Артемий

Я вошел в зал последним и специально громко хлопнул дверью, чтобы все сразу поняли — настроение у меня так себе и разговаривать со мной сегодня лучше аккуратно. Не помогло. Старшие уже сидели за длинным столом, разложили свои папки, планшеты, кто-то даже очки нацепил, будто мы не клан медведей, а совет директоров какой-нибудь корпорации. Хотя, если подумать, мы и есть корпорация, только с шерстью, когтями и очень плохим характером, когда нас начинают учить жить.

— Артемий, — первым подал голос Захар Игнатьевич, самый старший из всех, сухой, как коряга, и такой же упрямый. — Сядь.

— Мне и стоя нормально, — ответил я, но все же прошел к столу и сел, откинувшись на спинку стула. — Давайте сразу к делу. У меня через час встреча.

— У тебя через час всегда встреча, — проворчал Матвей. — А у клана через десять лет может не быть альфы.

— Альфа у вас перед глазами, — я постучал пальцами по столу. — Живой, здоровый, работает. Какие проблемы?

Они переглянулись, и я уже понял, к чему все идет. Этот разговор поднимали последние два года с завидной регулярностью, и каждый раз я надеялся, что сегодня будет что-то новое. Но нет, у старших с фантазией не очень.

— Тебе нужна жена, — спокойно сказал Захар Игнатьевич.

— Мы опять идем по этому кругу? — я усмехнулся и покачал головой. — Может, вы мне список составите? Когда вставать, что есть, во сколько спать ложиться.

— Не ерничай, — резко ответил Матвей. — Речь не о твоем режиме. Речь о наследнике.

— Речь все время об этом, — я посмотрел на каждого по очереди. — Я в курсе. Я не глупый.

— Тогда почему до сих пор один? — тихо спросил Савелий, и вот он как раз говорил без наезда, просто спрашивал, но меня это все равно задело.

Я пожал плечами.

— Потому что не встретил ту, с кем захочу жить.

— Ты альфа, — сказал Захар Игнатьевич. — У альфы не всегда есть роскошь ждать.

— Это не роскошь, — я наклонился вперед и уперся локтями в стол. — Это моя жизнь.

— Это жизнь клана, — поправил он. — Ты не просто мужчина. Ты глава. За тобой люди. За тобой территория. За тобой будущее. Медведю нельзя быть одному, Артемий.

Я провел рукой по бороде, чувствуя, как внутри начинает подниматься раздражение. Потому что я понимал — они по-своему правы. Но принимать их правоту не хотелось.

— И что вы предлагаете? — спросил я. — Найти первую попавшуюся медведицу и сделать вид, что мы счастливы?

— Не первую попавшуюся, — спокойно сказал Савелий. — Мы нашли агентство.

Я даже не сразу понял, что он сказал.

— Что вы нашли?

— Агентство, — повторил он. — Брачное. Для оборотней. Там подбирают женщин по параметрам. Здоровье, характер, совместимость…

Я откинулся на спинку стула и посмотрел в потолок.

— Вы это сейчас серьезно?

— Абсолютно, — ответил Матвей. — Многие уже так делают. Волки, лисы, даже кошачьи.

— Я не «многие», — я снова посмотрел на них. — Я не буду выбирать жену по каталогу.

— Это не каталог, — начал Захар Игнатьевич.

— Это каталог, — перебил я. — Фото, анкета, параметры. Рост, вес, цвет глаз. Удобно. Можно еще отзывы почитать.

— Артемий, — он посмотрел на меня очень внимательно. — Ты можешь сколько угодно злиться, но время идет. Через несколько лет будет поздно.

— Мне тридцать пять, не девяносто, еще ничего не поздно, — ответил я.

— Для человека — нет, — спокойно сказал он. — Для альфы — да.

Я сжал челюсть и на несколько секунд замолчал. Внутри медведь заворчал, недовольно, тяжело, как всегда, когда меня загоняли в угол. Он не любил, когда на него давят. Я тоже.

— Я не буду жениться без истинной, — сказал я наконец.

— А если твоя истинная — человек? — спросил Савелий.

Я хмыкнул.

— Тогда вообще весело будет.

— В этом агентстве есть и люди, — тихо сказал он.

Я посмотрел на него.

— Вы уже все решили, да?

— Мы ничего не решили за тебя, — ответил Захар Игнатьевич. — Мы нашли вариант. Решать тебе.

— И если я скажу нет?

— Тогда мы будем возвращаться к этому разговору снова и снова, — спокойно сказал Матвей. — Потому что это наш долг.

Я провел рукой по лицу и выдохнул. Они не отстанут. Я это видел по их лицам. Упрямые, старые медведи, которые умеют ждать. Они меня переждут, если надо.

— Что за агентство? — спросил я.

Матвей сразу подвинул ко мне папку.

— Вот. Здесь информация. Контакты. Условия.

Я открыл папку, пролистал пару страниц. Серьезная контора, судя по всему. Договоры, гарантии, медицинские проверки, юридическое сопровождение. Все по-взрослому.

— И что, — я усмехнулся, — я просто прихожу и говорю: «Здравствуйте, дайте мне жену, пожалуйста»?

— Примерно так, — спокойно ответил Савелий.

— Замечательно, — пробормотал я.

Я закрыл папку и постучал по ней пальцами.

— Ладно, — сказал я. — Я посмотрю.

Матвей прищурился.

— Посмотришь — это значит что?

— Это значит, что я посмотрю, — ответил я. — Анкеты. Фото. Не знаю. Посмотрю.

— И все? — спросил он.

— А вы что хотите? — я посмотрел на него. — Чтобы я прямо сейчас выбрал женщину и поехал в загс?

— Мы хотим, чтобы ты перестал тянуть, — тихо сказал Захар Игнатьевич.

Я взял папку и встал.

— Я сказал, что посмотрю. Этого достаточно на сегодня?

Они переглянулись, и Захар Игнатьевич кивнул.

— Достаточно.

Я уже развернулся к двери, когда он добавил:

— Артемий.

Я обернулся.

— Что?

— Иногда судьба приходит не так, как мы ее ждем.

— Иногда судьбе лучше не опаздывать, — ответил я и вышел.

Вечером я сидел у себя в кабинете, открыл папку и долго на нее смотрел.

— Ну давай, — пробормотал я. — Посмотрим, кого мне там нашли.

Я открыл первую анкету. Фото, данные, образование, здоровье, характер. Все идеально. Я перелистнул.

Вторая. Третья. Четвертая.

Красивые. Ухоженные. С идеальными улыбками и правильными словами в анкете. «Спокойная», «уравновешенная», «люблю детей», «мечтаю о семье». Все правильно. Все как надо.

И ни одна меня не зацепила.

Я уже хотел закрыть папку, когда перевернул еще одну страницу и замер.

С фотографии на меня смотрела рыжая девушка. Пышная, с кудрями, в каком-то простом платье, сидит на стуле и улыбается так, будто ее сфотографировали не для анкеты, а просто в какой-то обычный день. Улыбка не идеальная, живая. И глаза… Я даже сам не понял, что именно в них меня зацепило. Теплые. Добрые.

И в этот момент внутри меня медведь резко поднял голову. Как будто до этого спал, ворчал где-то на краю сознания, а тут вдруг проснулся и уставился.

Моя.

Я даже вслух сказал:

— Спокойно.

Но медведь уже не был спокойным. Он смотрел на фото и внутри поднималось странное чувство.

Я перевернул анкету, начал читать.

Имя. Возраст. Работа. Семья.

Мама. Болезнь. Нужны деньги.

Я медленно опустился в кресло и снова посмотрел на фотографию.

— Вот ты где… — тихо сказал я.

Полина

Я поняла, что совершаю что-то очень странное, еще в тот момент, когда третий раз за утро переоделась и в итоге все равно выбрала то самое платье «получше», которое на деле было не то, чтобы лучше, а просто единственным, которое не кричало: «Я пришла сюда от безысходности».

Платье было красное, с россыпью разноцветных цветов, не новое, но любимое, и я даже постояла перед зеркалом лишнюю минуту, пытаясь убедить себя, что выгляжу в нем не как женщина, которая идет наниматься в невесты, а как нормальный человек с нормальной жизнью. Не вышло. Из зеркала на меня смотрела та же я: рыжые волосы кое-как уложены, губы поджаты, в глазах тревога, а в голове одна и та же мысль по кругу: Полина, ты куда собралась? Может, не надо? Может, еще можно притвориться, что это была шутка? Но мама спокойно спала после укола, на тумбочке лежали чеки за лекарства, а в телефоне висело сообщение от врача с сухим и очень вежливым напоминанием, что время — не наш союзник. И вот именно поэтому я стояла у двери, сжимала ремешок сумки и говорила себе:

— Ничего. Просто сходишь, посмотришь и уйдешь. Смотреть же не запрещено.

Сказала так уверенно, и будто сама себе поверила, и из квартиры все-таки вышла.

Само агентство находилось в центре, в новом стеклянном здании, где все блестело так, будто там даже пыль боится оседать без разрешения. Я вошла в холл и сразу почувствовала себя неуютно. Не потому, что кто-то на меня посмотрел косо. Наоборот, на меня вообще никто не смотрел, а это иногда еще хуже. За стойкой сидела девушка с таким идеальным макияжем, что мне захотелось проверить, не нарисована ли она. Она улыбнулась профессионально, ровно настолько, чтобы я не чувствовала себя совсем уж бедной родственницей, и спросила:

— Вы к нам по записи?

— Да, — ответила я и зачем-то добавила: — Наверное.

Она глянула в планшет.

— Полина Лебедева?

— Уже страшно, как официально это звучит.

Улыбка у нее стала чуть живее.

— Не волнуйтесь. На первый визит все приходят немного напряженными.

— Немного — это вы мне польстили.

— Третий этаж, кабинет четыреста шесть. Вас ждут.

Лифт ехал очень быстро. Я даже не успела как следует передумать, а уже вышла на нужном этаже и увидела перед собой приемную, где сидели женщины. Девушки. Красавицы. Вот прямо без преувеличений. Одна — длинноногая, с такими гладкими темными волосами, что у меня в голове сразу всплыло слово «шелк», хотя я терпеть не могу это слово в описаниях. Вторая — тонкая-звонкая, светлая, в брючном костюме, как будто не в брачное агентство пришла, а подписывать договор о покупке нефтяной компании. Третья листала журнал и была такой ухоженной, что рядом с ней я ощутила себя булочкой с корицей среди выставки ювелирных изделий.

Я остановилась у двери и очень серьезно подумала: все. Спасибо, достаточно. Разворачиваемся и уходим. Никуда меня тут не возьмут, даже если вдруг решат, что им срочно нужна невеста с талантом печь медовик и паниковать молча. Я уже сделала шаг назад, когда дверь кабинета открылась и оттуда вышла женщина лет сорока, аккуратная, в светлом костюме, с уверенной улыбкой.

— Полина? — уточнила она.

Я натянуто улыбнулась.

— Пока еще да.

— Проходите, пожалуйста. Я Елена Викторовна.

— А если я передумала прямо у порога? Это считается уважительной причиной?

— Считается обычной реакцией, — спокойно ответила она. — Проходите. Передумывать удобнее сидя.

Вот ведь. Сказано было так просто, без нажима, и я, как очень воспитанная жертва собственных обстоятельств, все-таки вошла.

Кабинет оказался не вычурным, как я ожидала, а почти уютным. Светлый стол, два кресла, вода, коробка с салфетками — последнее меня почему-то особенно насторожило. Не люблю, когда заранее предполагают, что ты можешь расплакаться. Я села, положила сумку на колени и решила держаться так, будто пришла сюда по своей великой прихоти.

— Итак, — Елена Викторовна открыла папку. — Вы оставляли заявку на консультацию по программе контрактного брака с представителями закрытых сообществ.

— Как-то красиво звучит. Почти прилично.

— У нас все прилично, Полина.

Я нервно фыркнула. Она это, конечно, заметила.

— Вы можете сразу сказать, что именно вас пугает, — предложила она. — Обычно так проще.

— Все, — честно ответила я. — Вот вообще все. Я не понимаю, как нормальный человек доходит до мысли: а не податься ли мне в невесты по контракту для оборотней? Я не умею быть гламурной, не умею правильно молчать, не выгляжу как женщина, которую хочется выставить напоказ в дорогом ресторане. И я, если совсем честно, уже хочу встать и уйти.

Елена Викторовна не удивилась. Даже глазом не моргнула.

— Хотите — уйдете. Но сначала послушаете.

— Это и есть ваш профессиональный прием?

— Один из.

— Работает раздражающе хорошо.

Она чуть улыбнулась и подвинула ко мне лист.

— Смотрите. У нас есть несколько форматов сотрудничества. Первый — сопровождение на мероприятиях, без совместного проживания. Второй — длительный контракт с проживанием. Третий — вариант, где потенциально рассматривается официальный брак и рождение ребенка.

Я в шоке уставилась на нее.

— Вы сейчас это сказали таким тоном, как будто мы мебель выбираем. Этот диван в гостиную, этот — на дачу, а этот — если вдруг захотите детей.

— Полина.

— Что?

— Давайте без лишнего ужаса. Никто не заставит вас подписывать то, на что вы не согласны.

— А если клиент захочет, чтобы я родила ему ребенка?

— Тогда это будет оговорено заранее.

— Заранее! — повторила я и нервно засмеялась. — Замечательно. Главное, что не в процессе, а заранее. Уже легче.

— Вы зря думаете, что все построено на прихоти мужчин.

— А на чем?

— На договоренностях. На защите обеих сторон. На медицинских проверках. На юридических обязательствах. На условиях, которые вы вправе обсуждать.

— То есть я могу сказать: отдельная комната, не трогать руками, не смотреть с выражением «ты моя» и желательно вообще быть вежливым?

— Можете. Не в такой формулировке конечно, но да.

Я хмыкнула и все-таки взяла лист. Там действительно были пункты. Сухие, деловые. Срок контракта. Условия проживания. Размер ежемесячного содержания. Дополнительные выплаты. Конфиденциальность. Медицинское страхование. Я пролистнула страницу и замерла.

— Подождите, — медленно проговорила я. — Здесь сумма… Это что?

— Базовое вознаграждение по долгосрочному контракту.

— Это за сколько? За год?

— За месяц.

Я подняла голову.

— Вы шутите?

— Нет.

— За месяц?!

— Да.

Я снова уставилась в бумаги, потом на нее, потом опять в бумаги, словно цифры могли измениться, если смотреть достаточно долго. Это были не просто деньги. Это была мамина операция. Не вся, но столько, сколько я за свои торты, ночные переработки, праздники без праздников и бесконечные подработки собирала бы… я даже считать не стала.

— А где подвох? — тихо спросила я.

— Подвоха нет. Есть обязательства.

— Нет, так не бывает. Если дают такие деньги, значит, хотят не жену, а все сразу: тело, ребенка, молчание, удобство, красивую картинку, чтобы сидела, улыбалась и не отсвечивала.

— Некоторые клиенты действительно ищут удобство, — спокойно сказала Елена Викторовна. — Некоторые — статусную спутницу. Некоторые — будущую жену. Некоторые — мать ребенка. Но именно поэтому все оговаривается заранее, а окончательное решение остается за вами.

— А если я не понравлюсь вашему влиятельному клиенту? Вы вообще меня видели? Я не вот эти… — я кивнула в сторону приемной. — Я обычная.

— Вы думаете, к нам приходят только за одним типажом?

— Я думаю, мужчины редко мечтают о девушке, которая умеет нервничать с достоинством и имеет стратегический запас бедер.

Елена Викторовна рассмеялась.

— Полина, поверьте моему опыту, вкусы у мужчин очень разные. И не всем нужна вылизанная картинка.

— А кому-то нужна пышка с больной мамой и пустой картой?

— Клиенты не видят ваши банковские счета.

— Уже плюс.

Она перелистнула мое досье.

— Вы работаете кондитером?

— Да, на дому.

— Живете с мамой?

— Да.

— Отец?

— Давно отдельно. Очень давно и очень отдельно.

— Близкие отношения?

— С кем? С отцом? Нет.

— С мужчинами.

— А, это. Ну… Если говорить красиво — опыт разочарований есть. Если честно — ничего, что хотелось бы вспоминать за чаем.

Она кивнула так, будто этого ответа ей было достаточно.

— Почему вы все-таки пришли?

Я посмотрела на свои руки. Ногти у меня были аккуратные, но без салонного блеска. На большом пальце с утра скололся лак, и я машинально потерла это место.

— Потому что маме нужна операция, — сказала я. — Потому что врач вчера сказал не тянуть. Потому что мне уже все равно, как я выгляжу со стороны. Потому что я устала считать деньги. Потому что, если есть хотя бы один шанс… хоть один… я должна его рассмотреть.

Голос у меня не дрогнул, и я за это себя даже мысленно похвалила. Елена Викторовна тоже не полезла с жалостью, за что я была ей отдельно благодарна.

— Понимаю, — сказала она. — Тогда я предлагаю следующее. Мы составляем расширенную анкету. Указываем границы. Отмечаем, какие форматы для вас допустимы, а какие нет. И уже после этого, если профиль кого-то заинтересует, вы получите приглашение на встречу.

— То есть пока я еще не продала душу?

— Пока вы только заполняете документы.

Анкета оказалась очень длинной. Мне казалось, что проще было бы сразу написать автобиографию от первого класса до сегодняшнего дня, чем отвечать на вопросы вроде: «Как вы относитесь к переезду?», «Готовы ли вы к конфиденциальности?», «Рассматриваете ли возможность рождения ребенка в период действия договора?» На этом пункте я зависла.

— Извините, — подняла я взгляд. — А можно выбрать вариант «только если мир окончательно сошел с ума»?

— Можно выбрать «не готова».

— Замечательно. Этот вариант мне очень подходит.

— Хотя бы пока, — с легкой улыбкой уточнила она.

— Пока, потом, никогда, давайте без внезапных расширений горизонтов.

Я заполняла листы медленно, несколько раз поправляла формулировки, вычеркивала слишком резкое, снова писала. Про проживание — да, возможно. Про официальный брак — обсуждаемо. Про ребенка — нет. Про близкие отношения — только по взаимному согласию. Про отдельное пространство — обязательно. Про уважение — без вариантов. На последнем пункте я так разошлась, что написала целое предложение, и Елена Викторовна, пробежав глазами, одобрительно кивнула.

— Правильно. Лучше сразу все обозначить.

— Я вообще люблю обозначать. Особенно если меня собираются поселить к незнакомому богатому мужчине с неясными намерениями.

— Намерения как раз будут ясными.

Когда все было заполнено, она пододвинула ко мне последний лист.

— Здесь подпись.

Я уставилась на строчку внизу и вдруг снова захотела встать и уйти. Просто потому, что одно дело — слушать и шутить, а другое — поставить свою фамилию под бумагой, после которой твоя жизнь уже не выглядит такой же, как утром. Наверное, это отразилось у меня на лице, потому что Елена Викторовна сказала мягче:

— Полина. Вас никто не заставляет.

— Да знаю я, — пробормотала и взяла ручку. — Просто… это все как-то очень быстро.

— А иногда быстро — это не плохо.

Я закрыла глаза на секунду. Представила маму. Ее усталую улыбку. То, как она делает вид, что ничего страшного не происходит, и спрашивает, не забыла ли я поесть. Представила чеки, лекарства, врача, срок, который утекает без моего разрешения. И подписала.

— Готово, — сказала я и вернула ручку. — Поздравляю. Теперь я официально человек, который дошел до брачного агентства.

— Теперь вы человек, который сделал шаг ради близкого.

— Красиво сказано. Я бы так не смогла.

Она собрала бумаги, что-то отметила у себя в планшете, потом подняла на меня взгляд.

— Полина, в обычной ситуации ожидание занимает от нескольких дней до нескольких недель. Но в вашем случае…

— В моем случае что? — насторожилась я.

— Вас уже выбрали.

Я моргнула.

— Что?

— Ваш профиль был предварительно согласован еще до финального заполнения. Клиент запросил расширенную анкету сразу после просмотра краткой карточки.

— Подождите. Какой еще клиент?

— Очень влиятельный, — спокойно ответила Елена Викторовна. — И он хочет встретиться с вами лично.

— Со мной?

— С вами.

— Прямо вот со мной?

— Да.

Я уставилась на нее, потом на закрытую папку с моей анкетой, потом снова на нее.

— Нет. Подождите. Нет, так не бывает. Он же меня даже не видел.

— Видел фотографию.

— Фотографию? Ту, которую я вчера отправила? Так она же старая! Я там была на два года моложе и на пятнадцать килограмм худее!

— Вероятно, именно ее.

— И его это… устроило?

— Более чем.

— Почему?

Елена Викторовна чуть склонила голову.

— Боюсь, это вы сможете узнать только у него.

Я открыла рот, закрыла, потом снова открыла.

Она положила ладонь на папку и сказала уже деловым тоном:

— Если вы согласитесь, встреча может состояться очень скоро. Возможно, даже сегодня.

— Сегодня?!

— Некоторые клиенты не любят ждать.

Я сжала пальцами ремешок сумки.

— Кто он?

И в этот момент дверь кабинета за моей спиной открылась.

Я приехал в агентство намного раньше и сам на себя за это злился, потому что никогда не приезжаю раньше. Обычно ко мне приезжают, меня ждут, под меня подстраиваются, а не наоборот. Но в этот раз я приехал за сорок минут до назначенного времени, заглушил двигатель и остался сидеть в машине, глядя на стеклянный фасад здания, в котором находилось агентство. Можно было подняться, выпить кофе, посмотреть документы, сделать вид, что у меня все под контролем, но я сидел и понимал, что если сейчас поднимусь и увижу ее, то назад дороги уже не будет. И дело даже не в контракте, не в клане, не в старших, которые выносят мне мозг разговорами про жену и наследника. Дело было во мне. Я слишком хорошо знал себя, чтобы врать самому себе. Если медведь что-то выбрал, он уже не отпустит.

Медведь внутри с самого утра был беспокойный. Будто ходил кругами, фыркал и ждал. Я пытался работать, открывал документы, отвечал на письма, разговаривал с людьми, но ловил себя на том, что в какой-то момент просто смотрю в одну точку и думаю о рыжей девушке с фотографии.

В итоге я все-таки вышел из машины, открыл багажник и достал букет. Огромный, тяжелый, держать его было неудобно. Сам не знаю, зачем купил именно такой. Я вообще никогда в жизни не покупал женщинам такие букеты. Максимум — что-то аккуратное, формальное, если это нужно было по правилам. А тут увидел цветы и понял — надо. Потому что к ней нельзя приходить с пустыми руками. Нельзя приходить к женщине, которая идет на такой шаг, и сразу говорить про деньги, контракт и условия. Сначала — цветы. Потом все остальное.

— Ты ведешь себя как подросток, — сказал я себе под нос, захлопнул багажник и пошел ко входу.

