Утопические, заумные, жизнетворческие стихи футуриста-гилейца Василия Каменского, сочинённые в первые послереволюционные годы. Поэт проводит фонетические эксперименты, воспевает счастливое будущее и мечтает о фантастической стране Цувамме.
В формате PDF A4 сохранён издательский дизайн.
v1.0 – создание FB2 из издательского текста (Scriba)
© Книгоиздательство «Гилея», перевод, 2016
Василий Каменский обладал деятельным темпераментом, был разносторонне одарён и творчески активен. Способность к театрализации жизни, витальность его дара – непреходящие качества Каменского, свойственные не только футуристическому периоду, но и последующему времени. А. Стригалёв писал о том, что «ощущение кипения собственных сил и уверенность в них, неизбывная жизнерадостность, открытость, искренность, широкое дружелюбие, обаяние – черты, определившие характер Василия Каменского, образ и стиль его жизни»[1]. В послереволюционное время все эти стороны организаторского и артистического таланта поэта находят выход в активной работе.
В первые послереволюционные годы авангардисты широко пропагандируют своё творчество за пределами столицы, в первую очередь эта тенденция связана с гастролями левых поэтов и художников в провинцию для того, чтобы познакомить местную аудиторию с современным искусством (гастроли Северянина в 1915—1918 гг., турне Каменского и Гольцшмидта в 1916—1917 гг., «большое сибирское турне» Бурлюка в 1918—1919 гг. и так далее). Имея богатый опыт путешествий по стране и за её пределами ещё со времён театральной карьеры, которую Каменский начинал в юности как актёр Васильковский, а также последующих поездок в Турцию и Персию и гастролей с другими футуристами, поэт всю жизнь оставался «перелётной птицей». Свою страсть к путешествиям Каменский поэтически описал в главе «Крылья» «Его-Моей биографии Великого Футуриста»:
Эй Ты разудалая отчаянная головушка сокол Поэт. Куда в неведомые страны какие потянуло Тебя обиженного буднями и мелочью, непониманьем и одиночеством. <…> Забраться ли в горы – в татарский аул поохотиться на диких коз. Может быть сесть на корабль и укатить в Ялту – утешиться на качелях змеино-ветвистой араукарии. Али кинуться в раздолье волжское, бурлацкое широченное, размашное. И гармонью русскую взять с собой[2].
В период с 1919 по 1921 год большинства поэтов-футуристов, за исключением Маяковского, не было в Москве (Кручёных находился на Кавказе, Бурлюк – на Дальнем Востоке, а потом в Японии, Хлебников странствовал по югу России, Кавказу и Персии). Каменский тоже оказался на Кавказе, где в эти годы проводил особенно много времени, однако его отъезду предшествовали необычные события. В одной из автобиографий он вспоминает, что в феврале-марте 1919 года, «выступая в качестве культработника в Южной Красной Армии, попал к белым и был как “страшный большевик” засажен в белогвардейскую тюрьму в Ялте»[3]. Поэта по ошибке приняли за известного агитатора с такой же фамилией, который должен был прибыть из Москвы. Впоследствии недоразумение прояснилось, и Каменского освободили, однако ему было необходимо покинуть Крым. Таковы были обстоятельства отъезда Каменского в Грузию.
В годы революции и Гражданской войны Кавказ превратился в один из главных центров русского авангарда. Каменский прибыл в «солнцедатный» Тифлис (Тбилиси) в апреле 1919 года. С Грузией поэта связывали воспоминания о более ранних поездках: впервые он побывал в Тифлисе в 1910 году, затем – в 1914-м во время гастрольного турне кубофутуристов, а в 1916—1917 годах Каменский объездил с лекциями и поэтическими чтениями Тифлис, Батум, Кутаис и другие города. О нынешнем пребывании Каменского сохранилось довольно много свидетельств. В мае 1919-го у него состоялось успешное выступление в зале Артистического общества. Каменский прочитал лекцию «Встречальности, звучальности, венчальности» и новые стихи, исполнявшиеся под музыку композитора А. Черепнина. Зал был декорирован С. Судейкиным. В одной из статей об этом вечере было написано, будто Каменский «произносил нелепые слова вроде “цуваммы”» и кроме того «самым откровенно-циничным образом заявил (конечно, в поэтическом размере), что ему 33 года, что он хочет жить, любить женщин и вино и что, благодаря его энергии, ему удалось собрать целый зрительный зал»[4]. Это воспоминание свидетельствует о том, что Каменский с увлечением читал отрывки своей излюбленной поэмы «Цувамма», которая в 1920 году была издана отдельной книгой[5]. После она была перепечатана в рекламном «Моём журнале Василия Каменского» (1922) и в первом номере альманаха «Библиотека поэтов» (1922).
Цувамма, описанная в поэме, – волшебная «страна Океанской Раздоли», «остров рубинных расцветов» и «солнцетканных поэтов». Идиллическое государство, в котором царит свобода искусств, «вольнотворческий дух», – своеобразная утопия Каменского. Поэты, говорящие от имени всей Цуваммы, приплыли из «встречальной страны приливающих дней» для того, чтобы открыть людям истины, призвать их «зажить мудротворчески». Гости говорят на «цувамском» языке:
Жбра – мау – айя.
Заря полярная зоррай —
Цамайра – цамм – цама – тамайя
Цвети сиянием Галайя,
Чурай слиянием, чурай.
Позднее поэма «Цувамма» будет переработана в драматические произведения – «Цувамма. Легенда» и «Корабль из Цуваммы» (подробнее о них см. в комментариях). В этих произведениях Каменский экспериментирует с языком, изобретает заумные неологизмы, использует звуковую игру.
Попытка Каменского переделать поэму для постановки на сцене не случайна: с 1920-х годов он всё сильнее увлекается театром, пишет пьесы и старается утвердиться как драматург. Каменский был вдохновлён идеями Николая Евреинова о «театрализации жизни» и писал о том, что футуристам удалось реализовать на практике концепцию режиссёра-новатора. Он верил в зарождение футуро-пролетарского театра, который станет популярным по всему миру. Эти идеи перекликаются с общим для всех авангардных деятелей мифом о «Революции духа» – следующем этапе после Февральской и Октябрьской революций, который должен был преобразовать искусство. В этом смысле показательна и переработка заветного для Каменского романа «Стенька Разин» о «народном солнце Свободы – любимце буйной молодости – рыцаре чудесных песен» в одноимённую пьесу в девяти картинах («Стенька Разин», 1919), которая впоследствии триумфально шла в театрах по всей стране (в Петрограде, Москве, Ярославле, Пензе, Калуге, Харькове, Киеве и др.).
Другим городом на Кавказе, занимающим особое место в творческой биографии Каменского, был Сухум (Сухуми). Атмосфера этого места привлекала людей, увлечённых театром и литературой. Каменский подолгу жил здесь, останавливаясь обыкновенно в Генуэзском переулке, упомянутом в стихотворении «Прибой в Сухуме» (1923):
…Берег – дом в Генуэзском.
Море – воздух – вино.
Будто память о детском.
Здесь живет Евреинов[6].
Культурная жизнь в Сухуме была насыщена всевозможными мероприятиями. В городе были созданы сообщества «Художественное содружество» и «САО» («Сухумское артистическое общество»), куда помимо Каменского входили Шервашидзе (Чачба), поэты Виктор Стражев, актриса Наталья Бутковская. В одной из автобиографий Василий Каменский отметил: «1920. Жил с Н. Н. Евреиновым в Сухуме, где написал пьесу “Паровозная обедня”, которая шла в Саратове и Баку, в рабочих театрах»[7].
Поэт активно выступал на публике, читал лекции и всюду рекламировал своё творчество. 16 марта 1920 года в сухумском театре «Алоизи» состоялась «единственная весенняя гастроль». Каменский, аттестовавший себя «главарём футуристов», прочёл две лекции. Одна из них называлась «Как надо жить в Сухуме (солнечные экспрессы жизнетворчества)» (с вариантами этой лекции[8] Каменский выступал во время турне 1916—1917 годов, всё время меняя её название в зависимости от города – «Вот как надо жить в Крыму», «Вот как надо жить в Перми на Каме», «Вот как надо жить на Кавказе на водах», «Вот как надо жить в Харькове, счастье свободных (Творческие радости жизни)» и так далее). Другая лекция именовалась «Что такое футуризм (поэзия, музыка, театр, живопись)».
Каменский приурочил к этому выступлению дерзкий рекламный номер «Однодневной газеты Василия Каменского» (1920). Она вышла под девизом «Искусство спасёт мир» и целиком была посвящена поэту. Газета была снабжена «Передовой», в которой сообщалась жизнетворческая программа издания:
Справедливо принято думать, что самое скучное на свете – это передовая статья любой газеты, обычно похожая на слегка поскрипывающую деревянную ногу изящной молодой дамы. Чёрт с ней – с этой деревянной ногой… Просто будем верить в сногсшибательный расцвет всех гениальных возможностей и невозможностей. Пусть солнцевеющая воля каждого из нас окрылит наши измызганные в борьбе души до сотворческого отдыха на пляже новой жизни. Барманзай. Всё забавно, пока талантливо. Всё талантливо, пока мудро и неожиданно. Счастливая рука судьбы не устаёт трепать кудри морского прибоя. Жизнь – всегда весна. И веснеянки на берегу ткут с<в>ет Чуда[9].
В газете было опубликовано стихотворение «Тост», воспевающее радость жизни, и отрывок из поэмы «Цувамма». Также был повторно воспроизведён фрагмент речи Евреинова о Каменском, ранее опубликованной в специальном номере газеты «Искусство»[10](она была выпущена в Тифлисе к десятилетию литературной деятельности Василия Каменского). Тон речи «О Василье Каменском» был восторженный: «<…Я не знаю другого поэта, от которого так разило бы юностью с её улыбками, хохотом, прыжками, непосредственным подходом к труднейшим проблемам жизни, бесшабашностью, голубоглазием веры и песнями, песнями, песнями!..»[11]В подобном же духе была выдержана статья «К выступлению Поэта Василия Каменского» Бориса Корнеева, опубликованная в «Однодневной газете». Помимо сообщения о «весеннем выступлении Поэта», в специальном разделе «Хроника» Каменский предсказывает, как будут развиваться события на его творческом вечере:
Н.Н. Евреинов – этот великий гость будет на лекции Вас. Каменского в ложе № 10. Население Сухума – разместится уютно и беззаботно в театре «Алоизи» в день присутствия Н.Н. Евреинова на лекции Вас. Каменского 16 марта. Г.Г. Айолло – не совсем верующий в футуризм, впервые уверует в его солнцевеющие крылья также 16 марта. Редакция «Наше Слово» – нежно встретившая Поэта, не пожалеет чернильных ладош для звучальных приветов… Правление «САО» – намерено всерьёз прослушать декреты Поэта Каменского с Парохода Современности. Труппа «САО» – в полном составе будет ароматно улыбаться оратору, когда дело дойдёт до футуро-сверх-театра. Артисты Цирка Гамкрелидзе – являясь яркими друзьями Поэта – будут урывать моменты до и после своих талантливых номеров, чтобы услышать товарища. Стенька Разин – эта нашумевшая пьеса Вас. Каменского – в отрывках-стихах будет исполнена автором. Подношения и депутации – желательны, но не обязательны[12].
Весёлая балаганная самореклама Василия Каменского оказалась весьма эффективной. В шутовском завлекании читателя можно усмотреть цирковые и театральные приёмы, которые с энтузиазмом использовал Каменский.
