Фракийская равнина простирается к югу от гор. Лишь кое-где, как букеты, зеленеют на ней сохранившиеся рощицы. Весной они не выделяются среди зелени нив, но летом привлекают и ласкают глаз, как настоящие оазисы, посреди желтого, словно песчаная пустыня, моря колосящихся нив.

Там, в этих зеленых оазисах, летом спасаются от жары и люди, и животные, и птицы. Там цветут яркие цветы, летают пестрые бабочки, а птицы выкармливают птенцов.

В двух часах пути отсюда, параллельно горам, протянулась длинная зеленая лента, которая поворачивает на юго-восток и исчезает где-то вдали. Это несет свои воды река Сузлийка. Вода и зелень заключили союз навеки: зелень защищает воду от знойного солнца, а вода поит жаждущие влаги корни деревьев.

Таковы эти места теперь, а когда-то вместо скудной зелени здесь шумели дремучие леса. Лозы дикого винограда обвивались, как змеи, вокруг стволов могучих дубов, достигали ветвей, и их зеленые листья отражались в тихих водах реки. Эти леса называли асмалык — от турецкого слова асма, что значит виноградная лоза. На широких полянах росли высокие травы, в которых укрывались звери, а по весне высиживали птенцов лысухи и дикие утки.

К югу простирались поля, пересеченные более редкими невысокими лесами. Там раскинулись поместья турецких беев и маленькие христианские деревушки с низенькими глинобитными домиками, огороженными плетнем дворами и загонами для скота. Невелики были пастбища, зато стада — многочисленны. По ночам равнина оглашалась звоном бубенцов и лаем лохматых сторожевых собак.

И люди тогда были другими — высокими, статными, неторопливыми. Зимой и летом головным убором им служили черные бараньи шапки. В своих сильных руках они держали толстые палки, целиком вырезанные из корней кизила с шаром на толстом конце и с железным крюком, вставленным в тонкий конец. А широкую верхнюю одежду, защищавшую их весной и летом от дождей, осенью и зимой от ветра и снежных бурь, они обычно носили с собой, перекинув через левое плечо. Платье их шилось из грубого черного домотканого сукна. На ногах у них были постолы и белые онучи, перевязанные черными веревками из козьей шерсти. Но самым примечательным в их одежде был широкий кожаный пояс, который одевался поверх красного кушака, — теперь такие пояса можно увидеть лишь в лавках старьевщиков да в музеях старины. В пяти отделениях этого пояса, украшенных желтыми медными пуговицами и расположенных одно над другим, лежало все, что могло потребоваться им и днем, и ночью. В двух самых нижних лежали пастушеские принадлежности и огниво для трута; повыше — блестели пять колен кавала[1], заткнутого орлиным пером; в четвертом отделении торчал широкий стальной кинжал, а в самом верхнем — посеребренная ручка двухцветного кремневого пистоля. С левого плеча к бедру спускалась продолговатая сумка из цельной дубленой кожи козленка, с костяными украшениями и длинной бахромой с нанизанными на нее синими, желтыми и красными бусинами.

Вот как выглядели эти люди. Издалека они походили на воинов, закованных в броню. Наверное, поэтому-то так тяжела была их поступь. Нетороплива и тяжеловесна была их речь, суровы и неподвижны — лица. Но всего тяжелей был их холодный, неприязненный взгляд из-под нависших бровей. Лишь песня кавала звучала тихо и нежно, да упоительно звенели бубенцы пасущихся стад, да оглушительно гремели выстрелы из двуствольного кремневого пистоля.

По эту сторону реки лежали села, поместья беев, нивы, поля — здесь хозяином был человек. А по ту сторону шумел зеленый лес, в котором летали бабочки, пели птицы, цвели цветы — там властвовал волк и его верная подруга — волчица, подчас гораздо более дерзкая и опасная, чем сам волк, потому что на ней лежала тяжелая ответственность создать и сохранить род.

Однажды прохладным утром, в первые дни марта, к реке откуда-то прибежала волчица, потная и усталая. Лапы ее были в грязи, а острая морда до самых ушей была вымазана свернувшейся кровью. Она вошла в холодную воду и с жадностью принялась лакать, потом вылезла на берег и улеглась на брюхо в мягкой траве.

Бока ее все еще подрагивали от усталости. Она положила голову на передние лапы, застонала, зажмурилась. Потом открыла глаза, слизала с себя грязь, и кровь, легко поднялась на упругие, как стальные пружины, лапы и навострила уши. Не выслеживает ли ее чей-нибудь скрытый глаз, не послышатся ли коварные вражьи шаги? Она готова была биться насмерть, нападать, убивать… Но лес был глух и спокоен. Лишь тихонько поскрипывали ветки дуба да высоко на дереве щебетала рано проснувшаяся птичка. Но вот она взмахнула крыльями и исчезла. Вокруг стало еще безмолвней.

Волчица успокоилась. Она опустила хвост, наклонила голову, обошла огромный ствол дуба, обнюхивая землю, и остановилась с солнечной стороны между двумя корнями. Они далеко выдавались из земли, толстые и черные; их основания сходились в одной точке, расклонялись оттуда и образовывали что-то вроде навеса с глубоким пространством под ним. Волчица стала между двумя корнями, поковыряла землю, обнюхала ее, огляделась и ловко начала рыть обеими передними лапами. Она рыла землю, останавливалась, прислушивалась и продолжала с удвоенным усердием.

Вскоре между корнями под стволом дерева образовалась широкая яма, которая поглотила волчицу до половины. Вырытая земля окружала логовище и служила своего рода защитным валом против вражеских глаз, против дождя и ветра. К полудню логовище было готово — выстлано сухими дубовыми листьями и мягкой травой, нарванной с поляны. Волчица забралась внутрь, долго укладывалась, наконец, свернулась и легла, загородив своей головой вход в логово. Похоже было, что она готовится залечь здесь надолго. Время от времени она словно стонала и обнюхивала свои бока и брюхо; глаза ее то смежались, как от тяжелой усталости, то расширялись и горели таинственным пламенем страха и страдания.

К заходу солнца стоны перешли в подавленный скулеж и глухой вой.

Так прошла вся ночь. А на утро между ее лапами копошились шесть маленьких живых мохнатых шариков. Она лежала по-прежнему свернувшись клубком и, нежно ворча, поворачивала, облизывала своих маленьких слепых детенышей и прилаживала их к своим раздувшимся от молока соскам.

В эту ночь волчица стала матерью. Теперь на нее легла тяжелая забота о шести хрупких существах, которые были для нее дороже жизни, дороже всего на свете. Она ничего бы не испугалась, никого бы не пожалела, чтобы защитить и накормить их.

Днем она бдела над новорожденными, а с наступлением темноты отправлялась на охоту, жестокую и кровавую. Под ее крепкими челюстями погибали более слабые обитатели леса, а когда не удавалось поймать их, она нападала на добычу покрупнее, грабила стада.

Прошло лето. Волчата подросли и окрепли. Их хищная природа давала себя знать день ото дня все больше и больше. Теперь они не удовлетворялись материнским молоком — им нужно было мясо, его вкус они уже знали, и запах крови был для них упоителен. Мать отощала, только глаза ее горели страшным блеском. По ночам она пробегала огромные пространства, нападала, убивала, а по утрам волчата принимали из ее окровавленной пасти теплые куски живого мяса. Улегшись на живот, она зажимала добычу между лапами, разрывала ее на куски, прожевывала их, жмурясь от наслаждения, и наполняла по очереди шесть ненасытных ртов.

Как-то поздним летним вечером в лесу встретились двое чабанов. Вернее, к чабану Диню пришел чабан Калю.

— Диню, что будем делать с этой пакостницей, видишь, она все злее становится, — сказал пришедший. Он стоял, опершись на свою кизиловую палку, приковав к земле неподвижный взгляд.

— С какой пакостницей? — поднял глаза Диню, тоже смотревший в землю.

— Я говорю о волчице! Ты что, забыл о ее прошлогодних проделках? Трех овец утащила. А вчера среди бела дня напала на мою лучшую годовалую овечку. Я пальнул по ней, но не попал. Овцу спас Каракачан.

— Наверное, она опять ощенилась где-то в этих местах. Потому и налетает, как оглашенная. Детенышей должна кормить…

— Ты опять чудишь? И в прошлом году также было. Пока выкормила их, сколько бед натворила! Ты что на это скажешь?

— Что?

— Еще ждать будем?

Диню переместил палку к другому плечу и промолвил, продолжая глядеть в землю:

— Уж не знаю… посмотрим, что будет дальше…

— Нечего смотреть! — прервал Калю, недружелюбно взглянув на собеседника. — Чего смотреть-то будешь? Приходи завтра в село. Сообщи и вашим, и нашим. Скажи и Марину, дяде Димитра. Пускай позовут еще несколько человек похрабрее. Устроим облаву. Как раз завтра суббота, а в воскресенье все свободны.

— Где ее найдешь в таком лесу, — проронил Диню, — Это волк, он прячется в самой чаще, в тенистых местах.

— Ха! Я, слава богу, похитрее ее, знаю, где она, — в асмалыке она прячется. Там я ее и накрою. Пускай они только придут и помогут. Да скажи, чтобы взяли с собой жестянки для шума.

— А собаки?

— Достаточно наших. Одного Каракачана хватит. Другие не посмеют. Их ли это дело — травить волка!..

Диню выпрямился, почесал голову под меховой шапкой и проговорил безучастно, словно думая о другом:

— Ладно, схожу, поговорю с ними, но ты будешь в ответе, если людей зря прогоняем…

— Об этом не беспокойся, это мое дело, — криво усмехнулся Калю, вскинул на плечо палку и зашагал к своему стаду.

Действительно, через несколько дней началось что-то страшное. Весь лес был оцеплен вооруженными людьми. Два конца полукруга начинались от двух точек правого берега и сжимали обруч через дебри асмалыка в сторону реки. На поле раздавались крики людей, барабанная дробь, собачий лай и частые ружейные выстрелы. Набили много дичи, но люди искали волков, точнее — волчицу. Однако не миловали они ни зайцев, ни лисиц, ни хорьков, ни барсуков. Над лесом и между деревьями поднимались и улетали подальше стаи вспугнутых птиц.

Накануне этого дня волчица вернулась в свое логовище рано, еще до рассвета. Она продиралась сквозь чащу напролом по известным ей одной потайным тропинкам. В предрассветной мгле можно было различить, как между деревьями движется неясный призрак. Под легкое потрескивание сухих веток медленно передвигалась смутно различаемая живая масса, как будто вперед продвигались в борьбе два существа — белое и черное. Так и было на самом деле: черное — волчица, белое — насмерть перепуганная, раненая и окровавленная овца. Волчица то ловко подталкивала свою жертву вперед, то волочила ее через кусты, то несла, взвалив на свою крепкую шею.

Когда она добралась до логовища, стало светать. На востоке над вершинами деревьев трепетало красное небо, пересекаемое белыми копьями солнца. Волчица сдавила горло овце, бросила ее на землю, повернулась к дереву и издала негромкий, нежный призывный звук — ни лай, ни скулеж. Ей навстречу тотчас выскочили один за другим шестеро волчат. Они были еще сонные, смешно перескакивали друг через друга, падали то на спину, то на брюхо, но на этот раз они даже не заметили матери. Их взгляды были прикованы к добыче. Волчата набросились на живую еще овцу, взобрались на нее, один из них — самый сильный и смелый — вцепился ей в горло. Мать оттолкнула сына, нежно лизнула его влажную мордочку и сама набросилась на жертву. Страшным рывком крепких челюстей она распорола ей живот — окровавленные внутренности выпали на землю, — у овцы вырвался предсмертный стон, и глаза ее остекленели. Тут начался кровавый пир: волчица разрывала овцу на части, разжевывала, зажмурившись от наслаждения, окровавленные куски и бросала их прямо в жадные рты волчат. Они толкались, кусались, пытались сами оторвать себе кусочек и с нетерпением ждали своей очереди.

Но на этот раз пир неожиданно кончился раньше времени. В самый разгар его волчица вдруг перестала жевать, открыла глаза и подняла голову с навостренными ушами. Видно было, что она напряженно вслушивается. Но это продолжалось лишь мгновение. Потом она вскочила и с беспокойством огляделась по сторонам. Волчата тоже замерли и робко смотрели на нее. В ответ раздалось глухое рычание матери и лязг зубов. Спустя мгновение волчата, свернувшись, притаились в логове.

Сейчас уже и они услышали выстрелы, барабанную дробь и крики. Беспокойство матери возросло. Она почти бессознательно заметалась то туда, то сюда, потом остановилась, заскулила, обежала вокруг дерева и, наконец, скрылась в логовище. Но тут же волчица выскочила оттуда, прихватив зубами одного из детенышей и, испуганно оглядев лес, положила его на землю. Волчонок лежал, ничего не соображая, затем вскочил и пополз назад в логовище. За ним последовала и мать. Она сжалась, выставив голову наружу, и глядела вокруг себя горящим взглядом, время от времени зло лязгая зубами, как будто кусала невидимого врага.

Но нет — волчица чувствовала его приближение, она уже видела его. Вдруг на поляну с лаем выскочила огромная лохматая собака. В следующий миг из логовища метнулось что-то черное, послышался рев сцепившихся животных, раздался оглушительный выстрел, и в облаке синего порохового дыма из лесу выбежали двое чабанов. Раз, другой поднялись кизиловые палки, и на траве распростерлась волчица, раненая и уже лишенная силы.

Тело ее забилось в конвульсиях и вытянулось, изо рта потекла черная свернувшаяся кровь.

— Издохла! — злобно процедил один.

— Нет, еще живая, берегись! — предупредил другой, обойдя ее и оглядев со всех сторон. — Сейчас она опаснее всего: вот лежит, а может вскочить и накинуться…

— Ба, вскочит, как она теперь вскочит!

На расстоянии шага от них на задних лапах сидела собака. Она все еще не могла прийти в себя от возбуждения, облизывала свою окровавленную лапку и злобно рычала. Начали собираться люди. Они окружили волчицу, разглядывали ее, выражали свое удивление. А первые двое отправились к логову. Один из них наклонился и заглянул внутрь.

— Ага, вот они. Шестеро!

Железным крюком своей палки он вытащил одного из волчат. Волчонок сейчас же пополз назад, но чабан придавил ногой его шею. Малыш дернулся, поцарапал лапками землю, но не издал ни единого звука.

— Все они таковы: хоть прибей его, не подаст голоса. Это тебе не собака.

— Мешок! Скорее дайте сюда мешок! Марин, держи!

Молодой парень схватил волчонка за голову. Принесли мешки и засунули в них пятерых оставшихся волчат. Лес огласился веселыми криками. Победа была полной. Победил человек…

Так в то страшное утро была убита волчица-мать и пленены шесть маленьких волчат. Пятерых разобрали охотники, а одного — сильного и упрямого — того самого, которого Калю первым вытащил из логовища, он оставил у себя. Сначала волчонка днем и ночью держали взаперти в старом пустом хлеву. Калю сильно привязался к маленькому пленнику, приносил ему молоко в блюдце, учил его есть. Он часто ласкал волчонка и раскатисто смеялся — даже тогда, когда тот, рассердившись, пытался укусить его руку.

— Привыкнешь! Привыкнешь, дружок, не сердись! Не видать тебе больше леса! Наш ты теперь. Успокойся, и здесь неплохо…

Но волчонок как будто не понимал его слов и искал случая показать свои зубы. Покончив с обедом, он вырывался из рук Калю и, спрятав голову между передними лапами, спешил скрыться в самый темный угол.

Иногда Калю выводил его на воздух и играл с ним посреди двора:

— Погуляй, дружок, осмотрись! Здесь теперь твое царство.

Но волчонок стоял, расставив свои длинные, сильные лапы, и смешно мигал непривыкшими к солнцу глазами. Иногда он отправлялся бродить по двору, вызывая всеобщее беспокойство. Первыми настораживались собаки, в особенности Каракачан, — он разорвал бы волчонка на куски, если бы Калю не было рядом. Индюки с криком разбегались, как только замечали, что он приближается к ним. Гусыни крякали, а гусаки с шипением подскакивали к нему, преисполненные гнева и ужаса. Однажды вечером на него неожиданно напала молодая, только что отелившаяся корова — еще немного, и она поддела бы его на рога, но волчонок вовремя отскочил и притаился у Калю между ногами. Как будто понял, что только у него найдет защиту. Чабан радостно подхватил его на руки и прижал к груди.

— Ну что, дичок, теперь понял, кто твой самый верный друг? Веди себя смирно.

И волчонок действительно понял. Он поднял голову, — его горячее дыхание коснулось лица Калю — и, как ребенок, спрятал голову ему под мышку. Чабан прижал к себе его теплую мордочку, потом спустил его на землю и сделал шаг вперед — волчонок покорно и доверчиво двинулся следом за ним.

С этого дня между человеком и зверем завязалась молчаливая крепкая дружба.

Когда-то на окраине столицы в низине между каналом и городскими больницами, к северу — в сторону вокзала и скотобойни — расстилалась широкая открытая поляна, на которую половина города свозила свой мусор. Каждый день с утра до вечера в свежих кучах отбросов рылись бедняки — мужчины, женщины и маленькие дети. Они перерывали их вместе со свиньями, собаками и сотнями ворон и воробьев. Каждый охотился за своей добычей: животные искали пищу, а люди — выброшенное старье, на котором все же можно было заработать немного денег.

Однажды утром, в конце лета, среди этих людей неожиданно появился какой-то странный человек. Это был высокий, крупный мужчина лет под пятьдесят. Одет он был в длинный грязный сюртук, испещренный многочисленными заплатами, и с рукавами, доходящими до локтей. На голове у него была замасленная, должно быть, чужая шляпа, на левой ноге — сапог с наполовину обрезанным голенищем, а на правой — полуботинок без шнурков, одетые на босу ногу. Огромная холщовая сума висела у него на плече, спускаясь ниже колен. Но, несмотря на свое смешное одеяние, этот человек не казался смешным: в лице его было что-то сдержанное, располагающее к себе; оно походило на лицо строгого древнего пустынника. На широких плечах возвышалась крупная голова, обрамленная кудрявыми седеющими волосами, с маленьким правильным кругом плеши на темени. У него был высокий, прорезанный прямыми поперечными морщинами лоб, напоминавший вспаханное поле, широкое, словно высеченное несколькими ударами резца, лицо, обросшее густой и кудрявой бородой, окаймлявшей его подбородок правильным четырехугольником. Прямо взглянув на это лицо, можно было увидеть только нос, квадратную бороду и под крупными грубыми складками век два серых глаза, смотревших тяжело и неподвижно.

Молчаливый, сосредоточенный, не обращая внимания на окружающих людей, он обходил кучи мусора, внимательно осматривал или разрывал их своей длинной пастушьей палкой с железным крюком сверху и кольцом снизу. Все, что он выкапывал из мусора, мигом попадало в его суму: негодная обувь, оторванные подметки, консервные банки, всевозможные железные предметы, — гвозди, подковы — все, все.

К обеду, когда сборище редело, он иногда направлялся в сторону города, но чаще всего располагался тут же неподалеку под пыльными акациями вместе со своим неизменным спутником — огромной лохматой собакой. Оба приятеля укрывались под скудной тенью деревьев, человек вынимал из сумы завалявшиеся ломти хлеба, кусочки недопеченного мяса или луковицу. Он ел медленно, лениво, время от времени подбрасывая куски собаке. После еды они засыпали на голой земле, в пыли; потом исчезали в городе, видимо, для того, чтобы сбыть добычу, а к вечеру пустая сума снова наполнялась.

Кто был этот человек, откуда он взялся? Сначала многие пытались завязать с ним разговор, узнать что-нибудь от него самого, но он упорно молчал, ни на кого не глядя, словно был глух и нем. И скоро у всех сложилось убеждение, что он придурковат — особенно после того, как многие заметили его привязанность к бездомным псам. Завидев их, он останавливался, угощал их и о чем-то подолгу беседовал с ними.

Но вскоре одно происшествие рассеяло сомнения. Однажды под вечер, когда на свалке царило особенное оживление, дети подняли крик:

— Смотрите, овца, овца нашего Скучо! — кричали они со всех сторон.

Окружающие разогнули спины и огляделись: со стороны поляны бежала овца, преследуемая маленьким тощим человечком, который тщетно пытался схватить волочившуюся за ней веревку. Он падал, вставал и продолжал погоню, крича и озлобленно ругаясь тонким, женским голоском. Дети бросились наперерез овце, но она повернула в другую сторону. Там стоял человек с собакой. И вот произошло нечто неожиданное: когда животное поравнялось с ним, он ловко протянул вперед свою палку, и животное сразу остановилось, зацепившись за железный крюк. В ту же минуту подоспел маленький человечек. Ни слова не говоря, он набросился на испуганное животное и повалился с ним на землю, не переставая жестоко бить его по голове и по глазам. Человек, несколько мгновений молча наблюдавший за этой сценой, отбросил свою палку, схватил истязателя за плечи, оттолкнул его в сторону и поднял на ноги овцу. Он присел на корточки, погладил ее по глазам и стал шептать ей что-то.

— Кровопийца, — обернулся он к человечку, который только что поднялся с земли и виновато поглядывал на него. — За что ее бьешь? Разве так ходят за скотиной?

Собравшиеся вокруг люди смотрели и посмеивались:

— Что, Скучо, проучили тебя: «За что бьешь овцу?» — поддразнивал его кое-кто.

Скучо — тщедушный, с маленьким птичьим лицом, обросшим острой рыжевато-красной щетиной, босой и без шапки — виновато поглядывал своими гноящимися глазами на окружающих людей и не знал, что ответить.

— Я… я… — забормотал он, — а почему она убегает, а? Почему убегает? Разорвала веревку, — в сущности, то была не веревка, а связанные одна с другой прогнившие тряпки, которыми овца была привязана за шею, — разорвала веревку и убежала — целый день ищу ее.

— А ты стереги, как пастух, — медленно и мрачно проговорил старик, — на, возьми ее и иди…

Скучо поспешно схватил веревку и потянул ее, но овца, упершись в землю всеми четырьмя ногами, не тронулась с места.

— Подожди! Разве так гонят овцу? Эх, ты… держи посох.

Старик бросил свою палку, поднял задние ноги животного и начал подгонять его — овца быстро побежала вперед. Скучо поднял с земли пастушью палку старика и пошел за ним; собака завершала шествие.

Когда они вышли на поляну, человек выпустил овцу и проговорил, не глядя на спутника:

— Пасись, пасись, Ваклушка…

Он взял палку и, опершись на нее, встал в обычную позу пастуха с широко расставленными ногами, с грустью смотря на овцу, которая стояла опустив голову и тяжело дышала.

Овца Скучо была малорослой, грязной, тощей — кожа да кости. Скучо словно прочел мысли незнакомца и виновато проговорил:

— Она, правда, тощая, дядя, больна была, едва спас ее от смерти прошлой весной…

И он рассказал длинную историю о том, как помогал чабанам мясника Марина, как у них заболела овца, как ему подарили ее…

Смеркалось. Скучо достал из-за пояса грязную тряпку с заплесневелыми окурками, предложил их своему спутнику и повел его в корчму Мингуша.

Вдали, у железнодорожных мостов, мерцал тусклый огонек: там была корчма Мингуша — низкая кирпичная постройка, где собирались все окрестные голодранцы: рабочие соседней скотобойни и ближайших огородов, бродяги, кладбищенские нищие, беспризорные дети. Поздно ночью, одурманенные ракией и уже подружившиеся, два горемыки направились в лачугу Скучо, ведя с собой овцу. Собака бежала за ними. Скучо говорил без умолку, а старик молчал. Из многочисленных вопросов, заданных своему спутнику, Скучо получил ответ только на один — зовут его Слави. Теперь почти к каждому слову он прибавлял обращение «бай Слави», стараясь придать своему тонкому детскому голоску как можно больше нежности и ласки. Он успел уже рассказать ему, что он родом из этих мест, что отец его был зажиточным человеком, имел даже собственных овец, которых он пас когда-то; что они разорились, отец умер, а потом умерла и мать.

— Ах, мамаша, мамаша…

Скучо не мог оторваться от воспоминаний о матери. Он рассказал, как она любила его, как добра была к нему, как умерла, и из его воспаленных глаз брызнули обильные слезы, хотя мать умерла больше двадцати лет тому назад! Наконец дошли до лачуги. Скучо и здесь припомнил покойницу: если бы она была жива, как чисто и уютно было бы в его жилище, как она заботилась бы о нем!

— Но ничего, — утешил он себя, — и с тобой мы будем жить дружно, как братья, будем помогать друг другу…

С этой ночи они стали жить вместе в лачуге Скучо. Это была низенькая лачужка, стены которой представляли собой несколько рядов переплетенных ивовых прутьев, прикрытых бурьяном и соломой. Внутри было пусто. Лишь в одном углу валялись порванные соломенные рогожки, куски лошадиной попоны и куча тряпок, заменяющая подушку. А новый жилец не добавил в нее ничего, кроме еще одного вороха тряпок, палки и холщовой сумы.

Так зажили эти двое отвергнутых миром людей. Скучо проводил время в заботах о своей овце. Над этими злополучными существами — им и его овцой — висел какой-то злой рок. В ней он видел смертельного врага, который на каждом шагу стремится напакостить ему. Всю жизнь презираемый другими, битый, руганный, униженный — он видел в ней явного союзника своих оскорбителей и мстил ей со свирепой жестокостью — ей, единственному существу, над которым имел власть. Остальное время он проводил перед входом на кладбище или у кладбищенской церкви: Скучо жил милостыней. Зимой и летом он был там рядом с такими же, как он, оборванцами. Маленький, жалкий, с небритым грязным лицом и гноящимися глазами — он протягивал руку, просил жалобно, нараспев, и всегда ему удавалось тронуть людей. Во время панихид и поминовений нищие, как воробьи, налетали на подносы с освященной кутьей, толкались, переругивались друг с другом и с жадностью проглатывали подслащенное жито.

А старик весь день проводил на свалке. Люди постепенно привыкли к нему. Они видели, как он роется в кучах мусора, мрачный и молчаливый; безучастно смотрели, как он варит тухлое мясо в какой-то ржавой посудине, ест сам, угощает свою собаку и окружающих бездомных псов. Он всегда носил в суме плоскую белую бутылку с ракией, которую доставал время от времени и пил из нее медленными глотками. А потом, опьянев, снимал свой рваный сюртук, вешал его на палку и маршировал взад и вперед от корчмы до холма и обратно, бормоча что-то себе под нос, ругая кого-то и сердито размахивая рукой, или же пел охрипшим голосом.

Порой он застывал на месте, опершись на палку, и стоял так часами — молчаливый, замечтавшийся бог знает о чем. Иногда он наклонялся, собирал мелкие камушки и бросал их то в одну, то в другую сторону, бормоча что-то непонятное. Сначала люди не понимали, что это значит, но вскоре заметили, что он смотрел на разбредшихся по полю овец…

Как-то мимо него проехала подвода с большой деревянной клеткой, из которой доносился собачий вой. Внутри было около двадцати пойманных в городе собак. Старик взял палку и пошел следом за телегой. Несколько молодых работников сопровождали телегу на живодерню. Они остановили ее около корчмы Мингуша и пошли выпить. Старик приблизился к телеге и заглянул внутрь. Собаки в клетке карабкались одна на другую, кусались и визжали с вытаращенными от страха глазами. Старик с жалостью наблюдал за ними несколько минут, потом подошел и открыл клетку. Она мигом опустела: собаки разбежались в разные стороны.

А старик выпрямился, широко распростер руки, торжествуя и любуясь этой картиной. Его лицо просветлело, губы сложились в улыбку, засмеялись глаза, окруженные веселыми морщинками. Но это длилось недолго: в следующее мгновение на него обрушился град ударов. Работники жестоко расправились с ним. Несколько дней подряд в корчме и на скотобойне только и говорили об этом случае. Дети прозвали старика «собачьим царем». Но скоро эта кличка изменилась — его стали называть «Царь Слави». Это прозвище и осталось за ним.

Звездной апрельской ночью в просторном хлеву хаджи Зафира, самого богатого человека на селе, произошло важное событие: одна из молодых буйволиц принесла потомство мужского пола.

При родах помогал пастух Куно.

Когда новорожденного подняли на ноги, хаджи подошел и взял в руки еще мокрую головку буйволенка. Куно тоже наклонился над ним.

Зажгли фонарь.

— Да у него глаза разноцветные, — весело воскликнул старик, а Куно засмеялся от радости:

— Верно, хаджи, верно. Погляди: один глаз у него черный, а другой — пестрый; редко случаются такие… И на лбу белое пятнышко… смотри, смотри… Ах, ты карачакал такой, — похлопал он его по шее и по бокам.

Хаджи тоже был взволнован.

— Слушай, Куно, — торжественно заявил он, — попомни мое слово, если выживет новорожденный, выращу его и подарю селу…

Карачакал. Так в ту же ночь назвал Куно новорожденного. Домашним хаджи Зафира понравилось это прозвище. Карачакал! Казалось, никакое другое имя не подходило так буйволенку, как это непонятное им турецкое слово. Словно он с ним появился на свет.

Так и осталась за ним эта кличка.

На другой день хаджи Зафир щедро угощал друзей в корчме и так радовался, будто у него родился внук. Он еще раз повторил перед всеми свое обещание: вырастить его и подарить селу.

Две осени и две зимы прожил Карачакал в доме хаджи Зафира. Прошли крещенские холода. В конце января снег сошел, перестали дуть северные ветры, и почерневшие поля начали понемногу покрываться зеленым ковром.

Карачакала все еще держали взаперти. В темном хлеву слышалось лишь сонное сопение да равномерное позвякивание железных цепей. Только два раза в день животных выводили на водопой, но с каждым днем они все дольше задерживались во дворе.

Карачакал чувствовал, как горячие лучи солнца проникают в его молодое тело и оживляют его.

Однажды утром, когда Карачакал вместе с другой скотиной был во дворе, туда пришла группа жителей села и направилась прямо к нему. Возглавлял группу сам хозяин. Хаджи хлопнул Карачакала по шее, провел рукой по гладкой спине и сказал торжественно:

— Вот, поглядите, какой красавец. С сегодняшнего дня он ваш.

Крестьяне один за другим гладили и хвалили Карачакала.

— Куно, — обратился хаджи Зафир к тщедушному оборванному пастуху, который тоже был тут, — возьми Карачакала, с сегодняшнего дня ты будешь смотреть за ним, береги его, как своего ребенка.

Куно звонко и весело засмеялся в ответ.

— Головой своей за него отвечу; если дам хоть волоску упасть с него, пусть судит меня все село.

У пастуха была длинная, вырезанная из корня кизила палка с утолщенным шарообразным концом. Он вскинул ее себе на плечо и прикрикнул на буйвола. Карачакал покорно двинулся вперед. Сначала он не понял, что собираются с ним делать, куда хотят вести, но, дойдя до раскрытых ворот, повернул голову и остановился. Может быть, ему не хотелось отделяться от своих товарищей. В тот же миг у самых его глаз просвистела кизиловая палка и, если бы он не отклонил вовремя голову, ему пришлось бы испытать ее тяжесть. Послышался отрывистый окрик пастуха. И Карачакал пошел вперед.

На широкой площади пастуха ожидало целое стадо рогатого скота, принадлежащего селу. Карачакала подвели к нему. Он остановился в стороне и с любопытством поднял голову: никогда еще не приходилось ему видеть такого множества собратьев. Для чего их привели сюда? Куда хотят вести? Но раздался властный окрик человека, животные вздрогнули, подняли головы и покорно двинулись вперед, к полю.

Пошел с ними и Карачакал.

Звонят к обеду. Сейчас люди разбегутся по коридору, серые куртки стражников смешаются с коричневыми халатами заключенных, поднимется шум, будут раздаваться крики, ругательства. И так каждое утро, каждый полдень и каждый вечер. Немного погодя со всех четырех концов города послышатся фабричные гудки. Обед. Я знаю это время. Помню его. Всегда в этот час я невольно переношусь мыслью в наше бюро. Вижу, как тяжелыми, самоуверенными шагами выходит директор, а за ним архитекторы и служащие. Вот моя маленькая комнатка. С каким умилением я вспоминаю ее сейчас! Широкий рабочий стол с натянутыми на нем планами и приколотой вощеной бумагой; в углу — маленький столик с тушью и разноцветными чернилами, тут же линейки, циркули, копировальные перья…

Сколько раз осматривал я каждое из них, брал в руки и клал обратно. О, годы, годы! Только теперь я вижу, что были в моей жизни и счастливые, радостные дни. Правда, я был беден, работал с утра до вечера, жили мы с матерью в нужде, но все-таки жизнь принадлежала мне, у меня были свои надежды и мечты.

Отец мой умер, брат добился стипендии и уехал учиться, сестры вышли замуж и жили в провинции. Мать же не захотела разлучаться со мной. Мы сняли с ней две маленьких комнатки в полуподвале и провели там вдвоем несколько лет. Наверху, над нашими комнатами жила одна бедная женщина с единственной дочерью, болезненной девочкой-гимназисткой.

Ах, Лина, Лина! Я помню тебя еще с того далекого времени, в коротком выгоревшем платьице, в стоптанных башмаках. Ты была такая кроткая и пугливая! Когда я пытался тебя обнять, твои бледные губки начинали дрожать, глаза наливались слезами, ты готова была заплакать. Нет, ты не знаешь, какой нежностью, жалостью и раскаянием наполнялось в те мгновения мое сердце, но я никогда не осмеливался выдать своих чувств. А ты? Твои детские глаза ничего не видели, ничего не ведали. Ты думала только об уроках, о трудных задачах и длинных домашних упражнениях. И все-таки со временем молодая кровь заговорила в тебе, в глазах появился блеск, а в голосе зазвучала ласка… Помнишь ли тот жаркий июльский день? Я встретил тебя босую на лестнице: ты смутилась, испугалась и убежала наверх.

