вклада». Об этом сообщил священник Андрей Боголюбов в истории Иоанно-Предтеченской церкви.

В память о гражданском подвиге Даши Севастопольской в городе русской славы возле панорамы «Оборона Севастополя» установлен бюст героини работы скульптора В.В. Петренко. Именно Дашу изобразил Франц Рубо на полотне знаменитой панорамы, где она с коромыслом и ведрами воды поит защитников бастиона.

В 1865 году он, убедившись в антисептическом действии карболовой кислоты, применил повязку с ее раствором в лечении открытого перелома и распылил карболовую кислоту в воздухе операционной. В 1867 году в журнале «Lancet» Листер опубликовал статью «О новом способе лечения переломов и гнойников с замечаниями о причинах нагноения».

Однако вскоре Листера публично обвинили в том, что он «приписывает первое хирургическое применение карболовой кислоты» себе, хотя об этом было уже известно. Листер возражал, что ранее он был незнаком с трудами Жюля Лемера, «поскольку работа французского хирурга, похоже, не привлекла внимания представителей нашей профессии». Кроме того, Листер указывал, что в его методе «новинкой было не применение карболовой кислоты в хирургии (на что я никогда не претендовал), а методы ее применения с целью защитить заживающие раны от внешнего проникновения». Ознакомившись с работой Лемера, Листер также указывал, что французский медик слишком широко рекомендовал применение карболовой кислоты и не предлагал никакого метода или руководящего принципа использования, а также рекомендовал слишком слабый раствор кислоты. Однако дискуссии относительно приоритета в открытии антисептики не прекращались до конца жизни Листера.

До 1877 года Листер работал в Эдинбурге, после чего по приглашению переехал в Лондон для работы в Королевской больнице. Здесь он также вел преподавательскую деятельность вплоть до 1882 года. В Англии врачи и общественность не подвергали сомнению приоритет Листера в вопросах антисептики, и он пользовался огромным уважением. Признание его отцом антисептики стало вопросом национального престижа.

Как альтернатива антисептике в конце XIX века возникла асептика. Ее основоположником был немецкий хирург Э. Бергман. Он установил твердые правила: и руки хирурга, и операционное поле, и инструменты должны быть стерильными. На X Международном конгрессе хирургов в Берлине в 1890 году принципы асептики при лечении ран получили всеобщее признание.

Если поначалу казалось, что это два альтернативных метода, то последующее развитие показало, что асептика и антисептика не противоречат, а дополняют друг друга.

Джозеф Листер скончался 10 февраля 1912 года в английском городе Уолмер и был погребен в Вестминстерском аббатстве. В некрологе от имени Британской королевской коллегии хирургов было сказано: «Его спокойный характер, невозмутимый темперамент, непреклонная воля, безразличие к насмешкам, терпимость к враждебной критике – все это сделало его благороднейшим человеком. Плоды его труда останутся навечно. Человечество будет благославлять его всегда, и слава его будет бессмертна». В честь Джозефа Листера назван род бактерий листерия (Listeria), включающий патогенный для человека вид Listeria monocytogenes.

Также Сеченов первым заметил, что активность в нервных центрах может накапливаться. Это означает, что несколько слабых стимулов могут суммироваться и привести к возбуждению или ответной реакции. Таким образом, он доказал, что все акты человеческой жизни, как сознательные, так и бессознательные, служат результатом рефлекторной деятельности. Даже самые сложные и осознанные действия, такие как движение или мыслительный процесс, могут быть объяснены через рефлексы и нервные реакции.

Наряду с этим он обнаружил, что в продолговатом мозге происходят самостоятельные изменения в электрическом потенциале, которые не зависят от внешних стимулов. Он исследовал реакцию этого органа на стимуляцию периферических нервов, что помогло понять взаимодействие мозга с остальной частью нервной системы.

За свою жизнь он сделал множество открытий, которые изменили понимание функционирования человеческого организма. Например, он предложил теорию газообмена, которая описывает процесс, при котором кислород, который мы вдыхаем, поступает в кровь, а углекислый газ, который образуется в организме в результате обмена веществ, выводится из крови в воздух, который мы выдыхаем.

Кроме того, Сеченов заложил основы научного подхода к вопросам режима работы и отдыха, установив правила чередования умственного и физического труда для поддержания работоспособности. Он доказал, что активный отдых более эффективен для предотвращения усталости, чем полный покой. Его исследования позволили установить, что оптимальная продолжительность рабочего дня составляет восемь часов и что столько же времени должно отводиться на сон. Эти выводы стали основой для формирования современных представлений о здоровье и хорошем самочувствии человека, а также для разработки норм трудового законодательства.

Некоторое представление о том, насколько широким был круг его научных интересов, могут дать названия его работ: «Рефлексы головного мозга», «Физиология нервной системы», «Элементы мысли», «О щелочах крови и лимфы», «Физиологические критерии для установки длительности рабочего дня», «Очерк рабочих движений человека».

А еще Сеченов был убежденным противником опытов над человеком. Исключение он делал только для себя. Страшно представить, сколько всякой гадости, от неразбавленного спирта до раствора туберкулезных палочек, довелось ему выпить во имя научных достижений.

В 76 лет он заболел воспалением легких. Незадолго до этого началась Русско-японская война. Россия проигрывала один бой за другим. Ученый сокрушался: «Несчастье быть в такое тяжкое время ни на что не годным стариком – мучиться тревожными ожиданиями и заламывать бесполезные руки». Он снова захотел на фронт, но сил на это уже не было. Вскоре он умер. В своей области медицины он обогнал время на десятилетия, но, к сожалению, в других областях пока еще не было такого же великого научного деятеля, и антибиотики в то время еще не открыли.

Захарьин ежедневно посещал родную клинику на Страстном бульваре и консультировал больных. Делал он это, не исключая праздников, поскольку, по его словам, «в страданиях больного таких перерывов нет». С 10 до 12 часов он, опять же ежедневно, читал лекции для студентов. В Большой медицинской энциклопедии говорится, что в этом качестве он «работал почти до самой смерти». Клинические лекции Захарьина по диагностике и общей терапии были переведены на английский, немецкий и французский языки. Это успех, редко выпадавший на долю русских профессоров-медиков.

В основу своего подхода к терапии Захарьин положил достаточно простой, но крайне действенный принцип – лечить больного человека, а не отвлеченную болезнь какого-либо органа. При этом Захарьин старался придерживаться проверенных временем способов лечения, не увлекаясь модными методиками и нововведениями, и часто повторял знаменитое суворовское изречение: «Ты, брат, тактик, а я – практик».

В плане диагностики заболеваний он создал свой собственный клинический метод, основу которого составляет тщательное и всестороннее изучение пациента, стремление проникнуть в его жизнь, в его психологию, тщательный сбор информации о всех деталях работы и быта больного. У врачей это называется сбором анамнеза, что в переводе с греческого означает воспоминания. Обычно анамнез состоит из двух частей: истории жизни – анамнеза вите (anamnes vita) и истории болезни – анамнеза морби (anamnes morbi).

Захарьина интересовало все, какая у больного семья, куда выходят окна его комнаты, что он ест утром и что вечером, на каком боку спит, что пережил в прошлом и как представляет свое будущее. Он презирал врачей, не способных лечить человека без предварительных лабораторных анализов. По мнению Захарьина, только всестороннее знание всех особенностей жизни, быта, прежних заболеваний, полученное после обстоятельной беседы с пациентом, позволяет выяснить этапы развития заболевания, определить причины его возникновения, установить вредные факторы воздействия среды, привычки, наследственные особенности человека. Таким образом, врач получает целостную картину внутреннего состояния больного человека, выясняет природу его заболевания.

Однажды его вызвали к купцу, изнемогавшему от постоянных простуд и кашля. Едва взглянув на тяжко кашлявшего больного, профессор сказал: «Отлежись неделю, а потом перестань ездить на лихаче через Ильинку…» И забрал тысячный гонорар. И вскоре купчина с удивлением рассказывал приятелям о чудном докторе, исцелившем его от затяжной хвори. Один из ассистентов Захарьина поинтересовался, в чем заключался секрет этого совета. «Все очень просто, молодой человек, – отвечал Захарьин. – Я увидал в комнате у купца множество икон, понял, что человек он богомольный, а когда едет к себе в контору до Ильинки, то обязательно крестится на каждую церковь, снимая при этом шапку – это в нынешний-то мороз! Вот отсюда и его постоянные простуды!» Он высоко ставил значение гигиены и считал, что без гигиены борьба за здоровье не имеет смысла. Как-то приехав по вызову в дом фабрикантов Хлудовых, профессор палкой разбил окна, которые годами не открывались, вспорол ножом перины и подушки, кишащие клопами, перебил посуду на кухне, обнаружив там остатки вчерашнего ужина, которые «жаль выбросить, коли деньги-то плачены». В довершение всего он приказал отправить на помойку бочки с прошлогодней квашеной капустой. В этих устоявшихся привычках в семье богатого фабриканта и лежала причина недомоганий его домашних.

В эти годы студентов даже больше, чем занятия, привлекала политическая деятельность, участие в революционных кружках, распространение прокламаций, осуждающих правительство, акты терроризма. Захарьин не только не симпатизировал революционным веяниям, дувшим с Запада, но был упрямым консерватором, дружил с обер-прокурором К.П. Победоносцевым, лечил высшие чины империи.

В марте 1896 года Московский университет, а затем и всю Москву поразила сенсационное известие: знаменитый профессор Г.А. Захарьин, возглавлявший кафедру и клинику более 30 лет, объявил о своем намерении выйти в отставку. Причиной отставки стал извечный «конфликт отцов и детей». К концу 1895 года тлеющий конфликт между заведующим кафедрой и студентами вспыхнул ярким пламенем. На студенческой сходке еще в ноябре 1895 года была вынесена резолюция о наказании консервативного профессора и об объявлении ему бойкота. О своем постановлении студенческая депутация уведомила Захарьина 12 ноября. Изумленный профессор растерялся и промолчал. На следующий день, 13 ноября, профессор вошел в пустой зал: вместо обычных двухсот человек на лекции пришло только четыре студента – остальные горланили за дверями аудитории. Но не только это обстоятельство задело Захарьина – его поразило поведение коллег по университету, трусливо смолчавших или злорадно посмеивающихся над тем, кого еще вчера они почтительно именовали величайшим клиницистом и диагностом.

Этот моральный удар надломил, казалось бы, железного Захарьина. Он и до этого не отличался богатырским здоровьем, страдал тяжелым ишиасом (невритом седалищного нерва), который он сравнивал с пушечным ядром, прикованным к ноге каторжника. 22 декабря 1897 года у Захарьина неожиданно появилось поперхивание, смазанность речи, резкая слабость. Больного врача уложили в постель. Для профессора не был загадкой диагноз сразившего его рокового недуга – инсульт. Весь день он слабеющим языком делал все нужные распоряжения и спокойно простился с родными. На следующий день Григорий Антонович Захарьин умер от повторного кровоизлияния в мозг…

Обычно заслуженных профессоров Императорского Московского университета отпевали в университетской церкви Святой Татианы, потом студенты на руках несли гроб на кладбище, здесь говорили речи, возлагали венки… На этот раз все произошло иначе. В скромной приходской церкви, неподалеку от дома отпели того, кто был одним из создателей русской клинической школы. «Странная судьба, – писал профессор В.Д. Шервинский. – Странно то, что профессора, создавшего новую медицинскую русскую школу и оставившего глубокий след в русской врачебной жизни, наказали, – я прямо выговариваю это слово, – неуважением при конце его жизни».

Рядом с храмом Владимирской иконы Божией Матери в Куркино под Москвой, построенном в память спасения Белокаменной от нашествия крымского хана Мехмеда Гирея, находится склеп-часовня. Она была возведена академиком архитектуры Ф.О. Шехтелем, и в ней покоится тело великого терапевта.

До девяти лет Сережа плохо читал, оказалось, что дело в сильнейшем астигматизме, и после того как ему приобрели очки, он быстро наверстал упущенное. Брат Боткина, Василий, стал известным литератором и ближайшим другом И.С. Тургенева, а одна из сестер вышла замуж за поэта А.А. Фета.

С.П. Боткин в 1855 году с отличием закончил медицинский факультет Московского университета со званием «лекарь». Из-за плохого зрения он не смог заниматься хирургией и выбрал терапию. В самый разгар Крымской войны его направили в Бахчисарайский лазарет, где он работал под руководством легендарного Н.И. Пирогова. Тот очень лестно отзывался о работе молодого врача. По окончании военной кампании Боткин был отправлен за границу для стажировки в лучших немецких клиниках.

В 1860 году Сергей Боткин поступил на работу в терапевтическую клинику Санкт-Петербургской медико-хирургической академии. Здесь он защитил докторскую диссертацию на тему: «О всасывании жира в кишках» и был назначен исправляющим должность адъюнкта при терапевтической клинике,

Всего год спустя 29-летний врач получил звание профессора и занял место руководителя клиники, где воспитал целую плеяду известных учеников. В этом знаменитом медицинском учреждении С.П. Боткин работал до конца своей жизни.

В 1865 году Боткин создал эпидемиологическое общество, целью которого была борьба с распространением эпидемических заболеваний. Общество было малочисленным, но деятельным; его печатным органом был «Эпидемический листок». В рамках работы общества Боткин изучал эпидемию чумы, холеры, тифа, натуральной оспы, дифтерии и скарлатины. Наблюдая заболевания печени, протекающие с высокой температурой, С.П. Боткин впервые описал болезнь, которую до него считали желудочно-кишечным катаром с механической задержкой желчи. Заболевание это проявлялось не только желтухой, но и увеличением селезенки, иногда заболеванием почек. Болезнь, указывал С.П. Боткин, тянется несколько недель, и в дальнейшем может привести к тяжелейшему осложнению – циррозу печени. Отыскивая причины болезни, С.П. Боткин пришел к выводу, что источником заражения служат загрязненные пищевые продукты. Этот вид катаральной желтухи он отнес к инфекционным болезням, что и было подтверждено в дальнейшем (болезнь Боткина, вирусный гепатит A).

За всю свою жизнь профессор медицины Сергей Петрович Боткин не поставил ни одного неправильного диагноза. Он был гением диагностики. Вот что писал о нем великий физиолог И.М. Сеченов: «Для Боткина здоровых людей не существовало, и всякий приближавшийся к нему человек интересовал его едва ли, прежде всего как больной. Он присматривался к походке и движениям лица, прислушивался, я думаю, даже к разговору. Тонкая диагностика была его страстью, и в приобретении способов к ней он упражнялся сколько же, как артисты упражняются в своем искусстве перед концертами».

Боткин был не только талантливым преподавателем, блестящим ученым и внимательным врачом-диагностом, но и одним из лучших организаторов медицинского дела в России. Под его руководством в Санкт-Петербурге возникли первые санитарные службы – в том числе и прообраз нынешней скорой помощи, санитарная карета. Ученый открыл и курировал столичную инфекционную больницу – ныне это Клиническая инфекционная больница Санкт-Петербурга имени С.П. Боткина.

До С.П. Боткина петербургское высшее общество придерживалось мнения, что лучшие врачи – это немцы. Все аристократы, богатые купцы, предприниматели – лечились только у врачей-немцев. При Боткине все изменилось, он с помощью своих учеников и соратников доказал обратное, что лучшие врачи – это русские.

В 1877 году С.П. Боткина назначили лейб-медиком императорской семьи. Помимо высочайших особ среди пациентов доктора были многие известные ученые и деятели культуры: Д.И. Менделеев, Н.А. Некрасов, М.Е. Салтыков-Щедрин, Ф.М. Достоевский, Ф.И. Тютчев, А.Ф. Кони, М.М. Антокольский, А.А. Иванов, И.Н. Крамской, И.Е. Репин, И.И. Шишкин, М.А. Балакирев, А.П. Бородин и многие другие. Но и простые люди могли попасть на прием к знаменитому доктору, причем с бедняков денег он не брал. О поразительной диагностической интуиции Боткина ходили легенды. Секрет не только в необыкновенной работоспособности и гениальности врача, а в умении слушать и слышать пациента, в доброте и любви к больным и огромном желании им помочь.

В 1860–1861 годах Боткин первым в России создал при своей клинике экспериментальную лабораторию, где проводил физические и химические анализы, исследовал физиологическое и фармакологическое действие лекарственных веществ. Исследования, проведенные в лаборатории Боткина, положили начало экспериментальной фармакологии, терапии и патологии в русской медицине. Эта лаборатория стала зародышем крупнейшего научно-исследовательского медицинского учреждения – Института экспериментальной медицины.

Еще одним важным направлением деятельности Боткина стало развитие санаторно-курортного дела. Так, он в течение долгого времени изучал влияние крымского климата на течение туберкулеза и выступил инициатором строительства на Южном берегу Крыма нескольких санаториев.

Заботился Боткин и об улучшении качества медицинского образования. В частности, он стоял у истоков обучения женщин сестринскому делу и медицине: в 1874 году открыл женскую фельдшерскую школу, а в 1876 году – женские врачебные курсы.

В 1878 году Боткина избрали председателем Общества русских врачей, которое он возглавлял до самой смерти. Также ученый был членом Общества попечения о раненых и больных воинах, работал заместителем председателя Комиссии общественного здравия Санкт-Петербурга, избирался гласным столичной думы. Благодаря стараниям великого русского доктора российская медицина смогла стать одной из наиболее развитых в мире.

Научная работа Боткина не ограничивалась экспериментальной терапией и клинической диагностикой. В своей лаборатории он изучал фармакологию, физиологию, ставил различные эксперименты, чтобы понять сущность патологических процессов в организме. Результатом исследовательской деятельности Боткина стало множество открытий: именно он выявил особенности строения белковых молекул в различных органах, сформулировал клинические признаки и приемы диагностики опущенной и блуждающей почки.

С.П. Боткин был дважды женат. С первой супругой Анастасией, дочерью небогатого московского помещика, он прожил 15 лет, но, будучи еще молодой женщиной, она скончалась от лейкоза. Через несколько лет Сергей Петрович женился вновь на княжне Е.А. Оболенской. У выросшего в многодетной семье Сергея Петровича тоже было 14 детей. Трое его детей стали известными врачами, в том числе лейб-медик последнего российского императора Николая II Евгений Боткин, расстрелянный вместе с августейшей семьей.

Работа без отдыха не могла не сказаться на здоровье ученого. Единственным неправильным диагнозом, который он поставил, был диагноз самому себе. Когда стало совсем плохо, Сергей Петрович отправился на курорт Франции в клинику, лечиться от желчнокаменной болезни, а умер от сердечного приступа в 57 лет. Гроб с телом Боткина несли на руках на протяжении четырех верст. Похоронили его на Новодевичьем кладбище. И, как писали газеты того времени, «смерть унесла из этого мира самого непримиримого своего врага».

Летом 1861 года он ездил за границу, где познакомился с А.И. Герценом и стал посылать корреспонденции в «Колокол». Продолжил свое образование за границей, слушал лекции в германских университетах. В 1862 году защитил докторскую диссертацию по теме «О всасывании солей кожею».

Ради занятий научной деятельностью Н. А Белоголовый переехал в Петербург. Был знаком со многими выдающимися людьми той эпохи, многих из них лечил. Печатался в газетах «Колокол«, «Под суд! «, «Общее дело«. Автор книги о враче С.П. Боткине, оставил воспоминания о писателях – Н.А. Некрасове, М.Е. Салтыкове-Щедрине, И.С. Тургеневе, декабристах братьях Борисовых, А.П. Юшневском, А.В. Поджио. Его книга «Воспоминания и другие статьи» до революции выдержала четыре издания.

Но мне хотелось бы рассказать о последней болезни Ивана Сергеевича Тургенева и о роли Белоголового в его лечении. В 70–80-е годы XIX века Иван Тургенев жил в Париже, в одном доме с семьей Виардо. Уже лет пятнадцать как он страдал от периодических приступов подагры. Но в марте 1882 года случилась новая болезнь, Тургенев стал жаловаться на «сильные боли в левой ключице, усиливающиеся при всяком движении, и особенно при ходьбе» и «затруднительность дыхания». Его лечили светила французской медицины – П. Сегон и ученик знаменитого П. Буарделя – Г. Гиртц. Они заключили, что у писателя был особый вид грудной жабы – подагрический. Назначили консультацию у виднейшего французского невролога Ж. Шарко, который подтвердил этот диагноз и назначил лечение. Но Тургеневу не становилось лучше. В глубине души Иван Сергеевич больше доверял врачам русским и периодически встречался и советовался с врачом-сибиряком Белоголовым, жившим в это время в Париже. Однако противоречить мадам Виардо Тургенев не решался и послушно следовал рекомендациям французских светил медицины. Все французские доктора сходились в том, что его болезнь не опасна, но неприятна тем, что может продолжаться месяцы и даже годы.

Летом 1882 года у Тургенева появился новый мучительный симптом – правосторонняя межреберная невралгия. Теперь Тургенева начал лечить французский врач Маньен и профессор Жакку, которые назначили морфий и жесткое электризование, а также припарки и мушки. В конце июля Тургенев обратился за консультацией к русскому врачу Л.Б. Бертенсону, который назначил молочное лечение, то есть выпивать по 12 стаканов молока в день, и как ни странно, но состояние больного улучшилось.

Осенью 1882 года случилось непредвиденное: у Тургенева на животе появилась опухоль, которая все увеличивалась. Французский хирург Сегон решил, что это неврома и посоветовал эту опухоль удалить, что и сделали 2 января 1883 года. Сегон уверял всех, что операция прошла замечательно, нарост был доброкачественный и больной скоро поправится. Но совершенно другого мнения был доктор Белоголовый: «Это скорое заживление раны нехорошо, нарост был раковидный, и, к сожалению, он скоро себя покажет в другом виде, так что господа французы напрасно воздают себе хвалу». Врач-сибиряк оказался прав, он был первым и единственным, кто при жизни заподозрил у Тургенева рак.

Действительно, вскоре после операции состояние Тургенева резко ухудшилось, боль стала нестерпимой, словно осатанела. Французские врачи ошибочно вырезали писателю не неврому, а саркому, и эта злокачественная опухоль в результате операции стала быстро метастазировать в позвоночник. Растерянные французские врачи ничего не понимали, одна за другой назначались консультации звезд французской медицины: Бруарделя, Потена, Шарко. Но ничего кроме морфия они порекомендовать не могли.

Тургенев все больше доверял Белоголовому, писал ему и настойчиво просил приехать, чтобы получить его консультацию. В мае 1883 года врач Белоголовый с трудом смог попасть к писателю, к которому семейство Виардо практически никого не допускало. Он вспоминал: «Мне сразу бросилось в глаза, как исхудало лицо писателя… Лежал он на спине и, не повернув головы при моем входе, заговорил расслабленным голосом: “Плохо мне, совсем плохо. Дайте мне что-нибудь, чтобы поскорее умереть и не страдать так…”».

По воспоминаниям Белоголового, он еще два или три раза ездил в Буживаль к больному Тургеневу. Беспощадный недуг делал свое дело и развязка приближалась. Иван Сергеевич не раз говорил о своих подозрениях, что его травили ядом в семействе Виардо, который якобы подмешивался в его пищу. Хотя Белоголовый в эту историю не верил, но отмечал, что речь больного была последовательна и разумна.

Вскоре после смерти писателя было произведено вскрытие его тела. Вскрытие производил П. Бруардель. Присутствовали П. Сегон, Д. Декку, Ш. Латте и Ж. Маньен. Был найден гнойный очаг в верхней доле правого легкого, а тела 3–5 грудных позвонков и позвоночные диски совершенно распались (полость 5 см). Бронхиальные лимфоузлы были «твердыми и объемистыми». Вскоре они опубликовали официальное медицинское заключение о причинах смерти русского писателя по результатам вскрытия: «И.С. Тургенев умер от раковой опухоли. Первоначально саркома появилась в лобковой области и оперирована доктором Сегоном… Перенос этого страдания в 3-й, 4-й и 5-й спинные позвонки произвел полное разрушение тел позвонков и образование нарыва спереди оболочек спинного мозга. Этот нарыв сообщался фистулезным ходом с одним из бронхов верхней доли правого легкого. Этот метастаз был причиной смерти». Примечательно, что результаты вскрытия подтвердили диагноз и предсказание сибирского врача Н.А. Белоголового, что нарост на животе писателя был раковидным, и в результате его поверхностного удаления французскими врачами он быстро начнет метастазировать.

После смерти Тургенева в России, как во врачебной среде, так и в печати, поднялся сильный шум и волнение. Все недоумевали, как могло так случиться, что врачи лечили писателя от одной болезни, а вскрытие показало совершенно другую причину смерти. Все больше стали распространяться слухи, что Тургенев был отравлен в Париже, что лечили его французские врачи непрофессионально, недобросовестно, и возможно, даже заведомо неправильно. В газете «Гражданин» от 18 сентября 1883 года Полину Виардо и ее семью прямо обвиняли не только в том, что они обирали Тургенева, но и в умышленном его отравлении!

Чтобы успокоить страсти, в это дело вынужден был вмешаться корифей отечественной медицины С.П. Боткин. Он признавал «расхождение диагноза», но пытался оправдать своих французских коллег, лечивших Тургенева от грудной жабы, в то время как в действительности у него был рак. Он так объяснял происшедшее: «Как бы ослепленные этим диагнозом, они всему остальному придавали второстепенное значение, смотрели на все явления как на результат того же порока сердца». Чрезвычайно высокий ранг консультантов писателя – Шарко, Жакку, Потена, Бруарделя, Нелатона – придавали особый вес диагностическим заключениям и повели всех остальных по ложному пути. Всех, кроме Белоголового! Так кто же оказался лучшим диагностом – врач-сибиряк Белоголовый или же хваленые французские знаменитости? Конечно, вылечить рак в то время не было никакой возможности. Однако разумный хирург воздержался бы удалять саркому, чтобы не ускорить процесс и не вызвать его обострение.

Постыдный факт, однако в жизнеописаниях никого из этих знаменитых французских врачей не найти ни одного слова об этом «досадном эпизоде»! О том, что эти «великие» доктора допустили роковую ошибку в диагнозе и лечении великого русского писателя.

В 1866 году Николай Васильевич уехал за границу на 2 года. Там он стажировался в Германии в институте профессора Вирхова, в хирургической клинике профессора Лангенбека, в прусской армии на перевязочных пунктах. Позже русский врач побывал во Франции, Англии и Шотландии.

Набравшись опыта, он вернулся на родину и здесь написал серию медицинских работ. Они были высоко оценены отечественными врачами, и Склифосовского в 1870 году пригласили в Императорский Киевский университет. Здесь он продолжил свою исследовательскую деятельность и написал труды на следующие темы: «Резекция обеих челюстей», «Оперативное лечение неподвижности коленного сочленения», «Вырезывание зоба», «Сосочковое новообразование яичника. Иссечение его». В Киеве Склифосовский начал внедрять асептику и антисептику. Он стремился, чтобы в палатах было чисто, а в операционных соблюдалась стерильность.

Николай Васильевич участвовал в нескольких войнах: Австро-прусской (1866–1868), Франко-прусской (1870–1871), Балканской (1876), Русско-турецкой (1877–1878) и стал одним из выдающихся военно-полевых хирургов. Огромный опыт в области военно-полевой хирургии позволил ему опубликовать результаты своих наблюдений за огнестрельными ранениями органов грудной и брюшной полости. Он установил, что не все повреждения груди опасны для жизни. Сквозные пулевые ранения с точечным входящим отверстием без выраженного кровотечения в полость плевры могут не осложняться инфекцией. Хирургом была произведена оценка влияния кровяных сгустков на рану. По его заключению, кровяные сгустки способствуют герметичному закупориванию раны, что благотворно действует на течение раневого процесса при проникающем ранении. На основании этих наблюдений впоследствии начали хирургическим путем закрывать открытые ранения грудной клетки.

Николай Васильевич уделял особое внимание гигиеническому режиму военных госпиталей, что позволило снизить заболевания дизентерией, тифом и другими инфекциями в подведомственных ему учреждениях.

Склифосовским была предложена своя методика сортировки раненых. Вместо деления на тяжело- и легкораненых им предлагалось создать 4 группы: оставляемые в госпитале, подлежащие гипсованию, получающие простую перевязку, раненые, способные вернуться в строй через 1–2 дня

Он стал широко делать операции на всех органах брюшной полости, которые раньше были невозможны из-за боязни занесения в операционную рану «заразного начала». Тогда еще плохо понимали роль бактерий, она только начала проясняться после работ Пастера, совершаемых в это время. Поэтому Склифосовский пишет не об инфекции, а о «гнилостном заражении ран» и о зародышах «заразного начала» или «низших организмах». Врачи ничего этого точно не знали, это были предположения. Однако Склифосовский смело внедрял «современный метод лечения ран, идея которого состоит в уничтожении низших организмов в воздухе, прилегающем к ране непосредственно».

Иногда его слова вызывали насмешки. Известный хирург И.О. Корженевский иронизировал: «Не смешно ли, что такой крупный человек, как Склифосовский, боится таких мелких творений, как бактерии, которых он даже не видит!» Но хорошо смеется тот, кто смеется последним. В клиниках, которыми руководил Николай Васильевич, смертность падала фантастически. Пропагандируя «безгнилостный метод лечения ран», он спас от смерти тысячи и тысячи людей, современники которых умирали от послеоперационной инфекции в других хирургических клиниках. Кроме того, он спасал массу людей, отваживаясь проводить операции на органах брюшной полости.

В 1878 году хирург устроился на кафедру академической хирургической клиники, а через пару лет— на кафедру клиники Московского университета. Именно там Склифосовский внедрил необходимость стерилизовать инструменты кипячением. Больные теперь при поступлении в стационар должны были принимать ванну и одевать чистую одежду. А также именно Николаем Васильевичем было введено правило ведения истории болезни пациента. До 1893 года Склифосовский выполнял обязанности декана медицинского факультета Московского университета, а затем переехал в Петербург, где до 1900 года обучал врачей практической хирургии в институте усовершенствования врачей. После этого его здоровье начало ухудшаться, и он уехал в Полтавскую губернию в свою усадьбу Яковцы.

В личной жизни этого искуснейшего хирурга, спасшего тысячи людей, преследовали несчастья. Первая жена Николая Васильевича, Лиза, умерла в 24 года, оставив супругу троих детей – совсем еще маленьких. Склифосовский женился во второй раз – на гувернантке детей Софье Александровне. Во втором браке родились четверо детей, но трое из них погибли. Борис еще в младенчестве, Константин – в 17 лет, заболев туберкулезом почек. Владимир, старший сын, совершил самоубийство, потому что не смог предать своих близких.

Это была особая история, но достаточно типическая для того революционного времени. Будучи студентом, Владимир вступил в тайную террористическую организацию и получил от нее задание убить губернатора Полтавы, который был близким другом семьи Склифосовских. Решиться на такой ужасный поступок Владимир не мог, но не выполнить задание соратников было невозможно. Владимир выбрал третий путь: совершил самоубийство. Николай Васильевич не смог пережить это тяжелое событие. Он оставил работу, и очень скоро его сразил инсульт. Немного оправившись от болезни, ученый занялся садоводством, но улучшение было недолгим. В 1904 году Склифосовский скоропостижно скончался.

Даже после ухода из жизни Николая Васильевича злая судьба продолжала расправляться с близкими ему людьми. Еще один его сын, Николай, был убит в Русско-японскую войну. Другой, Александр, пропал без вести на фронтах Гражданской войны.

Когда к власти в России пришли большевики, вдова и дети Склифосовского получили бумагу от Ленина, в которой значилось, что семью знаменитого врача «трогать» нельзя. Но почему-то эта бумага не спасла их, и уже парализованную Софью Склифосовскую и дочь Тамару в 1918 году зверски убили за то, что они «родственники генерала».

В честь Николая Васильевича Склифосовского в Москве назван Научно-исследовательский институт скорой помощи. Этот институт был основан в 1923 году на базе старейшей в Москве Шереметевской больницы бывшего Странноприимного дома. Имя Склифосовского было присвоено институту по просьбе собрания московских медиков, среди которых было немало тех, кто хорошо знал профессора, слушая его лекции и проходя практику в его клинике.

Постепенно Лесгафту удалось реабилитироваться в глазах правительства, и в 1875 году Военное министерство отправило его в заграничную командировку. Незадолго до этого в России была введена всеобщая воинская повинность, что требовало пересмотра всей системы подготовки армии. Необходимо было подготовить учителей гимнастики, которые занимались бы физической подготовкой призывников. По возвращении из заграничной командировки Лесгафт написал книгу о постановке физического развития и открыл курсы для подготовки офицеров.

В своей книге он писал о необходимости гармоничного развития личности. Проанализировав историю античной Греции, он отметил, что там воспитание ума шло параллельно с развитием тела. И для того, чтобы реализовать свои идеи на практике, молодой человек должен быть сильным и развитым физически.

При этом Лесгафту не понравилась немецкая система физической подготовки, в которой молодые люди делали упор на работу с железом. Лесгафт полагал, что при такой подготовке тело человека не будет гармонично развито. Петр Францевич призывал ориентироваться на англичан. Они не тягали железо, как немцы, но уделяли большое внимание играм, что развивало в молодых людях сноровку и ловкость. В 1881 году по инициативе Лесгафта были открыты курсы преподавателей гимнастики и фехтования в войсковых частях.

С 1878 по 1884 год Петр Францевич работал вторым прозектором в медицинской академии при профессоре Грубере. В 1886–1897 годах читал лекции по анатомии в Санкт-Петербургском университете и на Рождественских женских курсах лекарских помощников. Одновременно он принимал пациентов на дому, не беря с них платы. Он не делал различий в социальном положении больных – врачевал богатых купцов и бедных крестьян. Последние приезжали к нему в Петербург из деревень, а он относился к ним с вниманием и заботой.

Работой Лесгафта восхищался купец первой гильдии и благотворитель Иннокентий Сибиряков. Он решил ему помочь и обеспечить наилучшие условия для работы. Для этого он предложил Петру Францевичу большие деньги, чтобы тот мог открыть биологическую лабораторию. Сибиряков дал Лесгафту 200 000 рублей и дом на Бассейной улице стоимостью в 150 000 рублей. Теперь Лесгафт мог открыть свое полноценное учебное заведение и чувствовать себя в нем свободным. Этого он был лишен в Петербургском университете, где как приват-доцент не мог распоряжаться помещениями.

В своей биолаборатории Лесгафт обустроил все так, как он хотел. И в 1896 году он организовал Высшие научные курсы подготовки воспитательниц и руководительниц физического образования. Это были первые курсы по обучению преподавателей физкультуры. По сути, Лесгафт заложил теоретические основы школьной физкультуры. Эти Лесгафтовские курсы в 1898 году получили статус вуза.

В 1905–1906 годах, в предреволюционную эпоху, когда общество требовало от каждого выбрать сторону, Лесгафт сохранял нейтралитет и видел в человеке в первую очередь личность, а не набор политических взглядов. Известная революционерка Вера Фигнер вспоминала разговор с Лесгафтом, который раздраженно говорил: «Он мне все толкует, что он социал-демократ, а что мне за дело, что он социал-демократ. Будь, чем хочешь, эс-деком, эсером – мне все равно. Нет, ты мне свою личность, свою человеческую личность покажи! А то – он, видите ли, эс-дек!»

Лесгафт умер в 1909 году. В 1919 году Высшие курсы были преобразованы в Государственный институт физического образования. В 1924 году ему было присвоено имя Петра Францевича Лесгафта. Воспитанники института завоевали 378 олимпийских наград (из них 190 золотых) и более 900 золотых наград на чемпионатах мира и Европы.

Однажды баронессе передали слова императрицы, которая сетовала, что ей не хватает фрейлины Вревской, что пора бы и вернуться в столицу, ее и так уже представили к ордену. Юлия ответила императрице: «Мы здесь для того, чтобы помогать, а не получать ордена».

Работа шла круглосуточно. Сестры работали в операционных, перевязывали раненых, раздавали лекарства, ухаживали за тяжелоранеными. Юлия никогда не жаловалась на тяготы. Лишь сестре могла написать: «Мы очень устали. Когда приходим домой, то, как снопы, валимся на кровати…» И ей же она признавалась: «…Я очень рада работе, хотя всё мое белье стало в лохмотьях, а платье страшно обтрепалось, завтра ждем 1500 раненых, сегодня было 380, писать почти не нахожу минуты». Она и дальше будет «почти не находить минуты» писать, то лежа на носилках, то на сундуке, то стоя. И тем удивительнее тон ее писем, всегда ровный, приветливый, с легким юмором и печалью.

Баронесса с радостью совершала этот подвиг самопожертвования. Вместо положенного отпуска она отправилась на передовые позиции в Болгарию. «Я приехала в Обретеник – деревушка, где живут постоянно две сестры при лазарете, это в 12 верстах от Бялу… мы были на самом передовом пункте… Я так усовершенствовалась в перевязках, что даже на днях вырезала пулю сама и вчера была ассистентом при двух ампутациях… Ни газет, ни книг мы не видим. Снег у нас по колени, и дороги всюду очень дурные…» Во время ухода за больными она заразилась сыпным тифом. Заразилась она от сумасшедшего солдата, потерявшего рассудок во время боя. Она за ним ухаживала: «Так мне его жаль, я его кормлю, он меня узнает». Болезнь протекала очень тяжело, и 24 января 1878 года сестры милосердия Юлии Вревской не стало. В Болгарии и России баронессу признали народной героиней.

Воспоминания старшей сестры Юлии, Натальи, о ее последних днях: «Заболела тифом 5 января 1878 года. 4 дня ей было нехорошо, не хотела лечиться; попросила священника, исповедовалась и приобщилась; не знала опасности своего положения. Вскоре болезнь сделалась сильнее, впала в беспамятство, была все время без памяти до кончины, т. е. до 24 января 1878 г. У нее был сыпной тиф, сильный; очень страдала, умерла от сердца, потому что у нее была болезнь сердца. Лежала у себя в хате на койке, земляной пол, окна заклеены только бумагой. Сестры милосердия были при ней все время ее болезни и смерти. Могилу копали ей раненые, за которыми она ухаживала, и они же несли ее гроб и не дали ее никому. Нельзя было ничего достать в Бяле, но ей все-таки сделали гроб; все хотя очень просто – фланелевый, синий; похоронили в платье сестры милосердия, около православного храма в Бяло».

Ее похоронили у ограды местной церкви. На ее похоронах были только раненые, которых она лечила. Она не дожила одного дня до своего сорокалетия.

В Бяло есть улица, носящая имя Вревской, а в парке на могильной плите вырезаны слова: «Сестры милосердия Неелова и баронесса Вревская». Январь 1878 г.».

Узнав о смерти Вревской, Тургенев пишет П.В. Анненкову из Парижа 11 февраля 1878 года. «К несчастью, слух о милой Вревской справедлив. Она получила тот мученический венец, к которому стремилась ее душа, жадная жертвы. Ее смерть меня глубоко огорчила. Это было прекрасное, неописанно доброе существо. У меня около 10 писем, написанных ею из Болгарии. Я Вам когда-нибудь их покажу. Ее жизнь – одна из самых печальных, какие я знаю». Французский писатель Виктор Гюго был потрясен трагической, но прекрасной жизнью Юлии Вревской и написал о ней: «Русская роза, погибшая на болгарской земле».

Позднее Тургенев написал стихотворение в прозе «Ю.П. Вревской», в котором были такие строки: «Она была молода, красива; высший свет ее знал; об ней осведомлялись даже сановники. Дамы ей завидовали, мужчины за ней волочились… два-три человека тайно и глубоко любили ее. Жизнь ей улыбалась; но бывают улыбки хуже слез. Нежное кроткое сердце… и такая сила, такая жажда жертвы! Помогать нуждающимся в помощи… она не ведала другого счастия… не ведала – и не изведала. Всякое другое счастье прошло мимо. Но она с этим давно помирилась – и вся, пылая огнем неугасимой веры, отдалась на служение ближним. Какие заветные клады схоронила она там, в глубине души, в самом ее тайнике, никто не знал никогда – а теперь, конечно, не узнает. Да и к чему? Жертва принесена… дело сделано… Пусть же не оскорбится ее милая тень этим поздним цветком, который я осмеливаюсь возложить на ее могилу!» Можно с полным основанием предположить, что к тем, кто любил баронессу «тайно и глубоко», писатель причислял себя.

Ф. Эрисман родился в 1842 году в Швейцарии. Начальное образование получил в сельской школе, затем окончил классическую гимназию в Аарау. В 1861 году он поступил на медицинский факультет Цюрихского университета и в 1865 году сдал экзамен на доктора медицины. После окончания университета он устроился работать ассистентом окулиста профессора Горнера. В Цюрихе он познакомился с очаровательной русской девушкой Надеждой Сусловой, которая стала его женой. Надежда училась в Цюрихе медицине (в то время в России женщин в университеты не допускали) и стала первой русской женщиной-врачом.

В 1869 году Эрисман с женой переехали в Петербург. В русской столице Эрисман стал заниматься частной практикой по глазным болезням и обратил внимание, что зрение у учеников к выпускным классам часто снижается. Он обследовал учеников 15 гимназий, в 1870 году опубликовал работу «О влиянии школы на происхождение близорукости».

После отмены крепостного права в 1861 году в России начался педагогический бум. Повсюду открывались народные школы, земские учителя спорили о программах и методиках. При этом никакой специальной мебели в классах не было: дети занимались за обычными столами, сидели на стульях или скамьях. Профессиональные болезни школьников – близорукость и нарушения осанки – беспокоили врачей уже давно, и в Европе, и в России. Федор Эрисман разработал школьную парту особой конструкции, которая могла бы предупредить развитие этих болезней. За основу он взял расчеты швейцарского доктора Фарнера, который представил похожую парту пятью годами ранее. Классическая парта Эрисмана – это скрепленные между собой скамья и стол. Столешница наклонена: ученик, сидя ровно, видит книги и тетради под прямым углом. Скамейка заходит за край стола, спинка поддерживает поясницу, подставка дает упор ногам.

Это была жесткая конструкция: ученик не мог ни отклониться от стола, ни ссутулиться за ним. Сидеть можно было только в одном положении, но благодаря тщательным эргономическим расчетам это было удобно. Парты изготавливали из дуба и выпускали в четырех размерах. По указу императора Александра II их стали устанавливать во всех школах. Однако возникла проблема: одноместные дубовые парты стоили дорого, и в то же время занимали слишком много пространства. Требовались большие классные комнвты, чтобы усадить всех учеников.