Через неделю после этого выступления (22 марта) в том же театре «Алоизи» состоялся торжественный вечер, посвящённый «Поэзии и театру». Евреинов выступил с лекцией «Театр будущего (от кинемо до радиотеатра)», а Каменский декламировал новые стихи и нашумевшую поэму «Сердце Народное – Стенька Разин», которую публика встречала с восторгом. Чтение сопровождалось «разбойничьим» свистом. А 7 апреля новое объявление приглашало жителей Сухума на лекцию Каменского о литературе:
Приходите в гости ко мне в театр, и Я – поэт Василий Каменский в ярких и волнующе-острых красках расскажу вам истинные впечатления – как живут и работают Мастера Искусства (мои личные с ними встречи, приключения, переживания, творческая работа, весёлый отдых). В великом хороводе знаменитых личностей перед вами промелькнёт живая панорама расцветающего искусства и вы узнаете о жизни в домашнем семейном кругу ваших учителей и любимых творцов. Это будут Мастера: Репин, Шаляпин, Горький, Станиславский, Куприн, Андреев, Скрябин, Качалов, Рахманинов, Дункан, Евреинов, Маяковский, Д. Бурлюк, Прокофьев, Мейерхольд, Комиссаржевская, Блок, Северянин, Маринетти[13].
Одним из последних выступлений Каменского в Сухуме в 1920 году было музыкальное шоу «Кабаре монстр», прошедшее 24 июня в зале кинематографа. Публику развлекали балетом, музыкой, романсами, импровизацией, танцами, куплетами, рассказами и цирковыми аттракционами. Каменский читал стихи, рассказы, танцевал и рекламировал программу Евреинова «Музыкальные гримасы». В июле Евреинов и Каменский уехали из Сухума.
В 1921 году в Москву стали возвращаться футуристы, в столице состоялось множество литературных вечеров, диспутов, докладов и лекций. Каменский выступал в Доме Печати на Никитском бульваре 6 апреля 1921 года, а после устроил литературно-музыкальный вечер по случаю 10-летия своей творческой деятельности (7 апреля 1921 г.) в 3-м театре МОНО. Анонс сообщал, что «поэт-юбиляр скажет автобиографическую речь: “Моя работа плюс электрификация духа” и под музыку (рояль) композитора Лидии Цеге прочтёт ряд отрывков из пьес “Паровозная обедня”, “Стенька Разин”, “Переселение душ”, а также несколько стихотворений из книг своего сочинения»[14].
Каменский принял участие в вечере всех поэтических школ и групп, на котором выступали неоклассики, неоакмеисты, футуристы, имажинисты, экспрессионисты, презантисты, ничевоки и эклектики (17 октября 1921 г. в Политехническом музее), а 6 декабря 1921 года здесь же читал свой роман в стихах «Ставка на бессмертие». Впоследствии роман был опубликован в альманахе «Возрождение»[15]. Это произведение сродни автобиографии – излюбленному жанру Каменского, где автор обстоятельно повествует о своей жизни и приключениях (в романе есть главы «Рожденье на Камском пароходе», «Детство», «В шафрановый день осени», «Цель – истина – любовь»). Роман оформлен рисунками художников, чьи имена не указаны, а также содержит рисунки самого Каменского.
Важным событием 1922 года стало издание единственного номера «Моего журнала Василия Каменского», который вышел в феврале тиражом 3000 экземпляров. Он почти целиком состоял из материалов самого Каменского, выступившего одновременно редактором и издателем. В статье «Рождение журнала» он сообщил, что издавать журнал его уговорил С. Фрид, и привёл его слова: «Пора вам развернуть себя по-океански, по-каменски, во всю ширь»[16]. Журнал носит целиком саморекламный характер. Так, в статье «Пушкин – Лермонтов. Маяковский – Каменский» того же С. Фрида поэт называется «обладателем несметных богатств» и «великим гипнотизёром нашего времени». Здесь снова напечатана уже упомянутая речь Николая Евреинова о Каменском. Показателен также рассказ о детстве Каменского и его творческом пути в статье Бориса Корнеева «Поэт Великого Пролома». Автор так аттестует Василия Каменского:
То он – Стенька Разин, жгущий костры в Жигулёвских горах на вольной дороге – или вдруг – храбрый путешественник Майн-Рида в тропической Мексике, то он тихий рыболов на Каме, живущий в избушке, или знаменитый Поэт, чьи стихи в книгах и так опьяняют красоток, что кружится сердце от праздничных слов[17].
Журнал изобилует анонсами предстоящих событий культурной жизни Москвы. Сообщается о постановке трагикомедии Каменского в 4-х актах «Здесь славят разум» в театре Корша. Пьеса названа «театральной революцией». Есть специальная рубрика «Что будет в Москве», в которой перечислены балет «Власть комедиантов» (либретто Каменского), роман в стихах «Ставка на бессмертие», выставка Павла Кузнецова и Елены Бебутовой, на которой будет экспонирована картина к поэме «Цувамма».
Каменский смело рекламирует своё творчество и предлагает книги в качестве «товара» на одной из страниц журнала: «Все открывают магазины и бойко торгуют. Ну и я решил перейти к новой эконом. политике». В рекламном объявлении «Магазин Василия Каменского» автор описывает свои профессиональные качества: «Принимаю заказы на стихи и речи по случаю именин, крестин, юбилеев, похорон, свадеб, семейных, коммерческих и общественных торжеств»[18]. Далее Каменский шутит:
ГОТОВ выступать на концертах со стихами. Читаю уверенно, музыкально, и, по отзывам спортсменов, вообще произвожу благоприятное впечатление. ЕЗЖУ (неудобно же сказать хожу) по частным квартирам в качестве именитого гостя: читаю стихи, рассказываю, держу себя просто, без фасона и никогда никого не обижаю[19].
В заключение Каменский настойчиво рекомендует переиздать все свои книги: пьесу и роман «Стенька Разин», роман «Землянка», сборник стихов «Девушки босиком», «Его-Мою биографию Великого Футуриста», «Звучаль веснеянки» и «Книгу о Евреинове». Также в журнале размещено объявление об «историческом вечере», на котором «Василий Каменский будет держать публичный экзамен на Гения». Программа включает в себя следующие пункты:
1) Биография-исповедь.
2) Почему желаю знать – Гений я или нет?
3) Мои критики, крытики и крутики.
4) Портреты друзей и врагов.
5) Мое настоящее и будущее.
6) Образцы словотворчества из 15 книг моих.
7) Желающие из публики читают стихи Василия Каменского.
8) Автор читает стихи по выбору всей аудитории.
9) Открытое публичное голосование за признание Василия Каменского гением.
10) Слово поэта о результате признания или непризнания.
11) Вопрос (в случае признания) о памятнике Василию Каменскому.
12) Апофеоз.
13) Разъезд.
Кроме уже изданных книг Каменский рекламирует новые рукописи – «Паровозная обедня», «Здесь славят разум», «Лестница на небо», «Карьера сукина сына», «Новеллы», «На океанском берегу стихов», «Сон великого лодыря», «Научная хрестоматия для поэтов-пистолетов», «Ставка на бессмертие».
Весной 1922 года Каменский вновь уехал в Сухум. Написанные здесь стихотворения «Жонглёр» и «Прибой в Сухуме» были опубликованы Маяковским в журнале «Леф» (1923, № 1). В этих ярких, оригинальных вещах поэт проявляет себя как смелый экспериментатор, интересующийся языковыми возможностями зауми и звукописи. Каменский провозглашает в «Жонглёре» эстетическую программу:
Пой песню, смейся и сияй
Бессмысленным глиором
Поэтом будь-зайли-зайяй
Будь истинным жонглёром.
В Сухуме Каменский по-прежнему выступал в местном цирке и читал стихи. 18 апреля 1922 года состоялись детский праздник с катанием на лошадях, в котором участвовали «все клоуны, рыжие, комики, наездники и японцы», и выступление «гордости, красы и корифея русских футуристов Василия Каменского»[20]. Также он устраивал театрализованные представления, например, разыгрывал сцены из «Стеньки Разина».
Следующую весну 1923 года Каменский тоже провёл в Сухуме в Генуэзском переулке в компании Евреинова. Помимо известного стихотворения «Прибой в Сухуме» это место вдохновило Каменского на написание «Сухума», большой вещи, тяготеющей к поэме. Ранее она не публиковалась и приводится впервые в нашем сборнике. Вместе с тем продолжаются и театральные поиски Каменского. В Сухуме прошёл вечер секции работников печати, на котором 28 мая 1923 года выступили Евреинов с лекцией «Вот что делается в Париже» и Каменский – «Вот что делается в Москве». Вскоре в местном театре решились поставить пьесу Каменского «Гений случая» из негритянской жизни.
После публикации «Жонглёра» и «Прибоя в Сухуме» в «Лефе» поэт подвергся серьёзной критике РАППа за аполитичную, экспериментальную и оторванную от жизни поэзию «Бряцальной Словенты» (см. наш комментарий к неизвестной редакции «Жонглёра»). Он вынужден хотя бы внешне изменить своё отношение к форме и смысловому наполнению стихотворений.
Последовательным был интерес Каменского и к прозаическим опытам. Первой книгой стала «лирическая повесть» «Землянка» (1910), затем появился роман «Стенька Разин» (1916), опубликованный в 1928 году под названием «Степан Разин», потом – «Его-Моя биография Великого Футуриста» (1918), роман «Ставка на бессмертие» (1922). Стремление Каменского зарекомендовать себя в качестве прозаика проявлялось также в написании множества автобиографий. В этом смысле интересна фраза: «Любая биография незаметного архивариуса – пускай коряво написанная – в мильон раз интереснее сочинённой похабщины на романической подкладке»[21]. В 1924 году жанровые поиски привели к тому, что Каменский решился издать авантюрный роман «27 приключений Хорта Джойс».
Роман повествует о тяжёлой, полной лишений и бед жизни Хорта, конторщика на железной дороге. Герой работает не покладая рук, но всё равно живёт впроголодь. Приключенческая история о том, как бедный служащий превращается в богатейшего человека при помощи успешного австралийского писателя Рэя-Шуа, американского сыщика Джека Питча и миллионера Старта, нетривиальна. Так, довольно нетипично для традиционной авантюрной модели постепенное стремление Хорта к смерти. В роман вплетаются автобиографические факты из жизни самого Каменского, косвенные отсылки к «Его-Моей биографии Великого Футуриста» и к «Землянке» (например, Хорт Джойс служит «конторщиком бухгалтерии железной дороги», что напрямую апеллирует к рассказу Каменского о своей первой должности в автобиографиях). Каменский пытается создать собственную трактовку авантюрной модели, что выделяет его роман на фоне остальной приключенческой литературы: «“27 приключений Хорта Джойс” – одно из самых интересных с художественной точки зрения и одно из самых недооценённых произведений первой половины 1920-х годов. Этот роман принадлежит к числу тех текстов, которые оказались практически исключены из поля исследования, – сначала поскольку не укладывались в выстраиваемую магистральную линию развития советской литературы, потом поскольку, напротив, казались слишком “советскими”»[22]. Впоследствии прозаический талант Каменского проявляется главным образом в мемуарном жанре, например в книге «Путь энтузиаста» (1931).
С середины 1920-х поэтика Каменского становится заметно проще, тематически однообразнее, ближе к усреднённому советскому канону. Тем не менее он остаётся оригинальным в автобиографических вещах, письмах, в которых сохраняет свойственные его таланту яркоцветность и живость.
Браба́.
Федерасион фонетик интернасиональ.
Жантиль э ронти.
Травайй, травайй.
Воль-плянэ. Финаль.
Вон труа. Ассэ. Ава.
Сюр ля пляс Исси-ле-Мулажи
Браба́.
Э, бьен. Лино́.
Оль райт.
Ай стойт. Ай спик.
Уайт.
Ды бокс, эс, вери матч.
Оль райт.
Плиз би сайлянт.
Хатч
Уэлл оф лянд
Браба́.
Ди заллен.
Мейн брабехсту.
Шнель шпациерн. Я.
Вас махсту?
Их виль заген. Митте
Их виль глянзен.
Зеер гут. Битте.
Хох.
Бир халль —
«Вейсер беер». Нах
Браба́ – Изухаллес.
Едите, бибите,
Коллеги алигес,
Посмульта секуля
Покуля, нулля.
Сапиент сат.
Яссо. Пеколя
Эскаль ди. Улля.
Митконе са.
Азу гра.
Пжепрашим. Зутэлнэ.