В агентстве меня уже знали, поэтому проводили сразу.

Когда я открыл дверь и увидел ее, первое, что я понял — она в жизни лучше, чем на фото. Намного. На фото она была симпатичная. В жизни она была… красивая. И да, она была полнее, чем на фото. И в этот момент у меня внутри медведь просто довольно выдохнул, как будто нашел то, что искал. Потому что она была мягкая, теплая, с округлыми плечами, с пышными бедрами, большой грудью, с пухлыми пальчиками, которые хочется взять в ладони. Настоящая медведица, хоть и человек. И я поймал себя на очень простой, очень мужской мысли — ее хочется обнять. Просто обнять и прижать к себе. И чтобы она не дергалась, не боялась, а стояла спокойно и знала, что теперь все будет нормально.

Но вместо этого я стоял и смотрел на нее, потому что если бы я тогда к ней прикоснулся, я бы уже не остановился.

Она нервничала, это было видно сразу. Она говорила много, и я понимал, что она говорит не потому, что болтливая, а потому что если она замолчит, то начнет бояться. И чем больше она говорила, тем больше мне нравилось ее слушать.

Когда Елена Викторовна тактично вышла и мы остались вдвоем, я наконец подошел к столу и положил перед Полиной букет. Она сразу замолчала, как будто забыла, что собиралась сказать, и посмотрела сначала на цветы, потом на меня, и в этом взгляде было столько растерянности, что я еле сдержал улыбку.

— Это тебе, — сказал я.

— Мне? — переспросила она. — За что?

Я пожал плечами, отодвинул стул и сел напротив нее, стараясь говорить спокойно, без нажима.

— Просто так. Потому что я пришел знакомиться с женщиной, а не подписывать договор с сотрудником. Мне показалось, что так будет правильно.

Она осторожно провела пальцами по цветам, как будто проверяла, настоящие ли они, потом тихо сказала:

— Я не помню, когда мне в последний раз дарили цветы просто так. Обычно цветы — это либо на день рождения, либо «прости», либо «с праздником».

— Тогда считай, что сегодня просто день, когда тебе подарили цветы, — ответил я. — Без повода.

Она посмотрела на меня внимательно, и я увидел в ее глазах: зачем он это делает, что ему надо, в чем подвох.

Я откинулся на спинку стула и сказал:

— Полина, давай договоримся сразу. Я не буду делать вид, что мы встретились случайно и сейчас будем играть в романтическое знакомство. Мы оба понимаем, зачем пришли. Но я не хочу, чтобы это выглядело как сделка на рынке. Поэтому давай спокойно поговорим. Ты скажешь, что для тебя важно, что тебе нужно, чего ты боишься, на что ты никогда не согласишься. Я скажу, что нужно мне. И если мы поймем, что можем договориться, — мы попробуем. Если нет — значит, нет. Без давления.

Она долго смотрела на меня, потом кивнула и сказала:

— Хорошо. Тогда я скажу сразу то, что меня больше всего волнует, потому что если я это не скажу сейчас, я буду думать об этом все время. Вы уверены, что вам не будет со мной неловко? На мероприятиях, на встречах, в ресторанах. Я видела, какие женщины обычно рядом с такими мужчинами, как вы. Высокие, стройные, красивые. А я… — она чуть развела руками и усмехнулась, — я не идеальная. Я полная. И я не собираюсь худеть ради того, чтобы соответствовать чьим-то ожиданиям. Поэтому если вам нужна красивая картинка, то я, наверное, не подхожу.

Я смотрел на нее и понимал, что вот сейчас она говорит не про вес. Она говорит про свой страх, про то, что она боится оказаться рядом со мной и все время чувствовать себя «не такой».

— Полина, — сказал я спокойно, — послушай меня внимательно. Мне не нужна идеальная картинка. Если бы мне она была нужна, я бы выбрал любую из тех женщин, которых ты видела в приемной. Они красивые, ухоженные. С ними удобно появляться на мероприятиях. Они умеют молчать, когда нужно, и улыбаться, когда нужно. Но я выбрал тебя. Не их. Тебя. И если ты думаешь, что мне будет неловко рядом с тобой, то ты очень плохо понимаешь, как я устроен.

Она молчала, и я продолжил:

— Мне с тобой не будет неловко. Мне будет спокойно. Потому что ты не будешь рядом со мной играть роль идеальной женщины, а потом дома становиться другим человеком. И потому что мне нравится, как ты выглядишь. Да, ты полная. И мне это нравится. Я не люблю худых. Мне нравится, когда женщину есть за что обнять.

Она уставилась на меня так, будто не ожидала услышать это вслух.

— Вы сейчас это говорите, чтобы я не сбежала? — спросила она.

— Я это говорю, потому что это правда, — ответил я. — И потому что я не собираюсь делать вид, что мне нравятся женщины, похожие на вешалки, если мне они не нравятся.

Она вдруг тихо рассмеялась и покачала головой.

— Вы очень прямолинейный человек.

— Да. Я не умею красиво врать.

Она провела рукой по волосам, вздохнула и сказала:

— Хорошо. Тогда дальше. Мне нужна отдельная спальня. Я не могу переехать к мужчине, которого вижу первый раз в жизни, и сразу жить с ним как жена. Мне нужно время, чтобы привыкнуть. Чтобы понять, какой вы, как вы живете.

— Будет отдельная спальня, — сказал я сразу. — И ванная. И все, что тебе нужно.

— И еще, — добавила она, — никакой обязательной близости. Вообще. Пока я сама не захочу. Я не смогу жить с мужчиной, если буду чувствовать, что я ему что-то должна… отплатить своим телом.

Медведь внутри недовольно заворчал, но я кивнул.

— Хорошо. Я не буду тебя трогать, если ты сама этого не захочешь.

Она посмотрела на меня внимательно.

— Вы так спокойно соглашаетесь, что мне становится тревожно. Обычно мужчины начинают торговаться на этом месте.

Я усмехнулся.

— Полина, я не торгуюсь за то, что и так будет моим.

Она сразу нахмурилась.

— Вот. Вот это меня и пугает. Вы все время говорите так, будто уже все решили.

Я наклонился вперед, оперся локтями о колени и сказал тихо:

— Я правда многое уже решил. Но это не значит, что я не дам тебе время. Я не собираюсь тебя ломать. Мне не нужна сломанная женщина.

Она встала, прошлась по комнате, потом остановилась у окна. Я смотрел на нее и понимал, что мне все сложнее держать дистанцию. Хотелось подойти, положить руки ей на плечи, уткнуться носом в ее волосы. От нее пахло чем-то домашним. Запах дома. И медведь внутри просто сходил с ума от этого запаха.

Я все-таки встал и подошел ближе, остановился за ее спиной, но не прикоснулся.

— Полина, — сказал я тихо, — я оплачу операцию твоей маме. Полностью. Лечение, перелет, клинику, врачей. Все.

Она резко обернулась.

— Мы так не договаривались.

— Я так договариваюсь.

— Я не могу принять такие деньги просто так, — сказала она, и в голосе у нее уже была не злость, а растерянность.

— Не просто так, — ответил я. — Ты будешь жить со мной. Будешь рядом со мной. Этого достаточно.

Она смотрела на меня долго, потом сказала:

— Вы понимаете, что это звучит так, будто вы меня покупаете?

Я провел рукой по лицу, пытаясь не сорваться на резкость.

— Полина, я не покупаю тебя. Я решаю проблему женщины, которая будет жить рядом со мной. Я могу это сделать. И я это сделаю. Потому что, если я могу облегчить жизнь своей женщине и не делаю этого — значит, я плохой мужчина.

Она тихо сказала:

— Вы сейчас говорите так, будто я уже ваша.

Я сделал шаг ближе, посмотрел на нее сверху вниз и сказал тихо:

— Ты моя, Полина. Просто ты пока к этому не привыкла.

Она не отстранилась от меня. Только смотрела на меня снизу вверх, и в глазах у нее было одновременно и возмущение, и страх, и надежда.

— Вы очень самоуверенный человек, — сказала она.

— Да, — ответил я. — Потому что я знаю, что делаю.

Она выдохнула и тихо спросила:

— И что дальше?

Я заставил себя сделать шаг назад, потому что еще немного, и я бы ее все-таки обнял.

— А дальше ты поедешь домой, соберешь вещи и переедешь ко мне.

Она снова красиво нахмурилась.

— Я еще не согласилась.

Я посмотрел на нее и сказал спокойно:

— Согласишься.

Она скрестила руки на груди и прищурилась.

— А если нет?

Я взял со стола букет, вложил ей в руки, чуть сжал ее пальцы вокруг стеблей и сказал тихо:

— Тогда я встречусь с тобой снова. И мы опять будем разговаривать, до тех пор, пока ты не согласишься.

Полина

Когда машина свернула с дороги и поехала по длинной аллее между старыми яблонями, я сначала даже не поняла, что это уже начался его дом. Ну то есть я, конечно, была готова к тому, что у богатого оборотня дом будет далеко не скромный, но одно дело представлять, а другое — увидеть это своими глазами. За деревьями постепенно показалось светлое, большое, и ужасно красивое здание. Я сидела рядом, смотрела вперед и все время ловила себя на одной и той же мысли: Полина, ты вообще понимаешь, что делаешь? Ты действительно согласилась? Ты действительно едешь жить к мужчине, которого знаешь полтора разговора, и у которого дом выглядит так, будто в нем можно потеряться и не выбраться до старости?

Я покосилась на Артемия и вдруг поняла, что он тоже напряжен. Хотя внешне он выглядел как всегда — большой, уверенный, руки на руле, взгляд вперед, будто вообще ничего особенного не происходит, но я уже успела понять, что у него напряжение выражается не в суете и не в болтовне, а наоборот, в том, что он становится еще спокойнее обычного. И вот это его подчеркнутое спокойствие сейчас прямо светилось. Я еще раз посмотрела на дом, потом на его профиль и все-таки не удержалась.

— Вы сейчас выглядите так, будто везете ко двору иностранную делегацию. Причем делегацию очень капризную, которая в любой момент может передумать, выйти из машины и испортить вам весь торжественный момент.

Он бросил на меня быстрый взгляд, и уголок рта у него чуть дернулся.

— Я везу домой женщину, которая будет жить со мной. Для меня это серьезнее любой делегации, Полина. С делегацией проще: они поели, покивали, уехали. А ты, насколько я уже понял, будешь спорить, вредничать, фыркать и проверять меня на прочность каждый день.

Я хмыкнула, отвернулась к окну и все-таки улыбнулась.

— Вот умеете вы сказать так, что мне одновременно хочется спорить, молчать и почему-то смеяться. Очень раздражающий талант.

— Лучше молчать, — спокойно предложил он. — Тебе полезно иногда.

— Нет уж. Если я сейчас замолчу, то начну думать, а я и так уже думаю слишком много. Мне до сих пор кажется, что я слегка сошла с ума. Нормальные женщины не соглашаются переезжать в такие дома к таким мужчинам после пары разговоров. Нормальные женщины в этот момент уже сидят дома, пьют чай и жалуются подруге, что все мужики одинаковые.

— Ты не нормальная женщина, — невозмутимо сказал он. — Иначе я бы тебя не выбрал.

— Это звучит то ли как комплимент, то ли как диагноз.

— Выбирай сама.

Машина остановилась перед широкими ступенями, и я снова уставилась на дом. Он был огромный. Светлый камень, высокая темная крыша, большие окна, широкое крыльцо, аккуратные перила, тяжелая входная дверь, по обе стороны от которой стояли высокие кадки с зеленью. Слева тянулась крытая терраса, справа уходила дорожка к саду, и даже отсюда было видно, что за домом все не просто «посажено для красоты», а ухожено с любовью и привычкой жить в этом пространстве каждый день. Дом не выглядел пустым или парадным, как бывает у слишком богатых людей, которые строят не для себя, а для впечатления. Здесь все было большое, добротное, удобное, и от этого становилось еще страннее, потому что мне вдруг на секунду стала интересно, каково это — действительно здесь жить.

Артемий вышел первым, обошел машину и открыл мне дверь, как будто это было для него нормой. Я выбралась наружу, задрала голову и опять почувствовала себя человеком, который случайно зашел не в ту жизнь.

— Если вы сейчас скажете что-то вроде «привыкай, теперь это твой дом», я развернусь и пойду обратно к воротам пешком. И неважно, насколько далеко они отсюда, — предупредила я, поправляя сумку на плече.

Он взял мой чемодан одной рукой, второй легко коснулся моей спины, направляя к ступеням, и сказал так спокойно, будто уже успел продумать и этот разговор:

— Не скажу. Пока рано. Я вообще не собираюсь кидать тебя в новую жизнь с порога, как в холодную воду, и ждать, что ты поплывешь со счастливой улыбкой. Мне достаточно того, что ты вообще сюда приехала.

Я покосилась на него.

— О, то есть вы все-таки планировали это сказать. Просто отложили на потом.

— Конечно, планировал. Я много чего планирую, Полина. Просто не все говорю в первый день, чтобы ты не сбежала сразу.

Я фыркнула и пошла рядом с ним, невольно замедляя шаг, потому что хотелось все рассмотреть. По обе стороны от дорожки тянулись клумбы, за домом виднелись яблони. Я не удержалась и тихо сказала:

— У вас тут как в кино. Даже немного обидно. Я ожидала увидеть что-то строгое и хмурое, а у вас сад, яблони, дорожки, будто здесь по вечерам надо гулять и говорить о жизни.

— Это плохо?

— Это подозрительно. Нормальные люди так не живут. У нормальных людей у дома максимум клумба, которую никто не пропалывает, и качели, которые скрипят так, будто жалуются на судьбу.

— Я не нормальный человек, Полина. Я медведь, — напомнил он уже почти с ленивой привычностью.

— Об этом вы мне напоминаете подозрительно часто. Как будто боитесь, что я забуду и начну требовать от вас человеческого поведения.

Он открыл дверь, пропустил меня вперед, и я замерла уже в холле, потому что внутри все оказалось еще… больше. Высокие потолки, лестница, теплый свет, простор, но без вычурности, без золотых вензелей и прочей ерунды, которой обычно люди любят доказывать, что у них есть деньги.

— Ну? — спросил он, ставя чемодан на пол, и в этом коротком вопросе было столько скрытого напряжения, что я сразу это уловила.

Я медленно повернулась к нему.

— Вы хотите, чтобы я соврала, что это «миленько»? Потому что если да, то я могу. Но получится ужасно фальшиво.

Он все-таки чуть расслабился и улыбнулся.

— Нет. Я хочу, чтобы ты сказала все как есть. Мне сейчас вообще нужна только правда. Даже если она будет звучать как «здесь слишком пафосно и мне хочется сбежать».

— Как есть? Как есть, Артемий, у вас холл размером с футбольное поле. И если я сейчас начну нервно смеяться, это будет не потому, что я неблагодарная или глупая, а потому что мне немного не по себе. Когда человек видит настолько красивое место, а потом понимает, что ему тут теперь жить, мозг слегка не успевает за событиями.

Он подошел ближе, и я снова ощутила это странное чувство — рядом с ним все воспринималось острее.

— Тебе не надо ничего изображать, — сказал он уже серьезнее. — Если тебе страшно, так и скажи. Если тебе неловко, скажи. Если тебе здесь что-то не нравится, тоже скажи. Я не жду, что ты зайдешь и сразу начнешь вести себя так, будто жила здесь всю жизнь. И мне точно не нужна женщина, которая все глотает и только потом ночью плачет в подушку от того, что ей что-то не нравится.

Я уставилась на него.

— Вы сейчас очень странно меня утешили, но, если честно, это сработало. А то я уже собиралась бодро пройти вглубь дома и спросить, где тут мой любимый плед, личная библиотека и место, где мне можно красиво страдать.

Он тихо выдохнул через нос, и я поняла, что это у него уже почти смех.

Потом началась экскурсия. Не с пафосом, а какая-то даже слишком домашняя для человека, который обычно говорит так, будто не беседует, а заключает очередной контракт. Он показывал комнаты, объяснял, где что, и я вдруг точно поняла, что он действительно волнуется. Не то, чтобы он метался, но чувствовалось, ему важно, чтобы мне здесь понравилось. И вот это было так неожиданно, что я пару раз чуть не сбилась с привычного внутреннего ехидства. Обычно мужчины его типа не волнуются, нравится ли женщине занавеска, дверь или вид из окна. Обычно они считают, что уже и так осчастливили. А этот, похоже, действительно хотел, чтобы я чувствовала себя здесь как дома.

Когда он открыл дверь моей комнаты, я остановилась на пороге и уже просто молча смотрела. Спальня была размером, кажется, с мою квартиру. Большая кровать, диван у окна, стол, кресло, шкафы, шторы, мягкий свет, ковер, и все это не выглядело чужим и гостиничным. Уютным выглядело. Так, будто тут можно жить, читать, прятаться под одеяло, сидеть у окна с кружкой чая, злиться, мириться, думать.

— Это… — начала я и замолчала, потому что слова не нашлись сразу.

— Твоя комната, — сказал он и почему-то тоже тише, чем обычно.

— Я поняла, что не кладовка, спасибо, — ответила я автоматически, но без прежней остроты, потому что и правда была слишком впечатлена.

Он прислонился плечом к косяку и смотрел на меня так внимательно, что мне даже стало неловко от собственного восхищения. А я действительно восхищалась. Не строила из себя равнодушную, не пыталась делать вид, что «ну да, обычная комната». Обычная, как же.

— У меня ощущение, что если я здесь громко чихну, эхо уйдет в гардеробную и вернется обратно только к вечеру. Вы вообще понимаете, что для человека вроде меня это все выглядит почти неприлично? Я сейчас серьезно пытаюсь ничего не трогать руками, потому что боюсь, что они стоят как мой годовой доход.

— Можешь трогать все, что хочешь, — сказал он спокойно. — Это все для того, чтобы этим пользовались, а не чтобы на это смотрели. И перестань вести себя так, будто ты в музей попала. Теперь ты будешь здесь жить.

Он открыл еще одну дверь, и я увидела гардеробную. Гардеробная оказалась отдельным маленьким миром, где можно было не только одежду хранить, но и, поселить целую футбольную команду. За ней была ванная, и тут я уже не выдержала и честно сказала:

— Все. Я сдаюсь. Я в шоке. И не пытаюсь это скрыть. Мне очень нравится. Очень. Просто мне кажется, что я это не заслужила, вот в чем проблема. Как будто кто-то по ошибке выдал мне не мою жизнь.

Он посмотрел на меня и, кажется, немного расслабился, будто ждал, что я начну сопротивляться даже этому.

— Это не ошибка. И ты не обязана сразу чувствовать себя здесь своей, но это не чужая жизнь, Полина. Просто тебе надо привыкнуть.

Я повернулась к нему и прищурилась.

— Вы сейчас так облегченно выдохнули, что я почти почувствовала себя экзаменатором, который милостиво поставил вам зачет.

Он провел рукой по затылку, и в этом жесте вдруг мелькнуло что-то почти мальчишеское.

— Потому что я волновался.

Я даже растерялась.

— Вы?

— Да, я. Ты же хотела честности. Я не приводил в этот дом женщину, которая была бы мне важна. И мне не все равно, нравится тебе здесь или нет. Меня это вообще, если честно, волнует сильнее, чем мне самому тебе понравится.

Я смотрела на него несколько секунд, а потом не удержалась, усмехнулась:

— Знаете, это даже мило. Совсем чуть-чуть. Но не привыкайте.

— Поздно, уже начал привыкать, — сказал он с короткой усмешкой, потом кивнул на чемодан. — Разбирай вещи. Через полчаса обед.

— Через полчаса? — переспросила я. — У вас здесь все по расписанию?

— У меня в доме все должно быть вовремя. Иначе начинается хаос.

— Вы не человек, вы ходячий режим.

— А ты слишком много разговариваешь.

— Это мы уже выяснили, и, боюсь, улучшений не будет.

Он вышел, а я осталась одна, прошлась по комнате, коснулась рукой покрывала, посмотрела в окно на сад и только потом позволила себе выдохнуть нормально. Потому что до этого я, кажется, все время держала спину прямо не только из-за него, но и из-за самой себя, чтобы не показать, как сильно меня все это выбивает из равновесия.

На обед мы встретились в столовой, и я снова слегка растерялась. Стол накрыт, пахнет вкусно, он сидит во главе стола и смотрит на меня.

— Только не говорите, что у вас еще и личный повар есть, — сказала я, садясь.

— Пока нет, — ответил он. — Сегодня заказал из ресторана.

Он положил мне на тарелку мясо, потом что-то еще, и делал это совершенно спокойно, как будто уже тысячу раз кормил меня обедом. Я сначала хотела возмутиться из принципа, но потом решила не устраивать борьбу за право самостоятельно взять салат. Для полноценной бытовой войны мы были знакомы все-таки маловато.

Еда была вкусная. Очень. И именно поэтому я на секунду забыла, где нахожусь и с кем.

— Соус хороший, — сказала я, попробовав кусок говядины. — Но мясо я бы все равно сделала вкуснее. Его надо было чуть дольше потомить, добавить розмарин, чеснока чуть больше, и было бы вообще идеально. Хотя и так неплохо, конечно.

Тут я наконец подняла глаза и увидела, как он на меня смотрит. Смотрел он странно.

Он отложил вилку, вытер пальцы салфеткой и сказал очень спокойно, но голос у него стал ниже и как-то мягче:

— Вот это ты сейчас зря сказала. Потому что я уже представил тебя на своей кухне, у плиты, и теперь мне будет сложно думать о чем-то другом.

Я чуть не подавилась.

— Подождите. Давайте сразу проясним этот момент. Я не кухаркой сюда пришла работать. И если уж мы честно все обсуждаем, то стоять у плиты я буду только тогда, когда сама этого захочу, а не потому, что вы представили себе красивую картинку.

Он сразу выпрямился, и на секунду у него на лице появилось такое выражение, будто он понял, что палку-то перегнул. Даже легкая краска по скулам прошла, и это было так неожиданно, что я чуть не уронила вилку.

— Я знаю, — сказал он уже совсем другим тоном. — Извини. Правда. Я не имел в виду, что ты что-то мне должна. Просто… — он замолчал, подбирая слова, и это само по себе было для него очень показательно. — Просто я вдруг это увидел. И это показалось мне очень… уютным и домашним. Но если ты не захочешь, ты можешь вообще никогда здесь не готовить. Мне все равно. Точнее, не все равно, но я не собираюсь заставлять тебя делать то, чего ты не хочешь.

Я даже не сразу нашлась с ответом.

— Вы сейчас покраснели? — спросила я осторожно.

— Нет, — слишком быстро ответил он.

— Очень убедительно. Особенно с таким лицом.

Он недовольно посмотрел на меня, но уже без прежней жесткости.

— Полина, не начинай.

— Нет, подождите, — я все-таки не удержалась от улыбки. — Это очень полезное знание. Оказывается, великий и ужасный Артемий умеет смущаться, если представит женщину у себя на кухне.

— Я не смущаюсь.

— Конечно. Это у вас просто лицо слегка порозовело от силы характера.

Он вздохнул, откинулся на спинку стула и посмотрел на меня так, будто одновременно хотел заткнуть и слушать дальше.

— Я извинился, — напомнил он. — И, между прочим, сделал это сразу. Цени.

— Я ценю, — сказала я уже мягче. — И даже принимаю. Просто мне правда важно, чтобы мы не путали одно с другим. Я могу приготовить. Даже с удовольствием. Я вообще люблю готовить, это меня успокаивает. Но это должно быть мое решение. А не плата за красивую комнату и дорогую ванную.

Он кивнул без всякого раздражения.

— Согласен. И чтобы ты это точно услышала: ты ничего не должна мне своим телом, своим временем у плиты, своей покладистостью или своей благодарностью. Я делаю то, что считаю нужным, потому что хочу. А ты будешь делать только то, что сама решишь.

Я помолчала, потом сказала:

— Вот умеете вы все-таки иногда говорить нормально. Прямо по-человечески. Даже приятно.

После обеда он откинулся на спинку стула и вдруг снова стал тем Артемием, который все заранее решил.

— Завтра ужин с кланом.

Я подняла голову.

— Уже? Вы не могли дать мне хотя бы сутки на то, чтобы прийти в себя, освоиться и перестать каждый раз внутренне вздрагивать от слова «клан»? Я, между прочим, еще не привыкла к мысли, что у меня теперь в жизни есть клан, а вы уже хотите меня им демонстрировать.

— Не демонстрировать, — спокойно поправил он. — Знакомить. И тянуть с этим я не хочу. Чем дольше тянуть, тем больше будет разговоров. А разговоров без тебя у меня и так уже достаточно.

— Прекрасно. Значит, завтра меня будут рассматривать, как редкий экспонат, и делать вид, что это обычный дружеский ужин.

— Они будут смотреть, да, — не стал спорить он. — Но смотреть будут на мою женщину. И вести себя будут соответственно.

Я покосилась на него. Он чуть склонил голову.

— Тебе нужно подготовиться.

— Психологически?

— И внешне тоже.

Я сразу насторожилась.

— А вот тут поподробнее, потому что у вас сейчас лицо человека, который уже придумал что-то подозрительное.

— Мы поедем по магазинам. Тебе нужны платья, туфли, сумочка, все, что понадобится завтра. И нет, не смотри на меня так. Я не собираюсь превращать это в пытку. Хотя, зная тебя, ты все равно будешь делать вид, что это почти пытка.

Я медленно положила вилку.

— Вы сейчас так оживились, будто давно мечтали наряжать женщину, как куклу. Не отпирайтесь, у вас это прямо на лбу написано.

Он даже не попытался изобразить оскорбленное достоинство, но ответил не сразу, а после паузы, как будто хотел, чтобы я услышала его нормально.

— Не как куклу. Как мою женщину. Есть разница. Куклу наряжают ради самого процесса. А я хочу, чтобы ты вошла завтра в комнату, и у всех челюсть отвисла не потому, что на тебе дорогая тряпка, а потому, что рядом со мной именно ты, и выглядит это так, будто по-другому и быть не могло.

Я фыркнула, но спорить уже не стала. Во-первых, уже поняла, что бесполезно. Во-вторых, если честно, внутри меня все равно было какое-то предательское любопытство. Я, конечно, не мечтала, чтобы меня кто-то водил по магазинам и собирал образ на ужин с кланом оборотней, но раз уж жизнь окончательно сошла с привычных рельсов, почему бы не посмотреть, до какой степени это может быть странно.

Через час мы уже были в городе, и вот там я окончательно убедилась, что Артемий — страшный человек. Не потому, что он медведь, а потому что если он что-то решил, остановить его невозможно. Он не метался по залам, не спрашивал у консультантов глупости, не говорил: «Ну, выбери что-нибудь». Он заходил, оглядывался, выбирал, смотрел на меня, сразу понимал, что нет, это не то, и шел дальше. А я ходила за ним и все сильнее ощущала себя участницей какого-то безумного реалити-шоу.

— Это слишком дорого, — сказала я уже в третьем магазине, когда увидела ценник и чуть не подавилась. — Нет, я понимаю, что вы сейчас скажете «не для меня», но я все равно обязана это озвучить, иначе моя совесть просто выйдет из примерочной и уедет домой без меня.

Он даже не повернулся.

— Не для меня.

— Спасибо, какая неожиданность. Я, между прочим, все еще надеюсь, что когда-нибудь у вас закончатся деньги или хотя бы энтузиазм.

Он взял с вешалки платье, приложил ко мне на глаз, потом коротко кивнул консультантке.

— Это. И то, второе.

— Подождите, — вмешалась я. — А меня спросить? Или мое мнение в этом спектакле идет приятным бонусом?

Он повернулся ко мне и совершенно серьезно сказал:

— Спрашиваю. Тебе нравится?

Я посмотрела на платье. Оно и правда было красивое. Не девчачье, не вычурное, не с попыткой спрятать фигуру. Наоборот. Такое, которое подчеркивает, а не маскирует.

— Нравится, — призналась я.

— Значит, берем.

— Это нечестно. Вы сначала выбираете то, что мне нравится, а потом делаете вид, что это был совместный выбор, хотя на деле вы все решили еще до того, как я открыла рот.

— Полина, — сказал он терпеливо, — если бы я хотел просто нарядить тебя по своему вкусу и не слушать, я бы вообще не задавал вопросов. Но я задаю. Просто у меня, к счастью, хороший вкус, и он иногда совпадает с твоим.

— Иногда?

— Почти всегда.

Потом были туфли. Потом сумочка. Потом еще одно платье. Самое смешное, что мне в какой-то момент даже стало весело. Я мерила платья, выходила, смотрела на себя в зеркало и ловила на себе его взгляд. И вот от этого взгляда мне становилось неловко. Он смотрел на меня как мужчина, которому действительно нравится стоящая перед ним женщина. И сколько бы я ни пыталась делать вид, что все это — только контракт, тело на такие вещи реагирует раньше головы.

— Это слишком открыто, — сказала я, выходя в одном из платьев.

Он медленно поднял взгляд от выреза к моему лицу и ответил не сразу, а после паузы, как будто сначала дал себе время рассмотреть все как следует.

— Нет. Это в самый раз. И прежде, чем ты начнешь говорить, что это слишком смело, или слишком подчеркивает твою фигуру, я скажу сразу: не надо пытаться спрятаться. Ты не должна выглядеть меньше или скромнее только потому, что кому-то так удобнее. Если платье красиво сидит на тебе, значит, оно твое.

— Для кого «в самый раз»? — спросила я, хотя и так уже знала ответ.

— Для меня. Для завтрашнего ужина. Для женщины, которая будет стоять рядом со мной. А если тебя сейчас больше всего волнует, что скажет мой клан, то мне не все равно, что они подумают о тебе, но мне совершенно все равно, что они подумают о моем вкусе. С этим у меня все хорошо.

Он подошел ближе, медленно поправил пальцами ткань у моего плеча, и тихо добавил:

— Ты выглядишь сногсшибательно.

Я фыркнула, но все же покраснела.

К вечеру я уже устала так, будто не по магазинам ходила, а разгружала фуру с кирпичами. Артемий, кажется, только вошел во вкус. У него в руках были пакеты, он выглядел довольным и опасно собранным, а я наконец поняла, что он и правда получает от этого удовольствие. Не от покупок как таковых, а от процесса. От того, что выбирает для меня. От того, что представляет, как я буду выглядеть рядом с ним.

— Все, — сказала я, когда мы вышли из очередного бутика. — Еще один магазин, и я сяду на пол и разрыдаюсь. И тогда вам придется либо нести меня на руках, либо смириться с публичным позором.

Он посмотрел на меня, потом на пакеты, потом кивнул.

— Хорошо. На сегодня хватит. Не стоит добивать тебя в первый день. Мне еще завтра нужен живой человек, а не женщина, которая ненавидит меня сильнее, чем новые туфли.

— Слава всем богам и вашему внутреннему медведю.

Он неожиданно усмехнулся, подошел ближе и совершенно естественно, как будто делал это уже много раз, убрал мне за ухо прядь волос.

— Завтра ты будешь самой красивой женщиной за столом.

Я подняла на него глаза.

— А если нет?

Он чуть наклонился, и голос у него стал тише.

— Тогда я посажу рядом с собой только тебя и вообще не буду смотреть по сторонам.

И прежде чем я успела придумать, что на это ответить, он взял у меня последний пакет, развернулся к машине и сказал:

— Поехали домой, Полина. Нам еще нужно решить, что именно ты наденешь завтра.

Артемий

Я понял, что день окончательно перестал быть нормальным, в тот момент, когда нес Полину на руках от машины к дому и был этим неприлично доволен. Нет, если смотреть со стороны, повод был вполне приличный: она натерла ногу новыми туфлями, сначала пыталась делать вид, что все в порядке, потом начала едва заметно прихрамывать, а еще через десять шагов выдала таким тоном, будто это я лично придумал каблуки, моду и и женские проблемы:

— Все. Еще шаг, и я сяду прямо на дорожку. А потом умру красиво, среди ваших яблонь, в дорогом платье и с больной ногой. Надеюсь, вам будет стыдно.

Я, конечно, мог бы сказать, что предупреждал, что новые туфли надо разнашивать, а не надевать их прямо в магазине, но это был бы не тот случай, когда хочется быть правым. Поэтому я просто поставил пакеты на землю, посмотрел на нее, на ее упрямо поджатые губы, на попытку держаться ровно, хотя видно было, что больно, и сказал:

— Иди сюда.

— Куда это «сюда»? — сразу насторожилась она. — У вас этот тон обычно не к добру.

— Полина.

— Нет, подождите, я сейчас сама дойду. Ну, то есть, не прямо сейчас, а через минуту, когда соберусь с духом. Или через две. Или…

Я не стал ее слушать, просто подхватил на руки, и она ойкнула уже у меня на груди, вцепилась в плечи и сразу зашипела мне в ухо:

— Вы с ума сошли? Поставьте меня сейчас же. Я тяжелая.

— Нормальная ты, — буркнул я и пошел к дому, подхватив по пути пакеты одной рукой. — И если ты еще раз скажешь мне это своим виноватым тоном, я обижусь.

— Обидится он. Боже мой. Спину поберегите, я ведь не миниатюрная фея.

— Слава всем богам, что нет, — сказал я и поудобнее перехватил ее под коленями. — Феи мне не нравятся. А ты молчи и не дергайся, пока не уронил.

Она еще что-то хотела сказать, но в этот момент я поднял взгляд к крыльцу и едва не споткнулся.

На пороге стояла бабушка.

Вот только этого мне для полного счастья и не хватало.

Она опиралась на трость больше по привычке, чем по необходимости, одета в темное платье, с белым, ажурным платком на плечах, и смотрела на нас так, будто только что увидела чудо. А если учесть, что последние лет десять она видела во мне в основном упрямого дурака, который все откладывает личную жизнь на потом, то для нее это, наверное, и правда было чудом.

— Артюшенька, — протянула она, и у меня внутри все одновременно сжалось и провалилось вниз. — Это что ж такое…

Полина у меня на руках замерла. Я почувствовал, как она чуть сильнее вцепилась в мое плечо, потом перевела взгляд с меня на бабушку и обратно. И в этот момент мне впервые за весь день стало очень-очень страшно. Из-за бабушки.

Потому что ей я врать не хотел. И в то же время совершенно не хотел, чтобы она сейчас посмотрела на Полину, на меня, и вдруг поняла, что все это началось не с ухаживаний, а с агентства, договора и денег. Я даже не успел придумать, как это объяснить так, чтобы не выглядеть полным идиотом, потому что бабушка уже спускалась с крыльца, торопливо, насколько ей позволяли ноги, и глаза у нее блестели совершенно по-девчоночьи.

— И кто это у нас тут? — спросила она так, будто заранее знала ответ и просто хотела его услышать.

Я остановился перед ней и сказал первое, что пришло в голову:

— Это Полина. Моя невеста.

Бабушка перевела взгляд на Полину и вдруг расплылась в такой счастливой улыбке, что мне стало стыдно за все годы, когда я только и делал, что отмахивался от ее разговоров про семью.

— Господи, — сказала она и даже свободной рукой за сердце схватилась. — Артюшенька, да ты все-таки не один на старости лет останешься.

— Ба, — устало сказал я. — Мне всего тридцать пять.

— Для твоего характера это уже старость, — отрезала она и тут же снова повернулась к Полине. — Девочка моя, ну до чего ж хороша, ты погляди как он в тебя вцепился-то, сразу видно, никогда не отпустит.

Я ждал, что Полина сейчас взбунтуется, отстранится, скажет что-нибудь дерзкое, посмотрит на меня так, что я сам себе захочу врезать. Но она, будто все сразу поняла, мягко улыбнулась бабушке, прижалась ко мне чуть силььнее и сказала таким теплым голосом, которого я от нее еще не слышал:

— Это точно, он кажется решил, что мне своими ногами вообще больше ходить не надо.

Я едва не уронил пакеты. Бабушка рассмеялась, довольная, как ребенок, и махнула нам рукой.

— Ну заходите, заходите быстрее, нечего на пороге топтаться.

В дом мы вошли уже с совсем другим настроением. Я все еще держал Полину на руках, бабушка шла рядом и болтала так живо, будто помолодела лет на двадцать. Полина отвечала ей спокойно, мягко, без лишней слащавости, и я все время прислушивался, не проскользнет ли где-нибудь в ее голосе неловкость или злость, но нет. Она держалась так, будто действительно уже давно была моей невестой.

Когда я посадил ее на диван в гостиной и хотел было отойти, она вдруг обняла меня за шею, притянула к себе и легко поцеловала в щеку. У меня внутри все будто прожекторами осветило, настолько тепло и приятно мне стало.

— Спасибо, — сказала она мне тихо, но так, чтобы бабушка услышала. — Ты меня сегодня и правда слишком балуешь.

Я посмотрел на нее, и если бы взглядом можно было спросить «ты что творишь», я бы именно это и спросил. А она только едва заметно прищурилась, будто предупреждала: молчи и не мешай, я сама разберусь.

Бабушка на это счастливо вздохнула и даже смахнула слезу.

— Не думала, что доживу до этого дня. Жаль, мать твоя не увидит, Артюшенька. Она бы сейчас радовалась больше меня. А я, может, еще и правнука на руках подержать успею, пока совсем не развалилась.

— Ба, — сказал я уже с явным нажимом.

— А что «ба»? — она тут же вскинулась. — Я, между прочим, радуюсь за вас. И имею на это полное право. Ты столько лет ходил один. А тут смотри-ка, невесту привел, на руках носит, щенячьими глазами на нее смотрит…

Полина рядом со мной тихо кашлянула, пряча смех, а я понял, что деваться уже некуда: спектакль начался, и отыгрывать его придется до конца.

Дальше все как-то само собой образовалось. Бабушка осталась на ужин, разумеется, и я уже морально готовился к тому, что придется срочно заказывать ужин, но Полина вдруг сказала, что еде из ресторана сегодня не место в этом доме, и ушла на кухню сама. Я сначала хотел ее остановить, напомнить про усталость, про натертую ногу, про то, что она мне вообще ничего не должна, но бабушка уже смотрела на нее влюбленно и приговаривала:

— Вот это женщина. Вот это я понимаю. Не крутит носом, не строит из себя принцессу. Все, Артемий, держись за нее. Такая тебя быстро человеком сделает.

— Я и так человек, — буркнул я.

— Ты медведь, — отмахнулась она. — А это другое.

Я сидел в гостиной и прислушивался к звукам из кухни. Полина там что-то готовила, звенела посудой. Оттуда вкусно пахло выпечкой, мясом, специями, и меня это почему-то цепляло сильнее, чем должно было. Не потому, что женщина на кухне — красиво, хотя и это тоже. А потому, что это была именно она. У меня дома. Общается с моей бабушкой. Печет пирог… Я чувствовал себя влюбленным школьником и не мог перестать улыбаться.

Когда ужин наконец был готов, бабушка вообще перестала скрывать восторг. Полина села рядом со мной, и как только бабушка это увидела, сразу заулыбалась еще шире, будто ей подали главное блюдо вечера.

Еда была такой, что я даже говорить сразу не смог. Мясо действительно получилось лучше чем в ресторане, пирог пах яблоками и корицей, бабушка ела и причмокивала.

— Девочка моя, — сказала она наконец, — да ты же просто золото. И готовишь так, что пальчики оближешь, и на внука моего смотришь так, будто у него характер не отвратительный, а просто тяжелый.

Полина улыбнулась и, прежде чем я успел что-то вставить, мягко взяла меня под руку.

— Характер у него не отвратительный. Просто он привык, что если что-то решил, то весь мир должен быстренько с этим согласиться.

— Вот! — воскликнула бабушка. — Вот именно! А я ему это сколько лет говорю? Только меня он не слушает, а тебя, глядишь, начнет.

Я хотел возразить, но Полина в этот момент положила ладонь мне на плечо, будто успокаивала, и от этого простого жеста у меня внутри все опять стало слишком горячим. Она играла, конечно. Я это понимал. Но играла так, что я уже сам забывал, где там граница между «играет» и «не играет».

Бабушка совсем расцвела, когда мы после ужина перешли в гостиную. Она смотрела на нас так внимательно, будто считала количество сантиметров между нами, и я быстро понял, что если мы сейчас сядем в разные концы дивана, она что-то да заподозрит. Поэтому, когда Полина устроилась на диване, я сел рядом с ней, а еще через минуту и вовсе подтянул ее к себе на колени.

Она вздрогнула, но улыбаться не перестала. Только наклонилась ко мне так, будто собиралась что-то ласковое прошептать, а на деле зло, едва слышно прошипела мне в ухо:

— Руки с задницы моей убрал, медведь бессовестный.

— Не могу, — так же тихо ответил я, не меняя выражения лица. — Бабушка смотрит.

— Да мне все равно, что она смотрит. Не прижимай меня так сильно, сейчас все ребра переломаешь.

— Не бойся, я аккуратно, — пробормотал я. — И вообще, я веду себя очень даже прилично.

Она резко втянула воздух, а я с огромным трудом сделал вид, что просто поправил ее удобнее у себя на коленях. Бабушка тем временем наблюдала за нами с умилением.

— Ой, ну голубки, — вздохнула она счастливо. — Все наглядеться на вас не могуне могу.

Полина тут же обернулась к ней, улыбнулась мягко, почти нежно, и я в который раз за вечер поразился тому, как ловко она все чувствует.

— Вы на нас так смотрите, будто мы вам театр устроили.

— Лучше театра, — отрезала бабушка. — Там все врут. А у вас тут настоящие чувства.

Я едва не кашлянул. Полина, кажется, тоже. Но тут же справилась с лицом и только положила голову мне на плечо.

К ночи бабушка, кажется, окончательно уверилась, что я не просто привел женщину в дом, а действительно вот-вот поведу ее под венец. И, конечно, когда пришло время расходиться по комнатам, она смотрела на нас уж слишком внимательно.

Полина, кажется, это тоже поняла, потому что когда мы поднялись наверх, она тихо сказала:

— Только не говори, что у нас сейчас еще и спектакль с одной спальней будет.

— Я пока ничего не говорю.

— А по твоему лицу уже все видно.

Мы зашли в мою комнату, и она сразу скрестила руки на груди.

— Я надеюсь, у тебя есть план получше, чем «переждем и разбежимся по разным комнатам».

— Был. Но я подозреваю, что бабушка сейчас сидит где-нибудь внизу и бдит нас.

Полина посмотрела на дверь, потом на меня.

— Прекрасно. Просто прекрасно. Это просто лучший день в моей жизни.

— Полина, я все понимаю, но она так счастлива...

— Я заметила. И именно это делает все еще сложнее, потому что ее невозможно даже мысленно обидеть. Она слишком милая.

Полина ушла в душ, а я сделал то, что и собирался: вышел из комнаты, прошел по коридору, постоял пару минут, и вернулся в комнату. Полина уже вышла из душа.

— Ну? — спросила она, сидя на кровати в халате.

— Бабушка еще не спит. — Вздохнул я и сел на диван.

— Конечно, не спит. А я, наивная, уже почти поверила в чудо.

Я только открыл рот, чтобы ответить, как в дверь постучали и, не дожидаясь разрешения, бабушка вошла. Совершенно бодрая, в ночном платье, с выражением лица человека, который точно знает, что делает что-то сомнительное, но ради любви имеет на это полное право.

— Я вам не мешаю? — спросила она так фальшиво невинно, что я чуть не застонал.

И в этот самый момент она увидела меня на диване.

Сначала ее взгляд остановился на диване. Потом на мне. Потом на кровати, где сидела Полина. И лицо у нее тут же изменилось.

— Вы поссорились, что ли? — спросила она так искренне расстроенно, что даже мне стало не по себе. — Или это я чего не так сделала? Вы простите меня, старую, если я вас смутила. Я же как лучше хотела.

Полина среагировала быстрее меня.

— Нет-нет, что вы, — сказала она мягко. — Мы не ссорились. У Артемия просто был важный звонок, вот он и сел на диван, чтобы мне не мешать. Он уже ложится.

Я повернул к ней голову. Она посмотрела на меня так, что перевод был не нужен: только попробуй сейчас все испортить.

Бабушка не ушла. Стояла у двери и ждала. И я понял, что выбора у меня нет.

Честно говоря, я был совсем не против. Очень даже не против.

А вот по лицу Полины было видно, что она сейчас мысленно составляет список способов моего убийства.

Я спокойно встал, снял рубашку, потом ремень, потом брюки, оставаясь в белье, и в этот момент бабушка показательно прикрыла глаза ладонью, но пальцы у нее почему-то разошлись.

— Ба.

— А я ничего не вижу, — бодро заявила она.

Полина сидела неподвижно, только смотрела на меня так, будто я лично виноват во всех ее жизненных бедах. Я откинул край одеяла, лег рядом и для вида — хотя нет, не только для вида — обнял ее, притянул к себе и поцеловал в макушку.

— Так лучше? — спросил я у бабушки.

— Вот теперь да, — просияла она. — Спокойной ночи, дети.

Она наконец вышла и закрыла за собой дверь.

Полина тут же дернулась в моих руках и зашипела:

— Отпустил меня быстро.

Я уткнулся лицом в ее волосы, выдохнул и сказал честно:

— Не могу.