15 лет спустя эту проблему решил сельский учитель Петр Коротков. Он придумал сделать парту двухместной, а также добавил несколько важных мелочей: крючки для сумок сбоку, выемки для чернильницы и перьев, полку для книг под крышкой. Саму крышку Коротков сделал складной. Теперь ученик, вставая для ответа, не вылезал из-за парты, а мог встать, откинув вверх свою половину столешницы. В 1887 году Коротков получил патент на изобретение и медаль на Урало-Сибирской кустарно-промышленной выставке. Заниматься стало удобно, и сидеть и писать, и через сто лет, в конце XX века, когда учеников вновь усадили за обычные столы, многие скучали о партах Эрисмана – Короткова.

Эрисман совсем забросил практическую деятельность, все более увлекаясь санитарными вопросами. В 1872 году отправился в Европу для усовершенствования своих знаний по гигиене. Вначале он оказался в Мюнхене, где в течение двух лет занимался в филологическом институте профессора Фойта. Также он работал в гигиенической лаборатории знаменитого Петтенкофера. В это время кроме многих экспериментальных работ Эрисманом было написано «Руководство к гигиене» в 3-х томах, «Общедоступная гигиена», переведенная на языки немецкий, голландский, шведский, венгерский и финский, и ряд статей по школьной гигиене.

В 1877–1878 годах Эрисман по распоряжению Главного военно-медицинского управления, руководил дезинфекционными работами на театре военных действий русской армии за Дунаем. С 1878 года брак Сусловой и Эрисмана фактически перестал существовать, но развода супружеская пара добилась лишь в 1883 году. В 1879 году Эрисман был приглашен московским земством для организации санитарных исследований фабрик и заводов Московской губернии. Эта работа выполнялась ученым-гигиенистом совместно с врачами Погожевым и Дементьевым по обширной программе. Принимая во внимание значимость многочисленных трудов Эрисмана, совет Московского университета удостоил его степени доктора медицины «honoris causa» и назначил на вакантную кафедру гигиены.

Здесь Эрисман в первый же год устроил гигиеническую лабораторию, куда привлек много молодых врачей для занятий санитарными вопросами. Когда в конце 80-х и в начале 90-х годов клиники Московского университета постепенно переходили в свои новые помещения на Девичьем поле, то в «Клиническом городке» был устроен, по планам Эрисмана, новый гигиенический институт, который по размерам и обстановке мог конкурировать с лучшими подобными учреждениями в Западной Европе. Во время постройки новых клиник и институтов Эрисман был деятельным членом строительной комиссии. В 1891 году к гигиеническому институту Московского университета была присоединена оборудованная городом и содержащаяся на его средства санитарная станция для исследования пищевых продуктов и других предметов первой необходимости.

После смерти Александра III в России опять начались революционные выступления. В 1896-м Эрисман вступился за студентов, арестованных во время волнений: они вышли на демонстрацию памяти жертв Ходынской трагедии. Десятки человек были арестованы, а после начались массовые аресты тех, кто требовал их освободить. В результате профессора Эрисмана уволили. После 30 лет жизни в России он снова вернулся в Швейцарию. Поселившись в Цюрихе, Эрисман продолжал работать на поприще научной и общественной гигиены. Заслуженной известностью пользовался изданный им в 1898 году «Краткий курс гигиены», появившийся 2-м изданием в 1903 году. Он заведовал городской санитарной частью в Цюрихе, где и умер в 1915 году.

Школьная парта Эрисмана пережила революцию и перекочевала в СССР. Правда, в 20-е годы XX века посидеть за ней могли немногие: школ едва хватало для половины желающих. Нарком просвещения Анатолий Луначарский в 1920 году жаловался, что на один карандаш приходится 60 учащихся, а на одну чернильницу – 100 учащихся. Зато эти годы были временем экспериментов: совместное обучение, отмена домашних заданий и уроки политграмоты вместо истории. К концу десятилетия основные материальные проблемы решили, тогда же появились единые учебные программы.

В настоящее время по санитарным нормам парты с наклонной столешницей должны стоять как минимум в начальной школе: «Основным видом ученической мебели для обучающихся I ступени должна быть школьная парта, обеспеченная регулятором наклона рабочей плоскости. Во время обучения письму и чтению наклон рабочей поверхности должен составлять 7—15°». А вот использовать скамейки вместо стульев правила не разрешают. Так что хотя и находятся мастера, готовые воспроизвести классическую парту Эрисмана по чертежам, пока она живет в основном в музеях и старых фильмах.

В 1880 году Коха пригласили в Берлин. Здесь у ученого появилась и лаборатория, и достаточно подопытных животных, и ассистенты. В берлинской лаборатории Кох занялся изучением возбудителя туберкулеза. К этому времени гигиенист и эпидемиолог Жан-Антуан Виллемен доказал, что туберкулез заразен, но возбудителя не нашел. Каждый день Кох получал образцы тканей больных чахоткой пациентов, делал и окрашивал препараты, но ничего не находил. Обнаружить знаменитую «палочку» помог случай. Делая очередной препарат, Кох окрасил его новым составом, который содержал метиленовую синьку. Под микроскопом получалось ровное синее поле, никаких возбудителей. А потом Кох добавил в препарат красно-коричневый краситель «Везувин». И тут под микроскопом он увидел красные разрушенные клетки легкого, а между ними – крошечные «палочки», которые остались ярко-синими.

Чтобы убедиться в своей находке, Кох просмотрел множество препаратов. Результат был все тот же, но теперь надо было понять, как возбудитель попадает в организм. Для начала Коху надо было вырастить культуру бактерий, которая на обычных питательных средах не росла. Кох все-таки сумел вырастить бактерии в теплой сыворотке. Потом он решил выяснить, насколько заболевание заразно. Он вводил возбудитель лабораторным животным и в итоге истребил весь их запас: жертвами туберкулеза стали около 270 морских свинок, больше 100 кроликов, около 60 крыс и мышей, а также несколько собак, кур и голубей. У всех в крови Кох обнаружил «палочку». Оставалось понять, как именно происходит инфицирование.

С этой целью Кох придумал оригинальный эксперимент, который остался в истории медицины под названием «Ноев ковчег». Для него изготовили большой ящик, в потолке которого сделали отверстие. В него вставили изогнутую трубку с разбрызгивателем на конце. В ящик посадили несколько мышей и морских свинок и вынесли на улицу. Воздух в ящик поступал только через трубку. Затем Кох ввел через эту трубку в ящик «туман», насыщенный возбудителями туберкулеза. Три дня животные находились в такой атмосфере. Впоследствии открыв ящик, Кох извлек оттуда только трупы животных. Он взял образцы тканей и установил, что все они умерли от туберкулеза. Так он доказал, что туберкулезом заражаются при вдыхании возбудителя.

24 марта 1882 года в Физиологическом институте Кох прочел лекцию «Этиология туберкулеза», которая стала сенсацией. Затем он поставил целью найти лекарство от чахотки. И в 1890 году сообщил, что нашел это лекарство – это туберкулин. Состав магического препарата он не раскрывал. Кох утверждал, что он проверил туберкулин на морских свинках. Известно также, что он испытал препарат на себе и на собственной жене, сказав ей, что она, скорее всего, не умрет. Она и правда не умерла, как и многие другие люди, которым ввели чудодейственный состав. Но многие получившие его отмечали, что переносили инъекцию очень тяжело. А при вскрытии умерших людей выяснялось, что препарат от туберкулеза не излечивает.

После явных неудач Коху пришлось-таки раскрыть состав препарата: это был экстракт белков из бактерий туберкулеза. Но туберкулин тоже пригодился, с помощью него сегодня делают так называемую аллергическую пробу на наличие в организме возбудителей.

В 1904 году ученый ушел с должности директора института. Но просто отдыхать и наслаждаться жизнью он не мог. Уже в 1906 году он вместе с женой опять отправился в длительную экспедицию, в Восточную и Центральную Африку, для борьбы с сонной болезнью. Доктор Кох не раз и не два специально инфицировал себя различными опасными болезнями вроде малярии. Но умереть ему пришлось вовсе не от инфекции. Он уже давно жаловался на одышку и частые боли в левой стороне груди.

23 мая 1910 года 66-летнего Роберта Коха нашли мертвым у открытой двери балкона в номере санатория «Картье» в Баден-Бадене. Прибывший врач констатировал смерть от сердечного приступа. Тело знаменитого ученого кремировали, а урну с прахом привезли в Берлин, где установили в специально построенном на территории Института инфекционных заболеваний мавзолее. Этот институт теперь называется Институтом Роберта Коха.

Надежда вместе с сестрой ходила на политические акции против царской власти, а в 1860 году даже стала членом революционной организации «Земля и воля». Сестры Сусловы стремились получить образование, но до этого было еще далеко. В 1859 году женщинам впервые разрешили присутствовать на лекциях в качестве вольнослушательниц. Первой девушкой, которая в этих условиях стала посещать университетские занятия, была Наталья Корсини, дочь петербургского архитектора. По свидетельству Чернышевского, через год после появления первой вольнослушательницы на лекциях стало ежедневно появляться «до 30 дам и девушек».

«Тогда две области привлекли мое внимание – воспитание детей и уход за больными, – пишет Надежда Суслова в одном из писем. – Я решила, что уход за больными проще, легче, доступнее, чем воспитание детской души». Так Суслова стала вольнослушательницей Санкт-Петербургской медико-хирургической академии. Кроме нее среди слушательниц было только две девушки. Разрешение на посещение лекций девушкам дали лично преподаватели академии.

Помимо учебы Суслова занималась научной работой. В 1862 году она опубликовала статью «Изменение кожных ощущений под влиянием электрического раздражения» в «Медицинском вестнике». Надежда проводила эксперименты на себе: прикладывала проводники от индукционного электрического прибора к своей руке и фиксировала ощущения.

Авдотья Панаева вспоминала о Н. Сусловой: «Она резко отличалась от других тогдашних барышень, которые тоже посещали лекции в университете и в медицинской академии. В ее манерах и разговоре не было кичливого хвастовства своими знаниями и того смешного презрения, с каким относились они к другим женщинам, не посещавшим лекций. Видно было по энергичному и умному выражению лица молодой Сусловой, что она не из пустого тщеславия прослыть современной передовой барышней занялась медициной».

Преподавателями Сусловой были легендарный русский физиолог Иван Сеченов и не менее известный врач-терапевт Сергей Боткин. Казалось бы, с такими наставниками у нее были все шансы состояться в медицине, однако в 1863 году женщинам было отказано в праве посещать лекции.

Отказываться от мечты стать медиком Надежда Суслова не собиралась. Она решила ехать за границу, чтобы там получить медицинское образование. Выбрала она Швейцарию, и отец ее поддержал: «Я верю тебе и уважаю тебя, я люблю тебя, а потому хочу твоего счастья и буду способствовать всеми доступными мне средствами исполнению твоих планов. Я знаю, что ты не пойдешь по дурной дороге, и потому благословляю тебя на все твои начинания».

Но когда в 1864 году 21-летняя Надежда Суслова прибыла в Цюрих, выяснилось, что и здесь ей не рады. Она записала в своем дневнике: «Началось с того, что мне здесь категорически отказали с такими словами: “Женщина-студентка – явление еще небывалое”. Господа профессора медицинского факультета создали специальную комиссию, чтобы решить вопрос обо мне. Профессор Бромер не без ехидства сообщил мне ее решение: “Принять мадемуазель Суслову в число студентов потому только, что эта первая попытка женщины будет последней, явится исключением”. Ох, как они ошибаются. За мною придут тысячи!»

В день, когда Суслова все-таки стала студенткой, к окнам ее квартиры в Цюрихе неожиданно пришла толпа молодых людей. Это были швейцарские студенты, которых возмутило желание девушки получить высшее образование. Они свистели, бросали камни и били стекла. Так началась ее учеба в Швейцарии.

Со временем все успокоилось, и Суслова стала настоящей звездой университета. В 1867 году Надежда решила защитить экзамен на звание доктора медицины. Ректор Университета Цюриха растерялся – он не знал, можно ли женщинам официально присваивать докторскую степень. В конце концов ректор решил, что раз в законе об университетах ничего не сказано про прямой запрет на получение студентками звания доктора медицины, значит, Суслова может сдать экзамен.

Диссертацию «Доклад о физиологии лимфы» Суслова написала под руководством Сеченова. На защиту ее съехались ученые из Германии, Франции и Италии. Надежда Суслова получила диплом доктора медицины и хирургии и акушерства и вновь стала первопроходцем: до нее ни одна женщина еще не получала докторскую степень в Швейцарии. Помимо диплома Надежде вручили лавровый венок с лентами. На венке была надпись: «Первой в России женщине – доктору медицины». Она стала образцом для подражания для других женщин, мечтавших получить высшее образование: в частности, она вдохновила будущего математика Софью Ковалевскую и революционерку Веру Фигнер.

В университете Надежда познакомилась с местным студентом-медиком Фридрихом Эрисманом и в 1868 году вышла за него замуж. Она не хотела жить и работать в Европе, и Эрисман согласился поехать с ней в Россию. Он принял православие с именем Федор Федорович и сдал в Петербургской медико-хирургической академии экзамены, получив степень доктора медицины. Выяснилось, что и Сусловой надо было подтвердить в России полученный в Швейцарии диплом. Ей пришлось заново сдавать экзамены на звание доктора медицины. Только после этого ей разрешили вести врачебную практику. Эрисман писал супруге в одном из писем: «Хотелось бы мне знать, обладает ли какой-либо врач в Петербурге симпатией, даже любовью своих пациентов в большей мере, чем ты; хотелось бы знать, есть ли такой врач, которым пациенты довольны больше, чем тобой».

В 1869 году Суслова вместе с Эрисманом отправилась на ее малую родину – в Нижегородскую губернию. Надежда принимала больных на дому в Нижнем Новгороде. Те, кто не мог заплатить за прием, лечились у Сусловой бесплатно. Помимо частной практики она устроилась на работу в нижегородский родильный дом.

Но Эрисман оказался замешанным в политику – выступил в защиту бунтующих студентов и был уволен. Его выслали из страны, а его жена осталась в России. В то время Суслова работала со своим давним наставником профессором С. Боткиным в С.-Петербурге. Пациенты приезжали к ней на прием даже из других городов. С мужем Суслова развелась: он не мог вернуться в Россию, а она не хотела ехать в Цюрих. Спустя несколько лет она вышла замуж повторно – за Александра Голубева, профессора-гистолога. Голубев был не только медиком, но и виноделом: в Крыму у Голубева были виноградники и дом в местечке, которое прозвали «Профессорский уголок». Надежда переехала за ним в Крым. Здесь Суслова продолжала работать бесплатно, принимая крестьян из окрестных деревень и даже приобретая для них лекарства. В «Профессорском уголке» Суслова открыла бесплатную школу для местных детей.

Жизнь Надежды Сусловой и Александра Голубева резко изменилась в 1918 году. Во время Гражданской войны в Крым сначала отступает белая армия, а затем на его территорию вошли красные. Семья потеряла все свое состояние, а их дом разграбили. Надежда умерла в том же 1918 году от паралича сердца. Ее похоронили недалеко от крымской горы Кастель. По воспоминаниям писателя Ивана Шмелева, Сусловой «не в чем в гроб лечь было»: «босую клали» в землю. Единственный памятник Надежде Сусловой поставили в Алуште в 2012 году на территории Центральной городской больницы.

Время лечит душевные раны, и через 1,5 года после смерти жены Илья познакомился с Ольгой Белокопытовой. Она со своей семьей жила в квартире прямо над Ильей Мечниковым. Девушка училась в Одесской женской гимназии и тоже увлекалась зоологией.

Илья Ильич был сразу очарован, однако отец девушки был против этого брака. Несмотря ни на что, молодые люди приняли решение соединить свои судьбы. В феврале 1875 года они поженились. Однако и вторая жена ученого тяжело заболела: заразилась брюшным тифом. Она была при смерти, и тут Илья Ильич повторил свою суицидальную попытку: он ввел себе тифозные бактерии. Правда, уход из жизни опять не получился. Врачи их обоих смогли вылечить. Супруги прожили вместе много лет. Детей у них не было. Версий этого несколько: по одной, Ольге запретили рожать медики; по другой, Мечников считал преступлением «производить на свет другие жизни». Правда, пара стала опекунами после смерти родителей Ольги для ее братьев и сестер.

Супружеская жизнь Мечникова оказалась крайне удачной: Ольга Николаевна делала все, чтобы ученый чувствовал себя комфортно и мог отдавать науке все свои силы. Супруга помогала ученому в лаборатории, научилась готовить препараты и культуры для опытов и лекций. При этом она даже провела ряд самостоятельных исследований, на основе которых выпустила несколько статей.

После 1881 года Мечников переехал в итальянскую Мессину. Именно здесь, как писал сам ученый, «совершился перелом в научной жизни: до того зоолог, я сразу сделался патологом». Смена направления деятельности произошла на фоне изучения личинок морской звезды. Мечников в ходе наблюдений заметил, что подвижные клетки окружают и поглощают инородные тела, что схоже с реакциями в человеческом организме при воспалении. Если тело было достаточно мало, блуждающие клетки, названные им фагоцитами, могли полностью поглотить пришельца.

Надо сказать, что Мечников был не первым ученым, который наблюдал за деятельностью лейкоцитов. Но тогда считалось, что процесс поглощения служит для распространения чужеродного вещества по всему телу через кровь. У Мечникова на этот счет было другое мнение: он сделал вывод о защитной и санитарной функции. «Болезнь должна рассматриваться как борьба между патогенными агентами – поступившими извне микробами – и фагоцитами самого организма. Излечение будет означать победу фагоцитов, воспалительная реакция будет признаком их действия, достаточного для предотвращения атаки микробов», – отмечал в своих записях Мечников. Первое время его идеи и наблюдения не воспринимались всерьез в научном мире.

В 1886 году Мечников вернулся в Одессу, где вместе с Н.Ф. Гамалеей организовал и возглавил Одесскую бактериологическую станцию для борьбы с инфекционными заболеваниями человека и животных (бешенством и др.). Но вскоре начались неудачи, по-видимому, из-за халатности сотрудников у одного помещика скончалось три с половиной тысячи привитых овец. Кроме того, окружающие нередко обвиняли Мечникова в отсутствии медицинского образования.

И тогда в 1887 году Илья Мечников решил вернуться в Париж. Ему представилась уникальная возможность сотрудничать с великим Луи Пастером. Причем Пастер выделил ученому целую лабораторию в своем институте. И уже в 1905 году Мечников становится заместителем его директора, выезжая в Россию исключительно в качестве иностранного консультанта. В Париже Мечников трудился 28 лет.

Когда его сотрудники активнее подключились к проблемам изучения фагоцитоза и иммунитета, то Мечников стал интересоваться другими вопросами, в частности проблемами старения и смерти. Он обратил внимание на то, что среди населения 36 стран, а именно в Болгарии, был самый высокий процент стариков, переживших столетие – 0,4 процента. И там же употреблялось большое количество кислого молока или ягурта. В результате иммунолог публикует научный труд под названием «Несколько слов о кислом молоке». В нем он предлагает всем пить «мечниковскую простоквашу», которая по сути была болгарским «кисело мляко», или ягуртом. Он превратился в настоящего фаната «мечниковской простокваши», в которой видел панацею от всех болезней. Зинаида Гиппиус, встречавшаяся с Мечниковым в Париже в 1911 году, отметила его невероятную живость, веру в долголетие, а главное, «в магическую силу югурты, горшочки которой он тщательно ставил в кабинете».

В 1908 году Мечников вместе с Паулем Эрлихом был удостоен Нобелевской премии по физиологии и медицине. Награду присудили «за труды по иммунитету».

19 октября 1913 года в Париже Илья Ильич перенес первый тяжелый сердечный приступ. Ему сопутствовали сильные боли за грудиной. Это натолкнуло его на мысль вести дневник здоровья. Болезнь продолжала прогрессировать, сердечная недостаточность развивалась, появилось равнодушие к пище. 16 июля 1916 года примерно в 2 часа дня у него возник приступ сердечной астмы, после которого Мечников скончался. По его завещанию, тело кремировали, а урну с прахом поставили в библиотеке Института Пастера в Париже.

Главное открытие в своей жизни – икс-излучение (Х-излучение) – В. Рентген совершил 8 ноября 1895 года. Вечером в пятницу, когда его ассистенты уже ушли домой, Рентген продолжал работать. Он снова включил ток в катодной трубке, закрытой со всех сторон плотным черным картоном. И увидел, что лежавший неподалеку бумажный экран, покрытый слоем кристаллов платиноцианистого бария, начал светиться зеленоватым цветом. Ученый выключил ток, и свечение кристаллов прекратилось. При повторной подаче напряжения на катодную трубку свечение в кристаллах, никак не связанных с прибором, возобновилось.

Рентген пришел к выводу, что из трубки исходит неизвестное излучение, названное им впоследствии Х-лучами. Его эксперименты показали, что Х-лучи возникают в месте столкновения катодных лучей с преградой внутри катодной трубки (тормозное излучение ускоренных электронов). Тогда ученый изготовил трубку специальной конструкции – антикатод был плоским, что обеспечивало более интенсивный поток Х-лучей. Благодаря этой трубке он в течение нескольких недель изучил и описал основные свойства этого неизвестного излучения, которое получило название рентгеновского.

Как оказалось, Х-излучение способно проникать сквозь многие непрозрачные материалы; при этом оно не отражается и не преломляется. Прозрачность веществ по отношению к исследованным лучам зависела не только от толщины слоя, но и от состава вещества. Рентгеновское излучение ионизирует окружающий воздух и заставляет флюоресцировать ряд материалов. Флюоресцируют платиноцианистый барий, урановое стекло, каменная соль и т. д. Хотя глаз не реагирует на Х-излучение, оно засвечивает фотопластинки; 22 декабря Ренгену удалось сделать первые снимки с помощью рентгеновского излучения. В этом ему помогла жена Анна, кисть которой и стала объектом научного исследования. Он направил на кисть Х-лучи и сделал снимок, на котором просматривались кости, мягкие ткани и обручальное кольцо на пальце. Поскольку излучение во многих свойствах было подобно свету, в своем первом сообщении для Вюрцбургского физико-медицинского общества об открытии (28 декабря 1895 г.) Рентген осторожно предположил, что оно является продольными упругими колебаниями эфира, в отличие от света, который тогдашняя физика считала поперечными колебаниями эфира.

Открытие немецкого ученого очень сильно повлияло на развитие науки. Эксперименты и исследования с использованием рентгеновских лучей помогли получить новые сведения о строении вещества, которые вместе с другими открытиями того времени заставили пересмотреть целый ряд положений классической физики. Исследования, связанные с рентгеновскими лучами, вскоре привели к открытию радиоактивности учеными А. Беккерелем, М. и П. Кюри. Через короткий промежуток времени рентгеновские трубки нашли применение в медицине и различных областях техники.

К Рентгену не раз обращались представители промышленных фирм с предложениями о выгодной покупке прав на использование изобретения. Но ученый отказывался запатентовать открытие. Он считал, что его открытие является достоянием человечества, а не источником собственного дохода. И здесь проявилось свойственное ученому благородство характера.

К 1919 году рентгеновские трубки стали применяться во многих странах. Благодаря им появились новые направления науки и техники – рентгенология, рентгенодиагностика, рентгенометрия, рентгеноструктурный анализ и др.

Как уже отмечено, Рентген был на редкость скромным, честным и благородным человеком. Когда принц-регент Баварии за достижения в науке наградил его высоким орденом, дававшим право на дворянский титул и, соответственно, на прибавление к фамилии частицы «фон», Рентген не счел для себя возможным претендовать на дворянское звание. Нобелевскую же премию по физике, которую ему, первому из физиков, присудили в 1901 году, ученый принял, но отказался приехать на церемонию вручения, сославшись на занятость. Премию ему переслали почтой. Когда правительство Германии во время Первой мировой войны обратилось к населению с просьбой помочь государству деньгами и ценностями, Вильгельм Рентген отдал все свои сбережения, включая Нобелевскую премию.

Рентгенография получила широчайшее применение в медицинской диагностике. Это метод, при котором с помощью ионизирующего излучения получают изображение внутренней структуры различных участков тела. Принцип действия основан на способности рентгеновских лучей проходить через ткани организма с разной плотностью, что позволяет фиксировать изображение на пленке или цифровом носителе.

Обычные области применения рентгенографии: при патологии костей и суставов (переломы, вывихи, новообразования); при заболеваниях органов дыхания (хронические заболевания легких, подозрения на пневмонию, туберкулез, плеврит); при патологии желудочно-кишечного тракта (обзорная рентгенография органов брюшной полости, рентгеноскопия желудка).

Для исследования полых органов, таких как органы желудочно-кишечного тракта, сосуды и мочевыводящая система, применяется контрастная рентгенография. Введение или прием контрастного вещества позволяет увидеть строение и возможные изменения органов, которые на обычном рентгеновском снимке не всегда заметны.

Рентгеновские лучи применяются не только в диагностике, но и в лечении. Рентгенотерапия – это метод лечения, при котором рентгеновские лучи используются для уничтожения или повреждения злокачественных клеток. Она может использоваться как самостоятельный метод лечения или в сочетании с хирургией или химиотерапией. Рентгенотерапия позволяет точно воздействовать на опухоль, минимизируя повреждение окружающих здоровых тканей.

В 1919 году умерла жена В. Рентгена Анна, и ученый оказался в полном одиночестве. Он умер от рака в 1923 году, в возрасте 77 лет.

После пожара 1883 года Софийская больница переехала на Садово-Кудринскую улицу, где располагался огромный медицинский городок. Это и была теперь детская больница. Особенно бросалось в глаза амбулаторное отделение – одноэтажный особняк с четырьмя колоннами в дорическом стиле. Он был построен в 1811 году известным архитектором Осипом Бове.

Справочник «Вся Москва» сообщал: «Софийская детская больница, 100 кроватей, 3 отделения: хирургическое, терапевтическое и амбулаторное. Бедных принимают бесплатно. В амбулатории ежедневно бесплатный совет и лекарство. За детей состоятельных родителей 8 руб. в месяц, за совет и лекарство 15 копеек». Именно в этих стенах Филатов написал свои самые важные медицинские научные труды: «Катары кишок у детей», «Лекции об острых инфекционных болезнях», «Семиотика и диагностика детских болезней» – всего более тридцати работ.

Одновременно Филатов начал работать на кафедре детских и женских заболеваний университета. Врач очень серьезно подходил к анализу детской смертности, он подробно описывал корь, скарлатину, дифтерию, разрабатывал их диагностику и лечение.

Важным достижением Нила Филатова было основание научной школы педиатрии. Он разработал новое направление – невропатологию детского возраста, то есть изучил взаимосвязь некоторых болезней с особенностями нервной системы ребенка. В своих руководствах для других педиатров он давал подробнейшие, пошаговые инструкции. Он учил всему: «Как учитывать условия жизни пациента? О чем спрашивать его мать? В каком порядке задавать вопросы? Как учитывать ее психологический тип? Чему верить, а что ставить под сомнения? Какие первые слова сказать ребенку? Как подойти к нему? Как улыбнуться?» Филатов писал: «Цель моя – дать начинающим врачам краткое руководство, при помощи которого они легче могли бы разобраться в различных симптомах данного заболевания и поставить диагностику на основании главных симптомов, не увлекаясь в сторону мелочами».

Его коллеги-педиатры с восхищением говорили: «Читая филатовские инструкции, ощущаешь, что перед тобой не книжная страница, а живой младенец». Вероятно, в момент написания Нил Федорович сам себя представлял на приеме. Его советы были вроде бы простыми, но необыкновенно человечными. Однако никто раньше вообще не думал о таких вещах: «Приступая к осмотру… врач должен прежде всего подумать о том, чтобы сразу не напугать своего пациента… Всегда лучше, войдя в комнату больного, до поры до времени не обращать на него никакого внимания и, занявшись пока анамнезом, дать ему возможность присмотреться к новому человеку». «Все самые неприятные процедуры оставляем под конец общения – тогда они будут восприняты не столь болезненно». Из этого видно, как доктор сопереживал своим маленьким пациентам.

Однажды коллеги обратили внимание, что Нил Федорович по пути на работу стал сворачивать с улицы Девичьего поля не на Пречистенку, как раньше, а в сторону Арбата. Заинтересовались. Проследили. Оказалось, что Филатов ежедневно покупает на Смоленском рынке курицу и потом, уже с куриной тушкой под мышкой, идет к своему пациенту. Причина проста: мальчику для выздоровления требовалось не только лечение, но и усиленное питание. А денег в семье не хватало. Нил Федорович даже не думал, что делает что-то особенное. Ребенок должен выздороветь, вот и все. Точно так же он носил своим маленьким пациентам мед, конфеты, игрушки. Осматривал ребенка, корректировал медицинские назначения и шел либо в университетские клиники – на кафедру, либо в больницу на Садовое кольцо, где продолжал наблюдать, анализировать, общаться с коллегами, с пациентами, с родителями.

Он написал очень много научных трудов. И постепенно, шаг за шагом, статья за статьей, всем врачам становилось понятно, что детская медицина – совершенно особый мир, что «взрослые» методы и приемы здесь вообще не работают и нужно срочно нарабатывать другие, именно «детские». Так под воздействием Филатова формировалась новая для нашей медицины отрасль – педиатрия.

Нил Федорович умер в возрасте 55 лет – сам великий доктор оказался совсем не богат крепким здоровьем. Его похоронили на Ваганьковском кладбище. Во время церемонии один из учеников Нила Федоровича выступил с речью: «Бывают люди, над которыми бессильна смерть…» Он выразил мысли всех присутствующих: Филатов был не только основателем отечественной педиатрии, но светлым человеком, над которым бессильна смерть. Таким он и вошел в отечественную историю.

В 1960 году в Москве, на Пироговской улице, на территории бывшего комплекса университетских клиник был открыт памятник Нилу Филатову работы скульптора В.Е. Цигаля. На постаменте, под бронзовой фигурой доктора и прижавшегося к нему ребенка, написано: «Другу детей – Нилу Федоровичу Филатову».

После начала Первой мировой войны Сикорский как русский патриот присоединился к антинемецкой кампании и выпустил брошюру «Современная всесветная война 1914 года. Причины войны и устранение их». На титульном листе книги стоял подзаголовок: «Сбор от продажи в пользу семейств раненых». В 1915 году в Киеве вышла брошюра Сикорского «Что такое нация и другие формы этнической жизни?» Сикорский хорошо осознавал важность национального самосознания и писал, что погибнет тот народ, который боится самостоятельного и уникального пути, на который поставила его божья воля. По мнению врача и общественного деятеля, Российская империя состояла из русской нации, на основе которой будет продолжаться развитие всего государства, как и нерусского населения – объекта ассимиляции. Другое важное открытие профессора Сикорского заключалось в утверждении: «Революция – есть больной психоз, а больной психоз – есть революция». Такой диагноз, наблюдая происходящее в предреволюционное время, поставил профессор Сикорский некоторым деятелям своего времени. Его можно смело назвать не только врачом-психиатром, но и первым специалистом по коллективным психозам.

Последние три года жизни профессор был тяжело болен и практически обездвижен. По воспоминаниям близких: «Тяжкую болезнь, поразившую его за три года до смерти и приковавшую его к постели, он переносил с величайшим терпением, ясно понимая всю картину болезни, течение ее и близкий конец. Но, несмотря на тяжкий физический недуг, дух его до самой смерти продолжал оставаться бодрым, мысль продолжала свою работу».

После Октябрьской революции практически все участники обвинения по делу Бейлиса были расстреляны Киевской ЧК. Это не коснулось Сикорского, хотя его тоже вызывали в ЧК. По-видимому, видя его тяжкую болезнь, чекисты решили, что расстреливать его не имеет смысла. 1 февраля 1919 года на 77-м году жизни И.А. Сикорский скончался своей смертью в Киеве. И.А. Сикорский был отцом гениального русского и американского авиаконструктора Игоря Сикорского.

Он всерьез увлекся физиологией и решил углубиться в ее изучение, однако по требованиям того времени физиологом мог стать лишь человек, имеющий медицинское образование. Для получения этого права Павлов в 1875 году поступил на третий курс Императорской медико-хирургической академии. Незадолго до ее окончания Павлов получил приглашение от профессора С. Боткина на работу в качестве заведующего физиологической лабораторией при его клинике в академии. Он такого лестного приглашения молодой ученый никак не мог отказаться и сразу согласился.

В 1883 году он защитил докторскую диссертацию по теме «Центробежные нервы сердца». Ученым был открыт усиливающий нерв сердца и раскрыта его природа. Весной 1884 года Павлов получил звание приват-доцента и в том же году отправился в научную командировку в Германию для дальнейшего обучения и подготовки к профессорской деятельности. В течение двух лет ученый работал в лабораториях Карла Людвига в Лейпциге и Рудольфа Гейденгайна в Бреславле.

Еще в 1879 году Павлов начал исследования по физиологии пищеварения, которые продолжались более 20 лет. Он провел ряд выдающихся экспериментов, изучавших роль нервной системы в деятельности пищеварительных органов. Работы в этой области принесли ему мировую известность. Павлов разработал уникальные методики по изучению деятельности желудка, желчного пузыря, поджелудочной железы и др., с помощью которых он смог раскрыть нервно-рефлекторные механизмы, регулирующие деятельность пищеварительного тракта. Они до сих пор лежат в основе всеобщего понимания физиологии пищеварения. Результаты своих исследований Павлов обобщил в монографии «Лекции о работе главных пищеварительных желез» (1897).

Начиная с 1902 года ученый сконцентрировался на изучении высшей нервной деятельности (ВНД). Выдающиеся исследования, проведенные Павловым в области физиологии центральной нервной системы, привели к открытию условных и безусловных рефлексов, процессов возбуждения и торможения и т. д. В 1907 году Павлов был избран академиком Императорской Санкт-Петербургской академии наук и возглавил физиологическую лабораторию Академии наук.

Революционные события осложнили научную работу Павлова. Однако его авторитет величайшего русского ученого и признание во всем мире защитили его от политических репрессий. В 1919 году была даже создана «Комиссия помощи профессору Ивану Петровичу Павлову», во главе которой поставили Горького. М. Горький вспоминал о посещении им академика Павлова в Институте экспериментальной медицины (ИЭМ):

«В 1919 году я в качестве одного из трех членов пришел в Институт экспериментальной медицины, чтоб узнать о нуждах знаменитого ученого.

– Собак нужно, собак! – горячо и строго заявил он. – Положение такое, что хоть сам бегай по улицам, лови собак!

В его острых глазах как будто мелькнула веселая улыбка.

– Весьма подозреваю, что некоторые мои сотрудники так и делают: сами ловят собачек.

– Сена нужно хороший воз, – продолжал он. – Нужно бы и овса. Лошадей дайте штуки три. Пусть будут хромые, раненые, это – неважно, только были бы лошади!

Он быстро объяснил, что лошади нужны для того, чтобы получить сыворотку из их крови. В комнате было так же холодно, как на улице. Иван Петрович – в толстом пальто, на ногах – валяные ботики, на голове – шапка.

– У вас, видимо, дров нет?

– Да, да! Дров – нет.

Он пошутил:

– Говорят: теперь не дома отапливаются печами, а печи домами? Но деревянных домов тут близко нет. Дров давайте. Если можно.

Продукты я получаю из Дома ученых. Удвоить паек? Нет, нет! Давайте, как всем, не больше.

Требуя помощи его научной работе, от помощи персонально ему он решительно отказался».

Надо сказать, что в лаборатории И.П. Павлова проходили стажировку многие известные ученые из западных стран. Американский клиницист Джон Харви Келлог вспоминал: «Знакомясь с работой в павловской лаборатории, я особенно отметил исключительно деликатную и тщательную технику оперирования. Животные подготовлялись с тем же большим вниманием к стерилизации, как будто это были люди. Поистине, в европейских клиниках, которые мне довелось посещать, я не наблюдал столько предупредительных мер при операциях человеческих желудков. Эта утонченная техника является, без сомнения, главным условием успеха работы Павлова и представляла собой новое направление в экспериментах над животными».

В 1928 году Павлов читал лекцию в Кембриджском университете перед переполненной аудиторией студентов. Британский физиолог Джозеф Баркрофт вспоминал о его выступлении в Кембридже: «На больших торжествах, куда все другие ученые являлись украшенными всеми атрибутами внешности, во всеоружии своего положения, Павлов, из них всех самый великий, выступал в простом одеянии из грубого синего сукна и возвысил этот костюм до мундира, затмившего своим достоинством все остальные. Он имел выправку военного, был несколько худощав, но энергия в нем била ключом: он являлся олицетворением благородства и сердечной доброты… Было установлено, что Павлов будет говорить по-русски полминуты, а затем д-р Г.В. Анреп переведет сказанное. После примерно трех таких циклов Павлов так увлекся своей темой, что совершенно позабыл о том, что аудитория его не понимает. Он продолжал говорить, вероятно, минут пять, затем опомнился. Он свел руки вместе и расхохотался, вся аудитория вслед за ним покатывалась со смеху. Павлов полностью завладел студенческими сердцами».

И.П. Павлов отрицательно относился к октябрьской революции и этого не скрывал. Вот отрывок из письма академика И.П. Павлова В. Молотову, председателю советского правительства (21 декабря 1934 года):

«Революция застала меня почти в 70 лет. А в меня засело как-то твердое убеждение, что срок дельной человеческой жизни именно 70 лет. И потому я смело и открыто критиковал революцию. Я говорил себе: “Черт с ними! Пусть расстреляют. Все равно, жизнь кончена, а я сделаю то, что требовало от меня мое достоинство”…

Вы напрасно верите в мировую пролетарскую революцию. Я не могу без улыбки смотреть на плакаты: “Да здравствует мировая социалистическая революция, да здравствует мировой октябрь”. Вы сеете по культурному миру не революцию, а с огромным успехом фашизм. До Вашей революции фашизма не было…

Мы жили и живем под неослабевающим режимом террора и насилия. Если бы нашу обывательскую действительность воспроизвести целиком, без пропусков, со всеми ежедневными подробностями – это была бы ужасающая картина, потрясающее впечатление от которой на настоящих людей едва ли бы значительно смягчилось, если рядом с ней поставить и другую нашу картину с чудесно как бы вновь вырастающими городами, днепростроями, гигантами-заводами и безчисленными учеными и учебными заведениями…

Когда я встречаюсь с новыми случаями из отрицательной полосы нашей жизни (а их легион), я терзаюсь ядовитым укором, что оставался и остаюсь среди ней. Не один же я так чувствую и думаю?! Пощадите же родину и нас».

Зимой 1936 года академик заболел, простуда перешла в пневмонию. Чувствуя, что умирает, он провел свой последний эксперимент – продиктовал своим ученикам, сидевшим у его постели, все свои ощущения в процессе ухода из жизни. Приходящим посетителям ученики говорили: «Академик Павлов занят – он умирает». Великого физиолога не стало 27 февраля 1936 года.

Доктор Отт был одним из тех, кто помогал императрице Александре Федоровне в первых родах, в качестве помощника лейб-акушера Эдуарда Антона Крассовского. Так как роды закончились успешно и, как писал Николай II в дневнике от 3 ноября 1895 года, «все вздохнули спокойно», Отта возвели в статус лейб-акушера при императорском дворе. С тех пор практически каждую беременность Александры Федоровны вел именно он. Вообще, все беременности императрицы протекали тяжело. Аликс, как жену называл Николай II, страдала от воспаления пояснично-крестцового нерва. Поэтому вынашивания детей давались ей сложно и иногда приковывали к инвалидной коляске.

Сначала у Александры Федоровны был выкидыш, потом очередные тяжелые роды, в результате которых одна за другой появились на свет 4 девочки. Наконец, в 1904 году родился Алексей Романов – снова под чутким надзором Дмитрия Отта. Теперь, после рождения наследника престола, врач мог больше времени посвятить науке и развитию гинекологии в Российской империи. Он изучал акушерство, женские заболевания, уточнял данные в учебниках и дополнял их результатами своих исследований, разрабатывал новые методы оперативной гинекологии.

Повивальный институт в С.-Петербурге располагался в старом изношенном здании, Д.О. Отт решил превратить институт в блистательное учреждение, которое превосходило бы лучшие клиники Европы. Проект клиники был создан выдающимся архитектором Л.Н. Бенуа, и 24 февраля 1904 года состоялось торжественное открытие нового здания института. Институт был открыт в красивом месте на стрелке Васильевского острова, напротив университета. Сейчас это крупнейший в России Институт гинекологии, акушерства и репродуктологии, который носит имя акушера-гинеколога Д.О. Отта.

Для здоровья и удобства пациенток в его родильном отделении было все: ванные комнаты со шкафчиками для согревания белья, детские кроватки в палате матерей и даже телефоны у каждой пациентки – сняв трубку, женщины могли послушать органную музыку, которая, по мнению Отта, могла успокоить их и исцелить, если пациентки были прикованы к постели. И все это – в 1904 году! Правда, в советское время вся эта роскошь постепенно исчезла, все стало просто, по-пролетарски. Кстати, этот стационар для рожениц под руководством Отта был не только для обеспеченных жителей Петербурга, но и для бедных слоев населения. С них не брали плату и ухаживали за пациентками бесплатно.

В Повивальном институте Д.О. Отт требовал соблюдать правила, которые сейчас кажутся очевидными и привычными: все поверхности должны быть обеззаражены, инструменты стерилизованы, врачи должны заходить в помещение в чистом белье с чистыми руками и «иметь при операции только одного помощника». Отт придумывал и новые инструменты, которые помогали врачам проводить осмотр и операции: осветительные гинекологические зеркала, держатели для ног, акушерские щипцы, лобный рефлектор. Про сотрудников института Дмитрий Оскарович тоже не забывал: в институте проводились международные конгрессы акушеров-гинекологов и курсы для повышения квалификации врачей и повитух – акушерок. Для студентов оборудовали амфитеатры, чтобы они могли наблюдать за операциями, для сотрудников института, даже для младшего медперсонала, были выделены флигели и комнаты.

Акушеры-гинекологи считают именно Дмитрия Оскаровича Отта родоначальником мировой эндоскопической хирургии. Он разработал новые пути оперативной гинекологии, в частности влагалищный метод.