Ноць швянта
Ноць циха.
Лишть виногрону
По моем окне.
Злегка сен пне.
Бялы бусозы.
Стойён там в жонде
Смутны гловы куземично.
Над во́дам
Мажон лябэндэ
О гвяздах спадлых
На езёр дно.
Воне ешть земя
Плопон зонже.
Браба́.
Ам ниччо миа.
Бель цамборино.
Виа.
Солё биччо тиа.
Кампа рино.
Менч токватто
Элля
Цаппо батто.
Сальто.
Эйт. Браба́.
Каяма. Мото. Яу.
Цао.
Яте хоп аваки.
Мау. Яо.
Хакки. Браба́.
Цян-дзы.
О-шан-учао-и.
Шуа-хай-й-ли.
Банзы.
Чин-джао-и.
Браба́.
Сайлям маликем.
Ацо. Гяз ай бямь.
Меджи джан когон.
Чэм, чэм. Микем.
Юз хардым урзямь.
Гяюю. Яхши.
Халы Бир май ай себас.
Чобас. Гарэм азадс
Вамзис, Черибан, Саадэт.
Юх ай бял салма.
Браба́.
Гамавата апаи оуш
Бгава аши жайи
Амоа
Хивата джоуш
Шкайи
Агуа
Шайма галайн уа.
Юма майи
Вэа аво моа тайн.
Браба́.
Айоц.
Сентиментальные
К чему нужны сегодня вздохи?
Искусство
Лирических мастей?
В дни кумачовой социал-эпохи,
Переоценки ценностей
Из чувства солидарности
С революционным взрывом повелений
Из лаборатории идей
Ударности
Мы выпустили ряд важных размышлений,
Утверждая:
Мир накануне
Психологического шквала.
Любовь,
Искусство,
Быт наций,
Дурман религий,
Власть капитала,
Семья —
Всё это миновало.
Путь вперёд открылся солнцеликий
И страны новые,
Уклад и жизнь людей
Могущественно озарил
Прожекторами
Динамических затей.
В век электройца —
Социал-человечества
Первая конструкция рождается.
Счастье совершится пусть
В мгновение крылатой истины.
Скажу любимой: вот
Перед нами светлый путь,
Нас ждёт на пристани
Великолепный пароход.
В руках билет-каюта,
До отправленья полтора часа
Томительных терпений.
Каждая минута
На небеса
Указывает ряд ступеней.
Скажу любимой: в такой
Момент торжественный
Молчания горит звезда —
Необходимо спокой
Раздольно-путешественный
Нам создать.
Сиянием простой улыбки
Она ответит,
Волнуясь втайне:
Как будто ни одной ошибки
Никогда на свете
Не сделал я в скитаниях.
Так собираясь в даль
Кудатотамии,
Тропических уклонов
Далёкозорная видаль
Провидит знамии
Предчувствуемого лоно.
Нам будет беекопечпо.
А это – главное.
Крыли крылейста.
Передо мной навеки подвенечно,
Божественности равное,
Взойдёт невеста.
Так просто, как во сне,
Очутимся на пароходе
Через полтора часа.
Должное мы отдадим весне —
Странственной охоте —
Разглядывать леса.
И берега, и волны, и острова,
Селенья с белыми церквами,
Утёсы нагромождённые,
Первые случайные слова
Перед неговоримыми словами,
Неловкостью рождённые.
Я укажу на синие лужайки,
На может быть и здешний холм,
На трепеты в глазах:
Летающие-тающие чайки,
Ритмические стаи волн,
Мерцающая бирюза.
Осуществление легенды первой,
Подобно северному сиянию,
Величественно перелейно.
Но в обстановке довольно нервной
Нельзя было сознанию
Размахнуться крыловейно.
Наш пароход, минуя Волгу,
На рейде Астрахани на корабль
Нежно передаст нас морю.
Мы станем без умолку,
Как птицы «асти-трапль»,
Встречать свирельно зорю.
Горизонты расцветут в раздоль,
Мир распахнёт уста,
Мы – взглянем на восток.
Почуем сразу столь
Щедрую возможность стай
Стремиться на исток —
Влечений свето-панорамы,
Смен яркоцветных городов,
Событий виртуозных,
Ковровых вкусов Брамы,
Базаров всяческих сортов,
Отелей грандиозных.
Энзели-Решт-Тегеран-Багдад —
Персия садов чаруйных —
Фруктовый караван-сарай.
Я буду благодарно рад
Янтарей золотоструйных
Купить, сказать: играй.
Дальше Калькутта-Индия-сипаи
И океанская киань
Рама-Шираки.
Бомбея улицы ховей-риспаи
Иогов магия сиань
И Кришны Кармы знаки.
Всё – в песнецвени цвень —
Всё – в перезови зовь сердец.
И о любви поэма-лезвие.
В Индии она поймёт ту звень,
Куда поэт-мудрец —
Стремил её в созвездие.
Он ей откроет песню лотоса.
Тагора – в новолунность.
Лонгфелло – сказки-гаммы.
Тогда по Гангу весло Тоса
Пробороздит впервые юность
Муж он за розовыми плечами.
В.В. Максимову
Мы в 40 лет – тра-та —
Живём, как дети:
Мечты и кружева
У нас в глазах.
Мы всё ещё – тра-та —
В сияющем привете
Цветём три четверти
На небесах.
В душе без пояса,
С заломленной фуражкой,
Прищёлкивая языком,
Работаем, свистим.
И ухаем до штата Иллинойса.
И этот штат как будто нам знаком
По детской географии за пряжкой.
Мы в 40 лет – бам-бум —
Весёлые ребята.
С опасностями наобум
Шалим с судьбой-огнём.
Куда и где нас ни запрятай,
Мы всё равно не пропадём.
Нам молодость дана
Была не даром
И не зря была нам дорога:
Мы её схватили за рога
И разожгли отчаянным пожаром.
Нна.
Ннаделали делов!
Заворотили кашу
Всяческих затей.
Взметнули на дыбы
Расею нашу.
Ешь. И пей.
Смотри и удивляйся —
Вчерашние рабы
Сегодня все взъерошенный репей.
Эй, хабарда!
На головах, на четвереньках,
На стёртых животах ползём.
С гармошкой в наших деревеньках
Вывозим на поля назём.
Мы в 40 лет – ой-ой —
Ещё совсем мальчишки:
И девки все от нас
Спасаются гурьбой,
Чтоб не нарваться в зной
На буйные излишки…
Ну, берегись.
Куда девать нам силы —
Волнует кровь
Стихийный искромёт —
Медведю в бок,
Шутя, втыкаем вилы,
Не зная, куда деть
Сорокалетний мёд.
Мы, право же,
Совсем молокососы.
Мы учимся,
Как надо с толком жить,
Как разрешать
Дурацкие вопросы:
Полезней кто —
Тюлени иль моржи?
С воображеньем
Мы способны
Верхом носиться на метле
Без всякого резона —
И мы читаем в 40 лет
В картинках Робинзона.
И это наше детство – прелесть,
И это наше счастье – рай,
И в этом наш апрель весь.
Весна в цветах —
Кувыркайся, играй.
Эль-ля! Эль-лё!
Брианта, взвей на вольность,
Лети на всех раздутых парусах,
Ты встретишь
Впереди таких же,
У кого мечты и кружева в глазах.
Эль-ля! Эль-лё!
Мы в 40 лет юнцаи:
Вертим футбол,
Хоккей плюс абордаж.
А наши языки поют
Такие бой-бряцаи,
Жизнь за которые отдашь.
Эль-ля! Эль-лё!
Брианта армч рамурда
Завзы навзы и армч
И чамардашм
Эрза. Эрга. Завурда.
Башм и башм. Эгэчч.
Бей в мою грудь, Б
арабан современности.
Я научу, как уметь
Отражать.
Пей – изумрудь!
Кто силён и умён нести
Себе нам на уме
Урожай.
Все мы, как женщины,
Ищем
Здорового-сильного мужа.
И если ты – муж
Бери океан!
Если недуж —
Для тебя приготовлена лужа.
Жжи и вви.
Сияй, наша звонкая лестница!
Голубейся в любви.
У нас нет берегов.
Разум в каждом сегодня
Завестнится,
Кто нам навеки
Поверить готов.
Эй, корабли, океаны, созвездия —
Пою вселенной устами.
К жизни в гости пришёл
Как к невесте я,
И говорю венчальными цветами:
Пляшите! Кружитесь легендами,
Где ещё высота не была —
Шелестите метеорными лентами,
Бейте в сердца-колокола.
Бам-бам.
Тара-тара-бам!
Чёрные кудри дыма
Веют за кормой Корабля.
Кроме безбрежной воды мы
Цели прямой
Не видим
Для.
Мы делаем дело.
Нам некогда думать
Дум.
Зачем!
Лишь бы летело.
И дымом думы
Веяли за кормой,
За тюрьмой
Невозвратности.
Вперёд. Трапезон там.
Кроме безбрежной воды мы
Ничего не увидим.
Великолепно.
Вперёд к горизонтам!
(Посв. Н.Н. Евреинову)
Апрель. Восемь утра.
После чаю,
Свой кэпстэн закурив,
Иду на берег. Тут рай.
Я здесь венчаю
Словотворческий радий
Струнный гриф
Толстой тетради
Стихами,
Легендами,
Драмами,
Воображая получить за это
Деньгами,
Рентами,
Дамами
(В виде сердечного успеха).
Думаю, как всех озадачу,
Если куплю себе дачу.
Своя удача – утеха.
Мне моревейно
На солнечной прогулке.
Я и Евреинов
Без раздумий
Живём в Генуэзском переулке
В Сухуме.
Оба – друзья наобум —
Любим Сухум
Эльбруспо.
Принимаем ванны,
Работаем, кушаем вкусно
У нашей Марины Ивановны.
В знойном марьяже
У моря голый —
Бронзовое тело —
Лежу на пляже,
Купаюсь, пишу,
Делаю дело.
Припеваю:
Не город Сухум, а фантазия —
Мандариновая Абхазия.
У меня с собой персики,
Черешня и мандарины
Для утоления жажды.
Плоды —
Стихов сверстники,
Природы дарины —
Солнца дар каждый.
Ещё чуть рановато.
Я на пляже один
Господин —
Бен-али-Хаадымом.
Передо мной на бирюзовой глади —
Негр ли, араб ль —
Чёрный с чёрным дымом
Стоит корабль,
Табачных грузов ради.
Море сияет кротостью,
Нежностью,
Лёгкостью,
Утром оно безвинно,
Наивно даже.
Только в полдень
Голубой большеротостью
Откровенно-глубинно
Всех, кто на пляже,
Жадным запоем
Желает сглотнуть
Белопенным прибоем.
А утром – шуточные валики
И шаля-валя.
Копошатся ялики
Около корабля.
Знаю – грузят табак,
Знаменитый
Сухумский табак.
На парусах выходят в море
За рыбаком – рыбак.
Их паруса вдалеке,
Как льдины.
В васильковом сборе
Налегке
Играют дельфины.
Тишина.
Вижу, как в изумрудную пору,
Будто паломники,
Белые, стройные домики
Подымаются в гору.
Выше на.
Может быть, на облака.
Там молоко лакать,
Закусывать лазурью.
Здесь даже в бурю —
Тишина.
И только лишь с московской дурью
Не может справиться весна:
Здесь сочно берега согрели,
Одинок и молод,
Я весь – поэт,
Встревоженный в апреле,
Новорождением одет
И солнечной струёй проколот.
Апрельский месяц – май:
В апреле я рождён
И жизнью утверждён.
Время – час. Иду домой.
В час у нас – обед.
Перед обедом
Ещё купаюсь раз
И, как поэт,
Я, плавая, пою стихи —
Мне пессимизм неведом.
Особенно
Перед обедом. Ххи.
Если угодно – Хха-ть —
Не спорю.
После обеда
Евреинов ложится отдыхать,
А я иду обратно —
К морю.