Полина

Я осторожно повернулась на бок и уткнулась лбом ему в плечо, потому что лежать на спине и делать вид, что все нормально, было невозможно. Нормально не было. Нормально это когда люди не лежат ночью в одной постели с мужчиной, с которым у них контракт, у которого бабушка за стенкой, и который обнимает так, будто это его законное право. И самое ужасное заключалось в том, что мне было… хорошо. Тепло, спокойно, удобно, и от этого становилось еще более неловко, потому что одна половина меня уже минут десять шипела, что надо срочно отодвинуться, встать, уйти, лечь на диван, на ковер, на потолок — куда угодно, лишь бы подальше от этого большого, теплого, слишком шикарного тела, а вторая половина очень разумно предлагала первой заткнуться и перестать устраивать трагедию из того, что тебя просто обнимают.

— Артемий, — прошептала я, стараясь говорить строго, но получилось как-то не очень строго, потому что он в этот момент провел рукой по моей спине и прижал меня еще ближе. — Отпусти меня.

— Угу, — тихо ответил он и, конечно же не отпустил.

Я попыталась отодвинуть его, но это было примерно как пытаться сдвинуть шкаф. Он даже не напрягся, просто чуть сильнее сжал руки, и я оказалась прижата к нему так, что чувствовала его дыхание у себя в волосах. И не только дыхание. Я замерла, потому что очень отчетливо почувствовала, что он, мягко говоря, не совсем спокоен. И вот тут первая половина меня снова начала истерить, а вторая сказала очень спокойно: ну и что теперь, у мужика реакция на женщину, с которой он лежит в одной постели, прям уж такая неожиданность.

Я тихо выдохнула и пробормотала:

— Ладно. Хорошо. Обнимай, раз так хочется. Но не привыкай. Это исключение из правил. И вообще, как только бабушка уснет, ты пойдешь к себе.

— Угу, — снова сказал он куда-то мне в макушку и прижал меня еще крепче, будто боялся, что я сейчас передумаю и убегу.

Прошло, наверное, минут двадцать или тридцать, я так и не уснула, просто лежала, слушала, как он дышит, и думала о том, что моя жизнь окончательно перестала быть похожей на ту, к которой я привыкла. И самое страшное — мне это начинало нравиться. Я осторожно пошевелилась и тихо сказала:

— Все, иди к себе. А то ишь, пригрелся у мягкого бочка.

Он тяжело вздохнул, как человек, которого отрывают от чего-то очень приятного, осторожно убрал руку, сел на край кровати, потом встал и понуро пошел к двери. Я уже почти закрыла глаза, когда мы оба отчетливо услышали, как за дверью кто-то шаркает. Он замер, медленно повернул голову, посмотрел на меня, потом на дверь, и выражение лица у него стало таким, что я еле сдержала смех. В следующую секунду этот большой, взрослый, серьезный мужчина очень быстро, на цыпочка, и почти бесшумно побежал обратно, юркнул под одеяло и снова обнял меня, как будто всегда здесь лежал.

Я уткнулась носом ему в грудь и прошептала:

— Это у вас семейное, да? Добиваться своего любым путем.

— Я сейчас не добиваюсь, — так же тихо ответил он. — Я спасаюсь.

— Конечно. От страшной бабушки.

— Ты просто плохо знаешь мою бабушку.

Я хотела что-то еще сказать, но он вдруг погладил меня по волосам, очень медленно, очень осторожно, и у меня внутри все как-то разом успокоилось. Мы лежали, уже можно было не обниматься, бабушка все равно ушла куда-то дальше по коридору, но почему-то ни он, ни я не двигались. Было тепло, лениво, спокойно, и в какой-то момент я поймала себя на том, что сама обнимаю его в ответ, просто потому что так удобно. И вот в таком совершенно неправильном, но удивительно уютном положении мы и уснули.

Проснулась я от того, что мне было тяжело дышать. Сначала я не поняла, в чем дело, потом открыла глаза и обнаружила, что лежу у него на груди, закинув на него ногу, а он обнимает меня так крепко, будто я его личная подушка, которую он никому не отдаст. Я попыталась аккуратно выбраться, но он сразу проснулся, открыл глаза и посмотрел на меня совершенно спокойным, сонным взглядом.

— Доброе утро, — сказал он тихо.

— Если ты сейчас скажешь, что чисто случайно остался в моей кровати, я тебе не поверю, — пробормотала я, пытаясь выпутаться из его рук.

— Это было не случайно, — честно ответил он и все-таки меня отпустил.

Мы спустились вниз, и на кухне нас встретил запах блинов. Бабушка уже стояла у плиты и, увидев нас, так заулыбалась, что мне стало даже немного неловко от того, сколько в этой улыбке было радости.

— Проснулись, голубки? — спросила она, и я почувствовала, как Артемий осторожно кладет руку мне на поясницу, притягивая чуть ближе к себе.

— Проснулись, ба, — сказал он совершенно спокойным голосом.

— Садитесь, я вам блинов напекла. Полина, ты сметану любишь?

— Люблю, — ответила я, и почему-то в этот момент мне уже не было так неловко играть роль его невесты. Вчера да, было неловко, а сегодня… сегодня это уже выглядело почти не как игра.

За завтраком бабушка все время на нас смотрела, радовалась, подливала чай, подкладывала блины и пару раз даже украдкой смахнула слезу, думая, что мы не видим. Я видела. И в какой-то момент поймала себя на том, что сама кладу Артемию еще блин и говорю:

— Ешь. А то вдруг мышцы сдуются, как меня на руках носить будешь?

— Да я мощный как бык, точнее медведь, — невозмутимо ответил он.

— Полина права, — вмешалась бабушка. — Кушай, кушай Артюшенька, и не спорь с почти женой.

Я только покачала головой и сделала вид, что очень занята чаем.

После завтрака бабушка ушла в сад, а я, убирая чашку, сказала:

— Артемий, мне надо съездить к маме в больницу. Это недолго.

— Я отвезу, — сразу ответил он, будто другого варианта и быть не могло. — А потом заедем в салон.

— В какой еще салон? — насторожилась я.

— Ну этот, красоты, маникюр, макияж, все, что вы там обычно делаете, — спокойно сказал он. — Вечером ужин. Ты должна выглядеть так, чтобы у моих родственников закончились слова.

Я открыла рот, чтобы поспорить, потом закрыла. Потому что уже поняла — спорить бесполезно. Медведя не переспоришь.

В больнице я попросила его подождать в машине, он только кивнул, и я быстро пошла в отделение. Мама лежала у окна, читала что-то в телефоне, и когда увидела меня, сразу заулыбалась.

— Полиночка, — сказала она. — Да ты сияешь.

— Просто выспалась, — отмахнулась я, садясь рядом и беря ее за руку. — Как ты?

— Лучше. Врач сегодня опять приходил.

Я кивала, слушала, что она говорит, смотрела на нее и все время думала о том, что если бы не Артемий, я бы сейчас не сидела так спокойно. Я бы сидела и ломала голову, где взять деньги, кому позвонить, что продать и сколько у нас осталось времени.

Когда я вернулась к машине, он сидел за рулем и что-то смотрел в телефоне. Я открыла дверь, села, и он сразу убрал телефон и посмотрел на меня.

— Я сходил к главному врачу, — сказал он спокойно. — Узнал все про операцию. Как только утвердят дату, вам надо будет лететь в Корею. Там клиника, которая занимается именно такими случаями.

Я замерла и медленно повернулась к нему.

— В Корею? Артемий, это же… это же ужасно дорого. Я думала, мы говорим про Москву, про Питер, но Корея…

Он посмотрел на меня очень внимательно и сказал жестче, чем обычно:

— Полина, хватит тащить все на себе. Правда. Ты не одна. Я могу это решить. Просто скажи спасибо и перестань считать мои деньги.

Я открыла рот, закрыла, потому что в горле вдруг встал ком, и я почувствовала, как у меня начинают щипать глаза.

— Спасибо, — тихо сказала я, потом наклонилась к нему и обняла так сильно, как только могла. — Спасибо. Правда.

Я уткнулась ему в плечо и тихо добавила:

— Но я все равно все верну. До копейки. Даже если мне придется печь торты до пенсии.

Он тяжело вздохнул и пробормотал:

— Ну что за упрямая женщина.

В салоне я провела несколько часов. Маникюр, педикюр, волосы, макияж — меня крутили-вертели как хотели, красили, мазали чем-то вкусно пахнущим, и в какой-то момент я просто перестала понимать, кто эта женщина в зеркале. Артемий все это время ждал. Ни разу не позвонил, не написал, не спросил «ну скоро там», просто ждал. И почему-то мысль о том, что он сидит где-то там и спокойно ждет, грела больше, чем весь этот дорогой крем на лице.

Когда я наконец вышла, он посмотрел на меня, медленно оглядел с головы до ног и сказал:

— Вот теперь можно поехать и пообедать. Есть у меня любимое место, тебе там точно понравится.

— Ты сейчас так уверенно это сказал, будто уже все за меня решил.

— Конечно, — спокойно ответил он, открывая мне дверь машины. — Я же медведь. Я если что-то решил, я это делаю.

— Да-да, самый целеустремленный медведь на свете, — пробормотала я, садясь в машину. — И, кажется, я уже с этим смирилась.

Место, куда он меня привез, оказалось из тех, которые я раньше только в чужих сторис видела и каждый раз думала, что в таких местах, наверное, едят люди, у которых никогда не бывает проблем с квартплатой, кредитами и с тем, что картошка опять подорожала. Мы съехали с трассы, потом еще немного проехали по лесной дороге, и впереди показался большой загородный комплекс, очень аккуратный, он весь утопал в зелени и солнечном свете. Но больше всего меня добило не само здание, а то, что никаких типичных кафешных столиков там не было. Вместо них между деревьями стояли отдельные беседки, чуть в стороне друг от друга, так, что вроде и люди рядом, и в то же время как будто никого нет. Вокруг пахло травой, цветами, свежим воздухом, где-то щебетаи птицы, и если бы мне кто-то пару дней назад сказал, что я окажусь в таком месте с мужчиной, который молча ждет меня три часа в салоне красоты, я бы посоветовала ему меньше фантазировать.

— Нравится? — спросил Артемий, когда мы пошли по деревянной дорожке к нашей беседке.

Я даже не сразу ответила, потому что все это было уж больно красиво для быстрого ответа.

— Ты опять сделал это свое лицо, — сказала я наконец. — Уже заранее знаешь, что мне понравится, и теперь ждешь подтверждения.

— Не опять, а все еще, — спокойно ответил он. — Так нравится или нет?

— Очень, — честно сказала я. — И да, если ты сейчас начнешь гордиться собой, я даже не буду спорить. Здесь правда… здорово. Я в таких местах никогда не была.

Он только коротко кивнул, но по глазам было видно, что услышал именно то, что хотел услышать.

Беседка была открытая, с круглым деревянным столиком, мягкими креслами, пледами на спинках и огромным самоваром на отдельной тумбе сбоку. Нам принесли чайник с травяным чаем, варенье, мед, потом мясо, лепешки, какие-то невероятно аппетитные овощи, сладости, и я в какой-то момент просто перестала делать вид, что мне все это не в новинку. Да и зачем. Я уже поняла, что рядом с Артемием бессмысленно изображать из себя нечто сдержанно-величественное, особенно если внутри у тебя скачет восторженный ребенок, который все время повторяет: офигеть!

Первые несколько минут мы ели молча. Он сидел напротив, откинувшись чуть назад, смотрел на меня так, будто для него все это нужно было только ради того, чтобы видеть, как я пробую чай и осторожно трогаю пальцем горячий бок самовара. И вот от этого взгляда мне было не по себе уже совсем по другой причине, чем раньше.

— Ты опять думаешь слишком громко, — сказал он вдруг.

— Это как?

— По лицу видно. Когда ты расслабляешься, у тебя один взгляд. Когда начинаешь что-то прокручивать у себя в голове — другой.

— И давно ты так внимательно за мной наблюдаешь?

— С тех пор как увидел твою фотографию.

Я замерла на секунду, потом взяла чашку и опустила взгляд.

— Артемий… я еще раз хотела сказать спасибо. За маму. За больницу. За эту… Корею. Я понимаю, что ты злишься, когда я начинаю считать деньги, но я правда не умею иначе. Для меня это все… через чур... И помощь, и ты, и все, что происходит.

Он поморщился так, будто слово «спасибо» его не обрадовало, а зацепило.

— Я же сказал тебе, не надо из этого делать подвиг.

— А из чего мне его делать? — тихо спросила я. — Ты поехал со мной в больницу, сам поговорил с главврачом, все узнал, все решил, и говоришь об этом так, будто за хлебом в магазин сбегал.

Он провел пальцами по краю чашки, посмотрел куда-то в сторону, потом снова на меня.

— Любой оборотень сделал бы все для своей истинной пары, — сказал он и тут же замолчал, будто сам услышал себя только после того, как уже сказал.

Я тоже замолчала. Не потому, что не нашлась с ответом. А потому, что на секунду вообще перестала понимать, что вообще происходит.

— Для своей… кого? — переспросила я очень тихо, хотя все услышала прекрасно.

Он выдохнул, откинулся назад и провел рукой по лицу.

— Вот этого я сегодня не собирался говорить.

— Но уже сказал.

— Да.

Я поставила чашку на стол, чтобы не держать ее в руках, потому что они вдруг стали какими-то не моими.

— Артемий, — сказала я медленно. — Я сейчас очень надеюсь, что «истинная пара» — это у вас просто красивое выражение. Что-то вроде «очень подходящая женщина». Потому что если нет, то мне нужно, чтобы ты объяснил мне все нормально. Без недоговоренностей.

Он смотрел на меня долго и очень внимательно, будто взвешивал каждое следующее слово.

— Это не красивое выражение, Полина. Это именно то, как у нас называется пара, которая одна на всю жизнь. Не просто женщина, которая тебе нравится. Не просто удачный выбор. Не симпатия. Не влюбленность. Истинная — это когда ты понимаешь, что все, другой уже не будет. Для тебя других уже просто не существует.

Я молчала, и он продолжил уже тише:

— У оборотней это не всегда случается. Кто-то проживает жизнь без истинной пары, кто-то строит семью без нее, просто по человеческой любви. Но если она есть… ты это понимаешь сразу. Иногда с первого взгляда. Иногда даже раньше.

— Раньше? — переспросила я, все еще не отойдя от первой части.

Он кивнул.

— Я понял это по твоей фотографии. Еще до того, как увидел тебя вживую. Открыл анкету, посмотрел — и все. Меня будто заклинило. А когда увидел тебя в кабинете, только убедился.

Я сидела и смотрела на него так, будто он внезапно перешел на другой язык. То есть слова я понимала. А вот что с ними делать — нет.

— Но… — начала я и запнулась. — Подожди. Для меня это все совсем не так. Я пришла в агентство, потому что мне нужны деньги. Для меня это контракт. Странный, быстрый, очень насыщенный эмоциями, но все-таки контракт. А ты сейчас говоришь, что для тебя это… на всю жизнь?

— Да, — спокойно сказал он.

— И ты так спокойно это говоришь?

— А как мне это говорить? — спросил он, и в голосе у него не было раздражения, только усталость и какая-то очень взрослая честность. — Мне бегать вокруг беседки? Хватать тебя за руки? Делать вид, что я сам не понимаю, насколько это серьезно? Полина, я все понимаю. Именно поэтому и не говорил сразу.

Я опустила взгляд на стол. Передо мной стояли сладости, мед, чай, а у меня было ощущение, что я сижу не в красивой беседке среди деревьев, а где-то посреди совершенно новой жизни, к которой меня никто не готовил.

— Я не знаю, что на это сказать, — призналась я.

— Ничего не говори. Я и не жду сейчас никакого ответа.

— Но ты же ждешь хоть какой-то реакции.

Он чуть улыбнулся, очень слабо.

— Жду. Я же живой. Но я не жду, что ты вдруг сейчас скажешь: «Отлично, Артемий, раз так, то давай жить долго и счастливо». Я не идиот.

— Слава богу, — выдохнула я почти машинально, и он все-таки усмехнулся.

Потом снова стал серьезным.

— Я не давлю на тебя. Не требую другого отношения, не пытаюсь вытащить из тебя то, к чему ты не готова. У нас есть контракт, и я его не нарушаю. Но я не буду тебе врать и делать вид, что для меня все это временно и удобно. Это не так. Я просто хочу, чтобы ты это знала.

Я подняла на него глаза.

— И что дальше? Я должна… что? Посмотреть на тебя по-новому? Испугаться? Обрадоваться? Потому что, если честно, у меня сейчас такое состояние, что даже язвить не хочется. Это, между прочим, серьезный показатель.

— Я заметил, — сказал он тихо. — И именно поэтому повторю еще раз: от тебя сейчас ничего не требуется. Я просто сделаю все, чтобы ты увидела во мне надежного партнера не только в рамках контракта. Если потом ты решишь, что этого недостаточно, значит, так и будет. Но шанса я не упущу.

Я сжала пальцы на краю стола и поймала себя на том, что мне вдруг стало совсем жарко. Не от смущения даже. От того, как он смотрел.

— Ты сейчас говоришь очень опасные вещи, — пробормотала я.

— Почему?

— Потому что я не могу сделать вид, что не услышала. И не могу отмахнуться. Ты… — я запнулась, потом все-таки заставила себя сказать до конца: — Ты хороший мужчина, Артемий. Правда. Красивый, заботливый, надежный. С тобой спокойно. Тепло. И мне рядом с тобой безопасно. Но мы знакомы всего ничего. Нас вообще изначально связал договор, а не чувства. И от того, что ты сказал сейчас, все это стало как-то… я даже не знаю как сказать...

Он медленно кивнул.

— Я понимаю.

— Нет, — я покачала головой. — Ты, наверное, понимаешь только то, что с тобой происходит. А я до сегодняшнего дня думала, что ты просто очень упрямый мужчина с замашками собственника.

— Ну, в принципе так оно и есть, — спокойно заметил он.

Я не выдержала и все-таки рассмеялась, правда тихо, нервно, но уже без того внутреннего ужаса, который был минуту назад.

— Ну вот как с тобой разговаривать, скажи?

Он чуть пожал плечами.

— Если я начну драматизировать, тебе станет легче?

— Нет.

— Тогда зачем?

Я вздохнула и взяла чашку с остывшим уже чаем.

— Я не устану повторять это, но ты невозможный человек.

— Я знаю.

Мы доели, допили чай, он еще раз подвинул мне тарелку со сладким, я машинально взяла кусочек пирога и только потом поняла, что все это время думаю уже совсем не о еде. О нем. О том, как теперь смотреть на все, что он делает. Потому что вчера его забота была заботой мужчины, который заключил со мной выгодный для себя контракт. А сегодня эта же забота вдруг оказалась заботой мужчины, который считает меня своей единственной парой. И от этого у меня внутри все сдвинулось, хотя я пока не понимала куда.

Домой мы ехали в тишине. Я смотрела в окно, потом на свои руки, потом снова в окно, и только у самого дома поняла, что он все это время не пытался меня ни о чем спрашивать. Не требовал ответа, не вытаскивал реакцию, не говорил: «Ну и что ты теперь думаешь?» И, наверное, именно это окончательно меня добило. Потому что, если бы начал давить, я бы сразу вцепилась в свою привычную язвительность и оборону. А он дал мне пространство.

Бабушка встретила нас на крыльце, будто стояла там специально и слушала, когда подъедет машина. Увидев нас вместе, она опять просияла так, что мне стало одновременно тепло и неловко. Играть роль невесты рядом с ней теперь было гораздо проще и одновременно сложнее. Проще — потому что она уже приняла меня безоговорочно, и рядом с ней все это выглядело почти естественно. Сложнее — потому что теперь, после разговора в беседке, я слишком хорошо понимала, что для Артемия это не только игра.

— Ну наконец-то, — сказала бабушка. — Я уже думала, вы до ночи будете гулять.

— Могли бы, — невозмутимо ответил Артемий, кладя ладонь мне на спину. — Но Полине еще к семейному ужину готовиться надо.

Я покосилась на него.

— Звучит так, будто меня сейчас в духовку поставят и зажарят до румяной корочки.

Бабушка тихо засмеялась, а потом вдруг очень ласково поправила мне волосы у виска.

— Ты и так хороша. Но раз уж мой внук решил показать всем, какое чудо себе нашел, пусть старается.

Я невольно улыбнулась и сама не заметила, как взяла Артемия под руку. И только через секунду поняла, что сделала это совершенно машинально.

Оставшееся до вечера время прошло в сборах. Выбранное платье, украшения, туфли, — все это я делала будто немного со стороны, как человек, который наблюдает за собой и удивляется. Артемий пару раз заходил, спрашивал, все ли в порядке, потом просто стоял и смотрел, как я застегиваю серьги, и от этого взгляда было совсем не легче. Бабушка суетилась чуть меньше, но тоже постоянно появлялась то с советом, то с одобрительным «ох, хороша девица, хороша».

Когда мы снова выехали за город, я уже понимала, что это не просто ужин, а настоящее испытание на прочность. И чем ближе мы подъезжали, тем сильнее мне становилось не по себе. Коттедж, у которого все это проходило, был огромный, двор — забит дорогими джипами, на участке уже горел свет, слышались голоса, смех, звяканье посуды. Я непроизвольно сжала пальцы на ремешке сумки, и Артемий, заметив это, сразу накрыл мою руку своей.

— Спокойно, — сказал он тихо. — Я рядом.

— Это ты сейчас так деликатно напомнил, что бежать уже поздно?

— Это я сейчас так деликатно сказал, что если кто-то начнет вести себя не так, как тебе нравится, он будет иметь дело со мной.

Я покосилась на него.

— Звучит очень утешительно. Особенно для тех, кому с тобой придется иметь дело.

Во дворе уже стояли длинные столы с едой, с самоварами, с закусками, мясом, пирогами, и все это выглядело не как официальный прием, а как очень дорогой, очень уверенный в себе семейный праздник. Люди действительно были добрые, вежливые, многие подходили знакомиться, пожимали руки Артемию, кивали мне, улыбались. И я быстро поняла одну забавную вещь: пары вели себя совершенно нормально. Мужчины рядом со своими женщинами были спокойные, почти домашние, женщины — тоже. Зато те, кто был без пары, особенно мужчины, смотрели на меня уже совсем иначе. Оценивающе. Не грубо, не хамски, но именно оценивающе, так, будто пытались понять, кто я такая и почему именно меня Артемий привел сюда.

И Артемий это тоже видел.

— Не смотри туда, — тихо сказал он, когда я случайно задержала взгляд на компании у мангала.

— Почему?

— Потому что вон тот справа уже слишком внимательно на тебя смотрит.

Я едва не улыбнулась.

— Ты ревнуешь?

— Да.

— Как приятно, что ты хотя бы иногда честен.

— Полина.

— Все-все, я молчу.

Но молчать было сложно, потому что наблюдать за ним в таком состоянии было почти смешно. Стоило какому-нибудь очередному неженатому медведю задержать на мне взгляд дольше положенного, как Артемий сразу находил повод переставить меня в другое место, подвинуть ближе к себе, увести к столу, предложить напиток, показать кого-нибудь из старших. И в какой-то момент я уже не выдержала.

— Если ты будешь так явно меня прятать, люди подумают, что я либо сокровище, либо контрабанда.

— Пусть думают первое, — спокойно ответил он.

С женщинами без пары все было менее приятно. Пары, наоборот, вели себя тепло, спокойно, кто-то даже шутил, кто-то спрашивал, не холодно ли мне. А вот несколько молодых медведиц сразу смотрели так, будто я лично украла у них что-то ценное. Я делала вид, что не замечаю, и, в общем-то, справлялась, пока одна особенно эффектная брюнетка не подошла слишком близко. Настолько близко, что у меня внутри сразу все подобралось.

Она была красивая, уверенная, с тем самым голосом, который, наверное, многие мужчины называют мурлыкающим. И говорила она, конечно, не мне. Артемию. Причем при всех. И при бабушке.

— Артюша, — сказала она с такой улыбкой, будто имеет на это право. — Ну вот скажи мне, зачем было обращаться в агентство и подбирать себе жену по контракту, когда я могла бы ею стать? И наследника бы тебе родила, и хлопот было бы меньше.

У меня на секунду даже дыхание перехватило. От наглости. От того, как спокойно, уверенно и громко она это сказала. Я посмотрела на Артемия, потом на бабушку — и именно на бабушке все внутри у меня оборвалось.

Потому что лицо у нее изменилось мгновенно. Сначала она просто не поняла. Потом поняла. И голос у нее дрогнул так, что мне стало холодно.

— Как… жена по контракту? — спросила она очень тихо. — Вы меня что, обманывали?

Я не сразу поняла, что именно она сказала. В первый момент в голове стало странно пусто, как будто звук вокруг резко приглушили, и до меня доходили только отдельные обрывки — «контракт», «наследник», «могла бы и я» — а все остальное растворилось. Я даже моргнула пару раз, будто это могло помочь собрать детали пазла воедино, и только через секунду слова все-таки сложились в одно целое.

И вот тогда меня накрыло какой-то нечеловеческой злостью. Такой, что я сама на секунду от нее опешила. Я вообще не из тех, кто сразу лезет в «драку». Я обычно сначала прикидываю, что сказать, как сказать, стоит ли вообще что-то говорить. Но тут… тут я даже не подумала.

Я шагнула вперед быстрее, чем Артемий успел среагировать, и встала так, что оказалась между ними.

— Ты сейчас серьезно? — сказала я, и голос у меня получился спокойный, хотя внутри все уже кипело и бурлило. — Или это у вас тут такой формат общения — подходить к чужому мужчине и предлагать себя в комплекте с наследником?

Она дернулась, как будто не ожидала, что я вообще открою рот. Видимо, рассчитывала, что я буду стоять тихо, и максимум неловко улыбаться. Она даже вдохнула, чтобы что-то сказать, но меня уже было не остановить.

— Я, может, чего-то не понимаю в ваших клановых правилах, — продолжила я, чуть наклонив голову вперед и глядя прямо на нее, — но если ты хочешь обсудить свои перспективы в роли жены, то, наверное, стоит выбирать для этого более… подходящее место и время. И точно не тогда, когда человек уже сделал выбор.

Она открыла рот, закрыла, перевела взгляд на Артемия, будто искала у него поддержки, потом снова посмотрела на меня. И вот в этот момент я вдруг очень ясно увидела — она не привыкла к отказам. Вообще.

А тут не сработало.

— Я не с тобой разговаривала, — все-таки выдавила она, но голос уже был не таким уверенным, как в начале. В нем появилась раздраженность, и почти обида.

— А зря, — ответила я спокойно, не повышая голос. — Потому что теперь ты разговариваешь со мной.

Я сама удивилась, насколько холодно это прозвучало. Я так обычно не умею. Я могу язвить, могу шутить, могу защищаться словами, но вот так — ровно, без лишних эмоций — это было для меня чем-то новым.

Рядом стоял Артемий, и я чувствовала, что он сейчас сдерживается. Дает мне договорить.

— И еще, — добавила я уже тише, но отчетливо, так, чтобы она точно услышала, — на будущее: если мужчина выбрал женщину, не надо делать вид, что он просто не разобрался и его можно переубедить. Это выглядит… не очень достойно.

Вот тут ее окончательно перекосило. Она резко дернулась, будто собиралась ответить что-то резкое, но в этот момент Артемий все-таки вмешался.

Он не повысил голос. Даже не сделал резкого движения. Просто шагнул вперед, и в следующую секунду пространство вокруг него как будто стало другим.

— Хватит, — сказал он коротко.

И от этого «хватит» у меня по спине пробежали мурашки. Голос у него был низкий, тяжелый, без эмоций, но именно поэтому страшный.

Она замерла.

— Артемий…

— Я сказал хватит, уходи, — все таким же тоном повторил он. — И передай своему отцу, что я поговорю с ним отдельно.

Несколько секунд она просто стояла, будто не верила, что это происходит с ней. Потом лицо у нее побледнело, губы сжались в тоную, бледную линию, и она резко развернулась. Ушла быстро, почти бегом, не оглядываясь.

Я стояла, все еще ощущая, как внутри дрожит остаток злости, как будто она не до конца вышла, и только через пару секунд услышала тихий всхлип.

Я обернулась.

Бабушка стояла чуть в стороне, и от одного взгляда на нее у меня внутри все сжалось куда сильнее, чем от всей этой сцены. Она как будто стала меньше. Сгорбилась еще сильнее, чем была, руки дрожали, пальцы цеплялись за сумочку. Лицо бледное, глаза влажные, и в них — не просто обида. Там было разочарование. И растерянность. И какая-то очень тихая боль.

Я даже не думала, просто подошла к ней, осторожно взяла ее за, и сказала мягко, стараясь, чтобы голос не дрожал:

— Пойдемте со мной. Нам нужно поговорить. Только нам.

Я не смотрела на Артемия, но почувствовала, как он напрягся, будто собирался вмешаться.

— Мы сами, — добавила я тихо.

Он выдохнул. Потом короткий кивок.

— Хорошо.

Мы пошли вглубь сада медленно, не торопясь, и я все это время чувствовала, как бабушка дрожит. Не сильно, но достаточно, чтобы это передавалось через пальцы. Я пыталась подобрать слова, но в голове крутились какие-то обрывки, ни одно не казалось подходящим. Сказать правду — больно. Не сказать — еще хуже.

Под навесом, оплетенным розами, стояла качеля. Тихое, уютное место, как будто специально для таких разговоров. Я помогла бабушке сесть, аккуратно придерживая ее за локоть, потом села рядом и осторожно приобняла ее за плечи.

Она всхлипнула, достала платочек, прижала к глазам и тихо, почти шепотом сказала:

— Я ведь… я же думала… Господи… я уже всем мысленно рассказала, что у Артюшеньки невеста…

У меня внутри неприятно кольнуло.

— Простите, — сказала я тихо. — Правда.

Она покачала головой, еще раз всхлипнула, потом медленно посмотрела на меня, уже внимательнее, будто собиралась не просто слушать, а разбираться.

— Скажи мне честно, девочка. Как есть. Я старая, но не глупая.

Она еще какое-то время сидела, прижимая платочек к глазам, потом выдохнула, будто собираясь с силами, и придвинулась ко мне чуть ближе.

— Ты не думай, я не из тех, кто сразу начинает ругаться, — сказала она тихо, все еще слегка всхлипывая. — Просто… обидно стало. Я ведь правда поверила. Смотрю на вас — и думаю, ну наконец-то у моего внука все сложилось.

Я осторожно погладила ее по плечу, не зная, куда деть глаза.

— Я понимаю, — сказала я тихо. — И именно поэтому мне сейчас особенно неловко.

Она покачала головой.

— Неловко ей… — пробормотала она, но без укора. — Ты мне лучше скажи: это все совсем неправда? Или… не совсем?

Я на секунду замолчала, потому что надо было выбрать слова так, чтобы не ранить ее еще сильнее.

— Это… правда, — сказала я наконец. — Мы действительно заключили контракт. На год. Я должна быть его женой — для клана, для общества, для всех.

Она слушала внимательно, не перебивая, только чуть сжала мою руку.

— На него давят, — продолжила я, уже спокойнее. — Ему нужен брак. Статус. Наследник в перспективе. У него, по сути, не было нормального выхода.

Она тихо хмыкнула.

— Это на них похоже. Любят они давить, когда им кажется, что они знают как лучше жить другим.

Я невольно улыбнулась, но тут же снова стала серьезной.

— А у меня… у меня тоже не было особо выбора, — добавила я, глядя на свои руки. — У меня мама. Я у нее одна. И ей нужна операция. Очень дорогая. Настолько, что я даже не представляла, где взять такие деньги.

Бабушка чуть подалась вперед.

— Серьезно все?

— Да, — кивнула я. — И времени не так много, как хотелось бы. Я перебрала все, что могла. Работу, подработки, кредиты — все это даже близко не дает нужной суммы. И тогда я пошла в агентство.

Она внимательно смотрела на меня, не перебивая, только иногда кивала.

— Честно? — я усмехнулась чуть неловко. — Я вообще не думала, что на меня кто-то посмотрит. Там… другие девушки. Красивые, как с обложки журнала. А я… я просто я.

— Не наговаривай на себя, — мягко перебила она.

— Я не наговариваю, — я покачала головой. — Я трезво оцениваю себя. Поэтому, когда мне сказали, что меня выбрал один из клиентов, я сначала подумала, что они перепутали анкеты.

Она чуть улыбнулась.

— Не перепутали.

— Да, — кивнула я. — Не перепутали.

Мы немного помолчали, потом она осторожно спросила:

— И он… как с тобой?

Я даже не сразу поняла, что ответить.

— Хорошо, — сказала я честно. — Очень. Иногда даже… слишком хорошо.

— В каком смысле?

— В таком, что я к такому не привыкла, — пожала я плечами. — Он заботится. Решает все вопросы. Не давит там, где мог бы. Слушает, когда я говорю. И при этом все равно остается… таким, какой он есть.

— Медведем, — тихо подсказала она.

— Да, — улыбнулась я. — Медведем.

Она вздохнула, но уже не тяжело, а скорее с облегчением.

— Это хорошо, — сказала она. — Потому что, если бы он тебя обижал, я бы с ним сама поговорила.

— Я даже не сомневаюсь, — усмехнулась я.

Она посмотрела на меня внимательно, чуть прищурившись, как будто пыталась увидеть что-то глубже, чем слова.

— Я ведь не слепая, девочка, — сказала она тихо. — Я вижу, как он на тебя смотрит.

Я замерла.

— И ты на него тоже, — добавила она мягче.

Я отвела взгляд, чуть сжала губы, потом все-таки сказала:

— Это… не совсем просто.

— А просто и не бывает, — пожала она плечами. — Но это не контракт.

Я помолчала, собираясь с мыслями.

— Для него — да, — сказала я осторожно. — Для него это не только контракт. У вас все проще. Увидел — и все решил. У людей так не работает.

Она кивнула.

— У людей все дольше.

— Да, — выдохнула я. — Нам нужно время. Чтобы понять, что это вообще такое. Чтобы привыкнуть друг к другу. Чтобы… чувства не просто появились, а стали чем-то настоящим. А мы знакомы всего несколько дней.

— А он уже решил, — тихо сказала она.

Я чуть усмехнулась.

— Он это сделал еще до того, как увидел меня вживую.

Она удивленно подняла брови.

— Вот как.

— Да, — кивнула я. — Посмотрел на фото — и все. В его голове уже все сложилось.

Она покачала головой, но в глазах у нее мелькнула улыбка.

— Упрямый.

— Очень упрямый, — согласилась я.

Она снова посмотрела на меня внимательно.

— А ты?

Я немного помолчала, потом сказала честно:

— Он мне нравится. Правда. Он надежный, с ним спокойно, рядом с ним… не страшно. И это уже много. Но я не могу за несколько дней решить, что это на всю жизнь. Я так не умею.

Она кивнула, и в этом кивке было столько понимания, что мне даже легче стало.

— И не надо, — сказала она мягко. — Быстро только глупости делают. А нормальные вещи — они медленно растут.

Я улыбнулась, чуть расслабившись.

— Вот. Я примерно так же думаю.

Она вздохнула, но уже совсем спокойно, без надрыва, потом аккуратно сжала мою руку.

— Я тебе счастья желаю, — сказала она тихо. — Очень. Желательно с моим внуком.

Я рассмеялась, не удержавшись.

— Вы быстро переходите к конкретике.

— А что тянуть? — она тоже улыбнулась. — Я, между прочим, рассчитываю еще правнуков понянчить.

— Ого, — протянула я. — Серьезные планы.

— Конечно, — кивнула она. — А ты думала.

Я наклонилась к ней и крепко обняла, уже без неловкости, просто потому что хотелось.

— Спасибо, — сказала я тихо.

Она погладила меня по спине, как будто я была не чужой девушкой, а уже своей.

— И тебе спасибо, — ответила она. — За честность.

Мы еще немного посидели, молча, качеля тихо покачивалась, листья шуршали над головой, и я вдруг поймала себя на том, что внутри стало спокойнее. Как будто самый тяжелый разговор уже случился, и теперь можно просто посидеть рядом и никуда не спешить.

Потом она тихо сказала:

— Пойдем. А то твой медведь там, небось, уже всех на ушил поднял.

Я фыркнула.

— Есть такое ощущение.

Когда мы вернулись к столам, я еще издалека поняла, что там что-то не так. Люди вроде бы продолжали разговаривать, кто-то смеялся, кто-то тянулся за закуской, кто-то подливал чай, но в том месте, где стоял Артемий, воздух был плотнее. Я не сразу увидела, с кем он говорит, только заметила его спину, а потом уже различила и мужчину напротив, широкоплечего, тяжелого, с жестким лицом, которое сейчас казалось каменным. Чуть в стороне, почти за его плечом, стояла та самая медведица, уже совсем не такая уверенная, как несколько минут назад. Голова вжата в плечи, взгляд в землю, руки сцеплены перед собой так крепко, будто она сама себя держала, чтобы не сбежать.

Я замедлила шаг и невольно прислушалась. Артемий говорил тихо. Очень тихо. Но именно этот его тихий голос я уже успела выучить как самый опасный.

— …я повторять не люблю, — сказал он ровно, без единой лишней эмоции. — Но для вас, пожалуй, сделаю исключение. Если ваша дочь не понимает, где заканчивается ее желание повертеться перед мужчиной и начинается элементарное уважение, значит, вы плохо объяснили ей это дома.

Мужчина напротив стоял, опустив голову, и только желваки у него двигались так, что было ясно — ему хочется ответить резко, но он не может. Или не рискует. Или и то и другое сразу.

— Артемий, — начал он глухо, — я разберусь.

— Уж разберитесь, — спокойно ответил тот. — Потому что следующий раз будет последним.

Я подошла к Артемию, взяла его под руку и тихо сказала:

— Бабушка устала. Нам надо ехать.

Он мгновенно повернул голову ко мне. И вот это было странно: секунду назад он стоял как натянутая струна, жесткий, холодный, злой, а стоило мне к нему прикоснуться, как взгляд сразу стал другим. Все еще напряженным, но уже живым, человеческим.

— Все хорошо? — спросил он так же тихо, будто у нас был отдельный разговор внутри чужого шума.

— Да, — кивнула я. — Но ей правда нужно домой. И нам тоже.

Он еще секунду смотрел на меня, потом коротко кивнул, повернулся к мужчине напротив и сказал уже совсем официально:

— На сегодня разговор закончен.

Тот молча наклонил голову. Девица так и не подняла глаз. А я неожиданно поняла, что злость у меня уже почти прошла. Осталось только неприятное послевкусие и странная, тяжелая жалость к бабушке.

Домой мы ехали почти молча. Бабушка сидела сзади, и я несколько раз оборачивалась, чтобы посмотреть, не уснула ли она, но она не спала. Сидела тихо, сложив руки на сумочке, и смотрела в окно. Не плакала, не вздыхала, ничего не говорила, и от этой ее тихости у меня внутри все сжималось еще сильнее. Артемий тоже молчал. Только один раз, уже почти у дома, спросил, все ли у нее в порядке.

— Доедем — будет в порядке. — Проворчала она.

Когда мы вошли в дом, она даже не стала задерживаться в гостиной, только остановилась на секунду у лестницы, посмотрела сначала на меня, потом на Артемия и сказала очень спокойно:

— Вы посидите, дети. Я к себе пойду. Что-то утомилась я сегодня.

Это «дети» прозвучало так неожиданно мягко, что я сама чуть не расплакалась от усталости. Артемий хотел, кажется, сказать что-то еще, но бабушка уже пошла наверх. Мы остались вдвоем в гостиной.

Он сам пошел на кухню, поставил чайник, достал чашки, заварку, и я почему-то просто молча наблюдала за ним. Обычно я в такие моменты обязательно вставляю что-то колкое, чтобы не вязнуть в чужой серьезности, а тут не хотелось. Он двигался спокойно, но я уже знала, насколько он напряжен. Я встала, чтобы помочь ему.

— Сядь, — сказал он, не оборачиваясь. — Я сам.

— У меня вроде руки-ноги на месте, могу и помочь, — пробормотала я по привычке, но все-таки села.

— Я знаю.

Он принес чай, поставил передо мной чашку, сел напротив и не сразу поднял взгляд. Несколько секунд просто крутил в пальцах ложку, потом все-таки сказал:

— Мне жаль, что так вышло.

Я посмотрела на него поверх чашки.

— Ты про что именно? Тут сегодня был такой насыщенный вечер, что надо уточнять.

Он коротко выдохнул, но не улыбнулся.

— Про бабушку. Про то, что она узнала вот так. При всех. И про то, что узнала не от меня.

Я немного помолчала, потом сказала:

— Вот за это тебе и правда должно быть жаль.

Он поднял на меня глаза.

— Передо мной тебе оправдываться не за что. Со мной ты с самого начала был честен. Насколько вообще мог. А вот ей… ей ты позволил пожить в красивой картинке целые сутки, а потом ее этой картинкой же и ударило.

Он потер ладонью лицо и устало откинулся на спинку кресла.

— Я не хотел ее расстраивать.

— Конечно не хотел. Но это же ничего не меняет, Артемий. Иногда люди врут не потому, что злые, а потому, что боятся сделать больно. Только больно все равно потом становится. И обычно еще сильнее.

Он смотрел на меня долго, потом тихо сказал:

— Ты сейчас говоришь как человек, который слишком хорошо это знает.

Я усмехнулась без особой радости.

— Я выросла в обычной семье. У нас там половина жизни строилась на том, что все друг друга берегут странным образом, недоговаривают, а потом все вместе расхлебывают последствия. Так что да. Знаю.

Он опустил взгляд в чашку.

— Я поговорю с ней завтра утром.

— Не как альфа, — напомнила я. — А как внук. Просто внук. Она тебя любит не за статус.

— Сложно быть просто внуком, когда все привыкли, что ты все за всех решаешь.

— Можешь ночью потренироваться, — сказала я уже мягче. — А то ты как-то слишком уверенно решил, что в этой жизни можно быть только медведем. Иногда полезно побыть человеком.

На этот раз он все-таки слабо улыбнулся.

— Это ты мне сейчас читаешь воспитательную лекцию?

— Конечно. Кто-то же должен.

Он покачал головой, взял чашку, сделал глоток, потом снова посмотрел на меня и сказал уже совсем тихо:

— И все-таки прости.

Я поставила чашку и ответила не сразу.

— Я не злюсь на тебя. Не так, как должна была бы, наверное. Меня эта девица больше взбесила. Хотя, если честно, когда бабушка на нас посмотрела… мне хотелось провалиться сквозь землю.

— Мне тоже, — признался он.

— Тебе тоже?

— Полина, — он чуть склонил голову, и голос у него стал спокойнее, глубже, — я не железный. И бабушку я люблю. Даже если не всегда это показываю так, как надо.

Я кивнула. Это я уже и так поняла.

Мы еще немного посидели с чаем, уже не разговаривая всерьез, а просто изредка перебрасываясь короткими репликами про то, что день был слишком длинный, люди — слишком шумные, а бабушка — слишком проницательная. И именно эта усталая, почти домашняя тишина между нами вдруг оказалась одной из самых странных вещей за все время. Потому что еще пару дней назад мы были друг для друга мужчиной и женщиной по договору, а сейчас сидели поздно вечером, пили чай после семейной драмы и молчали так, будто давно научились это делать вместе.

Спать мы разошлись по разным комнатам без всяких обсуждений. Играть влюбленную парочку уже было не перед кем, да и сил на это не осталось. Он только проводил меня взглядом до двери, и в этом взгляде было что-то такое, отчего я слишком поспешно пожелала ему спокойной ночи и закрылась у себя.

Комната встретила меня прохладой и этой огромной кроватью. Я переоделась, легла, натянула одеяло повыше, перевернулась на один бок, потом на другой, потом снова на спину и только через несколько минут поняла, что именно меня раздражает.

Тишина.

Отсутствие того, что рядом кто-то дышит, шевелится, лениво ворчит тебе в макушку, притягивает к себе так, будто иначе спать неудобно. Я вчера чуть ли не отбивалась от него, а сегодня лежала одна посреди этой огромной постели и чувствовала себя… одиноко. Именно это слово я сначала даже не хотела себе позволить. Но оно все равно пришло.

Я уткнулась носом в подушку и тихо, почти зло, сказала в темноту:

— Замечательно, Полина. Просто великолепно.

Потом закрыла глаза, но сон все не шел. Я снова и снова прокручивала сегодняшний день — беседка, чай, его признание про истинную пару, ужин, эта медведица, бабушка, разговор в саду, чай дома, его лицо, когда он просил прощения. И где-то между всем этим вдруг очень четко встало простое, неприятно честное ощущение: я к нему привыкала. Слишком быстро. Настолько, что одна ночь в его объятиях уже успела испортить мне нормальный сон без него.

Я перевернулась на бок, поджала ноги и долго лежала, слушая, как стучит сердце, пока не услышала в коридоре шаги. Очень тихие, осторожные, как будто человек не хотел никого будить.

Я затаила дыхание и уставилась на дверь.

Артемий

Спать я лег не сразу. Сначала ходил по комнате кругами, потом сел в кресло у окна, потом встал, потом опять сел, и все это было настолько жалко со стороны, что если бы я увидел кого-то другого в таком состоянии, то, наверное, посоветовал бы ему либо выпить, либо уже определиться, чего именно он хочет. Но проблема была в том, что я как раз очень хорошо знал, чего хочу. Хотел пойти к ней. Хотел просто увидеть, что она не плачет, не злится, и не думает обо мне хуже, чем уже успела подумать за этот вечер. Хотел, в конце концов, лечь рядом и почувствовать ее тепло, потому что после прошлой ночи отдельная постель внезапно оказалась какой-то слишком большой и холодной. И меня это раздражало почти так же сильно, как и то, что я не мог перестать об этом думать.

Я провел ладонью по лицу, откинул голову на спинку кресла и уставился в потолок. День выдался таким, что я должен был свалиться без сил еще час назад. Скандал на ужине, бабушка, этот разговор, потом чай с Полиной, ее лицо, когда она сказала, что оправдываться перед ней мне не за что, но перед бабушкой — еще как есть. Она права была. Во всем права. И от этого тоже было не легче. Я всю жизнь терпеть не мог ситуации, в которых не могу одним махом все исправить. А сегодня именно такая и случилась. Я не мог за пять минут вернуть бабушке тот вечер, который она себе уже придумала. Не мог сделать так, чтобы Полине не пришлось оправдываться перед чужим человеком за наш договор. Не мог даже пойти сейчас к ней без риска нарваться на «иди к себе, Артемий».

Но и сидеть на месте уже не мог.

Медведь внутри весь вечер ходил по кругу и ворчал. Ему не нравилось, что она одна. Не нравилось, что мы разошлись по разным комнатам после того, как прошлую ночь спали в одной постели. Не нравилось, что сегодня она слишком много пережила.

Я встал так резко, будто боялся, что если дать себе еще минуту, то снова начну раздумывать. Вышел в коридор, прикрыл за собой дверь как можно тише и пошел к ее комнате. Идти там было всего ничего, но за эти несколько шагов я успел мысленно услышать штук пять вариантов ее недовольного ворчания. Начиная от простого «ты с ума сошел?» и заканчивая очень правильным «Артемий, уйди, пожалуйста, мне и без тебя хватает впечатлений».

Я остановился у двери, несколько секунд просто стоял, потом все-таки тихо постучал.

Сначала ничего не было. Потом послышалось шуршание, кровать скрипнула, и ее тихий голос спросил:

— Кто?

— Я, — ответил я, и сразу сам себе показался человеком без чувства собственного достоинства.

За дверью повисла короткая пауза.

— Это я и так поняла, — пробормотала она. — Вопрос был скорее риторический. Ты чего не спишь?

— Ты тоже не спишь.

— И что, это теперь клуб полуночников?

Я прислонился лбом к двери и сказал честно:

— Можно войти?

Она молчала несколько секунд так долго, что я уже подумал — сейчас скажет «нет». Но потом замок тихо щелкнул, дверь приоткрылась, и Полина, завернувшись в халат поверх сорочки, посмотрела на меня снизу вверх с таким выражением лица, будто сама еще не решила, хочет меня видеть или нет.

— Если ты пришел с очередной серьезной беседой, — сказала она тихо, чтобы никого не разбудить, — то я предупреждаю сразу: у меня сегодня лимит на серьезные беседы закончился.

— Я не за беседой, — ответил я.

— Это уже настораживает.

Я провел рукой по затылку, понимая, как это все звучит.

— Не могу уснуть.

Она моргнула.

— И?

— И решил прийти к тебе.

— Очень логично, — пробормотала она, но дверь все-таки открыла шире, пропуская меня в комнату. — Только не смотри на меня так, будто я сейчас должна сразу растаять от твоей честности. Я, между прочим, очень уставшая и не обязана быть доброй.

— Я заметил, — сказал я, заходя.

Она закрыла дверь, обернулась ко мне, скрестила руки на груди и уставилась на меня очень внимательно.

— Ладно, — сказала она, когда я слишком долго молчал. — Раз уж ты уже здесь давай сразу договоримся. На кровать нельзя.

— Полина…

— Нельзя, — повторила она уже тверже. — Но диван вон там. Он, кстати, большой, мягкий и красивый. И, если тебе так уж жизненно необходимо мое присутствие в радиусе нескольких метров, можешь спать на нем.

Я посмотрел на диван. Потом на нее. Потом снова на диван.

— Ты жестокая женщина.

— Да, — согласилась она без малейшего раскаяния. — Иди.

Пришлось идти. Я снял рубашку, бросил ее на спинку кресла и улегся на диван, который и правда был большой, но после ее кровати казался каким-то подозрительно бессмысленным предметом интерьера. Полина уже снова нырнула под одеяло и повернулась ко мне спиной.

— Спи, — сказала она глухо. — И не вздыхай так обреченно, я все равно не проникнусь.

— Я еще не вздыхал.

— Вот-вот начнешь.

Я, конечно, начал. Не специально. Ну, почти. Лежать на диване в комнате женщины, которую хочешь обнимать, когда она лежит в двух шагах на огромной кровати, — это то еще испытание для нервной системы. Я повернулся на бок. Потом на спину. Потом снова на бок. Диван не был неудобным, но мое настроение делало из него пыточное устройство. Я вздохнул еще раз.

— Боже мой, — донеслось с кровати. — Ты из вредности это делаешь или у тебя правда душевная драма?

— И то и другое.

Она полежала молча еще секунд десять, потом резко села, повернулась ко мне, волосы растрепанные, лицо недовольное, но глаза уже не такие злые.

— Артемий, если я сейчас разрешу тебе лечь на кровать, ты перестанешь изображать унылого медведя?

— Я ничего не изображаю.

— Конечно. Ты просто очень натурально страдаешь.

Я не удержался и усмехнулся.

— Так можно?

Она закатила глаза так выразительно, что мне стало почти совестно.

— Иди уже, пока я не передумала. Но учти, это не потому, что ты меня победил. А потому, что я хочу спать.

Медведь внутри меня в этот момент не просто оживился — он, кажется, запрыгал от радости, как щенок, которому наконец-то разрешили спать с хозяином. Я поднялся так быстро, что Полина даже фыркнула.

— Вот ведь. Стоило один раз сказать «иди сюда», и у него сразу лицо как у человека, которому выдали премию.

— Не преувеличивай, — сказал я, уже забираясь под одеяло.

— Я не преувеличиваю.

Я лег рядом и, едва коснувшись ее, понял, насколько сильно этого хотел. Она была теплая. Сонная. Мягкая. И когда я осторожно, но все-таки уверенно притянул ее к себе, она, конечно же, сразу заворчала:

— Так. Нет. Подожди. Мы не договаривались, что ты будешь из меня делать плюшевую игрушку.

— Я не делаю.

— А это что тогда?

— Нормальный способ спать.

— У медведей, может быть, и нормальный.

— И у умных женщин тоже.

— О, ну все, пошли манипуляции, — пробормотала она, но не отодвинулась. Наоборот, через секунду сама устроилась удобнее, будто ее тело уже решило все за нее, а язык еще по привычке сопротивлялся.

Я уткнулся носом ей в волосы и тихо сказал:

— Спи.

— Командовать будешь утром, — так же тихо огрызнулась она, но голос уже был совершенно не боевой.

Я чувствовал, что ее ворчание — это не всерьез. Так, для вида. Из вредности, из привычки, из желания показать, что она все еще контролирует ситуацию. Но напряжения в ней уже не было. Она постепенно расслаблялась, становилась мягче у меня в руках, и от этого мне самому становилось спокойно. Очень быстро, слишком быстро для человека, который час назад не мог усидеть в кресле, я провалился в сон.

А потом проснулся резко, как от толчка.

Сначала не понял почему. Было темно, за окном только начинало светлеть, Полина не спала. И через секунду я понял по чему именно проснулся — она плакала. Тихо, почти бесшумно, но так, что меня это будто ледяной водой окатило.

— Полина, — я тут же приподнялся, ладонью коснулся ее плеча. — Что случилось?

Она уже сидела на краю кровати, дрожащими руками натягивала джинсы и даже не смотрела на меня.

— Мне врач звонил, — сказала она срывающимся голосом. — Маме стало хуже. Сейчас она без сознания.

Сон с меня слетел моментально.

— Когда?

— Только что. Я… — она втянула воздух, пытаясь собраться, но голос все равно дрожал. — Я должна ехать. Срочно.

Я уже встал, на ходу натягивая штаны.

— Едем. Прямо сейчас.

Она кивнула, пыталась застегнуть пуговицу на джинсах и не могла попасть пальцами. Я подошел ближе, перехватил ее руки, быстро застегнул сам, потом поднял на нее взгляд.

— Смотри на меня.

Она все-таки посмотрела.

— Все будет хорошо. Собирайся. Через пять минут выезжаем.

Она судорожно кивнула, и я впервые за все это время увидел в ней не язвительную, не упрямую, не собранную Полину, а просто напуганную дочь. И от этого внутри меня что-то очень тяжело сжалось.

Мы вылетели из дома почти не одеваясь толком. Бабушку будить не стали. Я только на ходу написал короткое сообщение, что мы срочно уехали в больницу и объясню все позже. Полина всю дорогу сидела рядом белая как бумага, вцепившись пальцами в ремень безопасности, и я несколько раз хотел что-то сказать, но понял, что сейчас ей не нужны слова. Нужна скорость.

В больнице она выскочила из машины раньше, чем я успел заглушить двигатель. Я догнал ее уже у входа, только успел сказать:

— Иди к ней. Я все выясню.

Она кивнула и побежала в отделение.

А я пошел выяснять.

Наверное, со стороны это выглядело не очень красиво. Я поднял на уши сначала дежурного врача, потом администратора, потом главврача, потом двух знакомых из министерства, которые имели отношение к медицинским перевозкам, потом снова главврача, потому что его первый ответ мне не понравился. В такие моменты во мне всегда включалось то самое состояние, за которое меня, наверное, половина города терпеть не может, а вторая половина предпочитает со мной не спорить. Я не повышал голос без необходимости, не стучал кулаками, но очень быстро давал понять, что исчезнуть и переждать не получится. Мне нужна была ясная схема. Сейчас.

Через сорок минут у меня уже была предварительная договоренность с клиникой в Корее, подтверждение, что они готовы принять пациентку, как только ее состояние позволит транспортировку, и человек, который занимался организацией частного самолета. Главврач, к его чести, тоже собрался быстро, когда понял, что я не уйду и не дам никому расслабиться.

— Как только стабилизируем, — сказал он, водя пальцем по каким-то бумагам, — можно перевозить. Медлить действительно не стоит.

— Значит, не медлим, — ответил я. — Что вам нужно от меня?

Он перечислил: анализы, согласования, бумаги, наблюдение ближайшие часы, подтверждение сопровождения. Я кивал, звонил, договаривался, подписывал что-то на ходу и только в какой-то момент поймал себя на мысли, что даже не пил воды с утра. Но это уже было неважно.

К Полине я зашел только когда понял, что на ближайший час все действительно под контролем. Она сидела у кровати матери, сгорбившись, держала ее за руку и смотрела так, будто если на секунду отвернется, случится что-то непоправимое.

Когда я подошел, она подняла на меня глаза, и в них было столько боли и усталости, что я даже на секунду забыл, что хотел сказать.

— Все будет хорошо, — сказал я тихо. — Как только состояние стабилизируют, вы полетите в Корею. Самолет будет частный. Там уже все готово. Я договорился.

Она смотрела на меня несколько секунд, как будто не сразу поняла смысл слов, а потом резко встала и просто уткнулась мне в грудь. Я обнял ее сразу, крепко, и почувствовал, как ее трясет.

— Спасибо, — выдохнула она мне в рубашку. — Господи, спасибо… я не знаю, что бы я без тебя…

— Тише, — сказал я, гладя ее по спине. — Не надо сейчас об этом.

Она всхлипнула сильнее, еще крепче прижалась ко мне.

— Я домой сегодня не поеду, — пробормотала она. — Я останусь здесь. Я не могу уехать.

— И не надо, — ответил я сразу. — Оставайся.

Она подняла голову, глаза красные, нос тоже, но все равно такая родная, что у меня внутри все болезненно сжалось.

— Правда?

— Полина, — сказал я тихо, — я что, похож на человека, который сейчас потащит тебя силой домой?

Она мотнула головой, снова всхлипнула и кивнула.

— Я буду на связи в любую минуту, — продолжил я. — Любая мелочь. Вообще любая. Вода, еда, плед, лекарства, документы, телефон сел, хочется убить кого-нибудь из персонала — сразу звонишь мне. Не думаешь, не стесняешься, не решаешь, что это ерунда. Просто говоришь.

Она опять уткнулась мне в грудь, уже почти без сил.

— Хорошо, — прошептала она. — Хорошо. Спасибо.

— И еще, — добавил я, касаясь губами ее волос. — Ты не одна. Запомни это наконец.

Она не ответила, только крепче обняла меня, и какое-то время мы так и стояли посреди палаты, пока ее мать дышала тяжело, но ровно, аппаратура тихо пищала, а я понимал только одно: если бы понадобилось, я бы сейчас весь этот чертов мир поднял на уши, лишь бы Полина больше так не смотрела.

Домой я вернулся только к вечеру. Усталый, злой, голодный и настолько выжатый, что, кажется, даже медведь внутри притих. Бабушка ждала меня в гостиной, сидела в кресле у окна, маленькая, собранная, и, едва увидев меня, сразу поняла — день был плохой.

— Что случилось? — спросила она без предисловий.

Я сел рядом, потер лицо ладонями и коротко рассказал все как есть. Бабушка слушала молча, не перебивая, и только когда я замолчал, тихо выдохнула:

— Бедная девочка.

Я кивнул, потом вдруг почувствовал, что больше держаться не хочу и не могу. Просто наклонился вперед, уткнулся лбом ей в плечо и так замер. Плечо у нее было маленькое, сухое, совсем не то, на которое хочется опираться взрослому мужику, но именно в этот момент оно оказалось единственным местом, где можно было хоть немного выдохнуть.

Она ничего не сказала. Только погладила меня по голове, как в детстве.

— Тише, Артюшенька, — прошептала она. — Все ты правильно делаешь. Все правильно.

Я сидел так, сгорбившись, и впервые за весь день позволил себе просто посидеть. Без решений. Без звонков. Без необходимости быть тем, кто знает, что делать дальше.

А потом в кармане завибрировал телефон.

Полина

Я просыпалась тяжело и медленно, будто пыталась выбрать из очень густого желе их стара и усталости. За последние сутки смешалось вообще все: звонок врача, мамино лицо, запах больницы, Артемий, его руки на моих плечах, его голос, слишком спокойный для такого нервного утра, и это бесконечное внутреннее напряжение, в котором ты вроде уже перестала плакать, но все еще не можешь дышать нормально. Сначала я даже не поняла, где нахожусь. Потом увидела бледный свет из окна, услышала тихое гудение аппаратов, перевела взгляд на маму и только тогда окончательно пришла в себя.

Мама спала спокойно. На мониторе цифры уже не казались мне страшными, врач заходил дважды, и оба раза говорил одно и то же — состояние стабильнее, кризис удалось остановить, нужно наблюдать, но самое страшное уже позади.

Вип-палата, в которую нас перевели благодаря Артемию, выглядела так, будто кто-то очень богатый однажды решил, что людям полезно для выздоровления находится в таком красивом месте. Большая и многофункциональная кровать для мамы, удобное кресло, маленький столик, холодильник, отдельная ванная, плотные шторы и диван, на котором я сейчас и лежала, укрытая пледом, не сразу вспомнив даже, как на него перебралась. Наверное, медсестра помогла, потому что я сама помнила только, как сидела рядом с мамой, держала ее за руку и не хотела отходить ни на шаг.

Я села, потерла лицо и первым делом потянулась к телефону. Время уже было позднее, почти ночь. И я вдруг очень ясно поняла, что хочу написать Артемию. Не потому, что так надо. Просто мне хотелось, чтобы он знал: с маме стало лучше. И мне тоже стало чуть лучше. И еще… мне захотелось чтобы он был рядом, пусть и через экран.

Я открыла сообщения, несколько секунд смотрела на пустое окно диалога, а потом написала:

— Маме лучше. Врачи говорят, состояние стабилизировалось. Мы уже в вип-палате. Спасибо тебе еще раз.

Отправила и почти сразу почувствовала себя глупо. «Спасибо тебе еще раз» — ну вот что за фраза, как будто можно одним «спасибо» закрыть все, что он сделал за эти два дня. Я уже хотела убрать телефон, но он ответил почти мгновенно, будто ждал.

— Я очень рад! Ты сама как?

Я уставилась на эти три слова — «ты сама как?» — и вдруг в горле снова встал ком. Потому что весь день мне задавали вопросы про маму, про давление, про анализы, про препараты, а он спросил про меня.

— Живая. Устала ужасно, но паники уже нет.

Он ответил не сразу, секунд через двадцать, и за это время я успела представить, как он сидит дома, может быть, рядом с бабушкой, может быть, с чашкой чая, может быть, смотрит в экран с тем самым сосредоточенным лицом, которое у него бывает, когда он хочет сказать что-то важное и не знает, как сделать это проще.

— Тебе надо поспать. Хотя бы немного. И поесть. Не спорь.

Я невольно улыбнулась.

— Снова командуешь?

— А как иначе?

— А если я не хочу есть больничную еду?

— Значит, завтра я привезу тебе нормальную.

Я смотрела на экран и улыбалась как идиотка.

— Не надо ничего везти. Правда. Ты и так сделал слишком много.

Ответ пришел почти сразу:

— Полина, у меня есть очень плохая новость для тебя.

— Какая?

— Я не умею делать «достаточно». Либо делаю, либо нет.

Я тихо фыркнула, тут же прикрывая рот ладонью, чтобы не разбудить маму.

— Вот в это я как раз охотно верю.

— Тогда не спорь. И постарайся не засиживаться до утра. Тебе надо отдыхать.

Я закусила губу и написала уже чуть мягче, чем собиралась:

— Хорошо. Но и ты тоже отдыхай. Поешь нормально. И бабушку успокой. Она наверняка накрутила себя хуже меня.

Он ответил через минуту. Я почти видела, как он читает это и хмурится, потому что его собственное состояние кто-то осмелился заметить.

— Бабушку уже успокоил. Насчет еды подумаю.

— Нет, не подумаешь. Поешь.

— Какая ты грозная, когда сидишь в больнице.

— Представь, какая я буду грозная, если увижу тебя завтра бледным и голодным.

Он прислал короткое:

— Испугался.

А потом еще одно:

— Завтра с утра заеду к тебе.

— Буду ждать, — написала я и только после того, как сообщение улетело, поняла, что снова глупо улыбаюсь.

Ответа не было почти минуту, а потом пришло:

— Я тоже буду ждать.

Я еще долго смотрела на экран, потом все-таки отложила телефон и легла обратно на диван. В палате было тихо. Мама дышала ровно. За окном было уже совсем темно. И впервые за весь день мне не хотелось плакать.

На следующее утро меня разбудил деликатный стук в дверь, а потом медсестра, улыбаясь, сообщила, что ко мне пришли. Я сначала даже не поняла, о ком речь. А потом, конечно, поняла и внутри у меня все как-то радостно подпрыгнуло.

Он вошел через секунду с таким количеством пакетов, будто собирался не навестить человека в больнице, а организовать здесь маленький, но уверенный филиал дома. В одной руке у него была спортивная сумка, в другой — пакет с фруктами, на локте висел еще какой-то пакет, и по лицу у него было видно, что все это он считает абсолютно нормальным.

— Ты с ума сошел? — выдохнула я первым делом, пока он еще не успел ничего сказать. — Зачем так много?

— Доброе утро, Полина, — невозмутимо ответил он, ставя пакеты на стол. — Я тоже рад тебя видеть.

— Не уходи от темы. Ты зачем это все привез?

Он пожал плечами.

— Одежда. Еда. Фрукты. Нормальный чай. Зарядка. Плед. Крем для рук, зубная щетка, паста и шампунь. И еще пара вещей, которые, по моему мнению, тебе пригодятся.

Я уставилась на него.

— Крем для рук?

— Бабушка сказала, что женщинам в стрессовых ситуациях всегда нужен крем для рук. Я не стал спорить.

Я не выдержала и рассмеялась.

— Боже. Вы с бабушкой — страшная сила.

— Я знаю.

Он подошел ближе, посмотрел сначала на маму, потом на меня, и в этом взгляде было столько спокойной, собранной заботы, что у меня снова защипало глаза.

— Как она?

— Лучше, — ответила я уже тише. — Правда лучше. Врач утром сказал, что ночь прошла спокойно.

Он кивнул, а потом просто раскрыл руки, будто не предлагал, не спрашивал, а точно знал, что мне это нужно. И я даже думать не стала. Просто шагнула к нему, уткнулась носом ему в грудь и обняла так, будто мы не виделись не ночь, а неделю.

Он сразу обнял меня в ответ, крепко, но осторожно, одна рука на спине, вторая в волосах, и от этого движения мне стало так спокойно, будто кто-то внутри наконец отпустил пружину.

— Я же сказала, не надо было столько всего тащить, — пробормотала я куда-то ему в рубашку.

— Еще скажи, что тебе не нужен был шампунь и зубная щетка, — так же тихо ответил он.

Я фыркнула, и только сильнее прижалась к нему, и он, кажется, понял, что сейчас не надо ничего говорить. Мы так и стояли какое-то время, молча, переплетя пальцы одной руки, пока другой он медленно гладил меня по волосам, будто успокаивал ребенка.

Потом он все-таки чуть отстранился, взял меня за руку и усадил на диван, а сам сел рядом, так близко, что наши плечи были прижаты.

— Ты ела? — спросил он.

— Это сейчас будет допрос с пристрастием?

— Да.

— Немного ела.

— Это значит нет.

— Это значит не так много, как тебе хотелось бы.

Он открыл контейнер с едой, от которого пахло чем-то домашним и очень не больничным.

— Значит, сейчас будешь есть нормально.

— Ну вот опять раскомандовался!

Он посмотрел на меня с той самой спокойной уверенностью, от которой хочется одновременно закатить глаза и положить голову ему на плечо.

— Перестань тратить силы на бесполезное сопротивление и ешь.

Я все-таки закатила глаза, но контейнер взяла. Он следил за мной так внимательно, будто я была не взрослой женщиной, а проблемным пациентом, которого надо проконтролировать, чтобы тот съел все до последней ложки.

Пока я ела, он рассказывал, с кем еще поговорил, какие бумаги уже готовы, кто будет нас встречать в Корее. Говорил спокойно, по делу, но так, что я слышала в этом не отчет, а попытку снять с меня хоть часть тревоги. И это работало.

Перед тем как уйти, он встал рядом, а я вдруг совершенно внезапно для самой себя поднялась на носочки, притянула его за шею и быстро поцеловала в щеку.

Это было что-то между благодарностью, нежностью и очень странным порывом. Но в тот момент это казалось единственно правильным.

Он замер на пару секунд. А потом я с каким-то почти неприличным удовольствием заметила, как у него по скулам пошел легкий румянец.

— Ого, — тихо сказала я, отступая на шаг. — Ты покраснел.

— Нет, — слишком быстро ответил он.

— Да, — так же быстро ответила я. — И это, между прочим, очень полезное знание.

Он смотрел на меня так, будто одновременно хотел возмутиться, обнять и сделать вид, что ничего не было.

— Полина…

— Все-все, иди, — усмехнулась я. — А то я сейчас совсем обнаглею.