Назовем некоторые достижения доктора Отта и его операционную технику. Он разработал метод вентроскопии. Предложил специальные инструменты с источником света для осмотра органов малого таза и брюшной полости, полости матки, мочевого пузыря и прямой кишки. Также он предложил использование воздуха для пневмоперитонеума.

Дмитрий Оскарович сумел провести первую в мире трансвагинальную аппендэктомию. 26 апреля 1906 года Отт выполнил эту операцию через кольпотомический доступ после удаления матки с придатками.

Он разработал метод удаления матки методом «кускования», то есть предлагал постепенно иссекать из увеличенного тела матки клиновидные участки.

Основные принципы оперативной техники «оттовской школы» – строгая анатомичность, точное поэтажное соединение однородных тканей, избегание «пустых» пространств в области операционного поля, тщательный гемостаз и бережное отношение к тканям.

Отт был автором монографии «Оперативная гинекология» (1914). Он опубликовал более 145 научных работ, в том числе 5 монографий, посвященных в основном вопросам оперативной гинекологии.

В 1917 году у Отта произошел инсульт, после которого он долгое время восстанавливался – до 1921 года. Но выдающийся акушер-гинеколог не бросил науку и свой институт даже после этого. Дмитрий Оскарович, несмотря на проблемы со здоровьем и постепенное ухудшение состояния, вернулся в институт в должности пожизненного почетного директора, продолжил писать научные статьи и работал там до самой смерти в 1929 году.

Мозг – это орган загадочный и мало изученный. Поэтому так важным считал В.М. Бехтерев изучение его морфологии. Без малого 20 лет ученый занимался срезами замороженного мозга! Были сделаны тысячи срезов, которые были рассмотрены под микроскопом и зарисованы. Изучение хода пучков в центральной нервной системе и волокон в сером веществе, исследования состава белого вещества спинного мозга позволили Бехтереву выяснить физиологическое значение отдельных частей центральной нервной системы, получить данные по локализации различных центров в мозговой коре.

Изучив практически все области головного и спинного мозга, а также проводящие пути, обнаружив и описав разные клеточные структуры, Бехтерев создал фундаментальный двухтомный труд «Проводящие пути головного и спинного мозга» (1892), который вскоре был переведен на европейские языки. Ему удалось описать 31 структуру головного мозга человека. Фридрих Копш, профессор Берлинского университета и большой авторитет того времени в области сравнительной эмбриологии и гистологии, говорил: «Знают устройство мозга только двое – Бог и Бехтерев».

В Казани Бехтерев описал «вестибулярное ядро Бехтерева», феномен насильственного смеха и плача, пароксизмальное топтание на месте и еще многие симптомы, пополнившие семиотику заболеваний нервной системы. Он впервые наблюдал и описал «одеревенелость позвоночника», которую впоследствии во всем мире стали называть «болезнью Бехтерева».

Параллельно научным успехам текла семейная жизнь. В Казани у Владимира Михайловича с женой Натальей Петровной родились сыновья Владимир и Пётр, дочь Екатерина. Всего в их семье было пятеро детей. С супругой они были знакомы с гимназии в Вятке.

В 1907 году начался новый этап его научной карьеры, когда в Петербурге был открыт Психоневрологический институт. Это был первый в мире центр, где и учились, и занимались исследованиями нервной системы и ее заболеваний. Владимир Бехтерев стал его руководителем. В институте разрабатывался широкий круг тем. Бехтерев стал одним из основателей гипнотерапии в России. Он полагал, что гипноз и внушение могут применяться при лечении как функциональных, так и органических заболеваний нервной системы. Изучал он и психологию толпы. Вот что говорил ученый на ежегодном собрании Императорской военно-медицинской академии в 1897 году: «B настоящую пору так много говорят о физической заразе… на мой взгляд, нелишне вспомнить и о… психической заразе, микробы которой хотя и невидимы под микроскопом, но… подобно настоящим физическим микробам, действуют везде и всюду и передаются через слова и жесты окружающих лиц, через книги, газеты и пр. Словом, где бы мы ни находились… мы находимся в опасности быть психически зараженными». То есть он говорил о массовом психозе, который может возникать и распространяться под влиянием пропаганды.

После знакомства с дрессировщиком Владимиром Дуровым, Бехтерев увлекся еще одним направлением исследований: возможностью «мысленной передачи животным заранее продуманной программы действий». Он целыми ночами просиживал в гостях у дрессировщика, проводил телепатические опыты. Он внушал собакам различные команды, чтобы побудить их к нужному действию: например, прыгнуть на стол, ударить лапой по клавишам рояля, поцарапать картину, висевшую на стене. Далеко не все опыты были удачными, однако ученый пришел к выводу, что возможность внушения мыслей животным необходимо и дальше изучать.

С советской властью Бехтерев далеко не сразу нашел общий язык. Он вспоминал: «И мне, конечно, предоставлялись разные возможности переезда за границу; но я ничуть не завидовал тем, которые предпочли заграницу своему дому, хотя должен сказать, что мне вместе с семьей приходилось в голодные годы питаться нередко лишь овсом и ржавой селедкой или воблой. Однако другим приходилось в это время еще хуже, ибо, как известно, вымирали от голода даже целые больницы, и гибло от голода неисчислимое количество рабочих и крестьян».

В мае 1918 года Владимир Михайлович обратился в Совнарком с просьбой об организации Института по изучению мозга и психической деятельности. Вскоре такое учреждение действительно открыли, и Бехтерев до самой смерти был его директором.

Что касается смерти знаменитого психиатра, то она до сих пор окутана тайной. Умер он 24 декабря 1927 года в Москве, и случилось это неожиданно для его близких. Бехтерев сходил с женой в Большой театр, где съел в буфете то ли мороженое, то ли бутерброды. Вечером произошло расстройство кишечника, а утром ученый скончался. Как гласит официальное заключение, причиной смерти стал паралич сердца из-за пищевого отравления.

Сразу поползли слухи, что Бехтерева намеренно отравили. Основных версий было две, и обе они связаны с именами руководителей советского государства: Ленина и Сталина. Согласно первой, на которой настаивали члены его семьи, Бехтерев был отравлен из-за диагноза, поставленного им Ленину, которого он осматривал в 1923 году. «Предположение, что мой прадед был убит, это не версия, а вещь очевидная. Его убили за диагноз Ленину – сифилис мозга», – рассказывал правнук Бехтерева Святослав Медведев.

Вторая версия касалась Сталина. Накануне Бехтерев проводил медицинский осмотр Генерального секретаря ЦК ВКП(б), и, якобы, выйдя из его кабинета, он произнес: «Обычный параноик». А находившиеся в приемной лица тут же услышали и сообщили об этом. Внучка ученого, Н.П. Бехтерева, рассказывала, что ее заставили подтвердить именно эту версию смерти деда. Это было в годы перестройки, когда всячески формировался образ Сталина-злодея.

Виктор Горслей прославился тем, что он впервые удалил спинальную опухоль в 1887 году. Современные ему врачи говорили об этом случае как о «самой блистательной операции во всей истории хирургии». Его пациент, 42-летний капитан Джилби, в течение ряда лет жаловался на боль в спине, слабость и онемение конечностей. Врачи приписывали его страдания межреберной невралгии, аневризме и неврозу. Когда ноги у капитана Джилби совсем онемели и стали парализованы, он был проконсультирован известным доктором Говерсом, который заподозрил опухоль спинного мозга и рекомендовал операцию. Оперировал его Горслей. Сначала он не смог ничего обнаружить, но потом поднялся выше, надкусил дужку вышележащего позвонка и обнаружил миндалевидную опухоль на уровне 3-го и 4-го задних грудных корешков слева. Он ее удалил. Его пациент полностью выздоровел и прожил ещё 30 лет.

Для лечения тригеминальной невралгии Горслей разработал подход к гассеровому узлу через птериональный доступ. Он прооперировал первую больную, используя этот доступ, в 1890 году. К несчастью, больная умерла через 7 часов после операции, и Горслей перестал оперировать этим способом., Однако в 1900 году в Великобританию приехал другой известный американский нейрохирург, Гарвей Кушинг, и они вместе провели еще одну операцию по удалению гассерова узла. Кушинг так описывал проведение Горслеем этой операции:

«Горслей поднялся наверх и за 5 минут ввел больную в эфирный наркоз. Операция продлилась 15 минут – сделав громадную дыру в черепе женщины, приподняв височную долю – кровь везде, затолкав много марли в среднюю черепную ямку, он вырезал узел и на этом закончил операцию. На улицу он вышел не более чем через час, как зашел в дом».

В середине 80-х годов XIX века он впервые в мире (до Краузе, Ферстера и Пенфилда) провел интраоперационную электростимуляцию для определения эпилептогенного очага. В 1886 году произвел первую успешную экспериментальную гипофизэктомию. Разработал транскраниальный подход для удаления опухолей гипофиза, который по его совету использовал Франк Томас Поль. Сам лично произвел четыре успешные операции по поводу опухолей гипофиза.

Тем не менее Горслей оставался прежде всего общим хирургом. Например, он проводил аналогию между субдуральным и внутрибрюшинным пространством. В частности, при сифилитическом поражении центральной нервной системы он предлагал орошение субдурального пространства раствором ртути.

В 1908 году Гарслей предложил совместно с Робертом Кларком аппарат для проведения стереотаксических нейрохирургических вмешательств (т. н. аппарат Горслея – Кларка). Данный аппарат позволил четко локализовать местоположение глубинных структур головного мозга. Как нейрофизиолог он теперь мог исследовать функции головного мозга, преимущественно коры больших полушарий на животных и людях. Раздражая различные отделы коры головного мозга и внутренней капсулы, он высказал свои предположения об их функциональном значении. Эти исследования в дальнейшем послужили основой для проведения хирургического лечения эпилепсии.

Гарслей известен также как пионер изучения функции щитовидной железы. В 1884 году показал в эксперименте, что тиреоидэктомия (удаление щитовидной железы) вызывает микседему. Занимаясь лечением микседемы и кретинизма, вызванных недостаточным уровнем тиреоидных гормонов, он впервые предложил с лечебной целью применять экстракт щитовидной железы животных (обезьян).

Одним из глубоких убеждений Виктора Горслея была непримиримая позиция относительно злоупотребления алкоголем. Наблюдая за множеством больных, поступающих в его больницу с тяжелыми травмами, которые они получили в результате злоупотребления алкоголем, Горслей вступает в общество трезвости. А через некоторое время становится вице-президентом Национального общества трезвости (National Temperance League) и председателем Британского медицинского общества трезвости. В 1907 году он даже опубликовал книгу «Алкоголь и человеческий организм».

После смерти Горслея ходили слухи, что тяжелое протекание лихорадки, приведшей к смерти, было вызвано неприятием Горслеем алкоголя, который использовался британскими военными в качестве профилактического и лечебного средства от алиментарных инфекций в южных странах. Но вряд ли это было истинной причиной летального исхода, алкоголь если и помог бы, то лишь при легкой инфекции. Причина лежала в отсутствии антибиотиков, которые стали применяться лишь в середине XX столетия.

После смерти выдающегося нейрохирурга отделение реанимации и интенсивной терапии в ведущем неврологическом и нейрохирургическом госпитале в Ливерпуле было названо в его честь.

После защиты вернувшись в Одессу, он на собственные деньги создал на базе станции институт по изучению бактериологии и физиологии. В начале XX века Гамалея представил вниманию общественности и властей план борьбы с холерой в России. И установил, что основной средой для распространения холеры была вода. В ту пору во многих городах воду брали прямо из рек, и туда же сливалось все, вплоть до канализационных стоков. Было необходимо ликвидировать очаги холеры, чем и занялись на местах санитарные врачи.

В его родной Одессе с самого основания свирепствовали эпидемии чумы. Этот город, куда прибывали сотни судов из теплых стран, известных своими чумными эпидемиями, постоянно подвергался страшному мору из-за этого. Ещё в первые годы существования Одессы чума унесла до трети городского населения. Именно Гамалея выступил организатором мероприятий, которые сейчас называют дератизацией – истреблением крыс, которые переносили опасные инфекции. Он создал группы из городских санитарных специалистов и добровольцев по истреблению крыс, кишевших по всему городу. За две недели ему удалось ограничить, а затем и вовсе свести на нет страшную эпидемию. Позднее он разработал целую противочумную систему, которую приняли на вооружение власти южных городов.

Исследовал Гамалея и сыпной тиф – еще одну напасть начала XX века. Гамалея первым предположил, что болезнь распространяется через платяную вошь – непременный спутник бродяг и заключенных. Позднее он провел большие исследования в области уничтожения вшей, результаты которых нашли свое применение в дезинсекционных мероприятиях.

Когда ученому перевалило за пятьдесят лет, он стал больше заниматься организаторской и просветительской деятельностью. Он занял пост главного бактериолога Медицинского совета Санкт-Петербурга. Из врачей-энтузиастов он создал общество по надзору за ночлежными домами – главными рассадниками антисанитарии в столице. Ему удалось организовать издание журнала «Гигиена и санитария», где публиковались передовые для своего времени материалы, обобщался мировой опыт исследований. С 1912 года Гамалея возглавлял Оспопрививательный институт, который в Первую мировую войну наладил массовое производство детрита – вакцины против оспы, которая также была сильно модернизирована.

Революционные события 1917 года не заставили ученого покинуть страну. Он остался в Советской России и продолжил работать. Именно он добился от Совнаркома разрешения на массовое прививание от оспы населения Петрограда и окрестностей, что предотвратило массовые эпидемии. Микробиолога ценил нарком здравоохранения Николай Семашко, который с его подачи убедил Ленина принять декрет Совнаркома «Об оспопрививании». Вплоть до 1929 года Гамалея продолжал руководить Оспопрививательным институтом, пока Семашко не вызвал его в Москву и не назначил помощником директора по научной работе Центрального бактериологического института. Здесь Гамалея проработал до конца своей жизни.

Вплоть до глубокой старости Гамалея занимался еще одним тяжелым инфекционным заболеванием – туберкулезом, который он в шутку называл «своей любимой инфекцией». Он явился разработчиком метода быстрого выращивания туберкулезных бактерий, который потом не совсем честно позаимствовал у него первооткрыватель возбудителя туберкулеза Роберт Кох. Много позже Николай Федорович разработал двухкомпонентную противотуберкулезную вакцину – «микол» и «тиссулин». Клинические испытания проходили успешно во второй половине 1940-х годов, но после смерти ученого эта работа были свернута. Медицинское руководство сочло, что в условиях, когда большое развитие получили антибиотики, вакцины разрабатывать не имеет смысла. Сегодня, когда ученые говорят о все большей устойчивости вирусов и бактерий к антибиотикам, понятно, что это было недальновидно. Возможно, что разработки Николая Федоровича еще найдут свое признание.

Гамалея опубликовал за свою долгую жизнь более 300 научных работ, в том числе учебников по бактериологии, по которым училось еще не одно поколение врачей. Он воспитал множество учеников, возглавляя кафедру микробиологии 2-го Московского государственного медицинского института. В своей последней статье он написал фразу, которую можно назвать девизом всей его жизни: «Высшая радость для ученого – сознавать, что его труды приносят пользу человеку!»

Николай Фёдорович Гамалея ушел из жизни 29 марта 1949 года. Он похоронен на Новодевичьем кладбище Москвы. В его честь названы улицы в ряде городов, в том числе в Одессе и Москве. Имя и дело Николая Федоровича живет в Центральном институте эпидемиологии и микробиологии, в котором он проработал на протяжении двух десятилетий. Это учреждение, носящее имя Гамалеи, является одним из ведущих мировых исследовательских центров. Именно отсюда вышла первая вакцина от коронавирусной инфекции – «Спутник V», и с интересом к Центру имени Гамалеи возрос интерес и к самому его основателю.

В 1879 году Антон поступил в Московский университет на медицинский факультет. В университете у Чехова были прекрасные педагоги: хирург Н. Склифосовский, гинеколог В. Снегирев, гигиенист Ф. Эрисман, терапевты Остроумов и Захарьин и др. «Захарьина я уподобляю Толстому – по таланту», – говорил про учителя Чехов. Учеба на медицинском факультете университета была напряженной, да к тому же приходилось Антону искать возможность подработать, чтобы помочь семье. Он стал писать короткие юмористические рассказы и печатать их в московских журналах. Писал быстро, на ходу, каждую свободную минуту и никакого серьезного отношения к этому «творчеству» у него не было. Просто писал, чтоб копейку подзаработать. А основной целью была медицина.

Уже с 1882 года Чехов погрузился в медицинскую практику – начал помогать докторам Чикинской больницы в подмосковном Воскресенске. В этой же лечебнице Чехов продолжил работать и после окончания в 1884 году университета. Затем молодой врач перебрался в Звенигород и на некоторое время возглавил местную больницу. Врачебная работа служила источником для его литературных зарисовок, в это время он написал массу юмористических рассказов под псевдонимом Антоша Чехонте. В тот период появились такие произведения, как «Врач без пациентов», «Дяденька», «Человек без селезёнки», «Балдастов», «Брат моего брата» и многие другие.

С 1884 года открыл он и собственную практику. На двери его квартиры появилась табличка «Доктор А.П. Чехов», он принимал здесь больных и ездил по вызовам. Помогла свойственная Чехову общительность. «Знакомых у меня очень много, а стало быть, немало и больных», – писал он.

Неожиданно для Чехова его маленькие веселые рассказы стали пользоваться популярностью. И даже солидные издатели стали искать с ним сотрудничества. На знаменитого петербургского издателя А.С. Суворина произвели огромное впечатление как талант Чехова, так и его личное обаяние. И он решил ему помочь и предложил молодому писателю поистине великолепные условия в своей газете «Новое время»: никаких требований по срокам и объему произведений и очень хорошая оплата.

И медицина и писательство отнимали много сил, и у Чехова стали возникать сомнения, чему отдать предпочтение. «Медицина – моя законная жена, а литература – любовница. Когда надоедает одна, я ночую у другой. Это хотя и беспорядочно, но зато не так скучно, да и к тому же от моего вероломства обе решительно ничего не теряют», – так писал Чехов в письме Суворину.

Но в 1886 году случилась беда – умерли две пациентки, которых он хорошо знал. Это были мать и сестра художника Александра Янова. Три сестры Янова и его мать одновременно заболели брюшным тифом. Пригласили к ним доктора Чехова. Антон Павлович целые часы проводил около своих больных пациенток и положительно сбивался с ног. Болезнь развивалась неблагоприятно, и, наконец, в один и тот же день мать и одна из дочерей скончались. Умирая, в агонии, дочь схватила Антона Павловича за руку да так и испустила дух, крепко стиснув ее в своей руке. Чехов был потрясен и после случившегося даже снял докторскую вывеску со своей двери.

Но пациентов он все-таки принимал, особенно летом, когда жил на даче под Москвой, а потом под Харьковом. Врачебную работу он любил. «Везу с собой медикаменты и мечтаю о гнойниках, отеках, фонарях, поносах, соринках в глазу и о прочей благодати. Летом обыкновенно я полдня принимаю расслабленных, а моя сестрица ассистентирует мне. Это работа веселая», – писал он в одном из писем В. Короленко.

В 1890 году Чехов предпринял поездку на Сахалин, чтобы лично познакомиться с бытом каторжан. Поездка эта, можно без преувеличения сказать, была героическая. В конце XIX века остров Сахалин был еще мало изучен, ведь история его как российской территории было недолгой. Толчком к поездке врача и писателя Чехова на Сахалин стало его осознание гражданского долга по отношению к каторжанам и желание помочь им и облегчить их жизнь. Чехов отправился туда, куда обычно людей гнали под конвоем. Это была тяжелейшая дорога в 10 тысяч километров, он добирался через Урал и Сибпрь на лошадях и лишь местами на пароходе. Путь этот длился 81 день! Невероятно трудная задача даже для здорового человека и непереносимая для уже больного чахоткой Чехова. Но ведь Чехов в своей болезни признаваться не хотел, ни себе, ни другим. Он позднее описал свое «конно-лошадиное странствие» по убийственным сибирским дорогам, на которых он вел, по его словам, отчаянную войну с холодом, с разливами рек, с невылазной грязью, с голодом, с желанием спать.

На Сахалине Чехова интересовали в подробностях все условия жизни каторжан. Чтобы побывать во всех населенных пунктах и познакомиться поближе с жизнью большинства ссыльных, Чехов прибегнул к приему, который казался ему единственно правильным. Он сделал всеобщую перепись. Посетил он и Александровскую ссыльнокаторжную тюрьму. В его книге «Остров Сахалин» мы находим скрупулезную статистическую сводку, описывающую жизнь ссыльных и состояние местной медицины. Там он тоже вел прием больных, по итогам которого отметил общий беспорядок и совершенно равнодушное отношение местных врачей к своим ссыльным пациентам.

Чехов подумывал заняться преподаванием в университете и читать будущим врачам курс частной патологии и терапии. Но, чтобы стать профессором, нужна была ученая степень. На последнем курсе университета он начал было научную работу, посвященную истории медицины («Врачебное дело в России»), но не закончил ее. После сахалинской эпопеи он обратился к своему однокурснику профессору Россолимо. А тот запросил администрацию Московского университета, возможно ли рассматривать монографию Чехова «Остров Сахалин» как диссертацию на присуждение степени доктора наук. К сожалению, администрация университета не согласилась.

В 1892 году Чехов снова стал уездным врачом. В Серпуховском уезде, где находилась его усадьба Мелихово, докторов было мало, а приближалась эпидемия холеры. К тому же страну охватил голод. В Мелихово открылся врачебный пункт, причем содержал его сам Чехов. Прием он начинал порой в 5 утра, ездил по окрестным деревням, убеждал местных предпринимателей подключаться к борьбе с холерой. Для ликвидации последствий голода он лично собирал средства, и один раз чуть не поплатился за свой энтузиазм жизнью. Его младший брат Михаил так вспоминал подвижничество своего брата: «Особенно пострадавшими от неурожая были губернии Нижегородская и Воронежская, и вот в первой из них… оказался у Чехова знакомый, Е.П. Егоров, служивший теперь там в должности земского начальника. Чехов списался с ним, организовал подписку по сбору пожертвований и в суровую зиму отправился лично в Нижегородскую губернию. Здесь, организуя помощь населению, он едва не погиб: он сбился с пути во время метели, стал замерзать и уже ожидал своего конца. Ему и Егорову все-таки удалось обеспечить в нижегородских деревнях крестьян рабочими лошадьми».

Впоследствии и до конца жизни Чехов принимал пациентов «на общественных началах», но делал это регулярно. При этом сам он был болен чахоткой, которая серьезно обострилась в марте 1897 года, а к 44 годам свела его в могилу.

В те годы антибиотиков не существовало, и для лечения чахотки практиковали лишь два метода – теплый климат и усиленное питание. Следуя этим рекомендациям, Чехов вынужден был переселиться в Ялту. Он очень скучал по средней полосе России и прижиться в Ялте так и не смог. И что он только ни делал, чтобы сродниться с крымской природой, даже пытался выращивать березки в ялтинском саду, но все они погибли, Он называл Ялту «теплой Сибирью». Ему становилось все хуже, и в 1904 году он поехал лечиться в Германию. На курорте Баденвайлер в ночь с 1 на 2 июля 1904 года Чехову стало совсем плохо. Послали за врачом, который осмотрел пациента и велел подать шампанского. Таков был профессиональный этикет: если врач, осматривая коллегу, понимал, что надежды нет, то он просил подать шампанское. Так он давал понять, что пациент находится при смерти. Чехов этот профессиональный жест понял – выпил бокал шампанского, повернулся на бок и умер.

Свою врачебную деятельность Евгений Боткин начал в 1890 году в Мариинской больнице для бедных, а позднее стал трудиться в Российском обществе Красного Креста. Сначала он работал рядовым врачом, а затем стал главным врачом сестрической общины во имя святого Георгия в столице. В этой лечебнице оказывали помощь людям из беднейших слоев населения, а среди сотрудников, напротив, были некоторые представители высшего сословия, трудившиеся медсестрами. Весь персонал клиники объединяла идея служения ближнему. Еще до поступления на работу он начал заниматься научной работой в области иммунологии, в 1893 году защитил диссертацию на соискание степени доктора медицины «К вопросу о влиянии альбумоз и пептонов на некоторые функции животного организма». Официальным оппонентом на его защите был академик И.П. Павлов.

Весной 1895 года Е. Боткин был командирован за границу и два года провел в медицинских учреждениях Гейдельберга и Берлина, где слушал лекции и практиковался у ведущих немецких врачей. После возвращения в мае 1897 года избран приват-доцентом Военно-медицинской академии.

В 1904 году с началом Русско-японской войны Е. Боткин отправился в действующую армию добровольцем и был назначен заведующим медицинской частью Российского общества Красного Креста. «За отличия, оказанные в делах против японцев» был награжден офицерскими боевыми орденами – Св. Владимира III и II степени с мечами, Св. Анны II степени, Св. Станислава III степени, сербским орденом Св. Саввы II степени и болгарским – «За гражданские заслуги». Осенью 1905 года вернулся в Санкт-Петербург и снова приступил к преподавательской работе в академии.

1908 году Евгений Сергеевич Боткин был назначен лейб-медиком высочайшего двора. «Он был бесконечно добрым. Можно было бы сказать, что пришел он в мир ради людей и для того, чтобы пожертвовать собой», – так вспоминали о нем родные.

Приглашение на должность придворного врача произошло после того, как царица Александра Федоровна прочитала книгу «Свет и тени Русско-японской войны», состоявшую из писем Евгения Боткина. Это были воспоминания врача о Русско-японской войне. В начале Первой мировой войны он обратился с прошением об отправке на фронт, но император поручил ему организацию тыловых лазаретов в столице.

После отречения императора Николая II в марте 1917 года Боткин остался рядом с царской семьей, несмотря на отсутствие жалованья. Когда царскую семью сослали в Тобольск, он последовал за ними. В Тобольске открыл бесплатную медицинскую практику для местных жителей. Во время тобольской ссылки Евгений Боткин решительно требовал от охраны обеспечить цесаревича Алексея (у него была незаживающая рана на колене) необходимыми медикаментами и поместить его в больницу: «Ребенок должен быть определен в больницу. Я больше не имею лекарств и перевязочного материала. Сегодняшние господа должны быть гуманны хотя бы к детям!»

В апреле 1918 года вместе с царской четой и их дочерью Марией был перевезен из Тобольска в Екатеринбург. Мог не ехать, но вызвался сам. За несколько дней до расстрела царской семьи к доктору Боткину в Ипатьевский дом приехали несколько членов Уралсовета и предложили: «Революционный штаб решил вас отпустить на свободу. Вы врач и хотите помогать страдающим людям. Для этого у вас будет достаточно возможностей. Вы можете в Москве взять управление больницей или открыть собственную практику. Мы вам дадим даже рекомендации, так что никто не сможет иметь что-нибудь против вас».

Получив предложение оставить царскую семью, Боткин молчал, пронзительно смотря через толстые стекла очков на своих собеседников. Тогда один из комиссаров добавил: «Поймите нас, пожалуйста, правильно. Будущее Романовых выглядит несколько мрачно». В этот момент, как вспоминал внимательно наблюдавший за доктором Иоганн Мейер, Евгений Боткин понял все. Могло показаться, что в этот миг душевные силы оставили гордого врача, т. к. он начал отвечать тихим голосом, с трудом подбирая слова и слегка запинаясь. Но к концу фразы голос Евгения Боткина вновь окреп и был полон решимости: «Мне кажется, я вас правильно понял, господа. Но, видите ли, я дал царю мое честное слово оставаться при нем до тех пор, пока он жив. Для человека моего положения невозможно не сдержать такого слова. Я также не могу оставить наследника одного. Как могу я это совместить со своей совестью. Вы все же должны это понять…» Вряд ли слушавшие его фанатики-большевики его понимали, они пришли, чтобы убить русского царя, и всякие благородные порывы им были чужды.

4 июля был назначен новый комендант охраны – член областной ЧК Яков Юровский. Обстоятельства расстрела известны прежде всего из материалов следствия, которое проводил Николай Соколов по поручению Колчака, а также из воспоминаний палачей.

Юровский вспоминал: «Часов в одиннадцать вечера 16-го я собрал снова людей, раздал наганы и объявил, что скоро мы должны приступить к ликвидации арестованных. Павла Медведева предупредил о тщательной проверке караула снаружи и внутри… И что уже только в последний момент, когда все будет готово к расстрелу, предупредить как часовых всех, так и остальную часть команды, что если из дома будут слышны выстрелы, чтобы не беспокоились и не выходили из помещения…».

17 июля в половине второго ночи к Ипатьевскому дому подъехал грузовик. Мотор специально не заглушали. Царскую семью и слуг разбудили, велев им собрать вещи. На сборы ушло минут сорок. Всех привели в подвал дома и велели выстроиться по стенке.

В небольшой комнате в тусклом свете лампочки стояли люди в кожанках с пистолетами. А напротив них невинные жертвы – одиннадцать человек: государь Николай Александрович, императрица Александра Федоровна, великие княжны Ольга, Татьяна, Мария, Анастасия, цесаревич Алексей, а также врач Евгений Боткин, повар Иван Харитонов, камердинер Алексей Трупп и горничная Анна Демидова.

Один из палачей выхватывает револьвер. Начинается беспорядочная пальба. В подвале дома инженера Ипатьева – выстрелы, крики и стоны. Палачи целятся в основном в государя. Позже каждый из расстрельной команды будет оспаривать первенство: «Это именно я убил царя».

Когда выстрелы стихли, в правом углу раздался крик – горничная Анна Демидова оказалась жива. Выстрел. Очнулся раненый цесаревич Алексей и застонал от боли. Выстрел. В противоположном углу шевельнулась великая княжна Татьяна. Тогда член расстрельной команды Петр Ермаков приказал Александру Стрекотину, державшему винтовку, заколоть уцелевших штыком. А потом неожиданно выхватил из его рук оружие и сам принялся добивать княжон. «Это был самый ужасный момент их смерти. Они долго не умирали, кричали, стонали, передергивались. В особенности тяжело умерла та особа – дама. Ермаков ей всю грудь исколол. Удары он делал так сильно, что штык каждый раз глубоко втыкался в пол», – вспоминал потом Стрекотин.

Тело императора завернули в одеяло и вынесли первым. Остальных – на носилках, сделанных из палок и одеял. По одной из версий, тела убитых растворили в серной кислоте в урочище Ганина Яма вблизи города. По другой – сожгли и закопали у Старой Коптяковской дороги, неподалеку от железнодорожного переезда № 184.

Лейб-медик Евгений Боткин не оставил царскую семью и разделил ее участь: в ночь с 16 на 17 июля 1918 года он был расстрелян в подвале Ипатьевского дома. По воспоминаниям участника убийства царской семьи Я. Юровского, Боткин умер не сразу – его пришлось «пристреливать».

В 1896 году врач работал в Вене, служил в местной больнице, а после перешел в Институт гигиены. Под руководством бактериолога Макса фон Грубера ученый изучал работу иммунитета. Именно тогда Карл Ландштейнер сделал свое первое открытие: лабораторные культуры бактерий склеивались, если он добавлял к ним иммунную сыворотку крови. Этот процесс называется агглютинация. Специальные вещества – агглютинины (например, антитела или лектины) связываются с поверхностью клеток и «склеивают» их вместе.

В 1900 году Ландштейнер, в то время ассистент Венского института патологии, взял кровь у себя и пяти своих сотрудников, отделил сыворотку от эритроцитов с помощью центрифуги и смешал отдельные образцы эритроцитов с сывороткой крови разных лиц и с собственной. В совместной работе с Л. Янским по наличию или отсутствию агглютинации Ландштейнер разделил все образцы крови на три группы: А, В и 0. Два года спустя ученики Ландштейнера А. Штурли и А. Декастелло открыли четвертую группу крови – АВ. Обратив внимание на то, что собственная сыворотка крови не дает агглютинации со «своими» эритроцитами, ученый сделал вывод, известный сегодня как непреложное правило Ландштейнера: «В организме человека антиген группы крови (агглютиноген) и антитела к нему (агглютинины) никогда не сосуществуют».

Этому открытию нет цены. Вернее, она есть – миллионы спасенных человеческих жизней. Ландштейнер смог поставить переливание крови на поток, превратив эту операцию из «русской рулетки» с неизвестным исходом в рутину, достаточно обыкновенное рядовое событие. Переливание крови стало панацеей при лечении множества заболеваний, а уже вскоре грянувшие две мировые войны лишь подчеркнули важность и фундаментальность исследований австрийца для всего человечества. Недаром день рождения Ландштейнера – 14 июня – выбран для празднования Всемирного дня донора крови.

Другим очень важным открытием Карла Ландштейнера стало открытие вируса полиомиелита. В начале XX века в условиях проходившей в мире эпидемии полиомиелита он подключается к решению задачи. В результате его исследований было доказано, что это заболевание является инфекционным и вызывается вирусом, который поражает спинной мозг и в некоторых случаях может привести к параличу (обычно ног). А если был найден возбудитель, то впоследствии начались поиски вакцин для предупреждения этого страшного заболевания, поставившего на костыли миллионы детей.

И третьим важнейшим открытием стало обнаружение в крови резус-фактора. Это один из белков крови, который был открыт Ландштейнером в 1940 году. Он получил название в честь макак – резус. Это вид макак, из семейства мартышковых, у которых был впервые обнаружен этот вид белка. Если человеку с отрицательным резусом перелить резусположительную кровь, то его антитела начнут избавляться от этой крови, как от чужеродного агента. У беременных это приводит к отторжению плода.

Карл Ландштейнер стал профессором Венского университета – он занимал эту должность вплоть до эмиграции в Нидерланды в 1914 году. Через два года он познакомился со своей будущей женой Хелен Власто, с которой они прожили бок о бок всю оставшуюся жизнь. В 1917 году на свет появился их сын Эрнест Карл. В 1922 году Ландштейнер получил приглашение возглавить лабораторию в центре медицинских исследований Рокфеллеровского института (Нью-Йорк). Ученый перевез семью в США и возглавил лабораторию при университете.

Наконец, в 1930 году фигуру Карла Ландштейнера заметил Нобелевский комитет. В этом же году ученому была присуждена награда «за открытие групп крови человека». Только через семь лет на конференции Международного общества переливания крови в Париже иммунологи окончательно приняли номенклатуру Ландштейнера: 0 (I), A (II), B (III), AB (IV).

В стенах Рокфеллеровского института он проработал до самой смерти. В 1939 году Ландштейнер был удостоен должности «Заслуженный профессор в отставке», несмотря на то, что он не собирался уходить на пенсию. Вместе со своим учеником Александром Винером он открыл резус-фактор и получил за его исследования премию Альберта Ласкера в области клинических медицинских исследований.

В 1943 году у Карла Ландштейнера случился приступ стенокардии прямо на рабочем месте. Его госпитализировали, однако восстановиться ученый не смог и спустя пару дней скончался в больнице при Рокфеллеровском институте.

Завершив свое практическое обучение в больнице Джона Хопкинса, Кушинг отправился в Европу. В 1901 году, будучи в Италии, Кушинг познакомился в клинике Сципионе Рива-Роччи с устройством ртутного прибора для измерения артериального давления (ртутный сфигмоманометр Рива-Роччи). Он тщательно перерисовал в свой дневник конструкцию прибора и стал применять его в США. И уже в 1902 году Кушинг ввел измерение артериального давления в качестве одного из параметров для контроля за состоянием больных во время операции.

Затем Кушинг перебрался в Берн. Здесь под руководством Эмиля Теодора Кохера он изучал взаимосвязь систолического артериального давления и внутричерепного. Впоследствии он описал триаду Кушинга при увеличении внутричерепного давления. Это повышенное артериальное давление, главным образом систолическое, брадикардия (до 50–60 в 1 мин) и урежение дыхания. Данный синдром наблюдается при черепно-мозговой травме, опухолях мозга, инсульте и обусловлен раздражением жизненно важных центров ствола мозга. Повышение артериального давления выполняет в этом случае защитную роль, способствуя усилению кровоснабжения мозга.

В 1902 году Кушинг вернулся в США и опять стал работать в университете Джона Хопкинса. В 32 года он занял пост помощника профессора хирургии в этой больнице и стал выполнять сложнейшие хирургические операции на мозге. С этого времени начался его путь нейрохирурга. Главным достижением Харви Кушинга стала демонстрация всему миру возможности хирургического лечения опухолей мозга. Такие попытки делались и до Кушинга, но они неизменно приводили к смерти пациента. Кушинг усовершенствовал выполнение этих операций. В 1910 году он разработал маленький серебряный зажим (зажим Кушинга), а позднее отсос, который предназначался для удаления крови из глубоко расположенных участков операционного поля. Наиболее важной работой Кушинга было внедрение в нейрохирургию метода электрокоагуляции. Благодаря технике, которую он разработал, смертность пациентов при оперативном вмешательстве значительно снизилась. В 1926 году он использовал высокочастотный ток для удаления сосудистой миеломы, поражающей кожу головы.

В 1910 году на прием к Харви Кушингу пришла молодая девушка, предъявляя жалобы на общую слабость, нерегулярный менструальный цикл, отеки голеней и прибавку в весе практически на 10 кг. Осмотрев пациентку, ученый также заметил необычный внешний вид девушки: она была ниже среднего роста (145 см), наблюдалось искривление позвоночника в сагиттальной плоскости, ожирение, гирсутизм. Проведя дополнительные исследования, ученый отметил повышенное артериальное давление, отек зрительного нерва, сужение полей зрения, уменьшение размеров турецкого седла (в результате рентгенографии), что не могло не заинтересовать нейрохирурга. Он заподозрил заболевание гипофиза. Гипофиз – это маленькая эндокринная железа размером с горошину, расположенная в нижней части поверхности головного мозга. Гипофиз отвечает за выработку и выделение в кровь гормонов, которые контролируют жизненно важные функции организма.

Такой симптомокомплекс Кушинг видел впервые, в связи с чем он описал этот клинический случай в 1912 году в своей монографии «Гипофиз и его нарушения».

Одним из главных результатов этой работы стало поднятие вопроса в медицинской среде о поражениях гипофиза и надпочечников, ведь именно после этой монографии в научном мире появляется все больше работ, в которых описываются пациенты с подобными симптомами. Сам Кушинг неустанно искал причину заболевания. На аутопсиях он все чаще выявлял аденому гипофиза и пришел к выводу, что первичной причиной патологии является именно гипофиз, а не надпочечники, как он предполагал раньше. Однако он разделил симптомы и предположил, что причиной аменореи, гиперплазии надпочечников и гирсутизма является аденома гипофиза. А в свою очередь поражения надпочечников вызывают ожирение, пигментацию, миопатии.

В этот вопрос внес ясность советский невролог Николай Иценко, он связал все эти эндокринные нарушения в первую очередь с патологией гипоталамо-гипофизарной системы, говоря о том, что один лишь гипофиз не может «дирижировать» всем патологическим процессом. Открытие Розенбергом специфического кортикотропин-рилизинг-гормона подтвердило теорию Н. Иценко. Все яснее становился механизм этого патологического процесса.

В 1912 году Кушинг описал эндокринологический синдром, вызываемый повышенной продукцией гипофизом АКТГ. Просуммировав свои наблюдения в 1932 году, он опубликовал работу «Базофильные аденомы гипофиза и их клинические проявления».

Во время Первой мировой войны нейрохирург некоторое время провел во Франции, в военном госпитале, развернутом в Нелли, в окрестностях Парижа, а затем с 1917 по 1919 год был главврачом гарнизонного госпиталя № 5. С 1933 года и до самой смерти он работал в Йельском университете.

Кушинг умер 7 октября 1939 года в Коннектикуте от последствий осложнений инфаркта миокарда. Вскрытие показало окклюзию задней коронарной артерии, полную окклюзию бедренной артерии с обеих сторон, а также коллоидную кисту третьего мозгового желудочка. Это соответствует предположению, что у врачей часто развивается заболевание, в котором они специализируются. Именем Кушинга названа американская ассоциация нейрохирургов.

Совместно с профессором Левшиным С.И. Спасокукоцкий разработал новый способ ампутации голени, который известен в хирургии как метод Левшина – Спасокукоцкого. Хирургическое лечение грыж, которое представляется рутинным оперативным вмешательством в наше время, было одной из важнейших проблем российской хирургии конца XIX – начала XX века. В то время как в крупных медицинских центрах России и Европы операции грыжесечения были обычной практикой, то на периферии такие операции практически не проводились. Стоит вспомнить, что отец великого русского писателя А.П. Чехова Павел Егорович умер именно по этой причине – от ущемленной грыжи. Совершенно здоровый, крепкий старик поднял с полу тяжелый ящик с книгами и у него произошло невправимое ущемление грыжи. В Мелихово, где он в это время жил, производить такую операцию никто не мог, и, по воспоминаниям его сына Михаила, «пока его довезли до станции, пока три часа везли в поезде в Москву и пока поместили в клинику, кишка у него омертвела, и явилась необходимость вскрывать брюшную полость. Отец не выдержал операции и умер».

На заре XX века грыжесечение считалось опасным, рискованным вмешательством. С.И. Спасокукоцкий поставил выполнение этих операций на поток и смог дать объективную оценку различным способам грыжесечения. В операции по методике Кохера циркулярные канальные швы заменялись матрацными швами, что в меньшей степени нарушало питание апоневроза, сохраняя его прочность. Своей простотой привлекал и способ грыжесечения по Жирару, что особенно важно было в условиях земской больницы. Кроме того, этот способ давал наименьшее количество нагноений и рецидивов, что было очень важно при отсутствии антибиотиков. На I съезде российских хирургов (1900), где этот вопрос был программным, Сергей Иванович Спасокукоцкий представил свои данные по числу грыжесечений. Всего их выполнено в его клинике – 257, большинство из которых (206) были выполнены им самим. Такого количества подобных операций не могли привести даже лучшие столичные клиники. Докладчик Н.В. Склифосовский сообщил о 60 операциях, сделанных в руководимом им клиническом институте. Цеге-фон-Мантейфель, возглавлявший хирургическую клинику Дерптского университета, доложил о 215. Еще один след в истории медицины – это восьмиобразный съемный шов, который был впервые применен Спасокукоцким на фронте Первой греко-турецкой войны в 1897 году.

Следующие 12 лет, с 1897 по 1909 год, Сергей Иванович проработал заведующим хирургическим отделением Смоленской земской больницы. В 1902 году им был написан фундаментальный труд «Непроходимость привратника и ее хирургическое лечение». Таким образом, главным направлением деятельности С.И. Спасокукоцкого стала желудочная хирургия. К концу 1990-х годов половина всех желудочных операций в России были выполнены именно Спасокукоцким.