Какой лунатик
Иль маньяк
Будет говорить о том,
Что за столом
Прекрасный был коньяк,
Как подобает нашей знати.
Само собой.
Чуть с угару
Смотрю на голубой прибой.
Опять пишу.
Курю сигару.
Святая лень
Святого лонца.
И так – вполне
За целый день.
Нажравшись солнца,
Я волю отдаю
Иной волне.
С окраины,
Где мы живём приклейные,
Мне делать нечего,
И я бреду тихонько
Каждым вечером
В турецкие кофейные.
Там – на Садовой
Всяческие гости
Сидят за столиками,
Поют, курят,
И бесконечно снова
Играют в кости
Абхазцы, турки, греки,
Русские, мингрелы,
Армяне и грузины.
Здесь едят калёные орехи,
Едят куски чурчхелы.
Торгуют магазины.
В духанах шум и танцы,
Лезгинка и ту-стэп —
Потехи для —
Тут с корабля
Пируют иностранцы.
Смешавшись c пёстрою толпой,
Все загорелые,
Как сталь мы,
Все радостно-упруги.
А на берегу
Зелёно-веерные пальмы,
Даря спокой,
Всем простирают веерные руки.
Накупив газет, отменно
Турецкого напившись кофе,
Я иду обыкновенно
В цирк.
Там, жуя рахат-лукум,
Можно видеть
Весь Сухум.
А потом,
Пробираясь домой,
Меж эвкалиптов
Пальм, кипарисов
И бесконечных цветов,
Я чую, как мной
Много выпито
Виноградных тифлисов,
Здоровья сухумских соков —
Короба́, короба́.
Навстречу скрипя,
Тарахтит арба́,
Запряжённая буйволами.
Их погоняет абхазец-старик,
Издавая гортанный, орлиный,
Природный свой крик:
Эрхчль…
Дорога длинна.
Низко звёзды висят.
Горы – гигантские буйволы —
Спят. Молодая луна.
Облака, будто стая гусят,
Над морем плывут.
Всюду покой ароматный.
Тепло и уют.
Издалёка доносятся песни
Востока.
Это абхазцы поют
В духане,
Припав у истока.
И я слышу в их песнях
Шум моря и ветра,
Шорох листьев и крыльев
В вершинных небеснях…
И я слышу,
Как слушают недра,
Затаив трепетание.
…Есть у старых людей
Золотое предание,
Будто здесь был прикован
Огневой Прометей
На скалистую гору-ладонь.
На страданье…
И с тех пор тот огонь
Потушить никому не удастся.
Он горит,
Как несущийся конь.
Он горит
В каждом сердце абхазца.
Даже море, гоняя коня,
Утопив старый город, —
Бессильно. Джчха-бхуде.
Каждый знает об этом и горд
И не забудет легенду огня,
Не забудет.
В ночной тишине
Голос жуток и гулок.
Скоро дом – Наш приютик.
Генуэзский глухой переулок.
Чу! Встречает меня
Лаем дружеским Бутик.
Полон всяческих дум
(Наблюденья, проекты, заветы),
Засыпаю,
И со мной засыпает Сухум,
Читая газеты.
А рано утром слышу:
Кто-то мне принёс
Букет пунцовых роз
И бросил
На серебряную крышу.
Кто?
Вопрос…
Солнечная блажь
Зовёт опять идти
На черноморский пляж.
Иду. Ду-ду.
Тащу с собою пса.
Там в жидкой бирюзе
Опять купаться буду,
Стихи писать
Для золотых друзей.
Я и Евреинов —
Мы живём неущербно.
Нам моревейно,
Нам сухумски-волшебно.
Соне Цеге
Згара-амба
Згара-амба
Згара-амба
Згара-амба
Амб.
Амб-згара-амба
Амб-згара-амба
Амб-згара-амба
Амб.
Чарн-амб-згара-амба
Чарн-амб-згара-амба
Амб.
Барч-арч-рч-ч
Чах-ой-тар.
Тар-чарн-амб-згара-амба
Тар-чарн-амб-згара-амба
Тар-чарн-амб-згара-амба
Трай-чар
Драх.
Шар-шор-шур-шир
Чин-драх-там-дззз.
Взмах. Зима. Зияет. За.
Крррр-кра.
Цаммм.
Диск. Блеск. Воск. Туск.
Цаммм.
Эрш-шара-раш-эпп.
Шар-диск
Ламп-диск
Брось-диск
Дай-диск
Иск-иск-иск-иск
Гаман-чара-гаман-чара
Рля-рля-рля.
Гаман-чара-гаман-чара
Урч-урч-урч.
Гаман-чара-гаман-чара
Банц-ц-ц-ц-ц
Цва.
Пень. Лень. День. Тень.
Перевень. Перемень.
Пок. Лок. Док. Ток.
Перемок. Перескок.
Рча-рча
Амс.
Сень. Синь. Сан. Сон.
Небесон. Чудесон.
Словолей соловей аловей
Чок-й-чок. Чок-й-чок.
Ей. Лей. Млей. Милей.
Чу-сверчок.
Взгам-бара-лязг-взмай.
Ам-ара-язг-май
Абарма-амбарма-арамба-арр.
Хавч-хавч.
Переамбра-мавч.
Неборёв землебои оровихрь
Яндара́.
Молнепронзь громорац
Взвейно-шхрь
Бундара.
Арро-бум-арро-бам
Цамтара.
Розоутренней вскрылью
Кудри лестницы юй
Песневестницей былью
Обовью поцелуй.
И в приентах-приянтах
Мажон и глиор
Я в марентах-киантах
Раскину жонглёр.
На арене слиянтах
Ласкину.
Раскину ласкину из амбра-слов
И в шатре алошёлковой айзы
Где моё детство-чудетство росло
Пропою барбала-баралайзы.
Эль-лё-лё.
Река Ориноко.
Слово – весло.
Бриллиантовый ноготь
Прорежет стекло.
Будет преясень
Мажона глиора
Узнают прекрасень
Словами жонглёра.
Барчум-ба.
Чарн-амб-згара-амба
Згара-амба-
Зачарамб.
Наденет тонко<е> трико
Поэт (уста-свирели) —
И станет в ритме над рекой
Бросать золотострели.
Не всё ль равно, куда джиоль
Падёт звеня – в кольце ли?
Когда жонглёр кидает орль
Его глаза – у цели.
А цель Поэта – словострой
И стройность рифмодара.
И острых астр игра и рой —
Спокойность симфонара.
Бросай-лови
И барчум-ба
Лови и згара-амба.
Осай – лови и арчум ба
Зови икара ямба.
Пой песню, смейся и сияй
Бессмысленным глиором
Поэтом будь-зайли-зайяй
Будь истинным жонглёром.
Бросай-лови
Дороже струй
Блеск вскинутого слова.
Осанна вий.
И торжествуй
В час звонкого улова.
Цвети ковром
И мудро знай:
Ямайский ром бессмыслен —
И майский гром
И утро сна.
Дурман из ом и |слен.
Но в песнепьянстве – истина
Оправдывает тайны.
Возьми – художник – кисти на,
И дай нам цвет летайны.
Мы алокрылые взлетим
Чаруйной словостаей
На руйностанный неботим
Игруйной заблистаей.
Мы возвестим фиа-риам
Мажона и глиора
Словоневестность Мариам
И словоцель жонглёра.
Событий ярких горизонт
Мы претворим в пунцарий.
Гори озон —
Греми грозон —
И молнепронзь гонцарий.
Я знаю смену амба-згар
Поэт-жонглёр згар-амба
В сердцах расплавленных загар —
Я выжгу смысл царамба.
И каждой букве дом сиярч.
Самозначенье яви.
И слову каждому дам жарч —
Жизнесвеченье сплави.
И мысль поэта варианц
Взовью фонтаном Тайра
И в песню вылью зарианц
Зарю словоя дайра.
Пускай сияет блеск глиор
Рубиновых событий
Словометающий жонглёр
Я ритм ловлю наитий.
И как ковёр персидский тку
Из юности миленту
Я пью по алому глотку
Дурманную легенду.
Мудрец – я верю тайнам чар —
Волшебным перезовам
И кольцам сказочных вещар,
Запястьям бирюзовым.
Певец – я жажду пенья птиц
И северных сияний,
Игру играющих зарниц
Судьбу словослияний.
Пророк – провижу грань вселен
Грядущей гениэмы
Когда весной в цветах зелен
Взойдут без слов поэмы.
Жонглёр я точен барчум-ба
В бессмысленности айзы.
Бросая диск на чарум-ба
Пою всем – баралайзы.
И чую я, что мой свистень
Животворящим взмахом
Взметает разум вихрестень
Над первобытным ахом.
Я мчу коня
Верхом мажон
На истине глиорной.
В погоне ня —
За рифмой жон —
Ловлю зарамб жонглёрный.
Я мчу коня
Ковбой-Колумб
В Америку открытий.
Мечу звеня
Словбой-Словумб
Во имя словопрыти.
Я утверждаю мыслезнач
В дурмане блеска-диска
И таю снач
В румане мач —
В звучали золотиска.
Искусство мира – карусель —
Блистайность над глиором
И словозванная бесцель.
И надо быть жонглёром.
Жбра мау ай
Жбра мау амба
Для музыки цувамских цай
Я пропою циарн царамба
В карамбе из мерцай.
Сонат арента циркокруга
Кордебалет букволн
Футуро-форма —
Футуро-фуга —
И цель – и смысл поэта полн.
Симфония словцын струнальных
Прелюдий Скрябина ианс.
Иония ицын инальных
И барчум-цын
И фри-лианс.
И згара-амба
Згара-амба
Тар-чарн-амба
Амба-анс.
И снова: Сень-Синь,
И снова: Сан-Сон,
Восень-красинь-край
Играй сан-сон-рай.
Сгорай для слов глиор
Для ай и ов жонглёр.
Верь: станет стень стеной —
Бродячий словокант
Зайдёт на двор с циной
Сыграть устами мант.
И в розовом трико ниам,
Жонглируя словалью,
Он вскинет на престол фиам
Дурманной чаровалью.
И всяк поймёт, что словоцель
В играйне блеска-диска:
Искусство мира – карусель —
В зарайне золотиска.
Африс, африс.
В чаду фарис
Бессмысленности опий
Курю фриоль
И вижу гриз
Дворец стриоль астрапий.
Условно всё – на крыше дней
И мудрость и ничтожье.
Как в песнях – магия чудней.
В небеснях – бездорожье.
Африс, африс.
Поэт жонглёр
И словокант бродячий.
Я разрываю фриз глиор
Рефлексы – ант и ячий.
Безумец внутренних литавр
Бью эхом в рифмоплёски
Бросаю диски —
Пью фанфавр
И пляски одалиски.
Сияй сиярч. Буди бубенч
На тройке трой в триоле.
Пусть чуют все – что словозвенч —
Есть истина на воле.
Лети вразлёт – на стихостан
Стихийностью биарма
И ловистан —
И бросайстан —
Словольность жонглиарма.
Я – арамба пронзить сердцаль,
Готов до звёзд – вселента.
Моя поэма созерцаль
Бряцальная словента.
Поэт – я верю в барчум-ба
Чин-драх
Тар-чарн-амба —
В загар чумбай
Словчин в горах
Брианта загорамба
Эль-лё-лё.
Начинаю.
Згара-амба
Згара-амба
Безгранара-бесконцамба.
Цамтара.
Там-тара-тра.
Цца-цай.
Электрофикация – наши нежнейшие нервы,
И вообще великолепная мечта,
Наши интеллектуальные консервы,
Дальневосточная Чита.
Электрофикация – наши блестящие надежды —
Утопический глаз сквозь былины:
Так луч прожекторов прорежет дым
Плывущих облаков на цепеллинах.
Электрофикация – искусственные солнии
Сфабрикованных солнц электрергией,
Научно-организованные молнии
Нашей неистощимой энергией.
Электрофикация – от Белого моря до Азовского
И от Владивостока до Бреста —
Это красавица дочь Крыжановского,
В бриллиантах ослепительная невеста.