Он ушел, но к вечеру приехал снова. Ненадолго, всего минут на сорок. Привез еще фрукты, какие-то вкусные йогурты, и опять сел рядом, прижавшись плечом.

Мы говорили тихо, почти шепотом, чтобы не будить маму. Я рассказывала, как она сегодня открывала глаза и даже что-то пыталась сказать. Он слушал, иногда касался пальцами моих пальцев, и от этих легких прикосновений у меня внутри разливалось очень приятное тепло.

Так прошел еще день. Потом еще один. Я почти перестала замечать, как тянутся часы, потому что все время была при деле: мама, врачи, звонки, бумажки, еда, сон урывками, и постоянное ожидание новостей. Артемий приезжал. Не всегда надолго, но каждый раз так, будто не мог не приехать. И с каждым таким приездом мне становилось спокойнее, будто в мире по-прежнему есть одна очень большая, очень упрямая и очень надежная точка опоры.

На третий день врач вошел в палату с таким серьезным лицом, что у меня сердце провалилось куда-то вниз. Я встала так резко, что чуть не опрокинула стул, а он вдруг улыбнулся.

— Ну что вы так сразу пугаетесь, — сказал он. — У нас хорошие новости. Состояние вашей мамы более чем стабильно. Анализы лучше. Давление держится в пределах нормы. Если до утра ничего не изменится, завтра можно вылетать.

Я, кажется, даже не сразу поняла о чем он говорит.

— В смысле… завтра? — переспросила я глупо.

— В прямом, — кивнул он. — Вас там уже ждут. Документы подготовлены. С нашей стороны препятствий нет.

Меня затрясло. Я села обратно на стул, потому что ноги внезапно стали очень слабыми.

— Спасибо, — выдохнула я. — Господи… спасибо.

Когда врач ушел, я еще несколько секунд просто сидела, глядя в одну точку, а потом схватила телефон и набрала Артемия. Он ответил после первого гудка.

— Да.

— Нам разрешили лететь, — сказала я быстро. — Завтра. Если до утра все будет так же, мы завтра вылетаем.

Несколько секунд он молчал, и я уже испугалась, что связь прервалась, но потом услышала его выдох.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Очень хорошо. Чем раньше, тем лучше.

— Да, — кивнула я, хотя он не мог этого видеть. — Да. Просто… это так быстро.

— Так и должно было быть, Полина. Мы и так достаточно ждали.

Я прикусила губу, потом все-таки сказала, чувствуя себя при этом ужасно неловко:

— Артемий… мне нужна от тебя еще одна помощь.

— Любая, — ответил он сразу.

— Мне… — я запнулась, потому что просить о таком было почему-то особенно стыдно. — Мне нужно, чтобы ты собрал мне чемодан. Я просто не могу сейчас уйти из больницы и… боюсь что-нибудь забыть.

Он молчал ровно столько, сколько человеку нужно, чтобы не засмеяться от умиления.

— Ты сейчас очень стараешься не чувствовать себя беспомощной, да?

— Да, — честно призналась я.

— Не надо. Список мне скинь.

— То есть тебя вообще не смущает, что я доверяю тебе собрать мой чемодан?

— Меня скорее смущает, что ты думаешь, будто я с этим не справлюсь.

Я все-таки улыбнулась.

— Ладно. Список пришлю. Спасибо тебе.

— Через несколько часов буду.

Артемий приехал примерно через три часа. С большим чемоданом, сумкой и еще одной маленькой сумочкой.

— Я же сказала немного, — пробормотала я, глядя на чемодан.

— Это немного, — невозмутимо ответил он. — Остальное бабушка не дала положить.

— Мне страшно представить, что было в «остальном».

— Все только самое неоходимое.

Я села рядом с чемоданом, расстегнула молнию и увидела внутри аккуратно сложенные вещи. Джинсы, футболки, теплая кофта, белье, косметичка, фен, зарядки, даже мои любимые носки.

— Это как ты так аккуратно… — начала я и замолчала.

— Бабушка помогла, — сказал он. — Я бы без нее не нашел и половину из этого. А вторую половину, скорее всего, сложил бы так, что ты меня вспоминала бы недобрым словом в Корее.

Я рассмеялась сквозь подступившие слезы и подняла на него взгляд.

— Спасибо.

Он сел рядом.

— Я рад, что вы так скоро сможете вылететь, — сказал он тихо. — Правда. Чем быстрее вы окажетесь там, тем лучше. Но мне жаль, что я не смогу поехать с тобой.

Я повернулась к нему. Он смотрел прямо перед собой, и по лицу у него было видно, что это не формальная вежливость. Ему правда жаль.

— Я бы поехал, если бы мог, — добавил он уже тише. — Но сейчас не могу бросить все. У клана слишком много завязано на мне. И я… — он выдохнул. — Я злюсь на это.

Я осторожно коснулась его щеки ладонью. Он сразу повернул голову ко мне, и в глазах у него была такая усталость, что мне захотелось обнять его первой.

— Все в порядке, — сказала я мягко. — Правда. Ты и так сделал для нас больше, чем кто-либо вообще мог сделать. И если бы ты поехал, это было бы… слишком. Я и так уже не знаю, как тебя благодарить.

— Не надо благодарить, — привычно ответил он.

— Надо, — так же привычно не согласилась я.

Он чуть усмехнулся, накрыл мою руку ладонью и на секунду прикрыл глаза.

— Береги себя там, — сказал он.

— Ты говоришь это так, будто я еду в опасное место.

— Для меня сейчас все, где нет меня рядом с тобой, похоже на опасное место.

Я тихо выдохнула и, не убирая руки, погладила его по щеке большим пальцем.

К вечеру он уехал, а я еще долго сидела рядом с чемоданом и смотрела на аккуратно сложенные вещи. И от этого было одновременно тепло и очень тревожно, потому что завтра все действительно начиналось по-настоящему.

В аэропорту было холодно. Частная взлетно-посадочная полоса, люди в форме, машина скорой, документы, медики, каталка для мамы, все происходило быстро, четко, без суеты и при этом так серьезно, что мне все время казалось — стоит моргнуть, и я что-нибудь важное упущу. Я старалась держаться немного в стороне, не мешать, не кидаться ко всем подряд с вопросами, и именно поэтому, когда увидела Артемия, выдохнула с облегчением.

— Все готово? — спросил он подходя ближе.

— Да, — кивнула я.

Он положил ладонь мне на затылок, привлек к себе, коснулся лбом моего лба, и на секунду весь этот шум вокруг, как будто отошел на второй план.

— Как только будете на месте, сразу напишешь, — сказал он тихо. — Не через час. Не когда устроишься. Сразу же.

— Напишу.

— Если что-то нужно — сразу говоришь.

— Я знаю.

— Полина.

— Я правда знаю, — повторила я.

Он смотрел на меня внимательно.

— Иди ко мне, — сказал он тихо.

Я крепко его обняла. Уже не думая, что на нас смотрят, как это выглядит и имею ли я на это право. Он обнял в ответ так, будто хотел удержать, но не имел права.

— Все будет хорошо, — сказал он мне в волосы.

Я отстранилась первая только потому, что медик уже звал меня. Потом снова поднялась на носочки, как тогда в больнице, притянула Артемия за шею и на этот раз поцеловала в уголок губ. Совсем быстро.

— Это чтобы ты не забыл, как я выгляжу, — сказала я тихо, уже отступая.

— Полина…

— Все, — нервно улыбнулась я. — Не люблю долгие прощания.

Он провел ладонью по моему плечу вниз, сжал пальцы на секунду и отпустил.

— Лети. И возвращайся.

Я кивнула, развернулась и пошла к самолету, не оглядываясь первые несколько шагов только потому, что знала: если оглянусь сразу, не смогу удержать лицо и разревусь. Но уже у трапа все-таки обернулась.

Он стоял там же и смотрел только на меня.

Я подняла руку.

Он тоже.

А потом я вошла внутрь, дверь закрылась, самолет медленно покатился по полосе, и только когда двигатели загудели в полную силу, я наконец позволила себе закрыть глаза и выдохнуть.

Первые два дня в Корее я прожила так, будто меня кто-то взял за шиворот и просто перенес в другую реальность, не спросив, готова ли я к такому повороту событий. Я почти не помнила, что ела, спала ли вообще, сколько раз говорила с врачами, сколько подписывала бумаг и сколько раз за этот бесконечный, белый, пахнущий лекарствами день успела мысленно развалиться на части и снова собрать себя обратно. Все держалось на одном — мама жива, мама здесь, мама под наблюдением, все будет хорошо. Все остальное казалось второстепенным. И только к вечеру второго дня, когда ее состояние стало ровнее, когда лицо у врачей перестало быть таким хмурым, когда меня наконец уговорили лечь хоть на пару часов, я поняла еще одну вещь, не такую страшную, но от этого не менее важную.

Мне его не хватает.

Не просто как человека, который умеет решать проблемы, разговаривать с врачами таким тоном, после которого они мгновенно начинают работать быстрее, и доставать из воздуха частные самолеты, клиники и связи в министерстве. Не только как мужчины, на которого в критический момент можно опереться так, будто он и правда способен удержать весь мир, пока ты плачешь ему в рубашку. Мне не хватало именно его. Его голоса. Его спокойного, низкого «Полина». Его ладони на моей спине. Его присутствия рядом, от которого у меня, как выяснилось, внутри все собиралось в одно целое и переставало расползаться по швам.

Я лежала на диване, поджав ноги, слушала, как мама ровно дышит, и впервые за последние сутки позволила себе выдохнуть не рвано, а легко, свободно.

И вот в эту самую секунду мне захотелось написать ему. Просто взять телефон и рассказать Артемию, что пока все спокойно, что маме лучше, что я сама еще живая и даже, кажется, впервые за долгое время не в состоянии паники.

Я долго смотрела на экран, как будто от того, насколько правильно я подберу слова, зависело что-то очень важное. А потом все же написала:

— У нас все хорошо. Маму перевели в хорошую палату, врачи говорят, что состояние стабильное. Я наконец-то немного выдохнула. И, да, я все-таки поела.

Ответ пришел моментально.

— Я рад за последнее не меньше, чем за первое. Ты сама как? Только честно.

Я улыбнулась раньше, чем успела это осознать. Вот ведь. Вокруг другой язык, другая страна, чужая клиника, мама после капельниц, я в мятой одежде, голова гудит от усталости, а он все равно умудряется звучать так, будто мы продолжаем разговор, начатый где-то на его кухне, и просто на минуту отвлеклись.

— Честно? Очень устала. Очень боюсь. Но уже не чувствую, что у меня земля уходит из-под ног. Это, оказывается, огромная разница.

— Я бы очень хотел сейчас оказаться рядом, и заставить тебя лечь и поспать хотя бы часов шесть.

Я медленно перечитала это сообщение. Потом еще раз.

— Ты опять все хочешь решить за меня.

— Нет. Я просто очень хорошо представляю, как ты выглядишь сейчас, когда держишься из последних сил и всем рассказываешь, что у тебя все нормально.

— И как же я выгляжу?

— Упрямо. Красивая, но бледная. И такая, что мне хочется забрать тебя оттуда хотя бы на час.

Я уставилась на экран, потом перевела взгляд на маму, потом снова на телефон. И впервые за долгое время у меня появилось это странное ощущение не просто тепла, а чего-то мягкого, почти болезненного, что расправляется внутри и становится слишком большим, чтобы дальше притворяться, будто его нет.

Я написала ему:

— Ты сейчас говоришь вещи, после которых приличным девушкам полагается краснеть.

Он ответил:

— Ты покраснела?

— Нет.

— Значит, недостаточно стараюсь.

Я тихо фыркнула, и улыбнулась.

С этого вечера мы начали переписываться постоянно. Не каждую минуту конечно, но намного чаще и больше чем раньше. Я просыпалась и видела его короткое «Как прошла ночь?» или «Ты поела?». Я писала ему после утреннего обхода, он отвечал, даже если был на совещании или в машине. Если я слишком долго молчала, он не обрушивал на меня истерику из десяти сообщений подряд, но обязательно присылал одно, очень спокойное и очень раздражающе точное:

— Ты занята или опять решила геройствовать в одиночку?

И я, закатывая глаза, отвечала:

— Занята.

— Хорошо. Как освободишься — напиши.

Это была не слежка. Не контроль. Не та неприятная, липкая форма внимания, от которой хочется спрятаться. Это было что-то другое. Он будто просто держал меня в поле зрения, чтобы не потерять.

Через несколько дней мы начали звонить друг другу. Сначала по делу. Потом уже не только по делу. Иногда я звонила сама, потому что вечером вдруг становилось особенно грустно, а у него голос был таким, от которого грусть отступала. Иногда он звонил просто, чтобы услышать, как прошел день, и я, сначала отвечала ему сухо и по делу, но постепенно стала рассказывать ему все. Про переводчицу, которая все время говорила очень бодро, про маму, которая, придя в себя окончательно, первым делом спросила, не поседела ли я от нервов. Про корейскую еду, к которой я относилась с уважением, но без особого доверия. Про то, что одна медсестра здесь напоминает мне школьную учительницу химии, только она ее добрая версия.

Он слушал очень внимательно. Не переводил разговор на себя. Просто слушал. Иногда смеялся. Иногда задавал вопросы. Иногда говорил что-то такое простое, от чего я потом еще полчаса сидела и смотрела на телефон с глкпой улыбкой.

Однажды вечером, когда мама уже спала после очередного обследования, я вышла в маленькую комнату отдыха на этаже, села у окна и сама ему позвонила. В Москве был поздний вечер, и я уже собиралась заранее сказать, что если он занят, то поговорим позже, но он ответил после первого же гудка.

— Полина…

И вот от одного того, как он произнес мое имя, у меня вдруг все внутри так сжалось...

— Ты спал? — спросила я тихо.

— Я что, похож на человека, который спокойно спит, пока ты в другой стране одна?

— Вообще-то я не одна. Я с мамой. С десятком врачей и переводчицей. И еще тут есть аппарат, который орет, если я слишком долго на него смотрю.

Он тихо усмехнулся.

— Это не считается.

Я поджала под себя ноги и уставилась в черное стекло окна, где отражалась я сама — уставшая, бледная, с собранными кое-как волосами, но уже не такая потерянная, как в первые дни.

— Ты как? — спросила я после паузы. — Только не говори «нормально». Я уже слышу, когда ты врешь.

— Это очень неприятный навык с твоей стороны.

— Отвечай.

Он выдохнул, и даже через телефон я почувствовала, как он устал.

— Скучаю. Злюсь, что не могу быть рядом. Пытаюсь работать как обычно, но получается так себе. Бабушка делает вид, что не следит за мной, а сама вчера три раза спросила, почему я ем как человек, которого бросили.

Я прикусила губу, чтобы не засмеяться слишком громко.

— И почему?

— Потому что меня действительно оставили без присмотра, — невозмутимо ответил он.

— Боже мой, какой ты драматичный.

— Это не драматичность. Это констатация факта.

Я замолчала. И вдруг ясно поняла, что мне хочется сейчас не телефон в руках держать, а его ладонь. Почувствовать пальцы, запястье, тепло кожи. Настолько ясно, что пришлось отвернуться от окна и потереть лоб, будто это поможет.

— Полина, — тихо позвал он. — Ты там?

— Да.

— О чем ты сейчас думаешь?

Я усмехнулась.

— О том, что ты задал очень недобный вопрос.

— Значит, важный.

Я несколько секунд молчала. Потом все-таки сказала честно:

— О том, что мне тебя не хватает сильнее, чем я готова была признать.

Он тоже замолчал.

— Полина, — сказал он наконец так тихо, что у меня по коже мурашки пошли. — Повтори.

— Нет.

— Почему?

— Потому что я и так уже сказала слишком много.

— Нет. Не слишком много. Ровно столько, сколько мне нужно было услышать.

Я закрыла глаза и прислонилась затылком к стеклу.

— Ты ужасный человек.

— Да. Но твой.

И вот на этой фразе мне вдруг стало спокойно. Как будто он сказал вслух то, что я уже и так знала, просто никак не могла аккуратно положить у себя в голове.

Мы начали присылать друг другу фотографии. Смешные, бытовые, почти глупые. Я отправляла ему селфи где была с маской на лице и, собранными в нелепый пучок волосами.

— Вот твоя невеста купается в зарубежной роскоши.

Он ответил через минуту.

— Во-первых, ты очень красивая. Во-вторых, я бы эту невесту прямо сейчас забрал домой, завернул в одеяло и никуда больше не отпускал.

— Ты в курсе, что с тобой невозможно флиртовать спокойно?

— А кто сказал, что я хочу флиртовать спокойно?

Я фотографировала маму, когда та уже могла улыбаться и даже тихо ворчать на местную еду, а он в ответ присылал бабушку, которая сидела в саду с клубком ниток и делала вид, что вообще ни разу не позирует.

— Бабушка велела передать, что ты слишком похудела на больничной еде и ждет твоего возвращения, чтобы кормить тебя блинами с медом.

— Передай ей, что я стараюсь кушать хорошо, и что если она меня откормить, я начну сопротивляться.

— Не начнешь.

— С чего ты взял?

— Я уже знаю твои слабые места.

— И какие же?

— Мед, теплый плед и мужчина, который смотрит на тебя влюбленными глазами.

Я тогда сидела на стуле у маминой кровати, читала это сообщение и так улыбалась, что мама, открыв глаза, сразу прищурилась.

— Полиночка, — сказала она слабым, но очень заинтересованным голосом. — Ты мне ничего не хочешь рассказать?

Я чуть не выронила телефон.

— О чем?

— О том, почему у тебя лицо такое, будто ты не в больнице, а где-то совсем в другом месте.

Я отмахнулась, конечно. Сказала, что это просто хорошие новости по анализам, просто врач сегодня был оптимистичнее, просто я выспалась. Мама посмотрела на меня тем самым взглядом, которым смотрят женщины, родившие тебя и точно знающие, когда ты врешь, но спорить не стала. И, если честно, я была ей за это очень благодарна. Потому что сама еще не до конца понимала как ей об этом рассказать.

Дни шли медленно и быстро одновременно. Мы пробыли в Корее почти месяц, и этот месяц был как отдельная маленькая жизнь, в которой все стало по-другому. Сначала я жила только страхом за маму. Потом к страху примешалась надежда. Потом появилась усталость такого уровня, когда ты уже смеешься не потому, что смешно, а потому что иначе заплачешь. Потом пришло облегчение, когда операция прошла успешно, а мама начала уверенно идти на поправку. И все это время рядом со мной был Аретемий. Не физически. Но так ощутимо, что иногда мне казалось, будто стоит обернуться — и вот он стоит у двери палаты, большой, хмурый, с пакетом еды и вопросом, почему я опять не ела нормально.

Однажды ночью, когда мама уже крепко спала, а я сидела рядом и листала наши сообщения за последние недели, я вдруг осознала, что в них нет ничего «случайного». Там не было пустого флирта ради флирта. Не было игры «кто первый растает». Не было красивых фраз просто потому, что так положено по жанру жизни. Там было все настоящее. Очень тихое, очень упрямое, очень нежное.

Он писал мне:

— Пожалуйста, не стой одна в коридоре, если тебе плохо. Сядь, позвони мне, поругайся на меня, но не стой одна.

Или:

— Я сегодня проезжал мимо кондитерской, у них новые пирожные, когда вернешься, то обязательно их попробуем.

Или:

— Бабушка спрашивает, когда ты вернешься, потому что пирог без тебя есть неинтересно.

Или просто:

— Я скучаю. Так уже можно говорить без того, чтобы ты фыркала?

А я отвечала ему:

— Уже можно.

Или:

— Я сегодня весь день хотела положить голову тебе на плечо. Скучаю.

Или:

— Не привыкай, но да, мне тоже тебя не хватает.

А потом перестала писать «не привыкай». Потому что это стало смешно. Он уже привык. Я уже привыкла. Мы оба давно это знали.

Когда врач наконец сказал, что маму можно выписывать, я сначала даже не поверила. Слишком много было этих «еще пару дней», «надо посмотреть динамику», «важно не торопиться». А тут вдруг — можно собираться. Впереди еще обследования, рекомендации, таблетки, план восстановления, но в целом — все, этот этап закончился.

Я позвонила Артемию сразу же, едва вышла в коридор.

— Нас отпускают, — сказала я, и голос у меня почему-то дрожал сильнее, чем в день операции.

— Когда?

— Завтра утром.

Он выдохнул так, будто сам все это время стоял у дверей клиники и только сейчас ему разрешили сесть.

— Хорошо. Очень хорошо. Полина…

— Что?

— Ты вернешься.

Я прислонилась спиной к стене и прикрыла глаза.

— Да.

— Я приеду в аэропорт.

— Даже не сомневалась.

— И правильно.

Я улыбнулась. Потом немного помолчала и сказала уже тише:

— Мне кажется, я сейчас начну нервничать сильнее, чем перед вылетом сюда.

— Почему?

— Потому, что когда летела сюда, у меня не было времени думать. А теперь есть.

— Тогда не думай слишком много.

— Сказал мужчина, который сам думает так, что я это через телефон слышу как его мозги шевелятся.

На следующее утро мы ехали в аэропорт, мама держалась очень достойно, даже шутила, что реабилитация за границей — это, конечно, не то путешествие, о котором она мечтала, но тоже пойдет. Я улыбалась, поправляла ей плед, отвечала медсестрам, следила за документами и все время ловила себя на одном — я считаю минуты…

Когда двери аэропорта открылись и я вышла в общий зал, мне понадобилось меньше секунды, чтобы его увидеть.

Он стоял чуть в стороне от людского потока. Огромный. Со своей этой невозможно прямой спиной. И смотрел только на меня. И было в этом взгляде что-то такое, что меня в прямом смысле качнуло.

Он нервничал.

И это было страннее всего. Потому что Артемий, которого я знала, мог злиться, ворчать, все решать, и даже не спать ночами. Но нервничать вот так, открыто, не умея спрятать это за своей медвежьей невозмутимостью, — это было что-то такое нежное, что у меня внутри все сразу стало мягким.

Я сначала пошла быстро. Потом еще быстрее. И вдруг он оказался совсем близко. И мы оба остановились на секунду, как будто хотели рассмотреть друг друга получше, убедиться, что все это правда.

Он смотрел на меня так, будто в голове у него одновременно было слишком много всего — радость, облегчение, недоверие, усталость и какая-то почти детская растерянность от того, что я и правда здесь.

А потом он сказал тихо, хрипловато:

— Ты долго.

Я почувствовала, как губы сами расползаются в улыбке, и спросила, уже зная ответ, но все равно жадно желая его услышать:

— Скучал?

Он даже не сделал вид, что можно ответить как-то по другому.

— Очень.

И все. После этого я уже не выдержала, шагнула к нему и просто влетела в его объятия. Он поймал меня сразу, крепко, уверенно, будто все это время держал себя только ради этой секунды. Я уткнулась лицом ему в шею, вдохнула его запах — свой, знакомый, родной уже до какого-то почти болезненного счастья — и поняла, что вот сейчас, именно сейчас, у меня внутри все наконец встало на место.

— Привет, — прошептала я.

— Привет, — так же тихо ответил он, и прижал к себе еще крепче. — Все. Ты дома.

И от этой простой фразы мне захотелось то ли расплакаться, то ли поцеловать его немедленно прямо здесь и сейчас.

Он чуть отстранился, только чтобы посмотреть мне в лицо. Я тоже подняла голову, и мы несколько секунд просто молча смотрели друг на друга. И в этом молчании было уже все, что я раньше не решалась назвать: тоска, нежность, облегчение, голод по прикосновениям, то самое «ты нужен мне», которое в Корее наконец выросло и оформилось в искреннее чувство.

Я подняла руку, коснулась его щеки, провела пальцами по бороде и тихо сказала:

— Я так скучала, что сама себе уже надоела с этим.

Он усмехнулся очень коротко, и накрыл мою ладонь своей.

— Скажи еще раз.

— Что именно?

— Что скучала по мне.

Я почувствовала, как щекам становится жарко. Вот ведь. Все же уже ясно, все уже случилось, а все смущаюсь как первый раз.

— Артемий, не наглей.

— Я жду.

Я закатила глаза, хотя улыбка сама лезла наружу.

— Скучала. Очень-очень сильно скучала. Доволен?

— Очень, — сказал он тихо. — Настолько, что сейчас, наверное, скажу что-нибудь совсем неуместное.

— Например?

— Например, что я еле дожил до этого дня.

У меня от этих слов в груди так сильно толкнулось сердце, что пришлось на секунду отвернуться, будто я вдруг заинтересовалась чемоданами.

— Ты ужасный человек, — пробормотала я.

— Знаю, ты мне это сказала уже сто раз.

Он сделал вдох, потом еще один, и я вдруг почувствовала, что между нами что-то меняется. Он вдруг стал серьезнее, собраннее. Как будто не просто ждал меня, а готовился к чему-то.

Я перевела на него взгляд и сразу поняла: сейчас что-то будет.

— Полина, — сказал он тихо. — Подожди секунду.

— Что ты…

Но договорить я не успела. Он отпустил мою руку только для того, чтобы полезть в карман джинс, и через мгновение у меня перед глазами уже была маленькая коробочка.

Я уставилась на нее так, будто это был какой-то совершенно посторонний предмет, не имеющий отношения ни к нему, ни ко мне, ни к нашей жизни вообще. Потом подняла глаза на него. Потом снова на коробочку. И только после этого наконец начала дышать.

Он, к моему удивлению, выглядел не торжественно. Не пафосно. Не как мужчина, который сейчас устроит красивую сцену на публику. Он нервничал по-настоящему. И от этого все происходящее стало еще реальнее.

— Артемий…

— Подожди, — сказал он, и я послушно замолчала.

Он открыл коробочку. Кольцо блеснуло в свете аэропортных ламп, но я почти не смотрела на него. Смотрела на Артемия.

— Теперь не по контракту, — сказал он, и голос у него был очень ровный, но я уже слишком хорошо его знала, чтобы не услышать, как много в этот голос вложено. — Не потому, что клан давит. И не потому, что кто-то чего-то ждет. Я и так все давно для себя решил, ты это знаешь. Но сейчас я хочу спросить тебя как положено. По-настоящему.

Он сделал маленькую паузу, как будто и сам не до конца верил, что произносит это вслух.

— Полина, ты будешь моей женой?

Мир вокруг, конечно, никуда не исчез. Люди шли мимо, кто-то что-то говорил, кто-то вез чемодан, объявление проскрипело по громкой связи, мама сидела в кресле за спиной и все прекрасно видела. Но в ту секунду для меня действительно остался только он. Его лицо. Его взгляд. Его рука с этой маленькой коробочкой. И очень ясное: я хочу. Не потому, что он сильный, надежный, богатый и умеет решать невозможное. А потому что это он. Потому что именно рядом с ним я впервые за долгое время чувствую себя не загнанной, не одинокой, а самой счастливой.

Я, кажется, улыбнулась раньше, чем ответила. Почувствовала, как от этой улыбки у меня дрожат губы, как глаза предательски щиплет, и все-таки сказала:

— Да.

Он замер.

Я даже чуть нахмурилась.

— Артемий?

— Не расслышал ничего, — наигранно проворчал он.

Я засмеялась сквозь слезы, шагнула ближе и положила ладонь ему на грудь.

— Да. Да, много раз да, медведь. Буду!

Вот тогда он широко улыбнулся, достал кольцо, взял мою руку и надел его на палец.

— Все, — сказал он тихо, глядя на меня. — Теперь уже точно моя.

Я фыркнула сквозь слезы и крепко его обняла.

Артемий

Через три месяца

Я стоял посреди собственного двора, который за эти дни перестал быть просто моим, и смотрел, как по нему ходят люди из клана, родственники, дети каких-то дальних родственников, повара, музыканты, и все это выглядело так шумно, ярко и счастливо, что я временами ловил себя на очень странной мысли: неужели это действительно моя жизнь, а не какой-то сон, в котором мне наконец-то дали все, что я когда-то считал невозможным.

Свадьбу бабушка, конечно, взяла под свой личный контроль, и если бы не Полина, я бы, наверное, в какой-то момент просто сбежал в лес, чтобы переждать самый опасный этап под названием «нет, Артюшенька, эти салфетки не того оттенка». Но Полина, к моему тихому восхищению, не только не испугалась, а каким-то образом умудрилась подружиться и с бабушкой, и с половиной женщин из клана, и даже с моей собственной нервной системой. Она ходила по дому, по двору, по саду, где уже расставили столы, улыбалась, кого-то обнимала, кого-то благодарила, на кого-то смотрела так, что люди сами начинали двигаться быстрее, и при этом все равно оставалась моей Полиной, той самой, которая могла остановиться посреди подготовки, посмотреть на меня и тихо сказать:

— Если ты сейчас еще раз так на меня посмотришь, я вообще не доживу до церемонии. Ты меня сглазишь своей медвежьей серьезностью.

— Я не серьезный, — отвечал я. — Я просто волнуюсь.

— Вот, — говорила она с таким довольным видом, будто поймала меня на чем-то очень важном. — Наконец-то честный ответ. А то все «я медведь», «я спокоен», «я все решил». Стоило только дойти до собственной свадьбы, и сразу видно, что внутри все-таки ты обычный человек.

И я не спорил. Потому что спорить было бесполезно. Она всегда попадала в точку.

Клан, к моему удивлению, принял эту свадьбу так, будто ждал ее не меньше меня. Те, кто еще недавно пытался подсовывать мне медведиц с правильной родословной и очень удобными взглядами на семейную жизнь, теперь ходили довольные, как будто лично приложили лапу к нашему счастью. Старшие вообще смотрели на Полину так, будто она каким-то образом совершила невозможное и сумела сделать меня не только сговорчивее, но и, как выразился однажды Захар Игнатьевич, «похожим на мужчину, у которого дома свет горит не только ради порядка». Я тогда чуть не отправил его в… сад вместе с его мудростью, но Полина, услышав это, только прыснула в кулак, а вечером еще долго меня дразнила.

Мама Полины в этот день выглядела очень хорошо, я несколько раз ловил ее взгляд и каждый раз видел в нем одно и то же — благодарность, облегчение и ту материнскую настороженность, которая никуда не девается даже тогда, когда дочь уже взрослая женщина и замуж выходит. Она подошла ко мне перед церемонией, когда все еще суетились, музыка только настраивалась, а бабушка уже готова была лично расставлять гостей по росту и степени важности.

— Артемий, — сказала она тихо, и я сразу понял, что разговор будет серьезный.

— Да.

Она посмотрела на меня долго, потом кивнула куда-то в сторону дома, где в окне мелькнула белая фата.

— Ты ее любишь. Это видно даже слепому.

— Люблю, — ответил я без всякой осторожности. — Очень.

Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько усталой, выстраданной радости, что мне самому стало трудно дышать.

— Тогда все хорошо, — сказала она. — Потому что я за нее уже почти не боюсь. А это, между прочим, редкое чувство.

— Почти? — уточнил я.

— Ну я же мать, — пожала она плечами. — Совсем не бояться не умею. Но с тобой ей хорошо. Это главное.

И после этих слов я почему-то почувствовал себя спокойнее.

Когда Полина вышла ко мне, я на секунду вообще перестал слышать все вокруг. Просто стоял и смотрел, как она идет по дорожке между столов, света, музыки, разговоров, и думал только одно: моя жена. Вот сейчас, через пару минут, уже официально. По-настоящему.

Она шла ко мне спокойно, уверенно, но я все равно видел, как у нее дрожат руки. А когда она подошла совсем близко, я наклонился и тихо сказал:

— Ты очень красивая.

Она усмехнулась, но глаза у нее уже блестели.

— Я надеялась, ты начнешь не с этого, а с чего-нибудь торжественного.

— Все торжественное я подумал про себя. А это хотел сказать вслух.

— Тогда ладно, — шепнула она. — Засчитывается.

Сама церемония прошла как в тумане. Я помню ее руку в своей руке. Помню, как бабушка вытирала слезы. Помню, как клан вдруг стал не тяжелой обязанностью, а огромной живой семьей, которая шумно радовалась, смеялась, поднимала бокалы и смотрела на нас без всякой настороженности. Помню, как Полина, уже после всех слов и поздравлений, прижалась ко мне чуть крепче и прошептала:

— Все. Теперь официально можешь говорить, что я твоя.

— Я и так это говорил.

— Да, но теперь у меня нет аргументов, чтобы это отрицать.

— Неправда, — ответил я. — У тебя аргументы никогда не заканчиваются.

Она фыркнула и уткнулась носом мне в плечо.

Праздник тянулся до вечера. Столы ломились от еды, дети носились по саду, медведи спорили так шумно, будто ругались, а на деле просто обсуждали мясо, бабушка требовала, чтобы мне налили еще, мама Полины уговаривала ее наконец-то хоть немного присесть, а сама Полина, кажется, успевала быть сразу везде. И все это время я смотрел на нее и не мог наглядеться. Мне казалось, что если я отведу взгляд надолго, то пропущу что-то важное. Как она смеется. Как поправляет волосы. Как кладет руку мне на плечо, проходя мимо.

Когда уже стемнело и гости начали понемногу расходиться, я наконец поймал ее в коридоре, где она сняла туфли и, прижавшись плечом к стене, тихо простонала:

— Все. Я официально замужем и официально больше не чувствую ног.

Я подошел ближе.

— Значит, ходить уже не обязательно.

Она подозрительно прищурилась.

— У тебя сейчас очень хитрое лицо, Артемий.

— И совсем оно не хитрое.

— Нет, очень даже хитрое. Хитро-медвежье. И я его уже знаю.

— Поздно, — сказал я и, не слушая ее возмущенный вдох, подхватил ее на руки.

— Артемий! — она тут же вцепилась мне в шею. — Ты с ума сошел? Тут же люди ходят.

— И пусть ходят, ты моя жена, мне теперь вообще можно с рук тебя не спускать.

Она посмотрела на меня, потом куда-то мимо, где в конце коридора мелькнула бабушка и удовлетворенно исчезла за дверью, и тихо, уже без настоящего сопротивления, пробормотала:

— Только не неси меня так торжественно, как будто сейчас весь дом поймет, что ты задумал.

— Полина, — ответил я, уже поднимаясь по лестнице, — весь дом и так все понял.

Она на секунду замолчала, потом тихо засмеялась, спрятала лицо у меня на плече и уже не спорила.

Когда я ногой закрыл за нами дверь спальни, поставил ее на пол и увидел, как она смотрит на меня — чуть смущенно, чуть лукаво, с тем самым живым теплом в глазах, от которого у меня всегда все внутри переставало быть спокойным, — я понял, что в этой жизни мне больше не нужно ничего доказывать. Ни клану. Ни старшим. Ни самому себе. Все самое важное уже стояло передо мной.

И когда она тихо сказала:

— Ну что, муж, что будем делать дальше?

Я подошел к ней ближе, положил ладони ей на талию, притянул к себе, и ответил:

— Иди ко мне, жена, сейчас покажу.

Полина

Год после свадьбы

Если бы кто-то сказал мне год назад, что я буду рожать сына, и держать за руку огромного медведя, который будет честно пытаться не упасть в обморок раньше меня, я бы решила, что у этого человека все плохо с фантазией.

Я рожала долго. Утомительно. Зло. С перерывами на мысли, что больше никогда в жизни не поверю ни одной женщине, которая рассказывает, что это все «естественно и прекрасно». В какой-то момент мне казалось, что я одновременно хочу убить Артемия, обнять его, укусить, выгнать, заставить молчать, заставить говорить... И, надо отдать ему должное, он выдержал все это с тем достоинством, на которое вообще способен мужчина, обнаруживший, что любимой женщине больно, а он ничем радикально помочь не может.

Сначала он держался очень хорошо. Даже слишком. Стоял рядом, держал меня за руку, гладил по волосам, спокойно разговаривал с врачом, вовремя подавал воду и выглядел так, будто контролирует ситуацию. Это продолжалось ровно до того момента, пока мне не стало по-настоящему больно. Вот тогда я увидела его настоящее лицо.

— Артемий, — прошипела я сквозь зубы на одной из схваток, сжимая его пальцы так, что ему, наверное, было очень больно. — Если ты сейчас еще раз спросишь, как я, я тебя укушу.

— Хорошо, — быстро согласился он. — Не буду спрашивать.

— И не смотри на меня так, будто это ты сейчас рожаешь.

— Полина, — выдохнул он, наклоняясь ко мне ближе. — Я вообще, если честно, уже готов родить сам, если это как-то возможно, лишь бы ты не мучалась.

Я бы засмеялась, если бы не была занята родами.

— Поздно, — пробормотала я. — Это надо было раньше предлагать.

Он провел рукой по моему лбу, убирая влажные волосы, и сказал тихо, но очень серьезно:

— Я здесь. Слышишь? Я никуда не денусь. Хоть кричи, хоть ругайся, хоть обещай со мной развестись сразу после этого всего. Я все равно здесь.

— Я не обещала разводиться, — проворчала я, переведя дыхание.

— Еще нет.

— Но мысль мелькала.

На этот раз он даже усмехнулся. Нервно, но все-таки усмехнулся. А потом снова стал серьезным, когда врач начал говорить что-то про раскрытие и что осталось уже не так долго, как мне кажется.

Не так долго. Очень смешно. Человек, который придумал это все, сам явно никогда не рожал.

Но потом все действительно ускорилось. В какой-то момент я перестала различать время, слова, движения. Остались только голос врача, руки Артемия, мое собственное дыхание и то ощущение, что мир сужается до одной очень простой задачи — дойти до конца. И где-то на самой грани, когда мне казалось, что больше я не могу вообще ничего, Артемий вдруг наклонился ко мне совсем близко и сказал таким голосом, какого я от него раньше не слышала:

— Полина, посмотри на меня.

Я послушалась.

— Ты сильнее, чем думаешь. И я тебя люблю. Очень. Поэтому давай сейчас вместе. Еще чуть-чуть.

И вот после этих слов у меня вдруг откуда-то взялись силы.

Когда ребенок наконец закричал, я сначала не поняла, что все закончилось. Боль сменилась облегчением, и я просто закрыла глаза и заплакала.

— Полина, — выдохнул Артемий где-то совсем рядом, я открыла глаза как раз в тот момент, когда ему показывали нашего сына.

Я в жизни не забуду его лицо.

Вот правда. Все, что я знала о мужчинах, о силе, о сдержанности, о взрослом спокойствии, в эту секунду просто перестало иметь значение. Потому что Артемий смотрел на этого маленького, красного, орущего человека так, будто перед ним внезапно материализовалось чудо, в которое он до конца не верил, пока не увидел собственными глазами.

— Это… — сказал он хрипло, не отрывая взгляда.

— Да, — устало шепнула я. — Это наш сын.

Он посмотрел на меня, потом снова на сына, и я увидела, что у него дрожит подбородок. Совсем чуть-чуть. Если не знать его, можно было бы и не заметить. Но я знала.

— Ты плачешь? — прошептала я слабым, почти счастливым голосом.

— Нет, — тут же ответил он.

— Врешь и не краснеешь.

Он опустил голову и коротко рассмеялся сквозь это свое «нет», а потом наклонился ко мне и поцеловал в лоб.

— Спасибо, — сказал он тихо.

— За что?

— За все.

Наш сын был тяжелый, теплый и очень недовольный жизнью, когда его наконец дали мне на руки. Я на маленький сморщенный нос, на сжатые кулачки, на недоверчиво нахмуренные брови и думала только одно: господи, как это вообще получилось, что я родила такое чудо. А потом перевела взгляд на Артемия, который сидел рядом так осторожно, будто боялся одним лишним движением напугать не только ребенка, но и сам мир.

— Возьми его, — сказала я тихо.

Он уставился на меня так, будто я предложила ему принять управление космическим кораблем.

— Полина…

— Возьми. Он не стеклянный.

— Я это знаю.

— По тебе не видно.

Он все-таки протянул руки, и я очень медленно, очень аккуратно положила сына ему на руки. И вот тогда случилось еще одно чудо, совершенно отдельное. Потому что мой большой, сильный, страшный для половины города медведь вдруг стал таким осторожным, таким нежным и таким растерянно-счастливым, что у меня в глазах опять защипало.

— Смотри, — прошептала я. — У него уже твое упрямое лицо.

— Это невозможно. Ему всего несколько минут от роду.

— И что? Упрямство у вас в крови и появляется сразу, с рождения.

Артемий посмотрел сначала на ребенка, потом на меня и тихо выдохнул:

— Спасибо, жена.

Я улыбнулась устало, счастливо и совершенно беспомощно.

— Пожалуйста, муж.

Полина

Через пятнадцать лет после свадьбы

Наш дом уже давно перестал быть просто большим домом с яблоневым садом. Он стал местом, в котором никогда не бывает совсем тихо. Даже если все вроде бы спят. Где-то обязательно кто-то шепчется, скрипит половицей, пьет воду, спорит с братом, читает под одеялом с фонариком или идет к нам в спальню с фразой «мам, пап, у меня под кроватью монстр…».

Иногда мне кажется, что у нас не четверо детей, а как минимум двадцать, иначе я не могу объяснить, откуда в одном доме может быть столько движения, смеха, шума, слез, объятий, рюкзаков, недоеденных яблок и бесконечных разговоров.

Четверо детей… Старший Егор, Артемий поначалу носил его на руках так торжественно, будто это не ребенок, а самая высокая государственная наград. Дочь Мария, которая еще в три года научилась смотреть на отца так, что он расплывался счастливой лужицей и был согласен на все. Потом близнецы Саша и Коля, после появления которых я окончательно перестала считать, что в этой жизни можно что-то планировать всерьез. И все это время рядом со мной был один и тот же мужчина, который, по идее, должен был бы сойти с ума от количества детей, шума и хаоса, но вместо этого каким-то удивительным образом становился только… надежнее. Теплее. Иногда смешнее.

Он все еще ворчал. Все еще ревновал. Все еще смотрел на меня так, что у меня даже спустя пятнадцать лет иногда сбивалось дыхание. Но при этом мог сидеть на полу в детской, заплетая Маше косу так сосредоточенно, будто от этого зависит судьба человечества, или читать вслух, меняя голоса всем персонажам, или спать на краю кровати, потому что ночью к нам пришли сразу двое детей и одна собака, и ему места не осталось вообще.

Иногда я просыпалась раньше всех, спускалась на кухню, ставила чайник и просто сидела в тишине. И вот в такие минуты особенно ясно чувствовалось, что любовь не стала меньше. Не превратилась в привычку. Нет. Она просто стала другой. Спокойнее, может быть. Глубже точно. Надежнее.

В тот день было воскресенье, и, конечно, никакой настоящей тишины у меня не получилось. Я только успела налить себе чай, как на кухню пришел старший, уже почти взрослый, выше меня на полголовы и ужасно похожий на Артемия.

— Мам, — сказал он, сонно почесав затылок. — А папа опять уехал на пробежку в шесть утра?

— Не опять, а как всегда, — ответила я. — Иди умойся и не делай вид, что ты не знал. Он тебя вчера еще звал.

— В шесть утра звать ребенка на пробежку — это вообще законно?

— Ты ему это сам скажешь, — усмехнулась я.

— Нет уж, я жить хочу.

Через десять минут на кухне уже была дочь, за ней один из близнецов, потом второй, потом Артемий вернулся с улицы и сразу, с порога, не снимая куртки, притянул меня к себе и поцеловал в висок.

— Доброе утро.

— Ты холодный, — пробормотала я.

— Сейчас согреюсь.

На это Маша очень выразительно закатила глаза.

— Господи, вы вообще можете хоть один день начать не как влюбленные подростки?

Артемий посмотрел на нее совершенно серьезно.

— Неа, и через тридцать лет не сможем.

Я только покачала головой и пошла доставать еще чашки. И вот в такие моменты я особенно ясно понимала: вот оно. То самое счастье, которое я когда-то даже представить не могла.

Вечером, когда дети наконец разошлись по комнатам, мы с Артемием остались вдвоем в гостиной. Он сидел на диване, я устроилась рядом, поджав ноги, и смотрела на него. На его сильные руки и седину, которая начала появляться у висков раньше, чем он готов был это признать. На то, как он читает что-то в телефоне, хмурится, а потом вдруг, почувствовав мой взгляд, поворачивается ко мне.

— Что?

— Ничего.

— Это «ничего» у тебя всегда подозрительное.

Я улыбнулась.

— Просто думаю, что ты все еще мне очень нравишься.

Он медленно отложил телефон в сторону.

— Все еще?

— Очень смешно. Я сейчас между прочим нежности тебе говорю.

— Продолжай, — сказал он уже тише. — Мне нравится.

Я подползла ближе, положила голову ему на плечо.

— Мне иногда кажется, что я вообще не заметила, как мы дошли до этого. Как «не трогай меня без спроса» переросло в четырех детей, общий дом, и привычку писать друг другу даже из соседней комнаты, что чай готов.

Он усмехнулся.

— Ты все заметила. Просто теперь делаешь вид, что это само случилось.

— А не само?

— Нет. Это я тебя упрямо любил.

Я засмеялась и ткнула его пальцем в бок.

— Какой скромный мужчина.

Он повернулся ко мне, коснулся пальцами моей щеки и вдруг стал очень серьезным.

— Полина.

— М?

— Я бы все равно выбрал тебя. Даже если бы знал, сколько у нас будет детей, сколько бессонных ночей и что ты так и не перестанешь спорить со мной по каждому поводу.

— А я бы все равно согласилась, — сказала я тихо.

Он ничего не ответил. Просто притянул меня к себе ближе и поцеловал так, будто мы снова молодые, безумные и у нас все еще впереди.