В 1913 году профессор С.И. Спасокукоцкий назначен заведующим кафедрой госпитальной хирургии Саратовского университета. Грыжесечения занимали одно из первых мест в работе клиники, составляя 15 % всех операций. Сергей Иванович видоизменил способ Жирара, пришивая к паховой связке мышцы вместе с апоневрозом одним и тем же рядом швов. Профессор предложил внутренний край рассеченного апоневроза вместе с краем внутренней косой и поперечной мышцы подшивать к пупартовой связке над семенным канатиком, а наружный край апоневроза накладывать поверх внутреннего и подшивать. В настоящее время всему медицинскому сообществу данный способ известен под именем С.И. Спасокукоцкого. В дальнейшем способ был еще более упрощен и усовершенствован и вошел в хирургическую науку и практику под названием способа Жирара – Спасокукоцкого.

В 1915 году Сергей Спасокукоцкий работал хирургом-консультантом на Юго-Западном фронте Первой мировой войны, где изобрел метод кожно-костного лоскута, позволивший снизить смертность и сократить инвалидность от черепных ранений. А в работе над абсцессом мозга он предложил ограничиваться пункцией вместо трепанации.

После войны он вернулся в Саратов. Работая заведующим хирургическим отделением и руководителем кафедры госпитальной хирургии в Саратовском университете, Спасокукоцкий все больше совершенствует свои навыки в области желудочной хирургии и подходит вплотную к оперативному лечению рака желудка. Занимается он и нейрохирургией, при операциях на мозге он впервые применил жировые тампоны при кровотечениях. Еще в Смоленске он полюбил замужнюю женщину, Софью Васильевну, которая со временем смогла развестись и приехала к нему в Саратов. Здесь они, наконец, обвенчались в деревенской церкви, и через год родился первенец.

В 1926 году С.И. Спасокукоцкий покидает Саратов и отправляется в Москву, где занимает должность руководителя факультетской хирургической клиники II Московского медицинского института. По инициативе ученого введены поликлинический прием и экстренная хирургия. Сергей Иванович серьезно относился к соблюдению асептики: совместно с ассистентом И.Г. Кочергиным ввел метод обеззараживания рук хирурга перед операцией и посещение больных в установленные часы. Он в ряде случаев заменил хлороформный наркоз местной анестезией новокаином. Вел работы по предоперационному желудочному голоданию, ацидозу и операционному шоку. Предложил для его профилактики делать сахарную клизму перед операцией и кормить через зонд после.

При непосредственном участии С.И. Спасокукоцкого создан Центральный институт переливания крови, в котором Сергей Иванович возглавлял хирургическое отделение, ставшее Всесоюзным исследовательским центром проблем переливания крови в хирургии. Разработал и внедрил метод переливания крови, плазмы, сыворотки, эритроцитов и сухой плазмы при заболеваниях и травмах мирного и военного времени. Им был выдвинут принцип: «Во фронтовых медсанбатах – только кровь первой группы, совместимой с четырьмя другими».

В 1938 году ученый написал работу «Хирургия гнойных заболеваний легкого и плевры», в 1940 году – «Актиномикоз легких». Они стали классическими трудами в медицине. В 1934 году С.И. Спасокукоцкому было присвоено звание заслуженного деятеля науки РСФСР. В 1942 году за «Актиномикоз легких» он был удостоен Сталинской премии первой степени. В этом же году был избран действительным членом Академии наук СССР.

Идеи С.И. Спасокукоцкого позволили значительно снизить смертность от операций и послеоперационных осложнений и вывести советскую хирургию в лидеры по разработке методик лечения рака желудка, актиномикоза легких, эхинококкоза и других хирургических заболеваний.

Оперировал Спасокукоцкий до последних дней. Умер 17 ноября 1943 года от рака печени. Похоронен на Новодевичьем кладбище. За лучшие работы в области хирургии решением правительства была установлена премия имени С.И. Спасокукоцкого. В его честь названа факультетская хирургическая клиника Российского государственного медицинского университета. Перед главным корпусом Городской клинической больницы № 1 установлен бюст С.И. Спасокукоцкого.

Ко времени прихода сюда П.А. Герцена в 1898 году это была самая крупная больница в Москве – 15 тысяч больных стационарно и 30 тысяч амбулаторно лечились в год. Сюда везли людей с любыми заболеваниями, в том числе – различными травмами, и хирургия была одной из самых востребованных специальностей.

Петр Александрович проработал в Старо-Екатерининской больнице более 20 лет, сначала врачом-экстерном, затем – ординатором и ассистентом под руководством знаменитого московского хирурга И.Д. Сарычева – ученика Н.В. Склифосовского. Во время Русско-японской войны Петр Герцен отправился через всю Россию в Маньчжурию, чтобы лечить раненых, и провел там 14 месяцев. В 1909 году второй раз, уже в России, он получил степень доктора наук, вторая диссертация называлась «Экспериментальное исследование о действии на почки веществ, возникающих в крови при иммунизации животных почечной тканью или при повреждении одной почки». В 1910 году стал приват-доцентом в хирургической клинике Московского университета. В Первую мировую войну Петр Герцен работал хирургом в действующей армии.

Одним из наиболее значимых достижений Петра Герцена была операция по созданию искусственного пищевода, которую он провел в 1907 году. Она стала первой в своем роде и открыла новые возможности для лечения пациентов с поражением пищевода. Герцен использовал тонкую кишку, которая была перенесена в область предгрудия и присоединена к пищеводу. Таким образом, пища могла проходить через этот искусственный предгрудинный «эорган» и достигать желудка, обеспечивая нормальную пищеварительную функцию. Эта операция прославила имя хирурга и стала называться во всем мире как «операция Ру – Герцена». Однако немногие знают о ее причинах и последствиях. Этот случай был связан с неудавшейся попыткой самоубийства из-за несчастной любви молодой женщины, проглотившей щелок. В результате этой операции женщина не только выжила, но и, несмотря на серьезное увечье, вышла замуж и имела детей. Она время от времени посещала своего спасителя Петра Герцена для контроля состояния.

Еще в 1911 году жена Герцена уехала с детьми в Америку. Позднее она объясняла свое бегство тем, что, по ее словам, она предвидела революцию в России и знала, что пора бежать. Петр Александрович же, несмотря на все тяготы послереволюционного периода, остался в Советской России, получил диплом профессора медицины, работал заведующим кафедрой на медицинском факультете Московского университета. Огромная практика в различных областях хирургии дала ему колоссальный опыт, который он изложил в более чем 100 печатных работах и 5 монографиях.

В 1921 году Петр Александрович возглавил кафедру общей хирургии, которая была переведена на базу Морозовского института лечения опухолей, ставшего колыбелью нового направления в хирургии – онкологии. В 1922 году профессор Герцен возглавил и сам институт, оставаясь его директором до 1934 года. В 1930 году с подачи Петра Герцена была учреждена Московская онкологическая организация.

П.А. Герцен кардинально изменил характер онкологической помощи – от паллиативного к радикальному лечению. Он стал идеологом радикальной хирургии, учения о метастазировании, изучения предраковых заболеваний, заложил основы современной организации онкологической службы. В этом институте он создал крупное радиорентгеновское и гематологическое отделения, экспериментальную, клиническую и патологоанатомическую лаборатории.

Он славился как ювелирный хирург. Его близкие рассказывали о некоторых деталях его жизни, в которых проявлялась его необычайная преданность профессии. Так он часто проводил вечера, точа скальпели и постоянно практикуя свою хирургическую технику: он прорезал стопки бумаги, стараясь контролировать давление на скальпель при разрезе так, чтобы разрезать нужное число страниц. По воспоминаниям его учеников, таких как Б.В. Петровский и академик А.И. Савицкий, Петр Александрович любил оперировать по ночам, особенно – в экстренных случаях. И студенты медицинского факультета, жившие в общежитии напротив знаменитого стеклянного купола над операционной на Малой Царицынской, как только видели зажженный свет, бежали смотреть работу великого мастера. Он был виртуозом, не боялся сложных случаев, работал обеими руками в равной степени и оперировал очень быстро. Сказывались навыки военно-полевой хирургии. Однажды в институт привезли женщину с огромной опухолью, прораставшей из селезенки на всю брюшину, и дежурная хирургическая бригада сомневалась в возможности операции из-за угрозы сильного кровотечения. Срочно вызвали Герцена. Он приехал и немедленно справился с ситуацией – мастерски удалил опухоль, зажав наощупь другой рукой проблемный сосуд, и спас больную. Выходя из операционной, он бросил фразу, ставшую афоризмом: «Не хирург должен бояться крови, а кровь – хирурга». За годы его директорского служения число онкологических операций увеличилось в 3 раза, а летальность снизилась с 45 до 10 %.

Во время Великой Отечественной войны Герцен остался в Москве, оказывая хирургическую помощь раненым и больным, за что получил второй орден Трудового Красного Знамени и медали «За оборону Москвы» и «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.».

В 1947 году, после смерти П.А. Герцена, его имя было присвоено Московскому научно-исследовательскому онкологическому институту. Похоронен Петр Александрович на Новодевичьем кладбище, на аллее, где покоятся великие врачи нашего времени: Бакулев, Бурденко, Вишневский, Кащенко, Петровский, Спасокукоцкий.

Размышления об этом привели Карреля к лионским кружевницам, которые выполняли свою работу очень маленькими иглами и тонкими нитями. Алексис научился их премудростям, отрабатывал сосудистые швы на трупах, изобрел методику сшивания, которая получила название «конец в конец». Эта техника стала незаменимой для многих хирургических операций, включая трансплантацию кровеносных сосудов и органов. В том же 1902 году он опубликовал в журнале «Lyon mеdical» статью о сквозном анастомозе кровеносных сосудов.

Позднее он использовал его в серии работ по трансплантации. Предложил в эксперименте метод пересадки почки в брюшную полость (1908), трансплантацию трупных артерий (1910), а также метод пластики артерий путем замены их венами.

Однако конец его блистательной карьере во Франции положила полумистическая история. К концу XIX века в католическом мире стало широко известно небольшое местечко под названием Лурд на границе Франции и Испании. В 1858 году местной жительнице, по ее словам, явилась Дева Мария, а после этого город стал местом паломничества для больных, которые, по слухам, чудесным образом излечивались от различных недугов. В 1903 году Лурд посетил и Алексис Каррель. У целебных источников Каррель оказался вместе с Мари Байи, больной туберкулезным перитонитом, в то время неизлечимым. То, что он наблюдал, после того как на больную побрызгали водой из источника, его поразило. Он увидел, как быстро-быстро на Мари исчезают все признаки болезни – вначале исчезла мертвенная бледность и образовался здоровый румянец, а затем убралось и жуткое вздутие живота. Пульс пришел в норму, нормализовалось дыхание… Каррель был в замешательстве, он поверил, что стал свидетелем чудесного исцеления. Он уехал из Лурда и, понимая, что вся эта история плохо отразится на репутации его как ученого, не хотел, чтобы она выплыла наружу. Однако пресса докопалась… И Каррель вынужден был ответить статьей, в которой говорил, что этот случай выздоровления мог быть истинным, и призывал ученых не закрывать глаза на такого рода исцеления.

Мари Байи после выздоровления стала сестрой милосердия, ухаживала за бедными больными и дожила до 58 лет. А Алексис Каррель после своих заявлений о случае с Байи подвергся травле со стороны своих коллег и вынужден был покинуть Францию. В 1904 году он эмигрировал в Канаду, «чтобы забыть о медицине и пасти скот». Однако ему этого не удалось сделать: в Америке его пригласил Рокфеллеровский университет, где он и работал до своего возвращения во Францию. Здесь он проводил операции по трансплантации почек, сердца, щитовидной железы у собак. В то же время Каррель исследовал сохранение живых тканей вне организма, поддерживая органы или ткани живыми. Вместе с американским гистологом М. Барроусом получил культуры тканей теплокровных животных и человека. Ему принадлежат метод пассажей (пересевов) и получение так называемого вечного штамма эмбриональных фибробластов (1912), а также изобретение для этой цели особых стеклянных сосудов.

В 1910 году он продемонстрировал, что кровеносные сосуды можно сохранять в холоде длительное время, прежде чем их использовать в качестве трансплантатов в хирургии. Это был первый шаг к решению проблемы донорства органов. В 1912 году ему была присуждена Нобелевская премия по физиологии и медицине «за признание работы по сосудистому шву и трансплантации кровеносных сосудов и органов».

Во время Первой мировой войны Каррель служил майором в медицинских частях французской армии и использовал свой метод сшивания сосудов при лечении раненых солдат. За заслуги в военные годы награжден орденом Почетного легиона. В 1919 году он вернулся в США и продолжил работы в Рокфеллеровском институте. После случая в Лурде он уверовал в то, что молитва может ускорить исцеление пациента. В своей статье «О молитве» он писал: «Здесь (в Лурде) я стал свидетелем того, что молитва ускоряет процесс выздоровления. Никогда при иных условиях столь исключительное ускорение не наблюдалось до сих пор хирургами и физиологами в их научных опытах».

Алексис Каррель (вместе со знаменитым американским летчиком Чарльзом Линдбергом) первым сконструировал искусственное сердце – так называемый перфузионный насос – оборудование, временно заменяющее больному сердце при трансплантации.

В 1935 году Каррель опубликовал книгу «Человек – неизвестное», которая стала международным бестселлером, переведенным на 19 языков. В этой работе он анализировал известное и неизвестное о человеческом теле и человеческой жизни, а также описывал проблемы современного мира и предлагал свой взгляд на их решение. Эта книга содержала ряд евгенических идей, характерных для научной парадигмы первой половины XX века. Каррель утверждал, что люди биологически неравны, и доказывал, что качества передаются по наследству.

Он писал: «Мы должны изолировать детей, наделенных высоким потенциалом, и развивать его насколько возможно. Таким образом, мы получим ненаследственную аристократию. Такие дети находятся в разных классах общества, хотя выдающиеся люди чаще встречаются в выдающихся семьях». Каррель считал, что прогресс предупредительной медицины подавляет естественный отбор, что, по его мнению, приводило к накоплению «неполноценных» генов в популяции.

Надо еще раз отметить, что евгенические идеи были широко распространены в научных кругах того времени как в Европе, так и в США. К 1931 году тридцать американских штатов имели законы о принудительной стерилизации. То же самое было и в европейских странах, например в Швеции. Евгеника преподавалась в ведущих университетах и поддерживалась многими видными учеными и общественными деятелями. Хотя после Второй мировой войны высказывать такие идеи стало считаться преступлением.

Во время немецкой оккупации Франции Каррель возглавлял Французский фонд изучения человеческих проблем, созданный указом правительства Виши от 17 ноября 1941 года. Эта организация официально занималась «изучением мер по обеспечению улучшения и развития французского населения». Но сотрудничество с режимом Виши привело к тому, что после войны ученого обвинили в коллаборационизме. Великий ученый умер 5 ноября 1944 года в Париже от сердечного приступа. Некоторые источники указывают, что причиной смерти мог стать страх, который испытывал ученый из-за того, что его считали «пособником оккупантов» и он опасался преследования.

В настоящее время о работах Карреля и их значении для медицины широкой публике известно не так уж много. Ведь с конца XX – начала XXI века начались многочисленные переименования объектов, носивших его имя, особенно во Франции. В современной медицинской литературе даже техника сосудистого шва Карреля часто описывается как «классический метод», без упоминания имени автора изобретения.

Однако некоторые исследователи указывают на непонятную избирательность исторической памяти, отмечая, что другие известные личности с документированными связями с нацистским режимом (например, Коко Шанель, Хуго Босс, Фердинанд Порше, Герберт фон Караян) не подверглись такой же яростной критике и сохранили свое положение в культурном пантеоне. Многие полагают, что в случае Карреля особое внимание к его евгеническим взглядам может быть связано с отсутствием коммерческого бренда, заинтересованного в защите его репутации, в отличие от создателей модных домов или автомобильных компаний. Или же в его религиозности, которую некоторые считали одиозной.

В начале XX века был синтезирован новокаин, который стал широко применяться во всем мире как средство местного обезболивания. Много оперировавший Вишневский обнаружил еще одно свойство этого анестетика: оказалось, что новокаин оказывает противовоспалительное действие, благодаря седативному (успокаивающему) влиянию на нервы.

А.В. Вишневский, оперируя больных с обтурационной желтухой, решил отказаться от широко распространенного и смертельно опасного для них общего наркоза хлороформом и разработал метод местного обезболивания, которому он дал название «ползучего инфильтрата». Этот метод Вишневского объединил проводниковую и инфильтрационную анестезию. Он был основан на принципе самостоятельного продвижения по фасциальным футлярам к нервным стволам нагнетаемого под давлением подогретого 0,25 % раствора новокаина. Хирургу, действовавшему попеременно шприцем и скальпелем, не надо было ни выжидать время для наступления анестезии, ни разыскивать нерв иглой при вариабельности его расположения.

Теоретически А. Вишневский опирался на неврогенную теорию дистрофий А.Д. Сперанского, сотрудничать с которым стал в начале 30-х годов, А.В. Вишневский предложил дополнить местную анестезию блокированием рефлекторной дуги патологического очага. В результате в его клинике были внедрены методы поясничной, пресакральной, футлярной, вагосимпатической блокад и короткий новокаиновый блок. Изобретение Вишневского оказалось революционным: он превратил местное обезболивание в активный лечебный фактор.

Первое сообщение о своем методе А.В. Вишневский сделал на XVII съезде российских хирургов в 1925 году, когда сообщил о 22 успешных операциях на желчевыводящих путях под местной анестезией. А в 1929 году он опубликовал в Казанском медицинском журнале статью «Моя методика местной анестезии при операциях в брюшной полости», а в 1932 году издал знаменитую монографию «Местное обезболивание по методу ползучего инфильтрата».

В 1929 году А.В. Вишневский побывал в США по приглашению Университета штата Айова. Там он выступил с докладом о своем методе, получившем название «русский». К середине 30-х годов клиника в Казани имела опыт почти 10 000 операций под анестезией ползучим инфильтратом, в их числе вмешательства на легких, пищеводе, желудке, печени, желчных путях, кишечнике, почках. Выполнялись даже такие сложные вмешательства, как сочетанные нефропексия, холецистэктомия и аппендэктомия через один разрез, двухэтапная экстирпация прямой кишки при раке, резекция всей толстой кишки при язвенном колите, резекция пищевода при раке из заднего внеплеврального доступа и др.

Для продолжения своих научных разработок и клинических испытаний Вишневский в 1935 году был приглашен в Москву, где на базе Московского областного клинического института возглавил хирургическую клинику Всесоюзного института экспериментальной медицины (ВИЭМ) и кафедру хирургии ЦИУ врачей.

В 1937 году для дополнительного воздействия на регенерацию поврежденных тканей А.В. Вишневский предложил наносить на рану эмульгированный в масле перуанский бальзам (мазь Вишневского). Таким образом, окончательно формируется знаменитая «триада Вишневского», которая включала в себя новокаиновую блокаду нерва, ведущего к месту операции, введение большого количества теплого слабого раствора новокаина в оперируемый орган и наложение повязок с мазью, препятствующей нагноению раны.

В Великую Отечественную войну «триада Вишневского» прошла апробацию в военных госпиталях. Она получила высокую оценку в военно-полевой хирургии: раны, от которых солдаты погибали в Гражданскую войну, во время Великой Отечественной оказались излечимы! Метод позволял спасать конечности, уменьшал потребность в ампутациях и существенно увеличивал выживаемость раненых.

В годы Великой Отечественной войны метод Вишневского использовали повсюду – в госпиталях и на передовой, спасая жизни тысячам бойцов. Его применение позволяло не только лечить уже инфицированные раны, но и проводить профилактику тяжелых осложнений. Методика была простой и эффективной: после хирургической обработки раны на нее накладывалась повязка с мазью Вишневского, а болевая реакция устранялась регионарной новокаиновой блокадой. Новокаиновая блокада стала поворотным моментом в хирургии и быстро получила признание не только в СССР, но и за его пределами. И люди, которые раньше погибали из-за невозможности вовремя добраться до центральных лечебных учреждений, стали получать действенную помощь на местах.

Сын А.В. Вишневского, Александр Александрович, пошел по стопам отца и тоже стал выдающимся хирургом. Он оперировал в 50-х годах под местной анестезией на легких и на сердце. На критические замечания по поводу слишком широких показаний к «ползучему инфильтрату» отец и сын отвечали, что местная анестезия показана там, где есть противопоказания к наркозу, а ее эффективность зависит лишь от умения хирурга его применять.

В 1947 году в Москве был создан Институт экспериментальной и клинической хирургии. Фактически его открывают под вполне конкретного человека – знаменитого хирурга А.В. Вишневского. Но, к сожалению, Александр Васильевич провел в директорском кресле всего один год. В ноябре 1948 года он умер от сердечного приступа. Место директора естественным образом перешло к его сыну – искусному хирургу А.А. Вишневскому.

Дядя Владимира, Нил Федорович – выдающийся ученый-педиатр, возглавлял кафедру Императорского Московского университета, и по его совету племянник поступил на медицинский факультет. Приезжая домой на каникулы, Владимир работал под руководством отца в земской больнице, помогая ему во время амбулаторного приема больных и ассистируя при операциях. В эти годы он заинтересовался проблемой помощи больным, которые потеряли зрение из-за бельма. Это глазное заболевание в виде беловатого васкуляризированного пятна вследствие помутнения роговой оболочки глаза. Оно возникает из-за повреждения роговицы в результате травмы, воспалительного или язвенного процесса.

Окончив университет с отличием в 1897 году, молодой врач некоторое время работал ординатором университетской глазной клинике, а с 1899 года – ординатором Московской глазной больницы. В 1903 году по приглашению профессора С.С. Головина Филатов переехал в Одессу, чтобы начать здесь работу ординатором, а затем ассистентом в клинике при Новороссийском университете. В 1908 году он защитил докторскую диссертацию на тему «Учение о клеточных ядах в офтальмологии: Экспериментальные исследования о влиянии кровяных сывороток на глаз». Этот труд он посвятил своему отцу. В 1909 году молодой доктор медицины получил звание приват-доцента. А с 1911 года, после отъезда Головина в Москву, возглавил кафедру глазных болезней Новороссийского университета, которой руководил до 1956 года.

28 февраля 1912 года В. Филатов сделал первую операцию по удалению бельма и пересадке роговицы методом полной сквозной кератопластики. Однако эта операция прошла неудачно. Впоследствии много лет было потрачено на непрерывные поиски, раздумья, сомнения, кропотливую и напряженную работу.

В 1913 году Филатов предложил новый метод измерения внутриглазного давления – эластотонометрию. В 1914 году Владимир Петрович изобрел эффективный метод и способ пластики с помощью круглого стебля, образованного из кожи и подкожной жировой клетчатки, который оказался необыкновенно ценным вкладом в современную хирургию. Он получил широкое признание хирургов во всем мире и известен как «филатовский (круглый) стебель». С помощью метода круглого стебля было избавлено от страданий множество людей, получивших лицевые травмы во время Первой мировой войны.

С 1921 года В. Филатов – профессор Одесского медицинского института. На начало 1920-х годов в Советском Союзе насчитывалось 238 тысяч слепых, половина из которых были больны бельмом. Филатов в 1924 году разработал метод полной, а в 1927–1938 годах – частичной сквозной кератопластики, для которого спроектировал специальные медицинские инструменты. В отличие от первой попытки, на этот раз операция прошла успешно. Однако пересадка роговицы считалась в то время очень сложной и бесперспективной, поэтому начинания талантливого офтальмолога не нашли поддержки в ученом мире. Но он не сдавался и развивал и совершенствовал свою оперативную технику. Сам Владимир Петрович писал, что в те годы не было ни дня, ни ночи, когда бы он не думал над этой проблемой.

Среди знакомых и друзей офтальмолога были и чудом уцелевшие в годы революции, перешедшие на сторону советской армии, бывшие офицеры царской армии. Это обстоятельство позволило ОГПУ открыть в 1930 году дело «О военно-офицерских организациях», направленное не только против бывших военных, но и против ряда профессоров вузов Одессы, некоторые из них впоследствии были расстреляны. 20 февраля 1931 года профессор Филатов был арестован органами ОГПУ по обвинению в участии в «контрреволюционной военно-офицерской организации». Он пробыл в тюрьме 2 месяца, в течение которых терпел тяжелые физические и психические травмы, но, по-видимому, за неимением улик его освободили.

В глазной клинике Одесского университета Владимир Филатов продолжил свои работы по пересадке роговицы при бельмах. Здесь впервые в мире 6 мая 1931 года он использовал роговицу трупного глаза. Он разработал способ консервации роговицы во влажной камере при температуре +4°С. Этим решалась проблема материала для кератопластики. Владимир Петрович усовершенствовал технику операции частичной сквозной кератопластики, упростив ее выполнение. Теперь кератопластика перестала быть клиническим экспериментом и стала действенным средством возвращения зрения слепым с бельмами. Это принесло Владимиру Петровичу огромную популярность, отовсюду больные с бельмами стремились в Одессу – к Филатову. В 1931–1932 годах В.П. Филатов создал при Одесской глазной клинике первую в СССР станцию глазной скорой помощи и глаукомотозный диспансер.

В 1933 году профессор ввел в медицину новый эффективный принцип лечения – тканевую терапию, которой посвятил 20 лет своей жизни. Этот метод нашел широкое применение в лечении не только глазных болезней, но и ряда общих заболеваний, которые ранее считались неизлечимыми. В 1933 году Филатов в сопровождении четырех пациентов прибыл на съезд в Московскую глазную клинику. На то время хирург прооперировал 96 слепых глаз, из которых 24 после операции стали видеть. Предъявив на съезде живые доказательства своего метода, среди которых были люди, которые до операции имели 1–5 % нормального зрения, а после – 70—100 %, ученый снискал славу и признание как талантливый офтальмолог и хирург. За разработку методов пересадки роговицы и тканевой терапии в 1941 году он был удостоен Сталинской премии.

В середине 1930-х годов старая клиника глазных болезней медицинского института уже не могла обслужить больных, которые приезжали к Филатову из разных уголков страны. Поэтому по его инициативе в 1936 году был организован Институт экспериментальной офтальмологии, который он возглавлял до самой смерти. Первые два года институт помещался в одном из зданий 2-й клинической больницы, а к 1939 году была закончена постройка двух трехэтажных корпусов и ряда подсобных зданий института. Благодаря энергии своего руководителя, институт превратился в одно из лучших офтальмологических учреждений СССР.

В годы Великой Отечественной войны Владимира Петровича с частью его учеников эвакуировали в Пятигорск, где они работали в эвакогоспитале. В госпитале находились тяжелораненые с повреждениями глаз. Являясь хирургом-виртуозом, Филатов делал разного рода операции, а у больных с особенно грубыми бельмами проводил операции сквозной пересадки роговиц. Ранения глаз, как правило, сочетались с тяжелыми повреждениями век, орбиты глаза, а нередко и лица. В таких случаях хорошо служил предложенный им ранее метод пластики «филатовским стеблем».

30 сентября 1944 года В.П. Филатов возвратился в Одессу вместе со своим коллективом и принялся за восстановление разрушенного института. А уже в 1946 году академик осуществил еще одну свою мечту – основал «Офтальмологический журнал», первым главным редактором которого он и стал. Послевоенные годы принесли ученому настоящее признание далеко за пределами Советского Союза. Больные и раненые стремились попасть на прием к профессору. По словам его учеников, даже безнадежным больным он никогда не говорил «Нет», утверждая, что отбирать веру у больного – большой грех.

Его любили и ценили все – и власть, и самые одесские низы. А архиепископ Симферопольский и Крымский Лука (Войно-Ясенецкий) писал доктору: «Много даров благодати Духа Святого получили Вы, много добра принесли тысячам и тысячам слепых и больных людей, что весьма угодно Богу». Умер знаменитый офтальмолог 30 октября 1956 года от кровоизлияния в мозг. Похоронен на Втором Христианском кладбище Одессы.

Занимаясь научными исследованиями параллельно с лечением раненых, Николай Николаевич сформулировал тезис о первичном (в момент ранения) инфицировании огнестрельных ран и заявил о необходимости «своевременной первичной хирургической обработки ран с обязательным использованием антисептиков». Таким образом, Н.Н. Петровым была опровергнута ошибочная теория немецкого хирурга Эрнста Бергмана о первичной стерильности огнестрельных ранений.

По окончании войны Николай Николаевич возвращается в Петроград и возобновляет преподавание в Институте усовершенствования врачей. С 1921 по 1925 год он заведует кафедрой госпитальной хирургии 1-го Ленинградского медицинского института. Но главной целью и мечтой Николая Николаевича остается организация в стране специализированной онкологической службы.

Вплотную подойти к реализации мечты удалось только в 1925 году. Петров сумел выбить в больнице имени Мечникова сначала одну отдельную палату для онкобольных, а когда больные пошли массово, то добился открытия специализированного отделения, которое и возглавил. А уже через год это отделение было реорганизовано в первый в СССР онкологический институт.

Работа в онкологическом институте велась по трем направлениям: профилактика появления опухоли, предупреждение перехода из излечимого состояния в неизлечимое, а также предотвращение появления рецидивов после клинического излечения. В связи с этим начались активные массовые профилактические осмотры и санитарное просвещение населения. Стоит заметить, что в это время Н.Н. Петров пишет не только медицинские труды для коллег, но и научно-популярные брошюры для населения: «Что надо знать о раке», «Профилактика рака», «Основы борьбы против рака».

Профессор разрабатывает технику удаления сложных опухолей: удаление околоушной железы с предохранением лицевого нерва; первым начинает производить экстирпацию ангиом языка. Он открывает метод дифференциальной рентгенодиагностики опухолевых и воспалительных заболеваний прямой кишки. И это только малая часть его обширных изысканий. Он разворачивает экспериментальную работу по диагностике и лечению различных видов рака. Для этого в 1938 году в городе Сухуми на базе питомника для обезьян организуется лаборатория экспериментального рака, где впервые в мире наши ученые под руководством Петрова вызывают появление опухолей у обезьян.

Занимается Н.Н. Петров не только проблемами опухолей: в 1938–1942 годах издается руководство «Язвенная болезнь желудка и двенадцатиперстной кишки и ее хирургическое лечение».

К началу Великой Отечественно войны созданный Николаем Николаевичем онкологический институт уже располагает первоклассной клинической и экспериментальной базой и не прекращает свою работу даже в самые тяжелые дни блокады. К сожалению, у самого Петрова здоровье к этому моменту ухудшается, и он передает бразды правления своему ученику и заведующему гинекологическим отделением А.И. Сереброву, а сам отбывает в эвакуацию в Казахстан, где, несмотря ни на что, продолжает работу консультирующего хирурга в тыловых лечебных учреждениях.

Во время войны, в 1944 году, Николай Николаевич впервые поднимает вопрос о нравственной стороне работы хирурга и публикует монографию «Вопросы хирургической деонтологии». О врачебной этике тогда почти не писали. Даже наоборот: известна методичка Е. Барштейна «Что должен знать врач-стахановец», где этику предлагалось выбросить на помойку как пережиток прошлого. Как вспоминали коллеги Петрова, он сознавал, что книгу по врачебной этике в те годы не издали бы, но твердо верил, что эти вопросы в медицине чрезвычайно важны и в ближайшие десятилетия ими обязательно займутся. Поэтому постарался подать «пережиток прошлого» под новым для врачей определением. Его расчет оправдался: деонтология вошла во все направления врачебной деятельности. Эта неоднократно переизданная книга пронизана мудростью, добротой и любовью к человеку, полна заботы о больном, причем не только о его теле, но и о состоянии психики. Именно Петров – автор высказываний, которые стали настоящими афоризмами, помогающими онкологам в их тяжелой работе: «Хирургия для больных, а не больные для хирургии», «Смелость хирурга не должна превышать умелость», «Больной – это всегда человеческая личность со всеми ее сложными переживаниями, а отнюдь не безличный случай» и других.

По возвращении в Ленинград он продолжает преподавать в институте, возобновляет работу в НИИ онкологии – но уже не в качестве директора. Однако это не мешает ему вести активную научную, клиническую и организационную работу. В 1958 году издается «Руководство по общей онкологии», а в 1963-м – трехтомник «Злокачественные опухоли», написанные Петровым и его учениками. За всю жизнь Николай Николаевич Петров опубликовал более 300 работ, основанных на глубоком знании патологии, биологии, онкологии. Н.Н. Петров был удостоен Сталинской и Ленинской премий, премии им. Мечникова, звания Героя Социалистического Труда, 4-х орденов Ленина и 2-х орденов Трудового Красного Знамени.

Николая Петрова не стало в 1964 году. Он прожил долгую и плодотворную жизнь. Он совсем немного не дожил до открытия методов компьютерной и магниторезонансной томографии, сразу и сильно увеличивших возможности ранней диагностики новообразований. Не застал появления и развития лазерной терапии, высокоточных роботов-хирургов, новых технологий, сделавших радиационное облучение опухолей по-настоящему эффективным и безопасным. К сожалению, не узнал о появлении первых препаратов для иммунотерапии онкозаболеваний и о первых вакцинах от рака. И о развитии клеточной терапии, использующей собственные генномодифицированные лимфоциты пациента. В 1966 году институту онкологии присвоили имя Н.Н. Петрова. В 1970 году перед новым клиническим корпусом в пос. Песочном был торжественно открыт памятник великому ученому.

23 июля 1937 года врач-епископ снова оказался в тюрьме по обвинению в создании контрреволюционных церковно-монашеских организаций при церковных общинах. Следствие с помощью пыток и истязаний добилось признания в этом от нескольких епископов и иереев. Следствием были привлечены и провокаторы из числа прихожан. Войно-Ясенецкого обвиняли в чудовищных преступлениях – в убийствах пациентов на операционном столе и шпионаже в пользу английской разведки. Несмотря на длительные допросы по конвейерному методу (13 суток без сна), побои, обливание холодной водой, содержание в карцере, Лука отвергал обвинения и объявил голодовку на 18 дней. Ни в чем не признавшегося епископа 29 марта 1938 года перевели в тюрьму Ташкента, а дело передали в Москву. 13 февраля 1939 года особое совещание НКВД по его делу постановило: «За участие в антисоветской организации сослать в Красноярский край сроком на 5 лет».

Но ни многократные аресты, ни 11 лет ссылок не сломили его. Он стал доктором богословия, автором 10 томов проповедей и 55 научных трудов по хирургии и анатомии. В 1934 году он издал монографию «Очерки гнойной хирургии», которая приобрела мировую известность. Она и по сей день считается библией для хирургов. Писать ее Войно-Ясенецкий начал, еще будучи земским врачом, продолжил – священником, а позднее – заключенным и ссыльным. В 1946 году удостоился такой высокой награды, как Сталинская премия I степени за этот труд.

Войно-Ясенецкий в годы Великой Отечественной войны заведовал сибирским госпиталем. Окружающие пытались убедить Войно-Ясенецкого снять рясу и отказаться от церковного сана, считая, что его место – только в медицине. Он не соглашался, говорил: «Рясу вы снимете только с моей кожей». Он считал, что его служение в церкви и медицина тесно переплетены, и отказ от одного из них означал бы измену своей собственной сущности. В декабре 1945 года был награжден медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.». На торжественном собрании во время церемонии вручения этой медали он заявил, обращаясь к руководителю области: «Я вернул жизнь и здоровье сотням, а может быть, тысячам раненых, и наверняка помог бы еще многим, если бы Вы не схватили меня ни за что ни про что и не таскали бы 11 лет по острогам и ссылкам. Вот сколько времени потеряно и сколько людей не спасено отнюдь не по моей воле!» Эти слова вызвали шок и в президиуме, и в зале. Придя в себя, председатель предложил прошлое забыть, а жить настоящим и будущим. Ответ был прямым и честным: «Ну нет уж, не забуду никогда!»

Последние 15 лет жизни профессор и епископ работал и служил в Симферопольской епархии. Больной и почти ослепший, он достойно нес свой крест. Иногда он выступал с докладами на заседании Хирургического общества. В 1958 году он полностью ослеп, но продолжал управлять епархией и изредка принимал больных, удивляя местных врачей безошибочными диагнозами.

Он скончался 11 июня 1961 года, в возрасте 84 лет. В 2000 году канонизирован Русской православной церковью как священноисповедник.

Николай Бурденко принимал участие в студенческих беспорядках, и по этой причине в 1899 году был исключен из Томского университета, но сумел перевестись в Юрьевский университет на четвертый курс медицинского факультета. В Юрьеве он познакомился с трудами великого российского хирурга Н.И. Пирогова, которые произвели на него неизгладимое впечатление.

С началом Русско-японской войны студент Бурденко отправился на фронт. На полях Маньчжурии он занимался военно-полевой хирургией, будучи помощником врача. В составе «летучего санитарного отряда» выполнял обязанности санитара, фельдшера, врача на передовых позициях. В бою у Вафангоу при выносе раненых под огнем неприятеля Николай был ранен ружейным выстрелом в руку. Награжден солдатским Георгиевским крестом за проявленный героизм.

В декабре 1904 года Бурденко вернулся в Юрьев, чтобы начать готовиться к выпускным экзаменам. В 1906 году он блестяще сдал государственные экзамены и получил диплом лекаря с отличием. В 1907 году Бурденко стал работать хирургом Пензенской земской больницы. Сочетал медицинскую деятельность с научной работой и написанием докторской диссертации. Тема его диссертации «Материалы к вопросу о последствиях перевязки venae portae» была выбрана под влиянием идей и открытий Ивана Петровича Павлова. В марте 1909 года он защитил диссертацию и получил звание доктора медицины. Летом того же года Николай Бурденко уехал в командировку за границу, где провел год в клиниках Германии и Швейцарии.

Вернувшись на родину в июне 1910 года, стал приват-доцентом кафедры хирургии в клинике Юрьевского университета, с ноября того же года – экстра-ординарным профессором по кафедре оперативной хирургии, десмургии и топографической анатомии.

К началу Первой мировой войны Бурденко был уже крупным хирургом и сразу после объявления войны сформировал отряд медиков для отправки на фронт. Вскоре он был назначен хирургом-консультантом Императорской армии и лично оказывал тяжелораненым неотложную хирургическую помощь. Работая в госпитале в прифронтовом городке Жирардове, он предложил новый, так называемый открытый метод лечения ран мозга, который спас жизни тысячам русских солдат. Он постоянно был в работе. «Жить стоит лишь тогда, когда работаешь, а если не работаешь, то не стоит и жить» – вот девиз Н.Н. Бурденко, которому он был верен всю свою жизнь.

Для уменьшения смертности и числа ампутаций Бурденко занимался проблемами сортировки раненых, чтобы их направляли в те лечебные учреждения, где им могла быть оказана квалифицированная помощь. Высокая смертность раненых в живот побудила Н. Бурденко организовать возможность быстрого оперирования таких раненых в ближайших к фронту лечебных подразделениях.

После Февральской революции Николай Бурденко был назначен «исправляющим должность главного военно-санитарного инспектора». Однако встретив противодействие в вопросах реорганизации медицинской службы, он в мае вынужден был прервать свою деятельность и снова вернулся в действующую армию. Летом 1917 года Николай Бурденко был контужен на линии фронта. По состоянию здоровья вернулся в Юрьевский университет и был избран там заведующим кафедрой хирургии, которой ранее руководил Н.И. Пирогов.

Однако Юрьев вскоре был оккупирован немцами. Командование германской армии предложило Н. Бурденко занять кафедру в «онемеченном» университете, но он отказался от этого предложения, и в июне 1918 года вместе с другими профессорами эвакуировался с имуществом юрьевской клиники в Воронеж.

В Воронеже он стал одним из главных организаторов переведенного из Юрьева университета, продолжая научно-исследовательскую работу. Он принимал активное участие в организации военных госпиталей РККА и состоял при них консультантом, проявлял заботу о раненых красноармейцах.

Накопив за время Первой мировой войны обширный материал в области лечения повреждений нервной системы, Бурденко считал необходимым выделить нейрохирургию в самостоятельную научную дисциплину. Переехав в 1923 году из Воронежа в Москву, он открыл в факультетской хирургической клинике Московского университета нейрохирургическое отделение, став профессором оперативной хирургии. С 1924 года Бурденко был избран директором хирургической клиники при институте. Этой кафедрой и клиникой он руководил до конца своей жизни, теперь эта клиника носит его имя.

Николай Бурденко создал школу хирургов экспериментального направления, разработал методы лечения онкопатологии центральной и вегетативной нервной системы, патологии ликворообращения, мозгового кровообращения и др. Производил операции по лечению мозговых опухолей, которые до Бурденко насчитывались во всем мире единицами. Он впервые разработал более простые и оригинальные методы проведения этих операций, сделав их массовыми, разработал операции на твердой оболочке спинного мозга, производил пересадку участков нервов. Разработал бульботомию – операцию в верхнем отделе спинного мозга по рассечению перевозбужденных в результате травмы мозга проводящих нервных путей.

В 1939–1940 годах во время советско-финской войны 64-летний Бурденко выехал на фронт, проведя там весь период боевых действий, и руководил там организацией хирургической помощи в действующей армии. В 1941 году, с начала Великой Отечественной войны, он назначен главным хирургом Красной армии. Для проведения сложных операций Бурденко добирался до полковых и дивизионных медсанбатов, лично провел несколько тысяч операций.

В конце сентября 1941 года под Москвой, при осмотре прибывшего с фронта военно-санитарного поезда, у Николая Бурденко произошел инсульт. Он пролежал около двух месяцев в больнице, почти полностью лишился слуха и был эвакуирован сначала в Куйбышев, затем в Омск.

В годы войны Бурденко создал стройное учение о ранах, предложил эффективные методы их хирургического лечения. В мае 1944 года он разработал подробную инструкцию по профилактике и лечению шока. В борьбе с раневыми инфекциями Бурденко применял первые антибиотики – пенициллин и грамицидин. Для испытания этих препаратов Бурденко организовал научную бригаду из хирургов, бактериологов и патологоанатомов и во главе ее выехал на фронт. Опубликовал три «Письма хирургам фронтов о пенициллине». По его настоянию эти препараты стали применять хирурги всех военных госпиталей.