Электрофикация – цветы солидарности
Июньских лугов юной Каменки,
Куда нужно всем в дар нести
Электрозы динамики.
Электрофикация – осуществленье плана
Железной власти на рельсах —
Свет, как сочинения Роллана,
Маркса или Уэльса.
Электрофикация – нон плюс ультра —
Симфония изумительного мотива,
Яснее дороги майского утра
Увлекающая нас перспектива.
Поверните головы круче
В электричества стан.
Пожалуйста —
Это вас мощно научит,
Как Изольду Тристан,
Оценить пусковой реостат
В машинные кручи.
Взвейте внимание глаз
На светоносность нарочно:
Ведь еженочно
Тысячи солнечных ласк
Беспорочно,
Но мудро заласкают вас
До ощущения сумасшедших желаний,
Чтобы разум нестерпимо искал
Энергию там,
Где гибкостройные лани,
Прыгая по вершинам скал,
Ищут приюта.
Поднимите головы выше —
Мы на последнем берегу
Перед Новой Америкой.
Напрасно сказал Ницше,
Что поэты всё лгут,
Страдая истерикой.
А разве не электричества ярче
Во все времена и века
Сияли стихи и поэмии?
И чей же дар, чей,
Цветы сотворил для венка
На головы гениев?
Так и сегодня Горации —
Эти друзья величайших наитий
(Не исключая автора) —
Воспевают рай электрофикации
Пророческих нитей,
Исходящих из Завтра.
Поэты не лгут, а провидят,
Если они поэты – прожекторы
С магнитами.
Ещё неведомый Пьянков Витя
И ещё юноши некоторые
Могут стать знаменитыми.
Так знаменитостью та ж
Электройность и будет
Социальных решин.
Вот почему наивысший вольтаж
Славят на пред-груде
Динамо-машин.
Вообразите, как заверещит
От восторгов
Распределительный щит,
Килоуатность исторгнув.
Держите головы струйно,
Будто из вас струится ток —
Мысли по проводам.
Всем навеки станет чаруйно
Смотреть на беспрерывный восток
В лицо городам.
Электрических дел мастера,
Мы и в Пензе льём
Полувёрстные буквы в небеса,
Превращая в карнавал вечера,
Изумительным вензелем
Угощая и человека, и пса.
В любой момент мысль любую
Копьями стрел прожекторов,
Не стесняясь пространством,
Мы вонзаем такую весну голубую
Интеллектуального сектора,
Что облака задыхаются от чванства.
В любой момент принимаем в печать
По радиотелеграфу книги,
Переписку, газеты, журналы,
А иногда просто с плеча
Вставляем гениальные сдвиги —
Световые эффекты – каналы.
Мы также печатаем заочно
Целые разговорные долины
По беспроволочным телефонам,
Чтобы все знали точно,
О чём говорят Москвы и Берлины —
Миллионы миллионам.
Берите хирургические ножи
И философствуйте, как Сенека.
Фарес, Текел, Мане.
Если химически разложить
Человека —
Он уместится в боковом кармане.
Добывайте из воздуха азот,
Кормите овец-мериносов,
Делайте питательным осот
И, как Ломоносов,
Везите, если вам повезёт.
В чём дело?
Я говорю и вообще, и ни о чём
Или о всём – это всё равно —
Главное, надо двигать плечом
Динамическое Золотое Руно.
Блистать так блистать.
Электромания – не ерунда.
Умом достаньте,
Чтобы каждая поглощённая верста
Была движением гениальным, да —
Рай у Данте.
Чёрной работы ад —
Круг железобетонного танца,
Чтобы каждый килоуат
Множил энергию аванса.
Электроискры пронзили вселенную
Электротворчеством вольт,
Непрерывностью тока.
Песню взяли, как в плен, мою
Песню-раздоль
Вихревого истока
И понесли электронно
Сквозь извилины мозга
Социального фронта.
От Запада до Востока.
Сияй!
Сияй!
Сияй!
Электровзвейностью разом
В высоту беспредельной лазури
Мы из Красной России
Над миром зажигаем Разум —
Электронный Везувий.
Гори!
Гори!
Гори!
Это мы в кумачовую сласть,
Яркоцветных лугов сенокосцы,
Забираем Человечества власть:
Потому что все мы —
С-О-Л-Н-Ц-Е-Н-О-С-Ц-Ы!
Буква Э
Я эле, эле, электричка.
Я просто буква Э, одна.
Я повертичка Э,
Экстричка,
Я – Э, я – Э, я – всем видна.
Буква Л
Я – ль. И я ль
Сияль сияя
Люблю в любви сиять.
Сияль. Ль-ль-ль.
Буква Е
Я – е – сестричка е,
Чка – е,
Я младшая сестричка Э.
Я – Е. Я – Е.
Буква К
Я – Ка. Ки – ко. Ку – ку.
Я куколка Ке – Ко.
Ку – ку. Ку – ку.
Буква Т
Танцую вальс:
Т-та-та. Т-та-та.
Т-та-та. Т-та-та.
Буква Р
Я – Ррррр. Тра-за.
Я – рром.
Я – грром.
Грроза.
Э – Л – Е – К – Т – Р.
Поэт.
Провозвестница полярной Цуваммы
Встречальной страны приливающих дней —
Из Ковчега Грядущего посланы вам мы —
Мы, кому жизнь горизонтов видней,
Мы – Поэты полярной Цуваммы.
Цамайра – цамайра – цамайра
Цамм – цама
Цамм – цама
В крыловейной стране солнцеутренних песен,
На единственном острове среди синих морей
Наш таинственный взлёт до чудес поднебесен —
До карнавальности звёзд-янтарей.
Мы Поэты любимой полярной Цуваммы,
Дети Острова Радостей – избавители злого —
Принесли Вольнотворческий Дух мудрецам мы
Беззаветные рыцари Слова —
Путешественники из Цуваммы.
Цамайра – цамайра – цамайра.
Цамм – цама
Цамм – цама.
В пламени подвигов, обвеянные венчально
Поэты страны океанской раздоли —
Грустинно поём мы перезвучально,
Изнывая в железной неволе.
А неволя железная – земная привязанность,
Суета ослеплённая мелких страстей
И не чует никто, что святая обязанность
Истины слушать из Цуваммы гостей.
Мы прилетели разгадывать тайны,
Создавая вершить Красоту и людей,
Яркоцветные крылья у нас неслучайны,
Крылья – легенды Судьбы Лебедей.
И всех призываем зажить мудротворчески,
Как будто живём неизменные там мы —
Где верят светло – вдохновляя пророчески
Умы и сердца гениальной Цуваммы.
Цамайра – цамайра – цамайра —
Цамм – цама
Цамм – цама.
Цувамма – рай
Жбра – мау – айя.
Заря полярная зоррай —
Цамайра – цамм – цама – тамайя.
Цвети сиянием Галайя,
Чурай слиянием, чурай.
Цувамма дайра —
Мадайра – марра
Остров Поэтов – Цувамма – май.
Марш Табатайра
Жбра-мау-зайра
Цамайра внимай.
Лейся Симфония – Радуга – Лестница —
Выше значение слов окрыли —
Песнепьянствуй, весна Провозвестница,
Поэтами нагруженные корабли.
Золотороссыпью, мировенчальностью
Наполняя сердца утрозарным вином,
Горите звучально журчально встречальностью,
Гимн распевая о царстве Ином.
Цувамма. Цувамма. Созвездий флотилия.
Это в тебе нашла вихри мерцаний,
Цувамма любимая – полярная лилия, Л
оно величественных созерцаний.
Остров рубинных расцветов,
Где Дух – Властелин
Страна солнцетканных Поэтов, Б
ирюзоводалей долин.
Цамайра – цамайра – цамайра
Цамм – цама
Цамм – цама.
Так песня за песней. Гимн за легендой,
День за назначенным днём
Сгорает судьба алошёлковой лентой,
Цувамским чаруйным огнём.
Если вся жизнь – перелёт – и горения —
Надо с Поэтами Утром расти —
Только Поэты – чьи вечны творения
Знают великие мудрости.
Ввысь от земли. В небеса отвлечения,
К горизонтам Бессмертия и Божества,
К полярности Духа-моресвечения
Во славу Человеческого Торжества.
Девушки – Юноши. Из любимой Цуваммы
На крыльях поэм семицветных зарниц, Волей
Сверхвольности посланы к вам мы
Из страны возникающих солнц-колесниц,
Из страны Откровений Цуваммы.
Девушки – Юноши. Молодость Индра
Жбра – Мау – Галайя
Паруса в беспредель
Цамайра – рабиндра
Цувамма Тамайя.
Карусель – карусель – карусель.
Эй, открыватели – рыцари Тигра,
Межпланетные струи – Живоносный исток
Я пою в словотворческих играх
Над Цуваммой вселенский Восток.
Ай, Джарам гора Чериме —
Коюн чобан Чериме.
Ашайра мзэ зариме,
Черибон зариме.
Ай сайлям зюляй сайлям.
На востоке Джарам – гора Колыбель:
Там рождается Солнце и утренне-струйное,
Совершая полёт в голубель,
Всем приносит нам счастье чаруйное.
Поэты и Солнце – Красота и Джарам —
Это Дух из полярной Цуваммы,
Только этим священным дарам
Петь легенды все посланы к вам мы.
Вольность и молодость. Чудо, воскресни
И озари жизнедатную грудь —
В долинах Цуваммы неисчерпаны песни
И цветёт неизбывно Весна – изумрудь.
Цамайра – цамайра
Дорога Цамайра
Я снова провижу твой Зов из планет.
Цамайра – цамайра —
Жбра мау цамайра,
Снова вернусь я в Цувамму Поэт.
Путь мой крылатый-молниевзорный,
Ворота – царственный простор —
Дух мой высокий – Дух чудотворный
Вселенноокий в веках Престол.
И я готов. Вот с неба Лестница
И близко дружеское пенье:
Цуваммы Птица Провозвестница,
Я знаю истинные ступени.
А здесь мне тесно-несносно-больно,
И я в отчаянной прощальности
Вам оставляю – жить раздольно
Для солнцевеющей венчальности.
Туда. Туда. Жбра мау харра
На остров Индра
Цамайра – Май.
Цувамма – дайра
Сияй рабиндра.
Восток Джарам-ай
Гимн внимай —
Ай, Джарам гора Чериме.
Коюн Чобан Чериме.
Ашайра мзэ зариме,
Черибан зариме.
Ай сайлям-зюляй-сайлям.
Цамайра – цамайра – цамайра —
Цамм – цама
Цамм – цама.
(ЗАНАВЕС)
Давиду Бурлюку
Все.
Цамбай, цамбай
Циорн царамба
Аргу-аргай
Аргу-аргай.
Корабль Цуваммы
Цуваммы крамба
Арамба згай
Армба згай.
Фриа-риа-на Атуйя.
Риа-Атуйя.
Риа-агай.
Атуйя.
Риа-агай
Агай-Атуйя
Зельрея арну
Белн и хэй.
Циорн привайя.
Циорн мануйя.
Циорн, циорн.
Все.
Айю. Айю.
Рианна рея.
Айю. Айю
Цувамма фрея.
Айю. Айю.
Атуйя.
Циорн небейста
Ниам. Ниам.
Все.
Гамарка бай
Ату. Ату.
Фрианда.
Рманда.
И анда.
И ту.
Атуйя.
Гамарка бай
Аврейста биолна
Костранца
Кабай.
И вентер и виэтер
Небейста
Биарнца
Ферейста феранца
Агбай и забай.
Приянта. Прилента
Корабль юн Цуваммы.
Юнцаи
Цумаи
Велента юн цаммы.
Цам-цаи
Все.
Цам-цаи Цам-цаи
Девушки.
Юноши.
Барцура.
Биарнца.
Атуйя.
Ай гамарка бай.
Майя нейя атуйя
И риам. И риам.
Юн Цуваммы анейя.
О майя, агуйя
Гаяро Атуйя.
Нириам. Мириам.
Все.
