Но именно тогда королева Изабо была на пятом месяце беременности. Ребенок – от неизвестного отца – родился 21 ноября. Не подлежит сомнению, что на деле Жанна д’Арк втайне прибыла за указаниями относительно помещения будущего младенца к кормилице. И заботы о нем должны были осуществлять ее свояк Жак д’Арк с супругой Изабеллой де Вутон, прозванной Роме – Римлянкой. Карл VI не был отцом этого ребенка. Давно уже он не выносит даже вида Изабо Баварской, которая в ту пору являлась любовницей его родича, герцога Луи Орлеанского. Орлеанского, которому суждено было затем пасть от рук наемных убийц – вооруженных слуг герцога Бургундского, Иоанна Бесстрашного, вскоре после рождения таинственного ребенка.

Отметим, кстати, что явно не случайно для его воспитания была избрана ветвь д’Арков, поселившихся в Домреми. Ведь это местечко находилось поблизости (расстояние, которое можно было проехать, не меняя лошадей) от Жуанвиля в нынешнем департаменте Верхняя Марна: это графство принадлежало герцогу Орлеанскому Луи. В самом деле, этот герцог, строивший честолюбивые планы по поводу присоединения восточных частей королевства к своему дому, получил 21 июля 1401 г. от своего брата короля Карла VI поручение охранять город Туль. Миссию эту он возложил на бальи Шомон-ан-Бассиньи, которому административно подчинялась деревня Домреми. С церковной точки зрения она принадлежала к Тульской епархии.

Из всего этого становится очевидным, что официальные историки лгали и лгут, изображая Жанну Девственницу дочерью бедных крестьян. Иные из них в тогдашних документах вместо «д’Арк» пытались читать «Дар», «Дэй», что устраняло какую бы то ни было связь между вышеназванными высокими чинами и семейством из Домреми. К сожалению, в официальных документах, касающихся Жанны, имена и в самом деле принимают различную форму, искажаются в скорописи тогдашних писцов. Да и сама Жанна выговаривала «Тарк» вместо «д’Арк».

Обратим внимание на значительную трудность в том, что касается хронологии: во времена, которым посвящено данное исследование, гражданский год начинался на Пасху, а не 1 января. Это приводит к удивительным противоречиям. Так, 1 января 1407 г. следует за 1 ноября 1407 г. Кроме того, даты указываются по юлианскому календарю, а не по григорианскому. Таким образом, если мы хотим получить хронологию в соответствии с этим последним, – пишет Амбелен, – необходимо прибавлять одиннадцать днёй, чтобы получить нужное число, причем название дня недели не изменяется. Например, воскресенье 23 ноября 1407 г. по юлианскому календарю соответствует воскресенью 4 декабря 1407 г. по григорианскому. Вот почему, если приводить даты по юлианскому стилю, то лучше давать двойное указание года в тех случаях, когда эта дата относится к периоду до Пасхи, с которой в то время начинался гражданский год. Так, 6 января 1408 г. будет изображаться как 6 января 1407/1408 г.».

Начиная с 1392 г. короля Карла VI периодически поражало безумие, приступы помрачения рассудка чередовались с периодами ясного сознания. Отсюда циничная фраза его супруги, королевы Изабо Баварской: «Король сильно стесняет меня, когда он безумен, и еще больше, когда он таким не является…» И, действительно, безумный или в ясном сознании, король давно уже не выносит вида королевы. Он жил во дворце Сен-Поль, между улицей Св. Антония и набережной Сены, но с тех пор, как его рассудок помрачился, королева уступила место молодой женщине по имени Одетта де Шандивер, дочери так называемого нормандского барышника (отец ее был конюшим, который, стало быть, занимал определенную должность при дворе Карла VI. Плохой перевод со средневековой латыни породил легенду о барышнике. В то время ряд членов семейства принадлежал к дому королевы Изабо, и именно она-то и выбрала Одинетту де Шандивер для того, чтобы заботиться о Карле VI. Выдвигаются утверждения – как это делает, например, Франсуа маркиз де Сад в своей «Тайной истории Изабо Баварской», – о том, что королева поручила девице довести короля до смерти избытком любовных радостей, от коих он отдал бы Богу душу без всякого затруднения, и научила ее «всяким способам обращаться с ним так, чтобы он этим образом увеселялся так, чтобы он от этого опьянялся и приблизил свою кончину»), – и это было сделано с полного согласия королевы, которую такое положение дел вполне устраивало. Одетта де Шандивер, прозванная в народе «маленькой королевой», стала одновременно и преданной сиделкой, и нежной любовницей бедного короля.

Она к тому же родила ему дочь, которую он признал под именем Маргариты Валуа. Эта последняя впоследствии вышла замуж за Жана де Ардепенна, и их род угас только в XVI в. Своей дочери Карл VI дал герб, подтверждающий ее королевскую кровь: «Усеяно лилиями, пересеченными золотым стеблем». В данном случае стебель означал, в соответствии с геральдическим правилом, незаконнорожденность ребенка. Одетта умерла в 1425 г. в бедности. Добро, которым наделил ее покойный король, было у нее отнято по приказу королевы Изабо Баварской. Один только герцог Бургундский выплачивал ей небольшую пенсию.

Королева жила во дворце Барбетт, где она больше не боялась быть избитой до полусмерти Карлом VI. И каждый день она принимала там своего деверя, ставшего ее любовником, – Луи герцога Орлеанского (бывшего герцога Туренского), с которым она не стеснялась показываться на людях и в Париже, и в Мелене, и в Сен-Жермен-ан-Лэ, вызывая возмущение населения. Их связь началась в 1397 г. Говорили, что новый герцог Туренский, Жан, родившийся 31 августа 1398 г. и умерший от отравления в Компьене, – отмечает Амбелен, – в 1416 г., являлся просто-напросто отпрыском этой незаконной связи, равно как и его младший брат Карл (будущий Карл VII).

Так вот, в среду 10 ноября 1407 г., «в два часа пополуночи», королева Изабо родила ребенка, «умершего в тот же день и отвезенного вечером в Сен-Дени». Так сообщает аббат Клод де Вилларе в своей «Всеобщей истории Французского королевского дома». Сложность состоит в том, что в первом издании этого труда, в 1764 г., этого ребенка зовут Филипп. Шестью годами позже, в издании 1770 г., его заменила девочка по имени Жанна. В третьем издании, в 1783 г., это утверждение повторяется без попыток объяснить странную опечатку: «Жанна, прожившая всего лишь один день», заменила «Филиппа, прожившего всего лишь один день». С чего бы это? Аббат де Вилларе на этот вопрос не отвечает. Но для этого исправления явно были серьезные причины. И действительно, задолго до появления этого труда отец Ансельм де Сент-Мари с 1726 по 1732 г. выпускал «Генеалогическую и хронологическую историю Французского королевского дома». И этот автор назвал ребенка Филиппом. В первом издании аббат де Вилларе послушался его, но затем внес странную поправку, дав ребенку имя Жанна. Вероятно, это исправление было вызвано вмешательством самых высокопоставленных лиц. Ведь нельзя же забывать, что аббат де Вилларе был секретарем и специалистом по родословным при «Их светлостях Пэрах Французской Короны», каковой пост, как нетрудно догадаться, давал немаловажные возможности знакомиться с источниками. На этом, однако, дело не закончилось. Через четыре года после смерти де Вилларе его сотрудники осуществили очередное издание, в ином формате и с иной пагинацией, возвратившись к первоначальной версии 1763 г., так что таинственный ребенок вновь стал именоваться Филиппом.

Как видно, точная половая характеристика ребенка оставалась под сомнением. Может быть, его назвали Жанна-Филиппа, если допустить, что это была девочка. Оправданием в данном случае мог бы послужить тот факт, что Филиппа де Эно, супруга короля Англии Эдуарда III, скончавшаяся в 1369 г., праправнучка короля Франции Филиппа Смелого, была также кузиной Карла VI и королевы Изабо. Граждане Кале обязаны ей жизнью. Но прежде чем вернуться к временам, когда на свет появился этот таинственный ребенок, небесполезным представляется изучить обстоятельства, при которых родились и умерли его старшие братья; не станем задерживаться на датах рождения и смерти дочерей, ибо в них не содержится ничего таинственного, и никаких проблем не возникает по поводу места их погребения, поскольку ни одна из них не нашла вечного упокоения в базилике аббатства Сен-Дени, где лежат короли Франции и их сыновья.

Вот список сыновей Карла VI в порядке их появления на свет:

1. Карл – родился в замке Венсенн 25 сентября 1386 г. (6 октября по григорианскому календарю), умер накануне дня Невинных Младенцев, то есть 27 декабря 1386 г., в возрасте двух месяцев и трех недель. «Престолонаследник прожил недолго. Он преставился накануне дня Невинных Младенцев и вместе с этими присноблаженными душами разделяет отныне вечное царствие младенцев. В ту же ночь тело его, при свете факелов, в сопровождении знатных господ и в торжественной обстановке, достойной королевского величия, было перенесено в склеп королей в базилике Сен-Дени и погребено в часовне его деда у подножия алтаря» (см.: «Хроника монаха из Сен-Дени», книга VI, гл. VIII, с. 456–457).

2. Карл – родился во дворце Сен-Поль 6 февраля 1391 г. (по юлианскому стилю), умер 11 января 1400 г. в возрасте 9 лет. Был помолвлен с Маргаритой, дочерью Иоанна Бургундского, графа Неверского. Был также погребен в базилике Сен-Дени. «Церемонии по случаю этого шествия были жалкими и недостойными королевского величия. Монахи из Сен-Дени ожидали тело при входе в церковь. Их процессия отнесла его на своих плечах вплоть до хоров. Затем отслужили заупокойную службу. На другой день после службы королевские служители отнесли тело в королевскую часовню и положили его с левой стороны у ступенек алтаря в присутствии названных герцогов (Бургундского, Орлеанского и Бурбонского), коннетабля Франции, архиепископов Безансонского и Эксского, а также восьми епископов, присутствовавших на мессе» («Хроника монаха из Сен-Дени»).

Отметим, что, по мнению официального летописца базилики, церемония была «жалкая». Нам еще предстоит убедиться в важности этого замечания.

3. Людовик – родился 22 января 1396 г. во дворце Сен-Поль в Париже, умер 18 декабря 1415 г. в возрасте девятнадцати лет. Был погребен 23 декабря 1415 г. в церкви Богородицы в Париже (в соборе Парижской Богоматери. – Примеч. перев.), также, по замечанию летописца, «с великим торжеством». Но отчего же не в базилике Сен-Дени? Вероятно, оттого, что за два месяца до этого, 25 октября 1415 г., при Азенкуре, в нынешнем департаменте Па-де-Кале, было истреблено французское рыцарство. Битва была страшной: с обеих сторон в ней погибли: 11 принцев, 80 баннеретов (рыцарей, имевших право воевать и шествовать под стягом-хоругвью), 1200 рыцарей и более 20 тыс. солдат. В Англию отправились многочисленные пленники высокого ранга. Среди них – поэт Карл Орлеанский, пробывший там в плену 25 лет, пока не сумел выплатить огромный выкуп. Понятно, что «великие торжества» по случаю похорон Людовика Французского пришлось подсократить.

4. Иоанн – родился 31 августа 1398 г. во дворце Сен-Поль в Париже и умер в Компьене 5 апреля 1416 г. в возрасте 18 лет, от яда. Погребен в аббатстве святого Корнелия, через неф которого в 1806 г. пройдет нынешняя улица Сен-Корней. Все, что от него осталось, – это галерея XIV в. Отчего же тело юного принца не было доставлено к его братьям, в базилику Сен-Дени? Когда станет известна тайна этого отравления, будет наверняка получен ответ и на этот вопрос. Всем историкам известно, насколько трудно приподнять завесу, покрывающую эту эпоху, и ее летописцы, начиная с монаха Сен-Дени, вынуждены умерять свое красноречие, умалчивать о кое-каких делах, а то и представлять их в ложном свете, боясь, как бы это не отразилось на них самих самым неблагоприятным образом. Принцы крови и их кузены обладали «иммунитетом», для поддержания которого у них были большие возможности…

5. Карл – будущий Карл VII. Нам незачем заниматься им здесь. Укажем лишь, что он родился также во дворце Сен-Поль 22 февраля 1402 г. в два часа пополуночи, что умер он в Мелен-сюр-Йевр, в нынешнем департаменте Шер, и был погребен в аббатстве Сен-Дени.

6. Филипп (или Жанна) – родился 10 ноября 1407 г. (по юлианскому стилю, то есть 21 ноября по григорианскому). Вот что гласила «Хроника монаха Сен-Дени»:

«В канун дня святого Мартына, около двух часов пополуночи, августейшая королева Франции разрешилась от бремени сыном, в своем Парижском Дворце, что подле заставы Барбетт. Дитя сие прожило недолго, и близкие короля едва успели наименовать его Филиппом и окрестить его малым крещением во имя Святой и Неделимой Троицы. Вечером следующего дня придворные господа отвезли тело в аббатство Сен-Дени, в котором, сообразно обычаю, были зажжены все светильники, и погребли его рядом с братьями в часовне короля – деда его (Карла V), повелевшего служить там две обедни в день. Преждевременная кончина сего дитяти погрузила королеву в глубокую скорбь, и все время после родов она провела в слезах. Светлейший герцог Орлеанский, брат короля, часто навещал ее и пытался смягчить ее страдания словами утешения. Но в канун дня Св. Климентия, после того как он весело поужинал с королевой, против его особы было совершено ужасное, неслыханное и беспримерное преступление».

Теперь необходимо сделать несколько замечаний. Огромный дворец Сен-Поль, построенный королем Карлом V и занимавший в тогдашнем Париже целый квартал, в наши дни стал кварталом Сен-Поль. Там был расположен королевский двор, там проживал со своей сиделкой и нежной возлюбленной Одинеттой де Шандивер король Карл VI. После убийства Луи Орлеанского король приобрел дворец де Турнель и поселился в нем. Луи был младшим братом короля. А пока в этом дворце родились все его сыновья, кроме первого, родившегося в Венсенском замке. И королева Изабо, из почтения к королевскому званию, вынуждаемая к этому и придворным этикетом, неизменно разрешалась от бремени там, где проживал ее супруг, даже тогда, когда она знала, что эти дети рождены в результате прелюбодеяния.

И теперь возникает первый вопрос: почему в этот день, 10 ноября 1407 г., роды ее происходили не во дворце Сен-Поль, не в присутствии главных членов короны, и где в то время должны были бы находиться в ожидании те дамы, которым надлежит принять на свое попечение нового маленького принца или новую маленькую принцессу, а именно: гувернантка, дама из знатного рода; лейб-кормилица; пеленальщица; горничная; запасные кормилицы и церковный прелат высокого ранга (или, во всяком случае, капеллан), коему надлежит окрестить малым крещением это новое «дитя Франции» в ожидании большого торжественного крещения в соборе Парижской Богоматери?.. Ведь никого из этих особ, – разъясняет Амбелен, – при родах не было, ни даже капеллана, ибо малое крещение в этом дворце Барбетт совершили вышеуказанные «близкие короля»… Кто же эти люди? Ведь главные служители короля, уже в силу своей службы, не покидали его ни на шаг. И отчего же отсутствуют те будущие служительницы, присутствие которых необходимо в связи с появлением новорожденного?

Вероятно, оттого, что независимо от пола ребенка, который, естественно, пока еще неизвестен, все знали, что ребенок будет перевезен в другое место, в деревню под Парижем. Вскоре станет понятным ее название. Ведь не случайно королева Изабо решилась рожать там, где находились так называемые «малые покои королевы», в том маленьком дворце Барбетт, расположенном недалеко, за пределами прежней городской стены Парижа, очертания которой были определены Филиппом-Августом, неподалеку от ворот Сен-Дени и Сен-Мартен, пробитых, как и ворота Барбетт, откуда имя дворца, во второй городской стене, возведенной по повелению Карла V.

Изабелла Баварская с придворными дамами.

Средневековая книжная миниатюра

«Малые покои королевы», маленький дворец Барбетт – что-то вроде холостяцкой квартирки для королевы Изабо; там-то она и вела, равно как и в Боте-сюр-Марн, свою распутную жизнь, бывшую для нее основным смыслом ее существования. Ведь по выходе из ворот Барбетт всего лишь четыре лье надо проехать до деревни Энгьен, где живут родные Марьетт д’Энгьен, дамы де Варенн, супруги Обера Ле Фламенка, владыки Кани и камергера Луи Орлеанского, которая и сама нередко гостила там. А Марьетт д’Энгьен – одна из официальных любовниц герцога Луи. Она даже родила от него ребенка, позже прославившегося под именем Жан бастард Орлеанский и получившего титул графа Дюнуа, графа де Порсеан, графа де Лонгвиль, наместника королевства от Карла VII, наградившего его грамотами, которые узаконили его положение как принца из французского королевского дома. И уже сами обстоятельства его рождения прикрыты завесой, сотканной тогдашними летописцами. Например, если эти последние тщательно отмечают день, месяц, год, а то и час рождения любого принца, о Дюнуа сказано лишь, что явился он на свет «примерно в 1403 г.», в «Париже». Нам скоро станет ясно, что все сведения, касающиеся того, как именно родился этот ребенок, были скрыты умышленно, и первым, кто стал их замалчивать, был именно отец Ансельм де Сент-Мари с его «Генеалогической и хронологической историей Французского королевского дома».

Пока же о ребенке заботилась Марьетт д’Энгьен, которая твердила на всех перекрестках о том, что его отцом является брат короля Луи герцог Орлеанский. И ведь ее супруг, Обер де Кани, не протестует. А уж конечно, у него было бы полное право покарать ее за прелюбодеяние, учитывая законы той поры. Но ничего такого он не умышляет. И вскоре мы узнаем почему.

На самом деле этот ребенок родился во вторник 18 апреля 1402 г. (по юлианскому календарю), то есть во вторник 29 апреля по григорианскому, если верить терпеливым изысканиям Мишеля Каффена де Мерувилля (см.: «Красавчик Дюнуа и его время», Париж, 1961), который в этих целях обследовал множество документов, забытых нашими государственными архивами. Но показательно и важно для того, с чем мы вскоре столкнемся, что рождение это имело место в Боте-сюр-Марн, куда по случаю ее родов Луи Орлеанский никак не мог бы, вопреки предположениям Мишеля Каффена де Мерувилля, привезти Марьетт д’Энгьен.

Ведь замок Боте-сюр-Марн был собственностью Карла VI и Изабо. Если бы Луи Орлеанский привез туда одну из своих беременных любовниц, Изабо, ревниво следившая за похождениями красавца герцога, безжалостно выкинула бы ее вон. С подлинной матерью Дюнуа нам предстоит познакомиться благодаря Валле де Виривиллю, который в своей «Истории Карла VII» сообщает нам, что: «Граф де Дюнуа, Жан бастард Орлеанский, был сыном Луи Французского, герцога Орлеанского, брата короля, и странным в его рождении было то, что, каким бы незаконнорожденным он ни был, его отец был более достоверным, чем его мать! Правда, Марьетт д’Энгьен, дочь Жака сеньора де Фэньёль и жена сеньора де Варенн, признавалась, что родила его от герцога Орлеанского. Однако ей не верили, и распространился слушок, что матерью его была знатная принцесса, честь которой согласилась спасти дама де Варенн».

Вот откуда безмятежное спокойствие Обера де Кани, преисполненного снисходительности. А ведь ему как-то случалось оказаться у постели, – отмечает Амбелен, – на которой лежала его обнаженная супруга – правда, с прикрытым лицом. Луи Орлеанский, который привел его, осведомился у него, видел ли тот когда-нибудь такую красивую женщину. Осторожный дипломат или муж, отличавшийся плохой наблюдательностью, Обер де Кани ответствовал, что и в самом деле ему не приходилось видывать прежде столь прекрасной дамы. Вопреки утверждениям Фьеве, историографа города Эпернэ в 1868 г., сформулированным в его труде, согласно которым возле его города находится лес Энген, а не Энгьен, а также прудик, поименованный Орлеанским прудом, малютка Жан был воспитан не в Эпернэ и не в соседнем лесу. Его гувернантка звалась дама Жанна дю Мениль, а позже у него в наставниках ходил прославленный врач-астролог Флоран де Виллье.

В сентябре 1405 г. Луи Орлеанский привел его к своей супруге Валентине Висконти (которую подозревали в отравлении короля, что привело его к периодическим приступам безумия), дочери герцога Миланского. Восхищенная красотой малыша, она не удержалась от того, чтобы воскликнуть: «Его у меня, можно сказать, украли! Как бы мне хотелось быть его настоящей матерью!..» С этого дня маленький Дюнуа был введен в общество своего старшего брата Карла как его младший брат и жил при Валентине Висконти в Шатонёф-сюр-Луар, и она обращалась с ним как со своим собственным ребенком. Мнимая мать маленького незаконнорожденного отпрыска принцев была выбрана не случайно. Что касается своей «официальной» семьи, Марьетт д’Энгьен происходила по матери, Мари де Руси, от прославленного рода в области Эно, прародителем которого был пятый сын короля Людовика VI Толстого. Значит, и в ней текла королевская кровь Франции. Что касается Обера Ле Фламенка, то его отец в глазах закона, владыка Кани, насчитывал среди предков маршала Франции – Рауля Ле Фламенка. Все это объясняет, почему в дальнейшем Карл VII проявлял величайшую снисходительность к Жану Дюнуа, которого он осыпал титулами и почестями, невзирая на его участие (подчиняясь братской любви к своему сводному брату Карлу Орлеанскому) в феодальном бунте Прагерия. И позднее, при Людовике XI, Дюнуа примет участие в Лиге Общественного Блага, из чего он опять же выйдет цел и невредим. Он явно слишком много знал, чтобы можно было осмелиться покарать его; к тому же он был доблестным и удачливым полководцем.

Но вернемся к таинственному ребенку, родившемуся во дворце Барбетт. То, что Изабо произвела его на свет не во дворце Сен-Поль, как всех прочих своих «законных» детей, а в другом месте (Боте-сюр-Марн, что касается Жана Дюнуа, дворец Барбетт для своего последнего ребенка), уже пробуждает внимание недоверчивого историка. Но прежде всего, какого пола был этот последний ребенок? Очевидно, что колебания аббата Клода де Вилларе, который называет это таинственное дитя то Филиппом, то Жанной, не содействуют решению загадки, тем более что тогдашние летописцы, как нам предстоит убедиться, не отличаются такой точностью, как монах Сен-Дени. Прежде всего отметим, что термин «дитя» всегда употребляется в среднем роде, не предполагая никаких точных указаний на пол ребенка, ибо «он попросту указывает на связь между поколениями: сын или дочь» (см.: Э. Литтре. Словарь французского языка, Париж, 1873). Но в своей «Летописи» Ангерран де Монстреле просто сообщает нам, что в тот трагический день, когда вооруженные слуги Жана Бесстрашного собирались убить Луи Орлеанского во дворце Барбетт, «…возле преставившегося дитяти лежала королева, которая еще не прошла обряда очищения (после родов)». Монстреле – это фламандский летописец деяний знати (1390–1453). Он служил Люксембургскому дому. Ему явно довелось услышать немало доверительных признаний со стороны членов этой династии, связанной с французской, как станет ясно позднее. Первой супругой Филиппа Доброго была Мишель де Валуа, сестра Карла VII и Екатерины Валуа, королевы Англии.

Многое должен был знать и аббат Клод де Вилларе, который в своей «Истории Франции от утверждения монархии вплоть до царствования Людовика XIV» использует тот же двусмысленный термин, не уточняя, идет ли речь о маленьком принце или о маленькой принцессе. «В те поры Изабелла рожала дитя, скончавшееся через 24 часа после своего появления на свет. Герцог ужинал там. Было примерно восемь часов, когда…». Но в описываемую эпоху рождение королевского ребенка мужского пола имело куда большее значение, чем если бы это была девочка. Это доказывают как различия в местах погребения, так и масштаб соответствующих церемоний. Почему же в этой связи летописцы не сообщают, шла ли речь о мальчике, то есть о новом молодом принце, потенциальном наследнике французского престола, если бы скончались все его старшие братья? Да потому, что рождение этого ребенка было сознательно окружено тайной, а также, весьма вероятно, потому что точный пол ребенка не был известен. Не забудем, что Жанна Девственница столкнется с тем, что ее собственный пол в течение долгого времени будет оспариваться и что, по слухам, она была на деле мальчиком. Потребовались проверки, проведенные в Пуатье (1429 г.) и в Руане (1431 г.), чтобы установить в точности, что она была девушкой, к сожалению, страдавшей от деформации полового органа, из-за чего для нее были невозможны нормальные половые сношения; об отсутствии менструаций у Жанны было рассказано на процессе, оправдавшем ее. Теща Карла VII королева Иоланда Анжуйская и дама де Беллье, супруга королевского наместника Шинона, засвидетельствовали в Пуатье, что они имели дело с «подлинной и ненарушенной девственницей», что явствовало из осмотра, которому они ее подвергли. Из первого термина явствует, что речь и в самом деле идет о девушке, из второго же, что она действительно девственна. Следовательно, возникло желание увериться как в том, так и в другом, из чего вытекает, что существовало сомнение по поводу ее подлинного пола.

С другой стороны, Вилларе, официальный специалист по родословным при Пэрах Короны, оказывается в противоречии с монахом Сен-Дени. По мнению этого последнего, дитя умерло почти сразу, поскольку едва хватило времени для его малого крещения. Согласно Вилларе, ребенок прожил 24 часа, что не одно и то же и свидетельствует о том, что обоим историкам пришлось пользоваться совсем разными и противоречащими друг другу источниками. В свое время с такими же трудностями сталкивался и отец Ансельм де Сент-Мари. Задолго до Вилларе он очень коротко поведал о появлении на свет того ребенка, которому в его «Генеалогической истории Французского королевского дома и великих чинов Короны» (с. 114) посвящено всего лишь две строки, в то время как всем прочим отпрыскам – девочкам или мальчикам – отведено в среднем по 15 строчек. Приведем же цитату из отца Ансельма де Сент-Мари: «6. Филипп, родился в Париже, 10 ноября в два часа пополуночи в 1407 г., преставился в тот же день, а вечером был отнесен в Сен-Дени». Вот и все. Он ничего не сообщает нам ни о месте рождения (дворец Барбетт), ни о сроке жизни, ни о малом крещении и пр. Возникает ощущение, что ведомо ему гораздо больше, но говорить он не может.

Спящая Жанна д’Арк. Художник Дж. У. Джой

Вернемся же ко временам этого рождения, столь обильного загадками. Читая «Летопись монаха из Сен-Дени», видно, что королева Изабо «была погружена в глубокую скорбь преждевременной кончиной сего дитяти и все время после родов провела в слезах. Герцог Орлеанский часто навещал ее и пытался смягчить ее страдания словами утешения». Но вдруг все меняется. В канун св. Климентия, то есть 23 ноября 1407 г. (по юлианскому календарю), герцог навещает королеву и оба «весело ужинают». Можно ли поверить, что, едва прошло 13 дней после утраты сына, королева (которая всегда была очень нежна со своими малолетними детьми) ужинала бы столь весело, что летописцу стало об этом известно, так что он почел уместным сообщить о сем обстоятельстве?

В тот же вечер, едва, – обращает внимание Амбелен, – расставшись с королевой, герцог Луи Орлеанский был злодейски убит на Старой Храмовой улице подручными Жана Бесстрашного, герцога Бургундского, которому в недавнем прошлом он наставил рога и цинично представил доказательства сего деяния (ему сначала отрубили руку, а потом зарубили топором; через несколько лет герцог Бургундский будет тоже убит топором в лицо и ему также отрубят топором руку).

Людовик Орлеанский вообще любил такие вещи, чувствуя вседозволенность, неограниченность своей власти и ощущая себя при этом бессмертным. Бытописатель французского двора, язвительный, едкий и остроумный Пьер де Бурдейль де Брантом напишет о нем, повесе и любителе совращать знатных придворных дам – «переспавши с одною из них, наутро принял он у себя в спальне ее мужа, явившегося засвидетельствовать герцогу свое почтение; накрыв голову дамы простынею, он обнажил все ее тело и, позволив мужу разглядывать и даже трогать его (отнюдь не видя лица), настойчиво спрашивал, нравится ли тому сия прекрасная незнакомка; муж был поражен красотою ее тела; наконец герцог милостиво отпустил его, и бедолага удалился, так и не узнав, что любовался собственною женой.

Коли бы этот муж позорче разглядывал жену свою в постели нагою, то, думаю, он тотчас признал бы ее по многим приметам; отсюда совет мужьям: не вредно изучить жену с обоих концов.

После того как злополучный муж покинул спальню, герцог Орлеанский спросил любовницу, сильно ли она перепугалась. Предоставляю вам самим судить, какую ужасную четверть часа претерпела бедняжка: окажись ее муж чуть посмелее и приподними он краешек простыни, пришел бы ей конец! Правда, герцог заверил ее, что в таком случае тотчас убил бы дерзкого, дабы помешать ему причинить зло своей жене.

Людовик Орлеанский, демонстрирующий прелести одной из своих любовниц. Художник Э. Делакруа

Хорош же растяпа и этот муж: проспавши следующую ночь с женою, он рассказал ей о том, как герцог Орлеанский хвастал пред ним нагою любовницей, прекраснее которой он никогда не видывал, вот только о лице ее он, мол, судить не берется, ибо герцог скрыл его под простынею. Можно вообразить, о чем в тот миг думала его жена. Кстати, дама эта родила от герцога незаконного ребенка, прозванного Орлеанским бастардом, который впоследствии стал опорою французского престола и грозою Англии; от него и пошел благородный и бесстрашный род графов Дюнуа».

Можно допустить, что королева Изабо испытывала скорбь по поводу кончины этого ребенка, плода пылкой страсти, которую она в ту пору питала к Луи Орлеанскому. Можно также предположить, что она плакала, но не по поводу смерти, а по поводу его перевода к кормилице, что означало окончательное с ним расставание. Ведь это дитя было все же отмечено печатью незаконнорожденности, коль скоро знали, что король Карл VI не мог быть его отцом. Вот отчего она самым скромным образом отправилась разрешаться от бремени во дворец Барбетт. Нельзя не уловить полного совпадения обстоятельств, при которых явились на свет Жан Дюнуа, которому приписали в матери Марьетт д’Энгьен, и Жанна Девственница, матерью которой угодно было считать Изабеллу де Вутон по прозвищу Римлянка. Использован один и тот же прием. Но во второй раз уже было невозможно воспользоваться услугами Марьетт д’Энгьен. Она умерла вскоре после того, как малютка Жан был передан Валентине Висконти. Вот почему в Париже в июне 1407 г. появилась Жанна д’Арк, свояченица Жака д’Арка. Цель этого визита – вновь устроить так, чтобы дитя было помещено к кормилице.

Аборт в те времена и в такой среде не делался, да и Луи Орлеанский на это не пошел бы. Он охотно прибегал к услугам астрологов, колдунов, некромантов. Кто знает? – вопрошает Амбелен. Может быть, ему была предсказана будущая великая военная доблесть – ребенку, которому предстояло родиться. И даже у принцев совесть была неспокойна при мысли о смертной казни, которой наказывалось убийство ребенка во чреве матери. Но с другой стороны, королева никак не могла оставить это дитя при себе. Остается вопрос об умершем ребенке, отвезенном в Сен-Дени и погребенном в часовне своего деда, Карла V. Присутствие столь многочисленных военных в таких крупных городах, как Париж, предполагало, что многие девушки оказывались соблазненными, а то и изнасилованными. И если знать не отрекалась от своих незаконнорожденных отпрысков, то не так обстояло дело с крестьянами, ремесленниками и торговцами. Отсюда – пресловутые «скамейки для подкидышей» у входа в церкви, походившие на деревянные корыта. В них оставляли своих детей девицы, ставшие матерями вне брачных уз. Ведь за аборт в те времена полагалась смертная казнь.

В ту страшную зиму 1407/1408 г. нередко находили замерзших до смерти детей: «мороз длился шестьдесят шесть дней, да такой крепкий, что когда настала оттепель, то парижский Новый мост обвалился в Сену». Как бы там ни было, существование ребенка, родившегося 10 ноября 1407 г., оказалось вполне официальным. Об этом свидетельствуют его похороны, ибо такое рождение скрыть было невозможно. Стало быть, новорожденному следовало изыскать и официальную кончину. Что и было исполнено. А чтобы лучше запутать следы, было объявлено о смерти мальчика, в то время как родилась девочка – Жанна, которая впоследствии в родословных будет фигурировать вместо маленького неведомого мертвеца – Филиппа. Но может возникнуть вопрос: зачем было окружать тайной воспитание Жанны? Уйдя в мир иной, дитя – плод прелюбодеяния, не причиняло больше никаких затруднений, в то время как, оставаясь в живых, такой ребенок самим актом своего публичного появления порождал скандал, который уже было невозможно ни скрыть, ни забыть. Если незаконный отпрыск не был позором для мужчины-отца, то для замужней женщины и даже для девушки внебрачный ребенок был чем-то постыдным. С другой стороны, дети представляли собой моральное, а то и политическое богатство в связи с возможностью заключения выгодных браков. Вот почему внебрачные дети у аристократии пользовались покровительством. И Жанну воспитали, храня тайну ее рождения, для того чтобы никто не мог завладеть ею и убить ее.

Ведь кому могло бы прийти в голову пожелать обречь на смерть дитя прелюбодеяния? Например, мужу. Иными словами – Карлу VI, который в 1417 г., приревновав, подверг пытке и убил Луи де Буа-Бурдона, любовника Изабо. Его труп был зашит в кожаный мешок и брошен в Сену. Можно бы также задаться вопросом о том, кто несет ответственность за преступное отравление престолонаследника Жана, умершего в Компьене в 1416 г. в 18 лет. Ведь он был тем первым ребенком Изабо, по поводу которого не могло быть никаких сомнений в том, что Карл VI не был его отцом.

Напротив, подобно тому, как это случилось с сыном, который у герцога Орлеанского родился от Марьетт д’Энгьен, став известным под именем Жана Дюнуа, Бастарда Орлеанского, ребенок, родившийся 10 ноября 1407 г., был бы воспитан в соответствующих условиях, не умри он: его отец герцог Луи заранее сделал бы все необходимое для этого. И вот тут-то, – говорит исследователь, – и становится понятной роль Жанны д’Арк, свояченицы Жака д’Арка, таинственным образом появившейся в Париже в июне 1407 г. Для этого перенесемся в Домреми 6 января 1407/1408 г. (по юлианскому календарю) и перечитаем письмо, которое Персеваль де Буленвиллье (камергер Карла VII и сенешаль Берри) направил 21 июня 1429 г. герцогу миланскому Филиппу-Мария Висконти, тестю покойного Луи Орлеанского, сообщая ему после встречи в Шиноне подробности о происхождении Девственницы: «В ночь на Богоявление люди с факелами нарушили обычный покой. Поселяне, не ведая о рождении Девственницы, бегали взад и вперед, пытаясь выяснить, что же произошло, после того как их призвали отпраздновать событие. Более того, запели и захлопали крыльями в течение двух часов петухи, как если бы они предчувствовали это счастливое событие». Естественно, этот рассказ не следует понимать буквально, поскольку в деревне Домреми было всего 34 хозяйства, и трудно представить, чтобы в течение девяти месяцев жители не ведали бы того, что супруга Жака д’Арка была беременна и только что обычнейшим образом разрешилась от бремени, к чему вот уже несколько дней должны были быть готовы друзья и соседи. Значит, имеется в виду другое. Отметим, что в Шиноне по поводу своего возраста в 1429 г. Жанна сказала: «Мой возраст составляет трижды семь» – то есть 21 год, что и позволяет отнести дату ее рождения к 1407/1408 г., как и у таинственного ребенка Изабо Баварской, а не к 1412 г., как пытается уверять нас официальная история. А если бы оставались сомнения по поводу точности даты 1407/1408 г., было бы достаточно обратиться к папскому декрету от 6 января 1904 г., принятому вслед за торжественным заседанием, состоявшимся в тот же день, когда уже было рассмотрено дело о ее будущем причислении к лику святых. В этом декрете папа Пий X дает в качестве даты рождения 6 января 1409/1408 г., что окончательно отметает 1412 г., но ловко устраняет дату, названную как Жанной, так и Персевалем де Буленвиллье: 1407/1408 г., слишком недвусмысленно привязанную к таинственному ребенку, хотя 5 января 1409 г. на деле равняется 6 января 1408 г., коль скоро 1409 г. начинался лишь на Пасху, то есть 26 марта.

Рассказ Персеваля де Буленвиллье, при всей своей романтической окраске, конечно же, – поясняет Амбелен, – не соответствует действительности. В ночь на 6 января 1407/1408 г., накануне Богоявления, было темным-темно, ибо не было луны, новолуние начиналось двумя днями позже, 17 января по григорианскому стилю. Значит, и речи не было о том, чтобы мчаться верхом целые часы напролет при неверном свете факелов по лесам, где скверные дороги занесены снегом или оледенели. В такой прогулке были бы одни неприятности, начиная с ночного мороза, куда более крепкого, чем днем, а значит, еще более опасного для перевозимой новорожденной. На деле отряд всадников, сопровождавший кормилицу и младенца (двигавшихся наверняка, по обычаям времени, на носилках), прибыл в Домреми днем, из Гондрекура, предпоследнего этапа, расположенного километрах в двадцати, причем пять лье едва составляют три часа рысью. Именно это прибытие днем и позволит населению Домреми 20 лет спустя засвидетельствовать перед двумя уполномоченными по расследованию, присланными Церковным судом из Пуатье, что Жанна была известна в этой деревне как дочь королевы Изабо Баварской и герцога Луи Орлеанского, ее деверя. Мы не замедлим представить соответствующие доказательства.

Как кормили ребенка в течение этого переезда, длившегося дней десять? Его, разумеется, кормила кормилица, которую, несомненно, сопровождала Анна, герцогиня д’Этамп, вдова Николя д’Арка и свояченица Жака д’Арка и Изабеллы, его супруги. Что до сопровождения, оно неизбежно состояло из офицеров и армейских сержантов, принадлежащих к Орлеанскому дому. Вот каким может быть маршрут эскорта. Покинув Париж, он должен был проехать через Жуэнвиль-сюр-Марн, Шенневьер, Понто-Комбо, Озуар-ла-Феррьер, Турнан-ан-Бри, Розэ-ан-Бри, Эстерно, Сезанн, Ла Фертэ-Шампенуаз, Соммсон, Витри-ле-Франсуа, Сен-Дизье, Линьи-ан-Барруа, Гондрекур и Домреми. Начиная с Сен-Дизье, кормилица и ее сопровождение находились в безопасности, так как они были в землях герцога Барского, в герцогстве, принадлежавшем Анжуйскому дому. А герцогом-то был не кто иной, как Карл Анжуйский, младший сын королевы Иоланды Анжуйской, а значит, свойственник Карла VII. Кто готовил эту поездку? Изабо Баварская? Карл Орлеанский, сын убитого герцога? – задается вопросами ученый. – Может быть. Карл родился в 1391 г. В эту пору ему было 16 лет. Иными словами, уже два года, как он совершеннолетний. В 1411 г. он возьмется за оружие, чтобы отомстить за отца. Да, возможно, это он (говорят, что существовало некое командировочное удостоверение 1407 г., в котором некто, кому оно предназначалось, находившийся в то время в Париже, был призван во дворец Барбетт для того, чтобы принять под свою ответственность младенца, какового надлежало в сопровождении 14 вооруженных людей отвезти в Домреми, в Барруа). Проблемы незаконнорожденности для знати не имели значения. Главное – своя кровь. И в самом деле: говоря о Дюнуа, его называют «монсеньор бастард»; обращаясь к нему, его называют «монсеньор»; он сам подписывается: «Бастард Орлеанский». В те времена существовали и другие лица, именовавшиеся подобным образом: Бастард де Вандонн, вассал Жана Люксембургского. Именно ему вручит шпагу Жанна, взятая в плен близ Компьена. Были также и Бастард д’Арманьяк, и Бастард де Бурбон, первый сеньор де Бюссе. Все они для своей подписи используют этот титул.

Но отчего же вслед за прославленной встречей в Шиноне между Жанной и Карлом VII Персеваль де Буленвиллье испытывает необходимость написать такое странное письмо Филиппу-Мария Висконти, герцогу Миланскому? И чего ради сообщать ему все эти на первый взгляд не представляющие особого интереса подробности об обстоятельствах рождения в Домреми? Да для того чтобы привлечь его внимание к особе Жанны, ибо если она является дочерью королевы Изабо и Луи Орлеанского, то в таком случае она оказывается сводной сестрой его сына Карла Орлеанского, внука Висконти, а значит, и сама принадлежит к дому Орлеанских. И за 19 дней до этого письма Карл VII дал Жанне герб, который, как нам вскоре предстоит убедиться, четко выражает ее происхождение благодаря символике составляющих его элементов. И тут-то выясняется, вопреки общепринятому мнению, что не все пребывали в неведении относительно ее королевского происхождения. Посвященными были не только поселяне Домреми. Как Орлеанская Девственница она была известна задолго до того, как освободила город Орлеан. Так, по словам Амбелена, Жак Желю, архиепископ Амбрёнский, в своем письме к Карлу VII, написанном в марте 1428 г., уже называет ее Орлеанской Девственницей, в то время как она еще не покинула Лотарингию и когда никто еще не знает, что прежде всего она собирается освободить Орлеан. Таким образом, перед нами – намек на ее происхождение, она – «дочь» («puella» =«pucellе», то есть «дочь», а не «девственница», так как термин «девственница» по-латыни – «virgo») Орлеанского дома. Ее сравнивают с другим сводным братом – Жаном Дюнуа, Бастардом Орлеанским, ибо, подобно тому как Девственница пишут с заглавной буквы, имея в виду Жанну, Бастард пишут тоже с заглавной, имея в виду Дюнуа. Существуют, таким образом, Бастард и Девственница.

На процессе, осудившем ее, Жанна заявила, что ее называли в детстве Жаннетой, чтобы отличить ее от ее крестной матери, Жанны д’Арк, вдовы Николя д’Арка, но позднее стали называть Жанной Девственницей. «Мое имя Жанна Девственница», – постоянно твердила она, – напоминает Амбелен. Ни в одном из документов, предшествующих рескрипту 1456 г. папы Каликста III, провозгласившему ее реабилитацию, она не зовется Жанной д’Арк. Ее постоянное имя – Жанна Девственница. Да и королевские грамоты 2 июня 1429 г., в которых Карл VII наделяет ее личным гербом (ее, а не братьев, у которых герб уже был – герб д’Арков), называют ее точно так же – Жанна Девственница, а вовсе не Жанна д’Арк.

В разных местах распространялись намеки на мнимые пророчества о том, что женщина спасет Францию, погубленную женщиной же. Журналистка Маргерит Рей в некоем альманахе XV в. нашла даже трехстишие на эту тему. Иные из этих предсказаний, возможно, представляют собой лишь лозунги, призванные подготовить определенные настроения. Их приписывают волшебнику Мерлину, Бэде Достопочтенному, Эрминии Реймсской. Все они возвещают, что с лотарингских земель подымется дева, которая спасет Орлеан, а королевство будет возвращено своему подлинному государю, Карлу VII. Более того, еще задолго до прибытия Жанны в Шинон, задолго до ее отбытия к Орлеану, иные жители города, осажденного англичанами, уже окрестили новую огромную бомбарду «пастушкой». На деле (и нам предстоит в этом убедиться) все обстояло так, как будто давно уже подготавливался ее выход из безыменности и заранее составлялся целый сценарий, цель которого заключалась в том, чтобы расположить страну в пользу короля Карла VII, считает Амбелен. В самом ее крещении существуют таинственные черты, обнаруживающие ее истинное происхождение. Соответствующие намеки делаются в ходе процесса, осудившего ее: «На вопрос о своих крестных отце и матери ответила: женщина по имени Аньес и другая, по имени Жанна, а также некто по имени Жан Баван, каковой был ее крестным отцом. Также сказала, что слышала от своей матери, что были у нее и другие крестные отцы и матери, помимо вышесказанных. На вопрос об имени священника, крестившего ее, ответила, что звался он Мессир Жан Нине, как ей известно. На вопрос, жив ли упомянутый Нине, ответила: да, как ей известно». Стало быть, были у нее крестные отцы и матери, не фигурировавшие на ее церемонии крещения. Но так всегда обстояло дело со знатными господами, хотя они и не оставались безвестными: отсутствуя на самой церемонии, они все равно вписывались в реестр крещений. Отчего же их имена и звания оказались скрытыми в случае, касающемся Жанны?

Жанна д'Арк. Книжная миниатюра XVI в.

И что весьма удивительно и что подтверждают намеки Персеваля де Буленвиллье, место рождения Жанны было неведомым. Жан де Новелонпон и Бернар де Буланжи, офицеры Бодрикура, часто бывавшие в гостях в жилище д’Арков, заявили на процессе по ее оправданию, что они «слышали о том, что Жанна была родом из Домреми». А некий кузен д’Арков, Дюран Лаксар, сопровождавший Жанну в Вокулёр и в Шинон, на том же процессе заявил, «что он полагает, что Жанна родилась в Домреми». Полагает – значит, не уверен. А ведь он часто принимал Жанну у себя дома, и он через брачные связи является ее дядей.

В ходе этого исследования подтвердится все, что только что было сказано. Дело в том, что в каталоге Выставки, прошедшей в Руане на тему «Жанна д’Арк и ее время» (июль -август 1956 г.), – напоминает Амбелен, – достопочтенный отец Донкёр, автор не поддающегося критике фильма, где Жанна обращала врагов в бегство простым мановением своего штандарта – а врагами были английские наемники! Как же не признать, что сей штандарт обладал волшебной силой, забыв о том, что сама Жанна заявляла, что «многократно» она успешно крошила и поражала своим мечом из Фьербуа, заявил – и слова его могут вполне сойти за признание: «Чем тратить время на повторение доступных и бесполезных жизнеописаний, лучше бы доподлинные исследователи приложили силы на открытие того, что все еще ускользает от нас».

В консервативных, приверженных традициям кругах неизменно звучат сентенциозные заявления о том, что Жанна, «славная дщерь Лотарингии», изгнала англичан из Франции, ибо предки сегодняшних французов не хотели «быть англичанами». Единственное неудобство, с которым связано это проявление невежества, заключается в том, что Столетняя война – это самая обыкновенная семейная ссора и стороны, оспаривающие друг у друга власть над Французским королевством, – французские, как та, так и другая. В учебники истории Англии включается глава, посвященная эпохе «Французских королей». А ведь это всего лишь борьба между Капетингами-Валуа и Плантагенетами. Мы же знаем, что и те и другие – всего лишь сыновья Жофруа V, графа Анжуйского. Но существуют и более поразительные обстоятельства. И в самом деле: королева Англии Екатерина, вдова Генриха V, звалась при рождении Екатериной Валуа и была дочерью Карла VI и Изабо Баварской. Иначе говоря, она – родная сестра Карла VII. Она родилась в 1401 г. и умерла в 37 лет, в 1438 г. Она является матерью:

– Генриха VI, короля Англии, сына Генриха V, легендарного героя. Он родился в 1421 г. Значит, ему 11 лет, когда происходит суд над Жанной, которую он любит и заявляет об этом без колебаний. Нет сомнений, что ему известно, что он – ее племянник. И женился он позднее на француженке – Маргарите Анжуйской. Вокруг него мы столкнемся с:

– Жаном герцогом Бедфордским, по рождению – Жаном Плантагенетом (еще одним выходцем из Анжуйского дома), регентом при юном Генрихе VI во Франции. Если Жанна – дочь Изабо и Луи Орлеанского, то он – ее кузен через свойство. Он вступил в брак с:

– Анной Бургундской (еще одной француженкой), ставшей благодаря своему браку герцогиней Бедфордской; и если Жанна была именно той особой, о которой говорят наши предположения, то они являлись кузинами через брачные связи. Этим объясняется расположенность герцогини к Жанне в Руане, в частности – прекрасное платье, сшитое по мерке, которое она подарила пленнице. А теперь следует упомянуть еще одно имя, хорошо известное в этом деле и связанное с этими знатными господами:

– Ричард граф Уорик, родившийся как Ришар де Бошан, прямой потомок одного из соратников Вильгельма Завоевателя – Анри де Бомона. Рассказывают, что он был воплощением всех рыцарских добродетелей и что в качестве паломника он с 1408 по 1410 г. участвовал в походах крестоносцев. Иными словами – еще один француз. Рядом с ним возникает еще одно известное имя, подлинное происхождение которого тоже сейчас будет уточнено:

– Генрих, кардинал Винчестерский и Английский, звавшийся при рождении Анри Бофор. Он – сын Жана Гентского и Бланки Ланкастерской. Значит, он – тоже Плантагенет через свою мать. По отцу он внук Эдуарда III, который был сыном Изабеллы, дочери Филиппа IV Красивого. Значит, он тоже француз.

А вот и последний герой этого дела – его преосвященство Пьер Кошон де Соммьевр, епископ-граф Бовэ, сын Реми Кошона, лиценциата юридических наук, получившего дворянское звание от Карла VI в 1393 г. Отец завещал ему землю Соммьевр. Пьер Кошон также был капелланом герцога Бедфордского. Он тоже француз.

В те времена, когда Изабо Баварская проживала в Труа, Пьер Кошон был там ее секретарем и дипломатическим агентом, в частности при заключении Труаского трактата 1420 г. Ожесточенное нежелание, проявленное им в ответ на требование парижских инквизиторов выдать им Жанну, чтобы без промедления отправить ее на костер, его предупредительное внимание к героине (о чем всегда забывают) легко объяснимы в том случае, если Жанна – дочь Изабо Баварской, которая, покинув этот мир лишь в 1435 г., несомненно, обратилась к Пьеру Кошону с просьбой спасти в 1431 г. от казни через сожжение ту, которая была плодом ее любовной связи с «красавцем герцогом» Луи Орлеанским. Мы вскоре об этом узнаем.

Как видно, в этом деле мы сталкиваемся только с французами и француженками. И если Жанна – действительно дочь королевы Изабо и Луи Орлеанского, а стало быть, и сестра (единоутробная или сводная) Карла VII, то она также сводная сестра Екатерины Валуа, королевы Англии и сестры все того же Карла VII, а также тетка малолетнего короля Генриха VI. Тогда возникает вопрос: обрекают ли на сожжение живьем свою собственную сводную сестру и тетку? Такие действия сомнительны. Но, изучая все эти факты, поражаешься прежде всего крайней молодости многих действующих лиц. Эта эпоха – действительно «время молодости». Действительно, не забудем, что юные дворяне становились солдатами в 14 лет, причем возрастных пределов у этой службы с оружием в руках на благо сюзерена не существовало. А ведь как бы там ни было, но 14 лет – это еще слишком юный возраст для того, чтобы страдать от бессонных ночей, от жестоких холодов, от мокрого плаща, отяжелевшего под дождем и превращенного морозом в ледяной панцирь, от ужасных ран; мальчик в 14 лет – это далеко еще не взрослый мужчина, а ведь боевые топоры и мечи не отличают взрослого от подростка. Какая тоска – медленно умирать в таком юном возрасте, вдали от материнских рук, вдали от всех близких. Вот отчего не следует удивляться, что за плечами у такого человека, как Жан Дюнуа, в его 26 лет 11 лет участия в походах, ряд одержанных побед и звание губернатора Орлеана. К тому же посмотрим на список всех этих людей, и тогда все станет ясно. В 1429 г., в пору встречи в Шиноне между Карлом VII и Жанной Девственницей,

– Генриху VII, несовершеннолетнему королю Англии, 8 лет;

– его матери Екатерине Валуа, вдове Генриха VI, 28 лет;

– Карлу VII, тогда еще престолонаследнику, 26 лет;

– Изабо Баварской, его матери, 58 лет;

– герцогу Бедфордскому, регенту Франции, 40 лет;

– Анне Бургундской, его супруге, 27 лет;

– Филиппу Доброму, герцогу Бургундскому, 33 года;

– Ричарду графу Уорику 47 лет;

– Луи Орлеанский, отец Девственницы, погиб в 35 лет;

– Карлу Орлеанскому, его сыну, поэту, 38 лет;

– Иоанну (Жану) Бесстрашному, герцогу Бургундскому, было 58 лет, когда он умер.

А вот теперь те, кого история назовет «соратниками» Девственницы, те, кто составил ее военный «дом» (штат. – Примеч. перев.):

– Жан Дюнуа, Бастард Орлеанский, – 26 лет;

– Жан Потон де Ксентрай – 27 лет;

– Этьен Виньоль, называемый Ла Ир – 38 лет;

– Жиль де Рэ, маршал Франции, – 25 лет;

– Жан герцог Алансонский – 22 года;

– Жак де Шабанн Ла Паллис – 27 лет;

– Антуан де Шабанн-Даммартен, его младший брат, – 20 лет;

– Артур де Ришмон, герцог Бретонский, – 36 лет;

– Жанна Девственница – 22 года.

Средний возраст – 25 лет.

Жанна д’Арк. Художник Дж. Э. Милле

Этим людям суждено прославить целый период французской истории. И три с половиной века пройдут, – подводит итого своему исследованию Амбелен, – «прежде чем в революционных армиях вновь появятся 25–летние полковники и 30-летние генералы, победы которых оправдают вверенное им командование».

Но это грядущее еще не наступило. И, приближая его цепочкой закономерностей и случайностей, жили, правили, действовали, ошибались и творили пока еще оседлавшие, как они были уверены, волну Валуа вместе со своими сподвижниками, фаворитами и клевретами. Уверенные в своей непогрешимости и праве на деяния. Уверенные в праве на любовь всех по отношению к ним, и их самих – к избранным.

Дама о нем знала многое и многое ждала от первого общения – и поэтому множество вариантов прорабатывалось заблаговременно. Он же о ней, по сути, не знал ничего. Он лишь знал ее семейство. И знал весьма близко, особенно его женскую половину. Отец Анны – посол короля, а его жена и старшая дочь (соответственно – мать и старшая сестра Анны) побывали к этому времени в статусе королевских фавориток. Анна не хотела себе подобной участи – она метила более высоко: она сразу мысленно начала метить в королевы. К этому решила и готовиться. Подобному умонастроению способствовала, казалось, и сама судьба: природный шарм девушки отшлифовался при французском дворе, где Анна жила с детства и где ее отец был долгие годы послом. Ради этого она отказалась от нескольких выгодных партий – брачные предложения, даже от знатнейших (но не королевской) фамилий королевства, ее не привлекали. Она решилась на очень крупную игру и всю ставку сделала на одну карту. Этот выбор даже понудил ее бежать из страны, когда ее начали допекать с предложениями о браке, но она ни о чем не жалела. Она ждала, ибо знала ненасытность короля к хорошеньким женщинам и его, скажем так, не совсем удачную семейную жизнь. Как охотник заманивает свою жертву в заранее намеченное им место, а не мечется с сетью от одного куста к другому, так и Анна первую встречу с королем провела на своей территории.

К 1526 г., к моменту начала королевской охоты, – молодая дама, почти ровесница века, т. е. существо, умудренное жизнью, хотя и производившая впечатление неопытной невинности, могла бы спокойно появиться при дворе – ее отец к тому времени был уже королевским казначеем. Но она не захотела затеряться в блестящей толпе придворных дам, лишь ждущих знака короля, дабы осчастливить его своей страстью. Нет, она выждала момент, когда король посетит ее отца в его замке, как Генрих это делал и в отношении остальных своих придворных чинов. Замок, расположенный в графстве Кент, казалось, был предназначен для подобного рода интимно-уютной встречи, и Анна не захотела менять диспозицию первой атаки. Замок стоял в саду, окруженный рвом, – никого посторонних здесь быть не могло.

Вообще, не могло быть никого, кого бы в данный момент не захотела здесь увидеть дочь хозяина замка. А она хотела видеть лишь одного короля – поэтому они и встретились под сенью кущ наедине – король и его охотник. «О, поистине! – вскричал любвеобильный монарх, выйдя в сад и видя, как испуганная его появлением легкая фигурка метнулась к одной из башен, замыкавших сад. – Куда же вы, прелестное дитя! Я не кусаюсь!» И дитя остановилось.

Король, предвкушая романтическое свидание с юной дамой – без сомнения одной из родственниц хозяина, семейство которого, как Генрих хорошо знал, не отличалось сдержанностью чувств по отношению к его персоне, поспешил подойти поближе. И остолбенел. Юное, поначалу показавшееся наивным, лицо. И умный, насмешливый, все понимающий взгляд: «Не спешите так, Ваше Величество, я не собираюсь убегать – я слишком лояльная подданная своего короля». – «Простите, сударыня, – смешался запыхавшийся Генрих, – издалека мне показалось, что я вижу прелестного подростка. А вблизи – прелестного… но отнюдь не подростка… Дева, в расцвете лет и красоты… Кто вы и почему я вас доселе не видел?» – «Анна, дочь сэра Вильяма, хозяина здешнего замка. А не видели Вы меня, Ваше Величество, потому, что после многих тяжких обстоятельств в моей жизни я предпочитаю уединение утехам двора, предпочитаю чтение и раздумье беззаботной радости. Правда, свет не без добрых людей. К тому же я не особенно верю в бескорыстную помощь мужчины – мы ведь говорим о помощи существ именно этого пола – молодой девушке. Подспудно все время стоит вопрос о благодарности и вознаграждении. Здесь главное – не торопить женскую душу, дать созреть ростку, и тогда он расцветет так пышно, как и не думалось ожидающему. Но сие может понять лишь умный человек. К сожалению, таковой пока мне не встречался».

Дама и кавалер гуляли и болтали еще около часа – Анна решила, что для первого раза этого вполне достаточно: король и так уже был на крючке. Главное при этом – не перетягивать леску, дабы столь крупная рыбина не ушла от рыбака. За этот час Генрих многое пересмотрел в своем отношении к прекрасному полу, осознав, что в женщине его может привлекать не только тело, но и душа.

Он четко уяснил, что это самая лучшая и самая желанная для него женщина в мире. Короче, он влюбился. И долго потом делился своим восхищением со своим первейшим помощником – кардиналом Уолси. Кардинал, у которого голова шла кругом от ежеминутных изменений во внешней политике и озабоченного идеей связать браком Генриха с французским королевским домом Валуа (к этому времени и Генрих, и кардинал считали развод короля делом решенным – стране нужен был наследник, того же требовала политическая конъюнктура), в конце концов не выдержал, и когда король вновь с жаром повторил фразу: «Я видел молодую девушку с душой ангела и с умом, достойным королевской короны!», то кардинал ответил ему тонкой ядовитой улыбкой. Уолси небрежно отнесся к новой страсти короля и никогда не делал особых усилий подружиться с Анной, которой вскоре сам король пересказал этот диалог. Анна возненавидела кардинала, что послужило одной из причин его обвинения ее в государственной измене, но это в будущем. Пока же король отправился на покорение девичьего сердца. Годы и опыт брали свое – ему было лень тратить силы на долгую осаду, поэтому он сразу решил взять быка за рога: «Сударыня, в прошлый раз, как мне помнится, вы заявили, что являетесь моей полной подданной, а значит, желание короля для вас должно быть законом, или не так?» Анна побледнела. Король так никогда и не узнал, что сценарий разговора Анна промоделировала заранее, как заранее знала и свои реакции на различные повороты разговора. И тут Анна нанесла укол по всем правилам фехтовального искусства – она смело посмотрела в глаза королю: «Если они противоречат законам божеским, если они противоречат Господним заповедям, то долг любого подданного – не исполнять их, а постараться объяснить монарху всю пагубность его намерений и поступков, предостеречь его, а если потребуется, то и самой жизнью доказать его неправоту». – «Бросим схоластику – здесь вы сильны. Хотя, мне думается, что в высших сентенциях много и от софистики. Поговорим проще: вы мне нравитесь – надеюсь, вы понимаете, что это значит. Я хочу, чтобы вы были моей – такая девушка, как вы, достойна, быть подругой короля. Первым залогом – в случае вашего согласия – послужит вот это», – король протянул Анне кольцо с большим изумрудом. Анна отвела настойчиво тянущуюся руку короля: «Я полагаю, благородный король, что Ваше Величество шутите для того, чтобы меня испытать, но не имеете целью унизить себя. Чтобы освободить вас от труда делать мне впредь такие предложения, я всепокорнейше прошу Ваше Величество оставить меня в покое. Примите милостиво мой ответ из глубины души. Благороднейший государь, я повторюсь – я лучше потеряю жизнь, чем честь, которая составляет величайшее приданое для моего будущего мужа».

Король, несмотря на отказ Анны, даже был как бы вроде рад этому – значит, первое впечатление его действительно не обмануло, и это действительно необычайная девушка. И за нее стоит бороться. Что ж не вышло обычным путем – попробуем иные, вода камень точит, а ведь сердце не камень. Кардинал же, подлец, советчик, не понял душевного порыва своего короля – это ему еще зачтется. Тем временем раздалась реплика Анны, которая ради нее и разыгрывала эту драму – пока еще только в двух сценах: «Я вас не понимаю – на что вы можете надеяться. Я не могу быть вашей женой, потому что недостойна и потому что королева жива, а вашей любовницей я никогда не буду».

Сакральное слово «жена» было произнесено – теперь Генриху было о чем думать. Что он и начал делать, периодически осыпая избранницу своего сердца эпистолярными посланиями, в которых изливал свою душу, душу поэта, донжуана и короля. Страсть короля породила при дворе некое клокотание: кто-то надеялся, что король рискнет, разведясь, жениться по любви. Кто-то громогласно сомневался в этом.

Жена Генриха – королева Екатерина – удивленная и обрадованная, что нашлась придворная дама, не поспешившая прыгнуть в кровать к ее мужу, приблизила Анну к себе, не понимая, что та отказалась лишь потому, что метит выше. Королева часто приглашала Анну в свои покои, и там они занимались любимым развлечением Екатерины – сдавали карты до тех пор, пока король не выпадал на королеву. Екатерине не особенно везло, Анне же, наоборот, фартило все время. Королева добродушно говорила, не ведая, что пророчествует: «Леди Анна, король все лезет к вам в руки; но вы не похожи на других, вы хотите все или ничего». Королева была права – Анна следовала именно этому девизу.

Она хотела, подобно Цезарю, быть первой и в соответствии с этим построила свою стратегию, стратегию победы. Поначалу обескураживающая холодность, постепенно мечтающая под бременем королевского постоянства и переходящая в дружескую приязнь, пока без малейшего намека на сексуальное вознаграждение монарха за его долготерпение. Но Анна понимала, что всему есть предел, что от постоянного натяжения рвутся даже железные цепи и что если бесконечно кормить мужчину одними лишь обещаниями и требовать от него в данную минуту недостижимого, то очень легко на собственном опыте убедиться, что от любви до ненависти один шаг.

Так что на второй год знакомства, общение в котором сводилось в основном лишь к обмену письмами, подарками и редким встречам, как правило, без желаемой королем уединенности, Анна решилась. И на очередной встрече – то ли случайной, то ли подстроенной влюбленным королем – когда Генриху уже казалось, что все пойдет по накатанной дорожке и его страсть вновь наткнется на целомудренно-рассудочную сдержанность леди Анны Болейн, король с удивлением услышал в ответ на очередное свое признание в любви и о любви дамы тоже. Сделав это признание, Анна замолчала, молчал и король, впервые услышав не о невозможности воссоединения со своей любимой, а о том, что он любим: «Я люблю вас, но наша любовь может принести нам только несчастье, ибо воссоединение по закону для нас невозможно, а быть вашей наложницей никогда не позволит мне моя честь. Я не хочу идти в этом случае по стопам матери и сестры, не хочу пути многих женщин, осчастливленных вами и превращавших позднее своими взаимными сварами двор короля в подобие курятника. Я не желаю быть одной из петрушек. Я из другой породы. Нам лучше расстаться». Анна не стала сразу принуждать Генриха к клятве, она решила поначалу показать ему все преимущества последствий этой клятвы. Все было предусмотрено заранее – чистое белье в соседней комнате манило свежестью, и король, опытный ловелас, внезапно понял, что не знает, что делать со своими ставшими неловкими руками.

Он пытался сказать что-то необычное и значительное, но в горле внезапно все спеклось, и изо рта донесся вместо голоса какой-то отчаянный клекот. Генрих мог лишь смотреть. И во все глаза он смотрел и смотрел, как одна за другой падали одежды бесконечно любимой им женщины, как она естественными жестами, как будто они уже давно муж и жена, поправила волосы, откинула покрывало и легла. Король шагнул к ней, и время перестало существовать для обоих. Для него, ослепленного испепеляющей страстью, и для нее, опытной воспитанницы любострастного французского двора, бешеный темперамент которой прорвался в эти мгновения сквозь маску наивности и холодности.

Но эти опытность и чувственность влюбленный король принял за проявление истинной любви. Когда через несколько часов они разомкнули объятия, король, едва приведя себя в порядок, без напоминания, поклялся на Священном Писании взять в жены – паче он станет свободен – лишь одну женщину: леди Анну Болейн и любить ее, пока смерть не разлучит их.

Затем он ушел, поцеловав на прощанье своего ангела и умилившись, заметив на ее ресницах слезы. Это были слезы радости и торжества – Анна наконец добилась своего. Теперь дело оставалось за малым – развести мужа с женой, развести вопреки традициям, обрядам и церковным правилам. Развести вопреки Европе и папе. С этого момента Анна начала относиться к своему коронованному поклоннику более мягко – тогда, когда он умудрялся обуздывать на людях свою страсть. Во всяком случае, блюда с королевского стола, посылаемые в ее комнату, не отсылались обратно.

Так что король мог надеяться, что его преданность оценивается, в чем изредка отныне он мог убеждаться на деле: ибо отныне изредка Анна поощряла короля ночью любви помнить и держать свою клятву. Тем временем на арену истории выходит новое лицо – Томас Кранмер, поначалу доктор богословия Кембриджа, позднее – архиепископ Кентерберрийский. Именно он в дни эпидемии в Кембридже случайно встретился с приближенными короля и дал им новый поворот мыслей в деле о королевском разводе.

К этому времени бракоразводный процесс Генриха застыл в мертвой точке – он сам и его сторонники аргументировали недействительность брака тем, что Екатерина, как вдова его старшего брата, не могла быть женой Генриха, их противники утверждали, что могла. Кранмер предложил этот вопрос – может ли человек жениться на вдове брата – передать английским и европейским университетам, причем не сомневался, что те дадут нужный Генриху ответ. Таким образом, апелляция к Ватикану становилась ненужной.

Генрих почувствовал, что сие может весьма понравиться Анне, поэтому ее тотчас же известили о новом повороте событий. Кранмера же король уговорил покинуть Кембридж и заняться только разводом. Доктор богословия согласился. Его карьера началась.

Как началось и освобождение Генриха от уз брака. Как началась приближаться и мечта Анны. Как началось падение католицизма в Англии, ибо университеты сделают вывод, обратный решению папы, и король примет его, что в конце концов приведет к независимости от Рима английской церкви. Тем временем дело о разводе разрасталось и приобретало общенациональный оттенок. Папские легаты, прибывшие в качестве судей в Англию, отказались развести Генриха с Екатериной.

Встреча Генриха VIII с Анной Болейн. Художник Д. Маклайз

Король объявил о созыве парламента, намереваясь прибегнуть в этом деле к его авторитету. Уолси, противник парламента, враг Анны и недоброжелатель Екатерины, почти совсем пал. Из шкатулки Анны были украдены письма короля, которые Уолси переправил в Рим. Взбешенный король окончательно покинул Екатерину и перебрался в охотничий домик в Графтоне, куда к нему приехала Анна с отцом и мачехой. Теперь они обедали как одна семья – за одним столом. И король позволял Анне высказывать свои соображения даже по вопросам политическим. То есть все шло к благополучному воссоединению влюбленных. Дело было за малым – за официальным разрешением. Неофициально же многие признавали в Анне почти что королеву: Уолси, желая отсрочить опалу, недавно подарил ее отцу роскошный замок, и теперь здесь собирался весь богословский и поэтический цвет Лондона; двор Анны был роскошнее двора официальной – пока – королевы. Вскоре Анна уже считается всеми нареченной королевой – 14 июля 1531 г. Генрих выехал из королевского дворца в Виндзоре, запретив Екатерине следовать за собой, и именно с этого дня наиболее проницательные подданные начали отсчет царствования новой королевы.

Генрих возвел Анну в сан маркизы Пемброк 1 сентября 1532 года с правом преемничества над всеми другими маркизами. Все было ясно даже слепым. Король Испании Карл, узнав об этом, сказал папе Клименту: «Король одевает Анну Болейн как королеву и обращается с ней, как с царственной особой». Папа ответил, уже внутренне себе не веря: «Если Генрих женится на Анне Болейн, Рим уничтожит его». Шепот и шипение со всех сторон окружали новоиспеченную маркизу.

Ей во дворец монахи специально доставили книгу, в которой на одной картинке были три фигуры обозначенные буквами. «Г» стоял между двумя женщинами; «К» плакала; «А» стояла без головы. Подпись под картинкой гласила, что «А» грозит верная гибель, если она выйдет замуж за «Г». Болейн показала картинку подруге. Та с молодым накалом воскликнула: «Если бы я верила этому предсказанию, то ни за что бы не вышла за него (т. е. за «Г». – Авт.) замуж, хоть бы он был император». Маркиза Пемброк ответила подружке с уже почти усвоенными королевскими снисходительностью и высокомерием: «Я также не верю этой книге, но если бы она говорила и правду, то в надежде, что мои дети принесут счастье отечеству, я решилась иметь его мужем, какой бы то ни было ценой». Слово было произнесено, цена назначена.

25 января 1533 г. Анна Болейн втайне сочеталась браком с Генрихом VIII, королем Англии. Все последние годы в нечастые ночи любви (здесь главное, считала Анна, дозировка – с одной стороны, Генрих не должен забывать, что такое райское блаженство минут близости с ней, а, с другой, – это не должно стать обыденностью, привычкой, но оставаться всегда праздником, желанным и труднодостижимым.

По этому поводу заметим, что, привыкнув именно к такой дозировке их любовного общения, Генрих после женитьбы быстро пресытится возможностью получать доказательства любви Анны – и у него наступит похмелье. Но Анна, рассчитав, казалось, все, не учла этой возможности, за что и поплатится), когда пресыщенные страстью любовники лежали на жертвенном ложе, Анна постоянно спрашивала, ласково теребя волосы и бороду короля и нежно целуя: «Повелитель, когда же наступит время тебе сдержать свою клятву?» И неизменно слышала однозначно-категоричный ответ, с каждым годом наполняемый все большим внутренним ожесточением против тех, кто стоит на пути его счастья: «Скоро. Скоро».

Так что 25 января стал одним из самых счастливых дней в ее жизни. Вторым самым удачным днем Анна будет считать 29 мая этого же 1533 г. – в этот день Генрих официально венчал ее на царство, объявив ее новой королевой Англии. Но уже и до этого все желающие видеть и слышать знали, кто есть кто. Как знали это и до январских событий 1533 г., ибо все последние годы леди Анна чувствовала себя как королева, и это чувство передавалось весьма многим.

Она вела себя как королева, и так же относились и к ней. Но если раньше она вела себя как королева милостивая, привлекая к себе сердца щедростью и лаской, приязнью и участием, то теперь, добившись желаемого, она частично утратила контроль за своими эмоциями, и вся та желчь, которая копилась все эти годы на окружающий мир, начала на этот окружающий мир и выплескиваться.

Причем король в данном случае не стал исключением. К тому же в данный момент Анна была беременна. Беременность, как известно, еще ни одну женщину не настраивала на миролюбивый лад. Особенно первая. Таинство зарождения новой жизни, страх за ее появление, совершенно новое отношение к самой себе как носителю чего-то нового, неизъяснимого порождает почти всегда самоуглубленность молодой женщины в свой внутренний мир, неадекватность реакций на внешние явления. И, разумеется, мужья, терпящие все это от своих избранниц, терпят это без особого восторга.

Особенно когда этот муж – король. Естественно, сдержав клятву, данную много лет назад, он ждал проявлений бурной благодарности и нерассуждающего восторга. А столкнулся как бы с обратным – свое воцарение Анна восприняла как должное (ее тоже можно понять – она слишком долго этого ждала, но демонстрировать эти свои чувства было не самым умным делом – Анна забыла, а, может быть, и не поняла так до самого конца, что добиться власти – это не самое главное, главное – ее удержать, ибо для этого требуется запредельное напряжение, вытекающее из мелочной обыденности деяний), к Генриху же начала предъявлять претензии – уже не как к королю, но лишь как к мужу, забыв о том, что он королем и остался. Ей, как и любой другой на ее месте добившейся успеха, показалось, что течение времен на этом остановилось, что уже никто не сможет поколебать прочности ее положения, что-то, что удалось ей, никому не по силам.

А тем временем Генрих, быстро пресыщавшийся во всем, чего легко достигал (впрочем, этим он не отличался от подавляющего большинства людей – чем запретней плод, тем он слаще; награда без усилий почти не вызывает интерес, но скорее насмешку), затравленный усиливающейся раздражительностью Анны, лишенный из-за ее беременности даже при некотором душевном напряжении (которое он мог еще возродить в себе в память о прошлом) редких минут забвения на ее ложе, пошел естественным для обладающего властью, возможностями и здорового мужчины путем – он нашел Анне замену. Причем, как и положено загруженному государственными проблемами мужу, он искал ее не особенно долго и не особенно далеко – он просто поманил пальцем одну из фрейлин Анны.

Одну из тех, кто постоянно вертелся у него перед глазами, кто выполнял беспрекословно все капризы его супруги. Судьба улыбнулась молоденькой Дженни Сеймур, и она – в отличие от своей госпожи – упала в объятия монарха ни секунды не раздумывая, чем даже удивила уж на что привычного к скоротечным романам Генриха. Естественно, Анна почти тотчас же узнала о подобной выходке мужа – ее «доброхоты» (в основном из старой знати, которых возвышение рода Болейнов оттирало от трона), которых было при дворе предостаточно, поспешили с удовольствием проинформировать ее. И обычно умная Анна, в этот раз не поняв, что это естественная реакция на ее состояние, что сейчас самое главное для нее – это спокойное рождение наследника, который мигом отвратит Генриха от очередной наложницы, если та сама к тому времени не надоест королю, решила, чувствуя за собой правоту королевы и будущей матери и забыв, что все это преходяще, и что всем этим она владеет милостью мужа-короля, решила затеять выяснение отношений, на которое король, взвинченный до предела Анной последними месяцами и частично чувствующий свою неправоту, что заставляло его быть даже более агрессивным, пошел даже вроде как с удовольствием. Разговор начался после полудня, когда король зашел проведать жену после сытного обеда с Дженни (Анна болезненно переносила беременность и ела очень мало – так что это было еще одной причиной для Генриха устраивать себе холостяцкие трапезы).

Дженни Сеймур. Художник Г. Гольбейн Младший

Выпитое вино и горячие послеобеденные ласки новой фаворитки, которая обслужила своего повелителя, поленившегося даже вылезти из-за стола, ударили королю в голову, и он мигом отреагировал весьма резко на первые же реплики своей супруги. А затем быстро и спокойно признался: Дженни «не скрою – является моей подругой. В ее обществе я нахожу то душевное отдохновение, которого лишен в вашем. В силу чего попрошу вас накрепко запомнить – я, король Англии, делаю то, что желаю, и никто, включая и вас, не вправе указывать, что надлежит мне делать, а что – нет. Сеймур будет делить мое ложе – такова моя воля. Это сейчас. Если в дальнейшем я переменю свое решение – то переменю его сам, без ваших указок. Ваше же дело, дело королевы, родить Англии наследника и вести себя так, дабы мне, вашему королю, было хорошо. Сие значит не вмешиваться, куда вас не зовут и о чем не просят. И горе вам, если вы забудете сие или ослушаетесь оного моего повеления. Вам все понятно? Завтра к вам придет леди Сеймур, ваша фрейлина. Примите ее ласково – она должна стать вашей любимой фрейлиной – ведь она и любовница короля. Вы это сделаете?» Испуганная гневом короля, на этот раз направленным на нее, королева согласилась на все. И на следующий день Дженни Сеймур вновь приступила к своим обязанностям в покоях королевы.

Каждая из них старалась не замечать своей соперницы. Это весьма сложно, когда одна прислуживает другой, но у этих женщин это получалось почти идеально. Одна одевала и раздевала неодушевленный казалось предмет, а вторая вовсе не замечала, что за существо подает ей одежду и обувает ее. Друг для друга они не существовали. Но ни одна из них не осмеливалась нарушить королевского приказа. А внешне тем временем все шло своим чередом, и временами казалось, что череда этих событий скорее радостна, нежели печальна.

Двор Анны был великолепен – сюда по наследству от того времени ее неофициального фавора перешли поэты и музыканты, ученые, философы и богословы. Теперь к ним прибавилась высшая знать, ныне раболепием пытавшаяся загладить свое недавнее равнодушие. Она основывала школы для бедных детей, давала приданое молодым девушкам, не имеющим средств.

7 сентября 1533 г. у Анны рождается дочь, нареченная Елизаветой. Король, Анна и страна были разочарованы. Все хотели наследника престола. Анна, кроме разочарования, почувствовала и страх за то, что не угодила королю, и обиду на то, что он так небрежно отнесся к ее ребенку. А ведь дочь от Екатерины – принцессу Марию очень любил и многое ей прощал. Но, несмотря на общее разочарование, крещение новой принцессы прошло необычайно пышно – в нем были задействованы все знатнейшие роды королевства, принадлежащие к разным партиям (кто – за Екатерину, кто – за Анну, кто – против них обеих), принцы и принцессы крови, высшее духовенство. Рождение дочери было по сути одной из последних радостей Анны – роды прошли тяжело, они состарили ее, так что Генрих получил дополнительный стимул искать забвения в объятиях Дженни и других мимолетных утешительниц.

Знать усиливала свои козни, видя явную слабину в отношениях ее с Генрихом. Как бы не чувствуя этого, Анна пытается латать семейную лодку с другого края. Зная любовь Генриха к Марии и то, что он скучает по ней (Мария отказалась покинуть отстраненную от двора Екатерину), Анна едет к принцессе. В разговоре она пытается образумить строптивую девушку, действуя и в своих собственных интересах: «Обращайтесь со мной как с королевой, подчинитесь воле короля (после рождения Елизаветы Марии было предложено отказаться от своего титула и отречься от притязаний на престол. Мария отказалась. – Авт.), и я употреблю все старания, чтобы примирить вас с Его Величеством. Тогда улучшится и ваше положение». – «Сударыня, – ответила Мария оскорбительно резко, – я не знаю в этой стране другой королевы, кроме моей матери. Вы меня очень обяжете, если передадите мои слова королю». Анна, побледнев, вышла из комнаты и почти тотчас же уехала. Мария, страстно претендующая на роль мученицы, ждала мести. Но королева не мстила, и даже уговорила разозленного на дочь мужа не особенно сильно наказывать принцессу.

И даже будет в скором времени протежировать Марии в замужестве. Правда, не состоявшемся, но не по вине Анны. Ее вины уже почти ни в чем не было – одна беда. Влияние ее падало. Король неоднократно говорил при всех, в ответ на жалобы королевы о своей несчастной доле: «Вы должны довольствоваться тем, что я сделал для вас. И если бы сейчас мне предстояло жениться на вас, то я бы никогда этого не сделал». А все более усиливающаяся Сеймур открыто носила на груди портрет короля и открыто вешалась ему на шею. Кроме всего прочего, ей в строку было поставлено еще одно лыко – королева вместе со своим братом Джеймсом раскритиковали поэтические опыты короля, который пожелал, может быть подобно Нерону, успеха и на ниве искусства.

Принцесса Мария, дочь Генриха VIII и Екатерины Арагонской.

Художник Мастер Джон

Но хорошо разбиравшиеся в поэзии Болейны не пошли на поводу у коронованного честолюбия, и Генриху досталось весьма сильно. Однако одно событие разом переменило все – Анна вновь забеременела, и король, чувствуя, что здоровье покидает его и поэтому страстно мечтавший о сыне, мигом вернул ей свои любовь и приязнь. Опять ее капризы определяли все течение жизни двора и королевства. Казалось, что вновь восходит звезда Анны. Но сама королева знала – это произойдет лишь в том случае, если она родит сына. Если же снова дочь – то неизвестно, чем все это может кончиться. Тем временем в январе 1536 г. умирает королева Екатерина – и одной заботой у Анны становится меньше.

По крайней мере, теперь никто не сможет даже помыслить, что она занимает чужое место. Отныне королевское место – только ее. Подобные мысли прибавили ей сил. К ней вернулись самоуверенность, а вместе с ней и капризность. И раздражительность. Одной из жертв которых вновь стал Генрих. Но король, желая наследника, пока стискивал зубы и терпел. Терпеть, как выяснилось, королю предстояло недолго – судьба, казалось, уже отметила зловещим крылом чело королевы.

События следовали одно за другим. Первым камешком, опрокинувшим лавину, стал разговор королевы с одним из своих дальних родственников – Френком Вестоном. Молодой придворный, будучи женатым, решил, однако, пойти по стопам своего короля и начал успешно ухаживать за одной из фрейлин Анны – ее двоюродной сестрой Маджи Шельтон. Королеву это беспокоило и с той точки зрения, что Шельтон была помолвлена с одним молодым приближенным короля – Генрихом Норисом. Обо всем об этом и заговорила Анна с Вестоном, а тот неожиданно признался в любви к ней самой. Оставшись одна, все же подошла к зеркалу – неужели она, уже немолодая женщина, сейчас уже прямо скажем и не особенно красивая, да вдобавок к тому же еще и беременная, может внушать кому-то столь однозначные чувства? Жаль, король этого не понимал – взволнованный смертью Екатерины, испуганный отлучением от церкви (именно в это время была написана знаменитая папская булла, отлучавшая Англию и ее короля от католической церкви), он искал по-прежнему забвения не в объятиях Анны, а Дженни Сеймур.

Как-то раз королева неожиданно вошла в одну из комнат дворца. Там она застала короля и Дженни. Девушка сидела на коленях у Генриха, принимая и отдавая ему ласки. Увидев жену, Генрих замер в неловкой позе, а бесстыдная Сеймур поплотнее устроила руку короля на своей обнаженной груди.

Вскоре король начал усиленно муссировать разговоры, что он женился на Анне из-за того, что на него были наведены чары. Что есть-де, мол, демоны, которые имели власть влюблять людей в злых духов. И было понятно, кого король имеет в виду под злым духом.

Действительно, сильно подурневшая Анна могла сойти за жертву сговора со злыми силами, которым в обмен на трон она отдала свои молодость и красоту – так она постарела и подурнела. Она пыталась поймать короля наедине, дабы пристыдить его и потребовать прекращения распространения этих сказок. Но лучше бы она этого не делала. Король был при этой интимной встрече пьян и напуган собственными выдумками, поэтому, не желая разговаривать со своей женой, он ударил ее и вышел за дверь. Удар пришелся в грудь и, падая, Анна ударилась об пол животом. Может быть, это стало причиной, что в день похорон Екатерины – 29 января 1536 г. – она родила мертвого ребенка. Мальчика. Судьба отвернулась от нее безвозвратно, отвернулась за миг до ее торжества.

Королева выздоравливала медленно – и она сама, и ее окружение были почти уверены в трагической ее судьбе. Муж посетил ее один только раз. И Анна начала утешать его, обещая в следующий раз родить королю сына. Но ее примирительно-покорный порыв натолкнулся на холодное жестокосердие короля, уже сделавшего в душе окончательный выбор: «Я не хочу более иметь наследников от вас», – слова прозвучали грубо и по тону, и по смыслу. Это было началом конца.

И конец этот Анна приблизила сама, дав своим подругам прекрасное обвинение против себя – обвинение в государственной измене. Ибо в веселой Англии неверность жены королю было государственным преступлением. Анну – не без причин – обвинили в измене мужу с четырьмя придворными. Это были, прежде всего, Вестон и Норис – королева не забыла двойного, по сути дела, признания молодого Вестона и, оправившись от болезни, она решила отомстить королю его же оружием. Но хотя она и была образованной женщиной, она забыла мудрую латинскую пословицу: «Что позволено Юпитеру, то не позволено быку». И, свершив сей опрометчивый шаг, сама стала этим жертвенным быком, у которого был один путь – на бойню. Ибо ее глупая измена – более от ненависти к королю и его любовницам, более из чувства самоутверждения и своеобразной гордости, нежели по зову чувств или плоти, – дала в руки королю и его клевретам прекрасное оружие, которым они не замедлили воспользоваться. Дело по обвинению Анны шло чрезвычайно быстро и чрезвычайно тайно.

Слухи донеслись до публики уже тогда, когда и Анна, и ее возлюбленные уже сидели в Тауэре. Туда же Генрих приказал бросить и брата Анны – Джорджа. Король не простил ему критики своих баллад. Ныне молодого лорда Рочфорда обвиняли в кровосмесительной связи с сестрой. Королева с гневом отвергла все обвинения в своей неверности – гордость не позволила ей признать явное перед лицом своих заклятых врагов – родовитых аристократов, из которых Генрих выбрал судей своей жены. Она хотела насладиться своей последней местью – несмотря на всеобщее знание всех обстоятельств своих похождений, сейчас возложить всю ответственность перед будущим судом потомков за сегодняшнее злодеяние лишь на короля. Она стояла на этом твердо. Король предложил ей в обмен на жизнь согласиться на развод, но Анна отказалась, предпочтя смерть бесчестью: ведь в случае этого ее дочь теряла все права на престол.

Приближенные короля нашли аргументы, согласно которым брак Генриха с Анной был объявлен недействительным, но Анна этого не признала. Как не призналась и в прелюбодеянии. Ее брат и трое возлюбленных, как люди чести, видя, что королева не сознается ни в чем, также сочли молчание единственно возможным для себя. Им обещали жизнь в обмен на признание, но они предпочли умереть, но не наговаривать на женщину, которую любили и уважали. Королева из окон своей тюрьмы видела их казнь.

Казнь Анны де Болейн. Старинная гравюра

Скоро наступила и ее очередь – она была казнена 19 мая 1536 г. Все, видевшие ее в последние годы и минуты, свидетельствовали о чрезвычайной силе духа, о мужестве и гордом спокойствии, не покидавшем ее до последней минуты. Она попросила, чтобы ей разрешили самой дать сигнал к казни. И когда этот миг наступил, она сама положила голову на плаху, махнула рукой палачу и успела – до того как упал тяжелый меч – прошептать: «Господи, прими мою душу!»

Муж не присутствовал на казни – он уехал на охоту. И как только раздался выстрел, возвещавший смерть той, которую он обещал любить до самой смерти, Генрих махнул рукой: «Дело сделано! Спускайте собак, будем веселиться». В тот же день, когда тело Анны еще не остыло, Генрих женился на Дженни Сеймур.

По ту сторону пролива, у Валуа, было все не столь мрачно, но так же равнодушно. Равнодушно и французский король относился к своим женам. В частности, пока речь идет о первой – о Клод. Хотя внешне пиитет соблюдался – без перекосов, как в «веселой Англии». Внешне при ее дворе все было пристойно, да и большой двор старался, по аналогии с поведением короля, ее особо не задевать. Даже многочисленные пассии Франциска вели себя с королевой достаточно уважительно, без вседозволенности, присущей фавориткам следующих эпох. Единственной, кто систематически обижал ее, была мать короля. Воспитывавшая сына одна, посвятившая всю себя ему, она ныне теряла свое влияние над ним, почувствовавшим полную вседозволенность. Не могущая сорваться на фаворитках, которых прикрывал ее сын, она срывалась на беззащитной Клод, забывая, кому они с сыном всем обязаны.

Франциск I с супругой, Элеонорой Австрийской.