В 1942 году впервые в мировой медицине предложил лечить гнойные осложнения после ранений черепа и мозга путем введения раствора белого стрептоцида в сонную артерию. Это позволило наилучшим образом доставлять стрептоцид к очагу инфекций в мозгу, в отличие от внутривенных инъекций, применявшихся в то время за границей. С 1943 года таким же способом Н.Н. Бурденко стал применять сульфидин, а с 1944 года – пенициллин.

30 июня 1944 года, в период завершающих битв войны, по инициативе Н.Н. Бурденко и в соответствии с разработанным им планом, была учреждена Академия медицинских наук СССР. Первым президентом АМН СССР был избран сам Н.Н. Бурденко, который, несмотря на болезнь, активно занялся организацией академии со всеми ее научно-исследовательскими институтами. В июле 1945 года хирурга поразил второй инсульт, а через год – третий, самый тяжелый. Н.Н. Бурденко скончался от последствий кровоизлияния в мозг 11 ноября 1946 года в Москве. Урна с прахом похоронена на Новодевичьем кладбище Москвы.

Во время Первой мировой войны Флеминг служил капитаном в Королевской медицинской армии. Он и многие его коллеги работали в госпиталях на поле боя на западном фронте во Франции. В 1918 году Флеминг вернулся в госпиталь Святой Марии, где он был избран профессором бактериологии в 1928 году.

Начиная с 1928 года Александр Флеминг изучал стафилококки. Это бактерии круглой формы, способные жить как в кислородной, так и в бескислородной среде. Они создают колонии, похожие под микроскопом на гроздья винограда. Как-то раз невымытые чашки Петри скопились у Флеминга на столе. Несмотря на это он уехал в отпуск, а по возвращении обнаружил, что в одной из чашек выросла плесень, и вокруг этого грибка (Penicillium notatum) стафилококки почему-то полностью исчезли.

Флеминг выделил активное вещество из плесени и назвал его пенициллином. Он доказал, что оно эффективно против многих патогенных бактерий, не причиняя вреда самому организму. Но вскоре он обнаружил серьезный недостаток пенициллина. Тот быстро разрушался, его невозможно было синтезировать и производить в нужных количествах.

Флеминг опубликовал эти результаты в медицинской прессе. Они получили внимание, но и только. О них быстро забыли, пока не пришло время Второй мировой войны.

В 1939–1941 годах группа оксфордских ученых во главе с Ховардом Флори и Эрнстом Чейном занялась тем, что Флемингу казалось невозможным: превращением интересной лабораторной находки в мощное лекарство. Они разработали методы очистки пенициллина. Массовое производство первого антибиотика было налажено во время Второй мировой войны.

Ученые работали в подвалах, стерилизовали ложки и пробирки на кухнях, ночевали в лабораториях. Химики выделяли пенициллин из тонн плесени, проверяли условия роста, и все это во время войны, когда на реагенты и оборудование был строжайший дефицит. Первая партия пенициллина была испытана на смертельно больном полицейском Альберте Александере. Его состояние улучшилось – но лекарства не хватило. Он все-таки умер. Тогда ученые поняли: нужно массовое изготовление. США подключились к масштабному производству. Лекарство оказалось чудодейственным! К 1944 году пенициллин уже спасал жизни солдат в Нормандии, лечил раневые инфекции и пневмонию. Медицина изменилась, как оказалось, навсегда.

Открытие пенициллина стало поворотной точкой в истории здравоохранения. Это был первый антибиотик, открывший эру, в которой врачи получили мощное средство против бактериальных инфекций. Благодаря этому открытию: снизилась смертность от инфекций; стали возможны сложные операции; резко увеличилась продолжительность жизни; возникла идея о таргетной фармакологии (выборочной атаке на патогены). Антибиотики превратились в фундамент всей современной медицины. Однако с течением времени бактерии начали адаптироваться. Уже в 1950-х появились первые штаммы, устойчивые к пенициллину. Это привело к открытию новых поколений антибиотиков: ампициллин, оксациллин, цефалоспорины и др.

В 1945 году Нобелевскую премию по физиологии и медицине получили Александр Флеминг, Эрнст Чейн и Говард Флори. Они разделили лавры за открытие, развитие и внедрение пенициллина.

В 1952 году Флеминг написал: «Пенициллин – это дело всей моей жизни… когда я видел глаза выздоровевших, то не мог удержаться от слез. Я благодарю Бога за то, что Он даровал мне эту радость: спасать жизни людей, за то, что Он открыл мне величайшую тайну природы: пенициллин. Те, кто будет читать мои воспоминания, должен понять – я не считаю себя первооткрывателем, но тем не менее не хочу отдавать кому-то радость спасения человеческих жизней… Пенициллин – надежда человечества…»

Спустя три года он умер от инфаркта в возрасте 73 лет, навсегда оставшись в истории одним из главных победителей древнего бича человечества – инфекций.

Британский моряк Уолтер Йео известен как один из первых людей, успешно перенесших такую пластическую операцию. Он получил тяжелейшую травму головы в знаменитом Ютландском сражении – крупнейшей морской битве между британским и немецким флотами. К этому времени Гиллис создал в больнице Королевы Марии специальное отделение, где занимался разработкой методов восстановления поврежденной внешности – одним из первых его пациентов и стал Уолтер Йео. И он, и другие пациенты отмечали высокое мастерство хирурга, он умудрялся буквально возвращать людям утраченные лица.

Восстанавливал Гарольд Гиллис и хрящевые ткани. Им была проведена первая в мире операция по восстановлению носа (ринопластика). Солдат Уильям М. Спрекли в результате ранения полностью утратил свой нос. Хрящ для нового носа Гиллис взял из грудины пациента и приживил у него на лбу. Позже сформированный нос был перенесен на свое естественное место, где была уже проведена его «чистовая обработка».

Очередным пациентом Гиллиса стал матрос британского линкора Вилли Викэридж. В бою ему снесло переднюю часть нижней челюсти. Фактически у Вилли отсутствовал подбородок. Сначала вместо утраченной кости ему установили металлический каркас. На этот каркас стали наживлять лоскуты собственной кожи пациента. Для формирования нового подбородка «филатовские стебли» протянули с груди и спины. В течение нескольких лет он перенес множество сложных и болезненных операций. Процесс длился очень долго, но в результате Вилли Викэридж все же обрел новый подбородок. Пусть и не идеальный, но все же его лицо перестало пугать и шокировать окружающих.

В 1917 году в Сидкапе была построена новая больница, специализирующаяся на пластической хирургии лица. Она насчитывала более 1000 коек. Там Гиллис и его коллеги разработали множество инновационных методов пластической хирургии; более 11 000 операций были проведены более чем 5000 мужчин.

За свои заслуги в 1919 году Гиллис был назначен офицером ордена Британской империи, а в следующем году получил звание командора ордена Британской империи. Он был посвящен в рыцари в 1930 году в честь дня рождения.

В период между войнами Гиллис развил обширную частную практику вместе с другим хирургом – Рейнсфордом Моулемом. Среди его пациентов было много знаменитостей, и он часто путешествовал, читал лекции, преподавал и продвигал самые передовые методы лечения по всему миру. В 1930 году Гиллис пригласил своего двоюродного брата Арчибальда Макиндо присоединиться к его практике, а также предложил ему подать заявление на должность в больнице Святого Варфоломея. Именно тогда А. Макиндо заинтересовался пластической хирургией, в которой он тоже стал выдающимся специалистом.

Во время Второй мировой войны Гиллис работал консультантом в Министерстве здравоохранения Великобритании. Он организовал отделения пластической хирургии в разных частях страны и вдохновил коллег на то же самое, в том числе пластического хирурга-новатора Стюарта Харрисона, который основал отделение пластической хирургии в Беркшире. А после окончания войны он обучил многих врачей из европейских стран и США пластической хирургии.

Но была в эти годы еще одна возможность реабилитации ветеранов, оставшихся без лица. Для тех, кто не решался на опасные для жизни и болезненные пластические операции, были созданы специальные студии по «лицевому протезированию». Здесь главенствовали уже не хирурги, а скульпторы. Они изготавливали накладки, воссоздающие поврежденные участки лица. Иногда это были полноценные маски, иногда лишь фрагменты, фиксирующиеся при помощи очков. Их делали из тончайшей меди методом гальванопластики, на которую потом наносили слой эмали, максимально приближенный к естественному цвету человеческой кожи. Так или иначе, но благодаря новаторству врачей, самопожертвованию пациентов и таланту скульпторов-протезистов многие обреченные на отверженность обрели надежду вернуться в общество.

Вместо того чтобы уйти на пенсию в конце Второй мировой войны, Гиллис был вынужден продолжать работать, по причине денежных затруднений. В 1946 году он и его коллега провели Майклу Диллону одну из первых гендерно-подтверждающих операций по замене женского тела на мужское. В 1951 году он и его коллеги провели Роберте Коуэлл одну из первых операций по изменению пола с мужского на женский.

3 августа 1960 года, когда Гиллис проводил сложную операцию на поврежденной ноге 18-летней девушки, у него случился тромбоз головного мозга. Он умер 10 сентября 1960 года в Лондонской клинике.

Во время битвы за Москву Бакулев являлся главным хирургом Резервного фронта, одновременно был консультантом по хирургии Главного управления эвакогоспиталей Москвы. В 1943 году, после смерти своего учителя С.И. Спасокукоцкого, А.Н. Бакулев возглавил кафедру факультетской хирургии лечебного факультета 2-го МГМИ, которой он заведовал более 20 лет. Одновременно до 1947 года он руководил хирургическим отделением Кремлевской больницы, которое также получил «в наследство» от Спасокукоцкого, а затем в течение 5 лет работал главным хирургом Лечебно-санитарного управления Кремля. Эти факты уже сами по себе говорят о его необыкновенно высоком хирургическом авторитете.

Среди медицинской профессуры СССР было и есть не так много хирургов, которые бы сочетали в себе яркую и крупную личность, безусловный научный авторитет, высочайшее хирургическое мастерство и деятельность государственного масштаба. Одним из них, без сомнения, был Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской и Сталинской премий, заслуженный деятель науки, депутат Верховного Совета СССР, президент АМН СССР, академик Александр Николаевич Бакулев.

После Великой Отечественной войны Бакулев стал заниматься тем, что его уже давно интересовало – кардиохирургией. Так, в 1948 году Бакулев в числе первых в СССР (совместно с Е. Мешалкиным) стал применять при операционном лечении эндотрахеальный наркоз и ангиокардиографию.

В 1950-е годы Бакулев был вице-президентом Всемирного конгресса хирургов, поэтому в Европе его знали еще в те годы. Он изучал заболевания легких, занимался легочной хирургией, изобрел инъекционную иглу для введения лекарств в полость перикарда (наружной соединительнотканной оболочки сердца), которая теперь носит его имя, разработал метод восстановления функции сердца путем открытого массажа и искусственного дыхания, впервые предложил оперировать больных с острым инфарктом миокарда.

В 1955 году, на XXIV Всесоюзном съезде хирургов, на котором он был председателем, Бакулев впервые поднял вопрос о создании в стране ВНИИ торакальной хирургии с кардиологическим отделением.

В 1956 году распоряжением Совета Министров СССР такой институт, названный Институтом грудной хирургии АМН СССР, был создан, а его директором был утвержден 66-летний Бакулев. С этого времени для него начался новый отсчет времени, перед ним встали новые грандиозные цели. Требовалось в кратчайшее время решить сразу несколько задач: найти помещение для нового института, создать коллектив, наладить научные исследования и широким, как тогда говорили, фронтом начать операции на легких, пищеводе, сердце и магистральных сосудах, которые к тому времени уже делались в нескольких клиниках страны. При этом Бакулев, с детства приучивший себя добиваться максимального результата, поставил перед собой цель не только опередить коллег, но и доказать лидирующую роль нового института в решении этих проблем.

Впервые в мире в начале 1950-х годов А.Н. Бакулев сформулировал концепцию коррекции врожденных пороков сердца «синего» типа наложением кавопульмонального анастомоза, а в 1956 году его ученик Е.Н. Мешалкин первым в мире выполнил эту операцию в московской клинике. В 1971 году Ф. Фонтан из Бордо усовершенствовал эту операцию, в результате чего она получила его имя и стала широко применяться во всех клиниках мира. Однако в 1960-х годах за рубежом это вмешательство называли операцией Бакулева.

Известно, что первым в СССР в условиях гипотермии на сердце стал оперировать кардиохирург П.А. Куприянов из Ленинграда. Вслед за ним в 1957 году кардиохирург А.А. Вишневский, применив советский аппарат искусственного кровообращения (ИК), первым в стране выполнил серию успешных операций при тетраде Фалло на открытом сердце. Но Бакулев не мог позволить своему детищу – Институту грудной хирургии – отстать в проведении этих высокотехнологичных операций. И тогда он пошел совершенно другим, неординарным путем. Хорошо зная невысокое качество первых советских аппаратов искусственного кровообращения, А.Н. Бакулев обратился к мировому опыту. Выяснив, у какой команды хирургов самые низкие в мире показатели летальности, он пригласил в институт группу английских специалистов во главе с профессором Х. Бенталлом, хирургом У. Клиландом и физиологом Д. Мелроузом. В начале мая 1959 года англичане вместе с хирургами института С.А. Колесниковым и В.А. Бухариным выполнили 4 операции в условиях искусственного кровообращения. Они прошли успешно, и тогда было принято решение закупить импортную аппаратуру и с ее помощью проводить в институте операции на открытом сердце. В дальнейшем, когда советские инженеры усовершенствовали советские аппараты искусственного кровообращения, то они стали применяться и в бакулевском институте. Здесь же разрабатывались первые в стране имплантируемые электрокардиостимуляторы.

Все разработанные проблемы Бакулев передавал для продолжения работы своим ученикам, оставлял за собой новые и неизведанные. Так, проблему хирургического лечения приобретенных пороков сердца в условиях ИК он передал С.А. Колесникову, врожденных пороков – В.И. Бураковскому, хирургии аорты и магистральных сосудов – Ю.Е. Березову, нарушений ритма сердца и электрокардиостимуляции – А.С. Ровнову и В.С. Савельеву, взяв «под свое крыло» абсолютно новую тогда проблему хирургии хронической коронарной недостаточности. И хотя первые в мире операции прямой реваскуляризации миокарда выполнил ленинградский хирург В.И. Колесов, но он использовал изобретенный в бакулевском институте особый инструмент для наложения сосудистого шва в условиях непрерывного кровотока.

Умер А.Н. Бакулев в 1967 году. Основанному им Институту грудной хирургии присвоено его имя. Иногда же его называют коротко «Дом сердца». А все его 2500 сотрудников считают себя бакулевцами. Сегодня здесь выполняют весь спектр операций на сердце и делают ежегодно самое большое количество операций на открытом сердце в мире – более 7500, в том числе более 3500 операций у новорожденных и детей до 1 года, что является «высшим пилотажем» современной кардиохирургии!

В 1900 году русский ученый Л.В. Соболев попробовал не удалять поджелудочную железу, а только перевязывать ее выводной проток. При этом пищеварительные секреты поджелудочной железы не могли попасть в двенадцатиперстную кишку, и поджелудочная железа атрофировалась. Но удивительно было другое: островки Лангерганса при этом оставались неповрежденными и у собаки сахарный диабет не развивался. Таким образом, Соболев был первым, кто понял, что сахарный диабет не является болезнью всей поджелудочной железы в целом, а связан лишь с островками Лангерганса. Он сделал важный вывод: сахарный диабет вызывается отсутствием «противодиабетического» вещества, которое инактивируется пищеварительными ферментами поджелудочной железы при ее разрушении. Русский ученый находился в одном шаге от великого открытия, но не сделал этот шаг. В 1919 году он умер в Петрограде. Ему было всего 43 года.

Но точку в этом долгом пути по исследованию диабета поставил канадский ученый Ф. Бантинг. Фредерик родился 14 ноября 1891 года в поселке Аллистон в провинции Онтарио. По совету родителей он поступил на богословский факультет университета, но вскоре понял, что это не его призвание, и перевелся на медицинский факультет. И тут началась Первая мировая война. Бантинг сразу пошел записываться добровольцем на фронт. Но ему сказали: «Вначале доучись, тогда ты будешь более полезен». Через год он получил диплом и в 1916 году уже участвовал в сражении. Во Франции он был тяжело ранен в правое предплечье, лежал в госпитале в Лондоне. Вердикт врачей был суров: «Нужно ампутировать руку». Но Бантинг отказался от операции, воспаление пошло на убыль, и рука была сохранена.

После войны он устроился преподавателем на медицинский факультет. И вот тут, готовясь к занятиям, он прочитал в 1920 году статью М. Баррона. В ней был описан клинический случай, когда протоки поджелудочной железы были закупорены камнями. Баррон отметил, что при этом происходит атрофия поджелудочной железы, но сахарный диабет не развивается. Бантинг стал пытаться разгадать эту загадку, и вот как-то ночью в полусне к нему пришло решение. Он проснулся, схватил лист бумаги и записал: «Перевязать протоки поджелудочной железы у собак. Подождать шесть – восемь недель. Удалить и экстрагировать». Положил бумажку рядом с собой и снова заснул.

И когда Бантинг проснулся утром и прочитал то, что записал ночью, он понял, что находится на пороге великого открытия. Но у него не было средств, экспериментальных собак, не было лаборатории, и тогда его шеф, профессор Ф.Р. Миллер, посоветовал Бантингу обратиться к Джону Маклеоду, который был руководителем кафедры физиологии в Торонтском университете.

Маклеод в начале сомневался, но все-таки предоставил в распоряжение Бантинга лабораторию и выделил собак для экспериментов. Более того, он дал в помощь Бантингу очень толкового студента, Чарльза Беста, прекрасно владевшего методами определения глюкозы в биологических жидкостях.

После этого очень быстро, уже в 1921 году, Бантинг и Бест получили экстракт атрофированной поджелудочной железы. Они ввели его собаке, которая умирала от сахарного диабета, потому что у нее была удалена поджелудочная железа. Бантинг вводил экстракт, а Бест через определенные промежутки времени определял содержание сахара в крови.

Эксперимент удался! Концентрация глюкозы начала падать, и собака вышла из диабетической комы. Кома – тяжелейшее состояние, при котором происходит отключение сознания. Тогда они перестали вводить экстракт. И собака снова впала в кому. Они снова ввели свой препарат. Собака снова вышла из комы. И они продлевали этой собаке жизнь семь дней. Бантинг был в восторге, потому что его идея работала. Теперь нужно было разрабатывать новые, более эффективные методы выделения гормона из поджелудочной железы.

И тогда Маклеод привлек к работе Джона Коллипа, который действительно помог уйти от перевязки протоков железы и долгого ожидания ее атрофии. Исследователи обнаружили, что в эмбриональной ткани доля островков Лангерганса по массе больше, чем у взрослого животного. Поэтому они начали выделять гормон у эмбрионов, получая их на бойне. Потом они придумали, как получать препарат из поджелудочной железы взрослых животных без предварительной операции. Для этого экстракция проводилась подкисленным спиртом, чтобы инактивировать протеолитические ферменты.

Историческое событие произошло в январе 1922 года. В Торонто умирал от диабета 14-летний мальчик Леонард Томпсон. Родители дали согласие на новый метод лечения, потому что мальчик впал в кому и должен был умереть. И тогда в палату зашли Бантинг и Бест. У них были шприцы и лечебный экстракт поджелудочной железы крупного рогатого скота. Вначале они продемонстрировали безопасность препарата, показательно введя себе по 10 условных единиц инсулина. А затем ввели лекарство мальчику, который после инъекции вышел из коматозного состояния. Это был первый случай в истории, когда человека вернули из диабетической комы, буквально с того света.

В 1923 году Нобелевский комитет за открытие инсулина присудил премию Фредерику Бантингу и Джону Маклеоду. Бантинг был возмущен, ведь идея была его, помогал ему Бест, а премию присудили Маклеоду как руководителю лаборатории. Когда ученые получили, наконец, деньги, то Бантинг демонстративно отдал половину причитающейся ему суммы Бесту, а Маклеод отдал часть премии Коллипу.

Впоследствии Бантинг стал национальным героем Канады. В 1930 году был создан НИИ имени Бантинга, в котором до конца жизни работал сам ученый.

Жизнь Бантинга оборвалась трагически. Уже шла Вторая мировая война, в которой авиация играла большую роль. Ученый увлекся проблемами авиационной медицины. И в 1941 году, во время тренировочного полета, самолет с Бантингом на борту потерпел катастрофу в снегах Ньюфаундленда. Экипаж не погиб сразу. Но пока самолет искали, прошло немало времени. Бантингу не суждено было дождаться спасателей, он погиб.

Об операциях Юдина ходили легенды: он мог делать то, что выходило за рамки человеческих возможностей. Например, он выполнял резекцию желудка за двадцать минут, чего не удавалось повторить ни одному хирургу. Сергей Сергеевич вслепую накладывал швы и виртуозно завязывал узлы. Он мог удерживать в руках сразу несколько хирургических инструментов – на всех пальцах. Даже в этом он оказался похож на музыканта Рахманинова, ведь и тот был известен тем, что были у него удивительные пластичные руки и он мог брать на рояле аккорды более одной октавы. Юдин просто боготворил хирургию. «Все виды ремесел требуют особых навыков, но ни в одной отрасли человеческой деятельности не соединяется столько различных специальных свойств, как в хирургии. Тут нужны четкость и быстрота пальцев скрипача и пианиста, верность глазомера и зоркость охотника, способность различать малейшие нюансы цвета и оттенков, как у лучших художников, чувство формы и гармонии тела, как у лучших скульпторов, тщательность кружевниц и вышивальщиц шелком и бисером, мастерство кройки, присущее опытным и закройщикам и модельным башмачникам, а главное – умение шить и завязывать узлы двумя-тремя пальцами вслепую, на большой глубине, т. е. проявляя свойства профессиональных фокусников и жонглеров» – писал он.

Его сравнивали с пианистом-виртуозом, а сам Юдин говорил: «Вскрываю брюшную полость, кладу руку на опухоль, беру аккорд и вижу, что опухоль удалима». Он прославился своими операциями по пластике пищевода. К 1949 году он имел опыт 318 подкожных (антеторакальных) и внутриплевральных шунтирующих тонкокишечных пластик с летальностью всего 9 %.

Окружающие им восхищались. Его портреты кисти Михаила Нестерова и Павла Корина, на которых запечатлены его одухотворенное лицо, его удивительные пластичные и гибкие руки, находятся в Третьяковской галерее.

В 1930 годы Юдин впервые предложил методику переливания трупной крови, поскольку консервировать кровь тогда еще не умели. Открытие, сделанное накануне войны, спасло жизнь тысячам бойцов. Юдин отказался эвакуироваться и с командой хирургов выезжал на самые опасные участки фронта и оперировал одновременно на нескольких столах, показывая и обучая. Он самостоятельно сконструировал специальный хирургический стол – портативный, мобильный и удобный для военно-полевой хирургии.

В характере Юдина сохранялась детская искренность, порывистость. Вместе с тем он уважал себя и не считал нужным от кого-то прятаться, ведь ничего предосудительного не совершал. Он общался с иностранными журналистами без переводчика, бывал в заграничных командировках с лекциями, писал открытки Черчиллю, отстаивал службы в Елоховском соборе, крестил детей своих друзей и сотрудников. Мать тревожилась и неоднократно предупреждала Сергея: «Смотри, тебя посадят. Не посадили Павлова и Станиславского. Остальных всех могут». Сергей пожимал плечами: врач вне политики. Но, к сожалению, мать оказалась права.

Вечером 22 декабря 1948 года Юдин был в Большом театре, а в ночь на 23 декабря его арестовали как «английского шпиона». Говорили, что донес на него один из сотрудников института Склифосовского из зависти к таланту и высокому положению Юдина. В одиночной камере Лефортовской тюрьмы, после допросов, пыток и выбитых зубов, Сергей Сергеевич просил только об одном: оставить ему возможность работать. Все, что было ему нужно для счастья – держать в руках скальпель и спасать жизни людей.

В 1952 году его отправили в ссылку в сибирский городок Бердск. Вскоре жене одного из партийных боссов понадобилась операция. На звонок в Кремлевку работавший там ученик Юдина ответил: «Лучшие хирургические руки страны – в Бердске!» Пришлось срочно вызвать Юдина и после этой удачно проведенной операции ему разрешили работать в Новосибирске.

В 1953 году Сергей Сергеевич Юдин был реабилитирован и вернулся на прежнюю должность в Москву. Однако один из учеников, сыгравший в свое время неприглядную роль в его аресте, завидуя своему учителю, восстановил против него часть сотрудников. Говорили, что это был Б.А. Петров. Виртуозные операции Юдина, у которого «не было неоперабельных больных», не могли спасти его от преследований, партсобраний, злых языков и доносов.

По воспоминаниям близких, Сергей Сергеевич после ссылки говорил, что у него есть три желания: прожить хотя бы три года, умереть на работе и быть похороненным на Новодевичьем кладбище. Если выдавалась в его жизни свободная минутка, то он любил пройтись по Новодевичьему, посмотреть на памятники и эпитафии. Он написал стихи:

Сбылись лишь два из его желаний: Юдин умер 12 июня 1954 года от повторного инфаркта, едва сойдя с самолета после Всеукраинского съезда хирургов, и похоронен он на Новодевичьем. Одно желание не исполнилось – вернувшись в Москву, он прожил всего одиннадцать месяцев. Ему было 62 года.

В начале 1930-х годов бригвоенврач С.В. Аничков был привлечен к работам над проблемами военной токсикологии, в том числе патогенеза и экспериментальной терапии поражений дифосгеном и ипритом. Он впервые начал систематическое изучение действия ядов на хеморецепторы каротидного синуса. Полученные им данные были представлены в 1935 году на XV Международном конгрессе физиологов в Ленинграде. С.В. Аничков – соавтор первого советского руководства по токсикологии.

В Военно-медицинской академии Аничков заведовал кафедрой фармакологии до 9 июля 1937 года. В этот день он был неожиданно уволен из РККА, а 7 августа арестован по доносу сотрудника академии и заключен во внутреннюю тюрьму НКВД Ленинградской области («Кресты»). В мае 1938 года состоялся суд. Военный трибунал Ленинградского военного округа осудил ученого за «антисоветские разговоры» по статье 58.10 УК РСФСР к 10 годам лагерей.

В ряде публикаций отмечается, что в годы Великой Отечественной войны заключенный С.В. Аничков был переведен в особую лабораторию «Х» (2-й Специальный отдел) НКВД СССР и занимался там секретными разработками в области военной токсикологии.

В 1944 году Аничков был досрочно освобожден, короткое время работал врачом в воинской части и научным сотрудником в одном из подразделений Наркомздрава СССР в г. Москве. Осенью 1945 года ему удалось устроиться на кафедру фармакологии 2-го Ленинградского медицинского института (с января 1947 г. – Ленинградский санитарно-гигиенический медицинский институт). В том же году С.В. Аничков был зачислен в штат Ленинградского санитарно-химического института (с 1958 г. – Институт токсикологии), с которым он сотрудничал с момента его основания в 1935 году, по приглашению профессора А.А. Лихачева.

В декабре 1945 года С.В. Аничков был назначен заведующим сектором патологии и терапии института, а с сентября 1946 года – заместителем директора по научной работе. В 1946 году С.В. Аничков был избран членом-корреспондентом Академии медицинских наук СССР, в 1948 году возглавил отдел фармакологии в Институте экспериментальной медицины АМН СССР (1948–1981).

С.В. Аничкову удалось найти эффективные средства лечения поражений фосфорорганическими отравляющими веществами (ФОВ). Совместно с коллегами были созданы первые отечественные антидоты, превосходящие атропин по своей эффективности при поражениях ФОВ. В 1951 году за создание первого оригинального антидота ФОВ (софалена) С.В. Аничков, Н.Н. Савицкий и С.Г. Кузнецов были удостоены звания лауреатов Сталинской премии.

В эти годы С.В. Аничков продолжал заниматься проблемами нейрофармакологии. Совместно с проф. М.Л. Беленьким написал широко известный в СССР учебник фармакологии. Изучал фармакологическую чувствительность центральной нервной системы, производил поиски новых нейротропных препаратов. Создал и ввел в практику ряд новых лекарственных препаратов, в том числе дибазол, этимизол и др.

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 3 октября 1967 года за большие заслуги в развитии медицинской науки и советского здравоохранения профессору Аничкову Сергею Викторовичу присвоено звание Героя Социалистического Труда.

В 1976 году он стал лауреатом Ленинской премии. С.В. Аничков – автор более 200 научных трудов, в т. ч. 10 монографий и двух изданий учебника.

Я работала в отделе фармакологии ИЭМ АМН с 1972 года и почти каждый день встречалась со знаменитым ученым. Поэтому могу написать несколько строк о нем на основании собственных впечатлений. Когда я с ним познакомилась, то было ему уже около 80 лет. Он был старенький, сильно хромал, на работу его провожал всегда кто-нибудь из сотрудников. Как-то пришлось и мне сопровождать ученого. Я, тогда молодая и красивая аспирантка, вела его под руку, а он развлекал меня разговорами. Говорил, что многие студенты выговаривают его фамилию неправильно, с ударением на первом слоге. А надо говорить Аничков, с ударением на втором слоге, как в названии моста на Неве – Аничков мост. Рассказал, что хромал он из-за ранения в область колена, которое получил во время студенческой демонстрации в Петербурге, еще в царское время. После ранения он много лет чувствовал себя хорошо, а вот к старости все старые болячки просыпаются вновь, вот и стало его колено опять побаливать.

Я довела его до его кабинета, а буквально через 2–3 часа столкнулась уже совсем не с немощным старичком, а с ярким, блистательным ученым, который был на голову выше всех своих сотрудников – кандидатов и докторов наук. Сотрудники нескольких лабораторий его отдела собрались в кабинете академика Аничкова, чтобы рассказать о последних достижениях. Надо сказать, что различные ветви фармакологии к этому времени настолько усложнились, что мы с большим трудом понимали доклад сотрудника того же отдела, но из другой лаборатории. Например, сотрудник лаборатории нейрофармакологии с трудом понимал доклад сотрудника эндокринной фармакологии или же фармакологии желудочно-кишечного тракта. Но Аничков мгновенно схватывал суть каждого доклада, все изложенные факты и тут же начинал комментировать и развивать эту тему. Это было поразительно, ведь каждый из нас был настолько углублен в свою тему, что, казалось, никто другой не разбирался в ней лучше самого сотрудника. А вот Сергей Викторович каким-то непостижимым образом мог все понять, во все вникнуть и вступить в дискуссию. Как он, разбирался в фармакологии лишь один его сотрудник – Леонид Гречишкин. Он был правой рукой Аничкова. Красивый элегантный умница и суперфармаколог. К сожалению, в науке, как и в театральном мире, много зависти, злопыхательства, подсиживаний. Если Аничкова уже тронуть никто не мог, разве что исподтишка укусить, то Гречишкина буквально «съели». Очевидно, был написан какой-то донос, затем разбор в парткоме, его сняли со всех должностей и выгнали из института. Он хотел уехать за границу, его имя и работы были там хорошо известны, но его не выпустили. И Аничков уже не смог за любимого ученика вступиться.

Каждый день рождения Сергея Викторовича праздновался в отделе фармакологии с большой помпой. Помню, как праздновали его последний день рождения в 1980 году – речи, тосты, зачитывались поздравления, пришедшие отовсюду, исполнялись какие-то шуточные стихи и куплеты. А на лице юбиляра читалась бесконечная усталость, вся эта шумиха его уже не интересовала. А через 9 месяцев,10 июля 1981 года, он скончался. Похоронили выдающегося ученого-фармаколога на Богословском кладбище в Ленинграде.

Времена были тяжелые, полуголодные и первое время главному врачу было не до пересадки органов. Он занимался административно-хозяйственными вопросами. Хлопотал, чтобы заготовить в нужном количестве камыш и дрова в плавнях Днепра, ведь отопление в больнице было печное. Надо было запастись фуражом для конюшни и больничной фермы, заниматься огородничеством и садоводством, чтобы обеспечить больных продуктами питания. Для длительного хранения продуктов в больнице имелся глубокий ледник, лед для которого заготавливался зимой из ближайших озер и рек. Но мечта о пересадке почки от человека к человеку оставалась.

И вот 3 апреля 1933 года. В этот день в хирургическое отделение Первой советской городской больницы Херсона была доставлена в тяжелом, полубессознательном состоянии 26-летняя женщина. Из-за конфликта с мужем она пыталась покончить с собой, приняв яд – сулему. В отделении ей была оказана первая помощь. В это же время в больницу был доставлен 60-летний мужчина с переломом основания черепа. Пострадавший умер в приемном покое. Юрий Вороной немедленно принял решение: использовать почку умершего мужчины ради спасения жизни погибающей женщины. Операция началась в 21 час, через шесть часов после смерти пострадавшего мужчины. Почка была трансплантирована как временная мера на период острой почечной недостаточности. Пересаженная почка начала нормально функционировать. 4 апреля – ближайший послеоперационный период – прошел спокойно. К сожалению, 5 апреля наступило резкое ухудшение, и в 21.40 больная, прожив с чужой почкой более двух суток, умерла. Юрий Вороной объяснил это разными группами крови, а также наличием ртути в организме женщины. В сообщении, опубликованном Вороным в 1934 году в итальянском журнале «Vіnervа Сhіrurgіса», было отмечено, что почка включилась в кровообращение и стала самостоятельно функционировать. В декабре 1935 года постановлением Киевского медицинского института ему присвоена ученая степень кандидата медицинских наук без защиты диссертации.

В то время еще было мало что известно о реакции отторжения трансплантата, то есть об иммунном ответе реципиента на пересадку чужеродного органа или ткани (аллотрансплантацию). Она может развиться молниеносно (через минуты после подключения органа к кровотоку), остро (через 0–3 недели после операции) и хроническое отторжение (через несколько месяцев или позже).

Много позднее другие хирурги-трансплантологи, чтобы снизить риск подобных реакций, стали подбирать донора близкого по антигенам, то есть совместимого с реципиентом. Как правило, это должен быть родственник больного. А после аутотрансплантации применяются разного рода иммунодепрессанты для угнетения иммунной системы, некоторые из которых могут назначаться пожизненно.

Даже при наличии идеально совместимого близкородственного донора часто требуется высокая степень иммуносупрессии (угнетения иммунной системы) организма реципиента, с тем, чтобы подавить возможное отторжение трансплантата. Но все это в далеком 1933 году никак не мог знать доктор Вороной.

Тем не менее значение его операции по пересадке почки трудно переоценить. Во-первых, это первая в мире операция трансплантации почки доказала возможность в клинических условиях пересаживать не только кусочки тканей, а целые органы живому человеку. Во-вторых, операция опровергла теорию о так называемом «трупном яде», которая в те годы широко бытовала среди медиков. На сегодняшний день подобные операции проводятся в плановом порядке во многих клиниках мира.

Во время Великой Отечественной войны доктор Вороной лечит, оперирует и спасает раненых бойцов, работает хирургом в медсанбате 8-й гвардейской дивизии генерала Суржакова. В феврале 1943 года был захвачен немцами в плен, в декабре 1943 года бежит из плена и 1 января 1944 года выходит в расположение Красной армии у села Янушевичи Житомирской области. Работает в лечебных учреждениях Житомира.

В 1949 году Юрий Вороной повторил свой первый опыт, работая в Житомирской областной больнице, где провел еще 4 операции по пересадке почки больным с тяжелыми хроническими нефритами.

В 1950 году он переводится в Институт экспериментальной биологии и патологии им. А.А. Богомольца в Киеве. В 1952 году Юрию Вороному присваивается ученая степень доктора медицинских наук. С 1953 по 1961 год Вороной работает заведующим отделом кровезаменителей Киевского института гематологии и трансфузиологии Минздрава Украины. Умер Юрий Вороной 13 мая 1961 года от сердечного приступа. Похоронен в Киеве на Байковом кладбище..

Лишь в 1951 и 1954 годах в США и во Франции были выполнены операции по трансплантации почек от родственников пациента с тяжелой хронической почечной недостаточностью. Но эти операции уже выполнялись с учетом анализа успехов и неудач предыдущих лет. В том числе на основании опыта хирурга-трансплантолога Юрия Вороного.

Летом 1916 года студент Чижевский ушел добровольцем на фронт, где служил в артиллерии. За самоотверженность в бою он удостоился солдатского Георгиевского креста 4-й степени. После ранения Чижевского демобилизовали. В мае 1917 года он окончил институт. Несмотря на крушение прежнего мира и Гражданскую войну, эпидемии, разруху и голод, Александр продолжал свое образование. С 1918 по 1922 год в качестве вольнослушателя он посещал физико-математический и медицинский факультеты Московского университета.

Годы Гражданской войны в целом стали невероятно насыщенными для Чижевского. Он жил то в Москве, то в Калуге, преподавал русский язык и географию, защитил докторскую диссертацию на тему «Исследование периодичности всемирно-исторического процесса», в 1921 году стал профессором Археологического института. Продолжив свои исследования, ученый доказал, что глобальные эпидемии в истории человечества также коррелируют с деятельностью Солнца. В истории гелиобиологии можно выделить несколько этапов – вслед за зарождением этой науки начался период ее полного отрицания. И только когда началась эпоха космических полетов, космические аппараты зафиксировали излучение, названное «солнечным ветром». И тогда стало понятно, о чем говорил Чижевский: вот об этом потоке ионизированных частиц.

С 1918 год Чижевский, помимо прочего, заинтересовался проблемой аэроионификации – воздействия положительных и отрицательных ионов воздуха на организм человека. Таким образом, он стал основателем еще одного научного направления – аэроионологии – науки о благотворном воздействии ионизированного воздуха. Изобретенный им прибор для ионизации воздуха многим известен под названием «люстра Чижевского». В 1920-е годы основным местом работы Чижевского стала лаборатория зоопсихологии Главного управления научными учреждениями Наркомпроса, где он состоял старшим научным сотрудником. Он ставил опыты, выясняющие влияние ионов воздуха на физиологическое состояние и нервную систему животных, а также совместно с К.Э. Циолковским исследовал воздействие излучения на живые клетки, закладывая основы космической биологии.

О деятельности Чижевского стало известно за рубежом. В 1929—1930-е годы его звали читать лекции в Колумбийский и Лионский университеты, приглашали на международные психологические конгрессы, избрали почетным членом несколько научных обществ. Несмотря на возражения видных отечественных ученых (К.А. Тимирязева, А.Ф. Иоффе), некоторые труды Чижевского все-таки у нас признали, в частности по аэроионизации. В декабре 1931 года была учреждена Центральная научно-исследовательская лаборатория ионификации (ЦНИЛИ), директором которой стал профессор Чижевский.

Однако в декабре 1935 года в газете «Правда» вышли статьи «Против научной халтуры» и «Враг под маской ученого», где научные труды Чижевского подверглись полному разгрому. Посыпались обвинения в научном шарлатанстве и, что гораздо страшнее, завуалированной критике марксизма: «Не солнечная активность, а рабочий класс определяет ход истории». Возражения Чижевского, что с солнечной деятельностью придется считаться даже коммунистам, еще больше раздражали его критиков. В июне 1936 года ЦНИЛИ закрыли, Чижевский остался без работы.

В непростые для себя времена ученый продолжал размышлять, изобретать, исследовать. В конце 1930-х годов Чижевский подал заявки на несколько патентов по интенсификации химических реакций и методам окраски изделий. В 1939 году казалось, что сгущавшиеся тучи прошли мимо: профессора приняли на работу заведующим лабораторией 3-го Московского медицинского института, но в январе 1942 года его арестовали по доносу и осудили по печально известной статье 58, п.10 – «Пропаганда или агитация, содержащие призыв к свержению, подрыву или ослаблению советской власти».

За восемь лет лагерей Чижевский побывал в Ивдельлаге на Северном Урале, в Бутырской тюрьме в Москве, в казахстанских лагерях (Карлаг, Долинское, Степлаг). В «шарашке» Карлага он занимался электрическими проблемами крови, открыл структурно-системное движение крови – об этом эпизоде упоминал в своей эпопее «Архипелаг ГУЛАГ» А.И. Солженицын. В январе 1950 года ученого освободили и определили на поселение в Караганду, и только в 1958 году Чижевский вернулся в Москву.

Чтобы заработать на жизнь, профессор работал в тресте «Сантехника», в научно-исследовательской лаборатории по ионизации и кондиционированию воздуха. В печати вновь начали выходить книги Чижевского: «Структурный анализ движущейся крови», «Аэроионизация в народном хозяйстве», «Солнце и мы» и другие. В 1962 году ученый встречался с С.П. Королевым, обсуждал с ним проблемы космонавтики.

С 1961 года Чижевский находился на пенсии, но продолжал работать. Он писал мемуары о своем общении с Циолковским, научно-популярные брошюры. Смерть наступила 20 декабря 1964 года в возрасте 67 лет.

Вдова ученого вспоминала, что в день кончины Александра Леонидовича в журнале «Партийная жизнь» появился пасквиль «Темные пятна» с набором измышлений тридцатилетней давности. Возмущению соратников Чижевского не было предела: через полгода они смогли добиться публикации официального опровержения, но шлейф негатива тянулся за именем профессора вплоть до 1990-х годов. По-видимому, открытия великого ученого произошли слишком рано, и общественное сознание не поспевало за его мыслью. В медицинских вузах в 60–70-е годы преподаватели и лекторы с издевкой рассказывали студентам о псевдоученом Чижевском, который считает, что якобы эпидемии и мор на земле зависят от пятен на Солнце. Ха-ха-ха! Громкая борьба вокруг имени Чижевского и его открытий создали ему репутацию «Галилея XX века». Очевидно, в Средние века его бы сожгли на костре, а в гуманном XX веке лишь сослали в лагеря на 8 лет, а потом еще долго смеялись над ним как над современным юродивым.

Лишь в последние десятилетия, когда общественное сознание изменилось, Чижевский и его идеи получили признание. Теперь уже никому не кажется странным, что космическое излучение и солнечная активность влияют на все стороны нашей жизни, в том числе и на наше здоровье.

В феврале 1944 года в СССР приехала делегация западных ученых во главе с Говардом Флори. Они привезли штамм своего пенициллина, и было решено сравнить западное лекарство с отечественным. Ермольева очень волновалась, но советский крустозин оказался не хуже западного пенициллина и даже эффективнее. Очевидно потому, что был слабее очищен. Флори назвал Ермольеву «госпожой Пенициллин», и с его легкой руки это прозвище закрепилось за ней среди ученых.

Через год Флори, Чей и Флеминг получили за открытие пенициллина Нобелевскую премию. А Ермольева продолжила работать над созданием других лекарств. Среди них – стрептомицин, тетрациклин, интерферон.

Она умерла 2 декабря 1974 года, и даже в этот последний день своей жизни успела провести научную конференцию. Писатель В. Каверин посвятил ей свой замечательный роман «Открытая книга».

Неожиданное признание учения Порфирия Иванова произошло в 1982 году, за несколько месяцев до его смерти. В журнале «Огонек» была напечатана статья о чудесном старце, о его учении и о необыкновенных исцелениях. За многие годы была впервые напечатана правдивая статья, а не глумливые измышления. Порфирию стали приходить мешками письма от читателей, в которых они просили объяснить суть его учения. И тогда Порфирий Иванов написал свои 12 заповедей под названием «Детка». Вот ее содержание:

«Ты полон желания принести пользу народу? Для этого постарайся быть здоровым. Сердечная просьба к тебе: прими от меня несколько советов, чтобы укрепить свое здоровье:

1. Два раза в день купайся в холодной, природной воде, чтобы тебе было хорошо. Купайся, в чем можешь: в озере, речке, ванне, принимай душ или обливайся. Это твои условия. Горячее купание заверши холодным.

2. Перед купанием или после него, а если возможно, то и совместно с ним, выйди на природу, встань босыми ногами на землю, а зимой на снег, хотя бы на 1–2 минуты. Вдохни через рот несколько раз воздух и мысленно пожелай себе и всем людям здоровья.

3. Не употребляй алкоголя и не кури.

4. Старайся хоть раз в неделю полностью обходиться без пищи и воды с 18–20 часов пятницы до воскресенья 12 часов. Это твои заслуги и покой. Если тебе трудно, то выдержи хотя бы сутки.

5. В 12 часов дня воскресенья выйди на природу босиком и несколько раз подыши и помысли, как написано выше. Это – праздник твоего тела. После этого можешь кушать все, что тебе нравится.

6. Люби окружающую тебя природу. Не плюйся вокруг и не выплевывай из себя ничего. Привыкни к этому: это твое здоровье.

7. Здоровайся со всеми везде и всюду, особенно с людьми пожилого возраста. Хочешь иметь у себя здоровье – здоровайся со всеми.

8. Помогай людям, чем можешь, особенно бедному, больному, обиженному, нуждающемуся. Делай это с радостью. Отзовись на его нужду душой и сердцем. Ты приобретешь в нем друга и поможешь делу мира!

9. Победи в себе жадность, лень, самодовольство, стяжательство, страх, лицемерие, гордость. Верь людям и люби их. Не говори о них несправедливо, не принимай близко к сердцу недобрых мнений о них.

10. Освободи свою голову от мыслей о болезнях, недомоганиях, смерти. Это твоя победа.

11. Мысль не отделяй от дела. Прочитал – хорошо. Но самое главное ДЕЛАЙ!

12. Рассказывай, передавай опыт этого дела, но не хвались и не возвышайся в этом. Будь скромен».

Некоторые чрезмерно упрощают эти 12 заповедей и считают, что для достижения здоровья достаточно обливаться холодной водой и голодать 1 день в неделю. Но эти правила не будут эффективны в отрыве от их духовной составляющей, ведь Порфирий пояснял: «Любовь соединяет и питает силы жизни, а страх и ненависть вырывают человека из жизни, как цветок из земли».

Умер Порфирий, когда ему исполнилось 85 лет. Страшным это было потрясением для его учеников, ведь они не верили, что их учитель может умереть. Завещал Порфирий поливать его тело 3 дня холодной водой, а потом похоронить невдалеке от дома. Насыпали над могилой холмик земли, засадили его полевыми цветами, а вокруг возвели живую зеленую изгородь, как желал Порфирий. И никакого могильного креста, ведь он был частью природы и к ней вернулся.

Таким образом, впервые в мире советские ученые Г.Н. Петров и Б.П. Хватов смогли произвести оплодотворение яйцеклетки in vitro. В периодической научной прессе об этом было написано так: «О возможности успешной трансплантации зародышей в матку после их культивирования в течение 2–3 дней вне организма».

Несколько позже акушер-гинеколог доцент И.А. Брусиловский произвел подсадку такого эмбриона на стадии 8 бластомеров в матку женщины, которая уже отчаялась выносить ребенка. Об этих потрясающих экспериментах по оплодотворению и подсадке зародышей стало известно в крымском обкоме партии. Туда спешно вызвали профессора Б.П. Хватова и приказали «опыты на людях» больше не проводить.

Профессор Троценко вспоминал: «У шефа после этого случился инфаркт. А нам Борис Петрович сказал: “У вас еще все впереди – не хочу вам коверкать судьбы”. И исследования постепенно свернули. Та беременность закончилась выкидышем на сроке 13 недель, который, подозреваю, был вызван искусственно – врачи, по-видимому, решили прервать «опыт на людях». Удивительно, что все новое и передовое советскими партийными деятелями воспринималось настороженно и критически.

В течение последующих лет за рубежом стали активно разрабатываться вспомогательные репродуктивные технологии, одной из которых является ЭКО (экстракорпоральное оплодотворение). В 60-е годы XX века итальянский врач Даниэле Петручио, выступая в Венеции и отвечая на вопрос корреспондентов о первенстве идеи о подсадке эмбрионов в организм женщины после экстракорпорального оплодотворения, честно признался, что он не был первым, а пользовался идеями, изложенными в публикациях советских ученых из Крымского мединститута – Г.Н. Петрова и Б.П. Хватова.

Лишь в 1974 году Минздрав СССР наконец дал разрешение на разработку и внедрение методов искусственной инсеменации спермой мужа (ИСМ) и донора (ИСД) в четырех клиниках Москвы, Харькова и Ленинграда. Но это случилось уже после успешных экспериментов группы английских ученых – эмбриолога Р. Дж. Эдвардса и гинеколога П. Стептоу. В результате право первенства перехватил Кембриджский университет, так как именно там в 1978 году родилась первая девочка «из пробирки». В 2010 году Р. Дж. Эдвардс получил Нобелевскую премию «за разработку технологии искусственного оплодотворения».

Уже после смерти Б.П. Хватова в 1997 году президент Российской ассоциации репродукции человека профессор В. Корсак предложил хоть как-то восстановить справедливость и наградить его соратника Г.Н. Петрова грамотой «За личный вклад в развитие экстракорпорального оплодотворения в России». Получая грамоту, Петров растроганно произнес: «Я счастлив, что дожил до дня, когда вспомнили о моих исследованиях. Думал, что это случится только после моей смерти». По словам дочери Г.Н. Петрова Валентины Григорьевны: «Всю жизнь он этого ждал. И дождался. За одиннадцать дней до смерти».

С начала 1950-х годов и до конца жизни Фарбер посещал слушания в конгрессе и призывал правительство выделять средства на исследования рака. Обладая даром убеждения, он достиг в этом больших успехов. Фарбер добился значительного увеличения правительственных ассигнований на исследовательскую работу в области онкологии. За 1957–1967 годы годовой бюджет Национального института рака вырос с 48 миллионов долларов до 176 миллионов долларов. Умер Фарбер в 1973 году в Бостоне.

Однако начатое им дело по поиску противоопухолевых препаратов продолжалось. В результате этого во второй половине XX века появились многие новые противоопухолевые лекарства, которые используются и по сей день. Так, исследование противоопухолевого действия антибиотиков привело к открытию «Космегена», изучение растительных препаратов – к открытию «Винкристина». Были синтезированы и испытаны «Меркаптопурин», «Тиогуанин», «Фторурацил», «Цитозар» и другие лекарства. Бурный интерес к новой области привел и к росту ее финансирования: противораковой терапией заинтересовалось не только государство, но и благотворители.

Однако, несмотря на многочисленные достижения, врачи в тот период довольно скептически смотрели на перспективы химиотерапии. Ни одно из лекарств не давало полного излечения: практически у всех пациентов болезнь через некоторое время «приспосабливалась» к препарату, возвращалась и оказывалась фатальной. И некоторые онкологи считали, что новые лекарства лишь продлевают мучения больных. Тем более что эти лекарства очень тяжело переносились: ведь побочные эффекты химиотерапии всем известны.

Прорыв произошел в 1965 году. Он был связан с именами трех врачей и исследователей – Э. Фрая, Э. Фрайрайха и Д. Холланда. Именно они впервые предположили, что для повышения эффективности лечения можно и нужно использовать сразу несколько лекарств с разными механизмами действия – тогда опухоли труднее будет к ним приспособиться.

Эта идея шла вразрез со всеми тогдашними представлениями: если пациент тяжело переносит один токсичный препарат, как можно давать ему сразу три или четыре? Но терять было нечего: лейкозы и лимфомы в те времена были абсолютно смертельными заболеваниями. И первые пациенты стали получать терапию сразу несколькими лекарствами – то, что сейчас называется полихимиотерапией. Еще одна идея состояла в том, что терапия должна длиться достаточно долго, даже когда признаки болезни вроде бы уже исчезли – чтобы уничтожить остатки опухолевых клеток и не дать им возможности вновь размножиться.

Эффект был потрясающим. Впервые появились не просто больные, у которых наступало кратковременное облегчение симптомов, а случаи длительных ремиссий, фактически равносильных выздоровлению. Шанс на долгую полноценную жизнь получили сразу десятки процентов детей с острым лимфобластным лейкозом и взрослых с лимфомой Ходжкина. Это и сейчас одни из самых излечимых онкологических заболеваний.

И с этого момента представление о лечении химиотерапией стало приближаться к нашему современному пониманию. Не только разрабатывались новые препараты, но и изменялась концепция их использования. Возникло понятие протокола, который описывает, когда, в каких сочетаниях и в каких дозах должны вводиться химиопрепараты. Врачи также задумались над тем, как снизить опасность от токсического воздействия препаратов на больных, и стала развиваться сопроводительная терапия, без которой сейчас невозможно представить себе противораковое лечение: антибиотики и противогрибковые препараты для борьбы с инфекционными осложнениями, переливания компонентов крови, антидоты для некоторых конкретных лекарств.

Далее, врачи поняли, как сочетать химиотерапию и хирургическое лечение при солидных опухолях – то есть не болезнях крови, а заболеваниях, где есть локальная масса опухолевых клеток. Использование пред- и послеоперационной химиотерапии позволило добиться победы во многих случаях рака груди или кишечника у взрослых, нефробластомы и сарком у детей, при целом ряде других опухолей.

«Традиционная» химиотерапия за десятки лет достигла существенных успехов. Но в целом, хотя по сей день появляются новые лекарства и новые протоколы, есть ощущение, что во многом она уже достигла своего предела. И современные магистральные пути развития уже основаны не просто на препаратах, которые блокируют деление любых быстро делящихся клеток, а на лекарствах, действие которых учитывает особенности каждой конкретной опухоли. В последние несколько лет онкологи всего мира изучают «иммунотерапию рака».

После войны врачи отмечали аномальное увеличение количества пациентов с ишемической болезнью сердца, что, по-видимому, было связано с пережитым хроническим стрессом. Эта болезнь вызывается сужением просвета коронарных сосудов, что приводит к недостаточному кровоснабжению сердечной мышцы. Врачи стали искать эффективные способы хирургического лечения ишемии сердца. Размышлял об этом и Колесов, но вот в середине 1950 х годов. он узнал об экспериментальных работах В.П. Демихова, который доложил об успешных случаях наложения анастомоза между внутренней грудной артерией (ВГА) и коронарной артерией сердца на собаках. Колесов решил повторить эти опыты, Однако первые результаты его экспериментов оказались неудачными: через 2–3 минуты после окклюзии коронарной артерии у многих собак возникала фибрилляция желудочков. В 1963 году В.И. Колесов усовершенствовал эту операцию, применив для соустья специальную разъемную канюлю. Восемь собак, подвергшихся операции с помощью данного инструмента, выжили и показали проходимость анастомоза до 19 месяцев.

А 25 февраля 1964 года впервые в мире В.И. Колесов выполнил уникальную операцию – анастомоз дистального конца ВГА в бок огибающей артерии сердца 45 летнему мужчине с тяжелой стенокардией. После выделения коронарной артерии В.И. Колесов взял ее на эластичный турникет и пережал на несколько минут, при этом наблюдал за сердечными сокращениями на электрокардиографе. Как он и предполагал, никаких изменений в сердце, привыкшем к ишемии, не произошло. После этого В.И. Колесов наложил шовный анастомоз между ВГА и коронарной артерией – техникой, отработанной на коронарных артериях животных. После операции пациент, ежедневно принимавший по 20 таблеток нитроглицерина, полностью избавился от боли и лекарств. Второй и третий пациенты также получили значительное облегчение и после выписки вернулись к обычному труду. Так начался новый этап кардиохирургии – этап прямой реваскуляризации (кровоснабжения) миокарда.

Несмотря на эффективность придуманной профессором В.И. Колесовым методики, внедрить ее в широкую практику оказалось сложной задачей. В 1965 году в октябрьском номере журнала «Экспериментальная хирургия» вышла первая статья В.И. Колесова, посвященная технике маммарнокоронарного анастомоза в эксперименте. А в июльском номере журнала «Клиническая медицина» за 1966 год была опубликована его первая клиническая статья. 15 ноября 1966 года редколлегия американского журнала «Торакальная и сердечно-сосудистая хирургия» («Thoracic & Cardiovascular Surgery») также получила пакет со статьей советского хирурга. Однако эта статья пролежала без движения целый год и лишь затем была опубликована с комментариями редактора журнала Б. Блэйдса, который отозвался об идее советского коллеги как о «расходящейся с мнением большинства американских хирургов».

На Родине эту новаторскую работу восприняли еще хуже. В одном из своих писем профессору Орлову из Архангельска Колесов писал: «Мои попытки выступить на Всесоюзном съезде срываются. Не пускают устроители. Не допустили на 26 м и 27 м съездах… а на последнем “потеряли” заявку».

В конце 1967 года в Москве состоялся пленум Всесоюзного кардиологического общества, на который подали тезисы 95 докладов. Пленум посвятили диагностике и лечению ишемической болезни сердца. Основная аудитория была представлена ведущими терапевтами и кардиологами страны. В.И. Колесов выступил с докладом о прямой реваскуляризации миокарда путем маммарнокоронарного анастомоза. Однако ни терапевты, ни коллеги-хирурги не поддержали В.И. Колесова. Напротив, дружно выступили против его гениальной операции. После прений пленум вынес странное решение: хирургическое лечение заболеваний коронарных сосудов невозможно и бесперспективно.

Несмотря на противостояние коллег В.И. Колесов продолжал работу. 22 мая 1967 года он впервые в мире успешно осуществил анастомоз конец в конец между ВГА и передней нисходящей артерией сердца с помощью механического шва аппаратом АСЦ-4 (аппарат сосудосшивающий циркулярный) у 52 летнего мужчины со стенокардией. Спустя 3 года после операции пациент не предъявлял никаких жалоб на работу сердца. Сын профессора Евгений Колесов помогал в этих новаторских операциях – он разработал две модификации сосудосшивающих аппаратов (АСЦ-УВ и АСЦ-ВАК).

Но вот 9 мая 1967 года неожиданно в клинике Кливленда кардиохирург Рене Фавалоро тоже выполнил операцию коронарного шунтирования, использовав венозный шунт – сегмент большой подкожной вены голени. В апреле 1971 года Дональд Эффлер (Effler) с коллегами, сообщая об аутовенозном шунтировании, мельком упомянул работу В.И. Колесова с использованием ВГА: «Это достаточно интересная методика применялась в нашей клинике небольшое количество раз. Думаю, она может стать достаточно эффективным инструментом для реваскуляризации миокарда у правильно отобранных пациентов, но эту операцию тяжело назвать простой».

Восстановление кровоснабжения миокарда с использованием венозных шунтов по методике американских хирургов получило широкое распространение. Однако профессор В.И. Колесов больше верил в возможности коронарного шунтирования с использованием артерий, а не вен, и предлагал использовать артерии брюшной полости в качестве артериальных шунтов. И только в 80 х годах XX века было доказано, что в отдаленном послеоперационном периоде артериальные шунты демонстрируют значительное преимущество по сравнению с венозными.

К 1976 году В.И. Колесов прооперировал 132 тяжелых пациента, большинство из которых до операции перенесли один и более инфарктов миокарда. Большинству больных накладывали анастомозы на работающем сердце и лишь у некоторых на остановленном, используя искусственное кровообращение. Эти клинические случаи вошли в монографию, которую В.И. Колесов впоследствии опубликовал. Надо отметить, что его пациенты, перенесшие эту уникальную операцию, жили впоследствии долгие годы – до 40 лет.

В 1988 году Эффлер писал: «Оглядываясь назад, многие скажут, что команда Колесова выполняла операции раньше, чем устанавливала точный диагноз (коронарография). По моему мнению, это не так. Невероятная история В.И. Колесова заслуживает внимания всех, кто интересуется лечением заболеваний коронарных сосудов». В 1988 году достижения 84 летнего В.И. Колесова в области коронарной хирургии наконец-то оценили на Родине и удостоили его звания лауреата Государственной премии СССР.

В конце жизни В.И. Колесов написал книгу «Записки старого хирурга», в которой рассказал о своей жизни, карьере и тщетных попытках популяризировать коронарную хирургию в СССР. В.И. Колесов умер 2 августа 1992 года.

Ф.Г. Углов одним из первых в стране успешно выполнил сложнейшие операции на пищеводе, средостении, при портальной гипертензии, аденоме поджелудочной железы, при заболеваниях легких, врожденных и приобретенных пороках сердца, аневризме аорты. Он является автором изобретения «Искусственный клапан сердца и способ его изготовления» (1981, 1982). Американский кардиохирург Майкл Эллис Дебейк специально приехал в Россию, чтобы увидеть его сложнейшие операции. Он говорил: «Профессор Углов – ваше национальное достояние. Он двинул хирургию так же высоко, как вы двинули покорение космоса».

Трудно переоценить роль Ф.Г. Углова в воспитании не одного поколения врачей, которым, кроме профессионального опыта, он стремился передать и свои взгляды на то, каким должен быть настоящий врач и его отношения с больным: «В хирургии нет пустяков. От искусства врача зависит, сможет ли пациент жить нормальной жизнью или останется инвалидом. Поэтому хирург всегда обязан делать все с такой нежной заботой, как будто перед ним находится близкий и любимый человек».

Одну из сложнейших операций Ф.Г. Углов выполнил накануне собственного столетия в присутствии представителей Книги рекордов Гиннесса, осуществлявших ее видеозапись. И его имя, как старейшего действующего хирурга, было занесено в эту книгу. Выдающийся хирург, ученый и педагог Ф.Г. Углов до последних дней был полон энергии. Уже будучи в преклонном возрасте, он проводил обходы и консультации хирургических больных, занятия со студентами и молодыми хирургами, выполнял уникальные операции.

Выдающегося хирурга часто спрашивали, как удалось ему прожить так долго, ведь за плечами были революции, войны, блокада, голод… И он охотно делился своими секретами, настоятельно рекомендуя следовать им всем претендентам на долгожительство:

«Люби Родину. И защищай ее. Безродные долго не живут.

Люби работу. И физическую тоже.

Умей владеть собой. Не падай духом ни при каких обстоятельствах.

Никогда не пей и не кури, иначе бесполезны будут все остальные рекомендации.

Люби свою семью. Умей отвечать за нее.

Сохрани свой нормальный вес, чего бы тебе это ни стоило. Не переедай!

Будь осторожен на дороге. Сегодня это одно из самых опасных для жизни мест.

Не бойся вовремя пойти к врачу.

Избавь своих детей от разрушающей здоровье музыки (рок).

Режим труда и отдыха заложен в самой основе работы твоего тела. Люби своё тело, щади его.

Индивидуальное бессмертие недостижимо, но продолжительность твоей жизни во многом зависит от тебя самого.

Постоянно делай добро».

Еще до Великой Отечественной войны Федор Григорьевич начал борьбу за трезвость в стране: читал лекции, писал статьи, письма в ЦК и правительство. Его статьи и выступления по радио и телевидению надолго остались в памяти читателей и слушателей, они отличались скульптурной, зримой доказательностью, бескомпромиссностью суждений и выводов. В этих беседах он как бы продолжал бой за жизнь и здоровье людей – бой, который более 70 лет со скальпелем в руках вел у операционного стола. Углов активно выступал за искоренение вредных привычек по употреблению алкоголя и табака, рассказывал читателю о пагубном действии спиртного и табачного дыма на важнейшие внутренние органы – мозг, сердце, легкие, органы ЖКТ, подкрепляя свои тезисы многочисленными примерами из собственной врачебной практики. Он был бессменным председателем Союза борьбы за народную трезвость в России, и сам никогда не курил и не брал капли алкоголя в рот.

Ф.Г. Углов был автором сотен научных статей и книг, но также писал художественную публицистику. В 1974 году в свет вышла его первая художественная книга «Сердце хирурга». Она сразу завоевала любовь самой широкой читательской аудитории. Книга несколько раз переиздавалась в России, переведена на многие языки мира. Всего он написал 17 книг, большинство из которых было посвящено пропаганде здорового образа жизни. С этими книгами необходимо познакомиться всем читателям, интересующимся проблемами здоровья и долголетия: «Правда и ложь о разрешенных наркотиках», «Алкоголь и мозг», «Живем ли мы свой век», «Образ жизни и здоровье», «Советы 100-летнего хирурга», «Человеку мало века» и другие.

Ф.Г. Углов умер 22 июня 2008 года в Санкт-Петербурге, на 104-м году жизни. 7 октября 2016 года в Санкт-Петербурге состоялось открытие памятника академику Федору Углову, на пьедестале которого начертаны его слова: «Труд врача – в высшей степени гуманен и благороден».

Они были очень рады находке, и затем просветили мозг 34-летней женщины, которая с трех лет страдала эпилептическими припадками. В теменной доле зафиксировали странное крестовидное затемнение. Заведующий хирургическим отделением доктор Крюгер выполнил операцию и обнаружил плоскую опухоль – астроцитому, которую не могли выявить ни ангиография, ни ЭЭГ. После операции больная полностью выздоровела.

После 300 опытов с УЗИ, которое Дуссик назвал «гиперфонографией», в 1947 году вышло сообщение с резюме на трех языках. Открытием заинтересовались американцы, и в клинику Дуссика прибыли военные врачи из штаба оккупационных войск. Опыт быстренько переделали в США. Оказалось, что темные пятна при таком сканировании возникают не из-за опухолей, а оттого, что кости черепа везде имеют разную толщину и поглощают звуковые колебания неравномерно. Зато отраженный ультразвук давал весьма ценные результаты. Опухоли действительно отражают звуковые волны сильнее здоровых тканей. Но установки были необычайно громоздкими и неудобными: чтобы звуковая волна не терялась в воздухе, пациент погружался в ванну с водой, держа в руках огромный излучатель.

Соколов внимательно следил за всеми перипетиями собственного изобретения, но примененного в медицине и зарубежными учеными. К тому времени талантливый русский изобретатель все больше чувствовал себя не на своем месте. Он контролировал качество изделий на оборонных заводах, и из ученого стал администратором. Министры ненавидели Соколова за то, что его дефектоскопы выявляли много брака и мешали выполнять план.

В эти годы здоровье Соколова пошатнулось, и он с дефектоскопии на оборонных заводах переключился на медицину. Сначала сконструировал ультразвуковой небулайзер – распылитель для ввода лекарств в носоглотку больных астмой. Затем изобрел датчик-трансдьюсер, знакомый всем посетителям кабинета УЗИ. В 1955 году на конгрессе в Брюсселе изобретатель презентовал этот датчик и так объяснил его устройство: «Узкий пучок ультразвуковых лучей, испускаемых пьезоэлектрической кварцевой пластинкой, “освещает” рассматриваемый предмет. Рассеянные предметом лучи проходят через акустическую линзу, собираются ею и попадают на приемную пластинку».

Соколов вернулся с конгресса в Брюсселе и немедленно попал в больницу. Ему поставили серьезный диагноз – сердечная недостаточность. Но он и в больнице проводил совещания своей кафедры, приговаривая: «Так много дел, а я лежу. Вот поправлюсь, стану помогать медикам, я уже кое-что придумал!»

Не в силах вынести больничный режим, Соколов отпросился домой. Он прожил еще полгода, пока 20 мая 1957 года не скончался от остановки сердца. Перед самой смертью он ожидал машину, которая должна была везти его в лабораторию.

Возможности, которые открывались перед врачами благодаря ультразвуку, стали стимулом для разработки и производства специальных медицинских аппаратов. В 60-е годы в СССР начались собственные разработки ультразвуковых устройств для медицины, и уже в 1961 году в Ленинградском НИИ медицинской техники был создан первый аппарат «Узис-1», предназначенный для обнаружения опухолей в мягких тканях. Сегодня ультразвуковые исследования уверенно лидируют среди других методов диагностики. Их используют при заболеваниях органов брюшной полости, дыхательной, сердечно-сосудистой, мочевыделительной систем, щитовидной и молочной желез. В акушерстве и гинекологии УЗ-скрининги и допплерография являются незаменимыми инструментами оценки состояния плода. «Звуковидение», когда-то попавшее в фокус внимания экспериментальной науки, сегодня стало одним из основных методов медицинской диагностики.

Тенденция оказалась настолько пугающей, что даже в СССР насторожились и согласились на международное сотрудничество. Вирусология тогда была совсем молодой наукой, но у истоков ее в Советском Союзе стояли выдающиеся люди, в том числе Михаил Чумаков. Решено было дать им зеленый свет. В конце 1955 года Чумакова вызвали в ЦК КПСС, где попросили заняться проблемой полиомиелита. И не просто заняться – организовать Институт полиомиелита и даже предварительно съездить в США для обмена опытом.

В 1956 году М.К. Ворошилова вместе с М.П. Чумаковым и А.А. Смородинцевым были командированы в США для общения с американскими коллегами с целью поиска эффективных средств борьбы с полиомиелитом – грозного энтеровирусного заболевания, от которого страдали, становились инвалидами и умирали преимущественно дети. Марина Константиновна знала несколько иностранных языков (в том числе английский) и была незаменимым переговорщиком. Во время переговоров она в блокноте писала для глухого и не говорящего на иностранных языках мужа, М.П. Чумакова, выжимки из научного разговора, синхронно переводила его ответы. Ее роль не ограничивалась механическим переводом – она обсуждала и выясняла детали, по своей инициативе выдвигала ответственные предложения, зная, что они соответствуют их общей с Михаилом Петровичем позиции. Из той поездки Ворошилова с Чумаковым привезли не только первоклассное оборудование для нового Института полиомиелита, но и две вакцины от полиомиелита – «убитую» вакцину Солка и живую вакцину А. Сейбина.

Производство живой вакцины от полиомиелита было налажено в рекордные сроки в еще недостроенном Институте полиомиелита, неподалеку от Внукова. Еще недавно, в 1956 году, здесь был полузаброшенный санаторий для летчиков, теперь же кипела жизнь: строились новые корпуса, дома для сотрудников института, деловито сновали ученые. На основе штаммов, выделенных А. Сейбином, русские ученые М.П. Чумаков и А.А. Смородинцев в 1956–1958 годах изготовили вакцину в виде сиропа или конфет-драже. К 1958 году было налажено серийное производство живой полиомиелитной вакцины, внедрение которой в практику привело к ликвидации вспышек полиомиелита в СССР и ряде других стран.

Но этому предшествовали опыты по проверке данной вакцины в виде конфет-драже, в которых находился ослабленный вирус полиомиелита. М.П. Чумаков и А.А. Смородинцев неоднократно ставили на себе опыты по применению вакцины. Но этого было недостаточно. Ведь вакцина предназначалась главным образом для детей. Какой-то ребенок должен был первым принять живую вакцину против полиомиелита. В книге «Укрощенный вирус» А.Б. Прутко пишет: «Анатолий Александрович Смородинцев решился: он привил вакцину своей любимой внучке. Во имя здоровья миллионов детей это сделал человек, который лучше чем кто-либо представлял последствия возможной неудачи. Это был подвиг во имя миллионов людей». Но все закончилось хорошо, теперь в СССР была эффективная вакцина от полиомиелита и была доказана ее безопасность.

Массовая вакцинация живой полиомиелитной вакциной в СССР привела к тому, что на территории страны к 1961 году проблема этого вирусного заболевания была полностью решена. Как и в 40 других странах, куда была направлена советская вакцина, запущенная в производство Чумаковым, Смородинцевым и Ворошиловой.

В Институте полиомиелита сложился сплоченный и дружный коллектив. Сложился даже неофициальный гимн Института полиомиелита на мотив песни «Я верю, друзья». Он был впервые исполнен дома у Чумаковых вечером 26 декабря 1964 года.

В 1960—1970-х годах М.К. Ворошилова занимается изучением энтеровирусов человека, подавляющее большинство которых не патогенны и вызывают бессимптомную инфекцию. В результате своих работ она пришла к выводу о том, что эти вирусы находятся в эволюционно сложившемся симбиозе с организмом человека и обладают полезными для здоровья свойствами. На основе выдвинутой ею концепции о полезных вирусах М.К. Ворошилова разработала серию живых энтеровирусных вакцин, которые были использованы для неспецифической профилактики гриппа и других вирусных инфекций и лечения некоторых невирусных болезней. Ею установлена возможность вирусного онколиза опухолевых клеток под действием непатогенных энтеровирусов и проведены исследования возможности терапии онкологических заболеваний при помощи живых энтеровирусных вакцин, основанной на стимуляции врожденного иммунитета.

Первый инфаркт Марина Константиновна пережила в 54 года. Ее здоровье ухудшалось, но она продолжала вести привычный занятой образ жизни: вставала каждый день в пять-шесть утра, писала, прочитывала статьи, готовила расписание на день. Она так и умерла – ноябрьским утром 1986 года, сидя за печатной машинкой и заканчивая последнюю главу своего труда о полезных вирусах человека.

Смерть жены тяжело сказалась на Михаиле Петровиче. Он корил себя за то, что не сумел ее сберечь, недостаточно помогал. Организовал публикацию ее последней работы, попросил сына перевести ее на английский, устроил публикацию в США. Чумаков пережил жену на семь лет, он скончался в июне 1993 года.

Амосов изобрел новый вид операции на суставах, и в 1943 году решил защитить по этой теме диссертацию. Но в Москве, в Первом медицинском, работу не приняли по той причине, что она была написана от руки в конторской книге. Во время войны Николай Михайлович разработал новые методы лечения при ранениях грудной клетки, написал восемь научных статей по разным темам военно-полевой хирургии. Закончил войну на Дальнем Востоке, а затем перевелся на работу в Москву, в Министерство медицинской промышленности. Здесь пригодились его технические таланты.

После войны главный хирург в НИИ им. Н.В. Склифосовского Сергей Юдин (его называли Моцартом от хирургии) пригласил Амосова к себе в институт. Правда, не как хирурга, а в качестве инженера по медицинской технике. Пришлось Николаю Михайловичу разбираться с аппаратурой в операционной, чинить приборы, составлять расписание. Потом Амосов признавался, что «хотя там скальпеля мне не доверяли, кое-что я у юдинцев подсмотрел».

После ареста Сергея Юдина по ложному обвинению в шпионаже в 1948 году Амосов перешел в Брянскую областную больницу. Здесь он разработал новые подходы к резекции легких – при абсцессах, раке и туберкулезе. В ноябре 1951 года он сделал доклад о своих результатах в Киевском институте туберкулеза и грудной хирургии. Директор института А.С. Мамолат был впечатлен его выступлением и предложил Амосову возглавить клинику грудной хирургии. В 1953 году Николай Михайлович защитил докторскую диссертацию.

Настоящее признание пришло к Амосову, когда он стал оперировать на сердце. Первые попытки помочь детям с тяжелыми пороками были сделаны им в 1955 году. В 1957 году Николай Михайлович, вместе с академиками Вишневским и Петровским, поехал на конгресс хирургов в Мексику и увидел операцию на сердце с аппаратом искусственного кровообращения. После увиденного Амосов побежал в аптеку покупать на «командировочные» 30 долларов пластиковые трубки, из которых он позже соорудил собственный аппарат.

Первая удачная операция, проведенная с помощью амосовского аппарата искусственного кровообращения, состоялась в 1960 году. А в 1962 году Амосов придумал особые искусственные клапаны для сердца и был избран членом-корреспондентом АМН, получил Ленинскую премию. В 1963 году провел операцию по протезированию митрального клапана сердца – это был первый успешный опыт такого рода в СССР.

Он очень тяжело переживал каждую неудачную операцию. После гибели девочки с пороком сердца Николай Михайлович так сильно осуждал себя, что вошел в полосу тяжелого кризиса. О своих переживаниях он рассказал в своей первой книге «Мысли и сердце», напечатанной в «Науке и жизни» трехмиллионным тиражом и перепечатанной десятимиллионным «Роман-газетой». Эта публикация сделала его известным на всю страну.

Николай Михайлович разработал уникальную систему поддержания здоровья и достижения долголетия. Начиная с сорокалетнего возраста он каждый день выполнял свою программу физических нагрузок: 10 упражнений по 100 повторений. Половину из них с гантелями. Он стремился к результату в «тысячу движений». Бегал по 2 км в день. Кроме того, ограничивал себя в питании, держал свой вес не более 54 кг. Такой режим позволил ему быть очень работоспособным долгие годы, но после 70 лет у него стал прогрессировать серьезный порок сердца. В 73 года пришлось вживлять кардиостимулятор. После этого он еще оперировал 7 лет. Но к 80 годам его здоровье сильно пошатнулось, и он вышел на пенсию.

Накануне своего 80-летия Амосов уже с трудом ходил. Его в прямом смысле слова шатало от слабости. Но Николай Михайлович не сдавался, и в 1993 году начал новый эксперимент по омоложению. Он решил еще больше увеличить физические нагрузки (в 3 раза): каждый день 3 тысячи движений и 5 км бега. Ежедневная зарядка – около трех тысяч движений, причем половина из них с пятикилограммовыми гантелями. Плюс к этому строгая диета – не более тысячи калорий в сутки. В первый год это дало явное улучшение, и дальше, вплоть до 85-летнего возраста, он поддерживал хороший уровень здоровья.

По мнению Николая Михайловича, старение человека происходит по нескольким причинам:

1. В генах закодированы программы обмена, роста, развития, размножения, воспитания детей и стадного поведения. Ведущей программой является выживание индивида – питание и защита, у современного человека эта закономерность нарушена.

2. Второй причиной, ускоряющей запрограммированное старение, является накопление «помех» в виде отложения в клетках неактивных и вредных веществ в количествах, зависящих от среды обитания и поведения индивида.

3. Третьей причиной является детренированность мышц и следующее за этим ослабление функций внутренних органов, а также нервной и эндокринной систем.

Старение является результатом исчерпания программы размножения и действия физической среды, создающей помехи. В результате уменьшается дееспособность индивида, на что общество отвечает сокращением «платы за труд». Это еще больше ослабляет организм и уменьшает работоспособность. Идея Амосова состояла в том, чтобы разорвать порочный круг связи старения и детренированности, возникающий в результате возрастного уменьшения потребностей, возможностей и стимулов к труду со стороны общества. Сделать это можно интенсивными физическими упражнениями и продуктивным трудом. Это позволит продлить активную жизнь на 5, а может, и на 10 лет.

В оздоровительную систему Н.М. Амосова входили следующие компоненты: тренировка сердца, искусство дыхания, рациональное питание. Он придерживался системы дыхания К. Бутейко и системы физической тренировки К. Купера. Четко разграничил и описал виды тренировок, а также факторы, влияющие на продление жизни: ходьба, бег, гимнастика, взаимосвязь здоровья и секса.

О его системе здоровья писали в советских журналах, и тысячи современников следовали его рекомендациям в собственной жизни. К сожалению, порок сердца у выдающегося хирурга стал прогрессировать дальше, пришлось оперироваться за рубежом. От бега пришлось отказаться. После операции он прожил еще почти 4 года, снова делал свои упражнения. И хотя в конце жизни академик признавался, что старость все же победила его, он дожил почти до 89 лет (не дожил всего нескольких дней до своего 89-летия).

Когда в 1996 году в Москву приехал легендарный Майкл Дебейки, чтобы подстраховать наших врачей, которые делали шунтирование сердца Ельцину, он сказал журналистам, что хотел бы поклониться великому Демихову. Ни один из журналистов не знал этой фамилии, тогда Дебейки повторил по слогам, полагая, что его просто не понимают. Дебейки жалел, что Мастер – не врач, а биолог и не может продемонстрировать свою виртуозную технику операции на человеке.

А Демихов в то время доживал свой век в маленькой однокомнатной квартире со старой мебелью. Он был выжат до дна бесконечной травлей. 22 ноября 1998 года Владимир Петрович умер от аневризмы в своей квартире на окраине Москвы. Похоронен в Москве на Ваганьковском кладбище. Лишь 27 июня 2016 года в Москве в новом здании НИИ трансплантологии и искусственных органов имени Шумакова состоялось торжественное открытие памятника В.П. Демихову. А на его могиле на Ваганьковском кладбище был установлен памятник.

В 1965 году в Ленинградском онкологическом институте группа под руководством профессора Михаила Смирнова провела первую успешную операцию по удалению злокачественной опухоли кожи с помощью лазера. Луч не только выжигал патологические ткани, но и сразу коагулировал сосуды, исключая кровопотерю. Это было невероятно для эпохи, когда даже электрокоагуляция считалась передовым методом. Но скептицизм коллег был огромен. Хирург Борис Петровский, будущий министр здравоохранения СССР, вспоминал: «Нам говорили: “Вы хотите резать светом? Это абсурд!”» Тем не менее, к 1970-м годам в СССР уже действовало 40 клиник, оснащенных лазерными установками.

В результате этих работ были открыты уникальные свойства лазеров применительно к медицине. Во-первых, это противоопухолевое и стерилизующее воздействие. Во-вторых, это возможность применения так называемой «биологической сварки», когда скальпель может не только рассекать, но и соединять края разрезов благодаря коагуляции жидкости в тканях. В-третьих, был открыт метод бескровной фотогидравлической препаровки, с помощью которого удаляют различные образования. Кроме того, бесценными оказались свойства лечения лазером в офтальмологии.

В 1967 году М.Ф. Стельмахом и руководителем медицинского направления «Полюса» Борисом Малышевым была разработана первая отечественная лазерная онкологическая медицинская установка для поверхностной коагуляции опухолей «Импульс-1». Установка работала на базе специально созданного для нее мощного импульсного лазера на неодимовом стекле с энергией в импульсе до 1000 Дж.

Когда в 1967 году советская делегация представила результаты лазерных операций на конгрессе в Женеве, западные СМИ отреагировали статьями в духе «Русские заменяют скальпель световыми мечами». Журнал The Lancet назвал доклады «интересными, но требующими независимой проверки». Проверка затянулась: лишь в 1980-х, после публикаций в JAMA об успешном лечении глаукомы советским лазером, западные клиники начали закупать оборудование через третьи страны. Интересно, что FDA (американское управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов) одобрило первый медицинский лазер только в 1987 году – через 22 года после операции Смирнова.

В 1970 году в НИИ «Полюс» создается первый в СССР лазерный хирургический комплекс «Скальпель-1», или «нож-луч» Стельмаха. «Скальпель-1» предназначался для проведения бескровных хирургических операций на поверхностных тканях и внутренних органах. Вмешательство проводилось посредством острофокусированного светового луча, который заменял хирургу классический скальпель. Преимуществами нового метода стали его стерильность и малые потери крови вследствие того, что лазерный «нож-луч» одновременно с рассечением обеспечивал сварку кровеносных сосудов в зоне разреза. В 1977 году лазерная хирургическая установка «Скальпель-1» получила Большую золотую медаль Лейпцигской ярмарки в ГДР.

Отдельным направлением в лазерной медицине стало применение лазеров в офтальмологии, которое во всем мире началось даже раньше, чем в общей хирургии. «Ятаган-1», разработанный в 1970 году, стал первым в мире лазерным офтальмодеструктором на базе импульсного рубинового лазера с модуляцией добротности. Выдающийся офтальмолог С.Н. Федоров – одним из первых начал применять лазер. В 1972 году он использовал его для лечения отслоения сетчатки, сократив риск осложнений в 3 раза. В 1981 году он открыл первый в стране отдел лазерной хирургии, который в дальнейшем был преобразован в Центр лазерной хирургии.

С помощью лазера проводится дробление почечных камней. Эта процедура получила название – лазерная литотрипсия. В гинекологии лазер применяется для лечения эрозии шейки матки; спаечных и воспалительных процессов в структурах малого таза; эндометриоза, дисфункции яичников и др.

Всего в НИИ «Полюс» в тесном сотрудничестве с медиками было разработано 11 различных лазерных медицинских аппаратов для общей, пластической, ожоговой и военно-полевой хирургии и других областей медицины и выпущено более 3000 аппаратов различных типов. Советские инженеры постоянно занимались усовершенствованием лазерной техники. адаптировали военные и промышленные лазеры для медицины. Например, установка «Импульс-1» на основе углекислотного лазера могла работать в двух режимах: непрерывном для разрезания тканей и импульсном для точечного воздействия. Ее КПД достигал 15 % – показатель, недостижимый для западных аналогов еще целое десятилетие.

Митрофан Федорович Стельмах сделал очень многое для распространения лазерной хирургии в государственных масштабах. Благодаря его работе в большинстве советских медицинских стационаров была установлена лазерная медтехника, созданная в его институте. Темой лазерной медицины ученый был увлечен до конца своих дней.

Умер ученый 22 ноября 1993 года в Москве. С 2001 года НИИ «Полюс» носит имя М.Ф. Стельмаха.

Хаунсфилд разработал собственный подход к тому, чтобы рассмотреть то, что находится внутри черепа. Он разделил мозг на воображаемые слои и запланировал через каждый такой слой провести серию рентгеновских лучей по кругу. Каждый пучок гамма-излучения должен был быть пойман детекторами с противоположной стороны. В результате этих исследований в 1971 году в госпитале Аткинсона Морли был установлен первый томограф, который тогда назывался «EMI-сканер».

Этот метод исследования назвали томографией от греческого «томо» – «разрез». Метод инженера Хаунсфилда был намного практичней и удобней, чем у физика Кормака, он учитывал возможности тогдашней техники и удобство использования. В результате, как считал сам Хаунсфилд, получился аппарат, превосходивший существовавшие тогда рентгеновские устройства ровно в сто раз.

Первым в истории живым пациентом, получившим пользу от сканера мозга, была женщина, предположительно страдавшая опухолью головного мозга. А первым врачом, использовавшим аппарат 1 октября 1971 года, был Джеймс Эмброуз. Весь процесс занял несколько дней, поскольку сканеру требовалось много часов, чтобы получить необработанные данные для одного сканирования, или «среза». После этого потребовалось еще несколько дней, чтобы создать изображение на основе полученных данных.

Об успехе исследования сканером стало известно в 1972 году. К 1973 году в Соединенных Штатах были установлены первые собственные компьютерные томографы. Популярность этого метода достигла таких ошеломляющих высот, что к 1980 году во всем мире было зарегистрировано 3 миллиона КТ-исследований.

В 1979 году Кормаку и Хаунсфилду присудили Нобелевскую премию по физиологии и медицине с формулировкой: «За разработку компьютерной томографии». На банкете после вручения Нобелевской премии не любивший выступать Хаунсфилд попросил произнести речь Кормака. Однако слово взять ему все-таки пришлось, так как все гости – врачи, ученые, королевская семья – хотели услышать «человека, в одиночку изменившего медицину». Если раньше люди не видели трехмерной модели того, что происходит с их телом, то после появления компьютерной томографии появляется более точный инструмент визуализации организма.

Хаунсфилд всегда жил очень скромно, очевидно внешние условия жизни были для него не важны. Он даже не покупал себе собственное жилье, хотя, конечно, имел на это возможность. Теперь же, после получения Нобелевской премии, он, наконец, обустроил себе двухквартирный дом в Миддлсексе с жилыми комнатами и лабораторией.

Как Нобелевскому лауреату ему пришлось много ездить с лекциями по миру и особенно в США: статус обязывал. Однако Хаунсфилд всегда подчеркивал, что это «не его» деятельность и эти выступления отнимают время от занятий любимой наукой, ведь он даже не женился ради этого. В конце концов, он установил правило, которому следовал до конца своих дней – он соглашался ездить на всякие конгрессы с одним условием, что «он вообще ничего не должен будет делать». Годфри Хаунсфилд скончался в 2004 году в возрасте 84 лет.

Атеросклеротическое сужение коронарных артерий сердца очень распространено в наше время. Склеротические бляшки забивают сосуды и не пропускают кровь к сердцу, вследствие чего происходит кислородное голодание сердечной мышцы и развитие инфаркта миокарда. Изобретение Чарльза Доттера позволило снизить риск для жизни больного, существенно сократить время проведения операции и послеоперационный восстановительный период. Операция ангиопластики и стентирования коронарных артерий переносится пациентом легко, так как разрезов тела не производится. Идеи Доттера сподвигли врачей во всем мире к дальнейшим экспериментам в разработке новых методик и инструментов.

Следующим изобретением Ч. Доттера стало введение проводника с силиконовым баллончиком в полихлорвиниловой оплетке. Тем не менее эта конструкция баллона была не самой удачной, а материал не обеспечивал достаточной силы при дилатации атеросклеротических бляшек. В 1969 году профессор Калифорнийского университета Р.K. Майлер из Сан-Франциско, отталкиваясь от идей Ч.Доттера, изобрел устройство для внутрипросветной механической дилатации стенозированных артерий по типу известного сердечного дилататора Дюбоста, но ему не удалось разработать методику его применения в артериях малого диаметра.

Важной вехой в развитии эндоваскулярной хирургии при заболеваниях периферических сосудов явилось использование внутриартериального тромболизиса. Впервые подобное вмешательство выполнил тоже Ч. Доттер в 1972 году, когда в ходе ангиопластики бедренной артерии развился острый тромбоз последней. Хирург ввел в просвет окклюзированной артерии стрептокиназу и сумел получить в итоге хороший кровоток. Стрептокиназа – это ферментный препарат, получаемый из культуры в-гемолитического стрептококка. Она растворяет тромбы, действуя как на их поверхности, так и изнутри. Применяют стрептокиназу для восстановления проходимости тромбированных кровеносных сосудов.

В настоящее время эндоваскулярная хирургия магистральных артерий и вен является одной из самых интересных и быстро развивающихся разделов медицины, с неуклонным ростом количества операций. Только в США в 2013 году было проведено 358 000 эндоваскулярных операций на артериях, и 172 000 – на венах. В 2014 году в Российской Федерации было выполнено свыше 36 000 интервенционных вмешательств на магистральных артериях и венах. Ежегодно возникают новые устройства и технологии, способные внести свой вклад в лечение заболеваний этой непростой группы пациентов. Дальнейший прогресс в данной сфере будет способствовать эффективному лечению даже самых сложных поражений магистральных артерий и вен.

Выдающийся ученый Чарльз Доттер служил председателем Медицинской школы диагностической рентгенологии в течение 33 лет, с 1952 года и до самой смерти в 1985 году.

Он делал по 560 операций в год – абсолютный рекорд среди советских хирургов. И все равно очередь к нему не уменьшалась, люди стояли в ней по 5 лет. Но пациенты терпеливо ждали. Брумель, к слову сказать, оказался тем редким человеком, кого Илизаров взял на лечение без очереди. Ему нужно было признание и реклама, которые обеспечил знаменитый спортсмен. Говорят, что помог он и Шостаковичу, который страдал атрофией мышц рук и приехал в Курган, будучи не в силах уже держать даже стакан с чаем. А вскоре благодаря разработанным Илизаровым упражнениям вновь играл на пианино – инструмент ставили прямо в кабинете доктора.

В 1980-х годах в Кургане, который стали называть мировой столицей ортопедии, появился свой научный центр. Метод Илизарова был признан в стране, а потом и в мире. Илизаров мог бы перебраться в Москву, но жизнь в Кургане его полностью устраивала. Одним из его главнейших увлечений были лошади. Рядом с городом стояли цыганские таборы. Илизаров их там постоянно продавал, покупал и выменивал. Перед операцией любил зайти в конюшню – просто посмотреть на лошадей. В центре Москвы с этим, конечно, были бы сложности.

Его метод получил мировое признание. В Англии, Франции, Испании, США и в других странах лечат своих пациентов по методу курганского доктора. А итальянцы купили лицензию на аппарат. О Гаврииле Абрамовиче снимают кино, в том числе и художественное, ставят спектакли в театрах.

Он же, несмотря на все это, несмотря на все заслуги (только изобретений – 208 штук), все так же оставался жителем провинциального Кургана. Там же он в 1992 году и умирает от сердечной недостаточности. Знаменитого врача хоронят на курганском Новом Рябковском кладбище. С почетом, на центральной аллее.

Следующий пациент К. Барнарда прожил уже полтора года, и с тех пор продолжительность жизни после пересадки сердца постоянно увеличивалась. Пациент Дирк ван Зыл, получивший от Барнарда новое сердце в 1971 году, прожил после трансплантации 24 года и умер от диабета – заболевания, прямо не связанного с работой сердца. Открытие в 1972 году циклоспорина – препарата, избирательно блокирующего реакцию отторжения, позволило увеличить число операций в десятки раз и, что самое главное, улучшить их отдаленные результаты. Всего с декабря 1967-го по ноябрь 1974 года Барнардом были проведены 10 трансплантаций сердца и одна трансплантация сердца и легких.

В дальнейшем Барнард разработал более совершенную технику гетеротопической (или «перевязочной» пересадки), в которой больное сердце пациента остается на месте, в то время как параллельно работает сердце донора. С ноября 1974-го по декабрь 1983 года его командой было проведено 49 таких пересадок. В 1969 году на средства, полученные от публикации автобиографической книги «Одна жизнь», Барнард создал фонд для финансирования научных исследований в области сердечно-сосудистой хирургии.

Барнард не только оперировал, но и активно боролся с расистской политикой правительства своей страны. Мировое признание получил его антирасистский роман «Нежелательные элементы», написанный в соавторстве с Зигфридом Стэндером. В 1999 году им был основан еще один фонд – «Сердце мира», который оказывал помощь детям и матерям из бедных стран. Одной из акций фонда стала финансовая помощь детской клинике Института онкологии в Минске для пострадавших от аварии на Чернобыльской АЭС. Барнард участвовал в экологическом движении и на своей ферме-заповеднике вдали от Кейптауна содержал редких диких животных, желая защитить их от истребления.

В 1983 году знаменитый доктор прекратил хирургическую практику из-за ревматоидного артрита. Тогда же в ЮАР появилась носящая его имя частная клиника, в которой бесплатно лечились и продолжают лечиться дети со всего мира. В 2001 году во время отдыха на Кипре Кристиан Барнард скоропостижно скончался во время приступа астмы.

В наши дни в мире ежегодно проводится около 3500 пересадок сердца – из них около 2000 в США и более 300 в России. Первую успешную пересадку сердца в СССР выполнил 12 марта 1987 года профессор Валерий Иванович Шумаков. По данным американского Национального института сердца, легких и крови, после трансплантации 88 % пациентов живут не менее года, а 56 % – 10 и более лет. Долларовый миллиардер Дэвид Рокфеллер 6 раз получил новое сердце. Еще в 1976 году после автомобильной аварии он перенес первую операцию на сердце. За последующие годы ему сделали еще пять пересадок сердца. В последний раз это случилось в 2015 году. Операцию провели прямо в резиденции Рокфеллера. Она длилась шесть часов. «Каждый раз, когда я получаю новое сердце, словно глоток жизни прокатывается по моему телу. Чувствую себя активным и живым» – говорил Дэвид.

В одном из крупнейших на Африканском континенте госпитале Хроте-Схюр есть уникальный Музей пересадки сердца. Там среди множества экспонатов хранятся и бронзовые руки кардиохирурга Кристиана Барнарда.

В мае 1967 года после очередной коронарографии Фавалоро сымпровизировал: взял у больной отрезок вены на ноге и соединил им как шунтом аорту с коронарной артерией ниже бляшки. Это и была его первая операция аортокоронарного шунтирования. Коронарография (точнее, шунтография) показала, что шунт наполнен кровью и прекрасно работает. Соунс как раз улетал на конференцию в Европу и взял пленку с собой. Фотография облетела весь мир. Кливлендская клиника внезапно оказалась на переднем крае кардиологии. Только за 1970 год Фавалоро с учениками сделал уже 2000 операций аортокоронарного шунтирования.

В 1971 году Фавалоро переехал в Аргентину, чтобы там организовать современный кардиологический центр и лечить от инфаркта своих соотечественников. Слишком много хороших людей ишемическая болезнь свела в могилу у него на глазах, когда он еще был сельским врачом. Он мечтал создать медицинский центр, подобный кливлендскому, где медицинская практика сочеталась бы с образовательной деятельностью. C этими намерениями он основал в 1975 году, совместно с другими единомышленниками, Фонд Фавалоро (исп. Fundación Favaloro).

В 2000 году, когда Аргентина была погружена в экономический и политический кризис, долг Фонда Фавалоро стал огромным и составил 18 млн долларов США. «Я переживаю один из самых сложных моментов в своей жизни, у Фонда Фавалоро серьезные финансовые проблемы. Моя задача – стучать в двери, чтобы собрать немного денег, которые позволят нам продолжить работу», – писал Фавалоро в одном из последних писем. После неоднократных обращений к правительству Аргентины за помощью фонду и так не получив ее, 29 июля Фавалоро принял решение добровольно уйти из жизни. Он выстрелил себе в сердце в собственном доме в Буэнос-Айресе.

Министр здравоохранения Аргентины Гектор Ломбардо с грустью сказал журналистам: «Есть во всем этом какая-то ирония: врач, спасший жизни стольким людям, успешно оперируя на сердце, погибает от раны, нанесенной в сердце!» Похоронен Фавалоро в Буэнос-Айресе, Аргентина.

Однако Общество торакальных хирургов в своем журнале за июнь 2000 года неожиданно для многих приписало заслугу быть первым в области коронарной хирургии врачу немецкого происхождения доктору Гецу. Как говорится в этой статье, именно он совершил «первую успешную клиническую операцию на коронарных сосудах, проведенную 2 мая 1960 года». Он провел операцию по шунтированию артерии в муниципальной больнице Бронкса на 38-летнем пациенте, который прожил после этого больше года. Вскрытие не проводилось и подробности операции не были задокументированы, поэтому достижение доктора Гетца долгие годы оставалось практически незамеченным. «Это был важный и смелый шаг, который намного опередил свое время», – заявило общество. – К сожалению, его новаторская работа не была оценена по достоинству и канула в Лету». Об этой операции вряд ли знал советский кардиохирург профессор Колесов, ведь о ней не было публикаций, но о ней мог знать Фавароло, который тоже работал в США.

Группы по обучению методу поверхностного дыхания по Бутейко существуют и в других странах, например в Канаде, в Австралии. Есть они и в нашей стране, однако метод этот не получил широкого распространения. И понятно почему, он сознательно вычеркивается из памяти врачей и пациентов всемогущими фармацевтическими компаниями, которые стремятся продавать свои дорогие лекарства. Ведь и при жизни великий Бутейко подвергался постоянным гонениям со стороны «таблеточной мафии», как он этих дельцов от медицины окрестил.

Ученики и последователи Бутейко считают его гениальным ученым, который сумел раскрыть основной закон природы, который заключается в том, что для человека, как и для растений, жизненно важным является наличие в клетках не только кислорода, но и углекислоты. Повышая уровень углекислоты в клетках, с помощью предложенного им метода поверхностного дыхания, можно добиться исцеления человека от множества болезней.

Бутейко утверждал, что с помощью его метода возможно исцеление не только от астмы, но и от 115 широко распространенных болезней, в том числе от стенокардии, гипертонии, диабета, желудочно-кишечных и женских заболеваний, некоторых форм опухолей.

Константин Бутейко закончил 1-й Московский медицинский институт им. Сеченова с красным дипломом и был принят в аспирантуру на кафедру терапии. Надо сказать, что он сам тогда, в 1952 году, был тяжело болен, по-видимому, сказались лишения и испытания военных лет, у него развилась злокачественная гипертония, артериальное давление подскакивало периодически до колоссальных цифр – 280/170 мм ртутного столба. С таким диагнозом больные долго не живут, на кафедре все о болезни своего аспиранта знали, но ничем не могли помочь.

На одном из ночных дежурств Константин обратил внимание на то, что тяжелые больные – астматики, гипертоники, равно как и больные стенокардией – все переходят на глубокое судорожное дыхание. А не является ли такое дыхание причиной тяжелых заболеваний? Эта догадка была сродни той, что посетила когда-то великого Ньютона при виде падающего на землю яблока.

Когда молодой доктор вернулся в ординаторскую, то почувствовал, что у него начинается очередной скачок артериального давления – заломило в висках, боль стала отдавать в левую почку, и он невольно стал глубоко дышать. И тогда он попробовал провести эксперимент над собой и волевым усилием подавил позывы к глубокому дыханию, заставляя себя дышать легко и поверхностно. И внезапно головная боль ушла, и он смог разогнуться, ведь боль в почке отпустила. Этот эксперимент он повторил в течение часа несколько раз и каждый раз с положительным результатом. Бутейко ликовал, неужели же он нашел способ управлять симптомами своей болезни?

На следующее утро он проводил врачебный обход качественно по-иному, заставляя больных гипертонией, стенокардией, астмой, волевым усилием переходить на поверхностное дыхание, и его гениальная догадка опять подтвердилась – больным становилось лучше.

Он поспешил поделиться своей находкой с коллегами, но не получил с их стороны никакой поддержки. Их испугала необычность нового метода и его несоответствие общепринятым рекомендациям. Ведь глубокое дыхание в те годы считалось несомненным положительным фактором в профилактике и лечении заболеваний. «Разведите руки и глубоко вздохните» – вещали каждое утро громкоговорители, призывая граждан СССР на зарядку.

Но Константин не отступал, после защиты диссертации в 1962 году он перебрался в Новосибирский академгородок, где продолжал свои революционные исследования. Ему дали лабораторию для проведения экспериментов и приема больных. Положительные результаты его метода лечения поверхностным дыханием или ВЛГД (волевая ликвидация глубокого дыхания) были проверены и подтверждены многократно, как в нашей стране, так и за рубежом.

В 1968 году проводилась государственная апробация метода Бутейко в нашей стране с подтверждением его эффективности. В 1988 году в Москве в 1-м Медицинском институте им. Сеченова проводилась проверка метода на тяжело больных детях, практически смертниках, и с тем же результатом – состояние большинства больных улучшилось. В 1990 году проводилась апробация этого метода на больных сахарным диабетом, причем самой тяжелой разновидности – первого типа. Больные стояли изначально на 50–60 единицах инсулина, а через 2 месяца после применения метода Бутейко удалось снизить дозу инсулина в среднем до 20 единиц, а через год половина пациентов перестала его применять совсем. С 1962 по 1982 год было проведено 35 исследований этого метода, которые показали его эффективность. С 1999 года на Западе было опубликовано 6 рандомизированных контрольных исследований метода Бутейко. Все они продемонстрировали сокращения в необходимости приема лекарств или улучшение контроля астмы при использовании метода Бутейко. Последнее исследование проводилось в 2008 году в Канаде, а затем Великобритания официально признала и рекомендовала врачам метод Бутейко для лечения астмы.

Однако у его метода были могущественные противники – это фармацевтические корпорации. Ведь если все обучатся и будут лечиться дыханием, то тогда кто же будет покупать их таблетки? В результате через несколько лет лабораторию Бутейко в академгородке прикрыли, и он продолжал принимать своих многочисленных пациентов на дому.

Основным принципом учения Бутейко стало то, что современный человек «перетренировался» в глубоком дыхании, отчего и происходит большинство болезней, связанных со всевозможными спазмами по причине недостатка углекислоты в организме, что может, в крайнем случае, привести к смерти.

Бутейко и его коллеги разработали метод, с помощью которого каждый человек может определить степень насыщения своих клеток углекислотой, а значит, степень своего здоровья или нездоровья. Метод заключается в установке своей контрольной паузы. Чем дольше человек выдерживает без напряжения остановку дыхания, тем «нормальнее» он дышит. Затем проводится тренировка, с целью выработать навык правильного дыхания. Для борьбы с синдромом гипервентиляции К.П. Бутейко предложил методику волевой ликвидации глубокого дыхания, или сокращенно ВЛГД. Объект, позволяющий человеку дышать неглубоко, – диафрагма. К.П. Бутейко сформулировал суть своего метода как уменьшение глубины дыхания расслаблением диафрагмы.

К.П. Бутейко умер 2 мая 2003 года в возрасте 80 лет в Москве. Согласно некоторым источникам, похоронен в селе Береговое, Феодосия, Крым.

После ранения санинструктор Друнина была признана инвалидом и комиссована. Оставаться в столице, пока идет война, Юля не хотела и всеми правдами и неправдами вновь прорвалась на фронт, попав в 1038-й самоходный артиллерийский полк 3-го Прибалтийского фронта. Вместе с полком она освобождала Псковскую область и Прибалтику. В ноябре 1944 года после тяжелой контузии Юлию Друнину комиссовали окончательно.

Войну она закончила старшиной медицинской службы с орденом Красной Звезды и медалью «За отвагу» на груди. Она вернулась в Москву и пришла в Литинститут. Посещала занятия, а потом вышла замуж за сокурсника по Литинституту, Николая Старшинова. В 1946 году у пары родилась дочь Елена. В заботах о дочери Юлия вынуждена была отложить учебу в Литературном институте, которую завершила только в 1952 году.

Впрочем, к тому времени имя поэтессы Юлии Друниной уже было хорошо известно. Ее стихи печатались в журналах, ее приняли в Союз писателей, а в 1948 году вышла ее первая книга стихов «В солдатской шинели». Главной темой ее творчества всегда оставалась война. Даже в любовной лирике был заметен отпечаток пережитого. Одно из лучших стихотворений – «Зинка» – было посвящено боевой подруге Зине Самсоновой, отчаянной девушке, погибшей от пули немецкого снайпера в январе 1944 года:

Война изменила Юлию Друнину, но не сломала. Она оставалась женственной, романтичной, что удивляло тех, кто знал ее только по стихам о войне с их пронзительной правдой и болью. В 1954 году Юлия Друнина на сценарных курсах при Союзе кинематографистов познакомилась с Алексеем Каплером, тем самым, который пострадал за любовный роман с дочерью Сталина Светланой Аллилуевой. Они полюбили друг друга. Шесть лет Юля боролась с собой, и всё-таки решилась разойтись с мужем. Брак Юлии Друниной и Алексея Каплера продлился без малого двадцать лет, и эти годы оказались очень счастливыми. Он любил ее бесконечно, безгранично, он оградил ее от всех жизненных трудностей. Николай Старшинов писал: «Я знаю, что Алексей Яковлевич Каплер относился к Юле очень трогательно – заменял ей и мамку, и няньку, и отца. Все заботы по быту брал на себя. Он уладил ее отношения с П. Антокольским и К. Симоновым. Он помогал ей выйти к широкому читателю».

Она продолжала плодотворно работать, ее известность и популярность в стране была велика. Но в 1979 году, к сожалению, не стало Алексея Каплера. А в стране в это время начинались большие перемены – приход к власти Горбачева, перестройка, гласность. Как и многие, Юлия с радостью встретила начавшуюся в середине 1980-х перестройку, однако очень скоро заметила в ней опасные тенденции. Друнина, как могла, пыталась докричаться до тех, кто принимал решения, дабы как-то остановить начинавшийся процесс распада страны. В 1990 году она стала депутатом, много выступала в прессе с публицистическими статьями, призывала сохранить все лучшее, что было в уходящей эпохе. О своем депутатстве она говорила так: «Единственное, что меня побудило это сделать, – желание защитить нашу армию, интересы и права участников Великой Отечественной войны и войны в Афганистане».

Однако это было ей уже не под силу. 1991-й год, ознаменовавшийся развалом Советского Союза, Юлия Друнина пережить не смогла. Ее последнее стихотворение выражало чувства, овладевшие ею:

21 ноября 1991 года Юлия Друнина закрылась в своем гараже на даче, завела свой «Москвич», села в него, приняла снотворное и уснула навсегда, отравившись выхлопными газами. На двери дачи нашли записку, адресованную зятю: «Андрюша, не пугайся. Вызови милицию, и вскройте гараж».

В своей жизни эта удивительная женщина многое пережила и из всех жизненных передряг выходила со стойкостью и мужеством, совершенно не свойственных женщине. За ее плечами была война, но в мирное время она выжить не сумела и не смогла принять того, что огромная страна распадается на части. И добровольно ушла из жизни.

К 1951 году Эдвардс находился в некой депрессии: «Это было бедствие. Мои гранты были потрачены, а я был в долгах. В отличие от некоторых студентов, у меня не было богатых родителей, я не мог написать домой: “Дорогой папа, пожалуйста, пошли мне 100 фунтов, я провалил экзамены”». Впрочем, Эдвардс быстро пришел в себя и отправился в Эдинбург, чтобы пройти университетский курс по генетике животных. Там и началась его серьезная научная карьера. Впрочем, не только она. В Эдинбурге он встретил Рут Фаулер, своего пожизненного научного сотрудника, свою жену с 1954 года, мать пяти его дочерей, прожившую с ним шесть десятков лет.

Дальше карьера Эдвардса начинает стремительно развиваться. Он получает солидную стипендию в 240 фунтов в год и много работает в области репродуктивного здоровья. За шесть лет, с 1951 по 1957 год, он публикует 38 статей, а в 1957 году уезжает на два года в Калтех (Калифорнийский технологический институт). Эти два года он назовет «кусочком праздника». Эдвардс работал с одним из корифеев репродуктологии, учеником Томаса Моргана Альбертом Тайлером, исследуя взаимодействие сперматозоидов и яйцеклетки.

В 1963 году Эдвардс работает в Кембридже. Тогда начинается его работа над попыткой добиться оплодотворения человеческой яйцеклетки вне тела – «в пробирке». Очевидно, о работах советских ученых он ничего не знал. Ему сильно помог Патрик Стептоу, мастер лапароскопической техники, который мог оперировать через проколы, избегая широких разрезов. Патрик научился извлекать яйцеклетки этим методом и искусно манипулировать ими, не повреждая.

С тех пор Стептоу и Эдвардс начали совместную работу по тому, что в итоге станет ЭКО. В 1969 году они смогли из 58 яйцеклеток оплодотворить две. И тут же опубликовали свои результаты в Nature. Но полного успеха им пришлось ждать еще 9 лет. При этом был и еще один человек, австралиец Карл Вуд, который добился ЭКО-беременности в 1973 году. Но тогда ребенок, как и у советских исследователей, не родился.

25 июля 1978 года за 13 минут до полуночи в манчестерском Royal Oldham Hospital в семье Лесли и Джона Браунов посредством планового кесарева сечения появилась на свет девочка Луиза весом 2608 граммов. Первый в мире «ребенок из пробирки». Процедура оплодотворения состоялась 10 ноября 1977 года – и дальнейшая беременность прошла вполне нормально. Никаких отклонений в развитии у Луизы не обнаружено. Конечно же, революционная технология оказалась чрезвычайно востребованной, несмотря на бурные протесты со стороны ортодоксальной общественности.

В 1980 году Эдвардс и Стептоу открыли первую в мире ЭКО-клинику Боурн-Холл, где Стептоу до самой смерти работал главврачом, а Эдвардс – начальником исследовательского подразделения.

Разработанную Эдвардсом и Стептоу технологию «экстракорпоральным оплодотворением» называют только в русском языке (автором этого термина стал советский разработчик ЭКО Борис Леонов). Дело в том, что ЭКО вполне себе существует само по себе в природе: слово «экстракорпоральный» означает «происходящий вне тела». И достаточно часто икра, например, оплодотворяется вне тела родителей. Так происходит, скажем, у лягушек. Поэтому во всем мире ЭКО называют другими тремя буквами: IVF, in vitro fertilization. То есть «зачатие в пробирке». Правда, в реальности используются не пробирки, а чашки Петри.

ЭКО происходит следующим образом. Первый этап ЭКО – это гормональная стимуляция яичников, которая приводит к суперовуляции, то есть появлению сразу нескольких яйцеклеток. Количество их зависит от выбранного протокола ЭКО, дозы гормональных препаратов, которые назначаются пациентке. В среднем образуется от 5 до 20 яйцеклеток – в то время как без стимуляции, естественным путем, у женщины созревает всего одна. Для стимуляции суперовуляции производятся инъекции препаратов фолликулостимулирующего гормона (ФСГ), лютеинизирующего гормона (ЛГ), хорионического гонадотропина (ХГ), блокаторов гонадотропин-рилизинг гормона. Этап стимуляции яичников длится от 7 до 50 дней в зависимости от выбранной схемы введения препаратов.

Второй и третий этапы – это забор яйцеклеток, спермы и в тот же день – оплодотворение. Забор яйцеклеток проходит под внутривенным обезболиванием, занимая примерно 10–15 минут. В это же время мужчина сдает сперму на оплодотворение. После этого врачи соединяют яйцеклетки и сперму, в результате чего образуются эмбрионы. Если сперма мужа более-менее нормальная, то оплодотворение происходит посредством простого смешивания яйцеклеток и сперматозоидов – инсеминации in vitro. Если сперматозоиды малоактивны, применяют метод ИКСИ (интрацитоплазматической инъекции сперматозоидов), когда отобранные сперматозоиды вводят в яйцеклетку вручную под микроскопом.

Оплодотворенные яйцеклетки переносят в специальный инкубатор, где формируются и развиваются от двух до шести дней эмбрионы. Это короткий этап искусственного культивирования. Следующий этап – подсаживание эмбрионов в матку (имплантация). Это абсолютно безболезненная манипуляция, занимающая всего несколько минут. Сейчас рекомендуется переносить не более трех эмбрионов за одну процедуру ЭКО.

Через две недели после переноса эмбрионов уже можно делать выводы об успехе операции. На сегодняшний день вероятность наступления беременности с первой попытки в среднем составляет около 45 %. Неиспользованные эмбрионы можно подвергнуть процедуре криоконсервации (заморозки в жидком азоте) и, в случае неудачи первой попытки, разморозить их и использовать во второй попытке.

В 2010 году Эдвардс получил Нобелевскую премию по физиологии и медицине с формулировкой «за разработку технологии искусственного оплодотворения«. Ученый умер 10 апреля 2013 года в Великобритании в возрасте 87 лет. Об успехе этого метода говорит тот факт, что со времени рождения Луизы Браун до момента присуждения премии Эдвардсу с помощью ЭКО появились на свет четыре миллиона детей!

Тщательно проведенный анализ собственного опыта позволил команде Старзла полагать, что в качестве основного показания для трансплантации печени следует считать ее заболевания неопухолевой природы. Большинство первых реципиентов имели распространенное злокачественное поражение и отсутствие шансов на длительное выживание без пересадки печени. С одной стороны, это этически оправдывало выполнение новой операции. Однако даже те из них, кто пережил ранний послеоперационный период, вскоре умерли от рецидива опухоли. В то же время пациенты без онкологии имели существенно лучший отдаленный прогноз.

Разбор осложнений послеоперационного периода и причин неблагоприятных исходов привел к мысли, что выживание реципиентов может быть улучшено за счет совершенствования хирургической техники, в первую очередь при реконструкции желчеотведения. Была улучшена не только операционная техника, но стали использоваться новые методы иммуносупрессии для предотвращения отторжения органов. Вместо азатиоприна или в комбинации с ним стал использоваться новый иммунодепрессант циклофосфамид. Командой Старлза были разработаны технические приемы в изъятии, консервации и трансплантации донорских органов.

После первой успешной трансплантации печени в 1967 году Старлз перебрался в университет Питтсбурга, где организовал первый в мире центр трансплантологии, который уже к концу 1980-х годов ежегодно осуществлял около 500 трансплантаций печени в год.

С момента первой успешной трансплантации печени тысячи пациентов перенесли подобные операции. Средняя продолжительность жизни после трансплантации печени стала достигать 10 лет.

Больше чем в половине случаев пересадка части печени проводится от родственного донора – отца, матери либо другого родственника первой линии. У живого донора берется только часть печени (левая доля) и пересаживается реципиенту. К счастью, такое самопожертвование не слишком опасно для здоровья. Печень является единственным органом, который может самовосстанавливаться. И трансплантат и оставшаяся часть печени донора обычно вырастают до нормальных размеров в течение нескольких недель.

Однако в некоторых случаях, когда невозможно найти живого родственного донора или же он не подходит по медицинским показаниям, выполняется пересадка от умершего донора. Родственная трансплантация печени лучше для пациента: донора обследуют заранее, эта операция становится плановой, выполняется не в выходные и не ночью, к ней тщательно готовятся.

Томас Старлз выступил автором или соавтором более чем 2130 научных работ, 4 монографий, 292 глав в научных сборниках.

Умер Томас Старлз в 2017 году, прожив 91 год. Чтобы прожить долгую и насыщенную жизнь, он считал основополагающими 3 фактора: питание, включающее много овощей, фруктов и неочищенных злаков; регулярная физическая активность; постоянная интеллектуальная работа.

На данный момент трансплантология настолько хорошо развита, что в одном только институте Томаса Старзла выполняется каждый год около 600 операций по пересадке печени, а во всем мире – это тысячи операций ежегодно. В СССР первая трансплантация печени была выполнена в феврале 1990 года в Москве. Когда-то отнесенная по праву к категории самых сложных трансплантационных хирургических вмешательств за последние два десятилетия, эта операция стала рутинной процедурой во многих центрах мира, в том числе и в России. Ее высокая эффективность демонстрируется показателями годичной выживаемости реципиентов – 88 %, а пятилетней – 75 %. Теоретически же считается, что пересаженная печень может прослужить человеку всю его жизнь, поскольку генетически этот орган способен функционировать 120–130 лет.

Об уникальном для СССР опыте молодого врача написала чебоксарская газета, затем и всесоюзная «Правда». И тут начались неприятности. Против новшества резко отрицательно высказался главный офтальмолог страны. Советская бюрократическая машина привычно перемалывала все новое! Работы Федорова запретили и сослали в долгую командировку в Таджикистан. Тогда Святослав Николаевич написал заявление об уходе и перебрался на север, в Архангельск. Там он возглавил кафедру глазных болезней, собрал вокруг себя единомышленников. Архангельский период удачен и плодотворен: Федоров занимается поиском более качественных материалов для производства хрусталиков и несмотря ни на что оперирует.

Долгое время он и его врачи ставили хрусталики без одобрения Министерства здравоохранения. Федоров вспоминал: «Архангельск – это где-то далеко, откуда даже Ломоносов удрал. Он был для нас роскошной стартовой площадкой, потому что туда не тянулась рука Москвы, и мы могли делать что хотели. Если бы мы были где-то в центре, нас бы быстро засекли, сказали бы, что эти операции делать нельзя».

А потом о методе доктора Федорова в «Известиях» написал знаменитый и авторитетный журналист Анатолий Аграновский. На следующий же день после выхода статьи у института в Архангельске толпились пациенты со всей области. К Федорову начинают приезжать, прилетать больные из других городов.

В 1967 году ему предлагают лабораторию в Москве; позже она разрастется до научно-исследовательского института, а в 1986 году превратится в Межотраслевой научно-технический комплекс (МНТК) «Микрохирургия глаза». Он ездит за рубеж, где с большим успехом выполняет глазные операции. Интересная деталь – в нью-йоркском госпитале «Мэйфлауер» Федоров провел несколько операций: установил американским пациентам советские хрусталики, на которых его специалисты ухитрились поместить надпись «Сделано в СССР».

Несколько лет спустя Федоровым была впервые имплантирована искусственная роговица. В 1973 году Святослав Николаевич в результате многолетних научных изысканий смог впервые в мире успешно произвести операцию по лечению глаукомы на ранних стадиях. С.Н. Федоров стал автором метода глубокой склерэктомии, который получил широкое распространение в глазной медицине всего мира.

Условия, в которых трудились сотрудники «Микрохирургии глаза», были для советских времен беспрецедентными: МНТК имел валютный счет, мог принимать иностранных пациентов, вести непрофильную хозяйственную деятельность, самостоятельно устанавливать размер зарплат. Рядовые хирурги здесь зарабатывали больше замминистра! Это был 1986 год.

Рассказывают, что живые очереди в клинику выстраивались на несколько сот метров. Тогда Федоров решил открыть филиалы в регионах страны. «Разве может конкурировать с нами маленький индивидуал или даже какой-нибудь институт в Америке. Все институты – это 15–20 врачей самое большее. У нас здесь армия – 450 глазных врачей, только в Москве – 220 человек. Это непобедимая армия», – гордился С.Н. Федоров своим детищем.

В конце 1980-х – середине 1990-х годов МНТК «Микрохирургия глаза» – это головной институт в Москве, 11 региональных клиник в России и филиалы в Италии, Польше, Германии, Испании, Йемене, ОАЭ, Японии. Исполнилась и еще одна мечта Федорова – о первой в мире плавучей клинике. Морское судно «Петр Первый» с лучшими специалистами и оборудованием на борту ходит по Средиземному морю и Индийскому океану и приносит в год 14 млн долларов дохода. По стране беспрерывно курсируют два автобуса и ж/д вагон, в которых людям тоже возвращают зрение.

В 72 года Святослав Николаевич получил права на управление вертолетом. Сбылась его юношеская мечта, разрушенная больше полувека назад в дорожном происшествии. Как рассказывала его жена, возможность взлететь была для него высшей степенью свободы. Вечером 2 июня 2000 года Федоров, еще один пилот, штурман и пассажир возвращались из Тамбова в Москву. По неустановленной причине, немного не дотянув до московского аэродрома, вертолет потерял управление. Пилоту удалось увести машину от падения на МКАД или жилые кварталы. Все четверо погибли, но жители Москвы не пострадали. На месте его гибели построена часовня.

Он разработал основы принципиально нового – эндоваскулярного – лечения каротиднокавернозных соустий, аневризм и артерио-венозных мальформаций головного мозга. Мальформация сосудов головного мозга – это врожденная патология кровеносных сосудов, при которой между артериями и венами вместо сети капилляров имеется прямая связь в виде патологически извитых шунтирующих сосудов. Сербиненко взялся, как он писал, за «узел, достойный развязывания», и первый в мире успешно развязал его.

Над тем, как решить эту задачу, он непрестанно думал изо дня в день. И вот, казалось бы, много раз виденное подтолкнуло его к счастливой находке. На первомайской демонстрации на Красной площади он увидел как воздушные шарики легко подчиняются подергиваниям за нитку, к которой привязаны. Куда нитка – туда шарик. Мгновенно, как он рассказывал, родилась идея вводить в сосуды управляемый баллон-катетер. Это было в 1959 году. От интересной идеи до ее осуществления прошли долгие годы. Федор сутками пропадал в созданной им маленькой лаборатории; искал и пробовал безопасные и надежные материалы для тонких катетеров и баллонов: полихлорвинил, капрон, фторопласт, полиэтилен, силикон, латекс. Наконец, конструкция баллона-катетера, обеспечивающая управляемое продвижение его по сосудам мозга, была создана.

Появился прототип современного управляемого и разделяемого баллона-катетера и возник новый раздел нейронауки – эндоваскулярная нейрохирургия. Это был титанический труд, где все – от самих баллонов-катетеров до выполнения эндовазальных манипуляций под контролем неврологической симптоматики и рентгена – делалось руками только самого автора. Не было у него ни помощников, ни реальной поддержки. Пришлось отказаться от работы в других разделах нейрохирургии. Но его самоотверженный труд полностью оправдался. В результате возникла новая глава в учении о мозговом кровообращении, и он разработал целый комплекс оригинальных эндоваскулярных операций при сосудистой патологии центральной нервной системы.

Федор Андреевич совершил революцию – вместо кровавых деструктивных операций при повреждениях сосудов мозга разработал принципиально новый подход – малотравматичные внутрисосудистые реконструктивные вмешательства. Восстанавливал нормальный кровоток, устранял опасные проявления болезни. Ф.А. Сербиненко не остановился на каротидно-кавернозных соустьях, а пошел дальше, включив в сферу эндоваскулярной хирургии мешотчатые артериальные аневризмы и артериовенозные мальформации. Занимался обескровливанием менингиом (опухоль из клеток оболочек головного мозга) перед операцией, прижизненным окрашиванием опухолей, локальной химиотерапией. Хирург-изобретатель достиг совершенства, разработав селективную катетеризацию с проникновением в самые мелкие мозговые артерии просветом до 1–2 мм.

В 1971 году он выступил с докладом по эндоваскулярным вмешательствам на Первом Всесоюзном съезде нейрохирургов. Тогда он впервые опубликовал результаты своих исследований в журнале «Вопросы нейрохирургии». К счастью, он написал и отправил свою обобщающую статью и в американский журнал о нейрохирургии. Опубликованная в 1974 году, она получила сильный резонанс в мировой нейрохирургии и закрепила приоритет отечественной науки. Для ознакомления с достижениями Ф.А. Сербиненко в Институт им. Бурденко потянулись профессора из Франции, США, Германии, Польши, Венгрии и других стран.

Теперь Федор Андреевич смог открыть в Москве первое в мире отделение эндоваскулярной нейрохирургии (1989). Создает школу эндоваскулярных нейрохирургов. Его ученики и последователи творчески развивают новое направление во многих регионах России, в ближнем и дальнем зарубежье. Под научным руководством Ф.А. Сербиненко защищено 30 докторских и кандидатских диссертаций. Признанием выдающихся заслуг ученого явилось присуждение в 1976 году ему единолично (что бывает крайне редко) Государственной премии СССР. А далее последовали избрание его в Академию медицинских наук СССР и награждение орденом «За заслуги перед Отечеством».

Достижения Федора Сербиненко приносят ему мировую известность и славу. Его избирают почетным членом многих международных и национальных научных обществ и академий. В честь изобретателя проводят съезды и конференции, а его изобретения патентуют в Европе, Америке, Азии. А сам автор изобретений по-прежнему остается скромным тружеником и доступным для всех заместителем директора Института по науке.

Федор Андреевич Сербиненко стал признанным классиком при жизни. Но счастливым, несмотря на высокие регалии, себя не чувствовал. Он так и не получил должную поддержку, даже не смог пробить на Родине серийное производство баллонов-катетеров. Отечественную бюрократию он оказался победить не в силах. Зато его дело получило опережающее технологическое развитие на практичном Западе. Нас опять обогнали. Сербиенко совершил грандиозные открытия, а его метод стал развиваться прежде всего на Западе! И это стало незаживающей раной в чувствительной душе первопроходца.

Из фундаментального фолианта, каковым является докторская диссертация Федора Андреевича, бесспорно, должна была появиться книга, востребованная и у нас, и за рубежом. Но она так и не вышла в свет.

Возможно, Сербиненко уже устал бороться с ветряными мельницами, израсходовал себя, да и сказалась большая доза 20-летнего рентгеновского облучения, когда приходилось работать с аппаратурой без достаточной защиты. Может быть, в чем-то главном он разочаровался. Порой жаловался: «Устал от жизни». Последнее десятилетие тяжелые болезни одолевали Федора Андреевича, не обошлось и без полостных операций. Он смиренно терпел. В последние годы Федор Андреевич находил утешение в христианстве. Приходя в храм, раздавал деньги и лекарства нуждающимся.

Выдающиеся исследования Ф.А. Сербиненко получили мировое признание. В вышедшей в 2000 году в Америке книге всех изобретений во все времена в области медицины (Time tables of medicine) среди 7 открытий, сделанных в России (конечно, их гораздо больше), одно – баллонная хирургия – принадлежит Ф.А. Сербиненко. Ведущий в мире журнал «Нейрохирургия» (США) удостоил его редкой чести, опубликовав в 2000 году большую статью – «Дань уважения доктору Федору Сербиненко, основателю эндоваскулярной нейрохирургии». В ней крупнейшие нейрохирурги мира Д.Т. Гудрич, Э. Лоус, Ж. Дебрюн подчеркивают, что Федор Сербиненко открыл эру современной эндоваскулярной хирургии и его вклад в интервенционную нейрорадиологию соразмерен Нобелевской премии.

Певец Николай Басков тоже принимал лекарство от старения. Он рассказывал: «Я встретился с человеком, который стоит в основе этого всего. Он один из главных наших геронтологов. Когда я встретил его и посмотрел, как он выглядит, и узнал, сколько ему лет, на меня это произвело неизгладимое впечатление. И если пройдет успешно испытание на мне, если все получится, может быть, и я смогу потом сделать определенный какой-то вклад для населения». Можно догадаться, что он говорил об академике Скулачеве и о его лекарстве от старения.

Препараты по борьбе со старением разрабатываются и за рубежом. В настоящее время в Японии добровольцы тестируют одно из первых средств от старости. Препарат, показавший свою эффективность на животных, разработали ученые двух университетов – Вашингтонского (США) и Кейо (Япония). Активное вещество препарата – никотинамидмононуклеотид. Это синтетический аналог одного из важнейших компонентов в обменных процессах большинства организмов, в том числе человеческого. Эксперименты на пожилых мышах показали: средство снижает процессы старения почти на 70 процентов, нормализуя обмен веществ, улучшая зрение, повышая мышечный тонус и выносливость.

В Санкт-Петербургском институте биорегуляции и геронтологии есть отдел крионики, где за довольно большие деньги можно заморозить свое тело после смерти. Правда, многие ученые относятся к перспективам оживления тел в будущем скептически. По словам профессора Конева, например, заморозка нарушает структуру организма, его целостность. А вот генетический материал, который будет получен, может и пригодится. Эта процедура более перспективна, так как биоинженерные технологии развиваются, а из чего лучше всего вырастить себе органы, как не из собственных клеток?

Академик Скулачев скоропостижно скончался в 2023 году на 88 году жизни. «Владимир Петрович был добрым, теплым, чутким и понимающим человеком, – сказано в сообщении пресс-службы МГУ. – В нем сочетался талант большого ученого, и мудрого руководителя, и организатора науки. Он всегда мог поднять настроение и найти выход из, казалось бы, тупиковых ситуаций. Его деятельность, его научные работы, его книги оставили глубокий след в наших душах и надолго сохранят память о нем в наших сердцах».

На самом деле ядерно-магнитная томография абсолютно безвредна для человека и считается золотым стандартом для медицинской диагностики.

В.А. Иванов участвовал в разработке приборов для космических, авиационных, морских и подземных объектов. Был руководителем работ и автором принципов построения двух национальных эталонов в областях измерения угловых скоростей и ускорений (1978). В 1992–2005 годах – он заведующий кафедрой измерительных технологий и компьютерной томографии. Автор более чем ста изобретений. Член Американского математического общества, Американского приборостроительного общества.

Результат этого лечения, несмотря на использование довольно грубого (по современным меркам) катетера, буквально изготовленного Грюнцигом на кухне, оказались очень хорошим. После этого вмешательства у пациента не было больше приступов стенокардии. Через 10 лет состояние этого пациента было проверено с помощью ангиографии и установлено, что просвет артерии, подвергшейся ангиопластике, оставался хорошо проходимым. То есть результат лечения оказался весьма устойчивым.

Грюнциг представил результаты своих первых четырех операций по ангиопластике на собрании Американской кардиологической ассоциации (AHA) в 1977 году, и на этот раз произошло полное признание его новаторской работы. А в 1978 году Грюнциг с помощью того же метода смог излечить пациента с вазоренальной гипертензией в результате сужения почечной артерии.

С 1980–1985 годов Грюнциг оперировал и читал лекции в Университете Эмори, в США. По прибытии сюда он был назначен профессором. Теперь он мог не только продолжать свои исследования, но и пропагандировать свой уникальный метод.

В Университете Эмори Грюнциг и его помощник Кинг проводили обучающие курсы по коронарной ангиопластике в режиме реального времени. Они создали систему видеонаблюдения, которая соединяла лабораторию катетеризации с соседним залом. Во время этих первых «демонстраций в прямом эфире» один врач проводил ангиопластику, а другой комментировал каждый этап.

Первый официальный курс в Эмори состоялся в феврале 1981 года, в нем приняли участие более 200 кардиологов со всего мира. Курс длился три с половиной дня, и каждый день начинался с демонстрации процедуры в реальном времени, за которой следовало подробное обсуждение. Эти курсы проводились ежегодно и позволили обучить тысячи врачей вплоть до смерти Грюнцига в 1985 году. На одном из курсов он сказал: «Что бы ни случилось с этой методикой, я внес свой вклад, позволив врачам работать с коронарными артериями бодрствующего и осознающего происходящее пациента».

Многие участники впервые увидели, как пациент с тяжелой формой ишемической болезни сердца заходит в кабинет, ложится на стол, проходит процедуру под местной анестезией, и в тот же день уходит домой. И все это происходит без подключения к аппарату искусственного кровообращения. Это разительно отличалось от традиционной операции на открытом сердце, когда грудную клетку рассекали, а восстановление занимало недели или месяцы.

На курсах в Эмори не только обучали технике, но и меняли представление о том, какой может быть кардиология. В последующие десятилетия количество процедур, разработанных по методике Грюнцига, во много раз превысило количество операций по коронарному шунтированию. Его ученики стали преподавателями, а его методы легли в основу новой эры в лечении сердечно-сосудистых заболеваний – минимально инвазивной и быстро восстанавливающей.

К А. Грюнцигу пришла мировая известность, но увы – вскоре ученый погиб. 27 октября 1985 года произошла авиакатастрофа, унесшая его жизнь. Ему было всего лишь 46 лет. Остается только предполагать, какие еще научные открытия мог бы совершить этот великий исследователь.

Его удивительная методика стала быстро распространяться по миру. Она была усовершенствована применением стентов в расширенных участках коронарных сосудов. Первое стентирование коронарной артерии у человека выполнили Й. Пуэль с коллективом соавторов в марте 1986 года в Тулузе (Франция). Практически одновременно с ними У. Сигварт с коллективом соавторов в Лозанне (Швейцария) сообщили о результатах стентирования 24 коронарных артерий у 19 пациентов.

В СССР первую процедуру коронарной баллонной ангиопластики в 1982 году выполнили И.X. Рабкин и А.М. Абугов во Всесоюзном научном центре хирургии.

Девяностые годы XX столетия стали эпохой расцвета эндоваскулярной хирургии. Коронарное стентирование стало ведущим стандартом в эндоваскулярном лечении ишемической болезни сердца, однако долгосрочному успеху этого метода препятствовало развитие рестеноза внутри стента в отдаленном послеоперационном периоде. Тогда было предложено использование стентов с антипролиферативным покрытием, которые предотвращали это негативное развитие.

В 2000 году появилась идея японского исследователя Хидео Тамаи по имплантации такого рода устройств в коронарные артерии, которые способны растворяться через некоторое время после выполнения ими функции по восстановлению коронарного кровотока. Преимуществом этих устройств, которые были названы скаффолдами, является то, что после имплантации и полного их растворения сосуд сохраняет свою вазомоторную функцию или восстанавливает утраченную (репаративная функция скаффолдов).

Десятки тысяч операций коронарной баллонной ангиопластики выполняются в нашей стране и в мире. 16 сентября 2022 года Генеральная ассамблея ООН узаконила день интервенционного кардиолога в честь 45-летия успешно проведенной баллонной ангиопластики коронарной артерии Андреасом Роландом Грюнцигом.

В течение нескольких лет учеными всего мира решались этические проблемы, связанные с пересадкой лица, взятого у донора. Подготовка к операциям и поиск доноров велись различными командами хирургов в разных странах. Никто из специалистов не сомневался в технической возможности этой сложной операции, однако их энтузиазм сдерживался возможными психологическими последствиями такого рода трансформации внешности. Во-первых, достаточно сложно представить себе, что может чувствовать человек, ежедневно видящий в зеркале лицо незнакомца, которого давно уже нет в живых. Общественные организации, занимающиеся этическими вопросами трансплантологии, не раз предупреждали о том, что пережившему трансплантацию лица пациенту угрожает кризис самоидентификации. Во-вторых, трудно представить себе чувства родственников донора, знающих, что они могут встретить на улице лица утраченных ими близких, которые отныне принадлежат другим.

На эти сомнения энтузиасты от пластической трансплантологии отвечают, что полного сходства между донором и реципиентом достичь практически невозможно, так как черты лица формируются не только пересаженными тканями, но и костями лицевого скелета. В случае пациентки доктора Жана-Мишеля Дюбернара говорится о «гибридной» комбинации «своих» и «чужих» черт лица. По словам врачей, им удалось без особых проблем заручиться согласием родственников донора в том же порядке, в котором обычно дается согласие на пересадку других донорских органов.

В ходе пресс-конференции, состоявшейся в пятницу 2 декабря, доктор Дюбернар и его сотрудники обнародовали дополнительные детали сенсационной операции. По словам врачей, пациентка пришла в сознание через 24 часа после завершения операции и чувствовала себя нормально. В ходе этой пресс-конференции Дюбернар и его коллеги продолжали настаивать на необходимости проведенной операции, ведь проблема заключалась не только в изуродованном лице, но и в том, что женщина, утратившая губы, была не в состоянии нормально есть и говорить. Дюбернар вновь подчеркнул, что в настоящее время пластическая хирургия не располагает средствами восстановления тканей губ посредством аутотрансплантации. По словам хирургов, первыми словами, произнесенными их пациенткой после того как она пришла в сознание, были слова благодарности.

Дюбернару и его сотрудникам удалось практически полностью вернуть своей пациентке нормальную внешность. Следы и шрамы от операции оказались минимальными, так как хирурги, используя рельеф лицевого скелета, постарались расположить сочленения старых и новых участков кожи таким образом, чтобы они были практически незаметны со стороны.

Вместе с тем доктор Дюбернар пишет: «Психологические последствия операций по пересадке руки и лица показывают, что необходимость постоянно пользоваться руками умершего человека, либо видеть в зеркале его лицо может оказаться тяжелым испытанием».

В пластической хирургии уже были известны случаи пересадки кожи лица и ушей. Французские же медики стали первыми, кто провел трансплантацию носа и губ. По мнению специалистов, именно эти части лица вызывают наибольшие трудности при пересадке.

Дюбернар получил множество наград и почестей за свои медицинские достижения, включая орден Почетного легиона, одну из высших наград Франции.

Он умер в аэропорту Стамбула 10 июля 2021 года в возрасте 80 лет.

Он решил, что такой результат связан с тем, что следы ДНК остались на кювете. Тогда Петр Гаряев повторил эксперимент с идеально чистой приборкой. Однако молекулы продолжали «кричать» точно так же, как они «кричали» при разрушении клеточных ядер. Через много лет Гаряев признавался: «Я не мог поверить своим глазам! Лазерный луч вел себя так, будто он проходил через препарат ДНК!» Между тем результат «случайного» эксперимента подтвердился рядом последующих опытов. Мало того, Гаряев рассказывал, что спектрометр регистрировал фантом ДНК в течение 40 дней. Поразительный результат, ведь именно столько времени, по религиозным представлениям, душа остается рядом с умершим.

Благодаря приведенным выше исследованиям, Петр Гаряев доказал, что наследственная информация в ДНК записана по тому же принципу, что лежит в основе любого языка. Гаряев считает, что одни слова могут оказывать целительное воздействие, а другие – губительное. По аналогичному принципу действуют молитвы и проклятия соответственно. То есть доктор биологических наук Гаряев доказал, что «вначале было Слово», а «человек есть самочитаемая текстовая структура». Например, фантом убитого человека способен, согласно данной теории, повредить генетический аппарат убийцы. Отсюда и заповедь: «Не убий». Его противники считали, что в рассуждениях Гаряева «нет никакой генетики». В то время как другие ученые напоминали, что еще совсем недавно лженаучными направлениями в СССР объявляли генетику и квантовую физику.

В 1997 году по этой теме Гаряев Петр Петрович защитил докторскую диссертацию в МГТУ им. Баумана. Был избран академиком РАЕН и РАМТН и членом Нью-Йоркской академии наук. В 2001–2002 годах Гаряев работал по приглашению в Канаде (Торонто), где повторил свои эксперименты и еще раз подтвердил правильность основных идей лингвистико-волновой генетики. А потом вернулся на родину, без которой жить не мог.

Основными и наиболее важными трудами П.П. Гаряева являются: «Волновой геном» (1994); «Волновой генетический код» (1997); «Лингвистико-волновой геном. Теория и практика» (2009), «Код Бога» (2014). В этих трудах – новейшие знания о человеке. Ученый утверждал, что человек – это квантовый компьютер.

В 2007 году ему предложили должность ведущего научного сотрудника в Бауманском университете и дали возможность создать научную группу. Это было очень почетное и редкое предложение. Казалось, что наконец-то его труды оценили и он получил поддержку на родине! Работали успешно. И вдруг, неожиданно, через полгода последовало его внезапное увольнение и распад группы. Вот как это описывал сам Гаряев: «Вице-президент РАН Фортов среди ночи позвонил директору Бауманки и дал указание расформировать мою группу, а меня уволить. Спрашиваю у зав. кафедрой – какова причина? Мнется, мычит что-то невнятное. Снова возникает фигура Фортова. А ведь он – специалист по физике плазмы, но никак не генетик. Объяснение, что причина – непонимание нужности моей работы, отпадает. Какова же она? Фортов курирует ИПУ РАН и знает о нашей работе и что меня пригласили в Канаду – показать работу квантовых генов. Показали. Нас высылают в Москву, присвоивши наши результаты и наши ноу-хау. И лазеры, что мы переправили в Торонто. В общем, Фортов – причина наших преследований. Ему-то что до нас? Вероятно, откуда-то ему скомандовали – убрать Гаряева. Откуда? Бирштейн с нашими результатами и протоколами экспериментов летал в Вашингтон… Эту цепочку могу достроить многими звеньями. Но излишне».

Получается странная история: все результаты многолетней работы Гаряева переправили за границу, а самому ученому в России запретили продолжать исследования?!

Гаряев был смелым первопроходцем, таким, как он, уготована не самая лучшая участь. На родине его травили, называли псевдоученым, его исследования не финансировались как «лженаучные». Вместе с тем его трудами и практическими разработками спешно пользовались в развитых странах. Это весьма типично, выдающиеся умы и их идеи выманиваются за границу, и там используются. П.П. Гаряев был номинирован на Нобелевскую премию в 2021 году в области медицины, документ датирован 20 октября 2020 года. А 17 ноября 2020 года выдающегося ученого не стало.

Хондзё является членом Японского общества иммунологии и занимал пост его президента с 1999 по 2000 год. В то же время он является почетным членом Американской ассоциации иммунологов. В 2017 году он стал заместителем генерального директора и почетным профессором Института перспективных исследований Киотского университета (KUIAS)

В 1992 году Хондзё обнаружил на поверхности Т-лимфоцитов (клеток иммунной системы) молекулу белка PD-1, который раковые клетки блокирует, становясь «невидимым» для иммунных клеток. На основе этого открытия были разработаны лекарственные антитела, которые не дают раковым клеткам блокировать PD-1 и тем самым возвращают организму возможность распознавать и уничтожать злокачественные опухоли.

Идею, что иммунитет и рак могут быть как-то связаны, высказал еще отец-основатель иммунологии Пауль Эрлих. Этот исследователь предположил, что опухолевые клетки могут возникать в организме постоянно, но иммунитет блокирует их развитие. Его идеи отчасти подтвердились в 1950-х годах, когда оказалось, что переливание крови от пациентов, у которых меланома (рак кожи) ранее спонтанно исчезла, может спровоцировать такую же регрессию у пациента, получившего кровь. Исследователи пошли дальше и попробовали пересадить меланому между двумя пациентами, чем добились регрессии опухолей у обоих. Со временем идеи Эрлиха легли в основу целой теории иммунного надзора над опухолью.

Дело в том, что практически все клетки нашего тела в обязательном порядке сообщают иммунитету обо всех белках, которые они содержат. Этот «иммунологический паспорт» расположен на поверхности клеток и состоит из белков главного комплекса гистосовместимости (MHC), в которых как в тисках зажаты небольшие аминокислотные цепочки – пептиды. Эти фрагменты вырезаются из всех белков, присутствующих внутри данной клетки. Специальные клетки – Т-киллеры – постоянно «ощупывают» эти белковые комплексы и, когда клетка начинает производить что-то странное, убивают ее. Поэтому практически все опухоли так или иначе умеют контролировать иммунный ответ и избегать его.

При той всеобъемлющей защите, которую обеспечивает нам иммунитет, кажется невероятным, что какие-то опухоли все-таки могут развиваться в организме. Особенно подобные меланоме, которая выделяется среди опухолей наиболее сильным искажением «иммунологического паспорта». Многие опухоли просто «набиты» иммунными клетками, которые почему-то их не атакуют. Должны существовать механизмы, позволяющие таким новообразованиям избегать иммунного надзора.

В своей речи после вручения Нобелевской премии Т. Хондзё сказал: «Название моей лекции отражает не только мой вклад в лечение рака, но и то, что всем нам повезло обладать приобретенным иммунитетом, иначе иммунотерапия раковых опухолей была бы невозможна».

Хондзё отметил, что идея иммунотерапии опухолей появилась еще в 1970-е, но многие попытки разработать ее долго не приводили к успеху. До открытия механизмов подавления активности иммунных клеток опухолью ученые работали в следующих направлениях: вакцинация больных неоангтигенами опухолей, активация Т-клеток пациента in vitro и введение цитокинов.

Американская биофармацевтическая компания Medarex спонсировала выпуск препарата «Ниволумаб» – антител к PD-1 – для клинического применения. Тасуку рассказал об их клинических испытаниях в Японии: «На небольшой выборке мы испытывали антитела на пациентках с устойчивым к препаратам платины раком яичников… Особенно нас удивил случай женщины, очень быстро ответившей на терапию, опухоль которой исчезла. После года лечения ремиссия продолжалась еще 4 года… То есть в отсутствие лечения состояние сохраняется».

Ниволумаб также демонстрировал лучшие результаты, чем классический химиотерапевтический препарат дакарбазин. В последние годы показано, что препарат эффективен против множества типов опухолей вне зависимости от происхождения, для которых характерно большое количество мутаций.

Лауреат выделил следующие преимущества терапии антителами к PD-1: «…мало побочных эффектов, так как терапия не действует на обычные клетки; возможность лечения большого количества опухолей; продолжительный эффект после прекращения терапии».

В своей речи при вручении Нобелевской премии Хондзё сказал: «Мы находимся в точке, в которой мы открыли аналог пенициллина для рака», и прокомментировал: «Несмотря на то, что пенициллин не смог вылечить все инфекционные болезни, он положил начало целому поколению антибиотиков, навсегда изменивших медицину, оставив большинство ранее смертельных инфекций в прошлом…Сейчас усилия все больших людей направлены на разработку иммунотерапии рака… И когда-нибудь, я не знаю, может быть в 2030-м, рак не исчезнет, но будет контролироваться иммунотерапией. Он может стать одним из хронических заболеваний. Если у вас будет опухоль, она не будет расти, – это норма. Это особенно актуально для пожилых людей: они могут сохранить качество жизни».

Ключевые игроки на мировом рынке ИИ в медицине следующие:

IBM Watson Health является одним из ведущих игроков в области ИИ в медицине. Их система Watson способна анализировать огромные объемы медицинских данных и предоставлять врачам рекомендации по лечению.

Google Health активно развивает технологии ИИ для медицины. Один из их проектов – DeepMind Health, который использует машинное обучение для анализа медицинских изображений. Microsoft Healthcare активно работает над проектами, связанными с телемедициной и удаленным мониторингом пациентов.

Российские компании и проекты в области ИИ в медицине:

СберЗдоровье – один из ведущих российских проектов в области ИИ в медицине. Они разрабатывают решения для телемедицины, которые позволяют пациентам получать консультации врачей онлайн. Например, их система использует ИИ для предварительного анализа симптомов и предоставления рекомендаций по дальнейшим действиям.

Botkin.AI занимается разработкой ИИ-решений для диагностики заболеваний на основе медицинских изображений. Их технологии помогают врачам выявлять рак легких, молочной железы и других органов на ранних стадиях. Например, их система может автоматически анализировать рентгеновские снимки и КТ-сканы, что позволяет значительно сократить время на постановку диагноза.

VisionLabs разрабатывает ИИ-решения для анализа медицинских данных и изображений. Их технологии используются для диагностики различных заболеваний, включая диабетическую ретинопатию и глаукому. Например, их система может автоматически анализировать снимки глазного дна и выявлять признаки заболеваний, что позволяет врачам своевременно начинать лечение.

Что мы ожидаем в будущем от ИИ в медицине:

Во-первых, – персонализированная медицина. ИИ позволяет анализировать генетические данные пациентов и разрабатывать индивидуальные планы лечения. Например, системы ИИ могут предсказывать, как пациент отреагирует на определенные лекарства, что позволяет выбирать наиболее эффективные методы лечения. Персонализированная медицина также включает в себя использование ИИ для анализа данных о пациентах и предсказания вероятности развития различных заболеваний. Например, системы ИИ могут анализировать данные о пациентах с сердечно-сосудистыми заболеваниями и предсказывать вероятность развития инфаркта или инсульта. Это позволяет врачам принимать превентивные меры и разрабатывать индивидуальные планы лечения для каждого пациента.

Во-вторых, – телемедицина и удаленный мониторинг. Системы ИИ могут анализировать данные, полученные от носимых устройств, и предоставлять рекомендации по здоровью в режиме реального времени. Например, ИИ может отслеживать уровень сахара в крови у диабетиков и предупреждать их о необходимости принять меры. Телемедицина также включает в себя использование ИИ для анализа данных о пациентах и предоставления рекомендаций по лечению. Например, системы ИИ могут анализировать данные о пациентах с сердечно-сосудистыми заболеваниями и предсказывать вероятность развития инфаркта или инсульта. Это позволяет врачам отслеживать состояние пациентов в режиме реального времени и предоставлять рекомендации по лечению.

Роботизированные ассистенты. Такие ассистенты на основе ИИ становятся неотъемлемой частью медицинской практики. Они помогают врачам в проведении операций, обеспечивая высокую точность и минимизируя риск ошибок. Например, роботизированные системы могут выполнять сложные хирургические процедуры с минимальным вмешательством человека.

Роботизированные ассистенты также используются для автоматизации рутинных задач, таких как анализ медицинских изображений и данных о пациентах. Например, системы ИИ могут автоматически анализировать рентгеновские снимки и КТ-сканы, что позволяет врачам быстрее и точнее ставить диагнозы. Это значительно ускоряет процесс диагностики и лечения, а также уменьшает вероятность ошибок.

ИИ в медицине постоянно продолжает развиваться и открывает новые возможности для улучшения качества медицинской помощи. В будущем мы можем ожидать еще более значительных достижений в этой области.

Ингибиторы контрольных точек дают хорошие результаты при меланоме: после терапии многие из пациентов с этим видом рака живут несколько лет без всяких признаков заболевания. Хотя эти препараты, как правило, применяются на продвинутых стадиях рака, 30 % пациентов с меланомой демонстрируют значительное сокращение размеров опухоли, а 5 % – полную ремиссию.

К этой небольшой и самой счастливой группе относится бывший президент США Джимми Картер, который не только получил диагноз «меланома», но и услышал от врачей, что метастазы уже обнаружены в печени и в мозге.

В декабре 2015 года Картер объявил о том, что после курса пембролизумаба МРТ мозга не обнаружила ни старых, ни новых раковых образований. Несмотря на болезнь и преклонный возраст, он еще долго жил и был весьма активен. И, что приятно, он выступал за ослабление политической напряженности между нашими странами. Джимми Картер скончался 29 декабря 2024 года у себя дома в Плейнсе (штат Джорджия) в возрасте 100 лет.

Так нобелевский лауреат в области медицины 2018 года спас от рака нобелевского лауреата премии мира за 2002 год. Однако надо отметить, что ервой теперь все меньше выписывают, отчасти из-за значительных побочных эффектов.

И как оказалось, интуиция не подвела ученого. Ген действительно оказался уникальным. Когда в клетке все в порядке, то и сам ген, и его белок как бы «молчат», бездействуют. Хотя по команде гена белок и рождается, но тут же разрушается.

«Все меняется, когда на организм начинается атака – сильные стрессы, сбои в работе каких-то внутренних систем клеток, а самое страшное – ошибки в геноме, и появление предраковых клеток, – объясняет Петр Чумаков. – В ответ на эти атаки белок P53 кардинально меняет свое поведение – перестает разрушаться. Он накапливается и побуждает потенциально раковые клетки, возникшие в результате мутаций, к самоубийству».

Но в начале научной работы, 40 лет назад, все это было еще неизвестно. Для выяснения функции гена ТР53 вначале требовалось его выделить, чтобы затем проводить молекулярно-генетические исследования. В условиях жесточайшей конкуренции с коллегами из США, Англии, Японии и Израиля Петру Чумакову с коллегами удалось выиграть эту гонку, выделить ген ТР53 и расшифровать его структуру. Впервые в мире это сделали и подтвердили наши ученые.

«В 1982 году мы опубликовали об этом статью в российском журнале, – вспоминает Петр Чумаков. – Сознательно не стали посылать ее в зарубежный журнал, потому что по опыту уже знали – там прочитают и быстренько повторят тоже самое, а наш материал притормозят. Эта публикация позволила нам отстоять приоритет в этой области».

Вскоре в работы по выяснению функций гена ТР53 включились тысячи исследователей из многих стран, и к началу 2000-х он стал наиболее изучаемым геном человека. Сегодня благодаря работам Петра Чумакова наука знает, что белок P53 занимает первую линию защиты против возникновения рака. Кроме того, его команде удалось выявить другие «таланты» гена. В частности, он участвует в адаптации организма к меняющимся условиям. Например, при физиологических нагрузках способствует оптимизации обмена веществ, защите генома от мутагенных воздействий, тем самым снижая угрозы злокачественного перерождения.

Ну а если все же этот ген по тем или иным причинам не смог справиться с начинающимся размножением раковых клеток? На такой случай в лаборатории Петра Чумакова сейчас разрабатываются так называемые онколитические вирусы, которые избирательно убивают опухолевые клетки, не повреждая нормальные. Можно без преувеличения сказать, что действие таких вирусов направлено непосредственно на причину болезни, а следовательно, дальнейшее развитие этого научного направления сулит настоящий прорыв в решении проблемы рака.

По словам ученого, такую онковакцину можно будет применять для лечения разных видов рака. Сейчас ее будут испытывать на пациентах с глиобластомой – опухолью головного мозга, которая чаще всего приводит к летальному исходу. Возможно, препарат сработает и на других формах онкологии, но впереди еще предстоит длительная стадия испытаний.

«ЭнтероМикс» – это перспективная российская терапевтическая вакцина против рака (онковакцина), основанная на комбинации нескольких вирусов. В отличие от обычных профилактических вакцин, онковакцины применяются для лечения уже имеющихся опухолей, чтобы мобилизовать иммунную систему на борьбу с раком. Разработка «ЭнтероМикса» завершила полный цикл доклинических испытаний и перешла к исследованиям на людях, вызывая большой интерес у пациентов и специалистов во всем мире.

Вирусная онковакцина «ЭнтероМикс» выпускается в виде раствора с вирусными частицами. Препарат хранят замороженным и перед применением вводят пациенту различными способами – внутривенно, непосредственно в опухоль либо с помощью клеточных «носителей». Происходит внедрение вируса в опухолевую клетку, которое работает по принципу «троянского коня»: вирус заражает раковую клетку и помогает иммунной системе распознать опухоль и отличить ее от здоровых тканей.

Разработкой «ЭнтероМикса» занимаются российские научные организации. Вакцина создана в сотрудничестве ФГБУ «НМИЦ радиологии» Минздрава России (Национальный медицинский исследовательский центр радиологии) и Института молекулярной биологии им. В.А. Энгельгардта Российской академии наук (ИМБ РАН). Задействован в проекте академик РАН Андрей Каприн – главный онколог Минздрава РФ и генеральный директор НМИЦ радиологии, а научным руководителем является вирусолог Петр Чумаков (ИМБ РАН), продолжающий исследования своей матери Марины Ворошиловой, открывшей онколитические свойства некоторых непатогенных энтеровирусов. Название «ЭнтероМикс» отражает суть препарата – смесь энтеровирусов, о способностях которых излечивать опухоли впервые стало известно из работ М. Ворошиловой еще в 1970-х.

Напомним, в феврале 2024 года президент России Владимир Путин заявил, что наша страна «вплотную подошла» к созданию вакцин от рака. В начале июня 2024-го министр здравоохранения РФ Михаил Мурашко рассказал, что вакцины проходят доклинические испытания. ТАСС со ссылкой на материалы арбитражного апелляционного суда писал, что уникальный российский препарат от рака уже тестируют на добровольцах.

Когда человек находит свой «икигай», то каждое пробуждение утром становится радостью и сопровождается здоровым нетерпением поскорее приступить к своим делам. А вечерний отход ко сну воспринимается, как возможность дать полноценный отдых телу и уму, чтобы завтра продолжить любимое занятие.

Каждый час человека, нашедшего свой «икигай», наполнен смыслом и спокойствием. Ведь тогда вы понимаете, почему совершаете определенные действия, зачем вам требуется эта работа и почему нет необходимости в лишних вещах или деньгах. Вы ощущаете себя нужным и полезным обществу, вы видите свой прогресс и в любом возрасте оказываетесь полны сил.

Житель Окинавы умеет наслаждаться приятными мелочами вроде неспешной чайной церемонии, наблюдения за случайной птицей в небе, звуком детского смеха у соседей. У жителей Окинавы нет самоцели стать долгожителями. Они просто и не могут иначе: ведь человек жив, пока он нужен.

Как найти свой «икигай»? Кен Моги подробно отвечает и на этот вопрос. Готового рецепта не существует, потому что каждому нужно рассмотреть собственную жизнь со всех ракурсов. Для этого надо провести индивидуальный анализ и ответить на следующие вопросы:

1. Что вы любите делать? Не останавливайтесь на паре примеров, когда начнете писать. Вы не сразу вспомните то, что постепенно будет выходить из подсознания. Возвращайтесь к этим записям, добавляйте новое. Пока не отметите жирным то, что особенно нравится.

2. Что вы умеете делать? Перечислите по возможности все. Даже если это относится к очень разным сферам.

3. За что вам платят? Тут вы можете написать и то, за что получаете зарплату/доход в данный момент, и то, за что вам когда-либо в жизни вообще давали деньги. Постарайтесь вспомнить по максимуму.

4. Что нужно людям? Перечислите тут все действия, которые приносят радость вашим близким, родным, знакомым и чужим.

Когда будете писать ответы по каждому пункту, то не сверяйтесь с предыдущими. Ответьте для себя предельно честно по каждому этапу. А затем берите эти листы и ищите точки соприкосновений. И в сердцевине будет найден ваш «икигай».

Это дело может занять у вас не один день и даже не один месяц. Но зато в том случае, если удастся найти свой «икигай», жизнь обретет совершенно новые краски.

Вот еще несколько секретов из книги К. Моги.

Начинайте с малого. Не стоит сразу бросаться в то, чтобы создать шедевр или радикально поменять образ жизни. Но вполне можно впустить какие-то мелочи, из которых и будет складываться мечта. Например, вставать утром раньше, пить воду вместо утреннего кофе, выделять 5 минут на пробежку, целовать супруга перед каждым прощанием.

Освободите себя. Большинство из нас живет по принципу: «А что другие скажут?» Потому что никто не хочет быть хуже и любое ваше благое начинание может быть встречено изрядной долей скепсиса, насмешек и вопросов из серии: «Да брось ты, зачем тебе это надо? Пошли лучше выпьем. Будь проще». На самом деле так люди пытаются удержать вас на своем уровне. Попробуйте прислушаться к своему «внутреннему ребенку». А он есть в каждом. Посмотрите на маленьких детей: они не думают о том, что случайный прохожий осудит их за слишком радостный смех или за желание попрыгать в луже.

Радуйтесь мелочам. Не ждите, что под окно подъедет «порше», перевязанный подарочной лентой, или путевка на Бора-Бора будет с утра лежать рядом с чашкой кофе от любимого мужа. Вы можете ходить? Это здорово! В окне заметили пролетающие яркие осенние листья? Какое чудо! Удалось заварить такой ароматный чай? Насладитесь этим мгновением.

Будьте здесь и сейчас. Или хорошо там, где нас нет? В поисках счастья не обязательно отправляться в путешествия или вздыхать по тем давним временам, когда вы были беззаботной студенткой. Живите тем, что имеете в данный момент.

Пара моих собственных примеров для иллюстрации.

Вспомним историю жизни Монферрана. Если вы читали «Собор» Измайловой, то наверняка тоже были впечатлены его сложной жизнью. Какие только трудности, какие только испытания он не прошел! Он отличался исключительной жизнестойкостью. И всегда умудрялся снова выплывать на поверхность. Не заражался смертельными болезнями во время эпидемии. Не сгибался под гнетом самых важных персон страны. Не бросал свое дело, даже когда все вокруг вставляли палки в колеса.

Но как только дело всей его жизни, его 40-летний труд – Исаакиевский собор был построен, то человек «сгорел» за считаные дни. И завершил свой путь, словно собор был единственной миссией этого талантливого архитектора. Был потерян смысл, было ощущение «завершенности». Он потерял смысл жизни, свой «икигай».

Я могу привести и другой пример из моей врачебной практики. Пришел ко мне на прием пациент, швед, которому уже почти 100 лет. Жалуется на небольшое недомогание, я выписала рецепт и, конечно, спросила: «Что вы делаете, что так долго живете и все еще активны и жизнерадостны?» Его ответ: «У меня старенькая жена, ей уже 96 лет. Я ее очень люблю и каждый день встаю с мыслью, что я должен быть здоров и силен ради нее. Ради того, чтобы ухаживать за ней. Она, к сожалению, больна, не может ходить, сидит в инвалидном кресле. Но ведь я ее люблю и ради нее стараюсь каждый день просыпаться и жить». Это – его «икигай».

Всплывает в памяти и еще одна жизненная история, рассказанная нам писателем Валентином Распутиным. В маленьком поселке лежит на смертном одре старая женщина. Она уже попрощалась со всеми и тихо уходит. Но тут вбегает соседка и кричит, что трактором переехало ее дочь, которая тут же, на поле, и скончалась. Тень мысли, осознание страшной потери и ее последствий пробегает по лицу умирающей. Что же будет с ее еще маленькой внучкой? И тут непонятным образом она открывает глаза, садится на постели и спускает с ложа ноги. И живет еще несколько месяцев, пока не находит добрых людей, которые могли бы позаботиться о ее внучке. И тогда уже снова спокойно ложится и умирает. Это тоже «икигай», который поднял ее со смертного одра.

Все эти примеры – лишь небольшая иллюстрация к тому, что человек жив, пока чувствует, что он нужен. Вот это и есть «икигай». Спасибо Кену Моги, который нам его разъяснил и показал дорогу к истинному долголетию.

Процедура по пересадке была выполнена как часть экспериментального исследования для выработки механизма трансплантации полового члена, которая смогла быть произведена в рядовой южноамериканской больнице. В Южной Африке из-за особенностей общества на такие операции большой спрос: здесь, вероятно, самая высокая частота ампутаций пениса в мире. Местными племенами считается, что молодой человек не стал полноправным представителем мужского пола, пока не прошел особый обряд посвящения – обрезание. Проводятся обряды в антисанитарных условиях и часто приводят к потере крови, сепсису и гангрене. По самым скромным оценкам, в ЮАР проводят 250 частичных и полных ампутаций пениса ежегодно.

Так, именно в стремлении стать мужчиной из-за традиционных обычаев представители мужского пола навсегда теряют свое мужское достоинство – а иногда и жизнь. Пациенты, перенесшие успешную пересадку пениса, единодушны в своем мнении: половой орган необходим им для нормальной жизни.

Собственно говоря, эта операция была не первой. В 2006 году в урологическом отделении военного госпиталя Гуанчжоу Китайской Народной Республики была выполнена подобная операция. Операцию провела группа из 11 хирургов под руководством Вей-Ли Ху. Пациентом стал 44-летний мужчина, потерявший большую часть пениса в результате несчастного случая, донором полового члена стал 22-летний молодой человек с констатированной смертью головного мозга. Операция прошла успешно, но в результате нее пациент получил психологическую травму, и через 15 дней по его настоянию пересаженный пенис пришлось удалить. Однако в этом случае нормальное функционирование пересаженного органа не удалось доказать.

Позднее профессор ван дер Мерве повторил свой успех и провел вторую удачную трансплантацию пениса 40-летнему пациенту, потерявшему половой член за 17 лет до этого. Мужчину доктор описал как «одного из самых счастливых пациентов, которых мы видели в нашей палате». В этом случае донор был белым, реципиент – черным. Чтобы сровнять цвет, спустя несколько месяцев после операции новый орган пришлось покрыть медицинской татуировкой.

Эта операция может помочь и тем людям, которые лишились пениса из-за развития злокачественного новообразования в эректильной ткани. Пересадку также может выбрать пациент с тяжелой эректильной дисфункцией, возникшей вследствие побочных эффектов от употребления лекарств. Позднее была проведена еще одна операция такого рода, через полгода один из южно-африканских пациентов сообщил, что зачал ребенка.

В США быстро подхватили это новшество и провели подобную операцию в Медицинской школе университета Джонса Хопкинса. В марте 2015 года американские хирурги сообщили об успешной трансплантации пениса и мошонки. До того и в Китае, и в ЮАР производились пересадки только пениса.

Трансплантация была произведена американскому военному, потерявшему гениталии во время войны в Афганистане. Бригада из девяти пластических хирургов и двоих хирургов-урологов 26 марта провела 14-часовую операцию, во время которой пациенту пересадили пенис, мошонку (без яичек) и часть брюшной стенки. По сообщению «Нью-Йорк таймс», врачи удалили яички из донорской мошонки по этическим соображениям. В противном случае дети, которых смог бы зачать пациент, генетически были бы не его, а умершего донора. Поэтому биологических детей у пациента не будет.

Врачи пояснили, что орган можно было бы реконструировать из тканей с других частей тела пациента, но тогда, чтобы восстановить эректильную функцию, понадобился бы протез. К тому же в этом случае риск возникновения инфекции намного выше. По словам хирургов, это первая операция по трансплантации такого масштаба. Врачи считают, что у пациента восстановится эректильная функция и он сможет мочиться стоя. Но должно пройти какое-то время, прежде чем произойдет восстановление нервной ткани.

Газета «Нью-Йорк таймс» отмечает, что пациент, который до операции чувствовал себя «отторгнутым из отношений» и который «долгое время страдал, глядя на себя как на мужчину», сейчас «чувствует себя целым».

Возможно, в обозримом будущем пациентам смогут пересаживать не только донорские пенисы, но и органы, выращенные в лаборатории. Около 10 лет назад американские хирурги из Института регенеративной медицины университета Уэйк-Форест пересадили 12 кроликам выращенные пенисы. Четверо из них зачали потомство. Правда, для трансплантации людям биоинженерные органы пока не годятся.

Мужчины-бойцы не хотели подвергать девушку риску, не стали отправлять 22-летнюю девчонку на передовую и поставили ее вести учет медикаментов. Но сама Ромашка считала, что она может принести значительно больше пользы на передовой, оказывая помощь раненым. Она хотела помочь тем, кто ежесекундно рискует своей жизнью. Ведь испокон веков задача медиков на фронте – быстро оказать раненому первую помощь и доставить в госпиталь. Она сумела убедить всех, и все-таки оказалась на передовой. Поначалу раненых было не так много. Но в декабре при отступлении на Сватовском направлении завязались тяжелые бои, наши отряды стали нести большие потери. Тогда Ромашка провела без сна трое суток, эвакуируя солдат. На своих плечах с поля боя медсестра, хрупкая, невысокого росточка, выносила раненых бойцов, оказывала первую помощь, а потом везла их в госпиталь. «Раненые поступали беспрерывно, все подвалы ближайших домов были заполнены. В эти дни мы эвакуировали около 150 человек», – поделилась она.

Ее ранило зимой под Авдеевкой. На четвертые сутки штурма украинские военные усилили обстрел. В момент перевязки военного над Яной зависла «птичка» – дрон с миной. От взрыва два оплавленных осколка зашли под плиту бронежилета, задев внутренние органы. Не отвлекаясь на боль, она смогла вместе с помощником эвакуировать раненого в безопасное место. И потом сама попала в госпиталь.

После ранения и лечения в госпитале отправили в отпуск. Близкие вспоминали, что свой последний отпуск Яна провела в приподнятом настроении. Ей снова пришлось посетить врачей: ранение и контузия от разорвавшегося в 15 метрах артиллерийского снаряда под Артемовском ослабили здоровье, но при этом от нее исходила неимоверная жадность к жизни. Яна делилась своими планами: хотела устроиться в больницу в Мариуполе, возможно, продолжить обучение – поступить в военно-медицинский институт…

А после ранения и отпуска медсестра «Ромашка» снова вернулась к своим товарищам на передовую. Чувствовала, что ее место здесь. Бойцы, действительно, заботились о ней, дружно дарили торты и цветы, старались хоть как-то скрасить ее быт. Но 16 сентября 2023 года случилось несчастье: несшийся среди белого дня по трассе автомобиль засек украинский оператор БПЛА и не преминул сделать его своей целью. Дрон-камикадзе влетел в лобовое стекло эвакуационного автомобиля, в котором Ромашка возвращалась с прифронтового госпиталя, от удара она и водитель погибли на месте.

Яна Кошина не ушла бесследно, она осталась в памяти многих людей. Член Союза писателей и профессиональный военный Анатолий Жарский по материалам «Российской газеты» написал о Яне стихи, а его сын Владимир переложил слова на музыку. Из этого родилась песня «Позывной Ромашка» которая исполняется группой «Брызги»:

Бойцы СВО тоже складывают о ней стихи. Пусть они немудреные, но зато в них много души и чувства. Евгений Карасев написал стихотворение «Позывной Ромашка»:

Яну похоронили в городе Сафоново Смоленской области, где располагается участок для бойцов СВО. О ней снят документальный фильм. Кроме того, отечественная разработка для глушения FPV-дронов противника названа ее именем – «РЭБ Ромашка». Военные уже проверили ее в деле. Различные модификации устройства используются на всех видах тяжелого транспорта, его зона действия достигает 500 метров.

В послужном списке наград Яны Кошиной – медаль «За отвагу» и орден Мужества, который так и не успели вручить. Посмертно ее представили к ордену «За заслуги перед Отечеством» II степени (с двумя мечами). Вечная память Ромашке!