Гаяро. Гаяро.
Атуйя фриам.
Атуйя.
Гаяро. Гаяро.
Ай гамарка бай
Истойми.
Устайми.
Ожинда табай.
Орежинда однара —
Истойми
Устайми —
Измунчи Гаяро.
Атуйя ожинда
Однара.
Немайя, невейя
Гаяро.
Все.
Гаяро, Гаяро.
3 девушки.
Все.
Атуйя.
3 девушки.
Человек в чёрном.
Бригам арбента
Набрац
Заркай.
Откры. Оям.
Арента
Обрац. Оркай
Каям.
Даям.
Набрац бригам
Арбента.
Эр-ви Фрма —
Ату.
Барц-цва
Ату.
Мирмай. Рмай.
Най-биарнц-цва
Цаннай.
Ату. Ату.
Аграме.
Ям бришо санда
Развеяль
Гореанду гореяль
Чойб риланда
Зарманда
Веснеяль.
Гамарка бай.
Юн Цуваммы Гаяро
Юн Гаяммы табай.
Все.
Атуйя.
Зарианда Гаяро.
Ономай мабай.
Все.
Ай эска. Ай эска.
Человек в чёрном.
Амара́ ара эска.
Альди́
Абаса ́
Тарамб.
Гыз.
Бригам арбента
Корабль брианта
Гаяр взыйва
Цуваммы юн.
Атуйя.
Фрабанста.
Все.
Человек в чёрном.
Атуйя вента
Атуйя ванта
Небейста сыйва
Гарва гаюн.
Эска. Заяр.
Развай.
Арч.
Гра
Фрабанста
Зумм.
Цай цаи цавай
Зумм.
Все.
Фрабанста.
Цувамма.
Аргуя.
Ату.
Атуйя.
Ай эска Гаяро
Циорна.
3 девушки.
Атуйя невейя.
Зоркуя ату
Глиорна цаяро
Фри эска.
3 юноши.
Вонартам абрио
Арежинда
Прияро.
Атуйя мортам
Юн Гаяро фрио.
Криатинда
Решиндо
Гаяро.
Атуйя.
Юй небейя аммай
Юй цумаи
Юнцал.
Юй развейся намай
Джаманай
Юн цам-цаи
Цам-цаи.
Все.
Джанамай
Юн цам-цай.
Все.
Цинь цивинь
Рцами рцаи
Цам. Циам
Атуйя.
Амр
Авт
Абв
Ас.
Яо
Ю
Е
Ий.
Все.
Умб
Уо
Цой
Вш
Рт
Мг
З
Ук
Эм
А
О.
Все.
Гаяро.
Гамарка бай
Атуйя.
Гамарка бай
Цумаи
Юнцаи
Ям корабль юн Цуваммы
Привилента размира
Чойб зорабль
Зареяммы
Цам крылента
Цаммира
Эйч. Эйч.
Эска. Скаво.
Абч. Ас.
Эска. Скаво.
Атуйя.
Гамарка бай
Изумейя Гаяро.
Юн Поэт привилента
Джамабай перевейя
Изумейя жилента
Юн Поэт юн Гаяро.
Все.
Эйч. Эйч.
Эска. Скаво.
Горианд. Зорианд.
Арабейста.
Гаяро.
Цумаи Юнцаи
Небейста Атуйя.
Ям корабль
Берегинда цам цаи
Даринда
Чойб Поэт пережинда
Юнавенки
Днежинда.
Юнавенки
Решинда
Перепель арабанс.
Фарабанс фарабанста.
Чойб Поэт зорианс
Арбигам горианс
Перевель юн Цуваммы
Грабанста. Ац. Ац. Ац.
Атуйя.
Ярнцы горнцы
Цай намай
Цивья, цивья
Зай замай.
Все.
Цивья, цивья
Джанамай.
Атуйя.
Ярнцы горнцы
Амчи аме
Камчи зарницы
Чаровамс.
Все.
Айк. Айк.
Айк. Айк.
Гаяро.
Ай чарн ба.
Ату. Ату.
Жонгли. Бройсы
Шарим ба.
Байсы, байсы,
Пока, доки,
Юн разбойсы
Шаробойсы
Барабойсы
Шарамба.
Три жонглёра.
Эль-эй-ойч.
Гаяро.
Все.
Жонгли. Бройсы
Шарамба.
Айк. Айк. Айк.
Атуйя.
Жонгли. Бройсы.
Амчи взвейки
Перепоки доки юн
Барабойсы барабейки
Чоки чоки
Цамаюн.
Альн-тай
Альн-тай
Ойч.
3 жонглёра.
Анч кайч
Анч кайч.
Бау-са.
Бау-са.
Ойч.
Все.
Аран-ча.
Цой. Цой. Цой.
3 жонглёра.
Эль-эй-ойч!
Амчи-а
Амчи-е
И. Е. Ай.
1- й жонглёр.
Поки доки
Поки доки
Амч. Амч. Амч.
Ллё.
2- й жонглёр.
Ай-ллё
Цами цеми
Цами цеми
Чок. Чок. Чок.
Пки.
3-й жонглёр.
Ап-пки.
Зари зури
Зари зури
Мык. Мык. Мык.
Апс.
3 жонглёра.
Эль-эй-ойч.
Шарда-фра
Рашара-дда.
Жонгли. Бройсы.
Дашар-дда
Умб-анц.
Ццва.
Чаир венца
Чаир венца
Чаир венца
Венца анц.
Все.
3 жонглёра.
Амчи ани
Бау са
Зырк ун взвейта
Бау са
Зырк. Зырк. Зырк.
Эль-эй-ойч.
Все.
Атуйя.
Аллю аерта
Айзь. Ю.
Гаяро.
Рио. Рио.
Гаерта
Атуйя.
Циннара
Амста. Ю.
Гаяро.
Цамайра. Кры.
Гаерта.
Атуйя и Гаяро.
Зоррай циннара.
Амста. Ю.
Циорн приамста
Мнара.
Фрио риой
Взгарамста Ю
Бриой бриой
Циннара.
Все.
Арби гайя
Арби юнста.
Инц. Инц.
Цавей.
Айя анста
Онста инста
Айя цин цавей.
Юа.
Е.
Айфь
Оу.
Цау.
Ей.
Ю-ю.
Ицм.
Ани.
Ции.
Ени.
А-а.
Цвинь.
Юкь.
Лю.
Инч.
Циль.
Атуйя и Гаяро.
Бараким бай
Юнста юн.
Гаяро.
Кайки абы
Кайки алыки
Извеньте цайки
Наи мыки.
Кайка Ука.
1-я кукла.
Ука.
Все.
Айя. Ука.
Цоя. Ука.
Гаяро.
Кайка Упс
2-я кукла.
Упс
Все.
Айя Упс
Цоя Упс
Гаяро.
Кайка Чука
3-я кукла.
Чука
Все.
Айя Чука
Цоя Чука
Гаяро.
Кайка Чупс.
4-я кукла.
Чупс.
Все.
Айя Чупс
Цоя Чупс.
4 куклы.
Ука
Упс
Чука
Чупс
Все.
Кайка Ука
Кайка Упс
Кайка Чука
Кайка Чупс
4 куклы.
Ука
Упс
Чука
Чупс
Ки. Ки. Ки.
Все.
Ау биби
Ука Чука
Мау тиби
Уйси Чуйс.
Атуйя.
Ау Ука Утаса
Упс агум
Упс агум
Ау Чука кабаса
Чупс закум
Чупс закум.
4 куклы.
Аци. Каци.
Кайки чоки.
Аццка. Аццка. Аццка.
Все.
Гаяро.
Канайна азаи
Сарда —
Сарда.
Акрабы гимнаи
Сарда —
Сарда.
Все.
Акрабы Гимнаи
Сарда —
Сарда.
Тачи ами
Гами бачи
Акробайя
Бойска чи
Апль. Апль. Эк.
Все.
Трапенци фриа
Фриа-фриа.
Семейство акробатов.
Апль. Апль. Эк.
Айль. Айль.
Человек в чёрном.
Бригам арбента
Зарайю взыйва
Ацерн циорн
Громац.
Эрви.
Ажи арента
Амску быйва
Циорн брабац
Рыбац
Дарви.
Эр-ви
Фриа ату
Биарнц цва А
ту.
Мирмай. Рмай.
Най биорнц цва
Цаннай.
Ату. Ату.
Аграмс.
Фрабанста.
Даяр. Бау.
Жия размир
Гривай
Абсо.
Зоргаснста.
Юн цуман
Юнцаи ирмац
Мирдаяр
Ай Гаяро Атуйя
Абсо.
Бригамста
Жий корабль
Юн Цуваммы
Прилента Поэт
Чойб юн жонгли бросабль
Най зорамста
Ярцабль
Най згорамста
Бряцабль
Юн словента.
Абсо.
Ирга кайки Ае
Цай Цамайры Ае
Цай, акробы
Небейсты циорны.
Цам Айе Юн Айе
Всам глиорны Айе
Джаробы лензайры
Фриорны.
Абсо.
Фрабанста.
Зиярч.
Вынше Анчо.
Чма.
Кры.
Абсо.
Юнцам цумаи
Гаяро Атуйя
Корабль юн Цуваммы
Обрайто заврач
Агроманста.
Эска фриальди
Зартуйя
Зарцаммы
Цамайры крымгач
Фарабанста.
Семейство акробатов.
Все.
Корабль юн Цуваммы
Обратно зоврач
Агроманста.
Атуйя.
Африс ай глиор
Изумейя зарцаммы
Фриаммы Цуваммы
Флиар.
Чой. Фарабанста.
Гаяро.
Юнцаи цумаи
Днежий привилента
Небейя цам цаи
Гаяро Поэнта
Атуйи бригама
Арбента.
Эч-харра-эч.
Харра-эч-эч-чма.
Все.
Эч-чма.
Кры. Фриам.
Чой. Е. Ай.
Бау. Ма.
Бау. Сай
Чой. Ю. Мцай.
Делегаты.
Все.
Юнцам. Цумаи.
Айк. Айк. Айк.
Делегаты.
Мы – делеганцы
Земной буднеи
Мы к вам пришонды
Чойб взорить зарч
Чойб наши гости юн цуваммы
И в нас виднеи
Своих дружонды
Цуваммы ярч.
Все.
Привенста юнсты
Ай чари ба.
Гаяро.
Первенста звенеты.
Ай гамарка бай.
Атуйя.
Жий изумейя
Жий крыльямс
Жий цай небейя
Юн кораблямс.
Делегаты.
Жий цам легенда
Атуйя
Гаяро поэт словозарь
Кайки, акробы, бунтуйя
Арбента ай жонгли
В пунцарь
Миреста мерцаи.
Цумаи, юнцаи
Зарента.
Все.
Ярнцы гарнцы
Амчи амс
Камчи зарнцы
Чаровамс.
Айк. Айк. Абс.
Юноша-делегат.
Словента корабль из Цуваммы.
И наш корабль…
Брим… Бриам.
Или нет. Бермингам
Извиняюсь, я плохо говорю
По-цувамски.
Все.
Эйст. Азу. Ниачар. Нисечар.
Юноша-делегат.
Но…
Вот костюйми.
Нам стыдно. Арбента циннара
Жий изумейя.
Все.
Аой. Эхча. Абанста.
Рианш. Баис-кой.
Банги-банг. Эйст. Азу.
Фарабанста. Гасианги.
Арзуй. Ю. Анч. Я.
Атуйя.
Гаяро.
Брианства. Жий. Взы.
Атуйя.
Жий изумейя
Жий крыльямс
Жий цай небейя
Юн кораблямс.
Все.
Эска. Юн кораблямс.
Гаяро.
Остам. Навз. Чайми.
Цумаи. Юнцаи
Зельмеи. И зреи.
Ацм. Хаччо
Ацм. Хаччо. Хаччо.
Все.
Человек в чёрном
Конч взы
Чаровамс
Цой. Крабч.