Неизвестный художник

Королева же все это несла на своих хрупких плечах. Несла и надорвалась – она умрет летом 1524 г. То ли при очередных родах, то ли из-за выкидыша, то ли от болезни костей, от которой умерла и ее мать (костный туберкулез). Некоторые считали – и Брантом писал об этом, – что муж заразил ее сифилисом, и это послужило причиной смерти. А может быть, и все вместе – невыносимой тяжестью бытия, надломив ее окончательно. Она несла-несла все в себе, и организм отказал, не выдержав нагрузки. И нравственных мук, когда не только ясно осознается, что тебя не любит муж и вся его родня, но и ты понимаешь, что все религиозные и нравственные императивы, которые ты исповедовала всю жизнь, разлетаются от понимания, что твой единственный мужчина наградил тебя по королевски – веселой и стыдной болезнью, ничуть при этом не испытывая ни стыда, ни раскаяния. Причем сифилис, т. н. неаполитанскую болезнь, он подхватил еще до свадьбы с Клод. Так что она принесла ему в приданое корону, а он – что наработал до этого. Луиза Савойская, как внимательная мать, сделала в своем дневнике запись, датированную еще 7 сентября 1512 г.: «Мой сын побывал в Амбуазе по пути в Гюйень… а за три дня до этого у него обнаружилась болезнь в интимной части тела…»

Клод была белой вороной при веселом дворе веселого монарха, и Брантом, который мало кому нашел в своих мемуарах добрых слов, написал о ней только хорошее: «Должен сказать, мадам Клод Французская была очень хорошей и очень милосердной, была мила со всеми и никогда не выказывала неудовольствия ни при дворе, ни в её доминионах. Она была глубоко любима королем Людовиком и королевой Анной, отцом и матерью, и она всегда была хорошей дочерью для них».

Король в суматохе любовных битв быстро забыл о жене. Ему даже вскоре понравился статус вдовца, когда никто не капает на мозги ни словом, ни укоряющим видом за его развлечения и похождения на благородной ниве улучшения дворянского экстерьера прекрасной Франции. Он женится лишь в 1530 г. династическим браком на Элеоноре Австрийской, вдове португальского короля Мануэла I, которая, став официальной женой, будет не слишком отвлекать короля от привычных галантных забав. Очень красивой особе, как и ее мать, как и тети, бывшие до нее женами португальского короля. Она была третьей женой Мануэла I Счастливого и старшей дочерью Филиппа I Красивого, герцога Бургундского, и Кастильской королевы Хуаны I Безумной. Среди её братьев и сестёр были императоры Священной Римской империи Карл V и Фердинанд I, королева-консорт Дании, Норвегии и Швеции Изабелла, королева-консорт Венгрии Мария и королева-консорт Португалии Екатерина. После заточения Хуаны ее отцом Фердинандом в замке Тордесильяс воспитывалась вместе со своим братом Карлом (будущим императором Священной Римской империи Карлом V) в Нидерландах, при дворе своей тетки (вдовы брата Хуаны Безумной) Маргариты Австрийской.

Король Мануэль умер в конце 1521 г. от чумы. А его вдова вступила в отношения с его сыном и преемником, своим пасынком и двоюродным братом одновременно Жуаном III, который был сыном Марии Арагонской, тети Элеоноры. Он даже хотел на ней жениться и официально просил у Карла V разрешения на этот брак. Император Священной Римской империи был категорически против этой женитьбы и отказал. Видимо, даже для того времени брак мачехи с пасынком не особенно вписывался в каноны родственных отношений – в отличие от брака кузенов. Дела, в общем-то, обычного. Так что королеве-вдове приходилось все больше искать утешения в понятливости своих фрейлин. Чем она будет развлекаться и в браке с Франциском, быстро покинувшим их общее брачное ложе.

Овдовев в 23 года, она выйдет за французского короля в 32. Некая анограмма, а иначе – девятилетняя пауза в жизни, когда так хочется любви. Поэтому она так быстро и попадет под обаяние Франциска, доставленного в Мадрид в качестве пленника после разгрома 1525 г. при Павии. В этом своем чувстве к поверженному монарху она была не одинока. Испанские дамы, наслышанные о его любовных похождениях, не остались к ним равнодушны. Им тоже захотелось прикоснуться к амурному бытию. В Валенсии его встречали восторженные женские крики и томные взгляды. В его честь устраивались спектакли с танцовщицами, весьма скупо и фривольно одетыми. Дочь-красавица герцога Инфантадо Химена воспылала к нему любовью и, когда в 1526 г. он женился во второй раз, она покинула свет и ушла в монастырь.

Элеонора Австрийская. Гравюра с картины XVI в.

Попавшая под обаяние и персоны, и шлейфа историй вокруг нее, Элеонора решила написать Луизе Савойской: «Ах, мадам, если бы только в моей власти было освободить короля…» Фраза послужила триггером большой политической шахматной партии, итогом которой стало заключение мира и договоренность о браке.

Франциска отпустили из плена, и по приезде во Францию его будет встречать мать, официальная любовница, новая креатура, подставленная его матерью для низвержения главной фаворитки, и ряд дам, просто прошедших через постель короля или готовых через нее пройти. Романтический образ Элеоноры сразу стал тускнеть. Но любовь отдельно – политика отдельно, и брак все же будет заключен спустя довольно продолжительное время – в 1530 г. Почти сразу они начнут жизнь врозь, и для королевы потянутся двадцать постылых лет. Когда при дворе будут властвовать фаворитки. Когда король будет гулять и налево, и направо. Детей у них не будет – с этим у короля благодаря первой жене уже все было хорошо. А, может быть, он уже и не смог бы повторить подобные подвиги – неаполитанская болезнь никуда не делась. Это было видно и по королеве – ее всегдашняя красота как-то быстро начала исчезать, а следы сифилиса проступили на лице. Она, как и Клод, не имела никакого влияния при французском дворе, от которого она уедет в Португалию после смерти мужа и умрет на обратной дороге оттуда от приступа астмы. Единственная ее роль была обусловлена происхождением – она служила связующим звеном между Францией и Священной Римской империей, которые то воевали, то мирились друг с другом, пытаясь стать единственным гегемоном Европы.

Но пока до этого было далеко, и король жил своей привычной жизнью. Брантом в своих мемуарах воспроизвел один из исторических анекдотов о короле: «Как-то король Франциск захотел возлечь с одной из придворных дам, в которую был влюблен. Явившись к ней, он наткнулся на ее мужа, который со шпагой в руке ожидал соперника, чтобы убить. Не растерявшись, король приставил к груди противника острие собственной шпаги и повелел ему поклясться жизнью, что никогда не причинит жене никакого зла и что если тот все же позволит себе хоть какую-то малость, то он, король, убьет его и прикажет отрубить голову; а на эту ночь послал его прочь и занял его место. И дама эта была счастлива, что нашла такого храброго защитника своего самого главного богатства, тем более что с этих пор никто, начиная с мужа, не смел ей слова сказать, и она делала все, что захочет!» Практически под каждую ночь король заказывал себе двух-трех… подруг, которым предстояло хорошенько поработать в его покоях. Бездельниц он не любил – и в переносном смысле, и в буквальном. Никто не мог ему отказать – не от страха, а от любовного магнетизма, истекавшего, казалось, из него. Он никогда не склонял женщин к отношениям силой. Ему хотелось, чтобы они добровольно падали в его объятия, и всегда считал, что высшим удовольствием в любви является момент, когда удается заставить женщину «забыть стыд». Ведь он – «король-рыцарь». Просто такая эпоха, такие нравы, такие, можно сказать, обычаи. Патриархальные, то есть такие, когда патриарху (главе рода, прайда) никто не может отказать. Но он был, хоть и рыцарь, но король, и как-то на одном из обедов в своей тесной компании он приказал, чтобы несколько дам из высшей знати присутствовали совершенно обнаженными. Правда, здесь история умалчивает – чья это была инициатива: его ли, самих ли дам или его фаворитки? И как определялись основные блюда обеда – добровольцы или по жребию? Ну, и результаты мероприятия – бытовая оргия или подведение итогов конкурса? Ведь правильно говорят – дьявол таится в деталях. О, времена! О. нравы!

И, кстати, о временах. «В те времена, – рассказывал в своем труде историк эпохи Нового времени Анри Соваль, – не иметь любовницы значило уклоняться от своих обязанностей. Король желал знать имя любовницы каждого из придворных, ходатайствовал за мужчин, еще чаще давал рекомендации дамам и делал все, чтобы парочки встречались. Но и это еще не все. Если он наталкивался где-нибудь на такую парочку, он желал знать, о чем они между собой говорят, и когда эти разговоры казались ему недостаточно учтивыми, начинал учить их обходительной беседе».

Похождения короля занимали не только двор. Страна тоже живо интересовалась своим сюзереном. А поскольку шила в мешке не утаишь и каждому рот не заткнешь, то тайной его неаполитанская болезнь не была. И даже породила одну его мифическую любовницу. А может и не мифическую? Ведь любовь короля к красивым женщинам была общеизвестна, так что могло и повезти какой-нибудь обаятельной простушке. Во всяком случае, некий врач из Юзерша Луи Гюйон опишет такой случай из бурной личной жизни венценосца: «Великий король Франциск I домогался жены одного парижского адвоката, женщины очень красивой и любезной, имя которой не хочу называть, потому что у нее остались дети. Придворные и разные сводники уверяли короля, что он может заполучить ее, используя свою королевскую власть. Долго противившийся муж, наконец, позволил жене подчиниться воле короля, а чтобы не мешать своим присутствием, сделал вид, что дней на восемь -десять уезжает по своим делам, хотя тайно остался в Париже и стал усердно посещать бордели. Там он намеревался подцепить дурную болезнь, передать ее жене, которая затем наградит ею короля. Очень быстро он нашел, что искал, и передал это жене, а та – королю. Король же одарил болезнью всех женщин, с которыми развлекался, и никогда от нее не избавился. Всю оставшуюся жизнь король был недужным, несчастным, угрюмым и нелюдимым».

Король Франциск и Ферроньера. Художник А. Менжо

Героем, пожертвовавшим собой ради мести, был адвокат Жан Ферон. А его злосчастной женой – та, которую все звали Прекрасной Фероньеркой. Она была чудо как хороша, с синими большими глазами и длинными черными волосами. И это было лишь желание врача-простолюдина посчитаться с теми, кто мог с тобой сделать все, ты же – ничего. А так, мы помним запись от 1512 г. матери Франциска – поэтому здесь, если, что и было, то ровно наоборот: от короля – к жене, а от нее – к мужу.

Впрочем, не будем об обыденном. Вернемся к высоким чувствам – и начнем разговор о Прекрасной Даме, которая стала причиной и поводом, чтобы адюльтер был признан официальным образом с приданием ему поистине королевского блеска. Речь идет о понятии «официальная любовница», которое как раз и начало свое существование с нашей воистину прелестной дамы – графини Шатобриан.

Когда начинаешь пристальней вглядываться в образ Франсуазы де Фуа, графини Шатобриан, фаворитки короля Франциска I, первой его официальной фаворитки и вообще первой, которой был присвоен этот нешуточный для королевского двора того времени титул-звание (можно сказать, она – родоначальница той системы фаворитизма, которая будет отличать Францию последующих времен – почти до самой революции), то этот образ как-то двоится и расплывается. И не поймешь, кто перед тобой: влюбленная девочка, уставшая от провинциального затворничества, жертва клана, которую предложили королю в обмен на определенные материальные блага для его членов, или авантюристка, решившая резко, одним ударом, сменить свою жизнь и судьбу. Или здесь – все вместе?

Не вызывает сомнения лишь одно – она была общепризнанной красавицей, и, по мнению многих, расхожее французское выражение la rose bretonne, «бретонская роза», обозначающее молодую женщину во всей красе, пошло гулять по земле именно с ее времени. Или конкретнее – о ней и шла речью в этом признании очарования и красоты, которыми женщины могут быть наделены на погибель или во славу противоположного пола.

Франсуаза родилась примерно в 1495 г. в семье Жана де Фуа, виконта де Лотрек, и Жанны д’Эди, графини де Комменж. По происхождению она была троюродная сестра королевы Анны Бретонской и поэтому воспитывалась при ее дворе. В 1505 г. произошла ее помолвка с Жаном де Лаваль-Монморанси, графом де Шатобриан (обвенчаны в 1509 г.), после которой она была увезена им в свой замок, где и родила еще до венчания дочь Анну (11 марта 1508 г. – 12 апреля 1521 г.). Муж был старше ее почти на десять лет, и в ее возрасте у них вряд ли могли быть общие интересы. Так что ей оставалась роль любимого цветка, который сильно оберегали и периодически любили (как показывает рождение дочери) не только платонически.

При женитьбе Франциска Клод принесла ему в приданое Бретань, завещанную ей матерью. Франциск, желая как можно больше привязать к стране и своему новому королевскому двору бретонскую знать, пригласил их знатнейших представителей к себе. Так при дворе оказался граф Шатобриан. Далее версии расходятся – по одной, он сам начал рассказывать всем о красоте своей жены, по другой – король услышал о красоте графини от других и возжелал с нею познакомиться. Если брать за основу первую версию – жене отводилась совсем уже нелицеприятная роль, но весьма характерная для тех эпох. Если вторую – здесь может речь идти об извивах Судьбы.

Вторая версия бьется еще с одной легендой тех времен – якобы граф приказал графине: если придет письмо с вызовом ее ко двору, но без его личного кольца, – не ехать. Если с кольцом – выезжать. Далее версии расходятся – одна гласит, что графиня, подкупив слуг, позаимствовала кольцо у мужа заранее, до отъезда к королю, и на голубом глазу (а глаза у нее, по отзывам современников, были действительно ярко-голубые) приехала к мужу и королю с кольцом. Из другой следует, что король, как-то прознав о договоренности, сумел вместе с письмом графа отправить реплику его именного кольца (но это прямо-таки совсем фантастика – и узнал о договоренностях, и понял, о каком кольце идет речь, и успел заказать копию, и его люди умудрились засунуть его в переписку – Станиславский при этом бы произнес свою любимую фразу). Думается, все было проще: графу сделали предложение, от которого он не смог отказаться – а подать сюда Тяпкина-Ляпкина! И все сразу завертелось по монаршьей воле. Словом, графиня скоро прибыла ко двору. Это было где-то на стыке 1516–1517 гг. Король только распробовал на вкус королевскую власть во всей ее сладости, а тут приехала – считай к нему – и бретонская роза.

Франсуаза де Фуа.

Неизвестный художник

А далее последовала настоящая испанская павана, танец придворный, ритуальный, статичный и неторопливый, по сравнению с которым менуэт – прямо-таки мазурка. Король хотел любви (для сиюминутности у него хватало дам прекрасных во всех отношениях). Поэтому начался букетно-конфетный период в королевской версии: стихи, подарки, празднества. Здесь опять намечается некое двоение образа – кто-то говорит, что графиня сначала начала просить должностей и преференций для мужа и семьи, кто-то – что это было следствием состоявшегося амура. Король сделал мужа графини командиром особой роты, её старший брат, виконт де Лотрек, стал губернатором Миланского герцогства. Два других брата – Тома, сеньор де Лекен, и Андре, сеньор де Л’Эспарр, также получили высокие должности.

Да и вообще, женское сердце – загадочный предмет, мужчинам его никогда не понять. Получая от короля все то, чего она была лишена ранее, графиня мягчала сначала душой, а – как следствие – и телом. Тут еще произошла личная трагедия короля – его не избрали императором Священной Римской империи, куда он так стремился, предпочтя ему испанского короля. И графиня пришла выразить сочувствие своему верному рыцарю. Сочувствия потребовалось много, оно постепенно нарастало крещендо, и через несколько часов король, проиграв империю, выиграл любимую женщину. Почти сразу это стало известным окружению, которые, благоразумно забывая выборы на пост императора, поздравляли своего монарха с великой победой на ниве любви. Часть из придворных мужского пола втихаря завидовали, часть двора женского пола – особенно круг королевских одалисок – получил объект для постоянной ненависти. Поскольку внимание их хозяина отныне не рассеивалось между ними, а локализировалось на одной даме, остальных отправляя на периферию восприятия. Впрочем, они напрасно волновались – спустя некоторое время для них все придет в прежнюю колею. И лишь в недоступной вершине для них будет сиять звезда официальной фаворитки, которая особо не вмешивалась в дела власти, проявляя интерес лишь к событиям, когда могли пострадать или быть обиженными ее родные. В остальном она довольствовалась эстетической стороной власти при дворе, получая удовольствие от самой атмосферы праздника, который всегда старался здесь поддерживать король. И помпезных торжеств – так графиня и ее муж присутствовали на церемонии крестин дофина Франциска 25 апреля 1519 г. в Амбуазе. Франсуаза стояла рядом с принцессами, это было знаком того, что она признана официальной королевской фавориткой (фр. La mye du roi).

Такой фавор продолжался до самого плена короля, последовавшего после неудачного противостояния с испанским королем. Короля увезли в Испанию, а его дама вернулась в замок к мужу, не желая оставаться при дворе, где ее чистой ненавистью ненавидела мать Франциска Луиза Савойская. Муж тоже принял ее без восторга, но поскольку она продолжала оставаться официальной пассией короля, то свое недовольство пока попридержал.

Франсуаза оставалась в Бретани до освобождения короля, а потом поспешила к царственному возлюбленному. Но… Луиза решила в этот раз не пускать на волю случая увлечения сына. Она не только не предупредила Шатобриан о сроках возвращения короля, она позаботилась и о том, чтобы в ее свите при встрече сына был типаж, им предпочитаемый. Это была молодая и очаровательная девица Анна де Писсле, на которую король постоянно косился с первых мгновений встречи с матерью. Та это заметила и сыто улыбнулась – эпоха Франсуазы с этого мгновения начала заканчиваться.

Когда графиня доехала до двора, она могла убедиться, как и все остальные придворные, что в сердце короля произошла смена караула. Анна, в отличие от предшественницы, долго не строила из себя избыточную добродетель и, замотивированная королевой, намеревалась получать блага не через авансовые платежи, а по факту совершения сделки. Сделок. Благо этапов таких она планировала много. Поэтому она сразу и максимально пылко ответила на чувства короля и тут же закрепила союз любви и надежд неоднократной конкретикой. Франсуаза оставалась у разбитого корыта, но решила не сдаваться, и последовала пара лет изнурительных боев, которые доводили короля до тихого остервенения. Поскольку ссор по таким поводам он не любил категорически. Но тут были обе его любимые женщины, и он старался развести их по разным углам. Король, пока они ругались, писал им обеим стихи, утешая их. Но победит в конце концов решительная язва Анна, заклевавшая более робкую и тихую Шатобриан. Да и король все же в результате выберет Анну, сделает ее официальной фавориткой, а старой пассии предложит место при дворе менее значимое, но достаточно почетное (должность фаворитки номер два). Та откажется и уедет к себе в Бретань.

Однажды король, будучи в тех местах, навестит чету Шатобриан. Старое чувство вспыхнет, и он проведет там безумные три недели на глазах шокированного мужа. Потом король и свита уедут, а в замке, по мнению многих, дело станет приближаться к трагедии. Вроде бы граф посадил супругу под домашний арест в комнате, обитой черной тканью, где она пребывала в одиночестве и раздумьях о своих грехах. По одной из версий, она через полгода вскроет себе вены, по другой – это сделают слуги по приказу графа. По третьей версии, ее смерть последует не так быстро, а через несколько лет. Но главное здесь то, что муж, убедившись, что она отныне королю неинтересна, решил наконец озаботиться своей поруганной честью. К тому же все преференции за это поругание им и семейством в целом были уже давно получены и благополучно освоены. Так что можно было подумать и о чести.

Хотя, вероятнее всего, дело и не приобрело такой жесткий контекст, поскольку официальной датой смерти графини считают 1537 г. Но поскольку она умерла в сравнительно молодом возрасте, вряд ли можно назвать ее жизнь рядом с мужем-рогоносцем легкой. А иногда до нее доносились и опосредованные чувства матери короля и его новой фаворитки. Так, графиня состояла в достаточно дружеской переписке с королем, но вдруг он начал требовать вернуть ему те драгоценности, которые он ей некогда дарил. Понятно, что за этим желанием стояли две недоброжелательницы Франсуазы, но все же требование короля пришло. Переживая еще одно предательство и очередное крушение надежд, графиня приказала расплавить все подарки короля и написала ему об этом. Король промолчал, то ли пристыженный, то ли удивленный, что так поступили вопреки его воле и с его подарками. Дружбы это не добавило. А ненависть и пренебрежение в доме не стало меньше. Единственный их с мужем ребенок, дочь, умерла давно. Больше детей не было. Как и семьи.

Графиня не понимала, зачем жить, воспоминаний больше не хватало, и она тихо угасла 42 лет от роду.

Тем временем король выдал свою новую фаворитку замуж за бедного и оттого покладистого аристократа Жана де Бросса, которому вернули владения, отобранные у его отца, а также отдали герцогства Шеврези, пожаловали герцогство Этамп. Поэтому отныне его официальной фавориткой была Анна, герцогиня д’Этамп. Она останется официальной фавориткой короля до самой его смерти в 1547 г. Но, в отличие от предшественницы, будет страстно и с удовольствием вникать в государственные дела, стараясь в них видеть и свой интерес, и интерес родни. Знавшие ее, часто называли герцогиню «белянкой белизны ослепительной», «самой красивой из ученых дам и самой ученой из красавиц». Что здесь правда, а что – комплимент, приправленный инстинктом самосохранения, сейчас судить сложно. Но то, что блондинка с утонченными чертами лица была красива – это факт. И критики не выносила – только восхищение и поклонение. Униженность тоже приветствовалась. Маргарита Ангулемская, сестра короля, писала по поводу отношений с фавориткой: «Главное – постарайтесь убедить ее в той любви, которую король Наваррский и я питаем к ней, и что, если бы можно было объяснить, как велика эта любовь, она бы согласилась, что никогда еще ни одно человеческое существо не было так любимо другим». Всем пренебрегающим подобным отношением грозило многое, но – ничего положительного. Ведь недаром, когда приехала объявленная жена короля Элеонора и должна была состояться ее коронация, то на балконе особняка, расположенного напротив собора, стояли Франциск и Анна. Стояли обнявшись, демострируя свои чувства и отношение к происходящему.

Но даже при такой плотности общения, когда даже застав свою Анну в постели с другим, король сделает вид, что это – не она сама, а ее горничная, поскольку расстаться с ней будет выше его сил, он будет находить время на иные пристрастия. Во всяком случае в истории останется имя Клод де Тури, фрейлины королевы и по совместительству фаворитки ее мужа-короля.

Замок Шамбор. Фрагмент картины П.Д. Мартена Младшего

Клод была урожденной Роган, одного из трех наиболее значительных баронских родов Бретани. Средневековым баронам де Роган приписывался девиз: «Королем быть не могу, до герцога не снисхожу, я – Роган». Ее отец Шарль де Роган был женат на дочери неаполитанского принца Сансеверино, которая принесла ему двух дочерей, Клод де Тури и Жаклин де Ротлен. Клод выйдет замуж за графа Жюльена де Клермон-Тоннер.

Недалеко от их владений король прикажет построить охотничью резиденцию – замок Шамбор, стены которого приказом Франциска I украшает герб его возлюбленной – графини Клод де Тури. Замок имел двойные винтовые лестницы – чтобы дамы, выходящие из опочивальни короля, не только не сталкивались с дамами, поднимающимися туда, но даже и не видели лиц друг друга.

Шамбор был роскошен, но мрачен. Здесь король окончательно убедится, что годы излишеств имеют свою цену и быстрее исчерпывают время твоей жизни. Он начал слабеть во всех отношениях. В пятьдесят выглядел настоящим стариком. И от тоски писал грустные стихи, не привычные для него («Подруги юных лет, куда исчезли вы…»). 31 марта 1547 г. король умрет, имея от роду 52 года. От него останется надпись на стене то ли головешкой, то ли куском упавшей с потолка штукатурки: «Любая женщина непостоянна».

И хотя она была старше д’Этамп на девять лет и дофин – не король, она чувствовала себя настолько уверенно, что позволяла себе простительную слабость – периодически портить настроение Екатерине, которой, чувствуя собственную неустойчивость, приходилось лавировать между этими двумя львицами и предпринимать перманентные жалобные и унизительные попытки демонстрации нежнейшей дружбы с ними обеими. И плюс постоянная, неотступная слежка за ней Дианы. Ведь Екатерина до сих пор не могла родить, и, естественно, что двор, не смея даже подумать о доминирующей вине здесь Генриха, всей своей тяжестью обрушился на Екатерину. Конечно, почти все прекрасно понимали, в чем дело – шила в мешке не утаишь, да и Диана, несмотря на многолетнюю нежность Генриха, детей от него не имела (а уж о ней, теще таких людей, каких мы называли, никто не мог сказать, что она бесплодна).

Но этикет есть этикет. Так что взойди сейчас Генрих на престол, он имел прекрасный повод для развода – ибо наследники монархов под особым попечением провидения, и церковь всегда шла навстречу монархам в подобном случае. С другой стороны, Диана своим умом дошла до афоризма, который папа Климент VII подарил своей родственнице. Поэтому, пожелай Екатерина воспользоваться данным способом прибавления королевского семейства, у ее мужа не осталось бы для возможного будущего развода единственного аргумента.

Так что Диане был, как наиболее вероятному кандидату в жены Генриха-короля, если паче чаяния он захочет поменять свою судьбу, прямой резон следить за нравственностью своей соперницы, ибо если бы это все же произошло, бастард стал бы наследником королей – аргумент, таким образом, не только личного, но и общественно-сословного характера. Дабы закончить линию о взаимоотношениях двух этих неординарных женщин – Екатерины и Дианы – заметим, что подобное положение дел с наследниками Генриха разрешилось в конце концов в наилучшем (для Франции, а уж как для жены и фаворитки – судить не нам) смысле: дофин решился на операцию, и у него с Екатериной родилось несколько детей.

Диана же, перевалившая к моменту бодрости своего долголетнего друга на пятый десяток не стала шокировать общество прибавлением в своей неполной семье. Хотя и ей досталась ее доля пирога, ибо она буквально пережила вторую молодость, получив от Генриха столь необходимые в подобном возрасте подтверждения его пылкой любви. В конце концов привыкаешь ко всему. Застарелая ненависть сродни ностальгии: кажется, лишись своего антипода, и чего-то не будет хватать. Во всяком случае и так – а не только всегдашней осторожностью, ставшей второй натурой, – можно объяснить ответ Екатерины, которой маршал Таванн, поверенный в ее делах, преданный ей, с апломбом предложил: «Хотите я отрежу вашей сопернице нос?» Разговор происходил уже в царствование мужа Медичи – Генриха II.

В принципе положение Екатерины было в достаточной степени прочным, маршал брал всю ответственность на себя, да и король вряд ли бы стал особенно страстно инкриминировать жене проступки собственных подданных – можно было в крайнем случае и откреститься, и даже выдержать временную опалу, зато с соперницей было бы покончено раз и навсегда. Но тем не менее Медичи отказалась: «Ведь сей поступок нанесет Вам вред». – «Я знаю об этом, и с радостью пожертвую собой, дабы угодить Вам». Поняв, что аргументы эгоизма не повлияют на Таванна, королеве пришлось прибегнуть к иным, более эфемерным, но все же, хоть и с большим трудом, она отговорила маршала от подобного доказательства его преданности ей. Разговор происходил после 1547 г. – с этого года до смерти Франциска I на французском престоле восседал Генрих II.

По его воцарении влияние Пуатье стало безраздельным. Тут свою роль сыграло и то, что Генрих оказал доверие коннетаблю герцогу Монморанси, которого с Дианой связывали близкие отношения (так что, может быть, доверие – следствие этих отношений). Но как бы там ни было, герцог, которого Франциск I завещал держать в немилости, был главнокомандующим всеми силами государства, что для феодальной эпохи весьма и весьма весомо. Кроме этого, Диана ловко воспользовалась проснувшимися мужскими силами своего царственного любовника – Екатерина, начиная с 1543 г., ежегодно рожала, Диана же от подобной чести уклонилась, и поэтому не было ничего удивительного, что король все время проводил с ней. Екатерине, полностью удаленной от государственных дел и почти полностью – от короля, оставалось только наблюдать за схватками придворных партий и демонстрировать свою любовь к Диане.

В отношении короля она неизменно играла роль покинутой, но тем не менее горячо любящей жены, которая, однако, не настаивает на выполнении мужем супружеских прав. Но тут Генрих был непреклонен – и кто возьмет на себя смелость отрицать, что здесь дело не обошлось без советов Дианы? Генрих слушал советы: дианины – всегда, екатеринины – иногда, в те редкие часы и минуты, когда они оставались наедине. Именно в эти редкие часы Екатерина говорила с мужем не о чувствах, не о сопернице в безумной надежде изменить ход событий, а о политике, посвящая его в хитросплетения флорентийского двора, исповедовавшего принцип «разделяй и властвуй» и стравливавшего знатнейших людей государства. Именно это, ради спокойствия трона, хотела внушить Екатерина мужу – необходимо его управлению.

Иначе вельможи, все как один процветающие при короле, могут и объединиться. А то, что в случае новой тенденции король объективно ослабит и роль своей фаворитки, Екатерина мужу считала возможным не говорить. Вода, говорят, камень точит. И, действительно, что-то западало в душу Генриха – свидетельством этому его гнев против Монморанси и попытки последнего угождать Екатерине. Вскоре королева начала новую интригу, решив вывести род герцогов Гизов из партии Дианы.

Но Гизы, как и Диана, были ревностными католиками, так что Екатерина, спокойно относившаяся к вопросам веры (этому способствовала традиционная утилитарно-политическая политика дома Медичи и то, что она посмотрела на Рим изнутри), в данном случае не могла придать их намечавшимся расхождениям остроту, которая бы явилась непременным следствием религиозной розни. Однако королева имела дело с достойной противницей – Диана в свою очередь начала заигрывать с Гизами, выдав дочь за герцога Омальского и – как ходили весьма упорные слухи – сдав крепость своей добродетели галантному кардиналу Лотарингскому. Но слухи эти не могли поколебать стойкой симпатии Генриха II. Как и попытки Екатерины найти Диане замену – учитывая ее возраст, королева не теряла надежду в конце концов встряхнуть мужа.

Так, в 1554 г., когда Диана, заболев, попросила короля временно не встречаться, Екатерина подставила мужу молодую красавицу – свою дальнюю родственницу мисс Флеминг. В данном случае король не стал спорить с супругой, и в положенное время у мисс родился незаконный сын Генрих Валуа, граф Ангулемский, великий приор Франции. Правда, данное мимолетное увлечение не поколебало его симпатии к Диане, которая простила ему эту маленькую шалость, ибо, как умная женщина, знала, что надо уметь прощать. Бальзак в резюме к этому случаю риторически вопрошает: «…с какой же стороны такая попытка характеризует Екатерину? Что это: любовь к власти или любовь к мужу? Пусть женщины решают». А мы присоединимся к классику – ему видней. Генрих остался верен Пуатье до самого конца – в ее цветах: белое с черным (черный цвет – это знак траура, который Диана всю жизнь носила по мужу – де Брезэ) он вышел на бой на копьях с графом Монтгомери.

Екатерина отговаривала его от поединка, граф отказывался от опасной чести, но король настоял – он же был в цветах своей дамы! В сшибке граф перебил королевское копье и обломок его попал Генриху в глаз. Он умер через одиннадцать дней, запретив преследовать своего невольного убийцу. Вскоре Диана, понимая, что надо предпринимать шаги к сближению, ибо теперь она лишилась своей главной опоры, предложила свой замок Шенонсо с прилегающими землями. Этот замок в свою очередь умолили ее принять в год восшествия на престол Генриха II, уговорили, дабы она простила эпиграммы, написанные на нее в 1537 г. и озаглавленные «На Пуатье, старую придворную даму». Там были фразы типа «Никакая дичь не прельстится намалеванною приманкой» – после того как ее же обличали в предыдущих строках, что она красится, покупает себе волосы и зубы. И далее поэт добавлял: «Но если даже ты купишь себе главное, что составляет прелесть женщины – то ты не добьешься от твоего любовника того, чего он хочет, ведь для этого надо быть живой, а не мертвой».

Эпиграммы шли из рядов партии герцогини д’Этамп, но и Екатерина читала их с удовольствием. Наверное и Диана, и королева вспоминали об этом, когда возник вопрос с Шенонсо. Но все же Екатерина решила не отступать от своей роли любящей жены и поэтому в присутствии свидетелей заявила: «Я не могу позабыть (вот это правда! – Примеч. авт.), что она была отрадой моего дорогого Генриха, мне стыдно принимать от нее что-нибудь даром, я дам ей взамен другое поместье и предлагаю ей Шомон-Сюр-Луар». Обмен состоялся. Диана уехала в свои владения, где прожила еще несколько лет (она умерла в 1566 г.), сохраня все свое состояние. Екатерина ее не преследовала: она была политиком и понимала, что Пуатье более не опасна, поддаваться же в политике эмоциям – непозволительная роскошь. Хотя, будь ее воля, этот единственный акт эмоциональной разрядки она бы совершила, но в том-то и дело, что воли не было.

Когда умер муж и на престол вступил ее первенец шестнадцатилетний Франциск II, она думала, что теперь-то пришло ее время: королевство будет жить ее волей. Но она ошиблась. Ее сын, болезненный и – скажем мягко – не отличавшийся высочайшим интеллектом юноша, которого друзья называли «roisansvices», а враги – «roisansvertu», словом, не самый удачный первый опыт Екатерины и Генриха, был слишком слаб, чтобы, слушаясь лишь мать, действовать наперекор всем остальным.

Король, таким образом, был слаб – стало быть сильны были его подданные. Действительно, к этому времени семейство герцогов Гизов, потомков Карла Великого – проклятие и ужас французских королей на ближайшие десятилетия – усилились настолько, что король в их руках был подобен кукле из воска. Герцог Гиз командовал армиями, кардинал Лотарингский заведовал администрацией и финансами. В их же руках была и церковь. Екатерина, продолжая играть старую партию близости к Гизам, решила усилиться за счет поддержки Бурбонского дома – родственников, хоть и далекой, правящей династии Валуа.

Франциск II. Художник Ф. Клуэ

Она выбрала – еще при жизни мужа – для этой цели Франсуа Вандома, видама Шартрского. Вполне вероятно, что поначалу здесь был даже не политический расчет, а инстинктивное движение души, ибо Франсуа в дни правления Дианы де Пуатье жестоко оскорбил фаворитку, отказавшись взять в жены ее дочь, которую любящая мать позднее пристроила за герцога Омальского. Диана, мечтавшая породниться с королевским домом, так и не простила Вандому сего кульбита, зато видам приобрел в лице королевы верного союзника. Потом вступили в дело политические расчеты, а затем – и любовь.

И, опять же, поначалу это могло быть сознательным кокетством – дабы хоть таким образом привлечь к себе совсем угаснувшее внимание мужа, но Генрих II был непробиваем, и тогда из ненависти к супругу родилась любовь. По общим уверениям видам после смерти короля стал любовником Екатерины. Она, приблизив его к себе, попыталась вместе с ним совершить нечто вроде малого дворцового переворота, убрав Гизов. Но те были сильны и, узнав о подобных прожектах, вырвали у королевы приказ – заключить Вандома в Бастилию. Тот просидел несколько месяцев в тюрьме, наконец был выпущен и в тот же день умер – умерла первая и единственная любовь королевы, холодной и властной женщины, для которой отныне осталась одна страсть – политика и интрига.

Что касается смерти видама, то многие – даже почти все – были уверены, что Екатерина, поняв, что ее любовь не имеет политического будущего, сама приказала отравить Вандома, дабы все бывшее между ними осталось навеки в тайне. Параллельно с этим подняли голову протестанты – родственник Вандома Антоний Бурбон, губернатор Гиени, Ангулема и Пуату и его брат принц Людовик I Конде, за которыми вырисовывалась мрачная фигура протестантского вождя адмирала Колиньи, все же решили дать бой Гизам. Их целью было вырвать Франциска из рук Лотарингского дома, а затем и низложить его. В этих условиях Екатерина приняла сторону Гизов. Заговор протестантов был раскрыт и гонения на них усилились. Католики вооружались.

В этот момент, в 1560 г., Франциск II умер. Власть перешла к другому сыну Екатерины Медичи, десятилетнему Карлу IX. Теперь ситуация немного изменилась, и регентство Екатерины приобрело более реальные черты. Казалось, тут-то и было бы можно отомстить Диане, но она была уже в прошлом, жизнь же шла с такими сюрпризами, что старые симпатии и антипатии выглядели милым, но уже безнадежно минувшим курьезом. Ибо сразу же после смерти одного сына она заставила написать другого – нынешнего короля – письмо парламенту, в котором Карл IX писал, что «в рассуждении его малолетства не будучи в состоянии управлять государством один, и вверяясь благоразумию и добродетелям матери своей, он убеждает ее принять на себя дела королевства, при мудрых вспомоществованиях короля Наваррского, почтенных и знаменитых особ, составлявших совет покойного короля».

Екатерина в этот момент начала поддерживать протестантов, ибо опасалась усиления Гизов – защитников католичества – которые могли вообще уничтожить королевскую власть. Этим она еще раз доказала, что для нее религиозные вопросы вполне подчинены вопросам политическим. Между тем пламя религиозной войны во Франции разгоралось. Идеи протестантов были очень схожи с воплощенными проектами Великой французской революции: обращение духовных имений в светские, изгнание, повышение цен, брак священников, переливка колоколов, введение народного ополчения. Доводы же их, приводимые ими в спорах с католиками, напоминали не только об этой революции, но и о другой – тоже великой, но совершившейся в октябре.

Не удовлетворяясь грабежами и поджогами, они взламывали церкви и монастыри, разбивали статуи угодников, сжигали мощи, раздирали ризы и употребляли их, равно как и церковные сосуды, отнюдь не по назначению, рылись в могилах, выбрасывая оттуда кости. Католики в свою очередь ответили жестокостями. Примирение становилось все менее возможным, противостояние – все более отчаянным. Борьба с переменным успехом шла до начала семидесятых годов. Екатерина лишь успевала следить, дабы противоборствующие силы-партии пребывали в равновесии, ибо не могла быть реальной третейской силой. Предшествующая жизнь выковала ее характер – холодность и скрытность были его доминантами, и лишь они позволяли королеве-правительнице усидеть на столь шатком сиденье, как трон. Книга Макиавелли была ее настольной книгой, его постулаты аморальности политики – ее символом веры. По всей стране она старалась держать шпионов, работающих не на дела веры, а лишь на нее.

Она возвела в систему перехват частной корреспонденции, что давало ей возможность действовать так, как ее научили жизнь и книги – действовать, не подвергая себя опасности, оставаясь внешне в стороне от собственных деяний; ослаблять противника, не употребляя силы, как действует хороший борец, используя мощь противостоящего ему же и во вред. Так же, как в политике внутренней, она действовала и в политике внешней: как для каждого реального политика, желающего стоять не на облаках, а на земле, она отвергала в делах межгосударственных принципы и мораль, оставляя лишь пользу и выгоду.

Правя от лица слабовольного и истеричного сына, Екатерина и на внешнеполитических подмостках пыталась играть третейскую роль, попеременно блокируясь то с протестантскими державами, то с католическими. В конце концов она сама запуталась в тенетах собственной хитрости – незадолго до знаменитой Варфоломеевской ночи, устав балансировать между враждующими религиозными группировками и опасаясь, что однажды чувство баланса изменит ей и это будет иметь фатальное следствие для всего королевского дома, она задалась химерической мыслью восстановить религиозное единство на основе примирения обоих вероисповеданий. Привыкшая мыслить реальными политическими категориями в противовес – как ей казалось – абстрактным религиозным, она в данном случае сама впала в грех догматизма, совершенно сбросив со счетов социальную психологию своих подданных, выражавшуюся ими в вопросах веры.

Гаспар де Колиньи.

Художник Я.А. Равестейн

Иными словами, несмотря на прошедшую незадолго до этого третью сессию Тридентского собора, сформулировавшего католические догматы и четко отделившего апостольскую церковь от любой разновидности протестантизма, она не теряла надежды соединить несоединенное. Применительно к Франции примирение вер могло вылиться либо в веротерпимость, либо в уничтожение одной из сторон. Екатерина сделала ставку на первое, что привело к усилению протестантов при дворе и особенно – их вождя адмирала Колиньи, члена Королевского совета. В этом противостоянии с идеями адмирала Екатерина придерживалась идеи, что упрочение религиозного мира во Франции возможно в случае выхода страны из векового конфликта военного противоборства стран с различным вероисповеданием, что позволило бы Франции – а стало быть и Валуа – претендовать уже с большим основанием на роль третьей силы в межгосударственных делах.

Колиньи же, отвергая этот путь, считал единственным условием прочности внутреннего мира, гарантирующего интересы протестантов, войну с Испанией – вне рамок векового конфликта, но тем не менее войну, объективно способствующую усилению протестантского лагеря. Этот план адмирала, несмотря на его тонкость в вопросах внутренней политики, страдал химеричностью с точки зрения политики внешней, ибо фактически обрекал Францию на войну с мощной Испанией безо всяких союзников. Пока король попеременно склонялся то к аргументации одной стороны, то другой, полным ходом шла подготовка основного действа, должного подтвердить вечный союз французских католиков и протестантов – брак между ближайшим сподвижником Колиньи, сыном Антония Бурбона, королем Генрихом Наваррским и сестрой Карла IX Маргаритой Валуа. Екатерина Медичи приложила множество сил, дабы брак этот состоялся. Она сама ездила к Генриху, где они приятно и весело побеседовали.

Ближе к концу разговора королева спросила с улыбкой: «Неужели после такого приятного знакомства должно быть ужасным распрям?» – «Не можно ли сражаться ныне, а завтра вместе смеяться?» – весело отвечал вопросом на вопрос Генрих. «Ах, государь, – рассудительно возразила Медичи, – сие легкомыслие свойственно мужчине. Но сердце женщины не предвидит с таким равнодушием столь великих бедствий». Ради этого брака она решилась на многое.

Испанский король Филипп II писал своему послу в Париже: «Дайте понять королеве, что, следуя этому курсу (потворства протестантам. – Примеч. авт.), ее сын потеряет свое королевство и лишится повиновения со стороны своих вассалов». Папа Пий V обращался к Карлу IX с посланием: «Наш долг повелевает никогда не соглашаться на этот союз, который мы рассматриваем как оскорбление для господа». Генералу ордена иезуитов было дано конфиденциальное поручение убедить потенциальную невесту – Маргариту – что если она выйдет замуж за Генриха, то пожертвует спасением души.

Если же она будет умницей, то Рим в этом случае обещал устроить ее брак с королем Португалии. Смерть Пия V не внесла перемен в позицию Рима, и тогда Екатерина решила помочь провидению. Так как разрешения на брак не было, да и быть не могло, то королева приказала изготовить фальшивое письмо французского посла в Риме, якобы извещавшее, что скоро ожидается присылка папой нужной бумаги. Кардинал Бурбон легко купился на нехитрый подлог – ему очень хотелось, чтобы его племянник женился на сестре короля. Без особого труда нашли и священника, готового произвести обряд венчания. Как женщина предусмотрительная, королева отдала приказ губернатору Лиона де Мандело задерживать всех курьеров, следующих из Италии и в Италию до 18 августа – т. е. до дня свадьбы.

Этот приказ снимал возможность неприятного сюрприза – получить письмо нового папы Григория XIII, запрещающего брак, и помешать папскому нунцию в Париже сообщить Григорию XIII о скором бракосочетании. Параллельно с форсированной подготовкой свадьбы королева вплотную была занята и организацией убийства адмирала, ибо убедилась, что сладкоречивый, умный, талантливый Колиньи успел полюбиться ее сыну. Война с Испанией становится все более решенным делом. Командование же войсками Карл IX намеревается передать адмиралу, сам же хочет поехать в армию научиться в боевых действиях у гугенота воинскому искусству. В любом случае, с точки зрения Екатерины, война была безумием, ибо, вероятнее всего, Франция проиграет, но если даже случится чудо и победа отвернется от Испании – вся слава достанется адмиралу, и он окончательно завоюет сердце короля, не оставив там места для нее, Екатерины.

Поэтому Колиньи должен умереть. Этому способствует и его беспечность – он уверен, что война неизбежна и Франции без него не обойтись, и общая эйфория гугенотов, видящих в браке Генриха и Маргариты прежде всего свою силу. Брак состоялся, через шесть дней Колиньи был тяжело ранен. Карл IX, бредящий военными подвигами и именно поэтому так торопившийся со свадьбой сестры, надеясь, что она развяжет ему руки в войне с Испанией, с недвусмысленной угрозой пообещал организаторам покушения жестокие кары. Он не знал, что за этим стоит его мать, и угрожал лидерам католической партии.

Угрозы шли из лагеря протестантов – его руководители намекали и на Гизов, и на Екатерину (кто попроще – на герцогов, кто мыслил тоньше и политичнее, тот видел в покушении прежде всего политические расхождения), массы рядовых протестантов угрожали всем католикам без разбора. В этой ситуации Екатерина приняла единственно правильное решение – организовать всеобщую резню протестантов. Тем самым она покрывала меньшее преступление большим, обрубая концы, и имела неплохой шанс примирить вероисповедания путем задействования второго варианта решения вопроса, т. е. уничтожение одной из противодействующих сторон. Вожди католиков согласились на этот план мгновенно и с восторгом. Они ручались за энтузиазм своих подчиненных, но Екатерина торопила их – мог и адмирал выздороветь, и концы нити сыскаться, но она не требовала невозможного и предлагала отвести на подготовку хотя бы несколько дней. Гизы не обещали ей их – энтузиазм после покушения на адмирала в их стане был всеобщим, курьеры в ряд городов уже посланы – важно и опередить протестантов, которые также начинают задумываться об ответной акции. Бойня начнется завтра – в ночь с 23 на 24-е. Услышав эти речи, королева вздохнула с облегчением.

Она, опасаясь подозрительности Гизов, которая может дать всплески гениального прозрения, дала им искренний совет – подготовиться не торопясь. Снахрапу такое дело не провернешь. Но и главы католической партии были правы, желая упредить противника. Здесь уже воля отдельных людей переставала играть доминирующую роль. Екатерина сделала свое дело – столкнула камень с горы, теперь ничто не в силах остановить камнепад. За грохотом каменной лавины к тому же не будет слышно тихих мыслей королевы, благословляющей торопящихся, ибо в этом случае Гизам не придет в голову мысль, что королева, организуя покушение на Колиньи, надеялась на ответный ход протестантов. Тогда бы одним ударом она могла ликвидировать головку обеих партий и стать сильным арбитром между их спорами. Но ее сын и непонятная медлительность гугенотов, которые пока только угрожающе вопили и шушукались по углам, заставили ее начать разыгрывать иной пасьянс.

Торопливость же католиков оставляла надежду, что они не смогут пройтись сплошной железной метлой по всей Франции, и гугеноты, хоть и в меньшем количестве, будут все же играть роль противовеса амбициям Гизов. Так все и случилось, как она задумывала. Избиение протестантов в Париже и ряде провинциальных городов сняло вопрос об инициаторах покушения на адмирала – теперь сам народ расправился с ним. Вопрос о войне с Испанией отпал сам собой. Генрих Гиз, признанный лидер католической партии, мог бы стать некоронованным владыкой Парижа раз и навсегда.

Он и стал им, но не навсегда – Екатерина упросила сына помиловать Генриха Наваррского и принца Генриха де Конде: противовес для будущего балансира не был уничтожен. Впереди были возможны новые варианты. Но из происшедшего желательно выкачать максимальную пользу – и Екатерина пишет Филиппу II, что меры, принятые ее сыном (она – щедрая мать и всю славу отдает любимому чаду) в Варфоломеевскую ночь, усилят «дружбу, связывающую две короны». Она даже повела разговор о возможном браке своего любимца – сына Генриха Анжуйского – на дочери Филиппа II.

Карл IX берет на себя ответственность за избиение гугенотов во время Варфоломеевской ночи. Художник Дж. Вазари

На этот раз подобное не возбранялось, ибо Филипп, принимая французского посла и услышав новость, разразился радостным смехом и не скрыл от посла своего «большого удовольствия». Казалось, что все кончилось к удовольствию дома Валуа, и теперь Екатерина может пожинать плоды своих предвосхищений. Однако, помимо непрограммируемых эскапад католиков и гугенотов – а поступки фанатиков человеку, рационально мыслящему, не всегда можно предугадать, – беспокойство королеве стал доставлять ее сын король Карл IX. С все возрастающими удивлением и тревогой Екатерина стала замечать, что все ее уроки по искусству управления державой, оказывается, пропали втуне, и Карл IX позволил пустить в своей душе корни чувству, гибельному для правителя – раскаянию. А ведь она сколько раз ему говорила, что, раз свершив что-либо, монарх не может предаваться бесцельным сожалениям, ибо тем самым он демонстрирует своим подданным собственную слабость, слабые же монархи могут и не усидеть на горних вершинах трона. Король начал оказывать знаки милости гугенотам – и здесь королева-мать его одобряла, ибо это было удерживающим фактором для амбиций Гизов, но Карл IX делал это искренне, обещая искупить и загладить свою вину.

А это допустить было никак нельзя: король не может быть виноватым перед своими подданными. Кроме того, Карл начал выражать вслух недовольство Екатериной и своим братом Генрихом Анжуйским, который был также в чине главных подготовителей Варфоломеевской ночи. В речах короля все явственнее зазвучали угрозы по отношению к матери и брату, заявления о необходимости переосмысления многих положений политики государства, которые закладывались самой королевой. И тогда она решилась – пример видама Шартрского всегда был перед ее глазами. К тому же восприемником Карла мог стать ее самый любимый сын – Генрих Анжуйский, недавно ставший польским королем. Екатерина решилась – и король вскоре неизлечимо заболел.

Умирая, он вызвал к себе Генриха Наваррского и выразил ему свое раскаяние за все совершенное в ночь Св. Варфоломея. Так что Екатерине оставалось лишь гадать: то ли болезнь подтолкнула его на раскаяние, то ли она удержала его от более решительных шагов. На престол Франции вступил новый король – Генрих III. В его правление Екатерина по-прежнему была на вершине пирамиды власти – сын полностью подчинялся ее влиянию. Вместе с ней он пережил четыре религиозные войны и был свидетелем разорения страны, разгула анархии. Екатерина изо всех сил пыталась этому противодействовать, ее политика уже стала устаревать – требовались новые подходы, королева же, столь долго пребывавшая у кормила власти, не могла этого понять, свято веря, что то, что было хорошо когда-то, не может быть плохо теперь. Екатерина лично пыталась наводить мосты, разъезжая между представителями противоборствующих партий. Как-то раз в ходе таких разъездов она спросила у Генриха Наваррского: «Принесут ли какой-нибудь плод труды, мною предпринимаемые для одного только покоя?» – «Милостивая государыня, – отвечал Генрих, – не я мешаю вам почивать на вашей постели, но вы не даете мне заснуть на моей. Труды, которые вы предприемлете, для вас приятны и служат вам нишей. Покой есть величайший неприятель Вашей жизни». Генрих совершенно точно подметил теперешнюю доминанту личности королевы – чувство реальности начинало иногда изменять ей, и она имитацию дела и суету вокруг него принимала за непосредственное дело.

Генрих Наваррский.

Художник Ф. Пурбус Младший

Но так было еще далеко не всегда. В большем числе случаев, признаем, она была еще на высоте. Именно в это время она почувствовала склонность к чувственности, господствовавшей в обществе. Естественно, не к личным ощущениям и испытаниям, а к страстно-холодному интересу к шалостям других. Она позволяла у себя в окружении предаваться прелестям Амура. Так, поэт Филипп Депорт прямо в покоях королевы сделал ее фрейлине Луизе де Лопиталь-Витри дочку. Будущий маршал д’Эстре, который, как говорили, переспал со всеми шестью своими сестрами, как-то, обидевшись на то, что Екатерина, поскольку его дед был гугенотом, не дает ему никакой должности, велел передать ей, что для его… и для его чести религия безразлична. И сошло.

Она дает праздник, «на котором прекраснейшие и честнейшие женщины двора, полунагие и с растрепанными волосами, как новобрачные, были употреблены на услугу». Она старела – разум понемногу начинал отказывать. Так, Екатерина потратила много сил, желая сделать своего сына Франсуа королем Алжира. Для этого она отправила посланника к султану с просьбой отдать Алжир. Кроме этого, предполагалось к Алжиру в дальнейшем присоединить Сардинию, получив ее от Испании в замен Наварры. Королю же Наваррскому в вознаграждение за Наварру предназначали другие владения во Франции. Из плана этого ничего не случилось, да и герцог Франсуа скоро умер. А спустя некоторое время в один год (1589) умерла Екатерина и ее сын, последний представитель династии Валуа – король Генрих III.

И на французский престол вступил Генрих Наваррский – король Франции Генрих IV. Весьма удивительно, что последние короли Валуа, слишком часто менявшие друг друга на троне, умудрились собирать вокруг себя цветник из роскошных дам, навсегда попавших в анналы истории и создававшие бесконечные любовные геометрические фигуры, в которые были включены и властители. Дамы, буквально провоцировавшие любовные драмы и любовные приключения на грани и за гранью фола.

Одной из этих женщин, без сомнения, была и жена старшего сына Генриха II Мария Стюарт, королева Шотландии, женщина весьма симпатичная, страдалица, которая – ни для кого не было секретом – умела награждать своих поклонников и помощников весьма щедро. Блондинка с волосами рыжеватого оттенка, с хорошей фигуркой, умными карими глазами, правильными чертами лица, с хорошим характером, веселая, изящная. И – страдающая, притесняемая, ждущая помощи и поддержки…

Отец Марии Яков V Стюарт взошел на престол, когда ему было от роду два года, ибо Яков IV, его отец и король Шотландии, пал вместе с цветом своей страны на поле брани при Флорене (что во Франции). Он оказался втянутым в эту войну английским королем Генрихом VIII – братом своей жены Маргариты. Малый возраст монарха никогда не способствует укреплению государства: в годы взросления Якова V наиболее знатные кланы-фамилии Шотландии оспаривали друг у друга власть с такой яростью, что кровавые столкновения стали привычными даже на улицах Эдинбурга, столицы королевства. Но, повзрослев, молодой король сделал много более, чем его предшественники, для укрепления королевской власти в стране. Издавна знатные фамилии в Шотландии, опираясь еще, по сути, на родовые связи с кланами, чувствовали себя весьма независимо от верховной власти. Этому способствовала и география страны: каждый из родовитых феодалов всегда имел возможность отсидеться от царственного гнева в недоступных горах.

Яков V решил положить этому хоть какой-то предел. Во многом ему это удалось, но тут вмешался рок в лице Генриха VIII. В это время он уже во всю боролся с католичеством и предложил королю соседнего с ним государства присоединиться к нему. Яков V, видя в католической церкви силу, сдерживающую не в меру ретивое его дворянство, отказался, тем самым сделав Англию своим врагом. Однако природа не терпит пустоты – если ты отталкиваешь одно, значит, должен притягивать другое, так что шотландский король переориентировался на Францию. В 1537 г. он женится на Магдалине, дочери Франциска I, короля Франции.

Брак не был долгим и счастливым – молодая королева умирает после нескольких месяцев замужества, и тогда Яков женится вторично – на вдове герцога Лонгвиля Марии Лотарингской, сестре герцога Франсуа де Гиза, будущей матери Марии Стюарт. Укрепив тылы, Яков V почувствовал в себе силы разобраться наконец раз и навсегда с чересчур независимым дворянством своей страны. Эта борьба происходила под предлогом борьбы с протестантской ересью (с которой по аналогичным причинам будет вынуждена бороться его дочь). Строгость законов касалась – и зачастую в первую очередь – дворян, многие из которых начали действительно брать пример со своих южных соседей.

Яков V. Художник К. де Лион

Так что королевским репрессиям не было конца. Вдобавок Генрих VIII, озабоченный несением своих прогрессивных идей в массы, объявил Шотландии войну – дабы его мысли более верно дошли до сердец шотландцев. Яков V начал собирать армию против захватчиков, но дворянство, озабоченное перспективами усиления его власти в случае удачной войны, отказало в своей поддержке королю. Десять тысяч шотландцев в результате – дабы уязвить короля – обратились в бегство от пятитысячного английского войска.

Это действительно настолько поразило короля в глубине души, по монархической привычке считавшего, что есть моменты, когда сюзерен и народ едины, и не ожидавший, что ненависть к нему столь сильна и единодушна, что он заболел лихорадкой и умер 14 декабря 1542 г. Перед смертью он сказал слова, которые стали пророческими. Но лишь частично: за несколько дней до смерти он узнал, что у него появилась дочь. Тогда и вырвались у больного короля горькие слова: «женщиной привнесена шотландская корона в дом Стюартов, с женщиной и погибнет». Речь здесь шла о внучке Роберта Брюса, основателя Шотландского королевства, первой Стюарт, носившей королевский титул. Теперь, как казалось умирающему королю, приходил конец королевскому дому Стюартов.

Он не мог знать о тяготах судьбы и жизни своей дочери, но он их предвидел. Как не мог знать и о том, что Стюартам еще предстоит – хоть и не надолго – взойти и на английский престол. Его уже это переставало интересовать. Все земные заботы и тяготы он оставлял своей вдове, искренне радуясь, что ей есть куда бежать с его негостеприимной родины. Ибо хоть на троне Шотландии впервые оказалась женщина, девочка нескольких дней от роду, но, однако, ее возраст служил начальным напоминанием, что пять ее предшественников Стюартов также приходили к власти в нежном возрасте в результате гибели их родителей в битвах или от руки заговорщиков. Пять детей на троне расшатали его, ибо группировки, пользуясь слабостью монархов, бились насмерть.

Так что Марии досталось воистину трудное наследство. Драка развернулась сразу же по смерти Якова V – за регентство и опеку над малолетней королевой. Победу одержал Джеймс Гамильтон, граф Аранский, бывший одним из лидеров знати и одновременно – ближайшим наследником короны. Весьма опасное сочетание. Католическая церковь и вдовствующая королева оттеснялись Гамильтоном, опирающимся на Англию, быстро и открыто. Активизировался Генрих VIII. Активизировался настолько, что потребовал, по сути, временную отдачу Шотландии под секвестр Англии. Данная перспектива не могла понравиться шотландцам, веками боровшимся с Англией за свою независимость. Не могла она понравиться и графу Арану, ибо следствием этого было ослабление и лично его власти. В результате он начинает сближение с уже не опасными для него теперь королевой-вдовой и главой католической церкви кардиналом Битоном.

И далее – сближение с Францией, с которой от имени молодой королевы (Мария Стюарт была коронована 9 сентября 1543 г. в Штёрлинге) подтвердили новым трактатом все старые договора – еще со времен Роберта Брюса. Следствием данного трактата стала война, объявленная Генрихом VIII. В ответ шотландцы, среди которых приверженцы Англии с каждым днем уменьшались, призвали французов. Дело кончилось ничем – Генрих VIII умер, но лорд-протектор его сына Эдуарда герцог Соммерсет оказался более удачливым полководцем, хотя столь же неудачливым – в отношении Шотландии – политиком. Его войска разгромили шотландцев и утвердились во всей южной части страны.

Мария Стюарт и Франциск II.

Неизвестный художник

Тогда-то королева-мать и решила предложить руку маленькой Марии цветущей Франции. Французский король Генрих II быстро согласился на брак французского дофина с королевой Шотландии. Согласие было подкреплено флотом и десантом, должными показать подданным Марии Стюарт, что с этим браком они приобретают сильных защитников. Соммерсет, чувствуя, что, уступив сейчас молодую королеву, он потеряет навсегда и ее, и Шотландию, направил флот, имевший приказ перехватить Марию, когда ее повезут во Францию. Но французский адмирал Вильганьон оказался хитрее – и, как следствие, 7 августа 1548 г. французская эскадра покинула западный берег Шотландии, а 13 августа вошла в Брест. Отныне для Марии начинались самые светлые ее годы, которые она будет в дальнейшем со слезами не раз вспоминать. Французский двор в то время по праву считался одним из изысканнейших, богатейших и образованнейших. При нем весьма радушный прием находили науки и искусства. Предшественник Генриха II Франциск I был меценатом: литература была под его особым покровительством – так что Мария Стюарт свои первые поэтические опыты производила под руководством Ронсара. Прием, оказанный Марии во Франции, не мог быть лучшим.

Генрих II принял ее как дочь, она получала содержание, соответствующее ее сану, и воспитывалась вместе с королевскими детьми. Одновременно усиливалась ее позиция и в Шотландии – при поддержке французских войск англичане были разбиты и их поражения закрепились булонским миром 24 марта 1550 г. Вдовствующая королева тем временем добивалась регентства над дочерью, что ей и удалось весной 1554 г., когда граф Аран был вынужден передать ей эти права. Но этот пик одновременно стал и началом заката. Пока Мария Лотарингская шла к своей цели, она умела всем быть любезной и угодной. Теперь же, достигнув желаемого, она почему-то решила, что данный status quo вечен и можно уже не прилагать никаких усилий к его сохранению. В ходе борьбы она много льстила и раздавала обещаний шотландской знати.

Теперь же, забыв, по сути, об этих своих посулах, она начала раздавать важнейшие должности французам, что не могло понравиться шотландской аристократии, естественно, не желавшей, чтобы ей управляли иностранцы. Однако пока данный антагонизм не выплескивался еще наружу. Он был в потенции, он ждал своего часа. Пока же регентша сдерживала себя – она ждала брака дочери с дофином. А шотландское дворянство было вынуждено ждать по другим соображениям (которые также учитывались Марией Лотарингской): на английский трон села ее тезка Мария Тюдор, вышедшая замуж за Филиппа II.

В результате этого изменилась геополитическая ситуация: рьяная католичка Тюдор могла опираться в своих действиях на мощь католической Испании. Регентша Шотландии, проводившая в стране политику веротерпимости, с удовлетворением видела, как она начинает приносить свои плоды: ее протестантская знать потянулась к ней, видя в ней единственную надежду, а шотландцы-католики видели в ней знамя национальной независимости, на которую могла покушаться непримиримая Мария Тюдор. Словом, пока все играло на руку матери Марии Стюарт. Все способствовало укреплению ее позиций и усилению позиции ее дочери при французском дворе, ибо Генриха II, так же как и шотландцев, не радовала ситуация альянса Англии и Испании, и он искал себе союзников.

А тут союзник был уже под боком. Можно сказать, рос на глазах – и на глазах расцветал. Кардинал Лотарингский, дядя Марии Стюарт, писал своей сестре: «Ваша дочь так развилась и развивается еще каждый день в величии, мудрости и добродетелях, что совершеннее ее во всем прекрасном и благородном невозможно и быть, и теперь ничего подобного вы не встретите в нашем государстве, ни между аристократками, ни между девушками низшего и среднего классов, какие только находятся в нем. Я должен сообщить вам также, мадам, что король очень любит ее и всегда находит час времени для беседы с ней, а она умеет занять его разговором о прекрасных и разумных предметах так, как этого не сумела бы сделать иная двадцатипятилетняя женщина… Уверяю вас, мадам, что никто не может быть прекраснее и благороднее королевы, дочери вашей; она совершенно управляет королем и королевой». Действительно, кроме поэтических опытов, Мария практиковалась и в философии – во всяком случае, есть описание того, как в 13 лет она произнесла речь на латинском языке перед королевской четой, в которой были философические пассажи, может быть и не ею придуманные, но ею взятые из умных книг. В 10 лет она удивляла всех зрелостью суждений в письмах к матери, суждений в делах политических. Этому способствовало ее живое увлечение историей, языками, ее проницательный и живой ум, много подмечающий у окружающих ее людей и позволяющий делать из этого правильные выводы, ее вкрадчивый и любезный характер, благодаря которому она умела завоевывать доверие людей, охотно делившихся с ней своими знаниями и жизненными наблюдениями. Словом, она была украшением двора и одним из главных призов европейской политики.

Мария Лотарингская.

Художник К. де Лион

Так что немудрено, что Генрих II, когда Марии исполнилось 14 лет, начал торопить ее брак со своим сыном. Брак состоялся 24 апреля 1558 г. Ему предшествовала напряженная дипломатическая возня вокруг будущих прав и обязанностей Медичи перед Францией. В конце концов она наподписывала кучу всяких обязательств, включая и особо тайные, в которых она полностью отдавала Шотландию в руки королям Франции. Первый опыт политического двурушничества и элементарной бесчестности был преподан юной королеве в преддверии одного из самых волнующих для любой девушки событий.

Может быть, поэтому он столь хорошо и усвоился, и в дальнейшем с успехом повторялся. Тем временем политика Марии Лотарингской начинала приносить в Шотландии свои плоды: уверенная теперь окончательно в своих силах, она полностью теперь опирается лишь на соотечественников, что не остается без выводов со стороны шотландцев – часть аристократии отказывается воевать с Англией на ее территории. А тут еще одно событие резко подорвало влияние регентши – умерла Мария Тюдор, и королевой стала Тюдор Елизавета. Что сразу же оттолкнуло от Марии Лотарингской дворян-протестантов. Но почему-то позволило сделать французскому двору вывод, что настал благоприятный момент побороться под стягом Марии Стюарт за английскую корону, ибо многие Елизавету признавали за незаконнорожденную.

И столь же многие нашептывали Генриху II совет заставить сына включить в свой герб и герб Англии, ибо единственная-де, кто может быть на троне Англии, – это его жена. Так завязался долголетний конфликт между Марией Стюарт и Елизаветой, кончившийся смертью одной из них. Они годами будут противостоять друг другу, каждая под стягом своей веры, но, по сути, они были весьма похожи друг на друга, ибо обе они (равно как и одновременно действовавшая с ними Екатерина Медичи) – религиозны по расчету, лишь используя фанатизм и оставляя его черни. То есть отягощенные властью, искалеченные ею, они даже дела совести воспринимали через призму властолюбивого прагматизма. Хотя все же скажем, что из всех троих Мария Стюарт была более всех женщиной.

Видно, поэтому она и проиграла, ибо политика не терпит чувств и эмоций, а признает лишь логику и расчет. Вот дурные примеры эмоций: Генрих II, желая потешить свою даму сердца Диану де Пуатье, принимает участие в турнире. Здесь его ранят, и он умрет 10 июля 1559 г. Теща нового короля Франциска II, обрадовавшись, совсем потеряет осторожность, что приведет к дальнейшему охлаждению шотландской знати.

Молодой король Франции, ослепленный властью и находясь под влиянием дядей жены – из Лотарингского дома – порекомендует жене взять титул королевы Англии и Ирландии. Мария Лотарингская, уверившись в своих силах, начала насаждать не только французские нравы, но и католичество. В ответ вспыхнуло восстание. Протестанты заняли Эдинбург и обратились за помощью к Елизавете, регентша – к Франции. Война началась. В ходе ее в июле 1560 г. скончалась Мария Лотарингская, предварительно пожелав поговорить с лидерами протестантов.

Те не отказали умирающей королеве в ее просьбе и доверились ее слову. Она завещала им мир. И, действительно, с ее смертью (т. к. ее дочь – королева Шотландии – находилась вне пределов государства) мир стал неизбежен: на условиях противников французской политики, ибо сторонников ее было мало, а самой Франции стало не до глобальных замыслов – здесь разгоралась гражданская война. Условия были жесткие – государственное управление, по сути, из монархического становилось аристократически-олигархическим, католицизм терпел крах.

Комиссары Елизаветы писали своей королеве: «Этот договор окончательно утвердил за вашим величеством покорение Шотландии, которого не достиг ни один из ваших предшественников, несмотря на множество одержанных ими побед; он передает в ваши руки сердца и преданность дворянства, которые принесут Англии даже более пользы, чем, сколько могли бы принести доходы короны». Марию Стюарт условия Эдинбургского трактата (фиксировавшего победу Елизаветы и протестантов) возмутили: «Мои шотландские подданные совершенно не исполняют своего долга. Я – их королева, они дают мне это название; но ведут себя не так, как прилично подданным. Я научу их покорности». Но это осталось лишь декларацией. Реальных сил подкрепить слова делом у нее не было: первый раунд остался за Елизаветой. Скоро на Марию обрушился новый удар, враз перевернувший всю ее жизнь – 5 декабря 1560 г. умирает ее муж, Франциск II. Влияние ее дядей упало; отделение французской короны от шотландской уничтожило общность интересов.

К тому же интересы Екатерины Медичи, стоявшей за Карлом IX, были совсем иными. А кроме всего, она не любила Стюарт и желала жить со всеми в мире – как внутри государства, так и вне его. А на восемнадцатилетнюю вдову, кроме горя, обрушилась и жизнь. Филипп II предложил ей руку своего сына дона Карлоса. Короли Швеции и Дании искали ее руки для себя. Елизавета через своего посланника выразила ей свое соболезнование и просила ратифицировать Эдинбургский трактат. Но Мария, все мысли которой сосредоточились на Шотландии, отказалась, хотя и смягчила отказ пожеланием жить с Елизаветой в дружбе: «Мы обе живем на одном острове, говорим одним языком, мы самые близкие между собой родственницы и обе – королевы». Она говорила, что живет с Елизаветой на одном острове, но жила пока во Франции. Шотландия, несмотря на то, что это было ее королевство, несмотря на детские воспоминания (а, может быть, как раз именно из-за них), страшила ее.

И хотя она решила ехать туда, но это было не чисто свободное решение: с одной стороны, долг монарха, с другой же… тонкое выживание ее Екатериной Медичи, желавшей быть единственной королевой при собственном дворе и наживать неприятности из-за нелюбимой снохи. Современники отмечали: «Она боится этого путешествия как смерти, и во сто раз лучше бы желала остаться простой вдовой во Франции, чем ехать царствовать в свою дикую страну». Тем временем шли переговоры о возвращении Стюарт на родину. Королева попросила охранную грамоту у Елизаветы для проезда через Англию. Но «ее величество, – писал лорд Сесил, – не желает притворяться с королевой шотландской и не пришлет ей грамоты до ратификации Эдинбургского трактата; но после ратификации она будет иметь не только свободный проезд, но всевозможные удобства и самый радушный прием». Свой гнев по подобному отказу Мария высказала английскому посланнику: «Милостивый государь, ничто меня так не огорчает, как то, что я забылась до такой степени, что просила у королевы, вашей государыни, милости, в которой не нуждаюсь». А затем прибавила: «Сообщите вашей повелительнице, что христианским государям и государствам покажутся страшными ее старания возбудить против меня моих подданных, и помешать мне вернуться в Шотландию теперь, когда я осталась вдовой. Я желаю только ее дружбы; я не поселяю раздоров в ее государстве, и ничего не ищу у ее подданных, хотя и знаю, что между ними есть такие, которые готовы принять предложения, если таковые будут им сделаны. Не все имеют одинаковые с нею чувства в религии и в других предметах. Королева, ваша государыня, говорит, что я молода и что мне недостает опытности; но я достаточно имею и лет, и опытности, чтобы вести себя дружески и честно в отношении моих родственников и союзников. Надеюсь, мое благоразумие никогда не изменит мне настолько, чтоб я забылась и говорила о ней иначе, нежели как следует о королеве и моей близкой родственнице». На следующий день королева еще раз обратилась с речью к английскому посланнику: «Надеюсь, что ветер будет мне благоприятствовать, и я не буду иметь необходимости приставать к берегам Англии; если же пристану, то буду в руках вашей королевы, и тогда она может делать со мной что ей угодно. Если она настолько жестока, что желает моей смерти, то пусть принесет меня в жертву: может быть, подобная участь будет для меня лучше жизни. Да исполнится воля Божия».

Дворянин, сопровождавший ее в Шотландию (отъезд состоялся 14 августа 1561 г. из Кале), так описал состояние Марии: «…Когда галеры вышли из порта, и поднялся маленький ветер, то были поставлены паруса… Положив обе руки на корму со стороны румпеля, она залилась крупными слезами, обращая свои прекрасные глаза к порту и к тому месту, от которого отправилась и, повторяя печальные слова: “Прощай, Франция!”… пока не настала ночь. Она отказалась от пищи и легла на палубе, где ей была приготовлена постель, потому что она не хотела сойти в каюту. Она приказала рулевому разбудить ее с рассветом, если еще будет виден берег Франции; судьба этому благоприятствовала: ветер упал, и на веслах мы мало подвинулись в эту ночь, так что утром еще был виден берег Франции. Рулевой не забыл ее приказания. Она поднялась на постели и опять стала смотреть на французский берег, пока могла, повторяя слова “Прощай, Франция! Кажется, я никогда больше тебя не увижу”». 19 августа ее эскадра вошла в Лейгский порт, где ее не ждали – был туман, и корабли вынырнули из него неожиданно для всех: но как только разнеслась весть о ее прибытии, как сбежалась толпа, приветствовавшая свою королеву радостными криками. Явились дворяне – дабы проводить ее в Эдинбург.

Мария Стюарт после возвращения в Шотландию.

Художник Ф. Клуэ

Ей и ее свите были предоставлены лошади – в основном маленькие горные иноходцы, увидя которых Мария «заплакала и говорила, что это не похоже на пышность, приготовления, великолепие и на превосходных верховых лошадей Франции». Вечером, уже в Эдинбурге, жители города и, следовательно, ее подданные пришли под окна ее дворца, дабы музыкой и пением выразить свою радость. Они играли на трехструнных скрипках, с гнусавым и резким звуком, пели протестантские псалмы, а королева с каждой минутой все явственнее чувствовала, что эти немузыкальные для ее слуха звуки, гимны чужой религии, бедность горожан и дворца, убогость лошадей и всего окружения – это и есть ее королевство, ее Шотландия, которой она призвана управлять и которой она управлять не хотела, ибо видела, что все здесь ей чуждо, страшно и нелюбимо.

Что все это не ее. Но, однако, дело было уже сделано: иного королевства никто ей давать не собирался, надо было обживаться в этом. Поначалу она решила ничего не ломать, не переиначивать, дабы сначала осмотреться и сделать выводы. В это время она опирается на своего сводного брата лорда Джеймса Стюарта, побочного сына Якова V и Маргарет Эрскин (в браке – леди Лохливен), ныне одного из лидеров протестантской партии. Она назначает его членом своего тайного совета и делает первым министром. Он – наряду с еще одним протестантским вождем государственным секретарем Летингтоном – сделался ближайшим советником королевы. Таким образом, католичка королева решила как-то притушить религиозное противостояние. «Я решила, – заявляла Мария, – не принуждать никого из моих подданных; но я должна желать того же относительно себя самой, и убеждена, что их не будут заставлять принуждать меня». Поэтому в ближайшее воскресенье по ее приезде в Эдинбург в дворцовой капелле была отслужена месса. Протестанты, недовольные «восстановлением идолов», толпой ринулись во двор королевского дворца, требуя смерти католических священников.

Но умный политик лорд Джеймс, предвидя это, в данном случае был на стороне королевы – он лично встал в дверях капеллы, давая возможность спокойно закончить службу. Однако это была лишь маленькая, частная победа королевы. Во всем же остальном господство протестантов было неоспоримым, так что Марии пришлось объявить в прокламациях народу, что никакие перемены не будут совершаться в установленной религии и что всякое действие, направленное к изменению ее форм, будет караться смертью. Она даже встретилась с Ноксом, духовным главой и главным проповедником протестантов, тем самым, который обидел Елизавету, написав, что женщинам нельзя править. Естественно, Мария тоже была не в восторге от данной сентенции, но постаралась это скрыть, заведя более общий разговор об обязанностях подданных.

На что непримиримый фанатик дал классический ответ, показавший Марии, что никакое примирение с подобными ему невозможно, и как бы предсказавший ей, католической королеве, будущую судьбу: «Государыня, если оставить идолослужение и склонять народ к почитанию Бога согласно Его откровению значит возбуждать подданных против государей, то меня нельзя оправдать, потому что я делал это; но если познание Бога и Его истинной веры приводит всех добрых подданных к искреннему повиновению государям, то кто может меня осуждать?» Нокс вызвал неудовольствие не только Марии, но и протестантской аристократии: ибо в большинстве это были люди религиозные по расчету, не одобрявшие крайностей фанатизма, если это было чревато политическими и финансовыми потерями. Ибо им было грех жаловаться сейчас на королеву: в тайном совете она дала перевес протестантам. Лорд Джеймс получил титул графа Мере и был, осыпаем милостями. Многим это не понравилось.

Составился заговор, на который Мария повелела обрушиться новому графу. Среди заговорщиков большинство оказалось католиками – как наиболее обиженными предшествующими конфискациями. Их нынешний разгром усилил протестантов и лично лорда Джеймса, отныне графа Мере, графа Мюррея, почти полновластного правителя Шотландии. Доверие и благоволение к нему Марии объяснялись не только родственными чувствами и верой в его надежность и преданность, но и тем, что граф предложил ей хитроумный план сближения с Елизаветой – для того, чтобы в дальнейшем наследовать английскую корону. Граф играл безошибочно – ибо главной его целью было, кроме личного преуспевания, поддержание тесных и добрых связей с Англией.

А при данном раскладе, когда Мария искала точки соприкосновения с Елизаветой, когда она по сути дела протежировала протестантской аристократии, этого было добиться не особенно сложно. Намечающееся сближение между королевами не произошло, ибо в дело, кроме политики, вмешалась и любовь. Не будем забывать, что королева была пагубно молода, пагубно для окружающих мужчин. И королева, имеющая свое королевство для мужчин, наблюдающих за ней издалека. И к тому же Марии было так одиноко. Она начинала понимать, что королеве трудней в одиночку сохранить королевство, труднее, чем на пару с мужем. Но начиналось все не с одиночества королевы, а с одиночества женщины. Она действительно была чертовски, царственно хороша, что спровоцировало одного из ее офицеров, капитана Генберна, на дерзкую неделикатность, наказание за которую он избегнул лишь бегством. Затем пришла очередь молодого французского поэта Шателара, бывшего всего на два года старше королевы. Он прибыл в ее свите из Парижа, писал ей стихи, на которые Мария со скуки тоже отвечала стихами. Затем он уехал во Францию, но вскоре, снедаемый страстью, вновь вернулся к своей королеве.

Та приняла его очень ласково – он напоминал ей ее вторую родину. Но поэт это понял несколько по-другому. К тому же он был допускаем в ее кабинет почти без ограничений, и королева даже иногда позволяла себе опираться о его плечо. Все это подвигло молодого француза на безрассудство: однажды вечером он прячется под кровать Марии. Его там нашли – и королева запретила бывать ему при дворе. Всего лишь. Это спровоцировало Шателара на новый подвиг: он вновь прячется через два дня в ее комнате. На этот раз напуганная Мария приказала его убить. Через два дня он был приговорен к смерти и по пути к эшафоту читал «Послание к смерти» своего друга Ронсара, где были такие слова: «Желание – есть мучение; желающий не бывает доволен, но мертвый – счастлив. Счастлив, кто ничего не желает более». На месте казни он поднял глаза к небу и сказал: «О, жестокая женщина!» По всей видимости, у этой истории мог бы быть более счастливый конец, если бы Шателар не уезжал во Францию, а сразу бы занялся вопросом одиночества монархии.

Когда же он вновь вернулся, то место было уже занято. Речь идет о Давиде Риччио, прибывшем в Шотландию в декабре 1562 г., имея от роду 28 лет, умение играть на музыкальных инструментах и должность камердинера савойского посланника графа Моретто. Вскоре граф возвратился в Пьемонт, а у королевы появился новый камер-лакей. Кроме игры на разных инструментах, он еще и пел басом, и поэтому через два года после своего появления он станет у Марии секретарем для иностранной корреспонденции. Как писал тосканский посланник, «он так хорошо исполнял эту должность, что большая часть государственных дел проходила через его руки. Он так благоразумно вел их, так хорошо оканчивал, что ее величество скоро очень полюбила его». Именно Риччио, ясно понимавший, что пик его карьеры, в общем-то, достигнут, что нельзя желать большего и что самое правильное – это закреплять достигнутое, был одним из организаторов нового замужества королевы. Замужество стояло на повестке дня.

Правда, теперь не в аспекте личного одиночества – его, слава Богу, нашлось, кому разделить, но оставалось внешнеполитическое реноме и необходимость иметь наследника для шотландского престола. Уже вскоре после смерти Франциска на Марию обрушились предложения о новом браке. Тогда она начала склоняться к дону Карлосу, хотя и слегка тронутому умом и беспощадно жестокому в буйстве, тем не менее наследнику самой обширной европейской империи.

Однако сначала Екатерина Медичи расстроила эти планы, а затем сам Филипп II по дипломатическим соображениям отказался от этого брака. Таким образом, дело пришло к тому, что Мария перестала думать о государях континента как потенциальных мужьях. Они все были ей перебраны и все отвергнуты – в основном из-за недовольства ее подданных и Елизаветы (лишь брак с Карлосом мог позволить ей закрыть глаза на подобное двойное недовольство – настолько это была сильная партия и настолько были ощутимы преимущества этого брака).

И поэтому Мария делает следующий ход: «Я решила выйти за кого-нибудь из жителей этого острова, о чем и католики, и протестанты меня настоятельно просили, грозя не допустить, чтобы я поступила иначе». Елизавета, торопясь воспользоваться подобным решением коронованной сестры, делает ей лестное предложение – предлагает в мужья своего любовника графа Лейстера. Мария с негодованием отвергла предложение, изложенное ей посланником Елизаветы: «Неужели вы думаете, г-н Рандольф, что для меня будет очень почетно до такой степени унизить свой сан? Разве королева, ваша государыня, поступает сообразно своему обещанию обращаться со мной, так как с сестрой или дочерью, советуя мне выйти за милорда Роберта, вступить в союз с ее подданным?» Вопрос, по сути, был риторическим, хотя и на него мог быть дан ответ, но вскоре появился иной претендент, кандидатуру которого многие подданные Марии поддержали с большим энтузиазмом: лорд Генрих Дарилей, граф Леннокс, из рода Стюартов. В свое время его отец бежал в Англию, где Генрих VIII выдал за него свою племянницу Маргариту Дуглас, дочь графа Ангуса и Маргариты Тюдор, вдовы Якова IV. Сейчас ему было 19 лет.

Мария Стюарт и Генрих, лорд Дарнли. Неизвестный художник

Он мог претендовать по праву рождения на шотландский и на английский престол, причем он был после Марии первым претендентом на трон в Эдинбурге. Он был молод собой, католик, не успел ни с кем особо поссориться и не заручиться особо чьей-либо поддержкой. Тем временем Елизавета по-прежнему протежировала Лейстеру, вернее не Лейстеру, а лорду Дедли. Это для того, чтобы возвысить своего протеже в глазах Марии, она делает его графом лейстерским и бароном Денбай. Во время церемонии Елизавета, обращаясь к шотландскому посланнику, сказала: «Я знаю, что этот молодой шолт, – она кивнула на первого принца крови лорда Дарилея, – вам больше нравится». Посланник отшутился: «Умная женщина не выберет такого мужа, хорошенького, тоненького, безбородого и больше похожего на женщину, чем на мужчину». Но Мария выбрала: Лейстер был бы ей интересен, если бы Елизавета назначила ее своей наследницей, но та на это не пошла, питая непреодолимое отвращение к мысли, чтобы назначить себе наследницу.

Поэтому у Марии остался один Дарилей. 29 июля 1565 г. состоялось бракосочетание. За день до этого Мария особой грамотой передала титул короля Дарилею. Тот был на вершине блаженства. Посланник Елизаветы писал: «Это уже не тот лорд Дарилей, которого мы знали прежде. Его речь дышит гордостью, так что его можно принять за повелителя всего мира. Он достиг всех почестей, которые женщина может оказать любимому мужчине. Королева не требует для самой себя тех знаков уважения, которые оказываются Дарилею, – она сосредоточила на нем все возможные достоинства и отличия; чтобы угодить королеве, надо в первую очередь угодить ему; вся ее воля, все ее желания заключаются в том, чтобы действовать и поступать сообразно желаниям лорда!» Следствием брака была и опала Мюррея, который слишком рьяно действовал в интересах Елизаветы и в силу логики обстоятельств дошел до открытого бунта против своей сестры и королевы. Но удача способствовала счастливой новобрачной – сторонники Мюррея не смогли поднять против нее страну, Елизавета, верная своему вероломному прагматизму, почти им не помогла, и недавний правитель Шотландии вместе со своими сподвижниками бежал в Англию, где был встречен весьма холодно, ибо его появление влекло за собой пока лишь политические осложнения и финансовые траты. Мария торжествовала во всем. Правда, брак не принес ей ожидаемого счастья.

Ее муж не был ее помощником в державных делах. Честолюбивый и пустой, вспыльчивый, трусоватый, без гибкости характера и просто не особенно умный. Так что Елизавета была права, пренебрежительно отзываясь о нем. Делами новый король заниматься не хотел. Зато он много пил, проводил много времени на охоте, стал нестерпимо груб, высокомерен и придирчив. Он постоянно приставал к Марии, дабы она разделила с ним брачную корону, т. е. уступила ему половину верховной власти, как она ему вначале обещала и чем обладал Франциск II. Но Мария этого не собиралась делать – не прошло еще и полгода после брака, как он стал вызывать у нее полную антипатию, и она по возможности старалась избегать его общения. Новый король сделал из этого определенный вывод: «Я узнал, – говорил он, – что этот презренный Давид (т. е. Риччио) обесчестил мое брачное ложе». За этими словами последовали дела – начал составляться заговор, о котором уже 13 февраля 1566 г. письменно извещали графа Лейстера: «…известно, наверное, что королева раскаивается в своем браке, что она ненавидит Дарилея и всех его родственников; я знаю также, как то и ему самому не безызвестно, что некто разделяет с ним благосклонность королевы; я знаю, что существует заговор, руководимый отцом и сыном, и имеющий целью овладеть короной против воли королевы; я знаю, что если предположение удастся, то Давиду перережут горло с согласия короля… Я узнал вещи более ужасные: умыслы против особы королевы; но думаю, что лучше сохранить их в тайне, чем писать о них господину секретарю (т. е. Сесилу). Я сообщаю об этом в настоящее время только вашей светлости». Вскоре о заговоре узнало множество народу – включая Елизавету, ибо заговор предусматривал опять лояльность Шотландии, о которой ныне забыла Мария, поверившая в свою звезду.

Заговор предусматривал возвращение Мюррея к власти (с ним также вошли в контакт), арест Марии, воцарение Дарилея, торжество протестантизма (нового короля это волновало мало). 9 марта 1566 г. заговорщики, предводительствуемые Дарилеем, ворвались в комнату Марии, бывшей на шестом месяце, где она обедала в окружении ряда близких лиц. Один из заговорщиков сказал о Риччио: «Он нанес величайшее и самое гнусное оскорбление чести вашего величества, королю, супругу вашему, дворянству и всему народу». Давид, поняв, что ему грозит, бросился к королеве: «Государыня, я погиб! Спаси мне жизнь, государыня, спаси мне жизнь!» Его вытащили из комнаты (Дарилей при этом держал жену) и тут же на лестнице закололи.

Мария, услышав его хрипы, обрушилась на мужа, тот обвинял ее в симпатиях к Давиду. Диалог завершился словами королевы: «Милорд, вы были виновником оскорбления, нанесенного мне, я не жена вам больше, и не успокоюсь до тех пор, пока ваше сердце не будет растерзано так же, как сегодня мое». Но эти слова она пока отложила в сердце: время им еще не пришло. Королева поняла, что лишь при помощи хитрости она вырвется из рук заговорщиков. И она пошла на нее. Ее слабость и покорность растрогали Дарилея, и он обещал ей помочь бежать: ибо она объяснила, что в этом заговоре лордов ему нет места, что его жизнь в такой же опасности, как и ее. Дарилей поверил – и в ночь с 11 на 12 марта помог жене бежать, составив ей компанию. На свободе она занялась разъединением сил заговорщиков: помирилась с теми, кто не участвовал непосредственно в убийстве (включая Мюррея) и начала преследовать убийц. Дарилею пришлось публично отречься от своего участия в заговоре – он должен был публично возмущаться против клеветы, которая осмеливалась «приписывать ему варварское убийство, совершенное в присутствии королевы и преступный арест благороднейшей особы ее величества». На некоторое время королева увлеченно предалась мести, но вскоре обстоятельства начали отвращать ее от этого.

У нее родился сын – Яков VI. И ее настигла новая любовь – любовь к тридцатилетнему Джеймсу Хенберну, четвертому графу Босуэлу, тому, кого она после бегства Мюррея начала приближать к себе, почувствовав в нем настоящего державного мужа: она утверждает его в наследственной должности великого адмирала Шотландии и назначает военным начальником западной границы и центра. Он был храбр, дерзок, честолюбив, имел мужественную наружность, любовь к удовольствиям, ум, рыцарство натуры, изящные манеры – все привлекало ее в нем, так что к концу лета 1566 г. он уже безоговорочно господствовал при дворе. В октябре он был ранен на юго-восточной границе в бою с местными лордами.

Получив известие об этом, королева, – пишут современники, – была встревожена до глубины души и не успокоилась до тех пор, пока не увидела лорда Ботвеля». Для этого ей пришлось проделать верхом около сорока миль в один день – 18 туда и 18 обратно. Подобное напряжение сил, страх за жизнь графа привели к болезни Марии. Выздоравливавший граф поспешил к ее ложу, и это послужило лучшим лекарством больной королеве: ибо каждый из них в течение нескольких дней был на грани жизни и смерти. Именно этот человек взялся избавить королеву от ее мужа. Последнее время Дарилея неохотно допускали до королевы. Когда же он услышал, что она разрешила убийцам Риччио вернуться в Шотландию, он испугался, ибо предал их.

Он уезжает в Глазго и там заболевает оспой. Переболев, он возвращается в столицу, но во дворце его не приняли, а, дабы он никого не заразил, поместили на окраине города, в уединенном здании. Здесь в ночь на 9 февраля 1567 г. по приказу Босуэла король был взорван с помощью мощного порохового заряда. Вскоре Босуэл стал третьим мужем Марии Стюарт, диктатором Шотландии с титулом герцога Оркнейского. Именно его безмерное честолюбие, не желавшее замечать никаких препятствий, его спокойная готовность пойти на все послужили поводом для нового мятежа лордов и низложения Марии. Он сумел сплотить против себя большинство знати, и поэтому его военные силы ни в коей мере не могли равняться объединенному войску мятежников. Это привело к тому, что 15 июня 1567 г. войско лордов сошлось на битву на полях Карберри-хилла с отрядом Босуэла, и лорды победили – слишком явно было неравенство сил.

Мария, бывшая рядом со своим любимым, сдалась в руки мятежников с условием, что ее мужу будет сохранена свобода. В дальнейшем Босуэл бежал из Шотландии и после множества перипетий умер в датской тюрьме. Жертва Марии была велика и доказывала ее любовь к мужу. Наверное, это была единственная ее настоящая любовь. Но он же послужил и главной причиной не только ее пленения, но и гибели в дальнейшем, ибо лордами был захвачен ларец с ее письмами Босуэлу, которые доказывали ее причастность к гибели мужа, лорда Дарилея. Она стала пленницей Лохливенского замка, откуда попыталась бежать.

Первый раз неудачно, а 2 мая 1568 г. – удачно. Она попыталась дать еще один бой за свои права и корону, но ее сторонники были не слишком многочисленны, военное счастье отвернулось от них, они потерпели поражение в битве при Ленгсайде, и королеве не остается другого пути, кроме как в Англию. Она надеялась на великодушие своей родственницы – Елизаветы, позабыв в суматохе столкновений с собственными вассалами о том, что многократно шла с ней на конфронтацию, так и не поняв основной черты характера Елизаветы – все подчиняющего себе властолюбия, из-за которого не оставалось места ничему иному, особенно тому, что, шло вразрез с ее державными амбициями. И вот королева Мария пишет к своей коронованной воспитательнице (по части и не всегда хорошего) к королеве Франции Екатерине Медичи.

Письмо будет подписано отчаянно многозначительно: «Тюрьма. 31 марта 1568 года. Ваша всепокорнейшая и нижайшая дочь Мария». Итак, само послание: «Милостивая Государыня! Теперь-то я узнала превратность здешней жизни и суету всех предприятий человеческих; узнала, что нет на свете ничего прочного, и человек рожден для несчастий. Давно ли я была на престоле, давно ли владела скипетром, счастием своих подданных и занималась благом государства. Судьба захотела сделать зло мне, и все переменилось; исчезло мое величие, сила, могущество и слава; лишилась я своего престола и скипетра, и несчастия, сопутствующие мне с самого рождения, снова отягчили голову мою. Вместо великолепных чертогов я обитаю в уединенной темнице, вместо убранств представляются мне пустые стены; вместо свободы, приличной королеве я не могу выйти из заключения; и место друзей заняли стражи: положение горестное, особливо для королевы – оно назначено преступникам и врагам человечества. Но какое учинила я зло, кому принесла я вред и чем заслужила такое наказание? Тем ли, что пеклась о своем государстве, никого не обижала и поступала во всем откровенно и честно? Где правосудие, которым хвалится Англия? Но в горести утешает надежда; она-то заставляет меня ожидать перемены участи и лучшего состояния. Вы всегда меня любили, помогали мне советами и клялись в дружбе ко мне, теперь настало время доказать Вам оную на самом деле. Прошу Вас сжалиться над несчастною Вам подобно, но угнетенною врагами, тронетесь моими бедствиями, моим состоянием, моими слезами. Христианину должно помогать ближним, особливо, когда есть к тому средства. Я уверена, что Вы можете спасти меня от рук варваров и смерти; Вашу просьбу уважут и вероятно исполнят. Утешительное письмо Ваше получила, податель оного теперь в заключении, и я не могу отблагодарить Вас за сию милость. Теперь я в таком состоянии, что не могу оказать ни малейшей Вам услуги, за мной строго во всем присматривают; теперь спят мои стражи, иначе бы я не писала так откровенно. Г-н Мора сказывал мне тихонько, что король сын Ваш заключил договор со своими подданными не подавать мне никакой помощи. Ваши слуги говорят то же, и они имеют великое сношение с адмиралом и принцем (т. е. руководителями французских протестантов-гугенотов адмиралом Колиньи и принцем Конде. – Примеч. авт.), однако же, я этому не верю; ибо кроме Бога я полагаю надежду на вас двух, о чем скажет Вам податель письма сего, которому прошу верить как мне самой. Если Вы пришлете войско, то вся Шотландия взбунтуется против Мортона. Более не смею писать и молю Бога, да сохранит Он Вас, под Святым Своим покровом». Воистину поэтика отчаяния. Сразу видно, что имелось, выплескиваясь из души.

И что пишущий человек действительно не лишен литературных способностей. Через три месяца – 26 июня этого же года – Мария Стюарт снова обращается к французскому царствующему дому. На этот раз к его главе – королю Карлу IX, который некогда засматривался на красавицу – жену своего старшего брата, казавшуюся ему в те далекие времена почти недостижимым идеалом. Теперь настали иные дни, и не красавица пишет своему безнадежному вздыхателю, а узница апеллирует к королю: «Милостивый государь и любезный братец! Против моего чаяния и надежды я вижу, что пристрастие английской королевы, по крайней мере, ее советников, долго будет держать меня в стенах сих. Вы всегда оказывали ко мне благосклонность, всегда исполняли мою просьбу, почему и осмеливаюсь просить Вас о моем избавлении; ибо одни Вы спасете несчастную, гонимую судьбой. Положение мое самое горестное, оно тронет всякого! Теперь я боюсь, чтоб меня не стали караулить еще строже прежнего, почему и не допустят меня уведомить Вас о моем бедствии. Я препоручила Дугласу, подателю письма сего рассказать Вам подробно о моей тюрьме и участи, и прошу Вас верить ему, как мне самой, ибо он мне доказал верность свою, избавив меня из рук врагов моих, подвергнув опасности жизнь свою и лишась чрез то своих родителей. Он желает до гроба служить мне, прожить некоторое время при дворе Вашем и дождаться помощи, которую Вы, верно, подадите несчастной. Прошу Вас, ибо я сама не в силах, наградить его за оказанную мне услугу и спасение моей жизни. Я отвечаю за его верность, ему нужно найти пропитание во Франции, ибо он хочет оставить Шотландию, если я не буду государыней оной. Итак, надеюсь, что скоро получу от Вас милость, и Вы не заставите меня посылать к Вам другого с такой же просьбой. Еще прошу Вас принять благосклонного Бетона и бедного г-на де Сетон, которого враги грозят умертвить. Монтморен уехал с Фламином, которому даны наставления и пропускной вид; особенно рекомендую его; он давно служит Вам и скажет все обо мне; почему я оканчиваю письмо мое, препоручаясь Вашим милостям и моля Бога, да подай Вам, государю моему брату, долгое здравие и счастливую жизнь». Это письмо, написанное впавшей в отчаяние (хотя еще и не окончательное) узницей, показательно не только характером ее взаимоотношений с королями Европы, отношений бедной, надоедливой и надоевшей родственницы, но еще и ее отношением к своим людям, тем, кто попал в орбиту ее жизни, кто стал служить ей.

И не за страх, а за совесть, не из-за корысти, а часто вопреки ей, – ибо Мария, в отличие от многих, никогда не забывала своих подданных-друзей, заботилась о них по мере сил, проявляя искреннее участие в их судьбе, за что они платили ей не менее искренней преданностью. Это письмо – одно из многих, написанных Марией в заключении. Ибо отныне ей уже не выйти из тюрьмы. Вернее, выйти, но по краткой дороге до эшафота. Так что остаются лишь письма и воспоминания о былом. Годы и годы идут в тюрьме. За ее стенами кипит жизнь. Здесь же все ужесточается и ужесточается режим содержания узницы, ужесточается контроль, дабы лишить ее всяких связей с миром и всяких надежд. Мария терпит долго – теперь она научилась терпеть и ждать. Чаша терпения плененной королевы наполнялась медленно, капля за каплей, год за годом.

Но вот переполнилась и она, и Мария пишет королеве Елизавете горькое письмо, в котором прямо называет вещи своими именами, воспроизводя всю многолетнюю историю их взаимоотношений (на календаре 28 ноября 1582 г.): «Милостивая государыня! Я узнала о последнем заговоре, сделанном в Шотландии против бедного моего сына, почему, страшась вредных от сего следствий, хочу остаток жизни моей употребить на то, чтобы прежде смерти освободить сердце мое от всех справедливых жалоб, открыть истину и оправдаться пред потомством, к стыду бесчеловечно поступавших со мной. Так как Вы намерения, планы, дела сих варваров всегда уважали больше, нежели мои справедливые доказательства и искренние поступки, то я прибегаю к живому Богу, единственному нашему судии, который непосредственно поставил суд над народом; Его призову в глубокой моей печали, да воздаст Вам на Страшном Суде Своем за грубые ваши поступки со мной, от него мы не скроем своих помышлений, хитрости и утехи светские не помогут нам: враги мои на некоторое время утаивают от людей свои предприятия, но пред Ним они вострепещут. Теперь вкратце я опишу Вам все дела Ваши и мои. Шпионы, посланные от Вашего имени в Шотландию, подговорили моих подданных взбунтоваться против меня; одним словом, по их наставлению государство мое начало приходить в упадок. Доказательством сему служит признание одного из Ваших подданных, который сам был в этом деле. Если бы я тогда с ним поступила по законам, то он после не возобновил бы своих гнусных предприятий против моего сына и не дал всем изменившим и взбунтовавшим моим подданным той помощи, которую они получили от Вас, и без этого подкрепления они не одержали бы победы и не могли бы так долго держаться. Каково бы терпеть, если бы не повиновались Вам свои подданные? Не взирая на сию горесть права мои некоторыми из приверженцев моих были переданы моему сыну тогда, когда он еще не в силах был пользоваться оными. Наконец от сына отдали их трем изменникам, которые со временем так лишат его, как и меня, достоинства и короны, если он будет им противоречить и Бог не поможет ему. Вышедши из Лохлевинской тюрьмы, приготовясь дать сражение бунтовщикам, я послала к Вам бриллиантовое кольцо в надежде, что Вы поможете мне войском. Одержав победу я желала повергнуться в Ваши объятия, но препятствовало тому великое расстояние между нами. Во чтоб ни стало я решилась увидеться с Вами; поехала, но на половине дороги бунтовщики остановили меня, окружили стражей и отвели в крепость, а потом в тюрьму, где теперь умираю, претерпев уже тысячи смертей. Вы переиначили все происходившее со мной и покойным герцогом Портфолкским, но я знаю, что он не делал ничего ко вреду Вашему и Вашего государства; он ни в чем не виноват, ибо трактат был подписан первыми чинами Вашего Совета, с уверением, что Вы признаете его удовлетворительным. Бунтовщики увидели, что запальчивость завела их далее, нежели как они воображали, и клевета их на меня обнаружилась, почему я решилась полному Собранию Ваших и моих депутатов объясниться о том публично. Но в то же время войска Ваши осадили Эдинбург и одного из начальников отравили ядом, а другого удавили. Не знаю должно ли за терпение платить худыми поступками, какие оказаны мне в продолжении 10 лет; меня так содержали, как прилично жить гораздо низшей меня, часто не доставало слуг для моих потребностей, запрещали иметь связь с государством и сыном, которого старались всегда поссорить со мной, чтобы тем ослабить наши предприятия, Вы скажете, что за три года пред сим мне позволено было видеться с ним, но задержание его в Штерлине под властью Мортона, а после свобода была отказом к сему свиданию. Прошедшим годом я начинала переговоры для утверждения хорошего и твердого мира с нами и двумя государствами на будущее время. За 10 лет пред сим были посланы от меня в Шатисворгс комиссары. Вам говорили о них французские и мои посланники; прошедшей зимой я сама всячески старалась начать это дело, но что вышло? Намерение мое было презрено, искренность моих поступков отвергнута, дела мои отложены до другого времени под предлогом недосуга и ежедневно начали поступать со мной хуже. Наконец терпение мое дошло до того, что враги мои подумали, будто теперь должно поступать со мной не как с арестанткой (какой по справедливости я не могу быть), но как с невольницей, которой жизнь и смерть зависят от их тиранства. Я не могу долее сносить сего и решилась под Вашим покровительством истребить врагов моих, чтоб остаток жизни моей провести в покое. Прошу уведомить меня обо всем, что Вам было донесено о моих поступках; рассмотрите отрешение иностранцев, принятых в Ирландию, выслушайте все на меня жалобы и позвольте мне самой защитить себя. Самые гнусные преступники, находящиеся в Ваших тюрьмах могут оправдаться, и всегда представляют их обвинителей и преступления. Для чего же не сделают сего со мной, с Вашей родственницей и законной наследницей Вашего престола? Или нет на меня свидетелей или не знают моих преступлений. Враги стараются поссорить меня с сыном; но тщетно они хотят огорчить меня сим и ошибаются. Теперь я не занимаюсь ничем мирским и ожидаю только царство Господа Бога, Который предуготовит мне лучшую жизнь за все мои прошедшие печали и несчастья и по власти Его смерть успокоит меня. Но об одном прошу Вас, не допустите, чтоб погубили сына моего беспрестанные хитрости и тайные пронырства, какие враги наши употребляют для произведения в действо своих требований. Теперь они вместе с нашими изменниками в Шотландии стараются всеми средствами ускорить падение оной, чему лучшим доказательством могут служить препоручения, данные Вашим депутатам, посланным в Шотландию и дела, производимые ими там без ведома Вашего, по ходатайству графа, моего соседа в Йорке. Милостивая государыня, какой закон не позволяет матери помогать сыну своему, коими паче не получать известия о его состоянии? Кто любит и печется о нем больше матери; кто ему помогает как не мать? Вы приняли сию сторону, взошли в сие дело, чем много обязали меня. Я просила у Вас позволения писать мне к сыну, но Вы не только не сказали где он живет, но велели содержать меня строже, чтобы я не получала от него никаких известий. Хотя бы и позволили мне недоверчивости с моей стороны. Поверьте, что я люблю Вас, и не имею причины на Вас жаловаться. Тюрьма почти сокрушила мое тело, оно не может существовать, если пробудет здесь еще несколько времени. У меня осталась одна душа, которую не может заключить никакая Ваша власть. Итак, дайте мне хоть немного насладиться здоровьем, которое теперь предпочитаю всем сокровищам мира. Не престану докучать сею просьбой, покуда не исполните ее и для того прошу открыть мне Ваше намерение. Я ждала два года, и теперь возобновляю требование, если Вы не хотите удовлетворить меня, по крайней мере, сжальтесь над бедной, которую болезни угнетают столько, как Вы не можете вообразить себе. Постарайтесь, чтоб меня содержали здесь лучше и не заставляйте меня прибегать к другим державам, ибо от Вас я хочу получить и счастие, и зло. Сделайте милость напишите о своем намерении или ко мне, или к посланнику французскому, ибо я не полагаюсь на слова и письма чина Шрусбери. Я писала недавно к Вашему Совету, хотя Вы мне и не позволили к нему, а к Вам относиться и тем распространять доверие и власть оного ко вреду моему. В последнем от него известии без Вашего намерения касательно до меня сказано очень худо. Где тут справедливость? Это заставляет меня думать, что некоторые из врагов моих в Вашем Совете отвратят других членов от участия в моих жалобах и доведут до того, что их товарищи помогут злым их намерениям в рассуждении моей жизни, но, если узнают дела их, то воспротивятся сему по своей честности и по долгу к Вам. Прошу Вас, чтобы в то время, когда я буду оставлять мир сей для утешения окружали меня некоторые почтенные духовные мужи для воспоминания того, к чему я готовлюсь и для совершенного приготовления по религии, которую я решилась исповедовать до смерти, это последний долг, от которого никакой смертный не может отказаться. Всем иностранным посланникам, так как прочие христианские короли Вы даете свободное отправление их веры; почему же не дозволить мне сего; я никогда не принуждала своих подданных делать противное их религии, хотя имела над ними полную власть и силу; если в теперешней крайности лишите меня сего, то вы поступите очень несправедливо. Какая вам будет польза, если для меня этого не сделаете? Я надеюсь, что Бог простит меня, если я от Вас не исполню этого. Но вы подадите очень худой пример всем христианам государям, если также строго будете поступать со своими подданными, как и со мной, государыней, Вашей ближайшей родственницей, какой я была и до смерти пребуду в досаду врагам моим. Я не хочу докучать Вам об умножении числа слуг моих, в которых, судя по времени какое мне остается жить на свете, не имею большой нужды, но прошу у Вас двух женщин, которые будут ходить за мной во время болезни, клянусь Богом, что они очень мне нужны. Сделайте это ради Бога, докажите, что Вы имеете доверия больше ко мне, нежели к врагам моим, которые так строго поступают со мной и стараются уморить меня. Теперь перейду к тому, что сказывал граф Шрусбери, будто я в исполнении обещания своего Беалу заключила договор с моим сыном об уступлении ему короны Шотландской, обязана, будучи не делать это без Вашего совета; на это я скажу Вам, что Беалу я ничего решительно не обещала, кроме условных переговоров. Напротив того я не получила от него никакого ответа и не слыхала с его стороны никакого подтверждения. Теперь я узнала для чего граф Шрусбери около прошедшей Святой недели желал получить от меня новое подтверждение сказанного мною Беалу. Я отвечала ему, что это будет тогда, когда оные условия будут выполнены. Бывшие при сем все еще живы и могут Вам засвидетельствовать истину если угодно. После сего, видя, что мне не отвечают, но только отсрочивают мое дело, враги мои зачали лучше прежнего делать свои пронырства, начатые еще в то время, когда жил у меня Беал, чтобы тем уничтожить справедливые права мои на Шотландию. Дела их могут тому свидетельствовать. Посредством сего открыта будет дверь к падению моего сына и моему собственному. Ваше молчание сочла я за отказ и послала к Вашему Совету письма обо всем, что я говорила с Беалом. Я не скрою от Вас того, что собственноручно писали ко мне король и королева о сем деле и требую Вашего совета, по которому намереваюсь продолжать, если сами мне его дадите в определенное время и позволите писать к моему сыну. Предложенные мною условия, для утверждения между двумя сими государствами дружбы и совершенной связи. Но обязаться следовать Вашему совету не знавши, какой он, и во время путешествия вверить моих подданных Вашим, и даже в моем государстве, конечно, что-нибудь значит. Теперь отдано все на Ваше рассуждение, если Вы знаете какую шутку сыграли со мной враги в Шотландии, чтобы привести дела в совершенное для них состояние. Кто из нас поступил тут искреннее? Бог да судит мне и им, и да отвратит от сего острова достойное наказание до их дела. Уведомьте, что произошло нового в Шотландии. Клянусь пред всеми государями, что с моей стороны ничего не сделано тут к Вашему вреду, ни Вашего государства. Враги поздравили сына моего с титулом короля, уверяя, что бунт прекратится и все дела придут в порядок. Но значило ли сие отнять у него корону? Они, конечно, не желали, чтобы она была утверждена за ним и потому очень довольны, что он владеет оной по незаконной хитрости некоторых изменников и смертельных врагов всего нашего рода. Это ли значит воздавать за причиненные мне оскорбления тех изменников, которых я всегда прощала по моему состраданию? Но злодейская совесть не может никогда быть спокойна и безопасна, нося в себе страх и беспокойство. Забыть все прошедшее и совершенно примирить всех значит ли восстановить спокойствие государства. Враги столь же боятся мира, сколько, по-видимому, желают его. Итак, заметьте сие и примените к другой вещи, за справедливость сего отвечаю моей честью. Милостивая государыня, можно ли быть так слепой к хитростям врагов своих, чтобы они имели право требовать корону. И можете ли равнодушно смотреть на падение и гибель тех, которые так близки к Вашему сердцу и крови? Какая польза от того, что меня разлучают с сыном и Вами? Освободите меня из заключения, окажите природную Вашу благость, заставьте родственницу Вашу быть Вам только обязанной, явите мне сию милость прежде смерти, чтобы душа моя, видя все меж нами в порядке, освободясь от уз телесных, не вздыхала пред Богом о том, как худо здесь со мной поступали; напротив того, когда утвердится между нами согласие, она с радостью воспарит к Тому, которого да молю вершить Вам мои справедливые жалобы и стоны. Оставленная родственница Ваша, преданная Вам сестра Мария». Письмо это – квинтэссенция эпистолярных апелляций Стюарт, ее жалоб, просьб, требований, претензий – оставляет странное впечатление, странное и жалкое. Ибо всегда тяжело смотреть на то, как распадается личность сильная, ум ясный и высокий.

А в данном случае именно так. Даже если принять за версию, что послание это писано в минуту временного затемнения разума – временное не может зайти так глубоко (да к тому же в опровержение данной версии иные эпистолярии королевы Шотландии). Данное же письмо, если брать лишь его, абстрагируясь ото всех остальных, сумбурно, нелепо, хаотично. Начинается с попытки отстоять царственную гордость и говорить с Елизаветой как равная с равной – и тут же униженные мольбы. Причем Мария просит то об одном, то о другом: то о полной свободе, то о большей свободе внутри тюрьмы, не замечая уже несовместимости этих положений. А то она ничего не просит – ибо ждет лишь встречи с Творцом. И вновь просьбы. Причем такое впечатление, что, обращаясь с ними к Елизавете, Стюарт уже не верит в их осуществление. Это письмо, по сути, документ отчаяния человека, заживо погребенного, без надежды на свободу, человека, который еще просит о свободе, но уже знает, что ему никто ничего не сделает, но не просить он не может, ибо все же где-то там, в самой глубине души, молоточком стучит безумная надежда на великое чудо. Воистину тюрьма не для нежных (что в данном случае равносильно – слабых) духом.

И уж тем более она не удел прекрасной женщины, королевы, которая, казалось, самой судьбой была предназначена пленять коронованную Европу. Побудительной причиной этого послания отчаявшейся и сумрачной души послужил извечный материнский инстинкт – боязнь за своего ребенка, желание его защитить, спасти любой ценой, если потребуется – ценой унижений (к каковым можно без сомнения отнести признания в любви к королеве Англии, своему злейшему врагу). И разве могла Мария думать, выводя эти расшаркивания к Елизавете, что через три года она получит от своего сына, короля Якова VI, следующее письмо: «Милостивая государыня матушка, я получил Ваши письма, содержащие жалобы на последнего моего посланника в Вашем государстве. Касательно сего я скажу вообще, что он исполнил долг свой и препорученное. Относительно частных дел, на которые Вы жалуетесь, мне кажется, главная обида из них та, что он не просил о Вашей свободе, а последняя, что он разрушил предлагаемый союз. О производстве дел вместе с Вами: я никогда не читывал и не слыхивал, чтоб две особы могли производить дела свои вместе, когда один занимается о государственном благе, а другая, не выходя из заключения, ведет жизнь уединенную. Вы скажете, он не требовал Вашей свободы, но рассудите сами, что должно наперед сделать: восстановить ли согласие или без оного просить о чем? Касательно нарушения союза, Вы знаете, что он говорил тут правду. Если бы я иначе о сем объявил иностранным государям, то конечно бы солгал. Я всегда почитал Вас и буду почитать до гроба королевой-матерью, к чему побуждает меня сострадание и долг, а не страх оскорбить какого-нибудь иностранного государя, ибо если кто-нибудь из них будет сердиться на меня – то и я со своей стороны сделаю то же». Такова участь почти всех родителей – дети, вырастая, переступают через предков, стоящих на пути к их цели.

Яков VI. Неизвестный художник

И королевские дети не исключение, даже, наоборот, они скорее – печальное правило, ибо цель уж слишком ослепительно прекрасна. Но родителям от этого не легче, ибо многих из них начинает мучить запоздалое раскаяние, что их нежное, доброе чадо слишком быстро и уверенно стало властным, циничным владыкой, который, походя готов разбить сердце не только отцу с матерью, но и многие и многие сердца своих подданных, того земного сора, на котором цветет его величие. А ведь Яков не мог не знать, что нынешнее его королевское величие и достоинство следствие движения многих сил, включая и его мать, королеву Марию, которая менее чем за четыре года до этого – 10 октября 1581 г. – писала королеве Елизавете. И здесь судьба сына заставила Стюарт взяться за перо, и здесь эта же причина пробудила и активизировала ее природу, королевскую природу, смиряющуюся со смертью, но не с оскорблением, к которому относит она и невыполнение своих просьб: «Милостивая государыня сестрица! Король брат мой и королева писали мне о переговорах, открытых моим сыном, касательно присвоения ему имени и достоинства короля Шотландского: я ничего на это не отвечала, потому что требую Вашего совета, уверена, будучи в прежней Вашей дружбе и покровительстве, какое Вы всегда оказывали мне и моему сыну, как ближайшим Вашим родственникам. Сын мой теперь приходит в те лета, что может различить худое от доброго и знать в чем состоят обязанности сына к матери. В награду за любовь мою к нему, как единственному моему сыну и наследнику, обещая сделать его участником всего, что я иметь буду, особенно короны Шотландской; и потому я не входила ни в какие споры (почитая права королевские неотъемлемыми), чтобы изъяснить средства, способствующие к достижению нашего общего намерения и особенно его, мне кажется, лучшим способом удовлетворить Вас. Итак, позвольте послать к нему одного из моих служителей с кем-нибудь из ваших, и я ручаюсь, что без ведома его, и согласия сын мой ничего не начнет, и только настоит в просьбе о продолжении мира и связи между сими двумя государствами и забвения всего прошедшего. Заклинаю Вас для Вашего и моего счастия не отвергнуть справедливой сей просьбы, в которой если Вы откажете и чрез то я не буду иметь к Вам почтения, какое я желала сохранить до гроба, то прошу не сердиться, когда дело сие кончится с помощью других государей: материнский долг о сохранении сына моего не позволяет мне откладывать исполнение оного, притом нужда сего требует, и мое здоровье подсказывает, что, судя по моим болезням в прошлом году я, конечно, умру скоро. Сие-то заставляет меня утвердить между сыном моим и Вами дружбу и связь, как лучшее благо, какое только могу оставить ему по смерти, если не ошибаюсь, нужнейшее для Вашей безопасности, славы и спокойствия всего острова, что я, несмотря на прошедшее, почитаю за главнейшую вещь для себя. И потому-то я, хотя окружают Вас враги мои, ничего я не сделала Вам обидного. Воспользуйтесь предлагаемой выгодой, умножьте Ваше расположение ко мне и сыну моему и присоедините к родственным обязанностям Ваше старание о доставлении нам лучшего состояния, в которое Вы должны привесть меня, ибо 13 лет безвинно держите меня в заключении. Теперь снова прошу Вас о моей вольности и о лучшем содержании, так как Вы обещали сие многим; клянусь, что не могу вести такую горестную жизнь, не подвергаясь ежеминутной смерти. Да и какая Вам польза от моего страдания, или слезы мои и вздохи Вас радуют, или приятно Вам видеть хладный труп Марии, родственницы Вашей и такого же, как Вы человека? Если от Вас утаивают, как поступают со мной и доносят Вам противное, то прошу Вас разведать сие и доставить мне такое содержание, какое нужно по моему здоровью и не обидное для Вашей чести. Итак, если вопреки Вашей искренности и любви к нам, я не могу надеяться впредь лучшей жизни, то принуждена буду возобновить просьбу, какую я подавала Вам прошлого года о моем освобождении, которую Вы по своему обещанию должны исполнить. Горе мне, если по наущению врагов моих продолжится строгое мое заключение и чрез то лишусь я Вашей милости. Когда Вы не отрете слез моих и не перемените моей участи, то я откажусь не только от сына моего и Шотландии, но и от всего Света, оставлю все на произвол судьбы – горесть сократит дни мои, и тогда останется хладное мое тело, пусть враги что хотят с ним делают, – но меня уже не будет! Вы крайне меня обрадуете, уведомив о своем намерении. Я рада говорить о сем предмете и вообще о Ваших делах с кем-нибудь из Ваших уполномоченных, уверена будучи, что Вы позволите мне изъясняться откровенно. В заключение надеюсь на Вашу благосклонность ко мне, молю Бога да сохранит Он Вас под Святым Своим покровом. Преданная Вам сестра королева Мария». Кто знает – может быть, хитроумная Елизавета дала Якову почитать концовку этого письма, где, доведенная до края, Мария, делает сына разменной монетой в своей игре – и это через четыре года аукнется матери письмом сына-короля?

Ясно другое: сидящий в узнице, в конце концов из-за недостатка внешних впечатлений, неминуемо замкнет все свои мысли на себя, бесконечно проигрывая любое слово и знак с воли, вспоминая вновь и вновь все когда-то бывшее с ним и моделируя на основе этих осколков свою химерическую мозаику. Но ясно и другое – подобное состояние человека также неминуемо приводит его к осмыслению всего предшествующего пути, к отказу от всего наносного и возвращение к тому, что лежит в самой глубине души. Так случилось и с королевой Шотландской. Она, наконец, понимает, что было главным в ее жизни, о чем она со спокойным достоинством сообщает Елизавете летом 1585 г.: «Если важные пожертвования, сделанные мною Вам, еще недовольны для моего освобождения, то прошу сказать мне чего Вы еще желаете – я на все согласна и готова даже уступить Вам право наследства на мою корону, если Вы находите сие нужным для Вашей безопасности. Бога ради не попустите увеличиваться сему пуританскому раздору и злоупотреблению власти, ибо сами Вы не успеете предупредить сего, то не в Вашей уже будет власти спасти права и собственную Вашу жизнь, и без сомнения тогда они сами подадут Вам закон, ибо я уверена, что у них все приготовлено к исполнению своего намерения. Они уверяли графиню Шрусбери, что не в Вашей воле назначить или сделать наследником кого-нибудь католического вероисповедания; следовательно, они только могут избирать или возводить на трон силой, как они предлагают, и не значит ли сие, что я принуждена буду препоручить их воле мою жизнь и право наследовать после Вас сию корону? Я Вам никогда не устыжусь оказать почтение, а им никогда не соглашусь сего сделать. И посему прошу решить участь мою; дело идет о собственной Вашей безопасности; ибо, когда я буду в их руках, то одно препятствие отдалится с пути, ведущего к совершению злодейских умыслов. Я не сомневаюсь в искренности Вашего намерения и уверена в Вашем обещании, но если, вопреки Вашему слову и без Вашего ведома, лишат меня здесь жизни, то кто вознаградит мне сию потерю?» Письмо осталось без ответа – все уже было решено, что чувствовала и сама Мария, что знала Елизавета.

Елизавета I. Художник Н. Хиллиард

Долгие годы, которые Мария провела в тюрьме, не прекращались заговоры с целью ее спасения. Заговоры многочисленные, но безрезультатные. И хотя и безрезультатные, но такие, которые не могли бросить тень на Марию и ухудшить ее положение. Формально она по-прежнему содержалась под стражей, как не очистившаяся от подозрений в пособничестве убийства своего мужа графа Дарилея. Английской тайной полиции хотелось прибавить к этому какие-нибудь чисто местные преступления; например, заговор с целью убийства королевы и низвержения королевской власти. Но улик не было. Однако поскольку назрела необходимость кардинального решения судьбы Марии, надо было их найти, ибо без улик казнить иностранного монарха пока не было принято.

А поскольку найти было сложно, то их решили создать сами. Разведка Елизаветы сама взяла на себя весь труд заговора: сама его создала, сама создала улики, сама его раскрыла. И, наконец, на основании этих улик Мария Стюарт была приговорена к отсечению головы. 19 декабря 1586 г., когда приговор был уже вынесен и оставалось лишь ждать его исполнения (главное стало, ждать ли его человеком или визжащим от ужаса существом – Стюарт выдержала этот, пожалуй, один из самых трудных экзаменов в человеческой жизни), королева Шотландии пишет королеве Англии: «Милостивая государыня. До сих пор я не могла получить позволение от тех, которым вы препоручили смотреть за мной, открыть вам все то, что я имела на сердце для оправдания себя от клеветы, будто я имею злой умысел на вас, с которой я тесно соединена кровными узами, и сообщить все, что, по моему мнению, может служить к вашему спокойствию и продолжению мира и благоденствия всего острова, как такую вещь, которую в вашей воле принять или отвергнуть. Я решилась укрепиться об Иисусе Христе, Который верно призывающим его в напасти с верою не отказывает в правосудии и утешении и особливо когда, не имея человеческой помощи они прибегают к его покровительству. Ему единому да будет за сии слова: он дал мне сердце и силу к перенесению несправедливых гонений и клеветы от тех, которые не имеют подо мной власти, и претерпению смерти за Кафолическую Апостольскую Церковь. Лорд Бугард и Беал известили меня о решении вашего парламента и советовали мне приготовиться к смерти. Я просила их поблагодарить от меня вас за сии приятные известия; Полет сказал мне, что вы позволяете иметь мне духовника своего и возвратить ему отнятые деньги, почему я надеюсь, что вы не откажете мне в последней просьбе, за которую я не хочу никому кроме вас быть обязанною. Я всех прощаю, кто, чем меня оскорбил и желаю, чтобы и всяк простил меня, кто мною не доволен, и я уверена, что ваше сердце наиболее тронется бесчестием вашей сродницы королевы, почему Иисусом Христом, имени которого повинуются все власти, прошу вас позволить, когда враги мои насытят злость свою моей кровью, бедным служителям моим всем вместе отвезти тело мое для погребения во Францию и положить с моими предшественниками возле покойной королевы моей матушки. Я сего желаю, тем более, что в Шотландии тела государей, моих предшественников, были поручены, церкви разграблены и в сей стране может быть не дадут мне места подле ваших и моих предшественников. Как мне сказывали, что вы не хотите знать меня за веру, то надеюсь, что вы позволите мне иметь своего духовника и позволите по нашему обряду погребсти тело мое разлученное уже с душой, которая, бывши с ним вместе не могла спокойно наслаждаться жизнью. Но я в сем не возложу вины на вас; и пред самим Богом пожелаю, чтобы Он по смерти моей открыл вам мою невинность и злобу тиранов власти, которым вы предали меня. Прошу вас позвольте казнить меня явно, а не тайно, не потому что я страшусь мук, но, опасаясь слуха о самоубийстве, который распространяли уже враги мои. И позвольте моим служителям быть свидетелями и зрителями смерти моей в вере Моего Спасителя и в повиновении к Апостольской Церкви Его, и пусть они все вместе понесут мое тело так скрытно, как вам угодно, и удалятся со всеми пожитками, которые отказала я им при смерти, и то очень мало за их услуги. Вашу утварь возвращаю опять и снова прошу вас и заклинаю именем Иисуса Христа, нашим родством и дружбой короля Генриха VIII, вашего и моего деда, моим достоинством, нашим полом, не откажите мне в просьбе моей. Я думаю, вы знаете, что вашим именем сняли мой балдахин, а после сказали мне, что это не по вашему приказанию, но по желанию некоторых советников ваших. Оберегатели мои даже не позволяли писать к вам, опасаясь, что стану вам жаловаться на них, и уверяли, что я ничто иное, как простая смертная женщина, не имеющая ни сана, ни достоинства. Пусть все бумаги мои будут представлены вам, и тогда вы узнаете, что одно старание о вашей безопасности одушевляло меня во многих моих бедствиях. Если вы исполните сию последнюю просьбу, то позвольте мне видеть ваше приказание, иначе они со мной будут поступать по своей воле. И наконец прошу милосердного Бога, праведного Судию, да просвятит вас святым духом Своим, и да подаст мне силу умереть в совершенной любви к Нему, как я располагаюсь сделать, прощая смерть мою всем тем, которые причиной тут или содействовали оной: и просьба моя пребудет в устах моих до смерти, которой ожидаю с нетерпением, потому что она прекратит бедствия и печали, угрожающие сему острову. Простите меня, что, оставляя свет сей и готовясь к новой жизни, я напоминаю вам, что вы некогда будете отвечать за ваше определение, равно и те, которые были тут главной пружиной. Сестра ваша и невинная арестантка Королева Мария».

Кто знает, что было тому причиной – то ли обстоятельства политического характера, то ли гнев на спокойное величие духа Марии и ее презрительное равнодушие к королевскому сану Елизаветы (Стюарт не просила о помиловании и ни разу не написала «Вы» с большой буквы, как требовала простая вежливость, даже не по отношению к монарху, но осужденная, по-видимому, напрочь отрицала любое величие у своей корреспондентки), но только английская королева не выполнила главных просьб Марии, хотя и казнила ее явно и допустила на казнь ее слуг.

Мария Стюарт перед казнью. Художник Ф.М. Браун

Об этом – о последних минутах и о том, как отнеслась Елизавета к ее естественной мольбе – письмо Стюарт к французскому королю Генриху III, письмо еще раз свидетельствующее, что шотландскую королеву было за что любить и что она уходила воистину человеком: «Государь мой братец! Попущением Божиим и за грехи мои я 20 лет была в руках королевы сестры моей и много пренесла несчастий, а теперь ее советом осуждена на смерть. Мне не позволено наградить моих слуг, написать завещания, ни перенести по смерти тело мое в Ваше государство, где я честь имела быть королевой, Вашей сестрой и союзницей. Сего дня после обеда известили меня о последнем решении моей участи, что завтра будут казнить меня, как преступницу, в 6 часов утра. Некогда подробно о сем рассказывать, но, если угодно поверить моему лекарю и другим моим служителям, то услышите все случившееся при сем. Я спокойно готовлюсь к смерти, которую принимаю, будучи чужда всякого преступления, за веру Католическую и сохранение права, какое я имею на сию корону. Вот два пункта моего обвинения. Враги скажут, что я умираю не за веру, но, страшась переменить ее и посему они, опасаясь открытия истины не допустили ко мне духовника моего и заставляли слушать утешение от реформатских священников. Податель сего и товарищи его, ваши подданные, могут свидетельствовать, как я тут поступила. Наконец прошу Вас, как благоверного короля, брата моего, древнего союзника, докажите мне вашу любовь и не откажите мне в последней милости: наградите моих служителей, оставьте все их имущество и прикажите молиться за королеву, которая и умирает, исповедуя католическую веру, хотя и лишена всего данного счастья. Касательно сына моего, поступайте с ним по заслугам его. Я осмеливаюсь послать Вам два редких камня с пожеланием Вам долголетней и счастливой жизни. Вы, конечно, примите их от любящей Вас сестры. Умирая, свидетельствую Вам искреннюю мою любовь, напоминаю Вам о моих служителях и в честь Иисуса Христа, которого буду завтра при смерти молить о Вас. Прошу отправлять поминовение и подавать милостыни для спасения души моей». Это письмо было написано за два дня до казни. За два дня до 8 февраля 1587 г., когда палач взмахнул своим орудием.

Еще одной яркой представительницей женского букета Валуа, без сомнения, можно признать дочь Генриха II Маргариту Валуа (1553–1615). Под этим непривычным, да, пожалуй, и не особенно знакомым почитателям Дюма именем скрывается первая супруга Генриха IV Маргарита Наваррская, знаменитая королева Марго. Конечно, великий романист сделал большое дело, и теперь каждый может сказать узнавательное – «А-а, та самая!», но он же в определенной степени и виновен перед нами, ибо, исповедуя принцип, что «история – это тот гвоздь, на который можно вешать все что угодно», он слегка исказил реальные черты этой, признаемся, не слишком ординарной дамы.

Пожалуй, в немалых чертах более адекватно отразил ее облик – как внешний, так и внутренний – Генрих Манн в эпопее, посвященной жизни, деятельности и увлечениям короля Генриха IV. Как писал известный французский мемуарист XVII в. Таллеман де Рео, опиравшийся в своем труде зачастую на рассказы очевидцев предыдущих десятилетий, с которыми он поддерживал достаточно тесные взаимоотношения, «королева Маргарита в молодости отличалась красотой, несмотря на то, что у нее были слегка отвисшие щеки и несколько длинное лицо». Такая вот характеристика внешнего облика, несколько расходящаяся с привычным стереотипом. Но, как будто этого мало, безжалостный мемуарист тут же спешит добавить несколько слов и по облику внутреннему. «Никогда, пожалуй, не было на свете женщины, более склонной к любовным утехам. У нее была особая бумага, поля которой усеивали сплошь эмблемы побед на поприще любви; бумагой этой она пользовалась для любовных записок. Она изъяснялась галантным стилем того времени, но была весьма неглупа». И, как бы сомневаясь, что ему поверят в последнем, буквально через несколько фраз повторяет снова эту мысль, как бы осторожно пробуя ее на зуб: «Если не считать ее безудержного стремления к любовным утехам, она была весьма благоразумна». К 1572 г., к моменту ее свадьбы с будущим королем Генрихом IV, т. е. тогда, когда ее имя начинает как-то звучать для истории, относительно нее уже строились и разрушились некии планы французского правящего дома.

Речь идет о неудавшемся проекте выдать Маргариту за испанского инфанта дона Карлоса. Это, надо думать, не особенно огорчало юную девицу, ибо инфант славился тяжелым характером, так что вполне вероятно совместная жизнь с ним не могла компенсировать даже греющую душу мысль о перспективе занятия испанского престола. Марго же была молода, по молодому прелестна, весела и хотела радоваться жизни, срывая цветы удовольствия. Из ее последующих нелицемерных признаний видно, что к девятнадцати годам она успела побывать любовницей своих братьев – нынешнего короля Карла IX, будущего короля Генриха III, ныне герцога Анжуйского, и герцога Франсуа Алансонского. Кроме братьев, пыльцу ее невинности стряхнул также герцог Гиз, могущественный вельможа Франции. Публика все весьма и весьма изысканная и высокопоставленная. Так что отдадим должное чувству сословной принадлежности принцессы. Хотя, вполне может быть, что дело здесь лишь в некоей камерности существования.

За это говорит тот факт. что в дальнейшем в своем отборе Маргарита так строго не придерживалась принципа наличия в жилах интимных друзей королевской крови. В оправдание добавим, что поведение Марго по нормам окружающего ее общества не было чем то вопиющим, из ряда вон выходящим. При французском дворе той – равно как и до, и после – поры царила сама куртуазность. И даже гривуазность. Обращение с женщиной здесь было смесью старинного гальского рыцарства и тосканских сладострастных нравов (откуда Екатерина, кроме привычек, вывезла и множество самой разнообразной челяди, ныне смело занимающей при французском королевском дворе лучшие места, бесцеремонно отпихивая высшую знать).

Маргарита Валуа.

Художник Ф. Клуэ

Однако деспотизм красоты, как писала об этом периоде графиня Жанлис, начинал уступать могуществу обольстительности. Любовники, будучи менее нежны, чем в царствование отца Маргариты – Франциска I, были не менее покорны. Они менее искали средств заслужить свою красавицу, но более старались ей понравиться. Такова была общая атмосфера, где взрослела, цвела и шалила Марго. Но не надо забывать о ее матери: Екатерине Медичи, прошедшей к этому времени колоссальную школу ожидания, ненависти и власти, сейчас редко были свойственны иные чувства, кроме мстительности и гнева, ее достоинство – проницательность, ее слабость – вероломство. И хотя вероломство само по себе все же сила, поясним сию мысль. Оно сила, когда применяется либо по наитию, либо по холодному расчету. Когда же оно становится рутинной привычкой, как в случае с Екатериной, тогда оно – слабость.

Она не ощущала более ни любви, ни сострадания, ни материнской нежности, поэтому даже не сочла нужным известить дочь о начале приготовлений к ее свадьбе. Маргарита узнала об этом стороной: «Вы с моим братом и государем намереваетесь переменить мою судьбу?» – прямо обратилась она к матери. Та, не удивившись ни смелости дочери, ни ее осведомленности, ни умению держать в себе все чувства, подтвердила: «Надеюсь. что брачный контракт будет подписан в ближайшее время». – «С принцем Наваррским?» – «Брак вполне приличный», – холодно возразила мать на невысказанный вопрос дочери.: «К тому же он уже опасен, многих может привлечь на свою сторону. Но он чувствует выгоду брака на дочери французского короля». В общем разговор оставлял сомнения в счастливом исходе предстоящего брака. Негативное впечатление от него вскоре несколько рассеял сам Генрих, допущенный до разговора с Маргаритой. Правда, последовавшая свадьба вновь настроила Марго на меланхоличный лад: она была католичкой, муж – протестант, так что благословение каждый получал у своего алтаря, что было весьма непривычным.

Не вдохновило Маргариту, предвкушавшую законные радости брака, и напутственное слово Екатерины: «Дочь моя, помни, что ты – принцесса, и поэтому прежде всего должна быть не рабой любви, а служанкой политика. Супружеское счастье – лишь для тех, кто зависит от самих себя. Но для тех, кому надлежит прежде всего блюсти славу Божию и выгоды государства, существуют иные добродетели. Помни об этом!» Екатерина как будто вылила на дочь ушат холодной воды, и та согрелась лишь уже в страстных объятиях юного супруга. Идиллию прервала Варфоломеевская ночь. Генрих пытался бежать, к Маргарите же в спальню в надежде спастись забежал раненый гугенот Лейрас.

Отдадим принцессе должное – она его спасла, укрыв в самом надежном (по собственному опыту) месте – в своей постели. Ворвавшиеся тут же преследователи-католики жертву свою в столь деликатном месте искать не осмелились. С этого дня Генрих избегал свою официальную жену, которая находила забвение со спасенным ею дворянином. Ведь всегда испытываешь теплые чувства к облагодетельствованному тобой – он как бы живое напоминание твоей добродетели, твой прижизненный памятник. Другой вопрос, испытывает ли облагодетельствованный всегда ответные чувства подобного знака и накала. Недаром же существует пословица, что ни одно доброе дело не остается безнаказанным. Здесь, к счастью, все было не так.

Сцена в спальне Маргариты в Варфоломеевскую ночь.

Художник А.-Э. Фрагонар

Дворянин испытывал к принцессе не менее теплые чувства, чем она к нему, что, по крайней мере, частично компенсировало холодность законного супруга. Несколько позже начинает разворачиваться первая яркая страница Маргариты в качестве взрослой замужней дамы. Речь идет о ее трагическом романе с явным привкусом политики с графом де Ла Молем, графом, которому – увы – к этому моменту было уже 45 лет и который состоял в свите герцога Алансонского, перейдя туда из приближенных короля, т. к. надеялся превратить совсем еще юного герцога в покорное орудие своих крайне честолюбивых проектов. Граф к этому времени уже успел приобрести звонкую разнообразную известность. Карл IX издавна относился к нему очень благосклонно, и по королевскому поручению де Ла Моль ездил в Лондон сватать королеву за Франца Алансонского. Миссия завершилась ничем, но тем не менее граф произвел впечатление на Елизавету, и – кто знает? – не бойся граф промозглого английского климата, у «королевы-девственницы» могло быть одним морганатическим браком больше. Однако эта неудачная с точки зрения большой политики поездка в чем-то все же оказалась удачной.

Для графа, ибо герцог Алансонский узнал, что есть человек, который умело защищал при английском дворе его интересы (чем и объясняется переход графа в свиту герцога). И другая черта личности графа способствовала его славе – молва шла о нем, как об опытном сердцееде, который иногда перебегает дорогу и сильным мира сего. Особенно не в восторге от де Ла Моля был Генрих Анжуйский, будущий Генрих III. Когда же начался его роман с Маргаритой, то и остальные два брата Валуа – король и герцог Алансонский – начали ревновать резвого не по годам графа. Эти двое последних даже решили пойти на крайние меры и попросту придушить счастливого любовника прямо на дворцовой лестнице. (О, благословенные патриархальные, старые добрые времена! Только представим себе: абсолютный монарх крупного государства и его брат – почти бесконтрольный повелитель обширнейших провинций – как обычные люди подстерегают удачливого любовника. В наши времена достаточно было бы, уверены, одного молчаливого кивка, – короче, цивилизация не стоит на месте.) Ла Моль благодаря приятелю графу де Кокконасу и его пассии герцогини де Невер счастливо избегнул столь печального конца.

Его любовь, перемешанная с интригой самого высшего порядка, продолжалась: Маргарита под влиянием своего друга также ударилась в политику и даже принимала посильное участие в делах партии, к которой примыкал граф, – партии «политиков», по-прежнему видевших решение всех вопросов в войне с Испанией. В это время Маргарите удалось помирить графа с его господином – герцогом Алансонским – и все трое начали с увлечением работать над новой интригой, предусматривавшей восстание против Карла IX и фактическую передачу власти в руки, правда, как выяснилось немного позднее, крайне ненадежные, Франца Алансонского. В осуществление этих проектов Франсуа, блокировавшийся с находившимся на положении полупленника Генрихом Наваррским, вместе с ним попытался бежать.

Герцог Алансонский.

Неизвестный художник

Но их выдала общая любовница Шарлотта де Сов, по совместительству с приятной светской обязанностью обслуживания особ королевской крови, бывшая еще и шпионкой Екатерины Медичи. Франсуа от греха рассказал сразу все. Де Ла Моль был тут же арестован, но молчал даже под пыткой, и 30 апреля 1574 г. был казнен. Вместе с Кокконасом, который на допросах пошел по стопам герцога Алансонского. Маргарита весьма убивалась по графу, и чтобы хоть как-то утешить свое горе, приказала набальзамировать сердце человека, открывшего ее последние тайны любви и первые тайны политики. В дальнейшем она еще не раз будет замешана во множестве политических авантюр, но не личной корысти ради, а волею своих очередных любовников, дабы доставить им удовольствие. А поскольку почти все ее избранники были людьми предприимчивыми, рисковыми, то они весьма часто умирали, так что Маргарита, по аналогии с графом, завела привычку бальзамировать сердца своих усопших интимных друзей. В дальнейшем она носила большие фижмы со множеством карманчиков, в каждом из которых находилась коробочка с сердцем умершего.

Эти фижмы она каждый вечер вешала на крючок за спинкой кровати и запирала на замок. Ровно месяц спустя после казни Ла Моля и Кокконаса умер Карл IX. На престол вошел Генрих III. Казалось, он по наследству вместе с троном принял на себя обязательства Карла ревновать сестру. Благо поводов было достаточно. А она продолжала в окружении своих новых любимцев интриги против нового монарха. Уже Генриха III. Против которого, казалось, интригуют все. В результате одной из этих интриг Генрих Наваррский и Франсуа Алансонский бегут из Парижа. Генрих послал письмо Маргарите: «Не смертный приговор, но брачное условие хотел я подписать; друзья мои также не думали скреплять столь их недостойного и чести противного договора. Поскольку я должен быть вашим супругом только ценой крови моих добрых подданных, то я и отрекаюсь совершенно от нашего союза». Генрих, развязавшись с Маргаритой сам, развязал руки и ей. Так казалось им, но не церкви, перед лицом которой они по-прежнему были мужем и женой. Но сами муж и жена не особенно об этом задумывались.

Маргарита еще на несколько долгих лет остается в Париже. Она, вкусив раз запретный плод, уже не хочет и не может остановиться – любовники, партии, под знаменами которых она выступает, и интриги, которые она с ними пытается осуществить, меняются, как в калейдоскопе. 31 октября 1575 г. один из ее почти в буквальном смысле одноразовых друзей, нечто мимолетное, почти как бабочка-однодневка, убивает по ее приказу королевского фаворита де Гаста, который ратовал за решительную борьбу против Испании. Вскоре в результате тонко разыгранной многовариантной интриги, проведенной Генрихом III, муж графини Монсоро, страшный ревнивец, вместе со слугами резал очередного любовника Маргариты, «жемчужины Валуа», «волшебницы», «новой Минервы», как льстиво называли ее при дворе. Пока Маргарита боролась и любила в Париже, ее законный супруг Генрих Наваррский в провинции воевал на всех фронтах.

Он боролся с вооруженными отрядами католиков и продолжал счет своим победам на любовном фронте. Он имел всегдашнюю привычку, сохранившуюся у него до самой смерти, даже не привычку, а скорее правило не пропускать ни одной красивой женщины из тех, с кем сталкивала его судьба. Но, естественно, были и проходные эпизоды, были и постоянные привязанности. В конце концов список его любовниц составит внушительный список в пятьдесят семь человек, не считая мимолетных увлечений. Однако любовь не заслоняла ему дела, и он всегда готов был поступиться – особенно в молодости – флиртом во имя политики. Он известил Маргариту, что ее законный супруг ждет, когда же его жена наконец удосужится воссоединиться с ним. Марго удивилась, но поскольку последнее время она запуталась в сетях собственных интриг и ежеминутно ожидала монаршьего (в лице Генриха III и Екатерины Медичи) гнева, то поняла, что здесь перед ней открывается выход начать все как бы заново. И в 1578 г. она приезжает к мужу. Причем в его лагерь она пробралась закутанной в плащ, раскрыв свое инкогнито лишь одному офицеру, который и привел ее в палатку Генриха.

Генрих Наваррский на коне. Художник А. Моперше

Тот, привыкнув к подобным визитам, повел дело решительно, по-солдатски и был умилен, что прекрасная незнакомка нимало не препятствует, дабы он снял с нее платье, но никак не хочет откинуть покрывало. Так что смелый воитель некоторое время даже терялся: кто она, его новая любовница, столь искусная и страстная, ибо за четыре года забылось многое. Наконец, Маргарита решила покончить с таинственностью и явила себя глазам ошарашенного мужа. Но подобная идиллия продлилась сравнительно недолго. Верная своей благоприобретенной привычке, она вновь начала интриговать. И теперь, естественно, против Генриха Наваррского, склоняясь также естественно на сторону Католической лиги, возглавляемой ее старинной любовью герцогом Гизом. Поэтому она покинула мужа и теперь уже навсегда зажила отдельной от него жизнью.

Своей привычной жизнью, чередуя любовь с посильным участием в делах государственных. Именно к этому времени относится одна из ее проделок, которая характеризует как нравы эпохи, так и личность самой Маргариты, порядком уже огрубевшей от бурной жизни. Один дворянин, барон де Салиньяк, на двадцать лет старше Маргариты, внезапно почувствовал приступ безумной любви к ней. Она же, как правило не оставлявшая без ответа подобные чувства, на сей раз была крайне холодна. Он бесконечно объяснялся ей в любви, перемежая клятвы укорами за ее бессердечие. И однажды это ей надоело. Прервав его на полуслове, она спросила: «А чем могли бы вы доказать мне вашу любовь? Приняли бы яду?» – спросила Марго вкрадчиво. Барон слегка побледнел, но ответил почти мгновенно: «Да, лишь бы вы позволили мне умереть у ваших ног!» Маргарита согласилась потерпеть тело у своих ног. Барон еще больше побледнел, но от своих слов не отказался. Был назначен день. По ее приказу приготовили сильное слабительное, и она из своих рук вручила его барону. Тот мужественно выпил чашу и был заперт Маргаритой в комнате, куда она поклялась вернуться ранее, чем начнет действовать яд. Через два часа, когда дверь была отперта, рядом с незадачливым претендентом на любовь прекрасной дамы находиться было ну никак не возможно.

Правда, как положительный момент стоит отметить, что после этого он как-то разом избавился от своей любви к Маргарите. В июле 1585 г. Маргарита Наваррская окончательно порвала с мужем – дабы теперь уже не только душой, но и телом присоединиться к католическому лагерю, аргументируя редким полуслучайным слушателям, желающим выслушать ее объяснения, сего своего поступка наконец-то проснувшимся чувством к истинной религии, в которой ей выпало счастье родиться и воспитываться, чувством, которое она долгие годы столь тщательно глушила, надеясь своим подвижническим примером подать супругу своему Генриху пример веротерпимости и наглядно доказать, насколько вера, освященная римским первосвященником, лучше гугенотской ереси. Но всему есть предел, добавляла она со слезами на своих все еще прекрасных глазах, даже ее ангельскому терпению.

И поэтому летом 85-го года она вместе с вновь обретенными братьями по вере заперлась в крепости Ажан в центре протестантского Юго-Запада и обратилась за помощью к Гизам и Филиппу II. Но помощь, как почти всегда бывает в уже давно тянущихся гражданских войнах, запоздала, и потрепанные в бесконечных баталиях, но все еще бодрые войска Генриха Наваррского штурмом взяли крепость. Маргарита была заключена в крепость Юсон, но поскольку Генрих никогда не воспринимал всерьез политические амбиции своей супруги и вообще органически не мог воевать с женщинами, то Маргарите довольно скоро и без особых трудностей удалось бежать оттуда с помощью агента герцогов Гизов, которые почему-то еще некоим образом надеялись получить на Марго политический капитал. Но рыцарство рыцарством, а дело делом.

Наваррский, быстро сориентировавшись, отдал все же приказ схватить беглую супругу, и в скором времени она была водворена обратно в узилище. В это же время развернулась большая склока между Филиппом II и Генрихом III. Испанский король открыто обвинял французского, что тот помогал Генриху Наваррскому в захвате Ажана, что могло соответствовать действительности, так как король Франции, напуганный размахом, активностью и силой Католической лиги, возглавляемой Гизами, начинал опасаться за свою власть, к которой Лига, созданная по идее во имя защиты этой самой власти и веры, начинала относиться все более критически.

И энергичные Гизы подумывали – не стоит ли им взять все дело в свои руки, отстранив Генриха III и посадив на французский престол старшего из своего рода. В свою очередь в ответ на обвинение Филиппа Генрих III обвинял испанцев в помощи Маргарите, причем не только деньгами, но и солдатами-арагонцами. Что также соответствовало действительности, ибо одним ударом Филипп II решал две задачи – вредил люто ненавидимым им протестантам и гадил не менее нелюбимой Франции, ибо, как известно, внутренние смуты в государстве отнюдь не способствуют его усилению и укреплению его внешнего престижа и возможности реального влияния на международные дела. Посреди всех этих раздоров и разборов сама Маргарита была благополучно позабыта, чем она не преминула воспользоваться, снова бежав.

На этот раз безо всякой поддержки извне, исключительно самостоятельно: соблазнила тюремщика, и он, одурев, как всякий влюбленный, открыл перед птичкой дверцы ее клетки. Но, как вскоре выяснилось, бежала она из огня да в полымя, предварительно сменяв шило на мыло. Ибо Екатерина Медичи, ее мать, так же как и Генрих III напуганная размахом активности Католической лиги, снова пыталась найти ей противовес в гугенотах, для чего начала предпринимать попытку нового сближения с Генрихом Наваррским. Но Генрих к этому времени уже не то что не хотел, но даже не мог слышать о Маргарите, так что в подобных планах сближения она становилась камнем преткновения. Екатерина поступила с дочерью со всегдашней решительностью – Маргарита была арестована и посажена под арест, а королева-мать начала продумывать проект убийства дочери, дабы развязать руки Генриху Наваррскому. Для дальнейшего бракосочетания его с одной из внучек Екатерины. На счастье Марго, опять начался новый тур смены политических партнеров у Екатерины и Генриха III. Маргарита вновь очутилась на свободе и вновь повела активную борьбу против мужа. Вновь и вновь она обращалась к Филиппу II с просьбами о субсидиях. Помимо финансовых вопросов, ее интересуют кадровые, и, дабы привлекать под свои знамена молодых и пылких героев, она усиленно поощряет их своими прелестями. Те, одурев от подобных щедрот, вместо ожидаемой консолидации начинают склочные выяснения отношений между собой: кто более любим Маргаритой. Один из таких разборов закончился смертью – более ловкий ловелас заколол своего противника на глазах Марго, которую сей инцидент неприятно поразил.

И поэтому, когда вскоре произошел идентичный случай, то счастливому дуэлянту по указанию королевы тут же отрубили голову (что пополнило фижмы Маргариты двумя забальзамированными сердцами). К этому времени ее дорога так разошлась с путем Генриха Наваррского – имеется в виду интимный аспект вопроса, ибо с точки зрения политики соприкосновения в виде военных действий сторон были постоянные. Генрих в это время уже давно и счастливо любил Диану д’Андуен, виконтессу де Лувиньи, графиню де Гиш, которую современники прозывали «Прекрасной Коризандой». Будучи вдовой одного из знатнейших вельмож королевства – графа Гиша – и являясь обладательницей огромного состояния, Диана из любви к Генриху отдала значительную часть своих богатств на рекрутирование войска для своего возлюбленного. Его было набрано для Генриха двадцать четыре тысячи солдат, для чего закладывала свои поместья и продавала бриллианты. У нее был от Генриха сын Антуан, которого отец собирался признать своим отпрыском.

Диана д’Андуэн. Художник Х. Пантоха де ла Крус

Но юноша заявил, что он желает остаться простым дворянином, нежели побочным сыном короля (много позднее этот мальчик станет герцогом Граммоном, вице-королем Наварры – вот она, опосредованная связь с отцом! – и зятем Ришелье). Генрих любил Диану не менее страстно, что доказывает лучше всего случай при Кутра. Здесь протестантская армия под его началом одержала первую крупную победу над войсками Лиги. Но вместо того, чтобы воспользоваться преимуществами сей победы и закрепить успех, победитель был взят в плен Дианой, обвинившей его в том, что он совсем ее забыл, и дабы смягчить ее гнев, он устроил графине парад захваченных у врага знамен.

И Гиш простила его. Коренастый, могучий, с густой шевелюрой, не подвластной времени, с кривым носом и сверкающим взором, окладистой бородой, не скрывавшей все же его живого лица, со звучным голосом и хитроватой усмешкой, он не мог не нравиться. А ведь он еще и король, и полководец. Так что он был прощен. Хотя и безо всякой вины. Потом были и вины, но и прощения, а потом прощения перестало хватать… Прекрасная Диана отошла в сторону, уступив место Габриеле д’Эстре, сначала маркизе де Монко, затем герцогине де Бофор, одной из тех немногих, кого Генрих по-настоящему любил и на которой он даже хотел жениться, устав от своих мелких побед и громких скандалов Маргариты.

Да и возраст начинал брать свое. Генрих познакомился сГабриель д’Эстре, будущей герцогиней, в самый разгар гражданской войны – при осаде Парижа. В разговоре с герцогом Бельгардом он начал восхвалять достоинства и прелести своей любовницы Марии де Бовильер, говоря, что он предпочитает ее всем женщинам. На что герцог, задетый за живое, горячо возразил: «Вы бы переменили свои мысли, если бы увидели девицу д’Эстре!» После чего подробно начал расписывать ее достоинства и совершенства. Генриху было не много надо, и он скоро пожелал познакомиться со столь неотразимой красавицей. Герцог прикусил язык, поняв, что теряет любовницу, но было уже поздно. Впервые он увидел ее на балу и тут же был сражен. Уступив его пылу, новая пассия Генриха поначалу приводила его в отчаяние своей холодностью, но, как впоследствии выяснил осчастливленный любовник, это было лишь милое кокетство, предназначенное для его большего еще воспламенения и выработке в нем постоянства по отношению к столь прелестному объекту. Холодность эта частично объяснялась и тем, что она все еще не могла расстаться с Бельгардом. И продолжала его принимать в свободное от Генриха время. Как-то раз он почти застал любовников, но д’Эстре успела спрятать герцога в маленькой комнате, и пока Генрих пытался ногами выломать ведущую в нее дверь, Бельгард удачно спрыгнул с приличной высоты и тихо ускользнул.

Мадемуазель, увидев, что теперь ей сложно что-либо инкриминировать, перешла в атаку: «Я довольно вижу, – со слезами в голосе, срываясь на трагический шепот, начала она свою обличительную речь, – что вы и со мной также хотите обходиться, как с другими, которых вы любили прежде. Ваш непостоянный нрав всегда ищет какой-нибудь причины прервать знакомство со мной… Признаюсь, что чрезмерная горячность меня к вам заставила меня забыть и должность, и честь мою. Но вы, однако же, платите мне за это непостоянством и подозрением, к которому я даже мыслью не подавала вам никогда причины». Генрих был покорен, он чувствовал себя мерзавцем, ибо только подобный тип может подозревать это заливающееся невинными слезами чудное создание. Он бессчетно просил у своей дамы прощения, каялся в своих подозрениях и после этого долго ее не ревновал. Влюбленный – всегда глупый. А если умудренный годами мужчина полюбит молоденькую… Ведь король, напомним, был одногодок Маргариты – дата его рождения 1553 г., Габриель же на целых двадцать лет моложе (упомянем, что графиня де Гиш была моложе Генриха всего на год, после чего воздержимся от дальнейших намеков и объяснений).

В данном случае перед нами нечто подобное современной ситуации под условным обозначением «Вторая жена великого человека». Так что неудивительно, что Габриель почти всегда вила из своего Генриха веревки, что он с радостью и восторгом ей позволял. Он засыпал ее знаками внимания, подарками, письмами. И сейчас, и позднее, когда стал уже королем Франции. Истории Франции старинный дворянский род Д’Эстре дал много славных имен. Род дал государству выдающихся фельдцейхмейстеров, маршалов, талантливых ученых, кардиналов. Многие представители рода делали карьеру быстро, другие медленно продвигались к известности. На военном поприще отличился Франсуа Аннибал, родившийся в 1573 г. Сначала он выбрал путь священнослужителя и достиг сана епископа, но затем круто изменил намерения и перешел на военную службу с титулом маркиза де Кевр. Он стал маршалом Франции, когда ему было уже за пятьдесят лет, и, продолжая службу, еще раз отличился при взятии города Трир в 1632 г.

Карьеру он завершил, будучи посланником Франции в Риме, и титул герцога получил при восшествии на престол Людовика XIV. Его сын, Жан, тоже стал военным. Жан Д’Эстре сражался на море, командуя объединенным англо-французским флотом в битвах с флотом Голландии в 1672 г. Как и его отец, он достиг звания маршала, а в 1686 г. стал вице-королем французских колоний в Америке. Маршалом Франции стал и сын Жана Д’Эстре, герцог Виктор Мари. Военную службу он начал под командованием отца, приняв участие в морских экспедициях. В 1697 г. Виктор Мари руководил бомбардировкой Барселоны и Аликанте. Затем он храбро сражался в морской битве при Малаге в 1704 г., а в 1715 г. он был назначен председателем морского суда. Последним представителем рода Д’Эстре стал знаменитый де Лувуа, который также стал маршалом Франции в 1756 г. В следующем году он возглавил войска, действующие против Германии, и нанес немцам поражение у Гастенбека. Из-за дворцовых интриг он был смещен с должности командующего – его место занял менее способный герцог Ришелье.

Когда в 1762 г. Лувуа снова встал во главе войск, то критическое положение, в которое попали французские войска из-за бездарного командования, исправить было невозможно. Но прославила род Д’Эстре женщина. Ей, Габриэль Д’Эстре, удалось покорить сердце короля Франции Генриха IV, который вошел в историю не только своими государственными деяниями, но и «любвеобильностью», имея огромное число возлюбленных (по некоторым данным, 56). Но Габриэль Д’Эстре, прозванная «прекрасной», занимала в их ряду особое место. Ее часто обвиняли в излишнем легкомыслии и даже распущенности, но она была дитя своего времени, не более легкомысленной или распущенной, чем другие дамы эпохи, начавшейся во времена Франциска I и закончившейся со смертью Генриха IV.

Габриель д’Эстре.

Художник Д. Дюмутье

Она стала одной из самых знаменитых королевских фавориток в истории Франции и почти стала королевой этой страны. Ее отец, Антуан Д’Эстре – губернатор-сенешаль и первый барон Боллоннэ, виконт Суассон и Берси, маркиз де Кевр – был хорошим воином и большую часть своей жизни провел в походах. Он был губернатором Ла-Фера и дослужился до чина генерал-фельдцейхмейстера. Антуан Д’Эстре был добрым католиком и убежденным монархистом, верил и поддерживал законные права монарха, хотя тот – Генрих IV – был гугенотом. Матерью Габриэль была Франсуаза Бабу де ла Бурдезьер, которая, как и многие женщины ее рода, отличалась свободой нравов. Муж имел о ней реальное представление и не заблуждался относительно ее верности и непорочности. Он даже гордился тем, что его супруга раньше была любовницей двух королей и римского папы. Такое поведение в то время не осуждалось, и, можно сказать, даже приветствовалось, а королевская семья была окружена многочисленными детьми, появившимися на свет вследствие таких связей. Франсуаза и Антуан Д’Эстре поженились 14 февраля 1559 г., в День святого Валентина и вместе прожили долгую и счастливую жизнь.

Брак принес им двоих сыновей и шесть дочерей. Старший сын погиб при осаде Лана, а о младшем – Франсуа Аннибале – было рассказано выше. Дочери были выгодно отданы замуж – все, за исключением самой младшей Габриэль, родившейся в 1571 г. О ней злые языки говорили, что прекрасная внешность заменила ей образованность и глубокий ум, но не будем обращать внимания на эти сплетни. Девушка была действительно хороша собой, и когда она достигла «нужного» возраста, мать, используя свои связи при дворе, решила «пристроить» ее (за 6 тысяч экю) к королю Генриху III. Такой по описаниям она прибыла в Париж: «Богатая прическа, украшенная оправленными в золото бриллиантами, выгодно выделяла её среди многих других дам. Хотя она носила платье из белого атласа, оно казалось серым по сравнению с природной белизной её тела. Глаза её небесного цвета блестели так, что трудно было определить, чего больше в них: сияния солнца или мерцания звёзд. Лицо её было гладким и светящимся, точно драгоценная жемчужина чистой воды. У неё были соболиные, темного цвета, изогнутые брови, слегка вздёрнутый носик, рубинового цвета чувственные губы, грудь белее и глаже слоновой кости, а руки, кожа которых могла сравниться лишь со свежестью лепестков роз и лилий, отличались таким совершенством пропорций, что казались шедевром, созданным природой». Правда, этот монарх обращал большее внимание и на красивых молодых юношей, а не только на прекрасных дам, что, переводя на современный язык, называется иметь нетрадиционную сексуальную ориентацию.

Или бисексуальные интересы, поскольку наличие любовниц отрицать не получалось – они все были черезчур известны и ярки. Но тут что-то не задалось – и последовало скорое расставание. Связь с Габриэль длилась лишь три месяца, а затем король с ней расстался, сказав, что «худобой и белизной кожи» молодая любовница сильно напоминает ему собственную жену. (Хотя есть и еще одна версия, что к этому времени король уже стал импотентом, и кто на кого походил, его уже в принципе мало интересовало. Общепризнанно было лишь то, что из королевской спальни девицу попросили.) Затем предприимчивая мать предложила свою дочь богатому финансисту итальянцу Себастиану Замету, а когда они «не сошлись в цене», то прекрасная Габриэль досталась герцогу Гизу, который не был скуп.

Роже II де Сен-Лари де Бельгард.

Художник Д. Дюмустье

Герцог был очарован молодой девушкой и, не торгуясь, уплатил требуемую сумму. Так и жила Габриэль Д’Эстре, переходя от одного любовника к другому, пока не стала возлюбленной красавца герцога Роже де Бельгарда. Сей молодой человек был в фаворе у короля Генриха III, и монарх осыпал молодых людей всевозможными милостями. Роже и Габриэль не остались равнодушными друг к другу, их взаимные чувства были искренними и даже на ум приходили мысли о браке, но все закончилось с кончиной Генриха III. На престол вступил Генрих IV. Габриэль по настоянию матери и родных стала жить в родовом замке Кевр, покинув столицу и двор, где разгорелась борьба за власть. Герцог Бельгард все время находился при короле и почти не имел возможности навещать Габриэль. Та, живя с родителями и сестрами, не скучала и оказывала знаки внимания соседям и гостям замка. Так вышло, что однажды Роже де Бельгарду пришло в голову рассказать о Габриэль Генриху IV. Он так красочно описывал ее, что король заочно влюбился в красавицу и пожелал сопутствовать герцогу во время поездки в Кевр.

Герцог поздно осознал, что совершил ошибку, посвящая короля в свои сердечные дела, но исправить уже ничего не мог. Семейство Д’Эстре было польщено неожиданным визитом короля Франции, а Габриэль не разочаровала монарха. Герцогу оставалось лишь смириться. Но Габриэль не пожелала оставить Бельгарда и стать любовницей короля. Она страстно любила Роже и не хотела с ним расставаться. Генриху IV пришлось ждать еще год и несколько месяцев, приложить немало усилий, чтобы Габриэль Д’Эстре стала его официальной фавориткой. А пока, по настоянию монарха, семья Д’Эстре переехала в Мант, где и обитал король, так как ворота Парижа для него были закрыты. В то время между ним, королем-гугенотом, и Католической лигой шла война. Д’Эстре также пострадали от Лиги – отец Габриэль потерял пост губернатора Ла-Фера, и ее дядя, де Сурди, тоже был лишен губернаторства в Шартре. Семья пребывала не в лучшем материальном положении, поэтому все подталкивали Габриэль уступить настояниям монарха. Но на сей раз дочь проявила характер и не пожелала расстаться с Бельгардом. Даже перебравшись в Мант, молодые люди продолжали встречаться. Но вскоре королю надоело видеть, что Габриэль, пренебрегая им, оказывает внимание другому. И Генрих IV, пригласив к себе герцога, строго запретил ему встречаться с возлюбленной. Герцог уступил, а Габриэль в знак протеста тайно покинула Мант и вернулась в Кевр.

Семья, получавшая от короля различные милости, не пожелала терять их, и очень скоро отец заставил Габриэль вернуться в Мант, что весьма обрадовало короля. Антуан Д’Эстре, чтобы снять с себя груз ответственности за дочь, решил выдать ее замуж. Супругом дочери должен был стать человек родовитый и богатый, но в то же время он не должен был возбуждать ревности у короля. И такой вскоре нашелся. Это был Никола д’Амерваль де Лианкур. Он был богат и имел титул, но также был глуп и уродлив. Король одобрил эту партию, надеясь получить благосклонность Габриэль за разрешение на развод с таким мужем. Габриэль, все еще надеясь на возможность стать женой Бельгарда, отказывалась от этого брака. Но ее уговорили родные, да и король обещал, что брак будет фиктивным. И в феврале 1591 г. Габриэль Д’Эстре стала госпожой де Лианкур. Свадьба состоялась в Манте, а Генрих IV на бракосочетание даже не явился. Затем, к ужасу Габриэль, законный супруг и не собирался оставить жену и требовал от нее исполнения супружеского долга. Первое время Габриэль находила всевозможные поводы избегать общения с мужем, и через несколько дней, к ее величайшей радости, король вызвал чету де Лианкур для официального представления к себе.

В то время его войска осаждали Шартр, и молодожены явились туда. Генрих IV оставил у себя Габриэль, а де Лианкуру было велено возвращаться обратно без нее, что, естественно, вызвало у него законное недовольство. Любовницей короля Габриэль стала в день взятия Шартра, так что можно сказать, в один день королю удалось покорить сразу две крепости. Вскоре последовал формальный развод супругов де Лианкур по причине неспособности мужа к брачной жизни. Суд не принял во внимание то обстоятельство, что от первого брака сир де Лианкур имел четырнадцать детей, явное свидетельство его крепкого здоровья. Без внимания суд оставил и попытки супруга обвинить Габриэль в нежелании исполнять супружеский долг. Его никто не слушал, и развод был утвержден. Семья Д’Эстре сразу упрочила свое положение – Антуан Д’Эстре стал губернатором Шартра, родная тетка Габриэль, маркиза де Сурди, была назначена ее статс-дамой, заняв при дворе короля видное место, другие члены семьи тоже не были забыты. Но сама Габриэль при немногочисленном дворе Генриха IV была встречена не очень любезно. Двор, привыкший к тому, что король быстро менял сердечные привязанности, был несколько удивлен такой долгой связью. Этот затянувшийся роман вызывал у приближенных короля обеспокоенность, что новая фаворитка станет оказывать на монарха влияние, которое приведет к негативным последствиям для государства. И пример тому был – ведь именно Габриэль заставила короля предпринять осаду города Нейя, чтобы сделать его губернатором члена семьи Д’Эстре.

А осада этого города не входила в план военной кампании против Католической лиги. Женщины не возлюбили новую фаворитку, так как сами стремились занять (хоть не надолго) ее место. Генриху не раз пытались открыть глаза на «истинное лицо» его новой возлюбленной, ему постоянно твердили о ее неверности и многочисленных связях, но король оставался равнодушным к этим сплетням. Он осыпал Габриэль дорогими подарками, хотя герцог Сюлли постоянно твердил ему, что финансы страны давно исчерпаны и следует быть экономнее. Став официальной фавориткой, Габриэль вскоре родила королю сына, которого назвали Цезарем. Законная супруга короля, Маргарита Валуа, не могла иметь детей и уже несколько лет жила вдали от двора. Генрих был счастлив, и хотя дети у него уже были от других женщин, этого ребенка он ожидал с особенным чувством. А Габриэль… Короля она не любила, с Бельгардом пришлось расстаться навсегда, а о будущем следовало задуматься. И она задумала стать королевой Франции, да и не так уж это было невозможно. Прецедентов, когда король женился на фаворитке, к концу XVI века в Европе было не много, но они все-таки были.

Повод для развода с законной супругой у короля тоже имелся – королева была бесплодной. То, что король все еще влюблен в Габриэль, сомнений не вызывало – он исполнял любые ее капризы, а, узнав о ее беременности, не выдал ее срочно замуж, как поступал с остальными своими любовницами. Все это говорило о том, что вероятность стать королевой была довольно высока. Генрих IV и сам подумывал о том, чтобы развестись с Маргаритой Валуа и жениться на Габриэль Д’Эстре, которая подарила ему наследника. Но для достижения этого было несколько препятствий. Французский двор не принимал Габриэль, да и в Европе новый возможный брак французского короля не вызывал симпатии. Кроме того, Маргарита Валуа, как «добрая католичка», не считала возможным расторгнуть брак, освященный церковью. В этом случае брак мог расторгнуть только папа, но у Генриха IV отношения с Римом были сложные. Принявши при рождении протестантскую веру, он стал католиком наутро после Варфоломеевской ночи, но затем, бежав в Голландию, он снова стал гугенотом. Верные его подданные давно уговаривали короля снова изменить веру, что было выгодно с политической позиции. Народ Франции скорее воспримет короля-католика, а религиозная борьба утомила всех. И если раньше Генрих не желал слушать об этом, то теперь он понял, что переход в католичество – путь к достижению цели – это и примирение с папой, и возможность получения развода, и женитьба на Габриэль Д’Эстре. «Париж стоит мессы», – сказал король. Но, возможно, под словом «Париж» он подразумевал слово «любовь».

А 25 июня 1593 г. в церкви Сен-Дени король покаялся в своих заблуждениях и принес торжественную клятву вернуться в лоно истинной римско-католической церкви. Став католиком, Генрих сумел одержать сразу множество побед над Лигой. В марте 1594 г. Париж открыл перед ним ворота, а летом того же года Генрих одержал целый ряд военных побед – Пуатье, Амьен, Бовэ, Камбрэ Сен-Мало и многие другие города и провинции переходили в руки короля. Генрих не раз говорил, что военные удачи приносит ему сын Цезарь. Примирение с папой состоялось, и король стал хлопотать о разводе. Положение Габриэль при королевском дворе не улучшилось. Отрытой вражды к ней никто не проявлял, все старались быть с ней любезными, но она чувствовала, что все хотят увидеть ее падение. Она знала, что вокруг нее плетутся интриги. Сплетни, самые гнусные наветы, даже поддельные письма от ее «любовников» – все было пущено в ход.

Генрих IV – победитель Лиги в виде Марса. Художник Ж. Бюнел

Но цели не достигало – король был непреклонен в своем желании жениться на Габриэль, и сразу после примирения с папой в Рим был отправлен государственный канцлер Силлери для решения всех необходимых вопросов. А пока, в ожидании решения, Генрих готовил будущей королеве достойное приданое. Он пожаловал Габриэль титул маркизы де Монсо и узаконил их сына, наименовав его герцогом Вандомским. (Парламент Парижа без колебания признал королевскую волю.) Затем маркизе де Монсо достались графства Вандейль и Креси, герцогство Жуань, чуть позже Бофор. Став герцогиней де Бофор, Габриэль присоединила к своим владениям еще Лонкур и Луазинкур, Монтретон, Сен-Жан и герцогство Д’Этамп. В 1596 г. Габриэль подарила королю второго ребенка – девочку, названную Екатериной-Генриеттой.

Крестили ее в Руане с торжественностью, подобающей настоящей дофине, да и самой герцогине де Бофор стали оказывать почести как законной королеве Франции. В том же году Генриху IV снова пришлось воевать – против Франции и ее законного короля выступили кардинал Австрийский и испанский король, к которым присоединились члены Католической лиги, не признавшие Генриха королем. Борьба закончилась подписанием в 1598 г. Нантского эдикта, по которому была объявлена для гугенотов свобода вероисповедания и выделены им места для поселения, самым известным из которых стал город-крепость Ла-Рошель.

По мнению ряда историков, Габриэль имела к подписанию Нантского эдикта самое прямое отношение и именно «ей удалось смягчить чрезмерные требования как одной, так и другой стороны». В это же время Габриэль подарила Генриху второго сына, которого назвали Александром. Генрих понимал, что эти дети, хотя и узаконенные им, все-таки являются внебрачными и вряд ли смогут наследовать ему. Желание жениться на Габриэль стало чуть меньше. Но он очень хотел иметь законных наследников. О женитьбе он говорил часто и желал иметь супругу красивую, уравновешенную и способную рожать здоровых сыновей. Габриэль идеально подходила под это описание, но король в тайне от нее рассматривал и другие кандидатуры – испанскую инфанту, английскую принцессу, и даже особ не королевских кровей, среди которых были герцогиня де Гиз и Мария Медичи. Да и верный королю герцог Сюлли в присутствии Габриэль называл предполагаемый брак короля с ней «глупостью из глупостей» и призывал Генриха хорошо все обдумать.

Когда же Габриэль потребовала от короля выгнать нахального министра, тот, исполнявший до этого все прихоти фаворитки, сказал: «Мадам, я скорее выгоню двадцать таких любовниц, как вы, чем одного слугу, как он». Но отношения между королем и Д’Эстре оставались хорошими, и Габриэль торопила Генриха с венчанием. Наконец, 2 марта 1599 г. Генрих IV официально объявил о своем решении жениться на герцогине де Бофор и надел ей на палец кольцо с королевским вензелем. Габриэль была счастлива… и снова беременна. Она чувствовала себя не очень хорошо и отказалась ехать в Фонтенбло для празднования Пасхи (11 апреля). Сам светлый праздник она решила провести в доме флорентийского банкира Замета, с которым король был в давних приятельских отношениях и рекомендовал ей пожить у Замета и отметить праздник там. За два дня до праздника, после ужина в доме банкира, она почувствовала себя очень плохо, и на следующее утро потребовала, чтобы ее отвезли в дом госпожи де Сурди, что и было исполнено.

Состояние Габриэль становилось все хуже и хуже. Она стала подозревать, что была отравлена, ведь флорентийцы славились умением использовать яд. Узнав, что Габриэль умирает, Генрих хотел немедленно ехать к ней, но Сюлли и другие приближенные отговорили короля, сказав, что помочь ей уже нельзя, что она изменилась внешне и лучше королю ее не видеть, чтобы в его памяти она всегда оставалась прекрасной. А Габриэль до последней минуты ждала его. Габриэль Д’Эстре скончалась накануне праздника Пасхи, 10 апреля 1599 г. Король даже не присутствовал на ее похоронах. Он переживал ее смерть и даже слег в нервной горячке, но очень скоро утешился.

И уже в декабре 1599 г. Генрих Наваррский официально посватался к Марии Медичи. Как-то раз он писал Бофор из Фонтенбло: «Любезная моя! Спустя два часа по приезде подателя сего письма, вы увидите того рыцаря, который весьма вас любит, и которого называют королем Французским и Наваррским. Титул, конечно, почтенный, но весьма мучительный. Название любовника вашего несравненно приятнее для меня. Все три вместе хороши, куда их не обороти, и я намерен никому их не уступать». Подобное любовно-куртуазное отношение Генриха к Габриэль разительно отличалось от отношения к ней подавляющего количества знати. У всех на устах был ответ Сьера де Санси Генриху. Когда король начал с ним советоваться относительно возможности женитьбы его на д’Эстре, то Санси ответил: «Если уж говорить, государь, о шлюхах, то я предпочитаю дочь Генриха II, а не дочь госпожи д’Эстре, умершей в борделе». Подобный ответ имел право на существование, ибо происхождение Габриэли никто бы не рискнул назвать блестящим.

Род ее матери славился прекрасными женщинами, которые, не чинясь, дарили свою благосклонность. В гербе рода была рука, сеющая вику, и про него стали говорить «виково семя». По его же поводу ходило широко и четверостишие: Благословенна будь рука, /Что вику сеять не устала, /Даруя нам, щедра, легка, /В посеве сем и шлюх немало.

У родителей Габриэль было двое сыновей и шесть дочерей. Старший сын был убит при осаде Лиона. Младший, ставший священником, добился сана кардинала, но потом вернулся в мир, где в конце жизни стал маршалом. Вот его-то и шесть его сестер, среди которых была и будущая герцогиня Бофор, прозвали «семью смертными грехами». Естественно, Генрих не мог не знать всего этого, да кое-что к тому же настолько бросалось в глаза, что увидел бы даже и слепой. Во всяком случае, когда Габриэль родила королю старшего сына, он осторожности ради назвал его не Александром (так он позднее назовет второго сына от д’Эстре), а Сезаром, ибо Бельгарда называли при дворе великим или главным, и Генрих не хотел, чтобы его сына по этой причине звали Александром «Великим». И позднее, когда у Генриха уже крепко засела в голове мысль жениться на Бофор, герцогиня по-прежнему продолжала поддерживать нежную дружбу с Бельгардом.

Все об этом знали, и тогда капитан лейб-гвардии де Прален, дабы пресечь подобные поползновения монарха раз и навсегда, предложил Генриху застать ему свою избранницу в постели с Бельгардом. Король согласился, и однажды ночью капитан повел его закоулками Фонтенбло. Но, когда они уже приблизились к апартаментам Габриэли, король остановился, вздохнул и произнес: «Ах! Как бы это ее не рассердило!» Двор подобного чувства не понимал, как и того, что Бельгард еще жив. И, действительно, чтобы быть честными, сознаемся, что король был десятки раз близок к тому, чтобы отдать приказ об убийстве герцога, и каждый раз чуть не в последний момент спохватывался, что, по идее, виноват-то он, ибо это он отбил у Бельгарда его возлюбленную.

Так что нарушитель королевского спокойствия дожил до почтенного возраста и умер аж в 1646 г., восьмидесяти четырех лет от роду. Общая оппозиция не смущала Габриэлу, вертевшую самим королем. Но был один человек, которого она опасалась. Это был господин де Рони, герцог Сюлли. Поначалу он ухаживал за ней, но весьма осторожно, стараясь издалека обожать повелительницу своего государя. Она протежировала ему. Именно с ее подачи он стал суперинтендантом финансов, что в государстве, где по случаю перманентных войн хронически не хватает денег, весьма важно. Кроме этого, он стал генерал-инспектором артиллерии, коему виду оружия широко мыслящий Генрих придавал большое значение.

Герцог де Сюлли.

Неизвестный художник

Так что Сюлли стал любимцем и фаворитом короля, наперсником всех его тайн. Генрих выбирал себе фаворитов не по принципу породы, не по внешнему виду или умению лихо вызвать по пустяку на дуэль. Он отбирал людей по умению делать дело. Сюлли умел, и поэтому на многие годы он станет правой рукой короля, который привык ему доверять и советоваться с ним. Посоветовался он и на этот раз, когда решил жениться. Сюлли холодно отсоветовал, объяснив причины, по которым сие делать не стоит.

При этом он не особенно щадил ни короля, ни герцогиню – времена ухаживаний давно прошли, осталась одна реальная опасность ошибки, могущей иметь весьма печальные последствия. Король, огорченный подобной отповедью, повел его к Габриэле, дабы там герцог, плененный и очарованный грацией королевской метрессы, стал более сговорчив. Герцогиня, наслышанная о мнении Сюлли, встретила его весьма холодно. Но тут вспылил король: «Дорогая, истинной причиной моей привязанности к вам была кротость, замеченная мною в вашем характере. Но сейчас я вижу свою ошибку, но вы, сударыня, также весьма ошибаетесь, если думаете, будто бы я в состоянии пожертвовать ради вас другом столь верным, и что напротив того, я приказываю вам преодолеть свою ненависть и вести себя впредь только по моим советам». Габриэль опять разразилась гневной филлипикой, основным героем которой был все тот же Сюлли, с застывшим лицом стоявший тут же.

Когда же она, задохнувшись, выговорилась, Генрих, слушавший ее не прерывая, холодно произнес: «Вижу, сударыня, что вас научили всему этому для испытания, не прогоню ли я от себя слугу, без которого не могу обойтись. Вы совсем меня не знаете. Объявляю вам, что если бы я был доведен до необходимости выбирать, кого из двух вас лишиться, то я бы обошелся скорее без десяти любимец, подобных вам, нежели без слуги такого, как герцог». Эти слова и этот холод смяли герцогиню. Увидев, что Генрих собирается уходить и, может быть, навсегда, она заплакала, упала перед ним на колени, обещая, что отныне не будет иметь иной воли, кроме королевской, и просила Сюлли простить ее. Король растроганно поднял Габриэль, обещал все забыть, после чего вышел с Сюлли из комнаты. За дверью он спросил герцога лихо: «Что, мой друг? Не устоял ли я?» Но тут же лихость сошла с его лица, и оно стало задумчивым. В этот раз ночная кукушка не перекуковала дневную, однако, говорят, вода камень точит: герцогиня с этого дня стала сама нежность. И спустя некоторое время, уединившись с Сюлли в саду, открыл ему душу: «Друг мой, ты видишь, что я делаю все, что в силах человеческих, для блага Франции. Одно печалит и гнетет меня – я не имею детей от супруги моей, королевы Маргариты. И тогда я начинаю бояться, что все мои труды, направленные на то, чтобы дать государству спокойное правление, будут бесполезными, ибо по моей смерти принцы крови, среди которых царит лютое несогласие, вновь погрузят Францию в те бедствия, кои она только что претерпела». – «Государь, вам надлежит уничтожить ваш брак с Маргаритой Валуа и немедленно вступить во вторичный!» – «Да, но кто она, моя будущая супруга?» После чего он раскритиковал всех иностранных и французских принцесс: «Я же желаю, – с жаром выклицал Генрих, а Сюлли все с большим беспокойством смотрел на него, – иметь жену прекрасную, молодую, кроткую, умную. Жену, которая бы привязала меня к себе и сделала бы счастливым. И мой выбор уже решен! Угадайте ее имя! Это герцогиня де Бофор!» Сюлли молчал, король потребовал ответа. И тогда герцог заговорил.

Прощание Генриха IV и Габриель д’Эстре. Художник Ф.-А. Венсан

Он повторил практически то же самое, что и раньше, но, должно быть, с большей страстью, ибо король обнял его и тихим, каким-то пустым голосом произнес: «Наверное ты прав. Я обещаю, что раз и навсегда отказываюсь от этого помысла. В котором счастье моей жизни».

Эти слова, да и само отношение, стали широко известны. И вскоре последовали практические шаги партии, не желавшей видеть на королевском троне гугенотку: 12 апреля 1599 г. Габриэль, гуляя по саду, умерла от апоплексического удара. Официальной причиной смерти стала ее беременность. Будучи на четвертом месяце и, не пустив кровь, когда это было нужно, она якобы умерла от ее прилива. Но тем не менее ходили упорные слухи, что она была отравлена итальянским финансистом Себастьяном Заме, выполнявшим волю католических верхов.

Король рвался повидаться с умирающей матерью своих детей, но опоздал: на полдороге ему сказали, что она уже отошла и отговорили видеться с ней мертвой, поскольку это-де недостойно короля.

Почти тут же пришел ответ от Маргариты. До этого она не соглашалась на развод, теперь же была на него согласна. При дворе пользовалась успехом эпиграмма, написанная на смерть герцогини госпожой де Невик:

Я вижу явь страшнее снов:Ведомы пасторским ублюдком,Шесть смертных, но живых греховИдут к погосту строем жуткимИ, голося «за упокой»,Оплакивают грех седьмой.

Пастырский ублюдок – это один из приближенных Генриха IV, сьер де Баланьи, князь де Камбре, маршал Франции. Остальные нам уже известны.

В это столь трагическое для Генриха время Маргарита, как видим, не теряла головы. Она отдалась давней своей склонности создавать нечто вроде артистического салона, окружив себя людьми искусства, некоторые из которых становились попутно и любовниками. Так, например, известный поэт Депорт. Любила балет. Словом, наскучив политикой, она решила посвятить вторую половину, как она надеялась, жизни опосредованному служению музам.

Маргарита Валуа. Неизвестный художник

Первые годы после развода с Генрихом она продолжала жить в Юссоне, без права особо его покидать. Но в 1605 г. она оказала королю ряд важных услуг в его противостоянии – уже кальвинистам, ибо он при коронации был вынужден принять католичество (и даже уцелела в истории его знаменитая фраза – «Париж стоит мессы»), и ей разрешили вернуться ко двору.

Поначалу она поселилась в Булонском лесу, где Генрих навестил ее с новой женой. После этого Марго всегда ласково принимали при дворе. В конце концов она поселилась в предместье Сен-Жермен на улице, которая позднее получила название Малых Августинов, ибо Маргарита основала здесь для этих монахов некое заведение, которому по завещанию позднее отошел ее дворец.

С годами она сильно растолстела, и при этом приказывала делать себе лиф и юбки гораздо шире, чем следовало. Она постоянно носила белокурый шиньон цвета отбеленного льна с легкой желтизной – ибо рано облысела. Чтобы придать себе большую статность, она вставляла себе в платье по бокам жестяные пленки, расширявшие лиф, и поэтому не могла проходить через некоторые двери.

Ближе к старости она любила музыканта Виллара, которого поэтому прозвали «Король Марго». Музыканту, по капризу подруги, приходилось все время носить засученные штаны и привязанные чулки, хотя это уже давным-давно вышло из моды.

У нее было двое детей – один от сьера де Шанвалона, который принял монашество, и от сьера д’Обиака. И тем не менее она удостоилась проникновенной эпитафии, восхвалявшей ее высокую – воистину королевскую – нравственность.

Что до клана Медичи, плотно вошедшего в жизнь королевского дома, то он (клан) кооптировал еще одного своего представителя, не менее, чем иные его представители, искушенного в интригах и любви, к подножию трона, откуда до вершины было подать рукой – Марию Медичи (1573–1642).

После смерти очередной своей фаворитки герцогини Бофор и развода короля Франции, представителя уже новой династии, пришедшей на смену Валуа, Генриха IV с Маргаритой, король на несколько месяцев очутился холостым. Если можно так выразиться, наступило междуцарствие, ибо женщины прекрасной Франции – благородных, естественно, кровей – почувствовали, что недоступный веками королевский трон как бы приблизился к ним. Достаточно быть решительной, кокетливой, обаятельной и не отступать при первых неудачах. Цель уж воистину оправдывала средства. Да и средства-то не характерные для той жесткой эпохи, а самые что ни на есть мирные, находящиеся всегда под рукой и, прямо скажем, довольно-таки приятные в употреблении.

В этой гонке более всех преуспела одна мадемуазель – Генриетта де Бальзак д’Антраг, имевшая по праву своего рождения некоторую прикосновенность к трону, ибо ее мать, в девичестве Мария Туше, была любовницей короля Карла IX и имела от него сына – Карла Валуа, графа Овернского. Подобные отличия при дворах монархов не забываются. К тому же Генриетта была моложе герцогини де Бофор, умна, бойка, расчетливость ловко выдавала за откровенность, целомудренность и сентиментальную чувствительность, честолюбива и беспощадна в достижении своих целей.

Первое время внучка овернского булочника Туше не уступала домогательствам короля, уже давно обремененного делами и считавшего, что королевский титул обеспечивает ему утехи согласно афоризму Цезаря: «Пришел, увидел, победил». Но тут столкнулся с такой стойкой защитой бастионов своей добродетели, что даже почувствовал странное умиление, правда, пополам с раздражением. Наконец, не выдержав, он начал дотошно и с пристрастием выспрашивать, какую же награду она хочет за свою небольшую любезность. Девица со слезами на глазах прошептала, что их семейство бедно. Обрадованный Генрих, найдя путеводную нить, щедро пообещал за ночь любви 10 тысяч экю. И хотя на глазах прелестной девушки еще дрожали жемчужины слез, она пленительно-несмело и в то же время доверчиво улыбнулась монарху. Тот же, довольный, что сумел одной умело сказанной фразой растопить лед сердца красавицы, бодро подхватил ее на руки и понес в опочивальню.

Екатерина Генриетта де Бальзак д’Антраг.

Неизвестный художник

Ранним утром он приказал Сюлли выплатить Генриетте обещанную сумму. И скоро герцог принес ему ее в кабинет и начал демонстративно пересчитывать груду золота:

– Кому эти деньги?

– Госпоже д’Антраг… – ответил финансист скупо, не поднимая головы.

– Черт возьми! Эта ночь мне дорого стоит!

Однако скоро последовали другие ночи, и цены еще более возросли. Генриетта стала маркизой де Верней и весьма состоятельной женщиной. Равно как и ее семейство, которому она лихорадочно добивалась различных благ. Наконец, она вошла в силу настолько, что почувствовала возможность заговорить с королем об их грядущем браке, ну, если не браке, то хотя бы о письменном обязательстве на брак с нею. Нежно ластясь к королю, как играющий котенок, маркиза мурлыкала ему в ухо, обдавая его жарким воспламеняющим дыханием и изредка страстно покусывая (согласимся, что для почти пятидесятилетнего мужчины подобные аргументы молодой красавицы неотразимы):

– О мой король, верьте мне, что я желаю сего единственно для удовлетворения гордости моих родителей, которые в противном случае навсегда разлучат меня с вами, если не получат сего залога истинной ко мне признательности. Вы ведь знаете, что у меня нет никакого честолюбия и я не чувствую желания воспользоваться когда-либо этим документом. Он мне необходим, дабы я могла показать его родителям, потом же я вручу мою судьбу в руки моего короля, который один будет иметь право располагать ею.

Генрих, размякнув, написал подобное обязательство и по привычке во всем советоваться с Сюлли показал ему его. Тот, прочтя, порвал его.

– Как? Что ты делаешь? – вскричал пораженный король. – Не дурак ли ты?

– Так, государь, – последовал спокойный и печальный ответ, – я дурак, и дай Бог, чтобы лишь я один во Франции был дурак!

Генрих молча отвернулся и вошел в кабинет. Через четверть часа, переписав обязательство, он вышел оттуда и, издалека показав Сюлли бумагу, гордо прошел мимо. Герцог уже начал ждать опалы, но через два дня его сделали главным начальником артиллерии. Однако бумага уже попала в руки маркизе, о чем король вскоре и пожалел больше всех, вспоминая свой диалог с Сюлли.

В бумаге говорилось, что брак будет заключен, если маркиза в течение года принесет ребенка королю, но Генриетта уже была беременна (по случаю чего и получила свой титул). Однако, видимо, небо было благожелательно пока настроено к французскому царствующему дому – во время грозы у маркизы случился выкидыш, и, хотя это и сняло немного остроту ситуации с обязательством, до конца ее еще не решило, ибо Верней цепко держала бумагу в руках, предлагая королю попробовать еще раз.

Однако у того уже прошла любовная горячка, и он начал задумываться о браке, как о политической акции. После долгих раздумий его выбор остановился на племяннице великого герцога Тосканского Марии Медичи. За это было несколько факторов: папский престол сейчас занимал один из Медичи, да и вообще эта семья постоянно давала высших иерархов церкви, что Генриху, теперь католическому монарху, представлялось немаловажным. К тому же Тосканские герцоги – одни из самых сильных государей в Италии, вблизи опять от того же престола римского первосвященника; богатства Медичи ни для кого не были тайной в Европе; да и род этот уже поставлял женщин в королевский дом Франции – так что в данном случае налицо была преемственность действий власти – от дома Валуа к первому из дома Бурбонов.

Генрих, заручившись одобрением Рима, отправил во Флоренцию своих доверенных лиц – для урегулирования всего комплекса дел, для подготовки невесты к столь радостному и торжественному событию etcetera.

Когда все вопросы, сопутствующие браку столь высоких особ, естественно, политического характера, были решены, причем весьма скоро, Сюлли, друг и ближайший сподвижник Генриха IV, нечто вроде французского Меншикова, только не вороватый, отвечавший как раз за урегулирование всех предбрачных дел, пришел к королю. Генрих изумился:

– Что вы пришли?

– Государь, мы пришли вас женить!

Король на несколько минут замер, как пораженный громом. Потом начал нервно расхаживать по комнате и молчал. Но вот решился и отчаянно махнул рукой:

– Ну, хорошо! Быть так, коли нельзя иначе! Вы говорите. что для блага моего государства мне нужно жениться – так женюсь. Единственно, чего я опасаюсь, по правде говоря, так это того, что мой второй брак будет слишком похож на первый.

– Государь! – вскричал Сюлли. – Вы странный человек: монарх, который с успехом и со славой сумел прекратить тысячу жестоких раздоров, причиненных ему войной и политикой, не должен, не смеет трепетать при одном напоминании домашних ссор и несогласий.

Генрих пытался ответить на сию речь мудрой улыбкой, но она получилась скорее грустной.

– Ах, Рони, война – это политика. Она худо-бедно поддается все же какой-то логике. Женщины же – это стихия!

Он имел право говорить так, ибо именно сейчас вел изнурительную войну с маркизой Верней по поводу все того же обязательства.

Маркиза, узнав, что ведутся переговоры о браке короля с Марией Медичи, потребовала от Генриха, чтобы он прекратил их, ибо он должен и может жениться лишь на ней – у нее об этом имеется документ. Король пробовал возразить, что там была и приписка о ребенке, на что ему было резонно замечено, что он сам не захотел второй попытки, она же, маркиза, готова в любой момент доказать, что ее способность к деторождению сохраняется в полную силу, а если король сомневается в собственных возможностях, то у него при дворе множество дворян, кои будут счастливы оказать своему возлюбленному монарху сию столь незначительную услугу. Что-де в данном случае до нее, то она – во имя блага Франции – стиснув зубы, перенесет сию подмену и даже готова (из любви к монарху, естественно) оказать выбранному на замену дворянину не меньшее почтение и усердие, чем она обычно оказывает королю.

Генрих, проглотив все слова, что рвались у него с языка, отступил. Первый его наскок был отбит. Он всегда говорил, что Генриетта необычайно умна, но сейчас он впервые убедился в этом на собственной шкуре.

Мария Медичи.

Художник П. Факетти

Тогда он попробовал другой заход и предложил своей любовнице временно отдать документ, столь драгоценный для них обоих, на сохранение их законному капуцину отцу Илеру, который-де перешлет бумагу папе римскому. (Хотя в действительности король надеялся как раз на противоположный результат и надеялся добиться через своего посла в Риме, чтобы отца Илера арестовали у ворот Святого города и отобрали эту ужасную, как он теперь понял, бумагу.) Однако маркиза еще раз продемонстрировала свой незаурядный ум, возразив, что в этой бумаге ее честь, а кто же рискнет доверить монаху женскую добродетель? Нет, ее единственная защита – королевское слово и церковный алтарь, от которого ее любовник столь малодушно уклоняется.

Но, поскольку Генрих так долго расхваливал отца Илера, уверяя подругу в его честности и непреклонности, то по зрелому размышлению Верней поступила именно так, как ей и советовал король – отдала бумагу капуцину и послала его в Рим. Правда, не предупредив – дабы не волновать, как она объясняла позднее, пленительно улыбаясь – Генриха. И французскому послу, предупрежденному из Парижа в последний момент, с величайшим трудом удалось добиться, чтобы гордого приобщением к большому богоугодному делу капуцина упрятали в монастырь. Отныне браку короля с Марией Медичи ничто не препятствовало.

Он и состоялся в 1600 г. Во время бракосочетания утонченные придворные Генриха с сочувствием посматривали на своего сюзерена. Действительно, после всех подруг короля, отличавшихся завидной миловидностью и пикантностью, в королеве лишь с трудом – да и то в основном из уважения к ее титулу – можно было заметить нечто подобное.

Крупная, белотелая, почти тучная женщина с круглыми невыразительными глазами, она уже успела показать всем и свой характер – грубый, взбалмошный, сварливый. Лень и вульгарность, мнительность и скупость. Короче, все дворяне хотят заменить короля на троне, но весьма малое количество пожелало бы заменить Генриха в королевской опочивальне.

Но король не нуждался в сочувствии и помощи – он знал свой долг перед Францией, и через девять месяцев после брака королева родила наследника престола – будущего короля Людовика XIII. Генрих был счастлив, он писал ежедневные письма Сюлли о здоровье наследника, возился с ним и даже почти спокойно сносил придирки. капризы и скопидомство Марии Медичи. Но был живым человеком и продолжал пользоваться прелестями маркизы де Верней.

И даже, не веря, что весь род д’Антрагов исповедует столь прямой эгоизм, познакомился весьма близко с сестрой Генриетты – Мари-Шарлоттой. Но, к сожалению, опытным путем он установил, что все д’Антраги отличались стойкостью характера, язвительностью ума, холодностью сердца и обнаженной меркантильностью. Кроме того, Мари-Шарлотта, девушка молодая и горячая, не удовлетворялась редкими (хотя, признаем, и весьма почетными посещениями его величества) и начала, шокируя влюбленное сердце монарха, открыто симпатизировать молодому господину Бассомпьеру, в скором времени – маршалу.

Как-то раз, когда м-ль д’Антраг в своей опочивальне разговаривала с Бассомпьером о стихосложении, раздался стук. Мари-Шарлотта спрятала друга за стенным ковром и распорядилась принять господина Тэтю, начальника дворцовой стражи, которого король послал к ней, дабы его устами высказать упрек, что она более сурова по отношению к монарху, чем к его подданному. В ответ на это Мари-Шарлотта разразилась пространной речью, суть которой сводилась к тому, что к Бассомпьеру она абсолютно равнодушна и, как бы забывшись, в это же время она, развлекаясь, хлестала хлыстом по ковру в том месте, где стоял ее любовник. Наконец, Тэтю, удовлетворенный, ушел отчитаться перед королем, а Мари-Шарлотта не отпустила Бассомпьера, пока он с пылом не доказал, что ничуть не сердится на забавницу из-за ее порки и с радостью примет от нее еще сотню таких же полновесных ударов. Когда же м-ль д’Антраг предложила, не откладывая, тут же попробовать, друг ее все же уклонился от подобной чести, и вскоре столь пылкая страсть Мари-Шарлотты потихоньку отвратила его от нее. Впрочем, как и Генриха, который по зрелому размышлению понял, что ему с избытком хватает одной из д’Антраг.

Он поселил маркизу де Верней у самого Лувра, дабы она, как привычная и в силу этого даже любимая потрава, всегда была под рукой. (Раньше тут же жила Габриэль д’Эстра, что послужило появлению пословицы: «Капитанова девка у замковых ворот»). Двор потихоньку кололся на два лагеря – лагерь маркизы и лагерь королевы. И неизвестно, какой был лучше. Ибо королева привезла из Италии целую армию слуг и служанок, вплоть до низкопробных авантюристов – астрологов, соглядатаев и даже брави (наемных убийц). И вся эта гвардия намеревалась – и делала – быструю карьеру при дворе.

Среди всего этого медичевского паноптикума наибольшим влиянием пользовалась молочная сестра Медичи карлица Леонора Галичан, с которой, по слухам, королеву связывала завезенная с острова Лесбоса любовь. Но, как бы там ни было, влияние Галичан, обезображенной пятнами морщинистой истерички, было на Марию огромным. В ближайшие друзья Медичи карлица приспособила и своего мужа – проходимца с темной биографией, но красавца Кончини, вместе со всей сворой приехавшего в Париж пытать счастье. Достойные супруги практически не расставались с королевой, значение которой резко возросло после рождения наследника, и выкачивали у нее почти все золото, которое та вытряхивала у короля-супруга. (Которая, например, умудрялась задерживать у себя некоторые из традиционных рождественских подарков – кошельков короля своим придворным.)

Короля подобная скупость – равно как и мелкий характер, досады, ревность, наглость ее любимцев – повергала в уныние. А с другой стороны – происки, прихоти, честолюбие, дурной нрав, высокомерие и желание уязвить его побольней от маркизы. Что тоже не улучшало его настроения.

Леонора Галигай.

Художник Д. Дюмонстье

Обе его главные женщины отличались какой-то неизвестной ему доселе жадностью – в этом, как и в честолюбии, они были сходны. Маркиза устраивала душераздирающие сцены, требуя денег, обещая в противном случае уйти навсегда в монастырь. Королева же, однажды не получив денег, с досады заложила все свои кольца и драгоценности, и Сюлли был вынужден их поспешно выкупать.

Между дамами – маркизой и королевой – шла уже к тому времени открытая война. И, как положено во всякой войне, каждая из сторон начинала скликать под свои знамена соратников, искать союзников. Иногда за рубежом.

Маркиза первой пустилась в политические авантюры. Вместе с отцом и сводным братом (сыном Карла IX) она приняла активное участие в заговоре Карла де Гонто, герцога Бирона, маршала и сына маршала, герцога Савойского и испанского короля. В результате с Испанией отношения ухудшились, герцог Савойский был изгнан, Бирон обезглавлен, а д’Антрагам Генрих все простил – Генриетта сумела защитить свое семейство. И самое себя.

В перерывах между государственными делами, ублажениями жены и политическими баталиями с дочерью Марии Туше, Генрих не забывал по-прежнему о скромных радостях жизни. Как-то Сюлли пришел к королю с докладом и хотел, как обычно, безо всякого доклада пройти в его личные покои. Но король как раз в это время уединился там с одной из своих минутных симпатий, и поэтому бдительная прислуга тормознула герцога на пороге, объяснив ему, что теперь королю недосуг. Сюлли заподозрил обман и, желая узнать причину, стал смотреть в окно, располагавшееся как раз напротив небольшой лестницы, ведущей из королевского кабинета. Его прилежность была вознаграждена – он увидел, как по лестнице спустилась незнакомая ему дама в зеленом. Спустя минуты к Сюлли вышел Генрих.

– Все ли в порядке, Сюлли? – встревоженно спросил он.

– Всегда покорнейший слуга Вашего величества, но мне кажется, что вы, государь, не совсем здоровы?

– Да, все утро меня била лихорадка, но теперь она уже прошла.

– Это правда, государь, и я видел, как она проходила. Она вся в зеленом, – серьезно ответил герцог.

– Черт возьми! Да тебя не обманешь – ты видишь очень далеко!

И король с приближенным рассмеялись.

Эта прекрасная незнакомка в зеленом не единственная, кому щедрый Генрих на время отдал свое сердце. Он был урожденный гасконец, а, стало быть, должен был, поддерживая сие отличие, идти от победы к победе.

Госпоже де Монтегю король посвятил стихи:

Не знаю, с чего начатьХвалить великую вашу красоту;Нет и не было ничего такого,Чего бы она не могла помрачить.Я не вижу ничего любезнее,Ничего восхитительнее для сердец;Как сии прекрасные глаза,Которые столь вожделенны для меня,Что умираю, любя их.Из всего сотворенногоНет ничего подобного вам;Вам столь совершеннымВ рассуждении всего смертного.

Но он умел выражаться и по-другому. Еще одной своей пассии, опасаясь, что она может не прийти на свидание, он решительно писал: «…берегись не быть там. В противном случае я тебе покажу, что я король, а больше гасконец».

Однако жизнь все меньше времени отводит Генриху на подобные буколические радости. В 1604 г. неугомонная маркиза, вкупе со своим беспокойным семейством и Испанией, всегда готовой услужить лицам, дестабилизирующим обстановку в доме сильного соседа, составила новый, более решительный заговор. Планировалось убийство Генриха и возведение на французский престол сына его и маркизы – Генриха-Гастона, которого испанцы тайно признали наследником трона Франции.

Для этого граф Овернский вновь начал секретную переписку с Испанией, с которой начала поддерживать теплые отношения и секретная служба маркизы. Но почти в то же время, как эти планы выпестовывались, контрразведка короля перехватила агентов, посланных графом в Испанию. Таким образом все нити заговора были раскрыты.

Генрих передал на рассмотрение парламента это дело, и тот приговорил отца маркизы и ее брата к смертной казни, а ее саму к заточению в Бомон-Летурском аббатстве. Однако король не захотел таким способом заканчивать взаимоотношения со своей многолетней возлюбленной. И хотя после этого в их отношениях произошло заметное охлаждение, тем не менее маркиза была полностью помилована (даже в ходе следствия она была не в тюрьме, а под домашним арестом), ее отец некоторое время просидел в Бастилии и был выпущен, брат же провел в тюрьме десять лет, был выпущен уже в годы регентства Марии Медичи и назначен в 1617 г. главнокомандующим королевской армией.

После этого маркиза окончательно закусила удила, усиленно создавая собственную группировку, в которой в качестве знамени выдвигала своего сына от короля и вербуя туда всех вельмож, недовольных окончанием аристократических вольниц и все более усиливающейся рукой короля.

Что король почти переболел своей любовью к маркизе, видно из его ответа одному дворянину, который сказал Генриху, что герцог Гиз, сын убитого Генрихом III, добился благосклонности де Верней. Король добродушно ответил:

– Надо же оставить им хоть хлеба краюху, да добрую шлюху: и без того у них много чего отняли!

Столь философический подход к старинной пассии, без сомнения, обрадовал королеву, тем более что фаворитка обзывала Медичи в разговорах с королем «Ваша толстая баржа». Но Мария не могла радоваться малому, ибо, женщина с удивительно тяжелым характером, она постоянно умела найти повод для недовольства.

Портрет Марии Медичи. Художник П.П. Рубенс

В это время она была матерью – кроме дофина – еще и нескольких дочерей, которые воспитывались Генрихом вместе с дочерьми маркизы от короля. Девочки доставляли ей мало хлопот, но юный Людовик, ребенок довольно строптивый и жестокий, был дважды выпорот отцом – раз за то, что, рассердившись на одного дворянина, он добился, дабы в него выстрелили из незаряженного пистолета – т. е. якобы убили, и второй раз – за то, что он размозжил голову воробью. Мария закатила мужу истерику: «С вашими ублюдками вы бы так не поступили!» – кричала она, выкатив глаза и побагровев. – «Что до моих ублюдков, – отвечал король, методично взмахивая розгой, – мой сын всегда сможет их высечь, ежели они начнут валять дурака. А вот его-то уже никто не выпорет». И, прекратив экзекуцию, добавил серьезно, глядя королеве в самые зрачки: «Сударыня, молите бога, чтобы я еще пожил. Если меня не станет, он будет дурно обращаться с вами». Подобное предостережение было не простыми словами. Король чувствовал, что вокруг него постоянно крутятся какие-то подземные вихри, – позднее историки насчитают 18 неудачных покушений на его жизнь и 19-е – удачное. Но это будет через несколько лет, пока же его противники пребывали в полосе неудач.

Генрих же, понимая, что в этих случаях прежде всего надлежит отвечать на вопрос «Кому выгодно?», ясно видел, что и недавней любовнице, и вельможам, и собственной жене, которая вполне может стать регентшей при малолетнем принце, – всем его смерть выгодна. Всем, кроме государства. Он тоже понемногу, как и супруга, становился мнительным – окружающие жену всевозможные астрологи и провидцы, возраст и, прямо скажем, персты судьбы – все вместе ввергало его в легкий мистицизм. Да и как быть спокойным, когда паром, на котором он переправлялся через Сену, начал почему-то вдруг тонуть (дело было в 1606 г.). Карета, в которой были Генрих, Мария и его сын от герцогини Бофор, также шла ко дну. Придворные с берега прыгали в воду спасать короля. Его вынесли на берег, но он кинулся в реку – за женой и сыном.

Спасли всех, королеву вытащил один дворянин, схватил ее за волосы, за что был награжден подарком и пенсией. Маркиза де Верней была поставлена в известность о сем происшествии самим королем, который спросил ее: «Что бы вы делали, сударыня, окажись вы в этот день на переправе?» В вопросе скрывался подвох, но Верней не отказалась от «баржи»: «Я бы стала кричать, Ваше величество», – ответила она скромно, приседая перед королем. – «Что же кричать?» – добродушно поинтересовался Генрих, купившись ее почтительностью. – «Я бы стала кричать: королева идет ко дну!» – задорно ответила мать его детей, и глаза ее холодно-остро блеснули. Последовало очередное охлаждение, а ведь Генрих даже не спросил, что бы она могла крикнуть по поводу его сына от Габриэль.

Он лишь покинул ее на время. Когда в это время она изредка попадалась на глаза царственной чете, Мария смотрела на нее с чувством удовлетворенной мести, ибо ей проиграла самая сильная ее соперница (хотя та еще и не думала сдаваться, но все равно в глазах французской знати и европейских государей Людовик значил более, чем Генрих-Гастон), а Генрих IV – грустно, ибо маркиза была его прошлым, забывать о котором он не хотел. Но он быстро утешился, ибо новые привязанности заставляли в это время уже трепетать его сердце, к которым Медичи была более терпима и равнодушна, чем к маркизе, ибо уважала право монарха быть мужем всех хорошеньких женщин двора. Она была против лишь их возможного влияния. Чем же их больше – тем они незаметнее. Да, и если бы она начала ему устраивать частые сцены (от редких она по инерции все никак не могла отказаться), то супруг мог бы поставить ребром вопрос о ее дружбе с Кончини.

Все же король не удержался и как-то бросил в сторону любимца жены: «Умри я, этот человек погубит мое государство». Пока же король был жив, придерживаясь молчаливого уговора – он не трогал чету Кончини, жена же не мешала разыгрывать ему при дворе роль престарелого фавна, не пропускающего ни одной юбки, если она обвивается вокруг неизвестных ему еще ножек. Этому не противодействовала и Верней, с которой Генрих опять помирился и которая придерживалась в отношении его однодневных пассий той же тактики, что и королева. Однако данная тактика вооруженного нейтралитета королевы и маркизы в отношении куртуазных изысков короля рассыпалась прахом, когда на горизонте появилась Шарлотта Монморанси. Дочь коннетабля, представительница одного из богатейших и влиятельнейших родов королевства, удивительно красивая и обаятельная, она могла стать реальной угрозой для обеих женщин. Она появилась при дворе в январе 1609 г. и должна была в ближайшее время составить счастье одного из приближенных Генриха, но король расстроил этот брак, просто и по-дружески разъяснив вельможе: «Если ты женишься и она тебя полюбит, то я тебя возненавижу. Если же она полюбит меня, тогда ты меня возненавидишь. Поэтому я решил выдать ее замуж за моего племянника Конде и сделать приближенной моей жены. Моему племяннику, который молод и предпочитает женщинам охоту, я буду выдавать сто тысяч ливров на развлечение». Шарлотте в эту пору было всего шестнадцать лет, королю ровно на сорок лет больше, так что поймем и оценим прямоту его выкладок. Первоначально принц Конде согласился на этот брак, но потом начал раздумывать и колебаться – как донесли королю – не убежать ли ему в Испанию.

Мария Медичи и супруги Кончини. Книжная гравюра

Но посулы Генриха, а затем и угрозы сломили колебания принца. Состоялось торжественное бракосочетание, по случаю чего король дал великолепные празднества, на которых он, среди молодых вельмож, помолодевший от желания нравиться, в одежде, усыпанной драгоценными камнями, показывал чудеса ловкости и силы и собрал все награды, даваемые за это. Это не прошло незамеченным, и Мария, подогреваемая Кончини, начала закатывать королю истерики такой интенсивности, что слезы из ее глаз не просто лились, а по замечаниям современников, имевших честь присутствовать при этих монарших разборах, аж брызгали. Маркиза в злости сохраняла больше спокойствия, но ее остроумие стало ледяным, а голос – хрустальным от холода. Но Генриху было не до эмоций своих привычных женщин. Он любил. И тем сильнее, чем боль препятствий вырастала на его пути.

А их вырастало даже больше, чем нужно для такого хрупкого чувства, как большая симпатия немолодого короля. Ибо Конде, подогретый разговорами и посулами, насмешками и туманными угрозами Марии Медичи, вдруг решил пересмотреть все планы короля в отношении его супруги и поднял форменный бунт. Так сначала он окружил молодую жену столь плотным надзором, что король – ежели он только не желал брать чужую спальню приступом по всем правилам военной науки – должен был временно оставить свои мечты. А когда Генрих с помощью золота только-только протоптал тайную тропку в его дом, Конде вдруг увозит Шарлотту из Парижа.

Сначала в Амьен, а затем и во Фландрию, в чем ему помогла испанская разведка. Генрих потребовал их выдачи, но к испанскому наместнику Фландрии эрцгерцогу Альберту потоком шли тайные просьбы-мольбы Медичи и Верней (каждой – по своим каналам) ни в коем случае не ломать счастье людей, отдавших себя под покровительство всем известного испанского благородства. Генрих обвинил Испанию в заговорщицких связях с принцем – отношения между Мадридом и Парижем резко ухудшились. Тогда безутешный король шлет в Брюссель специального уполномоченного, который, еще раз попробовав договориться с Альбертом, просто предлагает Генриху выкрасть принцессу, которая вроде бы и не особенно возражает против подобной романтической перспективы. Уже назначена точная дата похищения, но накануне супруга предупреждают о побеге и он принимает чрезвычайные меры предосторожности, организовав засаду.

Похищение срывается, Генрих громогласно заявляет: «Шарлотта – это новая прекрасная Елена, из-за которой может начаться война». Собственно, предстоящая война, на которую нацеливался Генрих еще даже до знакомства с принцессой, должна была начаться из-за продолжающейся гегемонии Габсбургов в Европе, так что Генрих, никогда не жертвовавший делом ради увлечений – вспомним Габриэль де Бофор и Сюлли – просто воспользовался чудесным поводом подорвать влияние Испании в европейских делах – что не может нравиться Риму, ибо тогда в Европе поднимет голову протестантизм. Соответственно это не нравится и Медичи с Кончини. Они – вместе с Верней – уже давно имели кружево заговора против Генриха, и приближающаяся война, и Шарлотта заставили их лишь энергичнее двигать спицами. Король не устраивал ныне ни ту, ни другую – что делает честь их эмоциям, но отнюдь не разуму, ибо Генрих был фактически ныне гарантом не только государственного спокойствия, где люди, устав от смут, вновь воспылали – несмотря на различия в вероисповедальном вопросе – горячими роялистскими чувствами, но и залогом привилегированного, безволнительного существования, ибо король, в силу привычки или осознанной им необходимости, мирился с капризами и амбициями этих своих женщин, во всякой же иной ситуации им пришлось бы заново отстаивать свои права.

И будущее показало, что справиться успешно с этим они так и не смогли – Верней практически мгновенно уйдет в политическое небытие. Уход туда же Марии Медичи будет более долгим и более мучительным, зато и кончится более фатально. Но пока они обе были преисполнены радужных надежд и с великолепной уверенностью планировали свое блестящее будущее. Равно как и гибель короля. Особенно тесным стали отношения семейства Верней с семейством Кончини. Кроме этого, маркиза заслала в окружение королевы своего эмиссара – пожилую даму, подвизавшуюся при дворе, Шарлотту дю Типле, бывшую некогда любовницей герцога д’Эпернона, а ныне продолжавшую оставаться его хорошим другом. Герцог, всесильный при Генрихе III, вовремя перекинулся к очередному Генриху-королю и сохранил богатство, губернаторства и должность начальника пехоты (что в отсутствии главнокомандующего – должность сия, в силу ее значимости, была вакантна – еще более увеличивало его вес).

Д’Эпернон был третьим углом треугольника заговора. Все группировки были связаны с тайными службами Испании и прекрасно координировали свои усилия. Все в результате заговора хотели власти – каждый мечтал о регентстве, но свои разборы пока отложили до конца акции. Первой подставилась маркиза, и Генриху доложили, что ее ненависть и жажда власти начинает приобретать практические формы. Замученный делами и не желавший начинать новую склоку с многолетней пассией, король лишь мимоходом, вручая Генриетте очередные драгоценности, упрекнул устало за бесполезные интриги.

Жан-Луи Ногарэ де ля Валетт, герцог д’Эпернон.

Неизвестный художни

Верней горячо отперлась, и заговорщики удвоили бдительность. Но шила в мешке не утаишь – маркиза, герцог и на этот раз и Кончини вновь подставились – свои письма в Мадрид они доверили женщине, которая решила предупредить цареубийство и, не зная о роли королевы, обратилась к жене Генриха. Но хотя она и сообщила осторожно о цели своего визита, у Марии Медичи в течение нескольких дней не нашлось для нее времени. Доверенный духовник королевы – иезуит отец Коттон был более прямодушен и, угрожая, велел молчать той, кто хотела выступить в качестве спасительницы Отечества. Между тем надвигалась война, и Мария переходит в отношении мужа в атаку – впервые за последнее время она прилюдно и демонстративно обвиняет его в супружеской неверности, инкриминируя ему Шарлотту, и требует, дабы он, уходя в поход, короновал ее и оставил официальной правительницей государства на время своего отсутствия. Генрих не знал, что человек, найденный враждебным ему треугольником, отложил покушение лишь в ожидании этого действа, но тем не менее пророчески произнес: «Коронация будет причиной моей смерти».

Он был умный человек, веселый король Анри. Медичи же официально выдвигала довод, что ее коронация помешает королю развестись с ней и жениться на Шарлотте, хотя про себя добавляла: – и поможет стать регентшей при моем сыне. Акт коронации состоялся 13 мая 1610 г., а на следующий день Генрих IV был заколот кинжалом на парижской улице. Разгорелась молниеносная битва за власть. Герцог и маркиза были отброшены. Победила королева, с Кончини за спиной. В ее пользу сыграло даже то, что муж Шарлотты – первый принц крови Конде, реальный претендент на регентство, был вне пределов Франции. Медичи и ее клика верно разыграли партию и победили. Герцог временно ушел в тень, маркиза – навсегда.

Взбешенная, но и испытывающая некоторое облегчение, ибо теперь она могла жить так, как ей хочется, не рискуя из-за мелочи во внешности разонравиться королю, она начала молниеносно менять любовников и устраивать постоянные обеды, в результате чего так сильно растолстела, что стала просто безобразна. Убийца Генриха вошел на эшафот как террорист-одиночка, все концы первые люди королевства отрубили. Единственный свидетель – женщина, которая в свое время предупреждала короля и пыталась предупредить королеву, через год предприняла последнюю попытку раскрыть правду. Она обратилась к первой жене Генриха – к Маргарите Валуа. Но та уже была не молодой бойкой авантюристкой, а женщиной в возрасте, мечтавшей о спокойной, благополучной старости. Поэтому она, слушая свидетельницу, спрятала за портьеру д’Эпернона и нескольких доверенных лиц.

Убийство Генриха IV и арест Равайяка 14 мая 1610 г.

Художник Ш.-Г. Узе

По словам разоблачительницы, убийца короля задолго до покушения частенько встречался с бывшей подругой герцога – дю Типле; маркиза Верней надеялась сделать своего сына королем и выйти замуж за своего друга герцога Гиза; д’Эпернон намеревался сделаться коннетаблем Франции, т. е. главнокомандующим всеми вооруженными силами в государстве. При этих словах герцог не выдержал и, выскочив из-за портьеры, обрушился на правдолюбицу с площадной бранью. И из-за ее разоблачений, из-за не утихнувшего еще чувства разочарования, что такие блестящие планы сорвались и что королева, итальянка вместе со своей сворой, обыграла так легко и изящно его, разделявшего власть и славу еще с прошлыми монархами. Остается только добавить, что через шесть лет, когда подросший король Людовик XIII отстранил свою мать от регентства – фактически это было подлинное падение правления Марии Медичи, – что сопровождалось убийством Кончини (и, добавим, казнью его жены), то эту достойную семейную пару прямо обвиняли в соучастии убийства Генриха IV. А дыма без огня, как известно, не бывает.

Даже в таком мутном, грязном и кровавом деле, как большая политика. Но до падения режима регентши Марии Медичи, королевы-матери, как ее стали называть, было еще очень далеко. И далеко даже не столько по годам, а по тем событиям, что суждено было им вместить. Ибо со смертью Генриха IV для Франции вновь наступили смутные времена. Затихшая было в последние годы его царствования оппозиция знати, и прежде всего принцев – своих и иноплеменных, держащихся при французском дворе на первых ролях, религиозные распри, в разбросе от догматических диспутов до вооруженных столкновений, – все это вновь реанимировалось, встряхнулось и заново начало набирать силу и обороты. Регентша, естественно, не могла удержать в рамках все эти центробежные силы.

Для этого она была слишком слаба. Единственное, для чего ей хватало цепкости, это самой усидеть на этой грозной волне. Управлять же этой стихией, как это всю жизнь пытался делать ее муж, об этом она даже и не мечтала. Так что в ходе всех своих скорых перипетий она еще не раз в отчаянии вспомнит его добрым словом и будет проклинать себя, решившую, что она сама может править. Она, рожденная лишь интриговать и подчиняться. Пока же суетная и тщеславная женщина, захватив власть, поспешила ею воспользоваться, как она понимала этот процесс, и нимало не задумываясь над тем, чем же в действительности должны заниматься люди, взвалившие на себя нелегкое бремя управлять другими. Естественно, если они хотят усидеть на этом месте.

Медичи же за широкой спиной Генриха о подобной прозе никогда и не размышляла. И сейчас она лихорадочно начала удовлетворять свою страсть к веселью, блеску, пышности, нарядам, драгоценным каменьям. Не задумываясь, откуда берутся деньги, и уверенная, что из королевской сокровищницы можно без конца черпать полными горстями, она, не считая, тратила золото на содержание своего резко выросшего и засиявшего новым блеском двора, на собственные удовольствия, и столь же щедрой рукой раздавала крупные суммы своим приверженцам и фаворитам; пенсии и должности вельможам посыпались как из рога изобилия.

Женщина недалекая, бесхарактерная, мало что понимающая в государственных делах, Медичи очень быстро спустила все сэкономленное ее в общем-то бережливым супругом и развалила все то, что он с таким тщанием создавал. Но так продолжалось недолго. Конде, вернувшийся во Францию и после смерти своего дяди графа Суассона, второго принца крови, ставший и формально, и фактически главой оппозиции, как первый принц крови, и объединивший вокруг себя всю высшую знать, включая губернаторов важнейших провинций королевства, от лица вельмож потребовал своей доли государственного пирога. Поначалу к ним примкнул даже Кончини, ставший к этому времени маркизом д’Анкром (вскоре он получил и звание маршала Франции), т. к. Медичи в первый период своего регентства опиралась на старых министров Генриха IV, пытавшихся проводить его политику во внешних делах и делах внутренних, отстаивая сильную государственную власть.

Королеву это удовлетворяло; д’Анкра, ворвавшегося в круг высшей знати, но не подпускаемого пока вплотную к управлению всем государством (его позиции укреплялись, несмотря на всю симпатию к нему королевы, постепенно – ибо еще сильны были позиции аппарата Генриха, лишь поэтапно разрушаемые), удовлетворяло это гораздо меньше. Но, поскольку оппозиционное наступление знати в начале 1619 г. на правительство кончилось временной неудачей, то к д’Анкру со стороны грандов наступило охлаждение: еще бы – выскочка обещал помощь, из-за чего был принят в их круг как равный, он же не делал ничего. Да и маркиз потихоньку начал отходить от оппозиции принцев, т. к. уже начинал себя чувствовать в силах, сблокировавшись с министрами Генриха, приструнить знать, а затем разобраться и с самими министрами. Однако до этого было еще далековато, ибо оппозиция решилась на блок с гугенотской партией, благо в рядах грандов были многие вожди протестантов.

Это разом ухудшило ситуацию, так что один из министров – ранее Генриха, а ныне Марии – государственный секретарь Вильруа писал: «Ее величество боится, что, одарив одних, она все равно не приобретет их верности, а только потеряет других». Ибо католики недвусмысленно заявили, что, совершая послабление гугенотам, Марии будет нечего рассчитывать на их поддержку. И снова тот же Вильруа: «Желание королевы заключается в том, чтобы удовлетворить тех, кто ей здесь служит, и поддерживать их в добрых намерениях, но этого можно достичь лишь дорогой ценой. Надо будет им отдавать новые места, и таким способом мы скоро разделим провинции (между грандами. – Примеч. авт.). Подумайте сами, к чему это может привести и в каком положении останутся король и королева после такого раздела верховной власти, которая, будучи презираема подданными, падет еще ниже в глазах иностранных государств».

Собственно, здесь видна стратегическая линия оппозиции – или вооруженной рукой отнять власть у регентши, или добиться того, чтобы все губернаторские посты были отданы им, и тогда власть короля будет лишь декоративной и эфемерной. Вильруа отмечал лишь начало Фронды, т. е. схватки за власть между оппозиций первейшей знати Франции и короны. К этой борьбе подверстывалась и борьба католиков с протестантами, хотя это противостояние и потеряло остроту схваток XVI столетия, и все более на первый план в религиозном противостоянии выходит политика.

Как говорилось в одном широко распространенном памфлете первой четверти XVII века: «Предлог религии – это ветхий плащ на подкладке. Наружу выставлена забота об общем благе христианского мира, подкрепленная мнимым религиозным рвением, а сквозь все это просвечивает лицемерие и честолюбие». Так что в этой борьбе Марии Медичи приходилось использовать всю свою флорентийскую хватку и хитроумие и даже ознакомиться до некоторой степени с вопросами проведения некоторых реальных политических шагов. Как безвозвратно утерянное прошлое вспоминались пикирующие диалоги с одним из приближенных ее мужа – маршалом де Бассомпьером: «Маршал, теперь вы комендант замка Монсо?» – «Да, ваше величество, исключительно для того, чтобы иметь честь принимать там королевский двор». – «А я вот уверена, что по другой причине – вы станете туда возить шлюх». – «Ручаюсь, государыня, что вы станете возить их туда чаще, чем я!» – «Ну что же, ловкий ответ. А скажите, маршал, много ли вы знаете шлюх?» – «О, ваше величество, мало кого из женщин нельзя так назвать». – «А меня?» – «Что до вас, государыня, то ведь вы – королева!» Ах, эти фривольные остроты минувших дней! А теперь изволь вот думать, что армия правительства ныне уступает армии принцев. Проклятый Конде сплотил под своими знаменами почти всю дворянскую кавалерию.

Франсуа де Бассомпьер.

Художник Ж. Ало

И этим так называемым дворянам, в ярости думала королева, абсолютно наплевать, что еще полтора года назад – в 1614 г. – она объявила своего сына совершеннолетним (хотя ему и было всего тринадцать лет). Но сделано это было для того, чтобы Франция вспомнила, кто ее король. Речь, естественно, идет о дворянстве – становом хребте государства. Чтобы эти надутые провинциалы служили ее сыну и ей, а не бежали табуном под мятежные знамена; но все пока бесполезно. Хорошо хоть ее д’Анкр с ней. Ужасный Конде вырвал у нее значительные уступки, но ее маршал не дремал – и 1 сентября 1616 г. принц был арестован.

С этого момента власть в стране почти полностью перешла к некоронованному королю Франции – маршалу д’Анкру. Это удалось ему по двум причинам – полное подчинение королевы его влиянию, и второе – то, что Конде, незадолго до этого ставший председателем Королевского совета, стал для маршала своего рода тараном в деле смешения всех министров (не забудет державшихся на своих постах в это время почти исключительно по наследству). Так, финансы маршал доверил человеку, от него полностью зависимому – Барбену, маклеру итальянского банкира Гонди, еще при Генрихе IV ставшего крупным откупщиком. Барбен был тесно связан с семьей Кончини, особенно с Элеонорой, у которой был личным банкиром, Вторым государственным секретарем, отвечающим за внешнюю политику и оборону (позднее он получит повышение и станет хранителем печати – повышение форменное, ибо меньше реальной власти), стал Манго, связанный с маршалом рядом сомнительных дел. Третьим (он и сменит Манго на его ответственном посту) – Ришелье.

Главнокомандующим стал Карл Овернский – брат маркизы Верней (Мария и Кончини решили вспомнить о старых союзниках – так их допекло: вся высшая знать консолидировалась против них). В ответ на это гранды начали строить планы – в свою очередь – полного захвата власти путем убийства или высылки Кончини и заточения Марии Медичи в монастыре. Но, как это ни парадоксально, подобные планы существовали и в противоположном лагере – лагере самой королевы. Речь идет о Людовике XIII, ее сыне. Ибо с ним нисколько не считались, а он был королем! Правительство маршала не пользовалось никакой популярностью – с торопливостью временщика, не имеющего почвы под ногами, он грабил страну, развязав руки сомнительного рода финансистам и откупщикам. Королева, во всем доверившаяся ему, ни во что особенно не вмешивалась, тем самым разделяя ненависть всех к д’Анкру.

Генрих II де Бурбон Конде. Неизвестный художник

К тому же понимающий, что он может действовать лишь нахрапом, он со всеми был резок. Включая и короля. Это послужило последней каплей – любимец Людовика герцог Люинь составил, с ведома и при горячем одобрении монарха, заговор – и 24 апреля 1617 г. маршал был в упор застрелен в Лувре. Жена его скоро казнена. Тем самым из рук знати вырвали знамя – лозунг защиты королевской власти и спасения короля, так что гражданская война закончилась сама собой: народ устал и рад был приветствовать своего короля. Мария Медичи была подвергнута домашнему аресту. Вскоре ее сослали в Блуа, Ришелье – в Авиньон (как самого деятельного и реального политика из кабинета д’Анкра), дабы они друг с другом не поддерживали никаких контактов, могущих повлечь за собой перемену ситуации – ведь после убийства д’Анкра Людовик XIII недаром с восторгом воскликнул: «Теперь я – король!» Это, конечно, было не так – всем стал заправлять Люинь. Но грандам казалось, что Людовик недалек от истины – ибо они не получили той власти, на которую рассчитывали и ради которой прилагали столько усилий.

И поэтому уже зимой следующего, 1618 г. начинают зреть заговоры, ставящие целью освобождение принца Конде, по-прежнему заключенного в тюрьму, или освобождение королевы из-под ареста в Блуа. Однако первый этап заговоров провалился – кто-то попал на эшафот, кто-то – в Бастилию, а от Марии Медичи Люинь вместе с королем потребовали особого письменного обещания в том, что она не будет вступать ни в какие сношения с грандами. Вскоре в оппозиционеры попал и д’Эпернон. Первое время его не трогали, но тут король, почувствовав свою силу, решил лишить герцога власти, сведя его военную должность до чисто декоративной (до сих пор она была слишком сильна – ибо все пехотные офицеры лично ему приносили клятву в верности). Герцог позволил себе шокирующую короля выходку и отъехал в Мец – недалеко от Блуа. И весь 1618 г. между ним и королевой шла оживленная тайная переписка.

Шарль д’Альбер де Люинь.

Художник Ф. Пурбус Младший

В январе следующего года герцог тайно уезжает в Ангулем, где он – губернатор, т. е. фактически полновластный хозяин, а через месяц туда бежит и королева. Вскоре туда прибыл и Ришелье. Здесь, у герцога, в течение десяти дней он оспаривал симпатии Марии Медичи, которой отчаянно захотелось любви, ласки и хотя бы сколь-нибудь надежного мужского плеча, у аббата де Руччелаи, родом флорентийца. Королева была готова склониться к земляку, но д’Эпернон настоятельно порекомендовал ей Ришелье.

Воля хозяина до некоторой степени закон, и королева взяла себе в любовники епископа (каковым в то время был Ришелье). Епископ был красивым мужчиной, так что королева почти сразу примирилась с диктатом герцога и даже, от нахлынувших чувств, вновь начала играть на лютне. И убедила этим же заняться и Ришелье, так что тот, скрипя зубами и ради карьеры готовый и на большее, начал обучаться игре на сем инструменте. Д’Эпернон начал от лица королевы набирать войска, к ним присоединились гранды, так что королю пришлось пойти на переговоры. В результате их весной 1619 г. был заключен договор, согласно которому королева получала прощение, свободу действий, свои богатства и ряд губернаторств. Но почти тотчас же гранды, недовольные всевластием Люиня, начали заново группироваться вокруг королевы, которую они использовали как знамя, узаконивающее их мятеж.

Однако города мятежных провинций остались верны королю, что вынудило королеву пойти вновь на мирные переговоры. Правда, она пыталась отстаивать интересы оппозиции, но король передал ей, что желает помириться лишь с ней, а не с ее сторонниками. Мария согласилась – и вернулась ко двору. Вместе с Ришелье, который вновь начал политическую карьеру – сначала при Люине, а после смерти того в 1621 г. – и вместо него. Постепенно он полностью подчинил своему влиянию короля и начал потихоньку тяготиться связью с королевой. К тому же он влюбился в жену Людовика, на что Медичи открыто устраивала кардиналу (Ришелье получил к этому времени кардинальскую шапку) сцены ревности.

Потом она демонстративно порвала с ним и вновь с головой погрузилась в привычную и любимую ей пучину интриг. Но теперь ей противостоял Ришелье, который был умнее и беспощаднее ее прежних противников. И в конце концов она начала это весьма явственно ощущать. В 1630 г. она, вовлекши в заговор жену короля и своего младшего сына, пыталась дать кардиналу решительный бой, но король поддержал своего первого министра, и Мария Медичи проиграла уже навсегда.

Ришелье приказал арестовать ее. На следующий год она бежит из-под ареста в Брюссель, где продолжает – со все меньшим успехом – свои политические игры. И все больше ощущая ностальгию по Парижу. Этим решил воспользоваться Ришелье. Королеве передали, что если она порвет с испанцами (на деньги которых она жила в Брюсселе – 36 тысяч ливров в месяц), то ей разрешат вернуться во Францию. Медичи порвала со своими союзниками и кормильцами, но Ришелье не захотел вновь запускать себе под подушку змею, и королеву во Францию не пустили.

Начались годы скитания – Англия, затем Кельн. Здесь она и умерла почти в бедности. Она, жена и мать царствующего короля. А все интриги.

Как говорится в одной старой польской пословице (отдадим дань уважения Речи Посполитой – ведь один из Валуа станет ее королем; правда, скоро сбежит оттуда и любящие подданные устроят настоящую загонную охоту на убегающего от них во все лопатки правителя): «Не играл бы ты, дружок, не остался б без порток». Впрочем, если бы она в результате своих интриг победила, все было бы для нее по-другому. И никто бы не вспомнил о ее многочисленных предшествующих неудачах. Ведь, как известно, победителей не судят, проигравший же платит за все.

Это в полной мере ощутят на себе все главные фигуры многолетнего великого французского противостояния католиков и гугенотов (протестантов), одной из ключевых фигур среди которых является, без сомнения, адмирал граф Колиньи Гаспар де Шатийон (16. 02. 1519–24. VIII. 1572). Он принадлежал к провинциальному дворянству. Предки его были известны еще с XII века. Выходцы из Франш-Конте (Савойя), они первоначально находились на службе Священной Римской империи. Первым из известных представителей этого рода был Юмбер II, который служил императору Конраду III. Род Колиньи не отличался знатностью, а возвышение его началось лишь с XVI века. Связано оно было с именем Жана III и заслугами его в ратном труде.

Дети Жана III, а их у него было семеро, традиционно посвятили себя военному поприщу. В период итальянских войн особенно отличились Жан и Гаспар. В дальнейшем Гаспар стал маршалом Франции, и в 1514 г. женился на дочери барона де Монморанси Луизе, что сразу ввело род Шатильонов в круг придворной знати.

Брат Луизы смог стать фаворитом королей Франциска I и Генриха II и получить должность коннетабля Франции. Его взлет имел огромное значение для судьбы его племянников – детей Луизы и Гаспара. Они воспитывались при королевском дворе и учились вместе с детьми короля. Вскоре семью постигло большое горе – умер Гаспар де Шатийон, оставив жену с малолетними детьми на руках. На формирование взглядов братьев Шатийон – Оде, Гаспара и Франциска – большое влияние оказала мать. Близкая к Маргарите Ангулемской и ее окружению, эта незаурядная женщина придерживалась неортодоксальных религиозных взглядов, что и предопределило в дальнейшем переход к протестантизму ее сыновей.

По традиции того времени средний сын в семье, а им был Гаспар Колиньи, посвящал себя служению церкви. Но судьба распорядилась иначе. Священником стал старший из братьев – Оде, получивший сан кардинала в возрасте шестнадцати лет. Гаспар и Франциск посвятили себя военной службе.

Ближайшими друзьями детских лет у Гаспара были Строцци и особенно будущий герцог Гиз. Пройдет некоторое время, и друзья станут заклятыми врагами. А пока, по словам Пьера де Бурдея, будущего писателя Брантома и их компаньона, они были добрыми приятелями, старались даже «одеваться одинаково, сражались плечом к плечу на турнирах, состязались в кольцах, участвовали во всех развлечениях, оба наслаждались жизнью, совершая столь же невероятные безумства, что и другие».

Первой военной кампанией Гаспара де Колиньи стала итальянская кампания 1542 г. Приняв участие в военных действиях, он обратил на себя внимание короля своим мужеством и умением организовывать войска. Тот же Брантом пишет: «Он был отважен и храбр и должен был быть именно таким, ибо имел храбрых и отважных предков».

В 1546 г. Колиньи совершил путешествие в Италию вместе со Строцци. С рекомендательными письмами от Екатерины Медичи он прибыл ко двору дочери Людовика XII Ренаты Феррарской, где и обосновался. При ее дворе нашли убежище многие протестанты, и даже сам Кальвин. Пробыв там почти год, Колиньи возвращается во Францию.

1547 г. принес в жизнь Гаспара де Колиньи большие изменения. Печальным событием для него стала смерть матери. Занявший престол Франции Генрих II назначает Колиньи командующим пехотой, наградив при этом высшим орденом Св. Михаила. В этом же году Колиньи женился на дальней родственнице коннетабля Монморанси Шарлотте де Лаваль, которая воспитывалась в доме его матери. Супруги прожили вместе счастливую жизнь. Брак принес им трех сыновей и дочь Луизу. И этот же год положил начало длительной вражде между Колиньи и герцогом Франсуа Гизом, которая возникла из-за ссоры. Поводом к ссоре послужил вопрос Гиза о том, как Колиньи относится к возможности женить брата герцога на дочери королевской фаворитки Дианы де Пуатье. Колиньи высказал Гизу свое резко отрицательное мнение, сводящееся к тому, что лучше иметь меньше власти, чем потерять честь. Герцог был оскорблен, сочтя, что Колиньи его унизил и задел честь Лотарингского дома.

Но ссора с Гизом не стала препятствием для продвижения братьев Шатийон по карьерной лестнице – их еще активно поддерживал коннетабль Монморанси.

Убийство Колиньи в Варфоломеевскую ночь.

Художник Ж.-Б. Сюве

К этому времени Гаспар Колиньи уже считался способным полководцем. Во время войны с Карлом V и Генрихом VIII Английским он проявил свои способности и на дипломатическом поприще, сумев путем переговоров оставить за Францией Булонь. Один из английских посланников охарактеризовал Колиньи «сеньором величайших достоинств». В 1552 г. Колиньи получил звание адмирала. Это звание стало для него почетным титулом, а не признанием его заслуг в морском деле, так как флотом Колиньи никогда не командовал. Но он проявлял большой интерес к колониальным завоеваниям и три раза снаряжал экспедиции в Америку.

В чине адмирала Колиньи принимал участие в войне с Лотарингией и много способствовал завоеванию трех епископств и победе при Ренти. Эта последняя победа и стала причиной открытого разрыва Колиньи, а затем и глубокой вражды с герцогом Гизом, пытавшимся приписать себе часть победы.

Особенно прославился Колиньи в этой же войне в 1597 г. своей обороной Сен-Кантена, где он и был захвачен в плен испанцами.

В плену Колиньи пробыл около двух лет. За это время он благодаря уединению читал Библию, переписывался со своим братом, уже принадлежавшим к реформатской церкви. В эти годы Колиньи пришел к выводу о правоте кальвинизма и присоединился к нему вместе со своей женой. Возможно, что одной из причин перехода Колиньи в круг протестантов стало и молчание Генриха II. За освобождение адмирала был потребован выкуп в размере 150 тысяч золотых экю. За командующего, взятого в плен, выкуп платило государство, но в данном случае на требование выкупа корона ответила молчанием. Жена адмирала, продав более двадцати владений, внесла деньги за освобождение мужа из плена, но адмирал снова был арестован уже по личному распоряжению Филиппа II Испанского и провел в тюрьме еще два месяца в качестве заложника.

Вернувшись ко двору, Колиньи вначале не хотел афишировать смену религии. Но в 1560 г. на съезде нотаблей Колиньи открыто объявил себя кальвинистом и подал от имени реформаторов записку королю с просьбой предоставить им несколько храмов для богослужения. Генрих II пришел в ярость, узнав о «предательстве» Колиньи, и в присутствии двора устроил неприглядную сцену, сорвавшись на крик и запустив в адмирала серебряным блюдом. Затем Колиньи был лишен всех должностей и арестован.

В начале войны между католиками и гугенотами Колиньи стал помощником принца Конде – мужа своей племянницы, а после сражения при Дре, когда Конде был взят в плен, принял на себя главное командование. Первый этап гражданской войны закончился заключением Амбуазского мира, выгодного для католиков.

Для адмирала наступило время тяжелых утрат. Он за короткое время потерял старшего сына, младшего брата, а через год и жену. Колиньи становился все более суровым, склонным к фатализму, а проводимые им военные действия становились более жестокими в отношении населения.

После убийства герцога Франсуа Гиза в 1563 г. Колиньи обвинили в организации этого убийства. Семья герцога требовала для адмирала смертной казни, но король Карл IX объявил об оправдании Колиньи. Тогда Гизы, а вместе с ними и Монморанси, так и не простивший племяннику ухода от католицизма, поклялись отомстить адмиралу, покарав его смертью.

В 1567 г. гугеноты вновь взялись за оружие и вели войну весьма успешно благодаря стратегическому искусству Конде и Колиньи. Им удалось быстро занять Париж и Сен-Дени. Необычайная активность Колиньи в этих войнах возбуждала к себе ненависть всех католиков во главе с Гизами. Они добились того, что адмирал был осужден Парижским парламентом за государственную измену, а приговор по делу Колиньи от 12 сентября 1569 г. гласил: «Колиньи виновен в оскорблении величества, он – нарушитель и губитель мира, враг спокойствия, тишины и общественной безопасности, организатор и возмутитель вооруженного мятежа и заговора, направленных против короля и государства».

Адмирал уже несколько раз подвергался нападениям наемных убийц, но смог счастливо избегать трагического конца. В сражении при Жарнаке погиб принц Конде. Его сын и Генрих Наваррский были еще очень молоды, чтобы стать во главе протестантов. И адмирал Колиньи стал главой партии гугенотов – «более значительной фигуры в лагере протестантов не было». Его авторитет покоился не только на знатном происхождении и воинских заслугах, но и на личных нравственных качествах. Даже католик Брантом признавал Колиньи человеком достойным. Он писал: «…мы должны считать господина адмирала блестящим и совершенным полководцем, он был наделен мудростью и умением руководить».

Мир в Сен-Жермене, заключенный в июле 1570 г., на короткое время стабилизировал положение в стране, и протестанты были возвращены ко двору. Следующий год был для адмирала годом потери второго брата и нового брака. Колиньи женился на Жаклин д’Апремон, которая была моложе адмирала на двадцать три года. И хотя брак оказался недолгим, но все-таки скрасил последние годы жизни Колиньи.

К этому времени относится и сближение Колиньи с королем Карлом IX, который мечтал с помощью адмирала присоединить к Франции Нидерланды. Колиньи был введен в королевский совет, получил 150 тысяч ливров и аббатство, приносящее более 20 тысяч ливров дохода.

Все это вызвало раздражение у католической знати во главе с Екатериной Медичи и Гизами, и 22 августа, когда поздно вечером адмирал проезжал мимо дома Гизов, наемный убийца Моревель выстрелил по нему из окна. Пуля только ранила Колиньи, но сам Моревель сумел скрыться. Раненого адмирала навестил король и обещал найти и наказать виновных.

24 августа 1572 г., во время знаменитой Варфоломеевской ночи, Колиньи погиб одним из первых. Его смерть во всех источниках описывается как мученическая. Королевская охрана, приставленная к нему после покушения, спокойно пропустила убийц. Колиньи сумел сохранить достоинство при виде ворвавшихся убийц. Нанеся адмиралу множество ран, его, еще живого, выбросили во двор к находившемуся там герцогу Генриху Гизу – сыну убитого в 1563 г. Франсуа Гиза. Наступив на тело адмирала, он отдал приказ – и еще несколько дней труп адмирала провисел на цепях вниз головой. Страшная смерть Гаспара де Колиньи сделала его не только героем, но и мучеником в глазах современников. Один из них писал: «…ни Колиньи за всю свою жизнь не достиг более высокого часа, чем миг смерти, ни Гиз более низкого часа не изведал».

Впрочем, вал судьбы накроет и их дом. Из рода, претендовавшего на трон Франции и спорадически принимавшего активнейшее участие в любовных похождениях и драмах королей, вскоре он станет тенью себя прежнего, а затем – и вовсе изчезнет с арены истории.

Во второй четверти XVI в. во Франции обострились религиозные противоречия. Вместе с социальными и политическими они сплелись в единый клубок и, приняв обычные для того времени религиозные лозунги, положили начало религиозным войнам. Южные области страны, помнившие еще ересь альбигойцев, оставались центром оппозиции королевской власти, и в большинстве своем жители этих областей исповедовали протестантизм. Во Франции сторонники протестантизма стали называться гугенотами. Север и королевский двор оставались католическими. Борьбу за власть и свое влияние в стране развернули различные династические группировки. Во главе католиков встали представители династии Гизов.

Гизы по своему происхождению не принадлежали к родовой французской знати, поэтому их часто называли чужестранцами. Эта династия является боковой веткой Лотарингского дома, который в свою очередь берет начало от эльзасского графа Герхарда, ставшего в 1048 г. герцогом Верхней Лотарингии. Герцогство принадлежало представителям Лотарингского дома до 1431 г., а затем оно перешло к принцу из боковой линии рода Валуа Рене I Доброму, герцогу Анжуйскому и графу Прованскому.

Но уже в следующем поколении оно было возвращено представителям Лотарингской династии благодаря браку дочери Рене I Иоланты с графом Фридрихом Водемоном из династии Лотарингов. Их романтическая история любви послужила сюжетом оперы П.И. Чайковского «Иоланта». Младший сын Фридриха и Иоланты Рене II, получивший во владение графство Гиз и вошедший в историю как победитель Карла Смелого герцога Бургундского в битве при Нанси, был отцом Клода Лотарингского (1496–1550), который и стал основателем династии Гизов. В 1506 г. Клод принял французское подданство, и с этого времени Гизы находились на службе при французском дворе. В историю Франции представители этого рода вошли как знаменитые военачальники и как кардиналы. Своему возвышению при дворе они обязаны во многом Диане де Пуатье.

В 1512 г. Клод Лотарингский женился на принцессе крови Антуанетте Бурбонской. К графству Гиз Клод приобрел во Франции Омаль, Жуанвиль, Эльбеф и Майенн, что значительно расширило территорию графства. Кроме того, Клод имел владения в Пикардии и Нормандии. Он был приближен ко двору Франциска I, который возложил на него миссию по охране и защите северных и восточных границ Франции. Во время крестьянских войн он разгромил восставших в Лотарингии, и его деятельность была высоко оценена королем. В 1527 г. графство Гиз было возведено в герцогство, а сам Клод приобрел титулы герцога и пэра – привилегии, которые жаловались всего пять раз, причем в трех случаях их были удостоены члены королевской семьи. Брак Клода и Антуанетты был многодетным – пять дочерей и шестеро сыновей. Герцог и пэр Франции даже породнился с шотландским королевским домом, выдав старшую дочь Марию замуж за Якова V Стюарта. Брат Клода Жан (1498–1550) стал в 1518 г. первым кардиналом Лотарингским и был влиятельным государственным деятелем при королях Франциске I и Генрихе II.

Франсуа Лотарингский.

Художник Т. Гирарди

Сыновья Клода прославились при последних королях из династии Валуа. Род Гизов отличался удивительной сплоченностью, во многом способствовавшей их быстрому продвижению, хотя представители этой большой семьи выбрали разные пути – армию и церковь. Старший сын Франсуа Лотарингский (1519–1563) был известным военачальником. Он был назначен главнокомандующим войсками в Меце, важном стратегическом пункте, открывавшем путь в Германию и Нидерланды. Франсуа Гиз превратил город в неприступную крепость, что помогло ему противостоять с 20-тысячным гарнизоном города 60-тысячному войску Карла V, заставив последнего навсегда оставить идею о создании буферного государства между Германией и Францией. Следующим военным успехом Франсуа было взятие Кале – последнего владения англичан во Франции. После этой победы Франсуа с большим неудовольствием встретил известие о перемирии. Он резко осуждал такой поворот событий и не скрывал своих позиций от короля Генриха II, считая, что национальные интересы Франции требуют продолжения войны.

Брат Франсуа Карл, кардинал Лотарингский, был прямой ему противоположностью. Это был умный и тонкий политик, снискавший славу как знаток теологии, древних языков и меценат. Карл обладал даром красноречия и поддерживал самые добрые отношения с Эразмом Роттердамским и Франсуа Рабле. Он был одним из самых богатых иерархов – владел 30 архиепископствами, 9 епископствами и 5 аббатствами, получая ренту в 300 тысяч ливров. Он поддерживал связи с иезуитами, содействовал открытию католических университетов и колледжей, и как ярый защитник католицизма он пользовался большой популярностью.

Могущество и авторитет братьев Гизов возрастал, а в период кратковременного царствования Франциска II они прибрали к рукам всю власть в стране. Король находился под большим влиянием не только братьев Гизов, но и своей супруги – Марии, их племянницы. Став ярыми католиками, они повели борьбу против гугенотов, в основном против их руководителей – представителей рода Бурбонов. Раскрытие заговора в Амбуазе в 1560 г., направленного против Гизов, дало им повод для ареста принца Конде – он даже был приговорен к смертной казни. Но со смертью Франциска II положение несколько пошатнулось, но не надолго. На престоле Франции оказался малолетний Карл IX, а регентшей при нем – его мать, Екатерина Медичи. В 1560 г. Гиз по смерти короля устроил триумвират с коннетаблем Монморанси и маршалом Сент-Андре, к которому затем примкнул король Наваррский Антуан, отец будущего Генриха IV.

Католиков по-прежнему возглавляли Гизы, а гугенотов – Людовик Конде и адмирал Колиньи. Понимая, что и те и другие стремятся к королевской короне, Екатерина Медичи решила поддерживать вражду между двумя этими партиями, надеясь, что они взаимно уничтожат друг друга. Вначале она предоставила принцу Конде важный государственный пост, что вынудило оскорбленного этим Франсуа Гиза удалиться в Лотарингию. Но вскоре он был снова призван в Париж. По пути в столицу Франсуа Гиз организовал избиение протестантов в Васси, и эта резня положила начало непримиримой войне между католиками и гугенотами. Случилось это в марте 1562 г. Война кипела, войсками Гизов были взяты Руан, Бурж и ряд других городов. Гугеноты были разбиты при Дре, и Франсуа подошел к Орлеану. Тогда адмирал Гастон де Колиньи решил избавить своих приверженцев от фанатичного католика, их постоянного гонителя Гиза, посредством тайного убийства.

Когда Франсуа Гиз находился под Орлеаном, к нему в лагерь явился бедный дворянин-гугенот Польтро дю Мерэ, с предложением помощи в борьбе против своих бывших единоверцев. Гиз оставил его у себя на службе и всячески обласкал. Но через два дня, во время вечерней прогулки по лагерю, на Франсуа Гиза было совершено покушение – он был ранен пистолетным выстрелом из-за ближайших кустов. Пуля, попавшая в Гиза, была отравленной, и через девять дней он скончался. Дю Мерэ был схвачен и на допросе признался, что действовал по приказу Колиньи. После суда дю Мерэ был четвертован, но, что касается Колиньи, то он даже не был привлечен к судебному разбирательству по распоряжению Екатерины Медичи.

Но смерть Франсуа Гиза не прекратила войны. При взятии Жарнака в плен к католикам попал принц Конде, который, вопреки приказу, был убит гвардейским капитаном Монтескье.

В августе 1570 г. в Сен-Жермене было заключено (третье) перемирие между враждующими сторонами. Дальновидный адмирал Колиньи подозревал, что заключение перемирия – это очередная уловка. Даже кардинал Лотарингский (Карл Гиз) выказывал необычайную уступчивость и кротость, хотя перевес партии Гизов был значительным. Да и королевский двор проявил необыкновенную веротерпимость – 14 октября 1571 г. именным указом Карла IX гугенотам были подтверждены все прежние права с присоединением к ним новых льгот и привилегий. Для самого Колиньи в замке Блуа был устроен роскошный прием, на котором он был в центре внимания и особой заботы короля и его матери. Он был щедро одарен деньгами и имуществом, и ему было позволено всегда иметь при себе отряд телохранителей. Здесь, в Блуа, король и Гизы, заручившись поддержкой со стороны папы и проведя тайные переговоры с герцогом Альбой, приняли решение о подготовке массовой резни гугенотов, вошедшей в историю как Варфоломеевская ночь. Для того чтобы собрать все знатные протестантские семьи в Париже, было принято решение о женитьбе сестры Карла IX Маргариты и короля Наваррского Генриха (в дальнейшем стал французским королем Генрихом IV). Для получения разрешения папы Пия V на этот брак была предпринята переписка, а для личных переговоров в Рим был направлен кардинал Карл Лотарингский. Являясь одним из главных организаторов Варфоломеевской ночи, сам кардинал во время ее проведения отсутствовал в Париже, выехав в Рим в конце мая 1572 г. Прибывшие на свадьбу Генриха и Маргариты гугеноты веселились в Париже, не предполагая, что очень скоро станут жертвами ужасной кровавой резни.

Но в Париже в это время оставался сын убитого Франсуа Гиза Генрих, который вместе со своим дядей стоял во главе заговора против протестантов.

Генрих де Гиз.

Неизвестный художник

Он родился 31 декабря 1550 г. и был, пожалуй, самым популярным не только в армии, но и в народе представителем династии Гизов. В историю он вошел под именем Генриха Ile Balafre – «со шрамом». Воспитывался он при дворе французского короля Генриха II и с детства стремился к военной карьере. Воинскую науку Генрих изучал под руководством своего отца. Уже в 1563 г. он принимал участие в осаде Орлеана, проявив, несмотря на ранний возраст, храбрость воина, закаленного в боях. Под стенами Орлеана был убит его отец, чему Генрих был свидетелем. С тех пор сделался непримиримым врагом протестантов.

По достижении шестнадцатилетнего возраста Генрих отправился в Венгрию воевать с турками. По возвращении из Венгрии отличился в сражении при Жарнаке, Монконтуре и победоносно защищал Пуатье против войск Колиньи. В то время ему было всего девятнадцать лет, но он стал знаменит во всей Франции.

В битве при Шато-Тьерри (Дормансе) Генрих сумел разгромить 30-тысячный корпус немецких войск, шедший на помощь гугенотам. В этом сражении он был ранен ударом палаша в щеку, оставившего на его лице шрам, который и дал ему прозвание. Кстати сказать, такое же прозвание из-за шрама, полученного в сражении, имел и его отец.

Генрих Гиз был красивым мужчиной, обладал даром красноречия и умел произвести впечатление. Он мог быть простым и надменным, но всегда тактичным. Ему удалось покорить сердце и Маргариты Валуа, сестры Карла XI, что вызвало негодование как у короля, так и у его матери Екатерины Медичи. Чтобы как-то сгладить ситуацию и успокоить царствующих особ, Генрих женился на вдове принца Порсиен. Его семейная жизнь не была образцом супружеской верности, но очень скоро Генрих сумел отбить охоту ухаживать за своей женой у всех претендентов, убив одного из поклонников супруги – красавца Сен-Мегрена. Узнав о том, что Сен-Мегрен решил стать любовником его жены, Генрих Гиз при помощи подложного письма заманил его в западню, где наемные убийцы довершили дело. Даже король, чьим фаворитом был Сен-Мегрен, не мог ничего предъявить Гизу, так как по законам того времени герцог был совершенно прав, защищая семейный покой.

Гиз был одним из инициаторов Варфоломеевской ночи и, чтобы отомстить за своего отца, принял на себя убийство Колиньи. (За несколько дней до Варфоломеевской ночи на адмирала Колиньи было совершено покушение, но он был только ранен, а тот, кто нанес ему рану, спрятался в доме Гиза и его «никак не могли сыскать» для должного наказания.)

В ночь святого Варфоломея около одиннадцати часов вечера по распоряжению Генриха Гиза в Лувре были блокированы король Генрих Наваррский и принц Конде. Все дома, где в Париже располагались гугеноты, были помечены знаками. В зале городской ратуши собрались вооруженные католики, и перед ними выступил с проникновенной речью за истинную веру Христову сам герцог Гиз, призывая покончить с гугенотами. Затем Генрих Гиз и его приближенные отправились к дому Колиньи. В то же время удар колокола церкви святого Германа известил о начале расправы над гугенотами. Подойдя к дому адмирала, Генрих Гиз потребовал, чтобы ему и его отряду открыли дверь. Ворвавшись в дом, капитан Аттен, Бем, Сарлабу и солдаты нанесли адмиралу Колиньи множественные раны, от которых тот скончался. По приказу Гиза его труп был выброшен из окна, а утром отвезен на живодерню и повешен на цепях головой вниз, где провисел еще несколько дней. Так Генрих отомстил за смерть своего отца.

Когда по восшествии на престол Генриха III протестантам были сделаны некоторые уступки, Гиз в 1576 г. выступил ярым защитником истинной веры. Прикрываясь преданностью католической вере, Генрих Гиз строил далеко идущие планы – овладение французской короной. Именно к этому времени относится составленное для Гизов генеалогическое древо, где их род возводился практически к Карлу Великому и не уступал по знатности происхождения королевскому. По всей стране Гиз вербует своих союзников, создавая тайные общества защитников католицизма. Центром обществ, опутавших всю Францию, был Париж, в котором находился центральный комитет организации, получившей название Священной лиги. Генрих Гиз рассчитывал, что при помощи Лиги ему будет легче прийти к власти. Гизов поддерживал и римский папа, с которым велась постоянная переписка. Один из курьеров Гиза скончался по пути в Рим, и при нем были обнаружены письма для папы, из которых король Генрих III и узнал о существовании Лиги. Понимая, какую опасность представляла Лига для него лично, он сам вступил в нее и именным указом одобрил ее существование и встал во главе Священной лиги. После этого дляГиза Лига потеряла всякий смысл, и он великодушно предоставил королю заниматься борьбой с гугенотами, а сам занялся созданием нового союза. Затем началась новая междоусобная война, закончившаяся в 1580 г. неблагоприятным для протестантов Перигорским миром.

Слабость короля побудила герцога возобновить Лигу в надежде проложить себе дорогу к престолу. Смерть герцога Алансонского в 1584 г., последнего брата Генриха III, открывала Гизу прямой путь к короне, так как с кончиной бездетного короля род Валуа должен был прекратиться. Ближайшими наследниками были король Наваррский Генрих и принц Конде, но они были протестантами, и герцог Гиз, пользуясь этим обстоятельством, употребил все силы, чтобы их, как еретиков, удалить от наследования престола Франции. Он вступил в союз с Филиппом II Испанским и с папой и наводнил в 1585 г. города Южной и Восточной Франции войсками своей партии. Король был вынужден заключить договор, по которому во Франции, кроме католического, не должно быть терпимо никакое другое вероисповедание. Это дало повод к так называемой войне трех Генрихов. В этой войне Генрих Наваррский возглавлял гугенотов, а Генрих Гиз – католиков.

В Париже вместо прежнего центрального комитета Лиги был учрежден Совет шестнадцати, в который кроме Генриха Гиза вошли и его братья – Карл, кардинал Лотарингский и Людовик, герцог Майенский. В планы Совета входило свержение короля Генриха III и заточение его в монастырь, а на место короля Франции была выдвинута единственная кандидатура – Генриха Гиза. Несколько раз заговорщики были готовы осуществить свой замысел, но каждый раз король узнавал о нем благодаря доносам одного из членов Совета шестнадцати Николя Пулена и был готов к обороне. Положение короля с каждым разом становилось все более шатким. Его распоряжения не выполнялись, приказы игнорировались. Так, в сентябре 1587 г., был дан приказ для ареста приходских священников, являвшихся сторонниками Гиза и проводивших за него агитацию в своих приходах. Когда же по приказу короля солдаты пришли их арестовывать, прихожане с оружием в руках выступили на их защиту, и королю пришлось дать всем священникам прощение. В другой раз король приказал сестре Гизов госпоже Монпансье покинуть Париж в 24 часа, но она и не подумала этого делать, продолжая появляться открыто как в городе, так и на приемах.

В том же 1587 г. произошел ряд сражений между войсками Гиза и короля Наваррского. Последнему удалось одержать победу над католиками в битве при Кутре, и Генрих Гиз направил все силы на борьбу с немецкими наемниками, прибывшими на помощь гугенотам. Окончательно разгромить их ему удалось в сражении при Оно (4 ноября 1587 г.), после которого лишь небольшая часть немецких наемников смогла спастись бегством. За эту победу герцогу Гизу папа прислал в награду священный меч, и его специальным решением король Наваррский и принц Конде были лишены права на французскую корону.

В дальнейшем Гиз стал просить короля Генриха III о решительных действиях против гугенотов, вплоть до их полного истребления. Король на это не соглашался и даже запретил герцогу приезжать в Париж.

Все время король проводил в Лувре, окруженный телохранителями. Весной 1588 г. он получил от Генриха Гиза очень любезное письмо с просьбой о разрешении приехать в Париж. Король снова отказал Гизу в его просьбе, но, несмотря на это, Генрих Гиз прибыл в Париж в мае 1588 г. и был восторженно встречен горожанами. Обстановка в столице накалялась, и король отдал приказ подтянуть к Парижу все войска, расположенные в окрестностях. Екатерина Медичи взяла на себя роль примирительницы сына с Генрихом Гизом, а при личной встрече последний уверял короля в своей верности. Но это не разрядило обстановку. Вошедшие в столицу войска, народ встретил оружием и камнями, а на улицах быстро устраивались завалы. День 12 мая вошел в историю Франции как день баррикад. Для усмирения волнений Гиз предложил королю свою помощь, на которую тот был вынужден согласиться.

Герцога Гиза парижане встречали ликованием, мятеж вскоре прекратился. Но Генрих III на следующий день выехал из столицы в Шартр. Затем под давлением Гиза был обнародован очень неблагоприятный эдикт для протестантов, а Гиз получил титул коннетабля Франции. Для упрочения такого положения дел в Блу были созваны Генеральные штаты, и теперь Гиз достиг полного могущества, но нерешительность герцога помешала ему сделать последний шаг к заветной короне. Все это побуждало короля Генриха III покончить с ненавистным временщиком.

Начальник королевской гасконской стражи Лоньяк принял на себя исполнение решения короля. Находясь в Блуа, герцог Гиз был предупрежден Маргаритой Наваррской о готовящемся на него покушении, но он был уверен, что его популярность в народе и высокое положение при дворе гарантируют ему полную безопасность. Утром 23 декабря 1588 г. он отправился на королевский совет, и в приемной короля подвергся нападению королевской стражи. Он скончался на месте от множественных ран, нанесенных ему мечами и кинжалами. Его брат, кардинал Лотарингский, был убит на следующий день.

Убийство герцога де Гиза. Художник П. Деларош

Весть о гибели братьев Гизов поразила не только Париж, но и всю Францию. На голову Генриха Валуа сыпались проклятья, и народ требовал мщения за убийство герцога и кардинала. Во главе Лиги встал брат убиенных герцог Майенский. Францию снова охватила война. В августе 1589 г. был убит король Генрих III. Его убийцей стал Клеман, вызвавшийся отомстить королю за лишение церкви ее опоры в лице покойного герцога Гиза. Весть о смерти короля парижане встретили ликованием, отметив это событие пиршествами и иллюминацией.

Могущество династии Гизов еще некоторое время поддерживалось герцогом Майенским, но вскоре стало угасать. Карл Гиз, герцог Майенский (1554–1611), младший брат Генриха I Гиза, после убийства старшего брата стал во главе Лиги с целью овладения престолом (на который – по решению его старшего брата – в противовес Генриху Наваррскому, в соответствии с парадоксом истории, выдвигался еще один Бурбон, кардинал Карл, истинный католик и приверженец Гизов), но, разбитый Генрихом IV в 1696 г., подчинился ему и впоследствии стал губернатором Иль-де-Франса и верным союзником короля. Гиз Карл Лотарингский (20.08.1571–30.09.1640) – старший сын Генриха I Гиза, после убийства отца был заключен в тюрьму, из которой бежал в 1591 г. Вначале вел борьбу с Генрихом IV, но скоро подчинился ему и стал губернатором Прованса. Впоследствии был изгнан Ришелье из Парижа и поселился во Флоренции. Последней представительницей старшей ветви Лотарингского дома Гизов была Елизавета Орлеанская. Старшая ветвь Гизов пресеклась в 1696 г., а младшая дала начало династии Аркур-Арманьяков. Владения Гизов перешли к роду Конде и их ближайшим родственникам.