В тот день в первый раз я посмотрел на тебя глазами мужчины.

Так было, так началось. Но кому нужен был тот роковой день, который погубил нас обоих?

Мать Лины — старая больничная сиделка, перед Петровым днем взяла отпуск на два дня, чтобы приготовить дочь к празднику. Лина кончала гимназию, и нужно было сшить ей первое нарядное платье, в котором она должна была декламировать на торжестве, посвященном раздаче дипломов. Лина была радостна, увлечена и воодушевлена, как никогда. Рано утром, еще до рассвета, я слышал ее вдохновенный, восторженный голос: Лина репетировала свое выступление. Потом она уходила к подругам, возвращалась; приходили и уходили девушки. За это время я всего один раз увиделся с ней с глазу на глаз. Хотел притянуть ее к себе, но она вырвалась из моих рук и убежала, — она спешит, у нее дела… Не могу сказать, заподозрил ли я что-нибудь тогда, почуял ли что-то неладное. Может быть, но это было совсем смутно. Наступил праздник. День выдался чудесный: ночью прошел дождь, а утром прояснилось, солнце осветило город. Улицы заполнились веселыми людьми, спешившими на торжество. Повсюду видны были шумные группы юношей и девушек, которые нетерпеливо ожидали начала праздника. Направился туда и я, но, увы, мне не было весело. С самого утра в мое сердце закрались плохие предчувствия. Мне хотелось отбросить их, быть беззаботным, легкомысленным, но напрасно. Кроме того, меня мучила мысль о моем костюме — старом, поношенном. И странно, — мне кажется, что в это утро я впервые почувствовал свою бедность. Одиноко брел я по улице, как всегда сгорбившись, опустив голову и потупив глаза в землю, но чувствовал на себе презрительные взгляды прохожих — должно быть, у меня был очень жалкий и пришибленный вид. Время от времени я оглядывал толпу. Я искал Лину, но не хотел себе в этом признаться. И сердито кусая губы, повторял:

— Сегодня ты должен быть беззаботным и легкомысленным.

Перейдя площадь, я приблизился к театру. Вдруг сердце мое отчаянно забилось, ноги подкосились — я услышал позади себя знакомый голос. Обернувшись, я увидел группу девушек, которые, поравнявшись со мной, быстро прошли мимо. Среди них была и Лина, но она побежала вперед вместе со всеми, и я не успел даже поздороваться с ней. Я смотрел на девушек и видел среди них Лину в ее новом шелковом платье — всю в розовом, гибкую, стройную, подвижную — и казалось мне, что передо мной совсем незнакомая девушка. Как будто за одну ночь она выросла на несколько лет; под тонкой тканью трепетал ее молодой стан, плечи округлились, и даже походка стала самоуверенной, как у взрослой… Я смотрел на нее и недоумевал: неужели эта девушка плакала от умиления при каждом моем ласковом слове! Вот тогда-то и зародилось у меня подозрение: Лина заметила меня, когда проходила мимо, но сознательно отвела взгляд!

Публика заполнила зал. Начался концерт. Прошло несколько номеров, но я их почти не смотрел. Я ждал Лину, ждал, затаив дыхание, дрожа и дивясь самому себе: что это значит? что со мной случилось? Но вот на середину пустой сцены выбежала стройная девушка. Сердце мое сжалось и учащенно забилось — это была она. Мгновение она постояла в замешательстве, потом поклонилась и начала. Издалека через темный зал до меня доносился ее голос. Я слушал, изумленный, смотрел и не верил своим глазам. Неужели там — это розовое видение, облитое белым сиянием электричества, — была Лина! Все слушали ее с восхищением. Вокруг меня слышались восторженные возгласы.

— Ах, какая прелестная девушка… какой голос… какой талант…

Едва она закончила, в зале раздались бурные рукоплескания — все были очарованы ею. Лина смутилась и, грациозно поклонившись, убежала к подружкам, провожаемая несмолкаемым «бис». Прошло несколько минут, никто не выходил на сцену, а крики то утихали, то поднимались с удвоенной силой. Вдруг воцарилась тишина — на сцене опять была Лина, одетая деревенским парнем, с красным платком на шее, в небрежно сдвинутой набок высокой меховой шапке и с цветком за ухом. Теперь она рассказывала какую-то смешную историю на шопском[3] диалекте — легко, непринужденно. Она носилась по сцене, шутила, заразительно смеялась или декламировала с притворно-комической важностью. Публика не заметила, как окончилась довольно длинная пьеска. Новые возгласы восхищения и крики «бис, бис».

В этот день Лина властвовала над публикой. Только я стоял безмолвный и мрачный. Из головы не выходил случай на улице, мало того, теперь он приобретал для меня другой, более глубокий и трагический смысл. Там, на сцене, вместо застенчивой Лины в простеньком, поношенном гимназическом платье стояла совсем другая девушка — чужая и недоступная, и все-таки это была она. Я с болью чувствовал, что только сейчас, сейчас начинаю любить ее по-настоящему, когда, быть может, потерял ее навсегда. И эта мысль обжигала меня.

Я вышел из зала, побродил на свежем воздухе и вернулся обратно к театру. Торжество только что кончилось, и улицы заполнились людьми. Но Лину я не нашел. А так хотелось ее увидеть! Я терял рассудок, чувствовал, что перестаю владеть собой, и решил отправиться домой, чтобы подождать ее у подъезда.

Вскоре в конце улицы показалась группа девушек. Среди них была Лина. Боже мой, что же это такое? Что случилось со мной? Я дрожу, как осиновый лист… Я — перед Линой! Мне хотелось убежать, спрятаться, но ноги приросли к земле. Она приблизилась, поздоровалась — почти холодно — и чуть было не ушла. Поведение Лины еще больше смутило меня, но я сделал над собой усилие — и остановил ее. Заговорил с ней, спросил о чем-то. Она держала в руках свой аттестат, и я попросил разрешения посмотреть его.

— Ах, оставь, — ответила она сердито, — увидишь потом… сейчас я тороплюсь…

И побежала наверх по лестнице.

Я остался один у дверей, подавленный, с жалкой улыбкой на губах. Из задумчивости меня вывел голос мамы: она увидела меня со двора и теперь звала обедать. Я вошел. На столе был праздничный обед, но, молчаливо проглотив несколько ложек супа, я вышел из-за стола. Мне было совсем не до еды. Мать печально поглядела на меня, но ничего не сказала.

Я ушел в свою комнатушку и лег на тахту, курил, размышлял и, чувствуя слабость во всем теле, слушал над собой голос Лины. Она была очень весела, смеялась, шутила, прыгала и все рассказывала, рассказывала… Наверное, матери… Но когда я вслушался, то уловил и третий голос — мужской. Ах, это был голос фельдшера — верно, пригласили его на обед. Только этого не хватало!

В больнице, где работала мать Лины, служил фельдшер — человек неприятный и с отталкивающей внешностью. Маленького роста, толстый и кривоногий, с квадратной, коротко остриженной головой и глубоко вдавленным с правой стороны лбом, придававшим его лицу еще большую бесформенность, — сущий Квазимодо[4]. Мы с Линой так и звали его…

Иногда она прибегала ко мне и шептала с видом заговорщицы:

— Удираю, наверху Квазимодо; оставила его, пусть побеседует с мамой.

Лина очень хорошо передразнивала его походку, манеру говорить. Когда я бывал не в духе или молчалив, после безуспешных попыток рассмешить меня она прибегала к вернейшей: широко расставляла ноги, выпячивала грудь и спрашивала сиплым голосом:

— Ми-лая ба-рышня, много ли се-годня у вас у-роков?

И мы покатывались со смеху.

Но мать ее благоволила к фельдшеру — он получил в наследство дом на окраине города, имел верный заработок, а это было немало в глазах больничной сиделки и придавало смелости самому Квазимодо. Однажды он даже объяснился Лине в любви — сунул ей в руку записку. Она прибежала ко мне, хохоча до слез, и прочла мне ее, продолжая смеяться. Но я не смеялся. Взяв записку, я небрежно пробежал ее глазами, скомкал и сказал: «В другой раз не приноси мне, пожалуйста, таких глупостей!»

Она смущенно отодвинулась, посмотрела на меня, а потом бросилась мне на шею и, ласкаясь, стала просить прощения.

И вот этот человек сейчас был у них, обедал с ними! Я прислушивался к доносившимся до меня голосам — мать вступала в разговор редко, говорили только они двое, — и сердце мое разрывалось от муки. Неужели я ревную Лину к этому человеку? Нет, нет. Я презираю его, презираю, — а слезы душили меня…

Наконец голоса утихли, послышался шум отодвигаемых стульев, и спустя немного раздались шаги по коридору, затем по лестнице. Я вскочил и подошел к окну: из подъезда выходили он, мать и дочь.

Я тоже вышел и отправился бродить по городу — измученный, без цели и направления, лишь бы уйти подальше от этого дома, от этих людей.

Прошло несколько дней. Я не мог объясниться с Линой; она все выдумывала причины убежать от меня прежде, чем я успею начать разговор. Я терялся в догадках, сомнениях, предположениях и с беспокойством ожидал конца месяца. Тогда все выяснится, — сказал я себе. У нас была старая семейная традиция: в конце каждого месяца, получив жалование, я устраивал маленькую пирушку. Вечером мы с Линой и наши матери шли в соседний ресторанчик. Из года в год эти вечера были праздником для них и торжеством для меня. Но сейчас, чем ближе подходит этот день, тем все более тяжелые предчувствия сжимали мою душу. Я был почти убежден, что меня ожидает что-то плохое. Наконец наступил день, когда я получил жалование. Вернувшись домой пораньше, я предупредил маму, что мы пойдем в ресторан. Но наверху мать Лины встретила меня очень холодно: Лине нездоровится, они не могут принять моего приглашения. А в это время в дверях показалась Лина, прошла мимо нас и скрылась в соседней комнате, даже не взглянув на меня. Несколько секунд я стоял смущенный и растерянный, потом попрощался и ушел. Не помню, что я сказал маме, но, должно быть, она все поняла своим любящим сердцем и ни о чем не расспрашивала.

Я пошел бродить по городу и чувствовал, как пылает мое лицо. Наконец повернул обратно. Помню, что заторопился. Куда? К кому? Мысли сменялись одна другой, но мною все более овладевала ясная и жестокая уверенность в чем-то. Так я прошел мимо нашего дома, пересек улицу, потихоньку приблизился к деревянному забору садика ресторана, заглянул туда и вскрикнул бы от боли, если бы хватило силы. Там, за тем же столиком, за которым всегда сидели мы, я увидел… их с Квазимодо.

Вернувшись домой, я не окликнул маму, не стал ужинать, а заперся в своей комнате и бросился на постель — глаза были сухи, но я дрожал, как в лихорадке.

В эту ночь я написал Лине свое первое письмо. Писал и чувствовал, что в душе моей борются два человека. Один, заявляющий еще свои права на девушку, а другой — робкий, побежденный, сам отдающий в ее руки свое сердце.

Через несколько дней после этого моя мать тяжело заболела. Нужно было добывать откуда-то деньги, бегать по докторам. И все-таки я ждал, что Лина придет к нам, но она по-прежнему избегала меня. Однажды, возвращаясь из аптеки, я встретил ее. Мы заговорили о моей матери, о ее болезни, но как только Лина увидела, что я хочу переменить разговор, сейчас же прервала меня.

— Нет, нет! Оставь эти глупости! — сказала она раздраженно.

— Глупости?

— Не хочу больше, пойми.

— Но чем объяснить это?

— Чем хочешь, только оставь меня в покое…

А потом добавила уже мягче:

— Мама на меня сердится…

— А, твоя мать… — но я не успел договорить — навстречу нам шел Квазимодо, верно, поджидавший Лину, и она, протянув мне руку, быстро направилась к нему. Они встретились, поздоровались. Я прошел мимо них, не поклонившись, с поднятой головой, устремив на Квазимодо презрительный взгляд. Он оглядел меня с ног до головы; в глазах его светилось торжество, а губы кривила злорадная усмешка. Да, мы поменялись ролями — раньше я так смотрел на него!

Я написал ей второе письмо. Дав волю своему гневу и оскорбленному самолюбию, я теперь уже открыто говорил о Квазимодо, о ее матери, о ее поступках. Но ответ был суров: «Запрещаю тебе писать, а если будешь продолжать — получишь свои письма обратно нераспечатанными».

Я был отвергнут, унижен и все-таки чувствовал, что никогда еще так нежно не любил ее. Написал ей третье письмо, в котором говорил о своей любви к ней и безмерной потребности жить около нее и для нее. О, чего только не выскажешь, когда в сердце твое впилось отравляющее жало любви, ревности и отчаяния!

А болезнь мамы осложнялась день ото дня. Врачи открыто сказали мне, что надежды на спасение почти нет. Днем я работал, и за больной приглядывала одна соседка, а ночи сидел у ее изголовья, устроившись в нашем единственном старом кресле. Впервые в жизни я проводил с матерью так много времени. Говорили мы мало — ей было запрещено разговаривать, но по тому, как она смотрела на меня, как прижимала мои руки к своей груди, я понял, чем я был всегда для этой измученной женщины и как мало внимания уделял ей всю жизнь. В моем сердце заговорило что-то похожее на раскаяние, и только тогда я почувствовал, как крепко люблю ее, ценю и жалею.

Однажды, когда я пришел домой в обеденный перерыв, мама, увидев меня, просунула под подушку свою дрожащую руку, достала кой-то конверт и подала мне его со словами:

— Возьми — это письмо тебе принесла Лина.

Недоброе предчувствие сковало мое сердце. Похолодевшими пальцами взял я конверт, на котором стояло мое имя, написанное почерком Лины, разорвал его — внутри лежало нераспечатанным мое последнее письмо. Машинально скомкав бумагу, я бросил ее на стол.

Мое письмо! Мои сокровенные мысли, которыми я поделился с ней в ту бессонную ночь, — она не пожелала даже выслушать их. В простертую за милостыней руку положила камень…

Несколько мгновений стоял я, оцепенев. А когда поднял голову — мои глаза встретились с мамиными. Она смотрела на меня робким, вопрошающим взглядом. И, странное дело, накипевшая в душе злость вдруг сменилась жалостью, безграничной жалостью к самому себе. Я хотел отвернуться, выйти из комнаты, но мама окликнула меня:

— Сенко, Сенко, что случилось?

— Ничего, мама… глупости…

— Иди, иди сюда… скажи мне, — просила она, протягивая ко мне руки.

Нет, я не мог больше сдерживать себя, опустился на колени у постели, уронил голову на ее руки и зарыдал.

— Не плачь, не плачь, сыночек, — шептала она, гладя мои волосы, — перестань, возьми себя в руки, ты мужчина…

А сама захлебывалась от слез.

Я овладел собой, уложил ее и вызвал помогавшую мне соседку. Но мама, должно быть от пережитого волнения, потеряла сознание.

Опять нужно было бежать за врачом, за лекарствами.

На другой день мама не дождалась восхода солнца. Лина присутствовала на погребении. Мать ее с раннего утра была у нас. Потом пришла и она, одетая во все черное, принесла цветы, плакала; провожала катафалк и в церковь, и на кладбище. Возвращались мы вместе с Линой. Она была все время со мной, утешала меня, хотя и ее глаза покраснели от слез…

Милая, милая девушка! Я смотрел на нее и чувствовал, что сердце мое переполнено умилением; по всему телу пробегала сладостная дрожь, и я едва сдерживался, чтобы не выдать своей радости. Сам себя укорял: я возвращаюсь со свежей могилы своей матери, но на душе у меня светло. Был ли я виноват? — Ведь рядом со мной шла Лина, и ее голос отзывался в моем сердце.

Незаметно завязался разговор, и под конец я осмелился спросить, когда мы увидимся, — мне нужно так много сказать ей…

Дрожа, ждал я ее ответа — вдруг опять рассердится, резко отвернется, но она подняла голову и посмотрела на меня ласковым, глубоким взглядом. О, как давно я не встречал этот взгляд ее голубиных глаз! — Хорошо, она придет, но не теперь — потом. Всю эту неделю она занята, следующую — тоже: нужно подготовить документы для университета… Боже, как много дел!

На ее лице появилось даже выражение озабоченности, но она не могла скрыть своего радостного волнения и минуту спустя, увлекшись, поверила мне свои мечты об университете, о зиме и далеком светлом будущем.

Я согласился с ней во всем, даже в том, что нам не нужно пока встречаться. Впрочем, и я буду занят: надо отправить кое-что из домашних вещей сестрам и перебраться на новую квартиру.

— На новую квартиру?

Это заинтересовало ее и даже, как мне показалось, неприятно удивило.

— Да, я не могу больше оставаться здесь. Мне дают комнату в бюро.

Действительно, через несколько дней я переселился, и началась новая жизнь, с новыми заботами и невзгодами. Впервые я остался совершенно один. Мне казалось, что после смерти матери меня неожиданно перенесло в совершенно иной мир — чужой, незнакомый, неведомый. Раньше я знал только бюро, своих сослуживцев и посетителей; с работы я шел домой, а из дому опять на работу. Но теперь я неожиданно оказался среди людей.

Прежде всего нужно было питаться в трактире. Это было ново для меня: сидеть за одним столом с чужими людьми, в течение всего обеда оглядывать их, чувствовать, что и они оглядывают тебя, и молчать.

Я нашел скромный трактир, где собирался простой люд и мелкие служащие, вроде меня. Зал был довольно просторным, с невысокими колоннами, подпиравшими потолок. До самой полуночи сменялись здесь посетители собирались шумные компании — кричали, пили и пели. Я выбрал себе маленький столик у одной из колонн и стал садиться туда, никто не замечал меня там, никто не беспокоил. Так прошло дня три-четыре. Но однажды вечером в трактир вошел какой-то молодой человек. Хозяин и прислуга встретили его радостными восклицаниями, жали ему руку, расспрашивали его. Видно было, что он — постоянный посетитель, но временно отсутствовал. Молодой человек обошел несколько столов, приблизился к колонне, повесил шляпу на крючок, очень любезно поздоровался со мной и сел напротив меня.

— Вы столуетесь здесь? — обратился он ко мне все так же любезно.

— Да.

— Наверное, недавно?

— Всего несколько дней, — процедил я.

— Очень приятно. Я тоже питаюсь здесь, составим друг другу компанию; это мой стол. Я отсутствовал несколько дней, но вот снова здесь. Познакомимся.

Он встал, важно поклонился и протянул мне руку:

— Крум Харбинов, — громко, отчетливо и даже как-то театрально произнес он.

Похоже было, что он любуется и собой, и своим именем. Я назвал ему себя.

— Асен Поливанов, — повторил он так же отчетливо и мое имя, будто исследовал его, и прибавил: — Хорошее имя — оригинальное, звучное: Поливанов… Очень рад.

Не знаю, что именно его радовало, но, действительно, все лицо его излучало радость, удовлетворенность. Он весело потер руки, заботливо подтянул на коленях свои отутюженные брюки и сел. Это был щегольски одетый молодой человек в дорогой рубашке с неизбежным шелковым платочком в левом кармане пиджака.

Ему принесли обед, и он набросился на него с завидным аппетитом. Несколько минут мы молчали. Я старался быть спокойным, не обращать внимания на своего сотрапезника, но, помню, еще тогда возникло в моей душе двойственное чувство к нему, которое никогда меня не оставляло. В этом молодом человеке было что-то одновременно и привлекательное, и отталкивающее. Он показался мне одним из тех богатых, праздных юношей, которые каждый полдень и вечер наполняют улицы, шумят, пристают к женщинам и думают о легких забавах и пикантных приключениях. Это отталкивало меня от него. Но в то же время я смотрел на его молодое красивое лицо, такое свежее, жизнерадостное, вспоминал, как радушно встретил он минуту тому назад, и чувствовал симпатию к нему.

Должно быть, он заметил, что я на него смотрю, — поднял голову и улыбнулся широкой, радостной улыбкой, которая тут же исчезла, — он заметил черный креп на моем рукаве и стал участливо расспрашивать меня:

— Как? Вы носите траур по ком-то? Близкому, дальнему?

— По матери — схоронил ее неделю тому назад.

— Царствие ей небесное! — сочувственно промолвил он и продекламировал нараспев: — О, смерть, ты гостья зловещая, неизбежная.

Эффект был тот же — плюс и минус, а мой собеседник продолжал:

— Итак, значит вы остались сиротой?

— Круглым.

— Круглым? Печально… А где работаете, чем занимаетесь, г-н Поливанов? Должно быть, служащий? Извините за любопытство.

— Что-то в этом роде.

— В каком-нибудь частном банке? — не унимался он.

— Нет, в бюро архитекторов — копировщик.

— А, значит, мы коллеги.

Теперь пришла мое очередь удивиться, но он поспешил вывести меня из недоумения:

— Я — актер, — заявил он с достоинством и нескрываемой гордостью, — оба мы, как говорится, люди искусства, — и добавил с напускной скорбью: — Ах, вам легко — сидите себе за столом и чертите: прямые линии, кривые, треугольники и квадраты, а у нас — буря, стихия…

Он загорелся от собственных слов:

— Нет, вы не знаете, что значит быть актером, — продекламировал он, — быть молодым актером и пробивать себе путь среди старых закоснелых бездарностей, которые подмазываются к тебе, а в душе боятся, ненавидят и мешают тебе на каждом шагу… Но, говорю вам, жизнь на стороне сильных, будущее принадлежит молодых… О, вы не знаете, что такое борьба, что значит победа — когда воспламенишь души, когда в зале загремят аплодисменты, а ты, чуть наклонив голову, стоишь, подобно каменному изваянию, и на губах у тебя, играет ироническая улыбка… А потом на улице — указывают на тебя, шепчут твое имя, особенно женщины… знаете, женщины — ах, они без ума от нас…

— Да, женщин привлекает суета, — нравоучительно вставил я, но он прервал меня.

— Вы правы, они суетны и бессильны. Говорю вам — бессильны; нужно только быть гордым, презирать их, и они сами бросятся вам на шею. Ах, знаете, — он, очевидно, вспомнил что-то приятное, ухмыльнулся и самодовольно потер руки, — знаете, с недавних пор я приметил одну девушку — маленькую, живую, задорную — мы переглядываемся с ней, улыбаемся друг другу, и я думаю: «Погоди, я проучу тебя, будешь меня помнить»… Понимаете… А уж письма, ах, сколько писем я получаю…

При этих словах он непроизвольно потянулся к своему внутреннему карману, быть может, решившись посвятить меня в свои тайны, но я поспешил встать — мне стало противно. Он тоже вскочил, протянул мне руку, сказал, что завтра мы снова увидимся, даже пообещал показать свои любовные письма…

С того вечера я почти каждый день встречался с ним за обедом и ужином. Мы стали приятелями, но мое отношение к нему не изменилось. Я смотрел на него, как старший на младшего, еще неопытного и немного смешного паренька. Замечал ли он это — не знаю, но ни на что не сердился и всегда был чистосердечен, как ребенок. Я не мог спастись даже от его писем — он прочел мне целую дюжину и продолжал занимать меня ими, описывал мне свои подвиги, просил советов…

За это время я встречал Лину несколько раз — то с подругами, то одну, а однажды проводил ее до самого дома. Она была, как всегда, радостна, весела; говорила без умолку, перескакивала с одной темы на другую, но снова и снова возвращалась к университету. Сколько интересного произошло за эти дни: новые знакомства, товарищи, подруги, профессора, лекции и чего только нет, чего только нет…

— А знаешь, Асен, какие дерзкие эти студенты, — смеясь, обернулась она ко мне.

— Да? — усмехнулся я.

— О, страшные донжуаны… Но я не обращаю внимания на них — расхохочусь и ухожу… Мальчишки!

— А ты такая большая, важная дама! — поддразнил я ее.

— Конечно… Я люблю мужчин в летах, солидных, высоких, представительных, с черными усами и проседью в волосах…

Неожиданно она остановилась и посмотрела на меня:

— Знаешь, Поливанов, чем я занимаюсь на лекциях?

— Мечтаешь о важном господине.

— Да, мечтаю. Я сижу за столом, раскрываю тетрадку и пишу, пишу… Профессор думает, что я записываю лекцию, а я, — она фыркнула, — я пишу имена… мужские имена… выдумываю себе фамилию… Ведь интересно узнать, какая у тебя будет фамилия когда-нибудь?

— И что, выбрала?

— Еще нет, — грустно проговорила Лина; она даже не заметила горькой иронии, которая прозвучала в моем вопросе: — Еще не выбрала, но уже знаю, каким должен быть мой избранник: большой, важный, ступает медленно и гордо, смотрит перед собой — вот так — она выпрямилась, подняла голову, выпятила грудь и пошла вперед широкими, твердыми шагами, потом обернулась и посмотрела на меня:

— Видел? Вот!.. А я около него, держу его вот так, — она просунула руку под мой локоть и нежно прижалась ко мне, — разговариваю с ним и надменно поглядываю на людей… Э, что за люди!

— И, разумеется, Лина, он богат?

— О, очень богат.

— У него много денег?

— Много, очень много.

Смеркалось, мы приближались к ее дому. Я ощущал под локтем ее теплую, мягкую руку, испытывая физическую радость от ее близости, но вместе с тем сердце мое разрывалось от тупой боли. Я осторожно высвободил свою руку и остановился.

— Прощай, Лина.

— Ты уходишь? — удивилась она.

— Да, пора — твоя мама может нас увидеть.

— Хорошо, прощай.

Она протянула мне руку и быстро исчезла в темноте.

В смятении блуждал я по улицам, глотая слезы: не было больше Лины. Нет, нет, Лина была жива, но я видел, как быстро между нами вырастает стена, и я остаюсь по одну ее сторону, с маленькими людьми, с вечными нуждами и лишениями, а она по другую — там, где богатство и сытое довольство.

С того дня в душе моей произошел тяжелый перелом. Люди сделались мне отвратительны: я презирал равных себе и ненавидел тех, которые стояли надо мной. Ненавидел их самих, их богатства, их особняки. Работа опротивела мне. Склонившись над планами, я чертил и думал: вот это их дома, их ванны, их гостиные и спальни. Здесь будет куплена Лина. Она отдаст им свою радость, свои ласки, свое тело… А я? Я должен молчать, покорно работать с утра до вечера за кусок хлеба… По целым дням душила меня злоба. Я стал вспыльчивым, ссорился с сослуживцами. Даже мой молодой приятель из трактира заметил мое состояние. Напрасны были его усилия развеселить меня, не помогали и театральные билеты, которые он приносил мне, чтобы я посмотрел его на сцене.

Наконец дело дошло до скандала. Однажды в бюро пришел сердитый господин. Я знал его — это был наш клиент. Господин держал в руках раскрытый план и дрожал от гнева.

— Кто копировал этот план? Вы, не так ли? — обратился он ко мне, подошел и положил план на мой стол.

— Полюбуйтесь на этот коридор.

— Ну?

— Где двери?

Действительно, я сделал ошибку при копировании — в коридоре не было дверей.

— Ничего, — усмехнулся я, — произошла ошибка, мы ее поправим.

— Что значит — ничего! Что значит — ошибка! — кричал он, все больше и больше распаляясь.

— Ничего особенного — задумался, ошибся, — заметил я, уже едва сдерживая свою злость. Но он не унимался.

— А вам, сударь, нечего думать…

Я вскипел. Я не должен думать! Я не имею права даже думать, потому что я раб его денег… Негодяй! Вмешались сослуживцы, явился директор — нас едва успокоили и выпроводили сердитого господина.

— Слушай, Поливанов, — обратился ко мне директор, — ты работаешь у нас давно, мы знаем тебя, ты человек трудолюбивый, но с некоторых пор ты стал невозможным, учти это, делаю тебе первое и последнее замечание…

Вот до чего я докатился!

С Линой я не встречался, вернее, не смел с ней встретиться. И к ней я испытывал глухую неприязнь, хотя никогда не любил ее так глубоко, так безгранично, как в эти дни после нашей встречи. Я видел ее издалека — то около университета, то на улице, но остерегался, чтобы она меня не заметила.

Как-то вечером я увидел ее на шумной улице с группой девушек, наверное, они шли из университета. Мы прошли совсем близко друг от друга, но я не поднял на нее глаз и ускорил шаги, уверенный что она меня не заметила. Я уже отошел на несколько шагов, как вдруг кто-то дернул меня за рукав. Обернулся — Лина. Она схватила меня за руку и заговорила, почти задыхаясь:

— Слушай, Поливанов, у тебя есть деньги при себе?

— ?!

— Да, да — деньги. Скажи, есть у тебя, чтобы дать мне взаймы. Мне очень нужны; сейчас, если можно.

— Сколько — тысячу, миллион?

— Уф, не шути… очень нужны мне.

— Хорошо, у меня есть деньги.

— Тогда идем.

— Куда?

— По книжным лавкам — нужно найти одну книгу.

Пошли. Спрашиваем в первой лавке — нет этой книги, во второй — тоже нет.

— Будем искать ее, пока не найдем! — сердито заявила Лину.

Вошли в третью лавку. — Что вам угодно, барышня?

— Есть ли у вас книга «Блаженство и отчаяние»?

— «Блаженство и отчаяние»? — насмешливо переспросил молоденький приказчик.

— Да, повесть Левина…

— Не знаю, нет у нас…

Но хозяин услышал разговор и вмешался:

— Подождите! Есть у нас эта книга.

Он пододвинул лесенку, порылся на полках и снял маленькую, запыленную книжку в потрепанном переплете:

— Пожалуйте!

Лина схватила книжку и начала перелистывать ее, непрерывно повторяя вполголоса: «Страница тридцать восьмая, строка седьмая…»

Наконец она дошла до неразрезанных страниц, нетерпеливо разорвала их пальцами и жадно прочла несколько строк. Звучное «ах» огласило лавку. Несколько посетителей удивленно посмотрели на нее, но Лина ничего не видела. Она прижимала к груди раскрытую книгу и громко повторяла.

— Ах, я ему покажу… Я его проучу…

Но видно было, какая безграничная радость волнует все ее существо.

Мы вышли. Я попросил посмотреть книгу, но она с виноватым видом спрятала ее.

— Оставь, нельзя!

— Но что все это значит? Зачем она тебе понадобилась?

— Так. Мне ее порекомендовал один знакомый.

— Кто? Наверное, важный господин — значит, уже нашелся…

— Какой важный господин? — изумилась она.

— Тот, с большими усами и большими деньгами.

— А, оставь эти глупости, — пренебрежительно ответила она, а спустя мгновение продолжала уже совсем другим голосом:

— Знаешь, Поливанов, — у меня уже есть симпатия.

— Да! Поздравляю тебя!

— Ты подсмеиваешься, но это правда…

— А кто он — торговец? Банкир?

— О, нет, нет, — задумчиво прервала она меня, — он молод, красив интеллигентен… артист! Артист!

— Артист? Знаменитость?

— О, он еще молод… все мешают ему и завидуют, но скоро перед ним будут преклоняться.

— Не сомневайся — именно так и будет.

— Знаю, знаю — ты насмехаешься, но если бы ты только его увидел, какой он интересный, и послушал бы, как он декламирует… Боже, как он декламирует…

Я смотрел на нее и думал: смеяться мне или плакать. Но Лина прервала мои размышления:

— Поливанов, ты знаешь, я бросаю университет.

— Что, насытилась?

— Да. Не хочу больше: буду артисткой. Видел, что было на утреннике — всех изумила. Я рождена для сцены; и он говорит то же самое: он знает меня еще с тех пор… Ах, сцена — совсем другое дело — там буря, стихия… А ты стоишь и улыбаешься…

Боже мой, где я слышал уже этот вздор?

Вдруг отравленная стрела пронзила мое сердце. Я замолчал и за всю дорогу не проронил больше ни слова. Мы расстались. Я опять пошел в книжную лавку. Хозяин удивился: за один час ему пришлось два раза рыться на пыльных полках. Раскрыв книгу, я отыскал страницу тридцать восьмую, седьмую строку и прочел следующую пошлость:

Выйдя из лавки, я направился прямо в трактир. Шел и думал, как выведать у Харбинова, знаком ли он с Линой — так, чтобы он не понял, что это меня интересует. Он был уже там. Поздоровавшись с ним, я сел, но, наверное, был очень взволнован и бледен. После первых незначительных слов он с беспокойством взглянул на меня и спросил:

— Что с тобой, Поливанов, почему ты такой мрачный?

— Ничего, — едва вымолвил я, — мне что-то нездоровится сегодня… — и попытался пошутить: — Зато ты выглядишь прекрасно. Наверное, опять какая-нибудь новая победа.

Он весь засиял:

— Ты угадал: все устроилось отлично.

— Какая-нибудь новая интрижка?

— И новая, и старая…

— Ну что ж, послушаем о ней.

Я был уверен, что нетрудно склонить его к признанию, но все же не предполагал, что это будет так легко.

— Слушай, Поливанов, — начал он, но вдруг умолк, задумался, видимо, вспомнил что-то и захихикал. — Ах, ты не знаешь, не можешь себе представить, — говорил он, разражаясь веселым смехом, — что должно произойти сейчас, в эту минуту, с одной девушкой… Знаешь, какая забавная интрижка завязалась у меня вчера вечером.

Я невольно сорвал с себя салфетку и скомкал ее в руках. О, если бы он был внимательнее, то заметил бы, как я побледнел, уловил бы в моем голосе безмерную муку, когда я едва смог выговорить:

— Ну, и в чем же дело?

— Дело в том… нет, слушай, помнишь первый вечер, когда мы встретились, — тогда я был очень весел — вспомни! Даже сказал тебе, что мы переглядываемся с одной девушкой…

— Да, что-то в этом роде, — подтвердил я, притворяясь равнодушным.

— Это та самая девушка — я только недавно познакомился с ней.

— В какой-нибудь компании?

— О, нет, — так, на улице. Встретил ее. «Добрый вечер, барышня! Если вы не против, давайте познакомимся…»

— А она что — согласилась?

— «Ах, оставьте меня, сударь, прошу вас…» Но, разумеется, я не отступил, пошел с ней рядом; знаешь, в этом деле необходимы спокойствие и смелость. — «Оставьте меня, нас может увидеть кто-нибудь…» — «Ну и что ж, пускай увидят — откуда они знают, что вы мне не сестра!..» — Это ее рассмешило. Держись, говорю я себе, и пошел за ней. Сразу же втянул ее в разговор — главное — не давать опомниться: «Я знаю вас давно, — говорю ей, — еще с выпускного праздника… Ах, как чудесно вы декламировали!..» Знаешь, на празднике она декламировала, одетая в шопский костюм, и была прелестна; еще с тех пор она мне понравилась… Да, говорю ей, вы рождены актрисой, вы рождены властвовать над человеческими сердцами и прочее, и прочее. Понимаешь? А она? Она от счастья забыла все на свете… Женщина! — пренебрежительно заключил он.

Я сидел в оцепенении, но, помню, овладел собой. А раз в первый момент удержался — дальше было уже нетрудно. Расспросил его подробно.

— Вы и потом встречались?

— Встречались. Но, — продолжал он, увлекшись, — о любви ни слова — сразу нельзя. Декламирую ей, говорим об искусстве, о поэзии. Нет, говорю, я не могу думать ни о каких чувствах, ни о какой любви, моя мечта — искусство; останемся только друзьями, добрыми друзьями и будем работать, работать… И так в первую встречу, вторую, третью… Пришло время, говорю я себе вчера вечером, — вижу, что она уже в моих руках, — и порекомендовал ей одну книгу… тридцать восьмая страница, седьмая строка.

При этих словах он снова тихонько засмеялся. Я опять испугался, что могу выдать себя, — в душе моей кипела такая злоба — и прервал его.

— Да, но ты сознательно завлекаешь девушку.

— А что ж тут такого? — искренне изумился он.

— Но подумай, это может иметь плохие последствие для нее.

— Это уж не моя забота.

— Ученые слова приятно слушать, но все-таки представь себе, что у нее есть родители, есть, быть может, престарелая, бедная мать, которая дрожит над ней, работает ради нее день и ночь, и она ее единственная утеха.

— Пусть гибнут слабые, они не имеют права на жизнь… Я индивидуалист, Поливанов, — ни признаю мещанской морали… И потом, я люблю искусство и не могу жертвовать своим призванием ради каких-то ничтожных женщин…

Я язвительно рассмеялся, но он ничего не почувствовал. Мне вспомнилась его нескладная фигура на сцене, вспомнилось, как бездарно произнес он несколько фраз, одетый в шутовской лакейский костюм, и сердце мое разрывалось от злобного смеха… Ах, великое бессмертное искусство!

Как-то я встретился с Линой.

— Ну как, продвигается твой роман?

— Какой роман?

— Роман с твоей знаменитостью.

Она обиделась.

— Ты, Поливанов, ужасно ограниченный человек, мещанин… Я шутила тогда, а ты думаешь, что мы действительно занимаемся любовью; ты не можешь возвыситься и увидеть, что есть идеалы, которые стоят выше любви, денег, удобств… О, мы не думаем об этом… Ну, конечно, если чувство придет само… но это будет потом, кода мы пробьем себе путь в жизни, когда осуществим свои мечты…

Мне было больно, но я не в силах был прервать ее. Случай пришел мне на помощь: я заметил невдалеке от нас Квазимодо и стал прощаться. Однако Лина остановила меня.

— Не уходи, — прошептала она, — не оставляй меня, потому что он сейчас подойдет ко мне, а я не выношу его.

Квазимодо прошел мимо нас и поздоровался с ней. Бедняга, он был очень смущен. Мне даже стало жаль его. Еще не успел он пройти, как Лина рассмеялась; наверное, он слышал ее смех.

— Знаешь, Поливанов, Квазимодо ужасно влюблен, — проронила она, — ужасно… Пишет мне письма, выслеживает меня, говорил маме… Представь себе!

— А ты не считаешь себя виновной ни в чем?

— Я? Это почему? Кто же виноват… — и добавила: — Знаю, ты ревновал меня к нему раньше, но я смеялась над тобой… Ты сумасшедший — неужели я могу полюбить такого типа…

Мне было тяжело слушать ее слова, и я распрощался с ней. Но, сделав несколько шагов, я заметил, что фельдшер идет мне навстречу — он шел следом за нами. Я не хотел столкнуться с ним и свернул на другую улицу. Давешняя жалость к нему сменилась тупой злобой. Ничтожество! Жалкое отрепье! — шептал я с ненавистью. — Неужели не видит, что она его презирает, зачем он волочится за ней…

Но, должен признаться, источник моей злобы был иным — в этом человеке я видел своего двойника. Мы встречались с ним по закоулкам, на улицах: там, где была она, там были и мы — он и я. Мне хотелось забыть о нем, но он неотступно стоял перед моими глазами — в своей меховой шапке, в потертом пальто и с жалкой улыбкой, которая словно говорила мне:

— Ведь это ты, это ты сам!

Бывали дни, когда я ощущал его, как кошмар. Как-то я шел по улице, неся сверток с бельем. Смотрю, в десяти шагах он от меня — он, тоже со свертком под мышкой. Идем, останавливаемся, подолгу читаем афиши на стенах, исподтишка следим друг за другом. Быть может, мы оба подкарауливали ее. Я взял сверток в другую руку — переместил его и он. Негодяй! Видел ли он меня, не насмехался ли надо мною? Я остановился и повернул назад, но, оглянувшись, увидел его в двадцати шагах от себя — и он повернул вслед за мной! Я вскипел, направился к нему твердыми шагами, впившись взглядом в его лицо. Мы встретились. Разошлись. Он шел, не глядя на меня, опустив глаза и сжав побледневшие губы. Был миг, когда я готов был вернуться и убить его там, на месте — настолько он мне был ненавистен…

Так терзали меня эти два человека — Квазимодо и Харбинов, продолжавший посвящать меня в свой роман с Линой и поучать речами о сильном мужчине. Он считал, что рожден властвовать над другими и что это предопределено даже его именем.

— Каждому человеку, — сказал он мне однажды, — предопределена своя судьба, и это чувствуется во всем, что с ним связано. Возьми, например, мое имя: Кр-р-ум Хар-р-рбинов… а твое — А-сен По-ли-ва-нов… аа-ее, о-и-аа… — мягко, плавно — лирический темперамент, слабый, безвольный человек…

— А ты не предполагаешь, что я способен убить кого-нибудь? — процедил я злобно, сквозь зубы. Но он засмеялся.

— Ты можешь убить кого-нибудь? Нет, Поливанов, это твое воображение. Скорее ты будешь стоять на коленях и просить прощения. Ты как моя приятельница. Вот и она меня молит, заклинает сжалиться над ней… На, читай?

И он бросил на стол листок бумаги — записку от Лины. Она упрекала его за то, что он ее мучит, что не любит ее больше, настаивала на встрече…

Я читал, а пальцы мои дрожали, дрожали и побледневшие губы. Глядя в сторону, молча вернул я ему записку. Мне казалось, что если я посмотрю на него, то убью его своим взглядом — такая злоба горела во мне. Я удивлялся, как он не видит, не чувствует моей ненависти к нему. Но он был увлечен своими мыслями о Лине.

— Поливанов, скажи, что мне делать с этой девочкой? — спросил он. — Преследует меня, а я не выношу такой тирании. В прошлый раз, например, пришлось соврать ей — хотела встретиться со мной сегодня, а у меня свидание с другой, — сказал ей, что иду в кино…

— Хорошо, в таком случае порви с ней.

— О, нет, только не это: ты знаешь, какая милая девочка, — трепещет в моих руках, как дикая серна…

Я слушал молча, не смея взглянуть на него, и, положив руку на стол, небрежно играл тяжелой оловянной пепельницей. А ненависть все росла во мне, и я чувствовал, что не смогу удержаться — подниму пепельницу, ударю его… Ударю! После нескольких минут тяжелой борьбы я бросил пепельницу на соседний стол.

Слова его жгли мой мозг, тяжелые картины отравляли мое воображение, но это была не ревность, нет, нет! Если бы он любил ее, если бы был чистым — я бы нашел в душе достаточно сил, чтобы примириться со своей участью, отступить. Но он унижал ее, чистого и светлого ребенка, оскорблял мое чувство — как я мог не ненавидеть!

Оставив его, я вышел, долго бродил по улицам и все думал, думал, задыхаясь от муки. Бедная Лина, она погибала, а я был бессилен помочь ей… Я беден — у меня нет денег, чтобы оторвать ее от этой глупой твари, у меня нет таланта, чтобы зажечь ее душу, мне недостает подлости, чтобы играть ее детским воображением… Увы, у меня было только одно — глубокое, безграничное чувство к ней, но даже и его я не в силах был проявить. Я блуждал, одинокий, и чувствовал, как нарастает в душе моей невыносимая тоска по ней: только бы увидеть ее, услышать ее голос… нет, я не сказал бы ей ни слова о муке, которая сжигает мое сердце, только бы на несколько мгновений почувствовать ее около себя.

Я направился к ее дому. Знал, что поступаю безрассудно, но все же пошел. Может быть, встречу ее на улице — ведь еще рано. В конце концов поднимусь наверх к ним — неужели меня прогонят! Не помню, сколько времени я блуждал, не помню улиц, по которым шел. Но когда поднял голову, почувствовал, как замерло мое сердце: из темноты мне навстречу шла она в длинном красном платье. Не успел я опомниться, как Лина схватила меня за руку и радостно спросила:

— Поливанов, ты к нам?

— Да, нет… — я смутился, запутался, но она ничего не заметила.

— Поливанов, — воскликнула она, — пойдем в кино, в кино… — и загадочно добавила: — Тебя послало мне само провидение, идем.

— Провидение? — горько усмехнулся я.

— Да, я хочу пойти сегодня вечером, сейчас, сейчас…

— Но твоя мама…

— Поднимемся наверх, скажем ей, — она потащила меня к своему дому.

Мать Лины встретила меня очень любезно, чего я никак не ожидал. Ласково выговаривала мне, что забыл их, спросила, как мои дела, как поживают сестры, брат; но видно было, что она чем-то озабочена. И действительно, как только Лина вышла из комнаты, она сразу же переменила разговор, наклонилась ко мне и спросила шепотом:

— Асен, как ты находишь Лину? По-моему, она похудела.

— Да, немного.

— Ах, боже мой, — сокрушалась она, — не немного — она очень похудела, смотри, как запали глаза… Что это случилось с ней — плачет, сердится, стала нетерпеливой и, и… ох, боже мой, хочет бросить учение — в театр собирается поступать… Для нее ли это, для нас ли…

Бедная женщина заплакала; я тщетно пытался ее успокоить.

— Прошу тебя, как сына, прошу — поговори с ней, посоветуй не делать этого, не позорить моих седых волос.

Я обещал ей. В кино Лина была очень рассеяна. Она говорила, пыталась шутить, но я видел, что взгляд ее блуждает по залу — она, наверное, искала Харбинова.

Я смотрел на нее, мучался, но молчал.

Мы вышли из кино.

— Лина, с тобой сегодня творится что-то неладное.

— Почему? — удивилась она.

— Вижу, ты рассеяна, что-то тебя мучит.

— Ах, оставь свои вечные подозрения.

— Признайся, что с тобой, спрашиваю тебя как друг, как брат.

— Говорю тебе — ничего со мной не случилось.

— Слушай, твоя мама в этот вечер… — пытался я начать разговор, но она прервала меня:

— Что моя мама… И она, и ты — ограниченные люди, мещане, — не хочу вас слушать, вы мне не нужны.

Я пытался ее успокоить, втянуть в разговор, но она отвечала все более грубо и дерзко. Я делал усилия над собой, но чувствовал, что мои нервы не выдерживают, во мне закипает злость, растет враждебное чувство к ней. О, достаточно три раза сказать человеку: «Ты плохой! — и на четвертый раз он действительно станет плохим! Мы приближались к ее дому… Почему я не удержался, почему не промолчал еще несколько минут!

— Лина, послушай меня: твоя знаменитость — негодяй! — невольно вырвалось у меня.

— Как ты смеешь!.. Ты даже незнаком с ним…

— Все одно — если не с ним, так знаком с другими, такими же, как он.

— Ревнивец… Ты говоришь это из ревности, ты забываешься.

— Послушай меня, Лина.

— Нет! Нет! Замолчи! Не говори! Не хочу слушать…

Я молчал, задыхаясь от муки, теряя разум… И наступило самое страшное:

— А страница тридцать восьмая, седьмая строка? — медленно произнес я, насмешливо глядя ей в глаза.

Она сразу становилась, ошеломленная моими словами.

— Что? Что? — быстро повторила она.

— Губы их слились в долгом, бесконечном поцелуе, так ведь? — добавил я и рассмеялся холодным, злым смехом.

— О, ты дошел и до этой низости…

— Почему не дойти и мне, если он дошел до нее!

— Как ты смеешь… По какому праву ты…

— И не только это, — прервал я ее, — могу тебе сообщить еще кое-что: в этот вечер у него свидание с другой, а тебя он обманул, что пойдет в кино.

— Лжешь… Ты! Ты лгун! Ты негодяй…

— Перестань меня оскорблять!

— Буду оскорблять! Буду кричать! Уходи от меня…

Что произошло дальше — помню смутно. Знаю, что поднял руку и слышал удар, удар по ее лицу; она покачнулась — наверное, я толкнул ее, — оперлась на каменную ограду и с глухими рыданиями исчезла в темноте.

Я остался один, оглушенный, онемевший, понимая только то, что случилась тяжелая, непоправимая беда, и теперь я стою один, прислонясь к низкой каменной ограде, а напротив, по ту сторону улицы, сквозь оголенные ветви высоких тополей смотрит на меня луна…

В эту ночь я решил больше не встречаться с Харбиновым, порвать с Линой; устранить все, что напоминало бы мне о ней. Но она по-прежнему была во мне, в моем сердце, в моих мыслях — днем и ночью.

О мои мучительные мысли, они еще во мне — и здесь, в этих стенах. Я бьюсь в них, как бабочка под стеклянным колпаком, и спрашиваю, и ищу — где истина? Где истина?

В те дни я ходил, как тень, среди людей, чуждаясь их, испытывая отвращение и к них, и к самому себе. А ночью возвращался в свой грязный подвал при бюро — холодный, темный, сырой — и мысли мои были такими же — холодными и противными. По временам мне казалось, что я безумец, безумец, который хочет остановить колесо жизни. «Харбинов прав! — говорил мне внутренний голос — прислушайся: крутится, крутится колесо жизни, а ты, одинокий, бессильный, неужели ты повернешь его назад своими слабыми руками?..»

Лину я не видел и избегал встречи с ней. Прошел один месяц, начался второй. Осень подходила к концу, похолодало, на горах выпал снег.

Однажды вечером, подгоняемый резким ветром, я бежал по безлюдной улице, подняв воротник своего ветхого пиджака. Впереди меня в темноте двигались три фигуры. Я хотел обойти их, но вдруг услышал знакомый голос — поднял голову: в двух шагах от меня шли Лина, ее мать и Квазимодо. Он шел между ними и нес под мышкой большой пакет, а другой рукой поддерживал под локоть мать Лины… Лина тоже несла какой-то сверток — очевидно, покупки. Замедлив шаги, я пошел за ними.

Фельдшер и ее мать громко говорили. Я не слышал слов — ветер относил их, — но чувствовалось, что оба очень довольны. В стороне от них шла Лина. Она двигалась вяло, будто через силу, опустив голову и как-то странно сутулясь. Наверное, виной этому был тяжелый пакет, но я чувствовал, что она не слушала их болтовни. Она шла грустная, равнодушная — может быть, глотала подступившие к горлу слезы…

Я проводил их до самого дома и только тогда вернулся обратно, убитый и обессиленный. Нет, это не было обыкновенной прогулкой — за эти дни произошло что-то, в чем я не смел признаться себе, но о чем твердило мне мое сердце. Боже мой, Лина и этот человек!..

Подставив лицо ветру, бродил я по улицам и чувствовал, как смутное подозрение превращается в жестокую уверенность. Я готов был кричать от злости и, засунув руку в карман пиджака, до боли стискал одну вещь, которая была как бы ключом к моим думам. Наконец меня озарила мысль: ответ на эту загадку может дать Харбинов. Не теряя ни минуты, почти бегом отправился я в трактир, снедаемый страхом, что, возможно, уже не застану его. Но он был там и радостно встретил меня. Куда я девался? Где пропадал? Я выдумал причины, обманул его и старался не выдать своего волнения; в этом помог мне холод.

— Ты замерз — сядь, согрейся; давай выпьем; хочу рассказать тебе кучу новостей.

Я навострил уши — значит, есть новости. Хорошо, выпьем. Принесли вино; мы пили, разговаривали, но я видел, что он горит нетерпением сообщить мне что-то, и ждал. Наконец он не выдержал.

— Ах, Поливанов, как ты мне был нужен эти дни… собирался даже отыскать тебе в твоем проклятом бюро, но не знаю, где оно.

— Значит, какая-нибудь трудная задача?

— О, и какая еще, — он многозначительно подмигнул.

— Ты весел, — наверное, туча прошла?

— Прошла, но ты не представляешь, что было… Вот возьми, прочти это, а потом я тебе расскажу, — и он бросил передо мной распечатанный конверт, надписанный рукой Лины.

Как я взял конверт, как читал письмо, о чем думал — не знаю, не знаю. Строчки путались, буквы прыгали перед глазами, и казалось, я слышал рыдания гибнущей души. Почему я не закричал, почему не убил его еще там, — наверное, не было сил. Он следил за выражением моего лица — старался угадать, какое впечатление произвело на меня письмо. Но я все еще молчал.

— Ты что, — не выдержал он, — все еще не прочел его, заснул что ли?

— Прочел, возьми.

Я положил раскрытое письмо на стол, стараясь не встречаться с ним глазами.

— А теперь что ты собираешься делать?

— Теперь? Не видишь, что ли — все устроилось; она призналась во всем матери и та нашла выход: выдает ее замуж за какого-то фельдшера, он еще раньше был претендентом.

— И ты оставишь это так? — спросил я; голос был слаб, но в нем звучали зловещие нотки. Впрочем, он ничего не заметил.

— Разумеется, неужели я стану впутываться в их дела?

— Но она уже твоя жена, будет матерью…

— Ты чудак, Поливанов, — прервал он меня, — ты ничего не понимаешь в жизни.

И он опять начал болтать об искусстве, о своем призвании. Мы пили. Вино быстро действовало на нас обоих. А он все говорил, говорил… И вот тогда, слушая, как он со смехом рассказывал о Лине, в первый раз я подумал, глядя на него: «В эту ночь, друг мой, ты умрешь…» В его рассказ вплетались слова ее письма: мать знает все; он — единственная надежда Лины; почему он скрывается от нее, почему молчит… (Как видно, были и другие письма, которых я не знал). Она кончила письмо сквозь слезы: «Призналась маме во всем и дала слово — если и на этот раз не ответишь, через три дня меня обручат с ним…

Я пил рюмку за рюмкой и думал: почему он имеет право убивать и меня, и ее и жить безнаказанно, а я не имею права его убить?.. Он убивал нас день за днем своими поступками, а я убью его сразу, рукой… в чем же разница?

Мы засиделись, трактир опустел. Прислуга уже составляла столы, а мы все еще продолжали пить. Нам напомнили о том, что пора уходить. Тогда я предложил взять с собой вина и пойти ко мне домой — там он докончит свой рассказ, Харбинов был совсем пьян — он сразу же согласился. Мы взяли вина и пошли. Я едва стащил его по темной лестнице в свое подземелье. Утомившись, он сел на мою кровать и обвел взглядом каморку.

— Плохая комната, — заявил он, — отвратительная… настоящий гроб.

— Да ужасная, — подтвердил я, пододвигая к нему стол, и налил вино, а потом, не без умысла, добавил. — Мы внизу, почти в погребе, в соседних помещениях никто не живет — они служат для складов, — здесь и убьют человека, никто не услышит…

Видно, мои последние слова произвели на него впечатление; он вздрогнул и испуганно посмотрел на меня.

— Как ты не боишься жить здесь? — спросил он.

— У меня нет врагов, — засмеялся я. — Вот и не боюсь.

Я предложил ему закусить, мы выпили; он опять развеселился, даже стал восхищаться моей комнатушкой.

— Слушай, Поливанов, — смеялся он, — если бы я знал, что ты живешь так уединенно, мы бы встречались здесь с Линой, а? Ты бы предоставил нам свою комнатушку, не правда ли?.. Но теперь поздно, поздно…

Эти мысли вдруг навели его на воспоминания, которые — как мне кажется сейчас — и решили его участь. Он придвинулся ко мне, даже положил руку на мое колено и, заливаясь пьяным смехом, с циничной откровенностью стал рассказывать все подробности своего романа с Линой. Я слушал и смотрел на него. Смотрел на его лицо, молодое, красивое, и представлял себе ее ласки, слушал его слова, сгорая от ненависти, и злорадно повторял: «Приятель, в эту ночь ты погибнешь»…

Я пил, пил; почувствовал, что все чаще по моему телу пробегает дрожь: мною овладела веселость, беспричинный смех душил меня, и, не в силах удержаться, я захохотал. Походив по комнате, я успокоился и опять сел рядом с ним. От смеха на глазах моих выступили слезы; я стал доставать платок, но при этом из кармана что-то упало на пол. Он наклонился и поднял.

— Ах, что это такое? — спросил он удивленно, держав в руке мой кастет и разглядывая его.

— Вещь.

— Какая вещь? Для чего она тебе? — полюбопытствовал он.

— Для убийства! — осклабился я, задрожав.

— А, знаю — это кастет. Вот он какой — не видел раньше. А как надевают его — так? — он неумело пытался надеть кастет, но я осторожно вытащил его у него из рук.

— Вот так надевают.

— И им можно ударить?

— Конечно, дай твою руку.

Я схватил его руку, но он вырвал ее, виновато улыбаясь.

— Не надо!

— Нет, нет — дай, увидишь!

Был страшный момент; я уже не помнил себя; меня снова охватила дрожь. Я поднял руку, с силой замахнулся — он вскрикнул и скорчился.

— Ну, как, больно? — спросил я, разражаясь смехом.

Он поднял голову и испуганно поглядел на меня, наши взгляды встретились. Я видел, что он готов был закричать, но не хватало сил — наверное, мое лицо внушало ему ужас.

— Больно, не так ли? А Лине не было больно, а мне не больно…

Харбинов мигом отрезвел, в лице не осталось ни кровинки; упал передо мной на колени и потянулся к моим рукам.

— Поливанов, браток, — взмолился он, — не надо, прости меня…

Но уже поздно было просить прощенья. Не помня себя от ярости, я стал наносить ему один за другим тяжелые удары; и через несколько мгновений он лежал, бездыханный, передо мной на полу…

Я отшатнулся и, словно лишившись рассудка, выбежал вон. Должно быть, я бежал по улицам, быть может, кричал — не знаю, не помню. Но и в этом кошмарном бреду, в этом хаосе разбегавшихся мыслей со мной был образ Лины, он был яснее всего. Я должен был ее увидеть.

Я все бежал вперед, будто за мной гнались. Но вот передо мною знакомая улица; и тополь вон там, во дворе; я вспомнил даже ту ночь и перламутровый рог месяца; безграничное умиление охватило меня… Вот дом, там окна Лины — темно… Я приблизился к подъезду, несколько мгновений постоял в раздумье, потом наклонился и поцеловал бронзовую ручку двери.

— Вот отсюда она выйдет завтра и дотронется до нее…

Помню, краска стыда залила мне лицо; все равно — ведь никто не знает, не видит!..

Но когда я выпрямился — замер на месте: в десяти шагах от подъезда, прислонившись к столбу фонаря, стоял Квазимодо и смотрел на меня…

Печальная весть пришла еще перед концом войны. В общине было получено сообщение, что полк, в котором служили крестьяне села Искрево, принял участие в последних крупных боях, отличился, но понес потери. Дальше перечислялись фамилии: такие-то и такие-то погибли, другие ранены, третьи попали в плен, а в конце стояло имя Борко Лозанова — пропал без вести.

Письмо прошло после полудня. До вечера село оглашалось воплями и причитаниями женщин. Только в доме Борко стояла скорбная тишина, как будто там лежал покойник. С началом войны в доме остались только его мать — баба Ринка да две невестки, жены старших братьев, с детьми.

Невестки поплакали, как водится, и начали утешать свекровь. Они порасспросили на селе, что значит «пропал без вести», и теперь объясняли матери: «Исчез, не знают, где он… Стоит ли плакать понапрасну: может быть, он попал в плен, а может, и убежал куда-нибудь… На войне всякое бывает…»

Бабка Ринка сидела около дома, раскачиваясь из стороны в сторону, и била себя кулаками по седой голове. Из глаз ее двумя ручейками текли слезы, обливая морщинистые щеки. Она стонала и, словно в забытьи, повторяла монотонно и нараспев все одни и те же слова:

— Борко… Боренце… Самый маленький, самый любимый сынок! Как матери тебя забыть… Как матери тебя не жалеть…

Но мало-помалу она стала прислушиваться к словам невесток и, наконец, успокоилась. Может быть, они и правы. Могут ли господь бог и святая богородица допустить, чтобы ее любимое детище пропало, погибло. Ведь неделю тому назад получила она письмо от сына: жив, здоров, скоро вернется домой…

Старуха умолкла, вытерла глаза концом головного платка, поправила растрепавшиеся волосы и встала.

— Жив Борко! — твердо сказала она. — Жив и здоров! Что-то мне говорит… Божьей матери голос слышу — живо мое дитятко… Пойду в церковь, поставлю свечу перед иконой богородицы.

Старуха взяла свою палку и заковыляла к церкви, где собрались уже и другие опечаленные матери и жены.

Через несколько дней бабка Ринка совсем успокоилась, утвердившись в своей вере, что Борко жив. Но с тех пор она стала равнодушна ко всему, что раньше было дорого ей: к работе, дому, имуществу, к детям и невесткам, даже о двух старших сыновьях, которые тоже были на войне, слова не промолвит. Целый день бродила она по селу, останавливала людей, заговаривала с ними, доставала из-за пазухи бережно свернутое последнее письмо Борко и просила их прочесть его. Люди уже знали содержание письма, но из жалости к бедной матери снова перечитывали его.

— Вот видите, что пишет Борко, — говорила она обрадованно, — жив-здоров, скоро вернется…

В терпеливом ожидании дожила она до конца войны. Вернулись домой уцелевшие. Прибыли и двое старших ее сыновей — целыми и невредимыми. Они подтвердили то, что было написано в сообщении — пропал без вести. Правда, в тот день они не были вместе с братом, но его товарищи рассказали им, что произошло. Наступали, отступали. В то утро наскоро зарыли в братскую могилу десятерых убитых и еще до полудня отошли, оставив ее у неприятеля. Точно не помнили, кого похоронили, но нашлись люди, утверждавшие, что видели на деревянном кресте и имя Борко Лозанова.

Братья печалились — погиб младшенький. Они пытались подготовить мать к этому известию, начинали издалека, но старуха догадывалась, к чему они клонят, сердилась, плакала: Борко жив, а они, они виноваты во всем: смерти ему желают, брата живым хотят похоронить.

К концу второго года братья решили поделить отцовское имущество. Но бабка Ринка расплакалась:

— А Борко? Как же с его долей? Они и его долю хотят поделить…

На этот раз братья остались непреклонными. Поделили имущество пополам. Бабка Ринка махнула на них рукой.

— Делайте, как задумали, но придется вам отвечать перед Борко, когда он вернется. А это время уже не за горами.

Каждый вечер мать ложилась с надеждой, что в полночь постучат в ворота, она выскочит, отворит их и обнимет своего Борко. Утром она выходила на дорогу и долго глядела то в одну, то в другую сторону — не идет ли странник с дальнего пути? Не возвращается ли ее Борко?

В доме все открыто говорили ей:

— Смирись, переплачь о нем, не вернется Борко.

Соседи смотрели на нее и покачивали головами — помешалась с горя старуха, потеряла рассудок. Ненадолго ее хватит.

Из всех родных на ее стороне была только старшая дочь Неда. Она жила с мужем в соседнем село Мокрено — за час можно было добраться до них. Еще во время войны баба Ринка частенько захаживала к дочери. Они вдвоем горевали о Борко и сами себя утешали:

— Жив Борко, все равно рано или поздно он вернется.

После войны продолжалось то же самое. Не поверили вести о гибели Борко только мать и сестра Неда. В течение этих двух лет ни одного праздника не проходило без того, чтобы старуха не наведывалась в Мокрено.

— Пойду к Неде: спрошу ее, может, письмо от Борко получила.

Сначала сыновья сердились, не пускали ее, а потом махнули на старую рукой: пусть идет, коль блажь в голову пришла. Пусть потешатся обе пустыми разговорами.

Так прошел и третий год. Подходил к концу рождественский пост. Бабка Ринка с каждым днем становилась все беспокойнее: на этот раз придет конец ее ожиданию — к рождеству Борко будет дома…

К концу декабря начались холода. В самый сочельник небо покрылось облаками, закружились крупные хлопья снега. В полдень бабушка Ринка обула постолы и приготовилась в путь.

— Пойду к Неде. Видела я этой ночью сон: Борко возвращается. Мимо Недки лежит его путь… Может, весть прислала… Он скоро придет, говорю вам…

Лозан, ее старший сын, рассердился и крикнул:

— Хватит, мама! Достаточно нас люди на смех подымали. Никуда ты не пойдешь!.. Борко весть прислал… Волки тебе весть прислали! Нет у меня времени идти завтра, в самый праздник, собирать в снегу твои старые кости.

Бабка Ринка села у печки, подперла голову обеими руками и словно окаменела. Скоро на двор пришли соседи, все собрались вокруг зарезанной свиньи.

Смеркалось, когда кто-то вспомнил о бабушке Ринке. Начали искать ее, но старухи и след простыл. Побежали к соседям — и там нет. Только через час домашние узнали, что еще засветло видели ее люди, как шла по дороге на Мокрено.

Лозан, старший, решил.

— Не будем ее искать. Пусть идет, раз не слушает, что ей говорят. Упрямая она — дойдет и сама.

Но Нейко был настроен более миролюбиво.

— Нельзя так, Лозан. Видишь, какая непогодь — снег идет, ветер дует. Завалит ее снегом. Вы оставайтесь дома, а я пойду, догоню ее.

Он оделся, взял теплую одежду для матери и пошел по мокренскому шоссе разыскивать ее.

А бабка Ринка, действительно, пустилась в путь. Долго сидела она у очага, искоса наблюдая за тем, что творится вокруг нее. Когда дом опустел, она поднялась, взяла свою одежонку и задворками вышла на дорогу, никем не замеченная. Сначала она в самом деле шла по мокренскому шоссе, но дойдя до прямого проселка, свернула и пошла по нему. Днем здесь возили дрова и ясно виделись следы.

Мокрено лежало за холмом. Пока она добралась до вершины холма, прошло порядочно времени. Снег становился все глубже и глубже. Стемнело. В лицо дул пронзительный ветер, порошило снегом глаза. Утомившись, она остановилась, передохнула и опять двинулась вперед. Но, пройдя шагов двадцать, увидела, что впереди нет никакого пути. Кругом был лишь низкий заснеженный кустарник. Вдалеке раздавался собачий лай. Старуха пошла наугад, но чувствовала, что ноги ее все больше и больше слабеют. Ей казалось, что собаки сейчас уже лают и слева, и справа, и спереди — совсем близко от нее, а села все не было видно.

— Туда! — решила она и продолжала идти.

Закоченевшие ноги ее покрылись снегом, а порой вязли по колено в сугробах, и ей приходилось останавливаться, чтобы вытаскивать их.

Мало-помалу мысли ее начали путаться. Она видела то своих домашних, то Неду. Говорила им что-то, слышала, как они отвечают. Но яснее всего перед глазами стоял Борко. Она смотрела на него, и на обледеневших губах появлялась счастливая улыбка.

— Борко… Борко… — говорила она. — Ты ли это, дитятко мое? Ты идешь… Пришел уже… Иди, иди сюда, сынок…

Старуха остановилась, опершись на клюку, чтобы передохнуть. Но когда она хотела продолжать путь, ноги не сдвинулись с места.

— Отдохну еще немного, — решила она. — Присяду, мне легче станет.

И опять перед ней замелькали люди, много людей. А когда она попыталась разглядеть их, они растаяли, как во сне. Остался только один — он был далеко-далеко — и шагал по снегу прямо к ней. Сердце ее пробудилось, затрепетало, безумная радость согрела его.

— Он! Он! — крик рассек морозный воздух.

А человек все приближался, он был уже в нескольких шагах от нее. Вырос перед ней — огромный, как гора.

— Борко! Сынок! — вскрикнула она и услышала милый, желанный голос.

— Мама… Мамочка!.. Это ты, мамочка?

Мать потянулась к нему и почувствовала, как сильные руки подняли ее высоко над землей и понесли. Она облегченно вздохнула и спрятала голову на груди сына. Ее изможденная рука искала его лицо. Пальцы нащупали оледеневшую бороду.

— Да у тебя борода выросла, сынок.

— С дороги я, мама. Большой путь проделал. Через чужие земли, через леса и горы, через реки и моря…

— Боже мой, а они не верили, сынок…

— Кто они, мама?

— Лозан… Нейко… все… Умер, похоронили его, — говорили они мне.

— Так и было, мама. Я, как говорится, воскрес из мертвых. В Греции в плену был. На греческих островах меня держали. Но я сбежал… А сейчас я здесь, на своей земле, с тобой, мама… И ты, ты первая меня встречаешь, беспокойная ты душа.

— Я, Борко, я и Неда…

— Да, сестра Неда. Знаю. Виделся с ними. Они оставляли меня ночевать. Останься, говорят, переспи тут, а завтра рано утром их обрадуешь. Но я не мог ни спать, ни ждать, а ты, ты мамочка…

Он говорит и говорит, но мать уже не слышит его. Убаюкивают ее сладкие слова, навевают чудный сон. Она чувствует сильные руки сына, и ей так хорошо, что хочется, чтобы он нес ее все дальше и дальше, на край света…

Поздно ночью у Лозановых залаяли собаки и вдруг смолкли.

— Наверное, Нейко возвращается. Посмотрите, привел он ее или нет.

Кто-то отворил дверь, посмотрел:

— Несет ее на руках.

Но когда путник приблизился, они увидели, то это не Нейко, а высокий бородатый человек в чужеземной шапке.

— С рождеством вас, люди добрые, — сказал он и внес в комнату окоченевшее тело своей матери.

Гюргя хорошо помнила тот день, в который она покинула свою деревню. Еще с вечера пришла к ним тетка и увязала в большой платок вещи Гюрги, потом поцеловала ее, хотела что-то сказать, но запнулась, глаза ее наполнились слезами, и, отвернувшись, она вытерла их своей загорелой ладонью, еле слышно промолвив:

— Счастливого пути, деточка, да хранит тебя господь…

При этих словах Гюрге вдруг сделалось очень грустно, хотя она и не знала, что ожидает ее впереди. Отец сказал, что отвезет ее в город и отдаст в прислуги, она будет жить там в больших домах, у богатых людей, увидит много нового, сделается горожанкой. Гюргя не знала, что значит — город и горожанка, но при этих словах сердце ее замирало от радости, а сейчас, когда тетка поцеловала ее, ей почему-то захотелось плакать. Ведь Гюргя была еще маленькая — ей едва исполнилось десять лет, и она не видела ничего, кроме гор и лесных полян, где летом пасла чужих волов.

На другой день они встали рано, до восхода солнца. Отец посадил ее в седло позади себя, перекрестился, ударил ногами свою тощую кобыленку, и они поехали в город.

Гюргя крепко держалась за пояс отца; она поворачивала голову то налево, та направо, смотрела на зеленые колосящиеся нивы, слушала жаворонков, которые пели, поднявшись к облакам, и время от времени выглядывала из-за спины отца, чтобы посмотреть, не показался ли город: далеко впереди, там, где за багровым горизонтом и зубчатыми горными вершинами блестели первые лучи солнца, раскинулся он, большой, белокаменный, и словно улыбался маленькой Гюрге, манил ее к себе…

Наконец они добрались до города. Гюргя шла по улицам, крепко сжимая отцовскую руку, и не переставала изумляться невиданным и неслыханным вещам, которые встречались на каждом шагу. Она вертела головой в разные стороны, как маленький зверек. Впрочем, со своим узким, нависшим над запавшими глазенками лбом, невероятно курносым носом и срезанным подбородком она в самом деле больше походила на зверька, чем на ребенка. Голова ее была непокрыта, на худеньких плечах едва держалось латаное-перелатаное нечистое деревенское платьишко, а ноги были обуты в постолы из сыромятной воловьей кожи.

Вдруг внимание Гюрги привлекла толпа людей. На широкой площади, перед церковью с золотым крестом и множеством куполов, собрались по случаю праздника окрестные жители. Там прогуливались, взявшись за руки, девушки, расхаживали и крестьяне, и горожане. Она увидела даже маленьких девочек.

Гюргя вздохнула свободнее.

В это время какой-то старый, бородатый человек подошел к ее отцу и заговорил с ним. Гюргя поняла, что разговор шел о ней. Старый господин сердился, кричал, показывал на нее рукой и смотрел на девочку страшными, налитыми кровью глазами. А Гюргя поглядывала на него исподлобья и прижималась к отцу, готовая заплакать от страха. Их окружили еще несколько мужчин и женщин. Перебивая друг друга, они кричали что-то ее отцу и сердито указывали на Гюргю. Какая-то барыня даже протиснулась вперед, недружелюбно оглядела девочку через очки, дернула за платье и сказала:

— Посмотрите, какая дикарка… В лесу ты ее поймал, что ли? Хоть имя-то свое знает, а?

Но Гюргя в смущении смотрела на нее, не смея открыть рта. Отец наклонился к ней, толкнул ее в плечо и приказал:

— Ну, скажи, как тебя зовут! Почему ты не отвечаешь, когда тебя спрашивает госпожа?

Девочка чуть слышно выдавила из себя: «Гюргя», но побледневшие губы ее тут же задрожали, и из глаз закапали крупные слезы. В толпе засмеялись, некоторые отошли, а барыня торжествующе сказала отцу:

— Видишь, какая она, а ты двести левов за нее просишь… Иди себе, дядюшка, иди…

И она обратилась к окружавшим их людям:

— Не берите ее, пусть возвращается в деревню. В прошлом году я намучилась с одной такой — дикая, бестолковая, все плакала о деревне да о лесе…

Сконфуженный отец отвел Гюргю в сторону, сердито замахнулся на нее и чуть не ударил.

— Изобью, — сказал он. — Слышишь, если не перестанешь хныкать, голову оторву.

Гюргя умолкла, но долго еще проглатывала душившие ее слезы. До полудня бродили они в толпе. Многие останавливали их, торговались с отцом, кричали, и маленькая Гюргя не понимала, что плохого она сделала этим людям, которые косо глядели на нее и бранили ее за что-то…

После полудня они снова пришли на площадь и проходили там до позднего вечера. Уже смеркалось, когда к ним подошел очень добрый человек. Он погладил Гюргю по голове и доброжелательно заговорил с ее отцом. Гюрге он сразу понравился, и когда человек спросил, хочет ли она жить у него в доме, она обрадованно кивнула головой и пошла с ним.

Вскоре они подошли к высокому дому. Отец отдал ей узелок с вещами, попрощался и ушел, а новый хозяин повел Гюргю куда-то наверх, по широкой каменной лестнице.

Гюргя вставала раньше всех. Где-то внизу, у соседей, на рассвете пел петух. Гюргя с удовольствием слушала его и вспоминала деревню, где так хорошо рано утром. Услышав кукареканье, она вскакивала с узкой деревянной койки, потихоньку открывала дверь в коридор и на цыпочках пробиралась к окну, выходящему на восток. Оттуда были видны горы и багровое небо. Долго стояла она у окна, смотрела, как медленно бледнеет небо, и думала о деревне. Там сейчас кукарекают петухи, лают собаки, в соседних домах зажигаются огоньки, слышится торопливый говор вставших спозаранку людей, раздаются удары молота в кузнице… Боже мой, как хорошо сейчас там, в деревне!

Все так же, крадучись, она проскальзывала в кухню, умывалась и принималась разжигать самовар. Сколько мучений вынесла она, пока не научилась его разжигать! Но, слава богу, теперь она уже знает, как это делается. Гюргя наливает воду, кладет в трубу горящие угли, а когда самовар вскипит, заваривает чай и ждет пробуждения хозяина. Он всегда вставал раньше хозяйки, одевался, пил чай и уходил на службу, а хозяйка вставала поздно — когда солнце заглядывало в окна ее спальни. Иногда она просыпалась в плохом настроении, бранила Гюргю, долго лежала в постели, не спеша завтракала, умывалась, а потом часами причесывалась и одевалась, в то время как Гюргя готовила обед, вздрагивая от окриков хозяйки.

После обеда Гюргя мыла посуду, убирала комнаты, ходила за покупками, готовила ужин. Так проходили дни. Засучив рукава и подоткнув юбку, доставшуюся ей от предыдущей служанки, Гюргя с утра до вечера хлопотала, бегала, торопилась куда-то — усталая, измученная.

И затосковала маленькая Гюргя по своим родным горам. Как хорошо проводила она время вдвоем с Гиго, мальчиком из их деревни, с которым они три лета пасли деревенских волов. Каждое утро они встречались на околице и гнали волов в горы. Там они пускали их пастись на свободе, а сами с утра до вечера играли, кричали и пели, такие же беззаботные, как птички, которые порхали в густых кустах. В часы обеда они спускались вниз, к роднику, снимали с плеч сумки и закусывали черным хлебом с луком и творогом, а иногда и только с солью. Гюргя никогда не променяла бы такой обед на все яства своих хозяев. После еды они пили воду из родника — их родника.

Кто-то выкопал во влажной почве ямку, и она заполнилась водой, стекавшей по склону тонкой струйкой. Дети открыли источник и целыми днями копошились там, как муравьи. Они расчистили ямку, выложили ее мелкими камушками, посыпали дно песком, и получился настоящий колодец, в который весело смотрелись зеленые ветви вяза.

А однажды Гиго принес маленький красивый кувшинчик из долбленой тыквы с ручкой и горлышком, точно такой, какой был в хозяйской гостиной. Из вещей хозяев ей больше всего нравился этот кувшинчик. С каким удовольствием они с Гиго пили бы из него воду!..

Вечером, когда солнце пряталось за горами, они пригоняли волов в деревню. Впереди всех выступал Сивчо, любимец Гюрги, с гордо поднятой головой и большим бронзовым колокольчиком на шее, а за ним плелись остальные волы.

Однажды, по случаю приезда сестры, хозяйка задумала испечь пирог и послала Гюргю за ним в пекарню[5]. Гюргя взяла теплый противень и направилась домой, но противень был слишком велик для нее — она еле-еле его тащила. Девочка остановилась, чтобы отдохнуть, и собралась было уже идти дальше, но неожиданно услышала звон колокольчика и увидела перед собой стадо волов. Гюргя вздрогнула: в сумерках ей показалось, что впереди шел ее Сивчо с колокольчиком на шее. В смятении, она подняла глаза: он это или не он… он или не он… Вдруг она споткнулась обо что-то, покачнулась и упала. Пирог наполовину вывалился на землю.

Дома ей здорово попало за это. Хозяйка рассердилась, поругалась с мужем, который пытался заступиться за Гюргю, и чуть было не выгнала девочку на улицу.

В этот вечер Гюргя легла спать без ужина и долго плакала. Ах, если бы у нее была мама, как у соседской служанки Младенки! Она приходила бы к ней каждую неделю, и Гюргя пожаловалась бы ей. Но у Гюрги не было матери. Ее мама умерла давно, ей не было тогда и пяти лет.

Гюргя помнила день, когда хоронили мать. Было холодно. Глубокий снег покрывал землю, белил крыши. Отец взял у свояка сани, мать вынесли из дома и положили на них. Тетка голосила, а отец стоял возле волов, понурив голову, безмолвный, удрученный. В одной руке он держал поводья, а в другой — свою шапку… Он повел волов, и за санями потянулись две гладкие белые дорожки. По этому пути люди отвезли мать Гюрги на кладбище.

Гюргя заснула поздно, почти под утро. Ей снилось, что она в деревне, в гостях у дяди. Она играла с ребятишками, а дядя что-то сердито кричал на дворе, а потом вошел в комнату, с размаху хлопнув дверью.

Гюргя в испуге подскочила и пробудилась: солнце уже взошло, хозяин поднялся и сердито звал ее из кухни.

Через месяц отец пришел навестить Гюргю. Девочка встретила его на лестнице, ухватилась за него и громко заплакала.

— Возьми меня домой, тятя, — молила она его, — возьми меня, мне здесь плохо.

Отца тронули ее слезы, но он сделал строгое лицо и прикрикнул на дочь. Чего она хочет? Чем недовольна? Разве ей здесь плохо? Но Гюргя все повторяла сквозь слезы: «Не хочу здесь оставаться, не хочу!»

Разве могла рассказать бедная девочка, как ей тяжело здесь, среди чужих людей, которые косо смотрят на нее, смеются над ней и обижают ее на каждом шагу. Разве могла она рассказать, как гнетет ее город своими огромными зданиями, шумом, даже широкими улицами. Разве понял бы отец ее тоску по горам, по солнечным весенним дням и беззаботности, с которой она пасла волов…

Весь день Гюргя была грустна и задумчива. А вечером с ней случилось еще одно несчастье. У хозяев были гости, и перед ужином Гюргя должна была поднести им водку в таких маленьких красных, как маки, рюмках с тонкими длинными ножками, каких она до сих пор еще не видывала. Хозяйка очень дорожила этими рюмками и тысячу раз наказывала ей беречь их. Гюргя дрожащими руками взяла поднос и, пройдя по коридору, вошла в гостиную. Осторожно, затаив дыхание, приблизилась она к столу. Вдруг одна из рюмок колыхнулась. Гюргя замерла на месте, но руки ее задрожали еще сильнее, рюмки запрыгали, хозяйка закричала, и девочка не поняла, что произошло потом: поднос очутился на полу, все до единой рюмки были разбиты; хозяйка вскочила, позеленев от злости, схватила Гюргю за руку и поволокла ее в кухню. Размашистым ударом она повалила девочку на пол, потом схватила ее за волосы, подняла и стала в бешенстве бить куда попало.

— Молчи! — шипела она. — Молчи, или я изобью тебя до смерти!

Оцепеневшая от страха девочка, закусив руку, стонала под ударами разъяренной женщины. Наконец хозяйка втолкнула Гюргю в темную комнатку, где та обычно спала, и захлопнула дверь. Упав на колени перед своей деревянной койкой, девочка зарыла голову в подушку и замерла, задыхаясь от горьких рыданий.

Нет, Гюргя не хочет, не может больше жить здесь. Она убежит в деревню. Она будет плакать и молить отца, молить тетку, чтобы не посылали ее больше в город, лучше она будет пасти волов в горах. Гюргя не знала, как добраться до деревни, но решила, что найдет дорогу туда, обязательно найдет.

Девочка заснула поздно и видела много снов. Приснилось ей, что хозяйка ругает ее, потом она увидела, как с соседской служанкой Младенкой они пришли в деревню, в горы, к Гиго. И странно, горы теперь выглядели совсем по-другому — на них возвышались большие дома. Она вздрагивала, просыпалась и снова засыпала. А ночь была такой длинной, что, казалось, она не дождется утренней песни петуха…

Но вот он запел — она услышала его!

Гюргя вскочила, неслышно, как кошка, прокралась в гостиную, взяла что-то со стола и спустилась вниз, в погреб. Там лежал узелок с ее вещами. Гюргя переоделась в свое платьишко, обула постолы. Они немного покоробились, но ничего — на ногах разомнутся. Девочка поднялась наверх, открыла парадную дверь и бросилась бежать по безлюдной улице…

Она бежала, не переводя дыхания, все дальше и дальше. Лишь бы ей вырваться из города, а потом она уже найдет дорогу в деревню. И вот дома остались позади, она очутилась на окраине. Небо светлело, где-то вдалеке гудел фабричный гудок, высокие трубы пускали густые черные клубы дыма.

Гюргя потуже перевязала узелок, потому что в нем лежала дорогая для нее вещь — гипсовый кувшинчик из гостиной хозяев. Гюргя отнесет его в горы. Они с Гиго поставят кувшинчик около колодца и будут пить воду из него…

Ах, только бы добраться, только бы добраться до деревни…

Подавляя усталость, она бежала по длинному прямому шоссе и не смела оглянуться назад, потому что ей все казалось, что кто-то гонится за ней, окликает ее, протягивает руки, чтобы ее схватить.

Бедная девочка, она не знала, что ей никогда уже не убежать от большого города!

Разные бывают четки: есть желтые — янтарные, есть белые — перламутровые, есть и черные: тяжелые — из обыкновенного дерева и легкие, иерусалимские — из самшита или кипариса. Есть с узорами и без узоров; есть редкостные, дорогие четки, привезенные из далеких земель, из-за девяти морей; есть и самодельные — из косточек маслин или желтого тутового дерева с красными прожилками, истертые и сглаженные временем.

А у деда Климента были разноцветные четки. Нечто невиданное и неслыханное: совсем пестрые! Каких только зерен там не было: и черные, и желтые, и белые, и коричневые; были эбеновые и кипарисовые зерна, были из перламутра и янтаря, были и цветные зерна из стеклянных бусинок.

Дед Климент служил рассыльным в женской гимназии. Его знали все жители провинциального города. Так и называли его: дед Климент рассыльный. Двадцать пять лет провел он среди стен, классных комнат и длинных запыленных коридоров гимназии.

Были у деда Климента два сокровища — четки и сын его Кирилл. Четки и Кирилл были ровесниками: они появились на свет одновременно.

Трех взрослых детей — одного за другим — схоронил дед Климент. И он, и хозяйка его, тетка Спасунка, потеряли всякую надежду оставить после себя потомство. Но неисповедимы пути господни: тетка Спасунка, когда ей уже исполнилось сорок лет, в день Кирилла и Мефодия родила мальчика.

Весь город был поражен этой новостью, поражен, но и обрадован — пришла радость в один горемычный дом. Женщины дивились, мужчины посмеивались, и все благословляли новорожденного.

Однажды вечером Климент зашел в кофейню. Там сидел чорбаджия[6] хаджи Кирилл. Хаджи увидел Климента, приветствовал его, усмехаясь, и рассказал тяжеловесный анекдот, в котором говорилось о курице, насиженном яйце и больше всего о красном гребне петуха.

Восхищенный своим остроумием, хаджи так расхохотался, что четки в его руках разорвались и крупные янтарные зерна рассыпались по полу.

Климент нагнулся, собрал их и подал ему.

Растроганный и возбужденный, хаджи порылся в своем глубоком бисерном кошеле, вынул золотой и отдал Клименту вместе с одним зерном от четок: пусть их зашьют в шапку молодцу, чтобы хранили его от дурного глаза и чтобы он поминал хаджи Кирилла, когда подрастет…

Так и сделали: зашили монету и янтарное зерно в чепчик ребенка. На сороковой день окрестили его Кириллом — в честь святого Кирилла, потому что родился в день его праздника, и по имени хаджи Кирилла, который одарил его самым приметным подарком.

Когда ребенок подрос, деньги спрятали, а янтарное зерно взял Климент. Уже давно зародилась у него одна мысль: в память о значительном событии в жизни ребенка прибавлять к янтарю хаджи Кирилла по одному зерну, пока не получатся четки. Отец и мать гордились сыном и перед своими и перед чужими. Рос ребенок — росли и четки. После перехода в старшее отделение начальной школы, после каждого свидетельства и отличия к четкам прибавлялось по одному цветному зерну. Когда Кирилл поступил в первый класс гимназии, довольный отец нанизал на нить одиннадцатое зерно.

Четки увеличились уже настолько, что можно было перебрасывать их из одной руки в другую и свободно пропускать зерна сквозь пальцы. Покончив с делами, старик садился где-нибудь в стороне в комнате рассыльных и доставал четки. Другие читали газеты, играли в карты, вели шумные разговоры о делах гимназии, иногда говорили о политике. Климент Кожухаров[7] (таково было занятие его отца, так он и был записан), сидя в стороне от всех, медленно пропускал зерна из правой руки в левую и обратно — из левой в правую. Время от времени он задерживал между пальцами какое-нибудь зерно, внимательно, с любовью рассматривал его и надолго задумывался. Иногда даже слышно было, как он шепчет что-то.

Товарищи с давних пор знали его слабость к четкам и добродушно подсмеивались над ним. Чаще всего, как только заметят, что он задумался, устремив взгляд на одно из зерен, какой-нибудь шутник подкрадывался, садился рядом с ним и спрашивал с притворной серьезностью:

— Рассматриваешь их, бай[8] Климе?

— Что здесь рассматривать… думаю.

— Это зерно рассматриваешь? За что оно? Забыл — за рождение или за крещение?

— Нет, Иванчо, нет. За рождение — первое, вот это, самое крупное, янтарное; оно от хаджи Кирилла, царство ему небесное.

— А это какое — самшитовое?

— Самшитовое. За второе отделение. Как раз на Петров день его нанизал. В тот день Кирчо получил свидетельство о переходе в третье отделение — все шестерки, только две пятерки — по чтению и арифметике…

Любопытный собеседник подхватывал зерно, разглядывал его чересчур внимательно, едва сдерживая смех и украдкой подмигивая остальным. Но Климент ничего не замечал. Он тоже нагибался и разглядывал четки, как будто впервые видел их. И все говорил. Смотрел на зерно и говорил — больше для себя, чем для собеседника:

— На Петров день. Одели мы его в серый костюмчик, подпоясали коричневым ремешком. Сызмальства любит он быть аккуратным и обязательно с пояском. Приходим в училище, встречает нас учительница — в тысяче девятьсот четвертом году это было…

Но насмешник прерывает его и дотрагивается до другого зерна.

— А это? Это, бай Климент, за какое отделение?

— Это? Синее? Погоди… Оно не за отделение. Оно за болезнь.

— Болезнь?! Когда же это Кирчо болел?

— Болел… Думали, что потеряем его. Три года прошло с тех пор. И когда в первый раз он пошел в училище после болезни, я нанизал зерно — в пятницу, седьмого декабря…

Он помнил все даты, все дни недели и даже какая погода была — солнечная, облачная или дождливая.

Иной раз он и вперед заглядывал. Видел Кирилла уже выросшим, окончившим гимназию и высшее учебное заведение, уважают его люди за разум; и деньги у него есть, и имущество, и почет.

Годы шли, и Кирилл рос. Из маленького ребенка он превратился в крупного широкоплечего парня. От детства у него сохранилось только имя — Кирчо. Высокому статному юноше оно не подходило и звучало теперь не именем, а прозвищем. Но никто не задумывался над этим — не только близкие, но и чужие. Все звали его Кирчо.

Когда сын принес отцу аттестат, старик взял бумагу задрожавшими руками, надел очки и долго читал по складам слова, написанные большими красивыми буквами. Вот тут оно, счастье его сына, радость дней старика. Кирилл уже не был ребенком — с этого дня он становился зрелым и независимым мужчиной. Он сам мог зарабатывать себе на хлеб и быть опорой и защитой им, старикам.

В этот день четки увеличились еще на одно долгожданное зерно — самое важное.

А осенью Кирчо поступил на службу в Дорожное управление. Эх, были бы деньги, послать бы его в Софию учиться дальше!

До этого дня старик был глух и безучастен к мировым событиям. Его Кирчо учился в гимназии, и гимназия была для него важнее всего. Одна война только что пронеслась, как грозовая туча, над всеми головами. Омрачилось множество домов, омрачилась Болгария. Сначала, во время побед, старик видел одно — идет что-то доброе, и это доброе откроет широкий путь для Кирилла. Пришло несчастье — он безропотно принял и его: что с другими будет, то и с ними.

А когда через год Кирилла призвали на военную службу в Софию, старик сам не знал — к худу эти или к добру. Теперь глаза у него открылись, и он смотрел на мир, трепеща за свое детище. Вспыхнул пожар у соседей, огнем горела земля — нет ничего удивительного, если дойдет и до нашей хаты. Все открыто говорили, что не сегодня-завтра начнется. В конце концов так и получилось: разразилась новая война.

А теперь что? Кириллу оставалось шесть месяцев службы. А потом? Потом офицер и туда, туда, где остальные, — в огонь…

Старик не знал — горевать ему или радоваться. Однажды рано утром постучали в ворота. Он вышел посмотреть, кто это пришел чуть свет, и попал в сильные объятия молодцеватого военного в синей фуражке, с трехцветными шнурами вокруг погон.

— Тятя, мы — семеро из нашего города — сюда только на два дня — и уезжаем: отправляют нас на фронт.

Старик смотрел на сына, разинув рот от неожиданности: он улыбался, а из глаз его капали слезы.

Кирилл положил руки ему на плечи, затормошил и крикнул:

— Эй, слышь, отец, идем драться! Великую Болгарию создавать будем. Пришел наш черед…

— Слышу, слышу, сынок, пусть господь сохранит вас и поможет вам…

С теми же благословениями через два дня он в последний раз обнял Кирилла, провожая его в неведомые и страшные места:

— Да услышит вас и поможет вам господь!

Что еще он мог им сказать? Что ему оставалось, кроме упования на божью милость?

Потянулись дни, длинные и бесчисленные, то радостные, то горькие. Радостные, когда приходило письмо от Кирилла, горестные, когда распространялись слухи о новых боях, о жертвах, об убитых и раненых. А письмоносец Мито проходил мимо ворот и не останавливался, чтобы подать ему маленький желтый конверт, который бы развеселил и согрел их дом.

— Посмотри, Мито, поищи еще раз, перерой письма, может быть, ты не заметил нашего… Посмотри, желтый такой конвертик… маленький… Кирчо все на таких нам пишет…

Письмоносец смотрел на него с сожалением и виновато улыбался:

— Знаю, дед Климент, знаю его конвертики, но нет… Уж сколько раз перерывал письма. Вот — есть для бабки Костадиницы, есть Маноловым, Пеювым… В другой раз и вы получите. Ведь ты четыре дня тому назад получил.

Старик вытирал слезившиеся глаза большим платком и старался собраться с мыслями. Мито прав. Четыре дня тому назад они получили письмо от Кирилла. Длинное, радостное письмо. Дрались. Участвовал в сражениях, а сейчас они в тылу, на отдыхе… И все-таки он не мог не завидовать тем, которые сегодня получат письма.

Теперь он прислушивался ко всему. Спрашивал, старался услышать и понять. И не только о нашей, но и о других землях хотел знать, обо всем мире. Казалось ему, что во всех известиях было что-то и о его Кирилле — хорошее или плохое.

Он изучил карту военных действий, как опытный стратег. Раньше гимназические карты стояли свернутыми в углу в комнате рассыльных. Но когда началась война, их развесили по стенам, и с тех пор, как Кирилл уехал на фронт, старик не отрывался от них. Особенно после того, как получал письмо, где сын упоминал какое-нибудь селение, гору или какую бы то ни было местность.

Дед Климент запоминал название и, надев очки, водил рукой по карте до тех пор, пока не находил нужного ему места; тогда он звал других, показывал им и объяснял. А после особенно важных сражений, если и Кирилл участвовал в них, — к четкам присоединялось еще одно зерно — и место, и дата входили в семейную летопись.

Так он прошел сербские земли, Македонию, Дунай и Добруджу.

Однажды старик получил письмо, раскрыл его и прочел: Кирилл уже подпоручик, офицер!

Вся гимназия узнала: Кирчо стал подпоручиком. С этого дня старик возгордился, сделался придирчивым и важным. Отвечал медленно, с расстановкой. Понятно, ведь, он был уже не просто рассыльным, а отцом офицера!

Как-то раз, проходя мимо витрины магазина, где продавались принадлежности для воинского обмундирования, дед Климент остановил свой взгляд на погонах: особенно привлекли его внимание погоны подпоручиков — желтые, блестящие, с золотыми звездочками на конце. И не в силах устоять перед искушением он вошел и купил их.

А войска передвигались от фронта к фронту. Мысленно шел с ними и дед Климент. Но в его душе все еще боролись горечь и радость. Случалось, целыми днями ходил он веселый, преисполненный добрых надежд и упований. Нет! Кирилл уцелеет! Он вернется живым и здоровым — еще красивее и умнее, чем был. Не может господь посягнуть на его единственного ребенка… Ведь он сам ниспослал ему сына, когда уже не было никакой надежды дождаться новой радости…

В такие минуты он с улыбкой расхаживал взад и вперед, весело постукивал четками, и сердце его волновали хорошие, радостные мысли. Болгария уже становится великой страной. Македония свободна. Фракия и Добруджа свободны. Теперь хватит хлеба для всех, и для Кирилла, Кирчо — он такой заметный и способный. Жил бы да радовался до старости лет… Только бы сохранил его господь.

Но выдавались и тревожные дни. Особенно когда запаздывали письма от Кирилла. Тогда деду Клименту не сиделось на месте. Он, как призрак, бродил по комнатам, скитался по городу, рассеянно проходил мимо людей — смотрел на них и как будто не видел, не узнавал их.

Почему не пишет Кирилл? Почему мучит его? Болен ли он? Ранен ли? Или… или случилось что-то похуже? Он не смел назвать это «что-то», но чувствовал, что при мысли об этом кровь мигом леденела, в горле пересыхало, как будто его сажали в раскаленную печь… Он бессознательно тянул руку к шее, расстегивал ворот куртки и дышал тяжело-тяжело.

— Чего еще хотят эти министры? До каких пор будут воевать и погибать люди? И для чего им столько земли? Не пора ли кончать?! Вот и до трех морей дошли… Или хотят погубить его сына, доброго и умного Кирилла, Кирчо… Его красавца…

Однажды после долгого ожидания пришло письмо от Кирилла. Старик надел очки, осторожно разорвал конверт и прочел. Жив-здоров сын. Было им тяжело, но сейчас все в порядке. Они на отдыхе, а потом еще одно наступление — и конец.

Дед Климент свернул письмо, поднялся и приблизился к большой карте. Оглядев ее, пошарил по ней рукой и подозвал товарища помоложе.

— Марин, подойди-ка сюда. Стань на стул и посмотри там наверху, в углу… Все говорю вам, что очень высоко эта карта — вы ее так и не перевесили на гвоздь пониже. Ведь знаете, что часть Кирилла в Добрудже, а она вон где, на самом верху. Погляди теперь, поищи Кубадин. Запомнил Ку-ба-дин. Там они дрались. Страшные редуты, говорит, настроил противник… Колючая проволока, орудия… Но пройдут и через них, бог даст, пройдут и через них… Может быть, и прошли уже — полмесяца прошло с тех пор, как написано письмо… Где пропадало до сих пор?..

Действительно, на письма стояла дата двухнедельной давности. Но для старика оно было свежим — все равно, что вчера написанным. Он переходил от одного к другому и показывал письмо. Письмо от Кирчо. Здоров. Наступают.

А на другой день в гимназию пришел какой-то солдат. Случилось так, что первым его встретил дед Климент. Остановив его, порасспросил, как и всех попадавшихся ему военных.

Парень пришел из комендатуры. Спрашивал директора. Вызывают его зачем-то к коменданту.

Солдата проводили в директорский кабинет. Директор прочел бумажку, поспешно сунул ее в карман, взял шляпу и, ни слова не говоря, ушел. Все поняли, что он вызван по какому-то важному делу, и с тревогой ожидали его возвращения.

Дед Климент не находил себе места. Сгорбившись, сновал он по коридорам, постукивая за спиной четками, и бранил учениц за дело и без дела. Все видели, что старик обеспокоен, и старались его развлечь.

Но вот директор вернулся — никто не ожидал его так скоро. Он поднялся по лестнице, прошел мимо деда Климента, не глядя на него, — как будто его там и не было.

Тяжелое, мучительное предчувствие сковало сердца.

Директор вошел в кабинет и позвонил, — он вызывал к себе деда Климента.

Когда старику сказали об этом, он спрятал четки, провел дрожащей рукой по лицу и пошел наверх.

А немного погодя двое рассыльных вывели старика из директорской, поддерживая его под руки, чтобы не упал.

Совсем согнувшись, прижав к глазам свой большой красный платок, он плакал навзрыд.

Не было больше красивого, статного Кирилла. Еще до того, как пришло его письмо, он заснул вечным сном в братской могиле под Кубадином.

Три дня старик крепился. Порой сослуживцы даже начинали верить, что его крепкое сердце и на этот раз вынесет беду. Все окружили его заботой и любовью, и товарищи, и учителя, и дети.

Его освободили от всякой работы. Директор возложил на него единственную обязанность — давать звонки с урока и на урок. С покрасневшими глазами, с безучастным подпухшим лицом, он целыми днями молчаливо сидел у стола. Ни с кем не разговаривал, и с ним никто не смел заговорить. В комнате было тихо, как у постели больного. Слышалось только размеренное тиканье больших стенных часов. Время от времени старик поднимал глаза на стрелки, вставал и молчаливо выходил из комнаты с колокольчиком в руках.

Но на третий день звонок на второй урок запоздал. Часы уже показывали десять часов, десять с четвертью; ученицы сами разошлись по классам, а звонка все не было.

Наконец выскочил из кабинета директор. Почему дед Климент не звонит? Где он?

Бросились его искать. Старик был один в своей комнатушке. Голова его склонилась на стол, очки отлетели в сторону, а в простертых руках блестели развязанные четки, оба конца которых завершались только что нанизанным последним большим черным зерном. Но он не успел завязать четки — горе навеки остановило биение его скорбного сердца.

Кавал — народный болгарский музыкальный инструмент, напоминающий свирель.

Аба — верхняя одежда болгарских крестьян из домотканого сукна.

Шопами называют жителей некоторых районов юго-западной Болгарии.

Квазимодо — герой романа В. Гюго «Собор Парижской богоматери», отличавшийся своим уродством.

В Болгарии приготовленные дома кушания обычно пекутся в общественных пекарнях.

Чорбаджия — богатый человек.

Кожухар — скорняк, мастер по выделке мехов.

Бай — дядя, обращение к более взрослому мужчине.