ЗАНАВЕС
В настоящий сборник включены стихи, относящиеся к 1920— 1924 гг., наименее известному творческому периоду футуриста. По замыслу составителя, содержание книги отражает поэтику Каменского, продолжавшего языковые и жанровые эксперименты в новой социальной действительности и создававшего в первые послереволюционные годы жизнетворческие произведения, которые обладают стилевой и смысловой самостоятельностью.
Приведённые здесь тексты хранятся в виде авторских рукописей в фонде В.В. Каменского в РГАЛИ (ф. 1497, оп. 1) и публикуются в основном впервые. Лишь «Непрерывностью тока» печаталось ранее, однако его было решено включить в состав книги для полноты представления цикла об электрификации («В бриллиантах невеста», «Взвейте внимание глаз», «Мы вонзаем весну», «Каждый килоуат», «Пляска букв э-л-е-к-т-р»), где Каменский продолжает футуристическую линию, воспевая жизнеустройство и эстетику будущего. В книге есть и два других известных стихотворения («Гимн 40-летним юношам» и «Жонглёр»), которые даются в их неопубликованных и, по всей видимости, более ранних редакциях.
Авторские датировки рукописей отсутствуют. Самыми ранними, вероятно, являются драматические поэмы «Цувамма. Легенда» и «Корабль из Цуваммы. Словопластическая феерия». Можно предположить, что обе относятся к 1920 г. – времени публикации 10-страничной книжки «Цувамма: Поэма» (Тифлис: Куранты), содержащей текст, послуживший для них первоосновой. Большинство стихотворений написано не позднее 1923—1924 гг. Ориентиром в датировке рукописей послужили упомянутые в них имена, темы, реалии, факты. «Жонглёр» появился в журнале «Леф» в 1923 г., а «Гимн 40-летним юношам» – там же в 1924 г.
Там, где это было возможно, тексты были приведены в соответствие с правилами современной орфографии и пунктуации (исключением является, например, слово «электрофикация» в стихотворении «В бриллиантах невеста», сохранённое в прежнем виде).
Вавилон фонетики (ед. хр. 4, л. 2—4).
Текст начинался с посвящения В. Маяковскому, которое впоследствии было зачёркнуто. Автор смешивает в стихотворении импровизированные фрагменты из франц., англ., нем., польск., итал., япон., хинди и др. языков. Мысль о преодолении временных и пространственных границ была близка Каменскому и отразилась в ряде его произведений. См., например, «Полёт на аэроплане» из сб. «Девушки босиком» (1916): «Калькутта – Бомбей / Петроград и Венеция / Крыловые пути – / Небовых голубей / Вена – Париж / Андижан и Туреция / Перекинулись / Стами устами / Из крыльев мостами / Стаи цветистые / Птиц – Корабли». Ср. также со стихотворением «Я поцелую по-цейлонски» из этой же кн.: «Я разделю по-филиппински / Все острова на острия / Вчера я встретился по-фински / Прощай сегодня Австрия».
Одна из первых попыток передачи иностранной речи на слух была предпринята уже в первом поэтическом сб. Каменского «Танго с коровами» (1914). В экспериментальной «железобетонной поэме» «Константинополь» описываются впечатления Каменского от поездки в Турцию. Поэма расчерчена на геометрические отрезки, рисующие картины из жизни города. Г. Импости замечает: «В “Константинополе” серией ощущений, звуков, образов, передаваемых существительными, рассыпанными по странице, поэт провожает читателя по улицам восточного города» (см.:
Мы – 2-я Америка (ед. хр. 4, л. 6).
Название перекликается с упоминаниями Америки в других произведениях Каменского. В его лекции «Счастье и смысл жизни. Творческие радости. (Вот как надо жить в…)» Америка предстаёт чудесным местом, далёкой мечтой: «Куда. Зачем. М<ожет> б<ыть,> за смыслом жизни, за той Америкой, которая всегда впереди и вся полна надежд изумрудно-утренних» (РГАЛИ, ф. 1497, оп. 1, ед. хр. 153, л. 4). Здесь этот условный образ обретает более реальные очертания, автор проводит параллель с советским государством – столь же, по его представлениям, передовым и современным. Каменский мечтал побывать в Америке, «поглазеть, посмекать, в чём там дело американское и почему у нас меньше долларов». Например, в письме к Н. Евреинову от 6 октября 1925 г. поэт признавался: «Глядя на лето, не рискнул дёрнуть в Америку (через Японию), а отложил эту роскошь до зимы. Теперь же нет пока денег, едри их мать, и я живу надеждами, как юноша во цвете лет. Ехать в Нью-Йорк отчаянно хочется! Давай поедем вместе? Я приеду в Париж к тебе к условленному сроку. Вот было бы славно-знаменито. Обсуди, обдумай это всерьёз и сейчас же напиши. Ладно?» (см.:
Собираясь в даль (ед. хр. 4, л. 7—10).
Каменский, побывавший в Турции и Персии, возвращается к ориентальным мотивам в лирике, и особенно в имитации восточной лексики. См. стихотворения 1916—1918 гг. «Персия», «Плен изумрудный», «Персидская», «Перс с коврами», «Я – в Индии», а также поэму «Сердце народное – Стенька Разин» (1918).
Гимн 40-летним юношам (ед. хр. 4, л. 11 – 13).
Эта редакция «Гимна 40-летним юношам» печатается впервые. По сравнению с первой публикацией (Леф. 1924. № 1. С. 8—9) изменён порядок некоторых фрагментов стихотворения: отрывок, начинающийся со строк «Мы в 40 лет – бам-бум…» расположен после слов «Мы в 40 лет – ой-ой…». Также текст отличается заумной концовкой, отсутствующей в лефовской публикации. Можно предположить, что это более ранний вариант произведения, а в журнальной публикации такая концовка была исключена. В РГАЛИ есть ещё одна редакция стихотворения (ф. 1497, оп. 1, ед. хр. 6, л. 1—3).
В лекции «Счастье и смысл жизни. Творческие радости. (Вот как надо жить в…)» Каменский говорит: «А пока жив буду весною поющей и птицей, буду до конца взрослым ребёнком, умеющим мудро детским сердцем чуять трепет солнечного дня и сапфировый покой ночи. <…> Будьте весёлыми взрослыми детьми. Скучают или слабые, или дураки. Сильные и мудрые веселятся, веселятся даже когда умирают. Веселятся по-детски просто и наивно, яркоцветно и звонко» (л. 7 – 10). Также см. статью Николая Евреинова о том, что «быть Василием Каменским – это значит быть вечно 18-летним» (см.: Мой журнал Василия Каменского. М., 1922. № 1. С. 9).
В мою грудь (ед. хр. 4, л. 14).
Витальное стихотворение восходит к мифологеме «Революции духа», воспевающей строительство нового мира и творческую волю человека. Ср. с «Поэмой Революции Духа»: «Взметайте, миры, / осуж-
дённые вечностью, / свой искромётный огонь. / Взлетайте, орлы, / взлетайте, орлы, / увлечённые млечностью, / ко мне на ладонь». Также см. коллективную «Газету футуристов» (1918) и «Декрет о заборной литературе – о росписи улиц, о балконах с музыкой, о карнавалах искусств» (1918): «Требуется устроить жизнь / Раз-дольницу. / Солнцевейную – ветрокудрую / Чтобы на песню походила / На Творческую Вольницу / На песню артельную мудрую».
Бейте в сердца (ед. хр. 4, л. 24).
Тематика стихотворения перекликается с лекцией Каменского «Счастье и смысл жизни. Творческие радости. (Вот как надо жить в.)»: «Верьте – всё создано для совершения заветных надежд и всяческих обещаний. Поймите чутко Поэта – от рубиновой чистоты сердца, чующего вас, я хочу видеть вас возродившимися, весёлыми, загорелыми, энергичными, поющими. Ведь жить надо. Жить во что бы то ни стало. Жить и мудро расцветать. Жизнь коротка, как чарка вина, а друзей мало и надо любить огненно творчески. Надо искать друзей, чтобы всем вместе расправить крылья и лететь на великий Пролом. А пока – удивляйтесь больше, удивляйтесь всему на свете существующему чудесно. Звонче славьте вольнотворческие размахи, звучально торжествуйте опьянённые ярко цветностью. Ждите от удивлений нескончаемой молодости» (л. 11). С этой лекцией Каменский объездил множество городов во время турне 1916—1917 гг. (Ялта, Алупка, Новый Симеиз, Пермь, Пятигорск, Железноводск, Ессентуки, Кисловодск, Владикавказ, Тифлис, Баку, Батум, Кутаис, Армавир, Харьков, Курск и т. д.).
Дым корабля (ед. хр. 4, л. 36).
Тема морских путешествий возникает в стихотворениях «На Камском пароходе», «На корабле к Давиду Бурлюку», «На кораблях Цейлона» из сб. «Звучаль веснеянки» (1918), а также «Собираясь в даль». Впечатления от одной из ранних поездок Каменского в Турцию отразились, например, в «железобетонной поэме» «Константинополь», отличающейся яркостью восточного колорита и использованием турецких слов.
Сухум (ед. хр. 17, л. 14—19).
В РГАЛИ есть другая редакция этого стихотворения (ф. 1497, оп. 1, ед. хр. 4, л. 51—58), менее полная по сравнению с публикуемым нами вариантом (в ней отсутствует крупный фрагмент, начиная со строк «В знойном марьяже…» и заканчивая словами «Белопенным прибоем…»).
Поэт посвятил режиссёру «Книгу о Евреинове» (1917), а тот издал в 1922 г. в Москве кн. «Театрализация жизни», в которой говорил об идентичности Каменского в жизни и его произведениях. Также см. статью Евреинове о поэте (Мой журнал Василия Каменского. С. 9). Евреинову Каменский также посвятил стихотворение «Прибой в Сухуме» (1923).
Жонглёр (ед. хр. 4, л. 69-78).
Эта редакция «Жонглёра» публикуется впервые по авторской рукописи. В РГАЛИ есть ещё два варианта стихотворения (ф. 1497, оп. 1, ед. хр. 5, л. 26-30 и 31-34). Из трёх вариаций произведения эта является самой полной.
Впервые было опубликовано в «Лефе» (1923. № 1. С. 47). «Жонглёр» – один из ярких примеров экспериментальных вещей Каменского, основанных на звуковой игре. Эстетическая установка на «самовитое слово» в поэзии, заумь, воспевание безграничной творческой свободы подверглась жёсткой критике РАППа в печати. В первом номере журнала «На посту» за 1923 г. С. Родов резко высказался о «Жонглёре»: «Не лучше ли, чем искать, кого бить в оба бока, осмотреться и двинуть Каменскому в один, да так, чтобы совсем его вышибить» (см.:
В публикуемой нами редакции «Жонглёра» расширены заумные фрагменты. Слова-заклинания Каменского обессмысливаются, ключом к пониманию зауми становится музыкальная природа стихотворения, в котором первостепенны темп и ритм. «Жонглёр» – блестящий образец фоносемантических произведений Каменского.
В. Шаламов писал, что «Жонглёр» «был стихотворением принципиальным потому, что в нём было дано практическое решение возможности создания стихотворения с помощью одного ритма без слов. Без слов с помощью только одной интонации впервые в русской лирике создаются бесспорные стихи. Интонация есть, а слов нет – вот что такое “Жонглёр”. <…> “Жонглёр” был очень большой находкой, принципиальной удачей целого ряда экспериментаторов левого фланга, завершением целого ряда споров о сути «божественного ремесла» (см.:
«…А вот пока один. Белая лента Камы. Падает медленно снег. Думаю непреложно о тебе, как неизбывно каждую ночь вижу тебя в сновидениях. Ты всегда со мной и всегда обвеяна теплом беспредельных радостей. Главное, я никогда не придумываю тебя, не внушаю, нет, – а ты живёшь во мне, как моё сердце, моя душа, мои мысли, и всё во мне расцветающее и талантливое – ты. Я очень давно (а м<ожет> б<ыть> это было всегда, как предвестие) живу тобой одной, любимой. Сказать об этом я мог бы и 8 и 5 лет назад и – особенно – 2 года назад, но ждал твоей взрослости, твоих 16-ти. Подобно Пифагору, величайшему греческому поэту-философу, почти на склоне жизни полюбившему свою ученицу – семнадцатилетнюю Феону, чья ответная весенняя любовь вернула мудрецу юность и (океанское счастье до конца не оставило их) так со мной: ты была ещё девочкой, а я видел в тебе свою Феону. <.> Так идут дни, сны сменяются явью, светлые слова любви гаснут, как подумаешь о том, что в сущности тебе всё равно – ты можешь слышать это всё и можешь не слышать. А я же не любить тебя не могу и не могу удержать свою руку от писем. Мне – поверь, стоит большой борьбы самому с собой, чтобы писать эти строки так ни разу не выразившей острого желанья получать их от меня, кто глубоко ценит и свою любовь и каждое сказанное слово здесь – в этом письме, как и в других. Воистину я беспредельно люблю, люблю тебя. И нестерпимо зову, призываю, стремлюсь. Твоё искреннее вниманье в мою сторону – всё для меня. Ты – солнце в моей груди, ты – навеки любимая. Вася. Всех целую. Привет» (см.:
В бриллиантах невеста (ед. хр. 4, л. 79).
Это одно из нескольких стихотворений, посвящённых электрификации советской России и публикуемых в основном впервые («Взвейте внимание глаз», «Мы вонзаем весну», «Каждый килоуат», «Непрерывностью тока», «Пляска букв э-л-е-к-т-р»).
Взвейте внимание глаз (ед. хр. 4, л. 80—81).
Ведущую роль в преобразовании мира футуристы отводили техническому прогрессу. Благодаря ему мир перестал быть статичным и оказался захвачен скоростью, ритмом, энергией. Принцип динамизма стал отличительной чертой мировосприятия. Под влиянием техники у человека выработалась способность к симультанному восприятию впечатлений. Поиски новых эстетических канонов привели к тому, что современный человек увидел воплощение красоты в последних изобретениях: телефонах, синематографах, автомобилях, аэропланах и т. д. См. также другую редакцию в РГАЛИ (ф. 1497, оп. 1, ед. хр. 13, л. 8 и 8об.).
Мы вонзаем весну (ед. хр. 4, л. 82).
Преодоление пространства при помощи последних достижений техники поэтизируется и в стихотворении Каменского «Теле-фон-№ 2В-128» из сб. «Танго с коровами». При помощи шрифтовых экспериментов, визуализации слова, ритмической ударности автор описывает телефонный разговор, прерывающийся помехами на линии, звуками музыки и шумом автомобилей с улицы, мыслями и ассоциациями говорящего. На эту особенность обращает внимание В. Марков: «Телефонная поэма – очень изощрённое с типографской точки зрения футуристическое произведение. Оно состоит из звукоподражаний (имитация телефонного звонка), цифр (телефонный номер, время встречи, даты, номера домов и автомобилей) и ряда уличных впечатлений» (см.:
Каждый килоуат (ед. хр. 4, л. 83).
В РГАЛИ имеются ещё две рукописи того же стихотворения: одна совпадает с публикуемым текстом (оп. 1, ед. хр. 14, л. 2), другая отличается наличием подзаголовка «Электрофикационное» (оп. 1, ед. хр. 14, л. 3).
Непрерывностью тока (ед. хр. 4, л. 84).
Было издано ранее под названием «Сияй» в кн. Каменского «И это есть» (Тифлис: Заккнига, 1927). Также существует ещё одна редакция в фонде поэта в РГАЛИ (оп. 1, ед. хр. 15, л. 18—18об.). Тексты обеих редакций совпадают, за исключением того, что в другом варианте слово «солнценосцы» написано строчными буквами.
Ср. жизнетворческий лозунг «Сияй» со стихотворением «Бейте в сердца» (см. коммент. к нему выше). Сияние электричества уподобляется солнечному свету, который имеет важное значение для поэтики Каменского. Ср. с «железобетонной поэмой» «Солнце» (1917), о которой писал Ю. Молок: «Она походит на звёздную карту: полумесяц – футуризм, неправильной формы звезда – Василий Каменский, солнце – “лицо Гения”, от которого расходятся лучи и которое по композиционной схеме напоминает его портрет работы Бурлюка. Наконец полная луна, обрамлённая именами его друзей-будетлян: Хлебникова, Бурлюка, Маяковского, а в центре круга совсем простенькая, с некоторой долей деревенской грусти, как всё у Каменского, строчка: “Один ночую – оди-ночествую”» (см.:
Пляска букв э-л-е-к-т-р (ед. хр. 16, л. 16).
В авторской рукописи рядом с текстом есть приписка «Пятница 10 1/2 реж. Данилову» и рисунки букв. В архиве имеется другая редакция (оп. 1, ед. хр. 16, л. 15). Благодаря ей можно предположить, что оно предназначалось для исполнения на сцене. После каждой строфы видны едва различимые ремарки автора, например, «становится рядом с Э», «становится рядом с Л», «становится рядом с Е», «становится рядом с К, напевает», «становится рядом с Т». Очевидно, что буквы должны были быть персонажами пьесы, взаимодействовать друг с другом, образовать в конечном итоге единую цепочку «Э – Л – Е – К – Т – Р». Пометка на полях о времени встречи с режиссёром Даниловым говорит о том, что стихотворение могло быть написано для постановки в театре.
В результате фонетической игры буква обретает собственный звуковой образ, становится самостоятельным героем. Использование ассоциативных рядов служит средством индивидуализации каждой буквы. Подобный приём используется в стихотворении «Ю» из сб. «Девушки босиком», в котором автор рисует портрет звука: «Юночка / Юная / Юно / Юнится / Юнами юность / В июне юня. / Ю – крыловейная лейная. / Ю – розоутрая рая. / Ю – невеста Ста Песен. / Ю жена дня. / Ю и Я». Ср. со словами Каменского из статьи «Что такое буква?»: «Буква – взрыв, Слово – стая взрывов. У каждой Буквы – своя судьба, своя песня, своя жизнь, свой цвет, свой характер, свой путь, свой запах, своё сердце, своё назначение. Буква – это совершенно отдельная планета вселенной (слова – понятия). Буква имеет свой рисунок, – звук, – полёт, – дух, свою твёрдость, своё вращенье» (см.: Мой журнал Василия Каменского. С. 14).
Цувамма. Легенда (ед. хр. 28, л. 1—8).
«Цувамма. Легенда» является неизвестной драматургической редакцией поэмы «Цувамма», трижды опубликованной: сначала в небольшой кн. «Цувамма: Поэма» (1920), затем в «Моём журнале Василия Каменского» (1922) и в альманахе «Библиотека поэтов. № 1» (М.: <Б.и.>, 1922).
Тексты обеих вещей практически полностью совпадают за исключением отдельных разночтений: например, «астральная полярная Цувамма» здесь называется «любимой полярной Цувам-мой», слово «голубель» заменено на «беспредель», строка «Коюн, Чобан Шардамэ» – на «Коюн чобан Чериме», вместо «Чаррамэ» пишется «Чериме». Также иногда различается прописное и строчное написание букв. В рукописи «Цуваммы. Легенды» зачёркнут подзаголовок «Слушайте Поэта в клетке (Театропоэмия)». Такое название носит ещё одна – более ранняя краткая редакция той же драматической поэмы (ф. 1497, оп. 1, ед. хр. 28, л. 9—12). Сохранился и вполне самостоятельный отрывок из поэмы «Цувамма» «Девушки – юноши», воспринимающийся как отдельное стихотворение. Он имеется в РГАЛИ в двух копиях (оп. 1, ед. хр. 3, л. 11 и 12—12об.).
Цувамма – идиллическая «страна Океанской Раздоли», «остров рубинных расцветов» и «солнцетканных поэтов». В драматической поэме Каменский превратил «Поэта-Птицу из страны Цуваммы» в главного персонажа, индивидуализировал его образ, добавил ремарки. Птица говорит на заумном «цувамском» языке. Отдельные фрагменты можно сравнить с более ранними стихотворениями – «Персидская» (1918), в котором автор имитирует восточный язык («Чарн – чаллы – ай», «Саадэт», «Черибан»), «Я – в Индии» (1916, «Ан – нэо – хатсу – мау – ниса») и фонологическими экспериментами в поэме «Сердце Народное – Стенька Разин» (1918). Ср. с песней принцессы Мейран: «Ай хяль бура бен / Сиверим сизэ чок. / Ай Залма – / Ай гурмыш – джаманай». Также см. коммент. к «Вавилону фонетики» о языковой игре Каменского.
Корабль из Цуваммы. Словопластическая феерия (ед. хр. 102, л. 14-35).
Драматическая «феерия» также возникла в результате переработки «Цуваммы» (1920) и впервые публикуется в нашем сборнике. В отличие от предыдущей версии поэмы, это совершенно самостоятельное произведение, текст которого целиком отличается от упомянутой публикации. Сохраняется сама сюжетная завязка, связанная с прибытием гостей из утопической страны Цуваммы, на основе которой вырастает новая драматическая поэма.
«Словопластическая феерия» написана заумью. В отличие от других вариантов, предназначенных для сцены («Цувамма. Легенда», «Слушайте Поэта в клетке»), этот наиболее оригинален в языковых экспериментах. Все персонажи говорят на причудливом «цувамском языке». Корни заумных слов позволяют догадываться об их значении и следить за развитием динамичного сюжета пьесы. Поиски Каменского в области речетворчества, зауми были последовательными. Ср. с одной из лекций о современной поэзии, в которой он провозглашал «самовитое, самоцветное слово»: «Если с одного – правого – берега слышатся только одни песни, то с другого – левого – песни, заглушаемые музыкой. Музыкой в самовитости, в самоценности, в самозначении слов. Здесь каждое слово отвечает за себя. Здесь каждое слово – краска, драгоценный камень, отдельная величина, законченный рисунок. Связность слов здесь не обязательна, ибо аккорды музыки сами говорят за себя» (см.:
Сценичность «Корабля из Цуваммы» достигается введением ряда театральных эффектов: множества персонажей (жонглёры, куклы, акробаты, Атуйя и Гаяро, Человек в чёрном, делегаты, девушки и юноши), развёрнутых ремарок, подробно описывающих действия героев, звукового сопровождения. Всё это позволяет полагать, что драматическая поэма предназначалась для масштабной зрелищной постановки.
1. Почтовая карточка с фотопортретом В. Каменского. Казань, 1914
2. Афиша лекций «Как надо жить в Батуме» и «Вот что такое футуризм» в батумском Железном театре. 29 февраля 1917
3. Афиша лекций «Счастье и смысл жизни», «Вот что такое футуризм» и «Душа женщины» в театре харьковского Коммерческого клуба. 10 марта 1917
4. Книга В. Каменского «Его-Моя биография Великого Футуриста» (М., 1918)
5. Мой журнал Василия Каменского. № 1 (М., 1922)
6. В. Каменский и Н. Евреинов. 1922
7. Рукопись стихотворения «Пляска букв э-л-е-к-т-р». Первая половина 1920-х
8. В. Каменский. Стихотворный фрагмент, использованный в романе и поэмах о Степане Разине. Конец 1910-х – начало 1920-х
См.:
См.:
См.:
См.:
См.:
См.:
См.:
См.:
См.: Однодневная газета Василия Каменского. Сухум. 1920. 16 мар.
См.: Искусство. 1919. <№ 1>. 25 авг.
См.: Однодневная газета Василия Каменского.
См.: Однодневная газета Василия Каменского.
См.:
См.:
См.: Возрождение. М.: Время, 1922. Т. 1. Вып. 1/2. С. 9—46; Т. 2. С. 31—87.
См.: Мой журнал Василия Каменского. М., 1922. № 1. С. 2.
См.: Там же. С. 10.
См.: Мой журнал Василия Каменского. М., 1922. № 1. С. 11.
См.: Там же.
См.:
См.:
См.: