УГОЛОВНЫХ ПРЕСТУПЛЕНИЙ НЕ СУЩЕСТВУЕТ

Принимая во внимание лживое толкование наших устремлений, бездумно распространяемое на публике,

В ответ на бормотание всей нынешней литературной, драматической, философической, экзегетической и даже теологической критики мы заявляем следующее:

1. Мы не имеем ничего общего с литературой,

Хотя прекрасно способны, подобно всем остальным, воспользоваться ею в случае надобности.

2. СЮРРЕАЛИЗМ – не новое или более удобное средство выражения, нижé метафизика поэзии;

Это способ тотального освобождения духа

И ВСЕГО, ЧТО С НИМ СРАВНИМО.

3. Мы полны решимости свершить Революцию.

4. Мы поставили рядом слова СЮРРЕАЛИЗМ и РЕВОЛЮЦИЯ исключительно с тем, чтобы продемонстрировать беспристрастный, безразличный и, более того, совершенно безнадёжный характер этой революции.

5. Мы не претендуем на изменение нравов людей, но намерены доказать уязвимость их убеждений и то, сколь непрочен и изрыт пещерами фундамент, на котором возвели они свои шаткие убежища.

6. Мы адресуем Обществу следующее торжественное предупреждение:

смотрите не оступитесь, за каждый неверный шаг вашего разума спуску от нас вам не будет.

7. Мы будем поджидать вас на каждом повороте мысли Общества.

8. Мы – профессионалы Бунта.

Нет такого средства, которое мы по необходимости не решились бы задействовать.

9. И особое послание – западному миру:

СЮРРЕАЛИЗМ СУЩЕСТВУЕТ.

– Что это ещё за новый -изм нас тут преследует?

– СЮРРЕАЛИЗМ – не поэтическая форма.

Это крик духа, вернувшегося к своим истокам и полного отчаянной решимости растереть в прах свои кандалы —

– и, коли до того дойдёт, не только в переносном смысле.

Г-н ректор,

В тесном подвале, который вы именуете «Мыслью», проблески духа гниют точно прошлогодняя солома.

Довольно словесных игр, синтаксических уловок, жонглирования формами: настало время отыскать великий Закон сердца – закон, который был бы не темницей, а путеводной нитью для Духа, заплутавшего в собственном лабиринте. Такой лабиринт – ядро, в котором сходятся все силы существа, самые чувствительные нервные окончания Духа – существует: он там, куда не дотянуться науке, там, где лучи разума разбиваются об облака. В этом сплетении движущихся и не находящих себе места стен, вдали от всех известных форм мысли и обитает наш Дух, отслеживая свои самые потайные, непроизвольные движения, те, что сродни откровению – нездешнему дуновению, слетевшему с небес.

Но род пророков оборвался. Европа усыхает, медленно мумифицируясь в бандажах своих границ, заводов, судов и университетов. Окаменевший Дух трещит под давлением стягивающих его минеральных страт. Повинны в том ваши заплесневелые системы, ваша логика «дважды два – всегда четыре», и вы сами, запутавшиеся в силках своих силлогизмов. Вы штампуете инженеров, письмоводителей, врачей, коим неведомы истинные тайны тела и космические законы бытия, мнимых учёных – слепых, точно кроты, за порогами своих лабораторий, – и философов, что тщатся заново отстроить Дух. Самый ничтожный акт стихийного творения – это целый мир, таящий в себе больше сложности и откровения, чем любая метафизика.

Полноте, Господа, вы – всего лишь узурпаторы. По какому праву вы считаете себя проводниками интеллекта, высшим авторитетом в области Духа?

Вы ничего не знаете о Духе, вам неведомы самые скрытые – и самые важные – его ответвления: эти отпечатки древних ископаемых, что лежат у истоков нашего существа; те следы, которые нам порой удаётся отыскать в самой сокровенной породе нашего мозга.

Во имя самóй вашей логики мы говорим вам: жизнь воняет, Господа. Взгляните‑ка на ваши лица, посмотрите на ваши творения. Через сито ваших дипломов проходит молодёжь, истощавшая и потерянная. Вы – язва на теле мира, господа, и, может, так для него даже лучше, только пусть он не ставит себя во главе всего человечества.

Господа!

Законы, обычаи наделили вас правом судить о состоянии рассудка. Эту высшую, чудовищную власть вы вершите по собственному разумению. Смех да и только! Легковерные цивилизованные народы, учёные и правители приписывают психиатрии незнамо какую запредельную мудрость. Приговор вашей профессии вынесен загодя. Мы не намерены спорить здесь ни о заслугах вашей науки, ни о сомнительном существовании душевных недугов. Но сколько доблестных попыток приблизиться к тому психическому миру, что окружает многих ваших пленников, придётся на каждую сотню вычурных описаний болезней, напропалую смешивающих материю с духом, на каждую сотню классификаций, среди которых самые неубедительные оказываются единственно пригодными к использованию? Сколько, например, среди вас тех, кто может усмотреть в фантазиях шизофреника, в преследующих его видениях нечто большее, чем бессвязный бред?

Нас ничуть не удивляет, что вы не справляетесь с задачей, которая под силу лишь избранным. Но мы против того, чтобы некоторым людям, невзирая на степень их ограниченности, позволялось под предлогом исследования души подвергать кого‑либо пожизненному заключению.

И заключение – это ещё мягко сказано! Известно – хотя известно об этом не так широко, как должно быть, – что приюты для умалишённых – на самом деле никакие не приюты, а ужасающие тюрьмы, где заключённых используют как бесплатную и удобную рабочую силу, где жестокое обращение – в порядке вещей, а вы смотрите на всё это сквозь пальцы. Психиатрические лечебницы, прикрывающиеся наукой и правосудием, скорее похожи на казармы, карцер или каторгу.

Мы не станем поднимать вопрос о необоснованной изоляции, чтобы вам не пришлось придумывать банальные отговорки. Однако мы утверждаем, что многих из ваших поднадзорных – совершенно сумасшедших по официальной версии – содержат в изоляции без всяких на то оснований. Мы не допустим, чтобы кто‑либо препятствовал естественному развитию психического расстройства, которое так же законно, так же логично, как и любая другая последовательность человеческих мыслей и поступков. Подавление антисоциальных реакций – идея невыполнимая и в принципе неприемлемая. Любое индивидуальное действие антисоциально. Сумасшествие – это прежде всего индивидуальность, павшая жертвой социальной диктатуры; во имя той самой общечеловеческой индивидуальности мы и требуем освободить этих пленников чувств, ведь нет таких законов, чтобы отправить за решётку всех думающих и действующих людей.

И хотя мы не собираемся доказывать безусловную гениальность, свойственную – в той мере, в какой мы способны её оценить, – иным сумасшедшим, мы отстаиваем абсолютную законность их восприятия реальности и всех сопутствующих действий.

Вспомните же об этом завтра, когда во время утреннего обхода вы попытаетесь без слов объясниться с этими людьми, которых вы, признайтесь, превосходите лишь в одном – в силе.

Господин Клодель,

Педерастической нашу деятельность делает лишь смятение, которое она вносит в умы тех, кто в ней не участвует.

Созидание нас никак не заботит. Мы всеми силами желаем, чтобы революции, войны и колониальные восстания изничтожили бы всю ту западную цивилизацию, отстаивать которую вы отправились аж на коварный Восток – мы всячески призываем к такому разрушению как самому приемлемому с точки зрения духа исходу.

Ни уравновешенность, ни великое искусство для нас попросту немыслимы. Идея Красоты давным-давно зачерствела. Из всех былых моральных установок осталась лишь одна, а именно: нельзя быть одновременно послом Франции и поэтом.

Мы хотели бы воспользоваться представившейся возможностью и публично отмежеваться от всего французского, на словах и в делах. Заявляем также, что измена и вообще всё, что так или иначе способно поставить под удар государственную безопасность, на наш взгляд, куда лучше сочетаются с занятиями поэзией, нежели торговля «оптовыми партиями сала» на пользу нации свиней и шавок.

Примечательное невежество в том, что касается свойств и возможностей духа, заставляет подобных вам хамов время от времени обращаться за спасением к католичеству или античной традиции. Для нас спасения нет нигде. Так, Рембо мы считаем человеком, уже не надеявшимся спастись, а его жизнь и творчество – идеальными свидетельствами такой погибели.

Католицизм, греко-римский классицизм, неважно: вы достойны их отвратительных кадильниц. Упивайтесь, будь то ладаном или фимиамом, жирейте себе и дальше, пока не лопнете от восторга и преклонения сограждан. Пишите, молитесь и пускайте слюни; для нас – честь (хотя, скорее, бесчестье) раз и навсегда счесть вас фанфароном и канальей.

Мир – это хитросплетенье конфликтов, которые в глазах любого хоть сколь‑либо осведомлённого человека выходят за рамки просто политических или социальных дебатов. Нашему времени катастрофически недостаёт провидцев. Но те, в ком осталась хоть крупица проницательности, вряд ли могут устоять перед соблазном просчитать, как скажется на человечестве полный переворот сложившегося положения вещей.

И пусть полное освобождение не так близко, как пробуждение национальной гордости давно порабощённых народов, которые, казалось, мечтали лишь вернуть себе утраченную независимость, или как неукротимое разрастание требований рабочих и всего общества, которое взорвёт изнутри те государства, что ещё остались в Европе, – мы верим в его неизбежность. Под градом всё более беспощадных ударов человеку придётся в конце концов изменить своё отношение к действительности.

Прекрасно сознавая природу тех сил, что бередят сейчас мир, мы, прежде чем провести перекличку наших отрядов и взяться за дело, хотели бы провозгласить наше полное отчуждение и даже в каком‑то смысле очищение от идей, лежащих в основе ещё такой близкой нам европейской цивилизации – и, более того, любой цивилизации, основанной на невыносимых принципах необходимости и долга.

Куда больше, чем патриотизм – истерия, подобная многим другим, но превосходящая остальные своей бессодержательностью и смертоносностью, – отвращение у нас вызывает сама идея Родины: поистине, предельно скотский и антифилософский концепт, в который пытаются вдохнуть наш дух[1].

Мы наверняка варвары, поскольку от цивилизации в её определённой форме нас просто тошнит.

Повсюду, где царит западная цивилизация, оборваны все соединявшие людей связи, кроме тех, что вдохновлены расчётом, «расплатой твёрдой валютой». Вот уже более ста лет как человеческое достоинство принижено до статуса меновой стоимости. Закабаление неимущих теми, у кого есть всё, несправедливо и чудовищно само по себе, но когда подобное угнетение выходит за рамки простого жалованья и приобретает, например, форму рабства, которым международная финансовая верхушка отягощает свои народы, то подобное бесправие не искупить никакой резнёй. Мы не приемлем законов Экономии или Обмена, мы отвергаем порабощение Трудом и, если взять ещё шире, объявляем восстание против Истории как таковой. Историей правят законы, сформированные трусостью индивидов, а гуманизм в какой бы то ни было форме нам, безусловно, чужд.

Наш отказ от всякого милостиво дарованного закона и наша надежда на новые силы – пока ещё дремлющие под землёй, но способные перевернуть Историю, нарушить смехотворную череду каждодневных событий, – заставляют нас обратить взоры к Азии[2]. Да, в конечном счёте нам нужна Свобода, но Свобода, созданная по образу наших глубинных духовных устремлений, самых властных и естественных потребностей нашей плоти (на самом деле страх всегда будет уделом других). Современная эпоха отжила своё. Монотонность жестов, поступков и лжи Европы замкнула круг отвращения[3]. Скорее бы уже монголы разбили свои шатры на наших площадях. И не нужно бояться, что насилие, которому мы присягаем этим текстом, застанет нас врасплох или что мы окажемся не на высоте. Однако что бы ни случилось, этого нам мало. Важно понять: наш демарш вдохновлён лишь абсолютной верой в объединяющее нас чувство, а именно – предчувствие бунта, лежащее у истоков всего, что хоть чего‑то стóит.

Ставя превыше возможных расхождений наш революционный пыл и стремление к максимальной эффективности в, увы, пока ещё ограниченной области нашей нынешней деятельности, мы: “Clart锹, “Correspondances”², “Philosophies”³, “La Révolution Surréaliste” – заявляем следующее:

Те идеалы, к которым ещё можно призывать и которые имеют хоть какую‑то силу в этом мире; то, что ценно, что стоит защищать прежде всего и вопреки всему; что грозит любому человеку неминуемой санкцией судьи – и задумайтесь на минутку о том, насколько каждое мгновение вашей жизни зависит от судьи, к которому вы попадаете за малейший проступок, – короче, то, что обрекает мир на провал (например, гений): всё это недавний процесс выставил внезапно в поистине ослепительном свете. Личность ответчика и природа того, в чём его обвиняют, стоят того, чтобы подробнее остановиться на иске г-жи Чаплин (с которым мы смогли ознакомиться на страницах «Гран Гиньоля»). В наших дальнейших утверждениях мы, безусловно, исходим из того, что речь идёт о документе подлинном, и что факты, вменяемые Чарли Чаплину в вину, и его высказывания, изложенные в жалобе, соответствуют истине – хотя сам он и вправе их отрицать. Попробуем разобраться, чтó было решено обратить против такого человека и какие средства брошены на то, чтобы его уничтожить. Эти средства причудливым образом отражают усреднённое представление о морали, распространённое в 1927 году в Соединённых Штатах, – то есть в одном из самых значительных скоплений людей на планете: представление, стремящееся распространиться по миру, подминая под себя все остальные, поскольку Северная Америка – это не только гигантское скопище товаров, под обилием которых она вот-вот задохнётся, но и бескрайний резервуар человеческой глупости, грозящей затопить и нас, окончательно оболванивая абсолютно бесхребетную европейскую публику, неизменно повинующуюся воле того, чья ставка выше.

Чудовищно, что существует служебная тайна для врачей, которая, в конечном счёте, всего лишь прикрывает неуместную стыдливость, однако любое её нарушение оборачивается для хранителей такого секрета беспощадными гонениями, – но подобной тайны нет для замужних женщин. Вместе с тем роль жены – такое же ремесло, как и все остальные, с того момента, как женщина считает себя вправе требовать удовлетворения своих материальных и сексуальных потребностей. У мужчины, которого закон вынуждает жить с одной-единственной женщиной, нет иного выбора, кроме как пытаться привить ей собственные нравы, надеясь на её понимание и снисхождение. Но если она выставляет его на растерзание толпы, то почему закон, наделяющий супругу самыми произвольными правами, не обернётся против неё со всей строгостью, которой заслуживают столь отвратительное злоупотребление доверием и клевета, столь очевидно подпитываемая самым корыстным интересом? Да и потом, как вообще можно отдавать нравственность на откуп закону? Это абсурдно! И говоря об эпизодических терзаниях, упоминаемых добропорядочной и целомудренной г-жой Чаплин, просто смешно считать уродливой, противоестественной, извращённой, вырожденческой и непристойной практику орального секса[4]. (В браке все так поступают, – блестяще парирует Чаплин.) Будь возможной хоть сколь‑либо свободная дискуссия о нравах, тогда нормальным, естественным, здоровым и благопристойным как раз было бы отказать в жалобе супруге, убеждённой, что в таких бесчеловечных условиях ей пришлось отвергать столь распространённое и абсолютно невинное, приемлемое занятие. Как вообще при подобной глупости истице позволено говорить о любви – а именно к ней осмеливается апеллировать это создание, в 16 лет и два месяца сознательно пошедшее под венец с обеспеченным человеком, за каждым шагом которого следит общественное мнение, и родившее ему двух детей, вне всякого сомнения, через ухо, ибо ответчик никогда не имел с ней подобающих супругам брачных сношений, – детей, которых она выставляет на всеобщее обозрение точно грязные вещественные доказательства собственных интимных потребностей? Курсив тут наш, и отталкивающие формулировки, которые он призван выделить, мы позаимствовали у истицы и её адвокатов, основное стремление которых – загнать живого человека в угол при помощи самого омерзительного клише безмозглой бульварной прессы: образа матери, называющей отцом своего законного любовника, и всё это с единственной целью – содрать с этого человека подать, о которой не могло мечтать и самое требовательное Государство: подать, довлеющую прежде всего над его гением, даже стремящуюся его этого гения лишить или уж, в любом случае, опорочить самое ценное воплощение такой гениальности.

В жалобах г-жи Чаплин можно выделить пять главных доводов: 1) эту даму совратили; 2) обольститель заставлял её избавиться от ребёнка; 3) на брак он пошёл лишь по принуждению, под давлением и уже с намерением развестись; 4) с этой целью он, следуя загодя составленному плану, обходился с ней оскорбительно и жестоко; 5) обоснованность этих обвинений доказывается уже самим аморальным характером повседневных высказываний Чарли Чаплина и его весьма абстрактным представлением обо всём, что только есть на свете самого святого.

Преступность совращения установить обычно довольно сложно, поскольку основной составляющей подобного преступления является собственно факт соблазна. Такое злодеяние, на которое согласны обе стороны, а отвечать приходится лишь одной, осложняется ещё и тем, что доказать, какую роль сыграла инициатива и провокация со стороны самой жертвы, решительно невозможно. Но в данном случае чистой душе повезло, и раз уж соблазнитель не собирался играть с ней идеальной свадьбы, в итоге она своей бесхитростностью возобладала над этим дьявольским существом. Можно только поразиться такому упорству и даже упрямству со стороны столь юного и беззащитного создания. Если, конечно, она не решила, что единственная возможность стать женой Чарли Чаплина – это сначала переспать с ним, а потом… ах, нет, не будем о совращении, это целое дело, и какое запутанное, её почти бросили, беременную.

И вот тогда‑то, подталкиваемая к операции, которую сама она называет преступной, несчастная будущая мать в момент бракосочетания отказывается от неё по причинам, к которым стоит присмотреться внимательнее. Она жалуется, что её состояние стало достоянием общественности – и что жених приложил к этому все мыслимые усилия. Очевидное противоречие: кому на руку подобная публичность; кто отказывается от единственной возможности воспрепятствовать тому, что в Калифорнии считается скандальным? Но теперь сила на стороне жертвы, она может повторять во всеуслышание, что её заставляли сделать аборт. Вот что становится решающим аргументом – а не слово преступника, причастного к акту, нарушающему все общественные, законные и моральные установления и уже потому отвратительному, ужасающему и противному инстинктам матери (жалобщицы) и её чувству материнского долга защищать и сохранять, – причём из слов Чарли Чаплина как раз не забыто ни одно. Всё записано, фразы, произносившиеся наедине, обстоятельства, порой даже даты, с того самого дня, когда будущая г-жа Чаплин решила поставить во главу угла свои инстинкты, превратить себя в памятник нормальности: пусть и вне уз законного брака, она продолжила – подчёркивается в иске – любить своего жениха несмотря на его возмутительные предложения, и вот она уже становится шпионом в семейном алькове, ведущим свой жертвенный дневник, дотошно подсчитывая пролитые слезы. Третий упрёк, который она обращает своему мужу, не касается ли он её в первую очередь? Не вступила ли она сама в брак с твёрдым намерением выйти из него – но уже с солидным состоянием и положением в обществе? А четвёртый пункт обвинения – то обращение, которое пришлось сносить г-же Чаплин в браке: если рассмотреть его детально, является ли оно результатом попыток Чарли Чаплина довести её до отчаяния или же, скорее, естественным следствием каждодневного поведения женщины, коллекционирующей оскорбления, вызывающей и смакующей их? Отметим походя зияющую лакуну в её изложении: г-жа Чаплин забывает упомянуть о точной дате, с которой она перестала любить мужа. Но, может статься, она любит его до сих пор.

В подтверждение своих слов и как допустимые доказательства плана, изложенного в тексте жалобы, она приводит высказывания Чарли Чаплина, услышав которые, добропорядочный американский судья не способен воспринять ответчика иначе, как домашнего тирана и Отъявленного Злодея, а не нормального человека. Коварство этого манёвра, его действенность всем очевидны. И вот уже взгляды Шарло, как его называют во Франции, и по самым жгучим вопросам, брошены нам в лицо самым неприглядным образом, каковой неизбежно проливает особый свет на мораль тех фильмов, что так волновали, так почти безраздельно занимали нас в своё время. Это тенденциозное изложение – вполне в духе того неусыпного надзора, которым американская публика окружает своих любимцев и который, как мы видели на примере Фатти Арбакла¹, может в один миг уничтожить человека. Наша добронравная супруга разыграла эту карту – однако её откровения привели к самым непредвиденным последствиям. Безмозглая корова возомнила, что разоблачает мужа – но она лишь доказала нам величие человеческого духа, который, с непревзойдёнными ясностью и точностью провидев самые смертные грехи того общества, на жизнь в котором он был обречён со всем своим гением, сумел дать своей мысли столь совершенное, живое и верное выражение – и юмор, мощь и лиризм (если одним словом) этого выражения внезапно приобретают у нас на глазах невиданную резкость в свете крошечного буржуазного фонарика, которым размахивает у него над головой эта дрянь, из тех, что по всему свету превращаются в хороших матерей, сестёр и супруг – зараз, паразитирующих на всяком мыслимом чувстве и любой возможной любви.

Принимая во внимание, что во время совместного проживания истицы и ответчика последний заявлял ей – и частота подобных заявлений избавляет нас от изложения дополнительных подробностей или новых доказательств верности изложенного, – что не является сторонником самого института брака и не в состоянии мириться с подобающим подобным узам воздержанием, а также убеждён, что женщина может без ущерба для своей чести дарить мужчине детей вне брака; принимая также во внимание то, как он насмехался и издевался над приверженностью истицы ему лично, над её верностью нравственным и общественным условностям, на которых зиждется брак, над принятыми отношениями полов и нормами деторождения, и что он с пренебрежением относился к законам морали и связанным с ними статутам (в этой связи ответчик привёл однажды истице пример пары, прижившей вне брака пятерых детей, добавив: «Вот поистине идеальный вариант сожительства мужчины и женщины») – что ж, всё это раскрывает нам глаза на ключевой элемент пресловутой аморальности Шарло. Отметим, что некоторые самые элементарные истины всё ещё считаются чем‑то чудовищным. Необходимо, чтобы осознание этих истин распространилось как можно шире – осознание совершенно естественное и человеческое, ведь для того чтобы подобную убеждённость разделить, необходимо лишь иметь личное достоинство. Такой точки зрения придерживаются все – то есть все, кроме тараканов или клопов. Интересно, кто вообще возьмётся утверждать, будто брак под угрозой хоть как‑то привяжет мужчину к женщине, даже если последняя родила ему ребёнка? А коли та станет жаловаться на мужа, заходящего без стука к ней в комнату, если будет в ужасе докладывать, как однажды он вернулся домой в подпитии, что он не делит с ней общий стол или не выводит в свет – что ж, на это можно только пожать плечами.

Вместе с тем складывается впечатление, что Чарли Чаплин искренне верил в возможность семейной жизни. Увы, его надежды натолкнулись на стену человеческой глупости. Эта женщина, полагающая (или делающая вид, что полагает), будто смысл её существования – в выпекании карапузов, которые в свою очередь смогут приумножить род человеческий, – во всём видит преступный умысел. «Чего вы хотите? Заново заселить Лос-Анджелес?», – вопрошает он в отчаянии. Действительно, пусть бы рожала себе второго ребёнка, если уж так хочется, но оставила мужа в покое: отцовства он добивался ничуть не больше брака. Но нет, нужно, чтобы он сидел, сюсюкая, в детской, поелику того жаждет Мадам. Увы, он не из таких. Дома он станет бывать всё реже и реже. У Чаплина – своё представление о жизни, и именно оно оказывается тут под ударом, именно его пытаются принизить. Что может удержать его рядом с женщиной, отвергающей всё самое ему дорогое, обвиняющей его в подрыве и извращении (её) моральных побуждений… разложении движущих ею правил пристойности, обесценивании её представлений о нравственности, поскольку он пытался заставить её прочесть книги, где откровенно обсуждается сексуальность, или хотел познакомить с людьми, привносившими в существующие нравы хоть глоток свободы, последовательным противником которой она была? И надо же, какое самодовольство с его стороны: за четыре месяца до их разрыва он предложил пригласить домой юную особу, известную своей склонностью к актам сексуальной извращённости, – убеждая при этом истицу, что они‑де смогут приятно провести время. То была последняя попытка приобщить эту инкубационную машину к естественным проявлениям супружеской любви. Взять хотя бы то же чтение: он прибегал к любым средствам, чтобы втолковать тупице то, до чего она не могла дойти сама. И её ещё удивляют перепады настроения мужчины, жизнь которого она превратила в ад! «Вы дождётесь, я рано или поздно сойду с ума – и просто убью вас»: эта угроза также попала в перечень улик, но чья в том вина? Когда человек настолько ясно осознаёт возможность безумия или убийства – не результат ли это обхождения, обусловливающего сумасшествие, толкающего на расправу? Но все те долгие месяцы, когда женская злоба и угроза общественного осуждения вынуждают его играть невыносимую комедию, даже в клетке он остаётся живым человеком, чьё сердце не перестаёт биться.

«Да, это правда, – признаётся он как‑то, – я влюблён, и меня не заботит огласка: я буду видеться с ней, когда пожелаю, нравится вам это или нет; я не люблю вас, и под одной крышей мы живём лишь потому, что я был вынужден на вас жениться». Вот моральное основание его жизни, вот что он отстаивал каждый день: любовь. На самом деле выходит, что во всей этой истории Шарло выступает исключительно защитником любви – и только. Он не боится сказать жене, что его возлюбленная чудесна, что он хотел бы их познакомить. Эта открытость, честность, всё, что достойно восхищения в мире: теперь всё обращено против него. Но главный довод – это пара рождённых против его воли детей.

Здесь позиция Чаплина также совершенно недвусмысленна. Оба раза он просил жену избавиться от плода. Он говорит ей правду: такое решение существует, другие женщины так поступают – и поступали уже так для меня. Для меня – не из соблюдения приличий или удобства ради, а по любви. Но взывать к любви с г-жой Чаплин бессмысленно. Она и детей‑то родила, исключительно чтобы доказать: «…ответчик никогда не проявлял по‑настоящему нормальных родительских инстинктов, никакой привязанности, – отметим для себя это милое разделение, – к двум несовершеннолетним отпрыскам жалобщицы и ответчика». Ах, эти крошки! Возможно, для него они – абстрактный концепт, связанный с общей кабалой жизни, но мать видит в них лишь повод для нескончаемых требований. Она настаивает на возведении пристройки к семейной резиденции. Шарло отказывается: «Это мой дом, и я не намерен его уродовать». Такой во всех отношениях резонный ответ, счета от молочника, сделанные или пропущенные звонки по телефону, возвращения или отсутствия мужа, тот факт, что он не видится с женой – или, напротив, заходит к ней, но она принимает остолопов, и ему это не по душе, – что сам приглашает людей на ужин, что ходит по гостям с ней или оставляет её дома: всё складывается для г-жи Чаплин в жестокое и бесчеловечное обхождение; мы же видим здесь стремление человека отринуть всё, что не является любовью, представляет собой её дикую, отвратительную карикатуру. Лучше всех книг и трактатов на свете само поведение этого человека становится приговором браку, этой бездумной кодификации любви.

Вспоминается один замечательный фрагмент из «Графа»², когда Шарло на званом вечере вдруг видит проходящую мимо женщину, невыразимо прекрасную, волнительно привлекательную, и, забросив свои интриги, увязывается за ней, следуя из комнаты в комнату, затем на террасу, пока та не исчезает. Следовать любви, неизменно повинуясь ей, – вот что в один голос провозглашают и его жизнь, и все его фильмы: внезапной любви, которая прежде всего и всегда – властный зов. Необходимо бросить всё – например (и как минимум) домашний очаг. Уютный мирок с законно нажитым добром, с хозяйкой дома и ребятишками, за которыми вырисовывается силуэт жандарма, со счётом в банке: от этого он и улепётывает раз за разом, будь то богачом из Лос-Анджелеса или бродягой с городских окраин, от «Банка» до «Золотой лихорадки»³. Всё, что у него есть за душой, – это тот самый заветный доллар, который он без конца теряет и который у нас на глазах вечно вываливается из дырявого кармана на пол кафе в «Эмигранте»⁴, этот доллар, который, возможно, всего лишь видимость, жестянка, гнущаяся под зубом, пыль в глаза, которой никого не обмануть, но которая хотя бы на мгновение позволяет пригласить за свой столик обжигающую красотку – ту самую «чудесную» женщину, идеальные черты которой вам всегда будут дороже целого мира. Творчество Чарли Чаплина таким образом находит в самой его жизни ту мораль, которую оно и выражало с самого начала, но со всеми теми иносказаниями, которых требуют социальные условности. И наконец, если г-жа Чаплин сообщает нам – а она‑то знает, какого рода аргументы нужно привести, – что её супруг, негодный американец, подумывал о выводе своих капиталов из страны, мы скорее вспомним об ужасном зрелище пассажиров третьего класса с их бирками, точно у скота, сбившихся на мостике корабля, несущего Шарло в Америку; грубость представителей власти, циничный досмотр эмигрантов, грязные руки, ощупывающие женщин у входа в страну сухого закона под неизменным взглядом Свободы, освещающей мир. Во всех фильмах Шарло факел этой свободы выхватывает из мрака угрожающие тени полицейских, преследующих бедняков, – полицейских, вырастающих на каждом углу, для которых подозрительно всё: от невзрачного костюма бродяги, его трости (Чаплин в одной замечательной статье называл её своей сутью), этой без конца валящейся из рук трости, шляпы, усиков – и до испуганной улыбки. Но несмотря на редкие хеппи-энды не будем заблуждаться: в следующей ленте нищета вновь будет поджидать этого законченного пессимиста, который мало как кто сегодня сумел вернуть силу расхожей фразе на любом языке: a dog’s life, собачья жизнь.

СОБАЧЬЯ ЖИЗНЬ: в настоящее время это и есть жизнь человека, чей гений не в состоянии спасти его родину, человека, к которому все повернутся спиной, чью жизнь безнаказанно разрушат и кого лишат последнего слова и способа выражения, которого самым возмутительным образом повергают в отчаяние на потребу грязной обывательнице, полной ненависти, и во имя самого вопиющего лицемерия, которое только можно вообразить. Собачья жизнь. Когда на карту поставлен брак, священный союз, для закона гений – ничто. Собственно, для закона гений всегда ничто. Но отметая любопытство толпы, нечистоплотные козни адвокатов и всё это постыдное выставление напоказ личной жизни, которое только само тускнеет в собственном жутком свете, нынешние злоключения Шарло выявляют его истинный удел – удел гения. Лучше всех произведений они метят жизненные роли и ценность жизни. Внезапно становится понятным смысл того таинственного авторитета, которым несравненная сила выражения наделяет вдруг человека. Сразу понимаешь, какое место в мире на самом деле занимает гений. Он полностью захватывает человека, превращая его в понятный всем символ и добычу для рыщущих во мраке скотов. Гений призван указать миру моральную истину, которую вселенская глупость пытается заслонить и уничтожить. А значит спасибо тому, кто на гигантском экране, там, на западе – на горизонте, где одно за другим закатываются солнца, – заставляет ожить тени великих реалий человечества – реалий, быть может, неповторимых, высоко нравственных, тех, что дороже всего на земле. Сама эта земля уходит у вас из‑под ног. Спасибо за все ваши жертвы. Мы преклоняемся перед вами в благодарности и заявляем о готовности беззаветно вам служить.

Мы, сюрреалисты, настаиваем на необходимости отметить пятидесятилетие истерии, величайшего поэтического открытия XIX века, что в особенности актуально сегодня, когда факт раздробленности самого понятия истерии ни у кого, кажется, не вызывает сомнений. Нам бесконечно дороги молодые истерички, идеальный пример которых предлагает нам анамнез восхитительной X. L. (Огюстины), поступившей в Сальпетриер¹ под наблюдение доктора Шарко 21 октября 1875 года в возрасте 15 с половиной лет – а потому нас совершенно не занимают вымученные отрицания реальности органических расстройств, изничтожая которые, медики рассчитывают покончить с истерией как таковой. Подобные попытки вызывают лишь сожаление. Г-н Бабинский², самый блестящий из умов, когда‑либо обращавшихся к данной проблеме, осмеливался утверждать в 1913 году: «Когда искреннее, глубинное переживание сотрясает душу человека, места для истерии не остаётся». И это ещё не самый прискорбный факт. Помнит ли Фрейд, стольким обязанный Шарко, о временах, когда, по дошедшим до нас свидетельствам, интерны Сальпетриер, путая свой профессиональный долг с любовными позывами, с наступлением ночи приглашали больных к себе или разделяли с ними ложе в их палатах? Затем для нужд медицинской профессии, правоту которой здесь поддержать просто нельзя, они терпеливо описывали якобы (sic) патологические страстные позы, которые были им (и остаются нам, чисто по‑человечески) столь ценны. Полвека спустя жива ли ещё школа Нанси³? Помнит ли обо всём этом доктор Люи⁴, если ещё не умер? Куда подевались наблюдения Нери⁵ за землетрясением в Мессине? Где те зуавы, которых «торпедировал» этот Реймон Руссель от науки – Кловис Венсан⁶?

После множества определений истерии, сменявших друг друга вплоть до наших дней – в античности её считали божественной, в Средние века адской, от «луденских одержимых» до флагеллантов церкви Богоматери Слёз (да здравствует г-жа Шантелув!), определений мистических, эротических или попросту лирических, определений социальных и научных, – как легко бросить в ответ: «Истерия – болезнь сложная, принимающая разные формы и определению не поддающаяся» (Бернхейм). Те, кто видел прекрасный фильм «Ведьмы»⁷, наверняка помнят почерпнутые на экране – или в зале – сведения куда живее, нежели те, что они узнали из книг Гиппократа, Платона⁸, у которого матка скачет по организму подобно прыткой козочке, Галена⁹, у которого коза уже успокоилась, и Фернеля¹⁰, в XVI веке вновь пустившего её вскачь – он чувствовал, как у него под рукой матка поднимается к желудку; у них рога этого Зверя росли, росли, пока не превратились в дьявольские. Потом уже улизнул сам дьявол, и его наследие расползлось по позитивистским теориям. Кризис вокруг истерии раздут до таких размеров, что заслоняет саму истерию с её бесподобной аурой, с её четырьмя периодами – от третьего захватывает дух, точно от самых выразительных и невинных живых картин, вплоть до его такого естественного разрешения в нормальной жизни. К 1906 году классический образ истерии становится неузнаваемым: «Истерия – патологическое состояние, проявляющееся в виде расстройств, которые у некоторых пациентов можно с поразительной точностью воспроизвести посредством внушения и которые способны исчезать исключительно под влиянием убеждения (контрсуггестии)» (Бабинский).

Мы видим в этом определении лишь один из преходящих этапов становления истерии. Породившее его диалектическое движение идёт дальше своим чередом. Десять лет спустя истерия пытается избавиться от прискорбной личины питиатизма¹¹ и вернуть себе свои права. Врач удивлён. Он пытается отрицать то, что ему более неподвластно.

Итак, в 1928 году мы предлагаем новое определение истерии:

Истерия – это более или менее непоправимое психическое состояние, характеризуемое разложением связей между субъектом и моральным миром, от которого, по его мнению, он практически зависит, и существующее вне какого‑либо систематического бреда. В основе этого психического состояния лежит потребность во взаимном обольщении, объясняющая чудесные случаи исцеления, поспешно списываемые медиками на внушение (или контрсуггестию). Истерия – не патологическое явление и может со всех точек зрения расцениваться как высшее средство самовыражения.

Целый мир – против целого мира.

Мир бесконечной диалектики и динамической конкретизации – против мира кладбищенской метафизики и статичной, окаменевшей абстракции. Мир освобождения человека и несокрушимости духа – против мира принуждения, унижения, морального и иного оскопления. Мир неудержимого бескорыстия – против мира обладания, покоя и конформизма, жалкого личного счастья, заурядного эгоизма и всех мыслимых компромиссов.

Такое непримиримое противостояние двух плоскостей существования человека вынуждает каждого из нас, невзирая ни на что, без скидок и без пощады, занять нравственную позицию. Речь идёт не просто о факте, а об определяющем факторе.

Этот конфликт – не абстрактное внутреннее противопоставление существования сиюминутного и вневременного, не дилемма или антиномия из разряда чисто теоретических спекуляций: в таком случае он сводился бы к попыткам избежать предметных и жёстких столкновений, оставляя всё без изменений, требуя от человека лишь смирения и принятия пресловутых вечных границ его природы. Мы же не готовы согласиться априори с такими пределами: их ничем не оправданное установление – один из способов подавления тех, кому ещё не дано раз и навсегда испробовать всё, что доступно человеку. И точно так же мы отвергаем возможность смирения человека перед лицом переворота, успешного или провалившегося, его капитуляции, до или после произошедшего. Те, кто на всё это соглашается, просто обманывают сами себя, плутая на окраинах рушащегося мира, или же для них стала окончательно немыслимой любая непокорность, они ослеплены всем тем пессимизмом, что охватывает человека, любой ценой стремящегося жить целостно – или не жить вообще. Мы ни на мгновение не можем разделить это неразрывное единство человека сиюминутного и вечного.

В этом смысле проблема человека и его жизни в обществе состоит для нас не в антитезе человека в общем и социума как такового – подобные абстракции не для нас, – а в противоположении некоего человека, человека современного, и определённого общества, сегодняшнего. Тем самым упомянутый конфликт раскрывается для нас в конкретном столкновении, в точно известных обстоятельствах – и игнорировать это осознание мы не можем. Проблема укореняется в сфере некоторых существенных событий: именно там она выражается в настоящее время самым определённым и решительным образом, именно там она, вне всякого сомнения, разрешается сейчас и будет однажды решена окончательно. Её разрешение неотвратимо ведёт к экстремальному выбору – к изменению самих условий, вызвавших её появление. Если, вместе с тем, при более глубинном анализе этот конфликт может показаться нам неистощимым, объяснение тому следует искать лишь в неохватности и неделимости человека, общего знаменателя Вселенной.

И мы не считаем, что описанное противостояние разворачивается в какой‑то узкой – будь то даже экономической – области, оставляя нетронутыми и непогрешимыми так называемые трансцендентность и независимость духа и мысли по отношению к социуму. Мы не верим в существование неподвижных или изолированных систем, как не приемлем мы и возможность автономного функционирования конкретных способностей человека – хотя и полагаем необходимым методологический детерминизм в специфических областях его деятельности, единственно позволяющий избежать путаницы, ибо смена и смещение центра тяжести и точки опоры были бы безнравственными и непростительными. Где бы и когда бы то ни было, если речь идёт об истинном преображении и подлинном действии человека, для нас он должен отдаваться ему целиком и полностью, поскольку единственный моральный критерий реальных достижений человека – это тотальная трансформация всего комплекса взаимоотношений в мире.

Такое нравственное мерило, которое мы в особенности выделяем для себя и которое продолжаем считать в высшей степени определяющим, не зависит от какого‑то раз и навсегда зафиксированного разграничения добра и зла, но обусловливается процессом диалектического становления и формированием человека, подрывающим в своём развитии заведённый порядок вещей. Исходя из основополагающих, инстинктивных и по определению необоримых потребностей личности, этот моральный принцип стремится – и неотвратимо влечёт нас за собой в этом устремлении, со всё крепнущим осознанием целостности и неделимости окружающей сложной и противоречивой реальности, – к абсолюту предельной (но предел этот неизменно обновляется) идеи свободы. Усвойте раз и навсегда: ответ мы готовы держать лишь перед таким революционным моральным детерминизмом.

Общий смысл различных аспектов, форм и перспектив нашей деятельности, как и единство наших личных характеристик, не вписываются в рамки какой‑либо заранее продуманной и статичной теоретической системы или предопределённой искусственной гармонии, призванной обобщить и примирить всё на свете. Это единое значение, однородность и согласованность наше действие обретает исключительно в своём диалектическом развитии, подчиняющем его революционному процессу морального детерминизма. А потому, задавая в этой декларации нравственную позицию сюрреализма в настоящий момент и в данных обстоятельствах, мы подчёркиваем внешнее отличие и внутреннее единение всех наших действий и манифестаций – рассмотренные по отдельности и статично, они, возможно, не всегда раскрываются в своей истинной и целостной логической прогрессии. Сюрреализм представляет собой активное и деятельное сопоставление, очевидную координацию некоторых методов и учений, нарушающих сложившееся представление о мире, а также личных примеров отрицания существующего мироустройства и частного стремления к тотальному и бесповоротному самовыражению. Такое согласование не имеет ничего общего с требованием подгонки характеристик или с поиском формулы, разжёванной для всех и каждого: речь идёт о драматическом опосредовании и, в этом диалектическом «взаимопроникновении» противоположностей (Durchdringung der Gegensätze¹), в подобной дедукции всех возможных последствий, – об изведении, безапелляционном и окончательном уничтожении огнём всего того, что не встраивается в механизм конкретного и вселенского становления.

Мы неотрывно прикованы к несгибаемым рычагам этого механизма (возможно, те рычаги – мы сами или даже все люди на планете), затянуты в грозную и своенравную моральную машинерию становления, с каждым мгновением всё яснее осознающую свой динамический момент, – и каждой клеточкой нашей плоти обязаны неустанно отвечать на её таинственные и судьбоносные указания, которые не прощают и не отпускают.

Все потенциальные формы нашего самовыражения, наших наваждений из этого и других миров, низвергающиеся в стальную пасть диалектики: от неукротимой пульсации бунта до неотвратной тяги к таинственно мерцающему слепому пятну ментальной сетчатки, где, растворяясь во вневременном, в конечном итоге сотрутся (и где уже исчезают сейчас) все противоречия, – являют собой лишь разные воплощения этой потребности ответить.

Скрежет зубовный, отвращение и длинные белые перчатки. Испытывать тошноту и отрицать – человечество, трагически обманутое, стреноженное падшей, предлагающей себя на каждом углу мыслью и ангельским лицемерием формул-шор («царство моё не от мира сего», её одной достаточно, чтобы заклеймить гнусность приторговывающих духом), тянет за собой карнавальную повозку-катафалк, а вокруг неё ливрейные марионетки и учёные таксы припрыгивают под звуки баюкающей музыки, призванной оглушить и отупить нас, чтобы мы не разглядели в этом натужно триумфальном пёстром кортеже похороны эпохи, давно умершей и мумифицированной, отлакированной зияющей пустотой человеческих жизней – но всё время держать перед глазами постоянство чуда и полноту самореализации. Числить своими предтечами маркиза де Сада, Гегеля и Лотреамона, не забывая про Вапу, Вайферта и Вельмар-Янковича². Пребывать в постоянной одержимости логикой свободы, исступления и бесконечности, но помнить: «курить запрещено», «наружу не высовываться», «стойте справа», «не входить». Отстаивать демонстративный скандал, провокацию, разложение нравов и требовать от каждого слова и каждого поступка самой базовой и неуклонной серьёзности и честности. Отлупить Р. Драинаца³ и бодрствовать в самом сердце сна, жить реальностью грёзы. Отринуть всю эту мерзкую и прекрасную изящную словесность и писать стихи. Не находить в себе сил вырваться из неподражаемой тьмы Тотальной Проблемы и юмора, этого юмора, выкованного на наковальне пессимизма. Жить непоправимым отчаянием и горькой надеждой на социальную предопределённость. Всё это. Всё это. И остальное тоже.

Человеку давно пора присвоить себе права, а не просить о них. На пути к конкретизации личности – идеальному синтезу нашей тотальной неуступчивости – становится понятно: сталкиваясь со всем, что может помешать или воспрепятствовать этому становлению, наш бунт должен неизбежно стать неотложным, яростным и разрушительным действием. Сколь бы абсолютной и недостижимой ни казалась эта ограниченная цель – а раскрывается она лишь на пути к ней, неизменно обновляясь в самом этом продвижении, – столь же неотвратимо наше стремление к ней приобретает всё более ясный, точный и накалённый характер нутряного протеста против того, что систематически отвращает человека от его глубинной, грозной и подлинной моральной сути. И всё это в конечном итоге ставит нас перед необходимостью полного переустройства мира, участие в котором мы считаем сегодня нашим единственным призванием. На этом пути, ведущем человечество либо к кристаллизации его предназначения, либо к погибели, мы готовы повиноваться тем единственно действенным указаниям, что диктуются заданными и материальными условиями такого переворота и исключают всякую случайность, моральную неустойчивость и подмену интеллектуальных приоритетов.

Исходя из самых базовых требований личности, вдохновляясь бешеным и беспощадным дуновением свободы и инстинктов человека, лежащим у истоков всякого бунта, мы понимаем, вместе с тем, что всякое абстрактное – то есть индивидуальное – решение сегодня просто немыслимо, поскольку для нас истинный бунт никогда не останавливается на уровне своего сиюминутного выражения, где он неизбежно вырождается в безобидный, не угрожающий никому и ничему рефлекс. Подчиняясь своей внутренней диалектике, бунт должен, углубляясь в свою природу, отыскать свои корни и своё конкретное, точечное выражение, каковое состоит не только в отрицании всего сложившегося в мире комплекса отношений, но и в уничтожении самих условий, его в действительности спровоцировавших, и в его непосредственных причинах, не обязательно заметных. Такое углубление заставит его вписаться в сеть предельно масштабных отрицаний – куда более действенную, – и работать в плоскости диалектического материализма над созданием системы преобразования реальных условий существования – системы, перед которой не устоит ничто. Мы тоже верим, что «философы лишь различным способом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его»⁴.

Полностью осознавая положение человека в мире и то, сколь сложное переплетение отношений из этого вытекает, – а также какие решающие детерминанты обусловливают само это осознание, – мы убеждены, что есть лишь одна пограничная диалектическая точка зрения и единственная моральная деятельность – та, что отвечает детерминизму становления, – и потому готовы довести решение каждой проблемы до конца, а каждое действие – до его финальных возможных следствий. Мы знаем, что бунт есть выражение и сознание, причина и следствие описанного нами конфликта, в котором мы обречены участвовать, и понимаем, таким образом, что иного выбора у нас нет, и если мы не добьёмся в этом конкретных и бесповоротных результатов, оправдания нам не будет.

Накануне 1 мая 1931 года и в преддверии открытия Колониальной выставки французская полиция похищает Тао, студента из Индокитая. Кьяп¹ заманивает его при помощи подмётных писем и сфабрикованных документов. По истечении времени, необходимого, чтобы подавить какое бы то ни было смятение, становится ясно, что этот арест, представленный как мера превентивная, был лишь началом общей кампании репрессий в Индокитае[5]. В чём же преступление Тао? Он состоял в Коммунистической партии, которая действует во Франции на совершенно законном основании, и однажды позволил себе выйти к Елисейскому дворцу на демонстрацию протеста против казни сорока аннамитов².

Возмущение, которое вызвал во всем мире смертельный приговор Сакко и Ванцетти, ни к чему не привело. Нет у нас никаких гарантий и того, что Тао, отданный на произвол военного трибунала и судилища мандаринов, ещё жив. Лучшей прелюдии к венсенской выставке в 1931 году придумать сложно.

Идея колониального разбоя (слово яркое, но, увы, недостаточно сильное) зародилась в XIX веке, но как и многие другие, пока не получила широкого распространения. Мы воспользовались деньгами, которых у нас оказалось в избытке, чтобы послать в Африку и Азию корабли, лопаты и мотыги, благодаря чему там стало возможно заработать себе на жизнь, и это жалованье мы теперь охотно представляем как подарок туземцам. Чего же более естественного, говорим мы, если труд этих миллионов новых рабов в свою очередь одарил нас золотыми горами, осевшими в подвалах Банка Франции? Но то, что столь чудовищный обмен основан на принудительной (да пусть бы даже и свободной) работе, что люди, чьи нравы мы пытаемся узнать при помощи редко когда бескорыстных свидетельств и которых позволительно считать менее развращёнными, чем мы сами (и это ещё мягко сказано) – а скорее так и знающими больше нашего об истинном предназначении рода человеческого, познания, любви и счастья, – люди, от которых нас отличает лишь статус белых (мы называем их цветными, тогда как сами мы поразительно бесцветны), в 1914 году под стальной пятой европейской металлургии надрывали животы во имя едва заметного надгробного памятника на братской могиле (и это, если не изменяет память, было идеей Франции, отвечало расчётам Франции) – так вот, всё это позволяет нам по‑своему отметить торжественное открытие Колониальной выставки, заклеймив всех ревнителей подобного промысла как низменных стервятников. Но что такое лишняя пляска смерти для всяких там Лиотэ³, Дюменилей⁴, Думеров⁵, заправляющих делами в сегодняшней Франции с её задранными в канкане крахмальными юбками?! Так, несколько дней назад на парижской улице нам довелось видеть новёхонький – ещё не разорванный – плакат, где ответственным за резню в Индокитае называли Жака Дорио⁶.

Догма неприкосновенности национальной территории, к которой апеллируют для придания этим убийствам морального оправдания, основывается на игре слов, которая не позволяет забыть о том, что в колониях – территориях заморских – не проходит и недели без очередной расправы. Присутствие на торжественной трибуне в ходе открытия Колониальной выставки президента Республики, императора Аннама, архиепископа Парижского и многочисленных чинуш и солдафонов, тогда как напротив возвышались павильоны миссионеров, а также «Ситроена» и «Рено», ясно продемонстрировало соучастие буржуазии как класса в зарождении новой и в особенности нетерпимой идеи: «Великой Франции». Именно для её увековечения и были возведены павильоны экспозиции в Венсенском лесу. Нужно привить гражданам метрополии сознание собственников, которое поможет им без содрогания слышать эхо отдалённых залпов – а радующие глаз ландшафты Франции, уже заметно облагороженные в довоенные годы песенкой о бамбуковой хижине⁷, сейчас необходимо обогатить перспективой минаретов и пагод.

Кстати, не будем забывать и о великолепной афише, призывавшей записываться в колониальную армию: сладкая жизнь, негритянки с большими титьками, сержант в ладно скроенном холщовом мундире красуется в коляске, которую тянет местный рикша, – вот они, приключения, карьерный рост.

Собственно, во имя рекламы тут не останавливаются ни перед чем: туземный вождь лично встанет зазывалой у входа в эти картонные дворцы. Ярмарка ведь международная, и вот уже колониальная эпопея – дело всей Европы, как утверждалось в инаугурационной речи – становится делом само собой разумеющимся.

И пусть не обижаются потерявшая всякий стыд Социалистическая партия или умильно-иезуитская Лига защиты прав человека, но требование различать хорошие и плохие способы колонизации – это уже чересчур. Пионеры национальной обороны под знамёнами капитализма, с омерзительным Бонкуром⁸ во главе, могут гордиться венсенским Луна-парком. Те же, кто отказывается когда бы то ни было встать на защиту буржуазных отечеств, сумеют противопоставить их пристрастию к пирушкам и к эксплуатации позицию Ленина, который ещё в начале века первым признал в колонизированных народах союзников мирового пролетариата.

В ответ на речи и казни требуйте немедленного вывода из колоний всех поселенцев и суда над генералами и чиновниками, ответственными за зверства в Аннаме, Ливане, Марокко и Центральной Африке.

Начиная с 10 мая 1931 года в Мадриде, Кордобе, Севилье, Бильбао, Аликанте, Малаге, Гранаде, Валенсии, Альхесирасе, Сан-Роке, Ла-Линии, Кадисе, Аркос‑де-ла-Фронтере, Уэльве, Бадахосе, Хересе, Альмерии, Мурсии, Хихоне, Теруэле, Сантандере, Ла-Корунье, Санта-Фе и проч. разъярённые толпы поджигали церкви, монастыри и религиозные университеты, уничтожали хранившиеся в этих зданиях статуи и картины, громили редакции католических газет, преследовали, улюлюкая, священников, монахов и святых сестёр, которые спешно бежали за границу. Уже сгоревшими ста пятью зданиями этот огненный суд вряд ли ограничится. Противопоставив всем тем кострам, что раздувало некогда испанское духовенство, яркий материалистический свет сожжённых церквей, массы сумеют найти в церковных сокровищницах достаточно золота, необходимого им для вооружения, борьбы и превращения буржуазной Революции в пролетарскую. Так, например, публичная подписка на 25 миллионов песет, открытая для восстановления церкви Богородицы дель Пилар в Сарагосе, уже наполовину собрана: куда лучше направить эти средства на нужды революции и снести базилику, где на протяжении веков статуя Девы Марии использовалась для эксплуатации миллионов людей! Ещё стоящая церковь, готовый отслужить молебен священник – всё это угрожает будущему Революции.

Изничтожить религию всеми доступными способами; стереть с лица земли последние развалины этих монументов мраку, где человечество простиралось ниц; истребить те символы, что под предлогом художественной ценности пытаются спасти от волны народного гнева; разогнать поповское отродье, безжалостно травя святош вплоть до их самых укромных логовищ: вот чего, напрямую восприняв задачи революционера, попытались своими силами добиться толпы жителей Мадрида, Севильи, Аликанте и т. д. Применительно к религии, богу-пугалу, к паразитам молитвы и проповедникам безропотности речь может идти только о насилии: всё остальное – сродни сговору с жалким вшивьём христианства, которое нужно изводить без остатка.

То, что на протяжении столетий служило надеждой и опорой их Католическим Величествам, сегодня стало добычей величественного пламени, которое, надеемся, доберётся до всех соборов и храмов Испании и остального мира. Так, в СССР, где на воздух взлетели уже сотни церквей, культовые сооружения отдаются под рабочие клубы, склады картофеля, атеистические музеи. Революционные массы Испании безотлагательно взялись и за саму касту священников, которые наряду с полицией и армией повсюду выступают заступниками капитализма. Но если первой заботой Буржуазной республики стало провозглашение католицизма государственной религией, затем она немедленно перешла к подавлению тех, кто решился повергнуть в прах все священные здания. Папский нунций при правительстве Алькала Саморы своим решением напрямую подчинил кабинет республиканцев и социалистов приказам Святого престола. Наспех проведённый суд уже поставил перед расстрельным взводом коммунистов, повинных в иконоборчестве. Трясущиеся буржуа не станут сгонять клир с его земель, ведь раздел имущества церквей может лишь послужить сигналом к началу перераспределения и нажитого мирянами. Священники нужны буржуазии для сохранения частной собственности и закабаления наёмных рабочих хозяевами. Отделить церковь от государства они просто не способны. Обеспечить такое разделение может лишь проводимый массами террор: вооружённый и организованный пролетариат свершит свой суд над банкирами и промышленниками, цепляющимися за чёрные юбки священников. Антирелигиозный фронт – решающее поле боя на нынешнем этапе испанской Революции.

Во Франции поддержке испанской Революции послужит усиление борьбы с религией. Французские атеисты: вы не должны допустить, чтобы конгрегации, бежавшие из революционной Испании, смогли обосноваться на территории нашей страны во имя абсолютно иллюзорного права на убежище и в нарушение провозглашённого в 1905 году разделения Церкви и Государства. Довольно уже возмутительных манифестаций, которыми отметили в Париже прибытие короля Альфонсо. Мятежом, достойным тех восхитительных снопов искр, что озарили небо над Пиренеями, вы добьётесь изгнания святош обратно к границе, где вскоре их уже будут поджидать суды общественного спасения. Вместе с исповедниками требуйте возвращения на родину и бандитов голубой крови, которых должны судить их вчерашние подданные, всегдашние жертвы. Сделайте ваши требования солидарности со взявшимися за оружие испанскими рабочими и крестьянами частью борьбы по захвату власти во Франции пролетариатом, единственно способным стереть Бога с лица земли.

Вот уже почти сто лет как западная капиталистическая буржуазия держит доходную лавочку под вывеской «свобода», и, кажется, без остатка пустила самые очевидные из своих духовных ресурсов на отмывание этой завлекательной вывески от разного рода интеллектуальной и моральной грязи, каковой её не устают забрасывать. Слово «свобода» ещё красуется всеми своими смехотворными буквами на европейских заводах, казармах, биржах, светских салонах, публичных домах и полях боя. Самые последние идеологические новообразования, даже фашизм, легко растворяются в поле демократической мысли. С закрытыми глазами их действительно не различить.

У буржуазной «свободы» ещё достаточно очарования, чтобы привлечь отдельные умы, и далеко не самые наивные.

Но дряхлость окаменевших идеологий обнажают не обязательно самые громкие события. Здание, выдержавшее артиллерийские залпы вселенской войны, внезапно рассыпается в прах при малейшем сотрясении – от едва отдающихся по земле шагов преследуемого человека.

То же можно сказать о буржуазной свободе и, например, о разразившемся во Франции деле Арагона.

Луи Арагон опубликовал стихотворение под названием «Красный фронт» – мы, впрочем, могли ознакомиться с ним и раньше. На поэта заведено уголовное дело, и ему грозят пять лет тюрьмы.

Вряд ли здесь уместно начинать дебаты о поэзии, о месте, которое ей подобает отводить в области духа, о достоинствах, которые мы вправе за ней признавать, или об ожиданиях, которые она в состоянии оправдать.

Скажем лишь, что некоторым из нас (и это будет наверняка одним из немногих достижений нынешнего странного времени) удалось вернуть стихам их неотъемлемое качество – способность растормошить людей: неотложность содержащегося в них клича на манер вызова и оскорбления обычно влечёт за собой более или менее соразмерную реакцию – прямой ответ, также по сути своей оправданный, всех личных и общественных сил, с неистовой силой или исподволь поставленных под сомнение и реагирующих доступными им способами.

Взрывная сила не всегда кроется там, где её ждёшь, но буржуазия не без основания видит в некоторых поэтических текстах совершенно реальную для себя угрозу.

Хорошо известно, вместе с тем, как она издавна пыталась этой угрозе с неустанной изобретательностью противостоять. Достаточно было приправить более или менее убедительной доктриной (метафизикой или мистикой Искусства, Красоты и пр.) устоявшиеся духовные предпочтения читателя, не отходя при этом от обыкновенно подпитывающей такие привычки риторики, способной по желанию менять свой окрас.

Всякое стихотворение таким образом автоматически загонялось в обособленную и чрезвычайно закрытую резервацию эстетического созерцания.

Стоит признать, что данный метод нейтрализации порой оказывался вполне успешным. Его жертвами становились и самые великие: Лотреамон, Рембо. Достаточно раскрыть газеты: всем ещё памятна реплика “Comoedia” во время дела Бунюэля: «…фильм с выкрутасами»¹, и вот сейчас “Le Populaire”, применительно к делу Арагона: «Не воспринимайте всерьёз все эти поэтические рулады».

Обращение к «художественным или общечеловеческим качествам» до сих пор в ходу, так что некоторые из нас сочли себя обязанными подкрепить таким образом кампанию протеста, поднимая общественное мнение против «толкования поэтического текста сквозь призму Уголовного кодекса». Разумеется, подобная тактика оказывается выигрышной лишь местами, и преувеличивать её опасность было бы ошибкой. Действительно, кто осмелится поставить под сомнение глубинные устремления Бретона и его друзей, их дальновидность или готовность пожертвовать свободой и даже жизнью во имя дела, которое они столько лет отстаивают?

Буржуазия, вместе с тем, осознала несовершенство своей начальной боевой стратегии. Рассчитывать на то, что вновь сработают определённые ментальные рефлексы, которые до сих пор играли ей на руку, она больше не может.

Поэзия начинает раскрывать свой истинный потенциал. Слова отступают одно за другим. Стихотворение становится частью общественной жизни, вынуждая поборников установленного порядка обрушивать на поэта все те репрессии, которые до сих пор отводились лишь пытавшимся этот порядок напрямую подорвать.

Но буржуазия тем самым разоблачает выхолощенный характер той идеологии свободы, которую до сих пор тщательно культивировала. Эту свободу она предоставляла поэту, покуда могла рассчитывать на неведение читателя. Прозрение последнего автоматически влечёт за собой вмешательство полиции и судей.

Дело Арагона лишь вывело на поверхность процесс, который уже шёл каждодневно, в разной степени и почти повсеместно.

Напрашивающиеся выводы не может игнорировать ни один хоть сколь‑либо честный человек.

Капиталистическая буржуазия своими силами и самым очевидным образом обнажает лицемерную тщетность своих основных интеллектуальных и нравственных ценностей и в особенности окончательно отправляет в небытие тот призрак свободы, которому она так поклонялась.

Бессмысленно протестовать или апеллировать к принципам, камня на камне от которых не оставляют уже сами обсуждающиеся тут факты.

Тем, кто не готов смириться с подобной очевидностью, остаётся лишь поставить свою жажду бунта на службу политическим силам, способным разрушить господство класса, порождающего и множащего столь возмутительные и жалкие проступки.

Подписавшие этот текст полагают, что какая‑либо иная позиция и другой образ действий в настоящее время просто недопустимы.

Это просто предупреждение. Наша цель – полная ангажированность. Мы убеждены, что, помимо нас, не перевелись ещё молодые люди, готовые подписаться под этими строчками и не намеренные сживаться с окружающим бесчестьем – насколько оно вообще совместимо с жизнью. Нам, напротив, невыносимы все те, кто своими улыбками, своей работой, своей уравновешенностью и правильностью, своими словами, произнесёнными или написанными, своими поступками и всем своим существом пытается сделать вид, что так может продолжаться и дальше. Мы восстаём против всех тех, кто не задыхается в этом капиталистическом, христианском, буржуазном мире, к которому мы против нашей воли принадлежим. Коммунистическая партия (III Интернационал) разыгрывает сейчас по всему миру решающую карту «Духа» (в гегелевском смысле слова). Её поражение, если представить себе такую немыслимую гипотезу, стало бы для нас последней каплей. Мы же беззаветно верим в её триумф, поскольку следуем духу и букве диалектического материализма Маркса, ограждённого от всякой тенденциозной интерпретации и с блеском проверенного на практике Лениным. На этом поле мы намерены неукоснительно подчиняться дисциплине, которой требуют подобные убеждения. В области же фигуральных способов выражения человека мы так же безоговорочно принимаем сюрреализм, с которым сейчас, в 1932 году, связываем перспективы нашего становления. Мы обращаем читателей к обоим «Манифестам» Андре Бретона, ко всему творчеству Арагона, Андре Бретона, Рене Кревеля, Сальвадора Дали, Поля Элюара, Бенжамена Пере, Тристана Тцара – надо сказать, одной из самых постыдных черт нашего времени является то, что их работы не известны повсюду, где читают по‑французски. И мы ищем у Сада, Гегеля, Лотреамона, Рембо и ещё многих других всё то, что сюрреализм научил нас в них находить. Что же до Фрейда, нам не терпится испробовать в деле запущенную им гигантскую машину по разложению буржуазной семьи. Мы сломя голову устремляемся к полной искренности. Мы хотим полной ясности в наших грёзах и прислушиваемся к их голосам, а грёзы, в свою очередь, привносят ясность в нашу жизнь, которую нам ещё долго собираются навязывать. Из всех смрадных буржуазных условностей особенное отвращение мы питаем к лицемерию из гуманности, этой зловонной эманации христианской гнили. Мы ненавидим жалость и ни в грош не ставим сантименты. Мы ждём, чтобы на сталактиты и сталагмиты человеческой психики был бы пролит свет, подобный тому, что озаряет великолепные, подобные судороге пластические работы Сальвадора Дали, в которых птицы любви – которые могут оказаться чернильницами, башмаками или горбушками хлеба, – кажется, вот-вот оставят свои гнёзда, свитые из растоптанных условностей.

Этот скромный альманах – инструмент временный; если он сломается, мы сумеем найти другие орудия. Мы с безразличием воспринимаем условия времени и места, которые, определив нас в 1932 году как франкоязычных антильцев, тем самым очертили – но далеко не ограничили – наше первичное поле деятельности. Представляемый здесь дебютный сборник текстов посвящён прежде всего антильской проблеме, какой она нам видится. (Следующие, не оставляя этот вопрос без внимания, затронут и многие другие.) И если в силу своего содержания он адресован в первую очередь молодым французам-антильцам, объясняется это тем, что, как нам кажется, давно пора сконцентрировать основное внимание на людях, чью способность к бунту мы готовы оценить в полной мере; к чернокожей молодёжи обращён он потому, что, по нашему мнению, она в особенности страдает при капитализме (за пределами Африки достаточно вспомнить о Скоттсборо¹) и заключает в себе – поскольку её этническая идентичность задана реальными обстоятельствами – в целом больший потенциал бунта и радости. Поскольку международный капитализм лишил чернокожий пролетариат элементарных возможностей понять нас, мы обращаемся к детям негритянской буржуазии, к ещё не убитым / рассованным по местам / пропащим / вещающим с кафедры / вышедшим в люди / удостоенным наград / продавшимся / пристроившимся / коптящим небо / заливающимся краской / прожжённым оппортунистам – мы говорим с теми, кто ещё хоть с какой‑то долей правдоподобия может утверждать, что вдохновлён жизнью.

Стремясь к максимально возможной объективности, мы исключаем саму возможность частной жизни. На этом пути мы не знаем преград, и даже возлагая большие надежды на психоаналитические исследования, не принижаем ценности для приобщённых к теориям психоанализа обычной психологической исповеди, которая способна раскрыть очень многое, стоит лишь убрать мешающие тому приличия. Для нас неприемлем стыд перед тем, что мы чувствуем. Взять Пользу: приличия составляют становой хребет буржуазной «Реальности», которую мы намерены разобрать по костям. В области интеллектуального исследования мы противопоставляем ей искренность, благодаря которой человек способен разглядеть, например, в своей любви двойственность, а она уже, в свою очередь, снимает кажущееся противоречие: если подчиняться диктату логики, мы обязаны испытывать к объекту наших чувств или любовь, или ненависть. Но противоречие нужно только для Пользы – в любви его не существует, как нет его и в грёзе.

Мы, выходцы из цветной французской буржуазии – одного из самых печальных явлений на свете, – раз и навсегда заявляем в лицо трупам, переполняющим наши администрации, правительство, парламент, промышленность, торговлю и считающим нас предателями буржуазного класса: мы намерены как можно дальше идти по пути такого предательства. Мы плюём на всё, что вы любите и почитаете, на то, что питает вас и доставляет вам радость.

И мы готовы приветствовать в наших рядах всех, кто стоит на тех же позициях, кем бы они ни были[7].

На протяжении веков солдаты, священники и бюрократы империализма в исступлении мародёрства, произвола и убийств, поставленных на промышленную основу, безнаказанно жирели и наживались на цветных расах. Теперь настал черед демагогов с их фальшивым либерализмом.

Но сегодняшний пролетариат, в метрополии и в колониях, уже не одурачить цветистыми фразами: он ясно различает конечную цель, каковой остаётся всегдашняя эксплуатация масс во имя наживы кучки поработителей. Теперь же эти поработители, понимая, что дни их сочтены, и видя в мировом кризисе провозвестник краха всей своей системы, отступают на запасной плацдарм – евангелие милосердия, на самом же деле более чем когда‑либо полагаясь на привычные методы кровопролития для насаждения своей тирании.

Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы прочесть меж строк новостей, в печати или на экране: бригады смерти, линчевание негров в Америке, белая напасть, опустошающая города и деревни как в парламентских монархиях, так и в буржуазных республиках.

Война, надёжный рецепт истребления колоний, получает новый импульс во имя «умиротворения». Франция может гордиться тем, что запустила в оборот этот Богом посланный эвфемизм, одновременно в корчах пацифизма отправив своих верных и испытанных головорезов с наказом грабить все те далёкие и беззащитные народы, от которых междоусобная капиталистическая бойня до поры до времени отвлекала её внимание.

Самая возмутительная из таких войн – против племенных народов Рифа в 1925 году¹ – побудила ряд интеллектуалов, не чурающихся милитаристских авантюр, встать заодно с палачами ура-патриотизма и капитала.

В ответ на призыв Коммунистической партии мы выразили протест против войны в Марокко, опубликовав манифест «Революция: сейчас и всегда!».

Во Франции, уродливо раздувшейся благодаря расчленению Европы, перемалыванию Африки, загрязнению Океании и разорению целых регионов Азии, мы, сюрреалисты, выступили за превращение империалистской войны, в её хронической и колониальной форме, в войну гражданскую. Мы тем самым поставили все наши силы на службу революции – на службу пролетариату и его борьбе, – чётко определив нашу позицию относительно положения колоний и расового вопроса в целом.

Прошли времена, когда представители этого слезливого капитализма могли прикрыться абстракциями, неизменно – даже в полностью светском контексте – вдохновлёнными постыдными идеями христианства и опиравшимися на самые неприкрыто корыстные методы для истязания тех, кто ещё не заражён отталкивающими моральными и религиозными постулатами, которыми люди якобы руководствуются для эксплуатирования себе подобных.

После истребления целых народов огнём и мечом настало время согнать вместе уцелевших и приручить их, установив такой культ подневольного труда, что основываться он мог только на понятиях первородного греха и искупления.

Духовенство и профессиональные филантропы всегда были пособниками армии в такой кровавой эксплуатации. Колониальная машинерия, выжимающая природные ресурсы до последнего гроша, знай молотит себе в радостном ритме гильотины. Белый человек проповедует, врачует, прививает и убивает, получая (от самого себя) отпущение грехов. Своими псалмами и речами, своими гарантиями свободы, равенства и братства он пытается заглушить треск пулемётов. И не надо возражать, что такие периоды тотального разграбления суть лишь необходимая фаза, что они, если руководствоваться испытанной формулой, прокладывают путь «к эре процветания, основанной на тесном и вдумчивом сотрудничестве туземцев с метрополией»! Не надо пытаться смягчить массовый произвол и санкционированную судами бойню в новых колониях призывами вспомнить о том, что творилось там раньше, и напоминаниями того, как давно наслаждаются они миром и благосостоянием. И не надо, раздувая щеки, вопить повсюду об Антильских островах и о «счастливом развитии ситуации», позволившем Франции включить их (практически) в свой состав.

На Антильском архипелаге, как и по всей Америке, «счастье» началось с тотального истребления туземцев, несмотря на чрезвычайно тёплый приём, оказанный ими захватчикам Христофора Колумба. Что же тем было, опьянённым победой и проделавшим такой неблизкий путь, убираться восвояси с пустыми руками? Как бы не так! Они поплыли в Африку и украли людей оттуда. Те были должным образом произведены нашими гуманистами в ранг рабов, всё же будучи более или менее защищены от садизма своих господ, поскольку представляли собой какой-никакой капитал – а капитал принято оберегать. Их потомки, давным-давно низведённые до полной нищеты (на Французских Антилах они перебиваются овощами и солёной треской, а в плане одежды целиком зависят от того, удастся ли им украсть какие‑то дырявые мешки из‑под навоза), образуют чёрный пролетариат, ужасные обстоятельства жизни которого затмевают даже условия существования их собратьев в Европе и который эксплуатируется цветной буржуазией, по жестокости не уступающей любой другой. Эта буржуазия, прикрывшись пулемётами окультуренности, «выбирает» таких идеально подходящих себе парламентариев, как «Каторжник» Диань² или «Буйный» Дельмон³.

Интеллектуалы из рядов этой новой буржуазии пусть и не все являются специалистами по злоупотреблению депутатскими мандатами, но и они оказываются не лучше таких профессионалов, когда заявляют о преклонении перед Святым духом. Свет на истинную природу подобного спиритуализма проливают как раз его доктринёры, выстроившие в своём райке комфортного беззакония настоящую политику страуса, надёжно изолированную от потребностей жизни и настоятельных следствий грёзы. Эти господа, почитатели трупов и теософских идей, живут исключительно в прошлом, исчезая в кроличьих норах гималайских монастырей.

Ведь даже для тех, кому оставшиеся крупицы стыда и ума не позволяют обращаться к ходовым в наше время религиям, чей Бог совершенно неприкрыто является Богом чистогана, найдётся зов того или иного «мистического Востока». Наши бравые моряки, полицейские и агенты империалистического влияния, подкрепляясь опиумом и литературой, грозят утопить нас в недержании собственной ностальгии по былым развлечениям; предназначение же всех этих идиллических призывов к духам прошлого – в том, чтобы отвлечь наши мысли от настоящего со всеми его мерзостями.

Интернационал лицемеров с лицом святош осуждает насаждение материального прогресса среди чернокожих, учтиво возвышая голос не только против приносимых в колонии алкоголя, сифилиса и полевой артиллерии, но и железных дорог и типографий. Всё это следует за былыми восторгами их евангельского духа при мысли о том, что распространённые сейчас в капиталистических обществах «духовные ценности» и в особенности – уважение к человеческой жизни и собственности, – естественным образом разовьются из навязанного туземцам близкого знакомства с креплёными напитками, оружием и заболеваниями. Вряд ли необходимо добавлять, что требования колонистов об уважении к собственности носят исключительно односторонний характер. Те же чернокожие, кто всего лишь вынужден извращать под видом модного джаза естественное проявление радости от осознания себя частью природы, к которой западные народы просто повернулись спиной, могут считать, что им повезло: на их долю выпало лишь унижение. XVIII век не вынес из Китая ничего, кроме коллекции фривольных безделушек для украшения каминов. Точно так же единственный смысл нашей романтической тяги к экзотике и нынешней страсти к путешествиям состоит в развлечении класса пресыщенных клиентов, в своём лукавстве пытающихся оседлать тот поток энергии, который вскоре – и быстрее, чем им кажется – сомкнётся у них над головой.

Вот один из самых трагических парадоксов нашего времени: обстоятельства ставят нас перед самой очевидной необходимостью неотложного действия и вместе с тем предлагают самые призрачные резоны такое действие отсрочить.

Нужно покончить с этими фантомами. Предложения, с которыми вам предстоит ознакомиться, ничуть не претендуют на оригинальность – она, как давно известно, не является нашей сильной стороной. Собственно, подобные претензии выглядели бы здесь чересчур комично. Обилие отвлекающих факторов донельзя сгустило опустившиеся тени. Нас вот-вот поглотит непроглядный мрак… Мы должны просто ответить, здесь и сейчас, на вопрос: жизнь или смерть?

Необходимо набраться наконец смелости и обличить сомнительное попустительство, укоренившееся в глубине наших душ и, точно больных с их недугом, одновременно ненавистными и сладостными узами связывающее нас с тем, что больше всего не терпится уничтожить. Быть может, эти слова станут яснее, если вспомнить об ужасающей проницательности Ленина, обличавшего меньшевиков, которые тем сильнее славили революцию, чем больший она внушала им страх. Кто из нас осмелится хотя бы отчасти не узнать себя в этом зеркале? Не случайно ведь, восставая против буржуазной идеологии и не жалея сил для её уничтожения, мы в какой‑то степени остаёмся её частью.

Самое расхожее оправдание звучит, как правило, предельно просто: подлинное революционное действие может предприниматься лишь в рамках коммунистической партии. Однако в области политики мы со всей очевидностью продемонстрировали редкую неуклюжесть. Официально вступив в Партию и выполняя предписанные каждодневные обязанности, большинство из нас обнаружили неподготовленность, которая показалась как нам самим, так и другим непреодолимой – до такой степени, что воодушевление вскоре сменилось полной обескураженностью.

Следует без ненужной ажитации отыскать причины такого провала. Подобный анализ, возможно, выявит определённые духовные комплексы, которые самим своим присутствием объяснили бы проявленное нами крайнее бессилие.

Но куда важнее сейчас окончательно опровергнуть те поспешные заключения, которые мы могли сделать из этого неудачного опыта.

Позволим ли мы и дальше утверждать, что в настоящее время никакая действенная революционная деятельность не может развиваться вне функционирования Партии как таковой?

Такие возможности существуют, и мы должны ими воспользоваться.

Необходимо как можно скорее попытаться определить их, и, как нам представляется, исключительно интеллектуальный подход на основе рудиментарных общетеоретических построений не приведёт нас к решению столь непростой задачи.

Сутью единственного способа, который мы сочли действенным, является самый конкретный и безотлагательный индивидуальный анализ.

В качестве примера вот результат нескольких попыток такого рода.

Направляя коллективную заявку на участие в «Международном съезде в защиту культуры», писатели-сюрреалисты рассчитывали на реальные дебаты и ставили перед собой две основные цели: 1) обратить внимание на безоговорочность и опасность самого этого выражения, «защита культуры»; 2) добиться того, чтобы запланированные заседания не проходили в более или менее расплывчатом антифашистском или пацифистском пустословии, но действительно обсуждался бы ряд фундаментальных проблем, которые все ещё вызывают разногласия, однако в результате их систематического замалчивания всякое определение общей позиции и любое стремление к совместному действию в настоящее время остаются лишь словами.

В своём письме организаторам от 20 апреля писатели-сюрреалисты уточняли, что при капиталистическом режиме для них не может быть и речи о защите и сохранении культуры. Эта культура, писали они, интересует нас лишь в своём становлении, каковое требует прежде всего трансформации общества путём пролетарской Революции.

Они требовали, в частности, поставить на повестку дня Съезда следующие вопросы: право на поиск новых способов выражения, как в литературе, так и в искусстве; право писателя и художника на исследование проблемы существования человека во всех её формах (полная свобода в выборе темы, отказ от оценки произведения по критериям популярности, сопротивление любым попыткам ограничить поле наблюдения и действия человека, стремящегося к творчеству интеллектуальному).

Но эта жажда конкретного участия встретила лишь сопротивление: без труда добившись от писателей-сюрреалистов того, чтобы слово взял лишь один представитель движения, их затем систематически отстраняли от организационной работы, сняв затем все имена членов группы как с афиши, так и с программы конгресса под смехотворным предлогом разрешения совершенно постороннего съезду личного спора лицом, избранным устроителями своим рупором[8]¹. Лишь после настоятельных требований Рене Кревеля и, возможно, как следствие того отчаянного поступка, на который он решился следующей ночью² и причины которого пока до конца не ясны[9], Полю Элюару позволили прочесть в самом конце заседания 25 июня текст, который изначально должен был представлять Бретон. Но председательствовавший счёл уместным оборвать его на полуслове и предупредить собравшихся – в чьих рядах царило крайнее разобщение, но верх явно брали обструкционистские элементы, – что зал арендован лишь до половины первого ночи и через несколько минут, возможно, станут гасить свет, а потому конец выступления с возможными ответами переносится на следующий день. Этот ответ, открывший заключительное заседание 26 июня, многословный, подобострастный и предельно бессодержательный (но исключавший саму возможность иной точки зрения), лишний раз продемонстрировал полное отсутствие беспристрастности, которое отличало дебаты от начала и до конца.

После всего этого мы без удивления прочли в отчёте о работе съезда на страницах газеты г-на Барбюса³ следующее возмутительное утверждение: «Элюар выступил против франко-советского пакта и против культурного сотрудничества между Францией и СССР».

«Международный съезд в защиту культуры» прошёл в итоге под знаком систематического удушения: бойкота насущных проблем культуры, подавления голосов, не признанных капитулом. Фраза из инаугурационной речи Жида⁴: «Сегодня я практически убеждён, что действительно стóящая чего‑то литература должна находиться в оппозиции к капиталистическому обществу, в котором мы до сих пор живём», – приобретала загадочный и жестокий смысл перед полным залом новоиспечённых, но уже готовых на всё конформистов. Речи Магделен Пас⁵ и Плинье⁶ местами тонули в шуме аудитории, доклад делегата из Китая просто-напросто сняли с повестки дня, Незвала⁷ вообще лишили слова (а многие, прекрасно осведомлённые о подобных методах, решили и вовсе не приезжать), но, напротив – в промежутках между редкими бравшими за живое выступлениями, например, Мальро⁸, Уолдо Фрэнка⁹ или Пастернака, – сколько пришлось услышать повторений, ребяческих рассуждений и банальной лести: предпочитающие спасать культуру явно уготовили ей незавидную судьбу. Завершение работы этого Съезда якобы (sic) революционной направленности полностью соответствовало тому, как о нём было объявлено, а именно: при помощи афиш, на которых красной краской и большими буквами выделялись несколько имён; привёл же он к созданию «Международной ассоциации писателей в защиту культуры», управляемой бюро из 112 членов с президиумом во главе – бюро, которое со всей очевидностью учредило себя само, поскольку мнения о его составе не спрашивали ни у участников, ни у аудитории Съезда.

Мы можем лишь открыто выразить недоверие как этому бюро, так и всей ассоциации.

Мы сознаём, чем обернётся для нас подобное заявление. Не щадя усилий по изничтожению той идеологической позиции, которую они долгое время занимали и на которой мы по‑прежнему стоим, бывшие сюрреалисты, превратившиеся в функционеров Коммунистической партии или мечтающие ими стать, отказались – возможно, в оправдание своей былой неуёмности – от всякого критического мышления и стараются подать пример самого фанатичного послушания: всегда готовые по приказу опровергнуть то, что они точно так же по команде сверху утверждали ранее, эти бывшие сюрреалисты, разумеется, первые заклеймят нас как профессионалов недовольства и неисправимых оппозиционеров. Нам известно, каким отвратительным смыслом наполнено в наши дни последнее обвинение: несогласие с официальной линией Партии по тому или иному пункту означает пособничество врагам пролетариата. «Мы вовсе не смотрим на теорию Маркса как на нечто законченное и неприкосновенное; мы убеждены, напротив, что она положила только краеугольные камни той науки, которую социалисты должны двигать дальше во всех направлениях, если они не хотят отстать от жизни». Эти слова Ленина, написанные в 1899 году¹⁰, дают нам все основания полагать, что сказанное о марксизме применимо сегодня и к ленинизму. По крайней мере, подобная уверенность позволяет нам не принимать бесконтрольно на вооружение нынешние лозунги Коммунистического интернационала и одобрять априори любые меры по их применению на практике. Приняв эти лозунги, с ними в душе не соглашаясь, мы бы изменили нашему долгу интеллектуалов-революционеров – а будучи не способными согласиться, мы изменили бы ему, не признавшись, что тому противится всё наше естество, что для безоговорочного следования им нам не хватает убеждённости.

Мы сожалеем в который раз, что всё шире используются определённые методы дискредитации, ведущие в революционной борьбе к укреплению таких вот личных возражений вместо их устранения. Один из этих методов, обычно подкрепляющий приведённые выше обвинения, заключается в выставлении различных оппозиционных элементов единым целым, органичным и почти однородным, движимым исключительно негативными устремлениями – короче говоря, полномасштабной машиной саботажа. Выразив сомнение в верности той или иной полученной инструкции, вы немедленно оказываетесь отнесены в категорию государственных преступников (по крайней мере именно так вас малюют смехотворные публичные отчёты): вы действуете по указке Троцкого, а то и Дорио. Вам твердят, что социализм строится лишь в одной стране, следовательно, вы обязаны слепо доверять властям этой страны. Всякое возражение или даже колебание с вашей стороны, чего бы оно ни касалось, преступно. Вот до чего мы дошли, вот степень оставляемой нам интеллектуальной свободы. Перед каждым революционно мыслящим человеком стоит сегодня чужая идея, от него же требуется лишь максимальная изобретательность, чтобы её предугадать, и предельная гибкость, чтобы пытаться её день ото дня оправдывать.

Такую исступлённую потребность в ортодоксии, будь то у человека или целой партии, мы можем расценить лишь как признак ущербного в своей сути сознания. «Партия доказывает свою жизнеспособность тем, что идёт на раскол и способна выдержать этот раскол, – говорил Энгельс, добавляя, – “солидарность пролетариата” в действительности повсюду осуществляется в виде различных партийных группировок, которые борются между собой не на жизнь, а на смерть, подобно христианским сектам в Римской империи в период тягчайших преследований»¹¹. Самым блестящим подтверждением этих слов могут служить внутренние распри, раздиравшие Российскую социал-демократическую рабочую партию в 1903 году (и последовавшие за ними многочисленные и жесточайшие конфликты противоборствующих тенденций), – в их сочетании с чрезвычайным потенциалом объединения самых полярных точек зрения (не теряющих при этом свою целостность) во имя создания подлинной революционной ситуации. Не обращая внимания на оскорбления и попытки запугивания, мы и дальше намерены отстаивать целостность наших принципов, стремясь любой ценой сохранить независимость нашего суждения, пусть она и не защищает нас от ошибок в любых обстоятельствах.

Мы решительно настаиваем на том, чтобы такое право, в первой половине XX века широко использовавшееся «профессиональными революционерами», сегодня было предоставлено всем интеллектуалам-революционерам при условии их действенного участия в тех усилиях по объединению, которых может потребовать нынешняя ситуация, определяемая осознанием фашистской угрозы. Наши подписи под «Призывом к борьбе» 10 февраля 1934 года¹², требовавшем от всех тружеников, будь они членами рабочих объединений или неприсоединившимися, безотлагательного единства действий на основании «предельной готовности к примирению, необходимой в это тяжёлое время»; наше немедленное вступление в Комитет бдительности интеллектуалов-антифашистов¹³; проведённый нами в апреле 1934‑го опрос¹⁴ о единстве действия; наше участие во всех крупных уличных манифестациях рабочей силы – всего этого, кажется, достаточно, чтобы пристыдить тех, кто осмеливается помещать нас в «башню из слоновой кости». Мы, вместе с тем, не ослабим усилий по дальнейшему определению и обособлению наших интеллектуальных приоритетов – мы не намерены отказываться в этой области ни от каких находок, кажущихся нам ценными, или черт, исключительно нам присущих: и точно так же в случае необходимости, в ответ на те или иные решения или меры, уязвляющие наше самое глубинное естество (особенно если такие решения освящены одобрением коллектива, который всегда легко ввести в заблуждение), мы оставляем за собой возможность сказать: «По нашему мнению, это несправедливо, это неправильно». «Каждый волен писать и говорить всё, что ему угодно, без малейших ограничений», утверждал Ленин в 1905 году, «свобода слова и печати должна быть полная»¹⁵. Всякое иное представление мы считаем реакционным.

К несчастью, сегодня оппортунизм сводит на нет две составляющие революционного духа, каким он неизменно представал до сих пор: непокорную натуру определённых существ, динамичную и созидательную, и их старание в рамках общего действия выполнять свои обязательства перед другими и самими собой. Идёт ли речь о политическом или интеллектуальном поле действия, мир вперёд двигали всегда именно две эти силы: с одной стороны, естественное неприятие условий существования, навязываемых человеку, в сочетании с властной потребностью их изменить, и с другой – несгибаемая верность принципам, моральная стойкость. Нельзя безнаказанно годами сдерживать их и даже сопротивляться им, предлагая взамен мессианское видение того, что происходит в СССР – и якобы может происходить только там: такая позиция предполагает априорное согласие со всё более непростительной политикой компромиссов. По нашему мнению, продвигаясь и дальше по такому пути, революционный дух неизбежно притупляется и разлагается. Здесь мы также можем утверждать, что на нашей стороне Ленин, писавший 3 сентября 1917 года: «Задача истинно революционной партии не в том, чтобы провозгласить невозможным отказ от всяких компромиссов, а в том, чтобы через все компромиссы, поскольку они неизбежны, уметь провести верность своим принципам, своему классу, своей революционной задаче, своему делу подготовки революции и воспитания масс народа к победе в революции»¹⁶. Как нам кажется, результатом невыполнения последних условий станут уже не компромиссы, а компрометирование. Должны ли мы признать, что они выполнены?

Нет. Как и многих других, нас по‑настоящему встревожило заявление от 15 мая 1935 года, в котором «Сталин выразил понимание и полное одобрение политики национальной обороны Франции, призванной поддержать численность её вооружённых сил на безопасном уровне»¹⁷. Если поначалу мы со всей силой нашего революционного пыла склонны были видеть в нём лишь очередную весьма болезненную уступку главы коммунистического Интернационала, впоследствии мы немедленно выразили самые решительные возражения относительно возможного следования тем инструкциям, которые здесь из подобной поддержки попытались вывести: отказ от лозунга о превращении империалистической войны в гражданскую (чему мы противопоставили осуждение революционного пораженчества), обличение Германии 1935 года как единственной виновницы грядущего конфликта (для нас равносильное потере всякой надежды на братание в случае войны с Германией), пробуждение у французских рабочих патриотических идей. Известно, какую позицию мы с первых же дней противопоставили этим директивам – она по всем пунктам совпадает с позицией Комитета бдительности интеллектуалов-антифашистов: против всяческой политики окружения и изоляции Германии, в поддержку рассмотрения международным комитетом конкретных предложений по ограничению и сокращению политики вооружения Гитлера, за проведение политических переговоров по пересмотру Версальского договора – основного препятствия для поддержания мира. Едва ли нужно подчёркивать, что последовавшее затем англо-германское морское соглашение, сделавшее возможным перевооружение немецкого флота, подтвердило наше видение проблемы – ведь саму эту конвенцию можно счесть прямым следствием политики всё большего вытеснения Германии, для Берлина ставшей тем более чувствительной после франко-советского пакта.

Сами по себе эти соображения вовсе не побуждают нас принять идею родины, в какой бы переходной форме она ни представала. Собственно, любая наша уступка этой идее и известным обязанностям, которые из неё следуют, немедленно вступила бы в противоречие с самыми безусловными из тех причин, что изначально и побудили нас стать революционерами. Ещё до осознания политических и экономических реалий, без учёта которых любая борьба против всего того, что мы стремимся разрушить, очевидно, завела бы нас в тупик, мы в первую очередь восстали против полной бесполезности подобных понятий, и ничто здесь не заставит нас повернуть вспять. Что происходит в СССР – или что же там, собственно, произошло? Никакое опровержение не было противопоставлено тому мраку, который обильно наводили повсюду всякие Вайяны-Кутюрье, Торезы¹⁸ и им подобные. Мы уже говорили, как этот мрак довлел над Международным съездом писателей (где на трибуне, весьма символично, без конца появлялся автор следующего самозабвенно шовинистического высказывания: «Случается, мне говорят: вы сами спровоцировали перевооружение Германии тем унижением, которому вы вот уже двадцать лет подвергаете её с вашим договором. В ответ могу сказать одно: она должна была принять это унижение. Германия хотела войны – я имею в виду весь немецкий народ, уж насколько народы способны чего‑то хотеть, – и она её проиграла. За такие вещи принято расплачиваться. Никакой склонности к прощению у меня нет»)[10]¹⁹.

Надо признать, всякой попытке реабилитации идеи родины, любому призыву капиталистического режима к национальным чувствам мы яростно противимся не только потому, что в глубине и в самых отдалённых закоулках души чувствуем себя полностью неспособными их поддержать, и не потому лишь, что видим в них раздувание углей тошнотворной иллюзии, в прошлом слишком часто воспламенявшей мир, – но прежде всего из‑за того, что при всём желании мы не способны воспринять их иначе, как симптом общей болезни общества, легко поддающейся определению. Узнаваемой она становится, когда такой симптом может быть сопоставлен с другими столь же патологическими признаками, образуя с ними однородную группу. Ранее нас часто упрекали в поддержке голосов протеста, встречавших показ некоторых бездумно нравоучительных советских фильмов наподобие «Путёвки в жизнь»²⁰. По этому поводу один из наших корреспондентов не побоялся даже заявить об «исходящей из СССР атмосфере всеобщего оболванивания…»²¹ Но несколько месяцев назад знакомство на страницах “Lu” с ответами на проводившийся советскими газетами опрос, касавшийся современного представления о любви и совместной жизни мужчин и женщин в СССР (на выбор предлагались откровения представителей обоих полов, одни отвратнее других), заставило нас на мгновение задуматься, так ли уж чрезмерна и неприемлема подобная точка зрения – до сих пор нами не разделявшаяся. Упомянем вскользь и о разочаровании, которое неизменно вызывали у нас жалкие потуги «пролетарского искусства» и «социалистического реализма». Неослабевающее беспокойство вызывает и тот идолопоклоннический культ, которым отдельные небескорыстные ревнители силятся привязать рабочие массы не только к самому СССР, но и к личности его лидера (фраза вышедшего из шпаны Авдеенко «Всё благодаря тебе, великий воспитатель Сталин»²² по тону напоминает «Только прикажите, мой генерал» подлеца Клоделя²³). И если у нас ещё могли оставаться какие‑то сомнения в печальном исходе этой болезни (речь не идёт об отрицании достижений и подлинной сути Русской революции, вопрос в том, жива ли она ещё и в каком находится состоянии), то вынуждены заявить, их окончательно развеяло чтение писем в редакцию «Комсомольской правды», приведённых “Lu” в номере от 12 июля 1935 года под заголовком:

Союз борьбы интеллектуалов-революционеров

ТОВАРИЩИ,

В нашей скромной роли интеллектуалов считаем себя обязанными заявить: вынесенный в Москве приговор и его исполнение мы расцениваем как откровенно гнусные и искуплению не подлежащие.

Вместе с вами официально провозглашаем необоснованными обвинения, которые в свете биографии осуждённых нет даже нужды разбирать, несмотря на мнимые «признания» некоторых из них. Подготовку Московского процесса можно сравнить лишь с омерзительной полицейской операцией, по размаху и значимости далеко превосходящей ту, что предшествовала судилищу над «поджигателями Рейхстага». Полагаем, что подобные кампании навсегда покрывают бесчестьем любой политический режим.

Не разделяя в целом политические оценки, предложенные Отто Бауэром два дня назад на страницах “Le Populaire”, мы полностью поддерживаем его чрезвычайно проницательные выводы: «Случившееся в Москве – больше, чем просто ошибка или преступление: речь идёт об ужасном несчастье, постигшем социалистов по всему миру, без различия тенденций и наклонностей». На наш взгляд, это действительно ужасающее несчастье, поскольку великому множеству товарищей, которые попадутся на эту удочку, революционное сознание как таковое впервые предстаёт подверженным разложению. Это ужасное несчастье ещё и потому, что люди, вопреки всему пользовавшиеся нашим уважением – хотя бы в силу их более или менее славного прошлого, – в итоге оговаривают себя, называя предателями и собаками. Мы могли сколько угодно сомневаться в стойкости некоторых из них, но все равно считали их решительно неспособными – хотя бы во имя продолжения борьбы и тем более чтобы избежать верной смерти – так отречься от самих себя, до такой степени себя опозорить. Но случившееся перестаёт казаться несчастьем в момент озаряющего нас бесповоротного прозрения истинной природы Сталина: дошедший до такого индивид – мастер клеветы и первейший враг пролетарской революции. На борьбу с ним необходимо бросить все силы, его следует провозгласить главным фальсификатором дня сегодняшнего (он искажает не только истинное значение людей, он извращает смысл всей истории) и недостойным никакого прощения палачом.

В сложившихся условиях мы с максимальной сдержанностью относимся к поддержанию лозунга о «защите СССР». Требуем немедленно заменить его на «защиту революционной Испании», уточняя, что сегодня, 3 сентября 1936 года, все наши взгляды устремлены на замечательные революционные элементы в Национальной конфедерации труда, Федерации анархистов Иберии и Рабочей партии марксистского единства, которые, мы уверены, плечом к плечу бьются на Ирунском фронте и по всей Испании. Не станем скрывать, Сталин и его приспешники, заключившие с капиталистическими странами пакт о взаимопомощи, не жалеют сил на то, чтобы внести в эти элементы раскол. Но для нас это – лишнее основание надеяться, что сопряжение их сил и героической воли поможет восстановить историческую правду, в СССР попираемую столь же систематически, как и в Германии или Италии.

Конкретно же мы предлагаем действовать в рамках Комитета бдительности интеллектуалов, добиваясь по инициативе Независимой рабочей партии Франции самого тщательного расследования условий, в которых, как нам известно, проходил Московский процесс – безо всякой оглядки не только на личность обвиняемых, но и на сохранение человеческого достоинства, – и в случае необходимости (а она налицо) требуя репараций во имя интернациональной сознательности, единственного инструмента прогресса: той сознательности, заветы которой многие из нас с вами, Товарищи, считают нерушимыми.

И мы вновь преклоняемся перед личностью Льва Троцкого, стоящего для нас вне каких бы то ни было подозрений. Требуем для него права на проживание в Норвегии и во Франции. Мы приветствуем этого человека, который, если абстрагироваться от некоторых далеко не бесспорных заявлений, которые ему случалось делать, был и остаётся для нас высочайшим интеллектуальным и нравственным авторитетом, и чья жизнь, находящаяся сейчас под угрозой, так же дорога нам, как и наша собственная.

Ужасающие душевные и физические страдания, которые несёт с собой Гражданская война в Испании, уже сейчас компенсируются безусловной выгодой для всего человечества (и она никуда не денется вне зависимости от того, победит Народное правительство или нет): это выгода знания, доставшегося нам слишком дорого, но именно потому властно требующего от нас безраздельного внимания. Речь о следующем:

Можно без преувеличений утверждать, что никогда ещё человеческой цивилизации не грозила такая опасность, как сегодня. Вандалы с их варварскими (а стало быть недолговечными) средствами разрушили античную цивилизацию всего лишь в одном уголке Европы. Сейчас под угрозой сил реакции, вооружённых последними достижениями современной техники, зашаталась вся мировая цивилизация в единстве своего исторического предназначения. Мы говорим не только о надвигающейся войне. Даже сейчас, в пока ещё мирное время, положение науки и искусства стало абсолютно невыносимым.

Философское, социологическое, научное или художественное открытие и те личностные характеристики, что прослеживаются в его зарождении, те субъективные качества, что оно задействует для выявления некоего факта, ведущего к объективному обогащению, предстают результатом бесценной случайности – то есть более или менее спонтанным проявлением необходимости. Нельзя пренебрегать этим личным вкладом, с точки зрения как общего познания (стремящегося продолжить освоение и истолкование мира), так и революционного становления (которое для конечного преобразования мира требует точного представления о законах, управляющих его развитием). Конкретно, нельзя забывать о духовном климате, обусловливающем такой вклад, и, соответственно, упускать из виду соблюдение особых норм, которым подчиняется интеллектуальное творчество.

Однако нынешнее мироустройство вынуждает нас констатировать всё более масштабное нарушение этих норм, которому неизбежно сопутствует всё более очевидная деградация не только произведения искусства, но и личности «творца». Гитлеровский фашизм, уничтожив в Германии всех художников, у кого хоть как‑то проявлялась даже исключительно формальная тяга к свободе, вынудил тех, кто ещё согласен держать перо или кисть, стать слугами режима и в приказном порядке прославлять его, демонстрируя самое невыносимое соглашательство. За вычетом буржуазной рекламы, тем же путём проследовал и Советский Союз, где разгул реакции достиг сейчас своего апогея.

Излишне говорить, что мы никак не поддерживаем лозунг «Ни фашизма, ни коммунизма», каковым бы ни было его нынешнее бытование: он скорее соответствует натуре напуганных обывателей-консерваторов, цепляющихся за пережитки «демократического» прошлого. Подлинное искусство, не довольствующееся вариациями на готовые темы, но пытающееся найти выражение внутренним потребностям человека и современного человечества, обязано стать революционным – то есть стремиться к полной и радикальной перестройке общества, хотя бы для того, чтобы освободить интеллектуальное творчество от сковывающих его цепей и позволить человечеству подняться до высот, которых в прошлом достигали только разрозненные гении. В то же время мы признаём, что расчистить путь новой культуре может лишь социальная революция. И любая солидарность с правящей сейчас в СССР кастой для нас немыслима именно потому, что в наших глазах она не представляет коммунизм, являясь, напротив, его самым коварным и опасным врагом.

Под влиянием тоталитарного советского режима и при пособничестве так называемых «культурных» институтов, которые он контролирует в других странах, по миру расползлась мрачная тень, несовместимая с возникновением какой бы то ни было духовной ценности. В этом мраке из грязи и крови под личинами интеллектуалов и художников барахтаются люди, превратившие раболепство в подножку для карьерного роста, отречение от собственных убеждений – в порочную игру, продажное лжесвидетельство – в привычку, а оправдание преступлений – в развлечение. Официальное искусство сталинской эпохи с беспримерной жестокостью зеркала отражает их жалкие попытки пустить пыль в глаза и скрыть свою истинную роль продажных наёмников.

Глухое порицание, которое вызывает в художественном мире столь бесстыдное отрицание принципов, на которых неизменно стояло искусство и которые не осмеливались столь масштабно попирать даже государства, основанные на рабстве, должно превратиться в неумолимое осуждение. Художественная оппозиция сегодня является одной из сил, способных внести реальный вклад в дискредитирование и разрушение режимов, при которых наряду с правом эксплуатируемого класса рассчитывать на создание лучшего мира исчезает и всякое чувство величия и даже достоинства человека.

Коммунистическая революция не боится искусства. Она знает, что те исследования, которые можно посвятить формированию художественного призвания в рушащемся капиталистическом обществе, неизбежно представят целеустремлённость этого призвания результатом столкновения человека с рядом противостоящих ему общественных форм. Такое стечение обстоятельств, вплоть до степени сознательности, к которой ещё предстоит прийти, делает художника естественным союзником революции. Вступающий в действие в подобном случае механизм сублимирования, выявленный психоанализом, призван восстановить нарушенное равновесие между связным «я» и вытесняемыми элементами. Это восстановление работает на «я-идеал», восстающий против невыносимой окружающей реальности, сил внутреннего мира и «оно», характерных для всех людей и неустанно набирающих силу в становлении. Стремление к высвобождению духа должно лишь следовать своим ходом для того, чтобы раствориться и снова закалиться в этой исконной потребности: жажде освобождения человека.

Следовательно, искусство не может мириться с подчинением каким‑либо указам и не способно послушно заполнять рамки, что некоторые считают себя вправе ему задавать во имя чрезвычайно недолговечных прагматических целей – это грозило бы ему вырождением. Оно скорее доверится дару предвестья – прерогативе всякого подлинного художника, – который подразумевает начало (хотя бы виртуального) разрешения самых капитальных противоречий его времени и обращает мысли его современников к безотлагательности установления нового миропорядка.

Сегодняшние обстоятельства требуют самого энергичного напоминания о том, какой видел роль писателя молодой Маркс. Совершенно очевидно, что это представление необходимо расширить в научном и художественном плане на самые разные категории творцов и учёных. «Писатель, – утверждал он, – конечно, должен зарабатывать, чтобы иметь возможность существовать и писать, но он ни в коем случае не должен существовать и писать для того, чтобы зарабатывать… Писатель отнюдь не смотрит на свою работу как на средство. Она – самоцель; она в такой мере не является средством ни для него, ни для других, что писатель приносит в жертву её существованию, когда это нужно, своё личное существование… Главнейшая свобода печати состоит в том, чтобы не быть промыслом»¹. Сейчас как никогда уместно развернуть этот лозунг перед теми, кто пытается подчинить текущую интеллектуальную работу посторонним ей целям и, презирая её историческую определённость, регламентировать тематику искусства, руководствуясь мнимыми соображениями государственной важности. Свободный выбор этих тем и ничем не ограниченное поле их исследования являются для художника правом, неприкосновенность которого у него есть все основания отстаивать. В области художественного творчества прежде всего необходимо, чтобы воображение было свободно от всякого принуждения и ни под каким предлогом не позволяло пустить себя по заданной кем‑то колее. Тех, кто сегодня или в будущем будет принуждать нас согласиться с подчинением искусства дисциплине, кажущейся нам радикально несовместимой с его средствами, ждёт наш безапелляционный отказ и наша решимость следовать одной-единственной формуле: в искусстве дозволено всё.

Мы, разумеется, признаём за революционным Государством право на защиту от агрессивной буржуазной реакции, даже если она прикрывается знамёнами науки или искусства. Однако эти вынужденные меры революционной самообороны и попытки руководить интеллектуальным творчеством целого общества разделяет непреодолимая пропасть. Если для развития материальных производительных сил революция обязана выстроить социалистический режим централизованного типа, в том, что касается интеллектуального творчества, она должна с самого начала установить и гарантировать анархистский режим личной свободы. Никакой власти, никакого принуждения, ни малейшего намёка на приказы сверху! Всевозможные объединения учёных и художественные коллективы, призванные разрешить проблемы невиданного доселе масштаба, могут возникнуть и плодотворно работать только на основе свободной творческой дружбы, без какого‑либо понуждения извне.

Из сказанного выше со всей очевидностью вытекает, что защищая свободу творчества, мы никоим образом не намерены оправдывать политический индифферентизм и далеки от намерения воскресить пресловутое «чистое» искусство, которое обыкновенно служит отнюдь не чистым целям реакции. Нет, мы придерживаемся слишком высокого мнения о предназначении искусства, чтобы отказывать ему во влиянии на судьбы общества. Высшим призванием искусства в наше время мы считаем сознательное и активное участие в подготовке революции. Вместе с тем, служить освободительной борьбе художник может, лишь лично проникшись её общественным и личным наполнением, пропустив через себя её смысл и драматизм, пытаясь безо всяких ограничений придать художественное воплощение своему внутреннему миру.

В нынешний период, определяемый агонией капитализма, как демократического, так и фашистского, право художника на жизнь и продолжение творчества оказывается под угрозой, даже если он и не придаёт своему социальному инакомыслию сколь‑либо видимую форму: его просто лишают возможностей донести это творчество до народа. Совершенно естественно, что он обращается тогда к сталинистским организациям, позволяющим такую изоляцию разорвать. Но следовать дальше по этому пути ему не дают вынужденное отречение от сути его послания и чудовищно унизительные сделки с совестью, которых эти организации требуют от него в обмен на определённые материальные привилегии. Если только отчаяние не возобладает над силой его характера, он должен тотчас же осознать: его место не тут, не среди тех, кто предаёт дело революции и, неизбежно, дело человека, но с теми, кто проявляет непоколебимую верность принципам этой революции и потому единственно способен помочь ей свершиться и благодаря ей гарантировать на будущее свободу выражения всех форм человеческого гения.

Цель этого призыва – найти платформу для объединения революционеров – деятелей искусства, для служения революции средствами искусства и защиты свободы самого искусства от узурпаторов революции. Глубоко убеждены, что на этой платформе могут сойтись представители эстетических, философских и политических тенденций, несогласных во многом другом. Марксисты могут тут шагать плечом к плечу с анархистами, при условии, что и те, и другие бесповоротно порвут с реакционным духом надзирателей, кто бы ни был его олицетворением – Иосиф Сталин или его прислужник Гарсиа Оливер².

Сегодня по миру разбросаны тысячи и тысячи разрозненных мыслителей и художников, чей голос тонет в одиозном гвалте наймитов-фальсификаторов. Множество мелких местных журналов пытаются собрать вокруг себя молодые силы, которые ищут новые пути, а не пособия от правительства. Всякая прогрессивная тенденция в искусстве клеймится фашизмом как дегенеративная, тогда как сталинисты провозглашают свободное творчество порождением фашизма. Революционное независимое искусство должно единым фронтом встать на борьбу с реакционными гонениями и во весь голос заявить о своём праве на существование. Такому объединению и призвана способствовать Международная федерация революционного независимого искусства (F.I.A.R.I.), создать которую мы считаем нужным.

Мы совершенно не намерены насаждать все содержащиеся в данном призыве идеи – мы сами считаем их лишь первым шагом на новом пути. От всех представителей искусства, его друзей и защитников, которые неминуемо осознают назревшую необходимость нашего клича, мы требуем немедленно возвысить свой голос. Тот же наказ мы обращаем и всем независимым левым органам печати, готовым принять участие в создании Международной федерации и в рассмотрении её задач и методов действия.

Когда посредством публикаций в прессе и личной переписки будет установлен первый контакт, мы перейдём к организации скромных местных и национальных съездов. Следующим этапом должно стать проведение международного конгресса, который официально оформит создание Федерации.

Мы добиваемся

независимости искусства – во имя революции;

революции – ради окончательного освобождения искусства.

Несётся ли время на чёрном коне, белом или, ещё хуже, сером, точно пасмурный день, поэзия от этого не перестанет быть искусством «выражать невыразимое» – и даже больше чем искусством, она прежде всего видится нам потребностью отыскивать в чащах, казалось бы, самых дремучих лесов слова не просто самые труднопроизносимые, но такие, что предстают одновременно самыми непроницаемыми и самыми нетерпимыми к проницаемости умов недалёких.

Если нас упрекнут в том, что сейчас не до занятий поэзией – у нашего времени‑де и так полно забот, – мы ответим: «У нас тоже!»: приятно, когда окружающие снисходят до подтверждения ваших взглядов, хотя бы и с укоризной.

Но если нас упрекнут в чрезмерности нашего действия, мы ответим: чрезмерное предполагает наличие необходимого, и как раз гармонии подобного противоречия нам так остро не хватает; именно за её обновление следует взяться прежде всего – или по крайней мере именно этому обновлению мы должны способствовать хотя бы в той малой части, что нам по силам.

Если глупцы нас не понимают, это не значит, что мы не должны понимать глупцов.

Мы никогда на согласимся на бегство от поэзии к реальности – но точно так же не приемлем и ухода из реальности в поэзию.

Вот почему перед нами сегодня властно встаёт великий бодлеровский вопрос:

«Остаться? Уходить? Останься, если можешь»¹.

Нам прекрасно известно, что бежать можно лишь в пространстве, и мы ещё не настолько стары, чтобы, не теряя достоинства, пытаться спасти заблудших овечек.

Мы остаёмся.

Иными словами, мы не отказываемся ни нестись вперёд на коне времени, ни подгонять и приближать само время.

Послание международному сюрреалистическому движению

Декларация, принятая 21 июня 1947 года французской группой с целью определения её предварительного отношения к любой ангажированной политике

Если сюрреализму и угрожает сегодня какая‑то опасность, то это почти повсеместное признание его значимости, которую, хотя бы имплицитно и ретроспективно, спешат подтвердить даже заклятые враги движения: так – завалив сюрреализм венками – проще представить его катафалком.

Соответственно, потребность вновь заявить о важности сюрреалистической революции и нашей безграничной вере в неё мы испытываем именно потому, что не считаем её законченной и не намерены отступаться от того, что иные склонны относить к «прегрешениям юности».

В отличие от новейших тенденций мысли и литературы Международное сюрреалистическое движение одно не подчиняется интересам политики и не даёт выхолостить себя до чисто интеллектуального созерцания.

Литература и искусство в попытке не отрываться от мира уцепились мёртвым грузом за социальную машинерию, которая, не гнушаясь ложью, тащит их куда вздумается: чаще всего – в отхожее место.

Не замахиваясь на масштабный анализ, который надлежит провести в будущем, мы хотели бы в нескольких словах обозначить нынешнее положение сюрреалистической группы в Англии. Чрезвычайно децентрализованное устройство английского общества, которое исторически можно было бы противопоставить присущей Франции крайней сосредоточенности всех занятий – будь то административных или же интеллектуальных – в Париже, никак не способствовало созданию в стране спаянной сюрреалистической группы.

В культуре Англии во все времена проявлялась тяга к иррациональному, а ведущим течениям английской мысли – и даже повседневной жизни, – как правило, не свойственна жёсткая логика. Немаловажно в этом смысле и то, что в школьных программах у нас драматурги елизаветинской поры и романтики занимают место, во Франции отводимое Корнелю и Расину, тогда как в часы досуга детей нонсенс заменяет или как минимум дополняет волшебные сказки. Всё это должно снять кажущийся парадокс: при том что в Англии появилось столько предшественников сюрреализма – невольных сюрреалистов, от Сирила Тернера до Льюиса Кэрролла, не забывая о Свифте, Блейке и Кольридже, – сюрреалистов сознательных здесь так мало. Не стоит сбрасывать со счетов и особое бытование типично христианского морального угнетения в протестантизме. В отличие от католической церкви, тут нам противостоит не монолитный соперник с чётко определёнными чертами, но враг, нападающий на человека изнутри, – враг, более того, сам внутренне бесконечно разделённый и на первый взгляд кажущийся свободомыслящим. В этом контексте потребность инстинктивного объединения для борьбы с определёнными репрессивными силами, понятно, проявляется слабее, чем под иными широтами.

С началом войны сюрреалистическую группу покинули сразу несколько дезертиров, когда трусливо, а когда и попросту коварно; в последовавшие же месяцы на неё посыпались довольно чувствительные нападки оппортунистов и конформистов. Самым поразительным остаётся пример скульптора Генри Мура, без какого‑либо предупреждения перешедшего от сюрреализма к производству ритуальных украшений, а позже окончательно сгинувшего в монотонной штамповке зарисовок из бомбоубежищ, жалкой вульгаризации его довоенных «лежащих персонажей». Не пытаясь приуменьшить серьёзности случая Мура, следует добавить, что тяга к эклектике достигла у Герберта Рида¹ поистине головокружительных пропорций, Гаскойн², простёршись ниц в своих религиозных изысканиях, лишь пускает слюни, а Дженнингсу³ пожаловали Орден Британской империи. Но вряд ли стоит продолжать перечисление имён, за пределами нашего острова никому не известных.

Если сопоставить эти всевозможные предательства и ту подозрительную популярность, которой, что здесь, что за границей, пользуется невнятный «жанр», сводящийся лишь к внешним характеристикам, эдакий сюрреалистический маньеризм, станет окончательно ясной природа двух этих разновидностей вульгаризации – выкупа, который неизбежно приходится платить за успех всякого новаторского замысла; такую вульгаризацию следует неустанно обличать, не заостряя при этом на ней особого внимания.

На протяжении военных лет под взглядами и прицелами всего мира некоторые из подписавших эту декларацию не перестали, несмотря на раздробленность и оборвавшиеся связи, отстаивать в Англии точку зрения сюрреалистов, зачастую в водовороте умствований реакционеров и псевдопатриотов или перед лицом берущих под козырёк милитаристов. Несмотря на более чем скромные возможности для публикации и существование разных форм военной цензуры, им удавалось доносить свои взгляды в форме памфлетов или обращений в прессу. Листовка «Идолопоклонство и смятение» (1943), в которой обличались спекулировавшие на поэзии сопротивления во Франции, позволила собрать, казалось бы, бесповоротно разлетевшиеся элементы и объединить вокруг двух её авторов⁴ группу единомышленников, в том числе ряд юношей и девушек, тогда носивших военную форму самых разных стран. «Послание ниоткуда»⁵ и документы, вошедшие позднее в антологию “Free Unions Libres”⁶, стали олицетворением этого объединения: объединения предельно мирного и ни против кого не направленного, но уже тот факт, что оно стало возможным, доказывает: призыв сюрреалистов к бдительности немедленно находит надлежащий отклик.

Несмотря на самые ожесточённые нападки извне и внутреннее разложение значительного числа бывших членов движения, мотивы, изначально двигавшие сюрреалистами, остаются по‑прежнему действенными и предельно актуальными (чего нельзя безоговорочно сказать о движениях социального освобождения). Изменить жизнь, преобразовать мир, покончить с ПРОЗЯБАНИЕМ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА: отныне это – дело поэзии действия ничуть не в меньшей степени, чем борьбы социальной и даже экономической. Вокруг нас кишат разного рода персонажи, заполучившие право на «часы досуга»⁷, но утратившие секрет самых простых удовольствий, а за неимением оных им просто не по плечу заново изобрести те услады, которых лишила человека современная жизнь. Кроме сюрреалистов такое положение вещей никого не волнует, и они одни способны предложить из него выход – нужно лишь «снова зарядить жизнь страстью», как предлагал Андре Бретон в «Чёрном свете»⁸.

Мы единогласно заявляем о поддержке целей, средств и взглядов, подтверждённых или сформулированных во время или после войны Андре Бретоном в интервью журналу “View” (Нью-Йорк), «Пролегоменах к третьему манифесту сюрреализма, или Нет» и «Положении сюрреализма между двумя войнами», а также Бенжаменом Пере в «Бесчестье поэтов». Мы с воодушевлением приветствуем непреклонность и преемственность действия двух наших замечательных товарищей.

Собравшись впервые после окончания войны 1939–1945 годов, присутствующие члены английской сюрреалистической группы подписываются под всем вышесказанным.

В то время как ход событий упрочивает разделение земного шара на два непримиримых фронта, какова должна быть наша позиция по отношению к учению марксизма, претворение которого в жизнь есть заявленная цель одного из двух этих противостоящих блоков?

Наша позиция по отношению к марксизму – обратное отражение той, что силы марксизма заняли по отношению к личности, свободе и в целом деятельности, связанной с литературным и художественным творчеством. В период развития, который исторически можно было бы счесть этапом борьбы за власть, марксисты по всем этим вопросам проводят политику систематического оппортунизма, который после захвата власти меняет и своё обличье, и цели, приобретая открыто террористический характер. Действительно, в ходе тяжёлого периода борьбы за обеспечение своей гегемонии на первый план для сил марксизма выходит объединение под их знамёнами всех прогрессивных элементов: самых бесстрашных умов, самых ярких интеллектуалов, писателей. На них оказывается направлена самая коварная пропаганда и самая невообразимая диссимуляция, их последовательно убеждают в том, что залогом соблюдения прав человека, уважения к личности и культурному наследию может быть лишь победоносное шествие марксизма, и что общество, созиданию которого им всем следует способствовать, обеспечит невиданную свободу как критическому суждению, так и творческому дару. Увы, реальность оказывается далека от этих притязаний – и даже, будем откровенны, совсем им не соответствует. Достаточно отметить, что через сто лет после своего зарождения марксизм остаётся единственным социальным и политическим учением, по отношению к которому всякая критическая требовательность и любая попытка поставить его под вопрос тотчас же выставляются как кощунственные – несмотря на фундаментальные изменения в духе и строении современного мира, толкование которого марксизм видит своей задачей. Такое подобие «табу», в котором столько революционеров, кажется, видят признак приверженности общему делу и даже условие своего в нём участия, мы без колебания провозглашаем питательной средой для стойкой ауры непогрешимости, тягостного «непогрешительства», пропитавших рабочие кабинеты что слева, что справа и служащих общим знаменателем для марксистских и фашистских партий. Просчёты марксизма нам в значительной степени видятся следствием этой умственной закоснелости, неспособной уступить дорогу подвижной реальности мира в становлении. Мы упрекаем марксизм не в стремлении к революции, а напротив, в затхлом, реакционном и окостенелом отношении к революционному развитию науки и мысли. Философия Карла Маркса озаряет XIX век, но для целостного осмысления кризиса западной цивилизации она, как нам кажется, подходит куда меньше, нежели воззрения Ницше или Шпенглера, если привести имена лишь этих двух необходимых попутчиков в приключении, сумевших проникнуть в самое нутро нашего времени. И что можно сказать о тех анализах и прогнозах, которыми марксисты потчевали нас с 1920 по 1948 год – что сказать, по правде, кроме того, что они так же далеки от действительной исторической эволюции, как достижения марксистов у власти далеки от исходного социалистического идеала: материального и духовного освобождения человека.

Перед лицом столь противоестественного положения вещей, каждый день всё более бесповоротного увязания в трясине лжи и «тактических» соображений, настолько серьёзного отклонения от принципов, послуживших как истоком, так и целью этого движения, что запятнаны оказываются они сами, нам остаётся лишь заявить здесь: единственной подлинной ценностью, неизменно становящейся сегодня объектом самого яростного преследования, мы считаем индивида.

Мы провозглашаем индивида кладезем до сих пор во многом так и не освоенных внутренних ресурсов, во главе которых ставим воображение, вооружённое самыми чудесными способностями – ещё необузданную силу целеустремлённости и подрыва устоев.

Личность – против тирании Государства.

Воображение – против рутины диалектического материализма.

Свобода – против всех форм террора.

Дорогой Согражданин,

Мы услышали ваш призыв и сделаем всё возможное, чтобы донести его до наших друзей, как внутри, так и за пределами тех границ, правомерность которых мы не перестаём отрицать.

Признавая за собой все права настоящего гражданина, мы, разумеется, стремимся стать гражданами мира, и этим заявлением требуем внести наши имена в регистр, который наконец воплотит в реальности то положение дел, которое для нас всегда было состоянием духа. Мы также намерены самым решительным образом отстаивать наше естественное право на жизнь, для нас самих и тех, кто нам дорог. Однако этому праву ежесекундно угрожают те самые националистические поползновения, которые мы издавна пытались исторгнуть из себя и убийственную низость которых обличали при каждом представлявшемся случае. Излишне говорить, что когда обстоятельства того потребуют, мы готовы подхватить ваш призыв, поступившись ради всемирного гражданства нашей национальной принадлежностью, в которой неизменно видели лишь повинность, помимо нашей воли тяготившую нас с самого дня появления на свет, и которую постоянно и во всеуслышание оценивали по её истинному значению. Значение это всегда было и будет определено для нас исключительно негативными коннотациями, и среди них – древко национального флага и прут тюремной решётки, которые, переплетаясь, тщетно пытаются изобразить позитивный символ сложения, плюс, но в наших глазах открыто и недвусмысленно складываются в могильный крест.

Считаем своим долгом сообщить вам: к причинам, заставляющим нас причислить себя к гражданам мира, – они всем очевидны, – добавляются и те, что обусловливали до сих пор всю нашу деятельность, органичной частью которой стали нынешний демарш, подкрепляющий, в частности, наши неустанные усилия по снятию тех пагубных внутренних противоречий, что противопоставляют человека себе самому. Пристрастная недоброжелательность, издавна встречавшая такую деятельность, не является для нас ни действенным, ни сколь‑либо долговечным препятствием.

Недавно на демонстрации в поддержку интернационалистской концепции духа, объединяющей всех истинных революционеров – тех, кто борется за освобождение и человека, и его разума, – один из нас напомнил собравшимся об освободительной роли автоматизма. Вся история сюрреализма предстаёт неуклонно ширящимся обобщением его начального устремления: при помощи автоматического письма вернуться к истокам объективного функционирования психических механизмов. Придя к ним, мы осознаем, что это функционирование не может быть различным в состоянии сна и бодрствования. Соответственно, если антиномия грёзы и действия снимается, мы вправе заключить: все конфликты, самым трагическим образом противопоставляющие сферу желаний человека внешнему миру, которым управляет самая непреклонная необходимость, в конечном итоге будут разрешены в царстве свободы.

Нам так не терпелось приблизить это мгновение, что порой мы могли примкнуть к проектам, которые худо-бедно (а, как правило, и худо, и бедно) готовили пролетарскую революцию. Но устояв перед соблазном компромисса, присущим всякой политической деятельности, мы вышли сегодня на новый уровень работы по установлению царства свободы. Мы ищем мифический по своей сути ключ, способный вскрыть видимую сторону реальности и высвободить содержащуюся в ней тайну (скрытый смысл). Так мы продлеваем в день завтрашний захватывающее приключение: постигая вселенную человека, изменить его жизнь.

Поскольку сюрреализм не в состоянии ни отступиться от этой миссии, ни пренебречь её социальной стороной, мы встали с вами плечом к плечу 19 ноября, когда вы прервали заседание Генеральной Ассамблеи ООН. Иначе мы поступить не могли, ведь в этот день вы потребовали создания мирового правительства, опирающегося на прямое представительство народов, а не на иллюзорное представительство государств.

Мы разделяем вашу веру в их скорейшее исчезновение и вместе с вами будем работать над этим. Примите, дорогой Согражданин, заверения в нашей непреклонной и неукоснительной солидарности по этому вопросу.

По изнурительно бесконечной пустыне мы следуем путём, проложенным безвестными проводниками, – нам улыбается труп обезглавленной женщины, а навстречу неуклонно надвигается истекающий кровью ослепительно-белый стол…

В каждой стране позиция сюрреалистов должна определяться доступными им ресурсами и формами действия. Она обусловлена тем социальным климатом, в котором ей пришлось развиваться, и призвана выразить максимально возможный в этом контексте потенциал революционного разрушения/созидания. Сюрреалист – не мученик науки (или любого иного мифа, принятого в так называемом организованном обществе), – но и не наёмник (или доброволец), подчиняющийся приказам разного рода политических партий или благотворительных организаций. Сюрреалист опирается на свой собственный миф, выкован ли тот в пещерах семиглазых гномов или соткан допотопными швейными машинами: он использует его как компас, прокладывая сумеречные тропы и отыскивая уставленные древними манекенами мосты в неведомое. В этой работе он руководствуется своими потребностями и своей яростью, отвечая на превратности судьбы, но не гонясь за гадостным героико-патриотическим мученичеством партийных функционеров. Вот почему действие должно соответствовать сложившимся обстоятельствам – и почему, по нашему мнению, существование сюрреалистической группы или движения в Португалии невозможно. Место есть лишь для отдельных сюрреалистов, порой выступающих заодно.

Под пятой любой диктатуры (фашистской или сталинистской) организованное сюрреалистическое действие неминуемо натолкнётся на полицейские репрессии, тем самым плодя мучеников и героев. В нашем случае сюрреалистическая деятельность ограничена рядом операций, которые можно назвать партизанскими и единственной альтернативой которым был бы реакционный компромисс с разнообразными министрами Пропаганды. Из этих двух вариантов для нас, разумеется, приемлем лишь первый, хотя и такую борьбу вести нелегко.

Когда поэт в стране может быть поэтом лишь с партбилетом в кармане, а человек становится человеком, только если прикинется овцой, величайший миф нашего столетия – СВОБОДА – теряет способность претворяться в реальность, установления которой мы ждём с отчаянием и страстью. Когда католическая церковь в стране превращает людей в бесполые существа, а диктат папистов делает поэтов монахами или евнухами, наша сексуальная одержимость толкает нас к великому таинству подрыва ценностей и всеобъемлющему утверждению права жить и действовать свободно, быть истинными поэтами любви, разрушения и сюрреального.

Мы хотим заявить – и, собственно, заявляем, – что подлинно сюрреалистическая деятельность не ограничивается политикой, философией, эстетикой или любой иной областью, сплавляя их в новом синтезе Реальности и Воображения: она не может и не должна следовать лишь одним из этих путей, осваивая все их сразу. У нас, португальцев, окружённых и огороженных со всех сторон, перспектива одна: яростное и неукротимое стремление каждого бороться с систематическим истреблением человеческого духа государственной машиной. Мы не можем отождествить себя ни с одной из партий: во имя будущих политических свобод (или под любым иным лозунгом) они все неумолимо обрекут нас на какую‑то другую потенциальную диктатуру. И точно так же мы не намерены следовать ни одной эстетической тенденции: выставляя себя сторонниками революции, они лишь задушат нас новым академизмом, вместо того чтобы привести к свободе, которой мы так страстно жаждем. Всякое подобие «социалистического реализма» с его нескончаемой вереницей партийной эстетики, партийной литературы и партийной политики так же враждебно человеческой свободе, как и любая фашистская диктатура – одного божка они заменяют другим, столь же бессмысленным.

Мы не можем смириться с подменой одного Папы другим. Человек обретёт свободу, только когда сумеет разрушить всякое подобие диктатуры, религиозно-политической или политически-религиозной, и сможет жить повсюду в мире, не ведая границ. Тогда Человек станет Поэтом, а Поэзия превратится во Взрывную Любовь.

Наша позиция – позиция португальских сюрреалистов, – тем самым подразумевает открытую деятельность там, где это возможно: отдельные вторжения в царство непознанного и непредсказуемые превращения, когда змея вдруг сбрасывает шкуру безобидного домашнего зверька и устремляется в окаменевший лес, населённый тенями и взглядами пантер.

Преображению Человека в канонизированного святого мы противопоставляем явление навеки слившихся в объятии Мужчины и Женщины, внезапное рождение Коня о Семи Головах, сына Огня и Воды.

На низведение Человека до уровня машины, стоящей на страже отечеств и партий, мы отвечаем сотворением Человека-Крыла, который пролетит через всю Вселенную, оседлав бесконечную и незатухающую комету.

А в адрес родины, церкви и государства нашим последним словом всегда будет – В ЖОПУ.

Ряд изданий в последнее время пытались использовать внутренние проблемы сюрреализма для достижения собственных – хорошо всем известных – целей, что вынуждает нас как минимум к нескольким напоминаниям и уточнениям.

Сюрреализм – не школа и не молельня, и даже больше, чем просто отношение к жизни: это приключение, в самом непримиримом и всеохватном смысле этого слова. Приключение человека и реальности, подталкивающих и стимулирующих друг друга в едином движении. Вынуждены разочаровать спиритов от литературной критики, усевшихся в потёмках вокруг стола и призывающих тень сюрреализма: он по‑прежнему питается жизнью и питает жизнь, приумножая её силы и восставая против их векового отчуждения.

Ему нет дела до повторения своих былых достижений, и ещё меньше до соответствия той карикатуре, каковой пытаются выставить его гонители. Приторговывая из‑под полы бледной калькой его прошлого, церемонно подправленной их стараниями, за ограниченность сюрреализма они тщатся выдать узость своего о нём представления.

Сегодня многие с удовлетворением констатируют, как‑де износились (в их глазах) отдельные разновидности «скандала», у истока которых стоял сюрреализм, не сознавая, что речь всегда могла идти лишь о временных формах сопротивления и борьбы с тем поистине скандальным состоянием мира, свидетельством которого являются его институты. Скандал этот достиг ныне своего апогея и требует от нас не менее активного протеста – хотя и по необходимости отличного от первоначального. Неужто кто‑то действительно считает, что вырождение традиционных политических образований способно превратить нашу жгучую страсть к свободе в платонические воздыхания? Недавние события в Испании¹ лишний раз доказывают, что гению революции не нужны ангажированные лозунги для того, чтобы стряхнуть любую кабалу, и прежде всего – преходящее подчинение требований человека регрессивной идеологии, деспотично правящей массами.

Перед лицом этого бедствия мы с тем большей убеждённостью настаиваем: различные проявления бунта не должны быть изолированы друг от друга или подчинены некой произвольной иерархии – они составляют грани одной призмы. Поскольку сегодня эти по‑разному окрашенные, но одинаково яркие огни смогли найти в сюрреализме свой общий очаг, он ещё усерднее, чем в прошлом, посвящает себя разрешению основных конфликтов, стоящих на пути человека к свободе, то есть на пути гармоничного развития человечества в его совокупности и множестве его проявлений – человечества, пришедшего к хоть сколько‑то прочному осознанию своего предназначения, исцелившись от всякой идеи трансцендентности и освободившись от любой эксплуатации.

Для нас очевидно, что иудео-христианская религия остаётся, в буквальном смысле слова, «заклятым» врагом человечества, вне зависимости от того, насколько удачно она вписывается в тоталитарные идеологии. Как ни поддерживает её извечная триада приспешников работа-семья-родина – эта фабрика по производству калек и трупов давно отжила своё. Чтобы покончить с ней, мы систематически обращаемся к тем силам человеческой психики, которые она всячески пытается задушить.

Эти силы в своей извечной открытости поддерживает молодёжь, готовая с жадностью принять то, что противостоит с каждым днём всё более слепому утилитаризму. И именно эти силы преломляются и усиливаются в любви, предвещая золотой век, когда у золота не будет возраста и когда жизни для расцвета золото не понадобится, – и они же превращают поэзию в первопричину и исток всякого познания, неизменно противостоящего глупости (метафизической, политической и пр.) и её проявлениям в прессе, на радио, в кино и т. д.

Стремление сюрреализма вернуть человеку возможности, которых он был лишён, неуклонно обращало его к изучению всех аспектов познания интуитивного, в особенности тех, что задействованы в эзотерических учениях, чья несомненная ценность состоит в раскрытии непрерывных смысловых цепочек в пространстве и времени. Он тем более решительно отвергает всё, что могло бы породнить некоторые из этих «оккультных» систем со всевозможными разновидностями коленопреклонения, подтверждая по этому поводу свою непреклонную верность фидеизму в любой форме.

Сюрреализм, выходящий далеко за рамки рабочей гипотезы и настолько гибкий в своём органичном существовании, что к духу настоящего заявления могут присоединиться все наши товарищи за рубежом, открывает новым поискам поле, достаточно широкое и притягательное для того, чтобы желание и свобода воссоздавали там друг друга бесконечно, насколько хватит взгляда.

То отвращение, которое мы, сюрреалисты, неизменно питали к троице государство-работа-религия, часто сводило нас с товарищами из Анархистской Федерации. Результатом такого сближения стало это обращение к читателям “Le Libertaire”. Мы чрезвычайно рады наметившемуся сотрудничеству и рассчитываем, что оно позволит нам обозначить некоторые силовые линии, общие для всех, кому дорога революция.

Мы убеждены: на повестке дня сейчас со всей неотложностью встаёт всеобъемлющий пересмотр наших убеждений. Возможен он будет, лишь если все революционеры сумеют совместно проанализировать проблемы социализма – не в поисках подтверждения в нём собственных идей, но в попытке вычленить теорию, способную придать новый мощный импульс социальной Революции. Освобождение человека не может сводиться исключительно к экономическому и политическому аспекту – это шло бы наперекор самому стремлению к свободе, – его необходимо распространить и на поле этики (окончательно оздоровив взаимоотношения между людьми). Такое освобождение тесно связано с осознанием массами своего революционного потенциала и ни в коем случае не должно привести к созданию общества, в котором все были бы уравнены в рабстве (по примеру России).

Для нас неприемлема вся система капиталистического угнетения, предстаёт ли оно в лицемерной форме буржуазной и гнусно колониалистической «демократии» или же принимает черты тоталитарного режима, нацистского или сталинистского, и мы не можем упустить случай ещё раз высказать нашу непримиримую враждебность по отношению к обоим блокам. Как любая империалистическая война, нам чужда та битва, с помощью которой они готовятся разрешить свои собственные противоречия и растоптать любые революционные устремления. Единственным её исходом может стать усугубление нищеты, невежества и репрессий. Мы надеемся лишь на самостоятельное выступление оппозиционных трудящихся, с тем чтобы воспрепятствовать ей и привести к ниспровержению – к глобальной перестройке – сложившегося мироустройства.

Сюрреализм был и остаётся единственным, кто вёл систематическую работу по такому ниспровержению на поле своей непосредственной деятельности – в сфере восприятия и чувств. Его развитие и укрепление в умах обнажили крах всех традиционных форм выражения и продемонстрировали их неспособность выразить сознательный бунт художника против материальных и моральных условий существования, навязанных человеку. Борьба за смену социальных структур и развёрнутая Сюрреализмом деятельность по преображению структур ментальных не исключают друг друга, а напротив, дополняют. Объединение этих усилий должно ускорить пришествие эпохи, свободной от всякой иерархии и любого принуждения.

В газетах всего мира найдутся специалисты, способные извлечь политические уроки из недавних событий и разъяснить то административное решение, с помощью которого ООН не преминет санкционировать поражение венгерского народа. Наше же дело – заявить, что Термидор, июнь 1848 года, май 1871‑го, август 1936, январь 1937 и март 1938 года в Москве, апрель 1939‑го в Испании и ноябрь 1956‑го в Будапеште¹ вливаются в одну реку крови, которая недвусмысленно делит мир на господ и рабов. Величайшая уловка современной эпохи состоит в том, что нынешние палачи подстроились под поступь истории, и полицейская дубинка сегодня карает во имя демократии и социализма, будь то в Алжире или в Венгрии.

Ровно 39 лет назад франко-британский империализм[13] пытался насадить своё корыстное видение большевистской революции, выставляя Ленина агентом кайзера; тот же аргумент используется сегодня против венгерских повстанцев мнимыми учениками Ленина, которые роднят всех бунтарей с разрозненными фашиствующими элементами, неизбежно затесавшимися в их ряды. Но в период восстания моральное суждение должно следовать логике прагматизма:

ФАШИСТЫ – ЭТО ТЕ, КТО СТРЕЛЯЕТ В НАРОД. Никакая идеология не выдержит такого бесчестья: в танке с красной звездой, без угрызений совести и без стыда людей давит сам генерал Галифе².

Морис Торез и его шайка остались единственными «коммунистическими» лидерами в мире, кто цинично продолжает карьеру прихлебателей ГПУ, чья толстая кожа позволила пережить даже мертвяка Сталина.

Поражение венгерского народа – это проигрыш всего мирового пролетариата. Националистический окрас, который вынужденно обрели польское сопротивление и венгерская революция – лишь привходящее обстоятельство, прежде всего обусловленное чудовищным, остервенелым давлением ультранационалистического по своей природе государства – России. Интернациональный характер пролетарской революции тем самым никак не ставится под сомнение. Рабочий класс как таковой был обескровлен в 1871 году французскими версальцами³. В Будапеште, перед шеренгами версальцев московских, венгерская молодёжь, превосходя все надежды и восставая против сталинской муштры, влила в его жилы новую кровь, течение которой неминуемо укажет путь преобразованию мира.

Сегодня ничто больше не отличает Науку от тотальной и повсеместной угрозы смерти: споры о том, принесёт ли она роду человеческому счастье или горести, давно утратили смысл – настолько очевидно, что Наука перестала быть средством, превратившись в самоцель. Нынешняя физика, вместе с тем, сдержала взятые на себя обещания и сулит нам ещё немало конкретных результатов – в виде гор трупов. До сих пор на известие о войнах между целыми народами, а то и на перспективу истребления целой цивилизации мы реагировали обыденно, в соответствии с нашими привычными политическими и нравственными критериями. Сейчас же полное уничтожение грозит всему роду человеческому – будь то в результате циничного применения ядерных бомб, какими бы «чистыми» (!) они ни были, или смертоносных ядерных отходов, в ожидании полномасштабной войны самым непредвиденным образом отравляющих атмосферные и биологические условия формирования нашего вида, ведь безумная спираль «экспериментальных» взрывов под предлогом «мирных целей» раскручивается и дальше. Базовые условия деятельности революционной мысли оказываются сведены к столь узкому полю, что она вынуждена вернуться к истокам своего бунта, закалиться и, отринув мир, который умеет лишь пестовать разъедающий его рак, вновь обрести невиданные возможности неистовства.

Так что требуем мы вовсе не гуманистической терпимости. Если религия долгое время оставалась опиумом для народа, Наука явно готова перенять эстафету. Максимум, что можно вынести из показных заявлений протеста против гонки вооружений, которые штампуют сегодня некоторые физики – это их личный комплекс вины (в любом случае один из самых постыдных пороков человечества). Биение себя в грудь кулаками, но только после драки; призыв прислушаться к тревожному блеянию стада на бойне параллельно с оттачиванием топора для мясника – этот припев (и даже антифон) нам хорошо известен: христианство и его увеличительные зеркала, полицейские диктатуры, нас к нему давно приучили.

Имена с громкими титулами, стоящие под предупреждениями официальным инстанциям, не способным соответствовать размаху катастрофы, на наш взгляд, не освобождают этих господ от моральной ответственности – всё это не мешает им требовать больше кредитов, новых школ и свежего мяса. От Иисуса на кресте до «запуганного», но не способного отказаться и дальше плодить смерть лаборанта – лицемерие и мазохизм недалеко ушли. Независимости молодёжи, а также чести и самому существованию духа угрожает моральная слепота, ещё более чудовищная, чем тот ужас тысячного года, что гнал целые поколения в исповедальни и на стройки соборов.

Долой теологию Бомбы! Развернём пропаганду против шантажистов научной «мысли»! И в ожидании лучшей участи давайте бойкотировать конференции, посвящённые превознесению атома, освистывать фильмы, призванные усыпить или зомбировать общественное мнение, писать в газеты и общественные организации с протестом против бесчисленных статей, репортажей и радиопередач, бесстыдно подкрепляющих это новое колоссальное надувательство.

В начале июля следующее заявление было по инициативе некоторых из подписавших его предложено вниманию литераторов, художников и профессоров высших школ, получив к настоящему времени поддержку 121 из них:

Послание сюрреалистов кубинским писателям и художникам

Проходящая сейчас Международная выставка сюрреализма намеренно отличается от предыдущих: тогда как до сих пор теоретическое наполнение каждой из них отступало на второй план того, что мы определяли для себя как акт коллективного лиризма, сейчас мы впервые сделали художественную галерею местом проявления идеологического целого, пусть оно и очевидно для большинства.

Разумеется, «абсолютный разрыв» по определению исключает противную духу сюрреализма идею детальной программы, непосредственными порождениями которой могут быть лишь поэтический вакуум и художественное убожество. Вместе с тем, предыдущие экспозиции, становились ли они прямым свидетельством нашей деятельности в конкретный период (1938 и 1947) или избирали окольный путь предельно подрывного «тематического» содержания (1959), в любом случае лишь косвенно – при помощи своей внутренней организации и сопроводительных текстов – отражали наше беспрерывно обновлявшееся восприятие «того времени».

Более того, нынешнюю выставку мы осознанно сделали «боевой», непосредственно атакующей самые невыносимые аспекты того общества, в котором мы живём. Совершенно очевидно, что сейчас мы меньше, чем когда‑либо, намерены мириться с «эстетическими» обоснованиями, ставшими в прошлом году единственным общим знаменателем возомнившей себя историческим экскурсом барахолки, вываленной в одном из самых престижных залов Парижа некоторыми из тех, кто стремится стать нашими могильщиками.

Отказываясь ото всех политических, богословских, литературных, философских и научных постулатов, подобно петлям крепящих наше общество к сморщенному холодильнику цивилизации (и которые в любом случае опираются на глупость и классовый интерес), и более того, настаивая на собственной непоколебимой эмоциональной самостоятельности, мы считаем важным утвердить здесь и сейчас, безоговорочно и любой ценой, чудесную красно-чёрную обоснованность абсолютного бунта – единственной жизнеспособной позиции в этом тысячелетии улиц и грёз.

Когда на карту ежечасно поставлено всё, мы считаем необходимым с новой силой призвать к одержимому страстью использованию самых опасных вооружений в арсенале свободы.

БЕЗУМНАЯ ЛЮБОВЬ: не оставляющая камня на камне, злейший враг буржуазной культуры;

ПОЭЗИЯ (в отличие от литературы): с пулемётным дыханием уничтожающая слепые флажки действительности;

ЮМОР: взрывное вооружение в партизанской войне разума, по эффективности в своей области не уступающее реальному взрывному вооружению в партизанской уличной войне (когда оно потребуется; впрочем, не сомневайтесь: мы будем пользоваться всем, что есть в нашем распоряжении);

САБОТАЖ: беспрерывное и безжалостное уничтожение бюрократического и культурного аппарата подавления.

Иногда (а сейчас как раз тот случай) необходимо говорить прямо: мы утверждаем, безумно и просто, ВСЕСТОРОННЕЕ ОСВОБОЖДЕНИЕ ЧЕЛОВЕКА.

Да здравствуют негры Уоттса, чикагские пуэрториканцы, амстердамские прово, японские дзенгакурен и молодёжь всех стран, которая поджигает на улицах полицейские машины и такими примерами показывает, что в борьбе за свободу нельзя руководствоваться теми правилами, которые установили священники и политики!

Да здравствуют племена Новой Гвинеи, которые, осознав идиотизм технологической цивилизации, перебили управляющих завода по производству стиральных машин, а захваченное здание превратили в храм чудесного, но неуловимого бога-кролика!

Да здравствует молодёжь Фэрбенкса (Аляска), которая в отместку на запрет пропускать уроки спалила здание школы дотла!

Да здравствует сумасшедший, который, сбежав из больницы, хладнокровно ограбил банк в центре города и которого его «здоровый» брат выдал полиции!

Да здравствует Барри Бондус из Биг-Лейка (Миннесота), который вылил два ведра дерьма на картотеку с личными делами призывников!

Да здравствуют двенадцать подростков из Форт-Лодердейла (Флорида), которые, после того как школы не дали им проводить значимые исследования, начали независимое производство ЛСД, двух разновидностей пластичной взрывчатки, дымовых бомб и широкого ассортимента каталитических средств из революционного арсенала.

Да здравствует Невероятный Халк, участники несанкционированных забастовок, восстание Нэта Тёрнера, все, кто бросает школу, призывники-уклонисты, дезертиры, преступники, саботажники и все братья по духу, мечтатели с горящими глазами, настоящие и воображаемые герои сопротивления и восстания, которые объединяют свои усилия в великолепном физическом преображении мира по законам желания!

Прозрачность осенних листьев сменилась ясностью разбитых бутылок и булыжников из мостовой – ярмо раболепия опалили коктейли Молотова фантастической разрушительной силы, и – совсем не в последнюю очередь – невыразительные ласки чудесным образом претворились в касание, которое щекочет, вознося до небывалых высот, чувственные поры единственного значимого динамизма. У нас как у освобождённых душ – а это так, ведь наши искания ничто не может остановить – исторически завидная роль космических зодчих, вооружённых не только молотами, электрогитарами и видениями апокалипсиса, но, что ещё важнее, и тонизирующим осознанием того, что мы способны последовательно снести все препятствия, стоящие на пути наших желаний, и отстроить заново АБСОЛЮТНО ВСЁ.

СПЕКТАКЛЬ БОЛЕН¹. Нет в нём больше жизни. Разум задушен экономической системой, от которой исходит небывалое зловоние. Студент смиренно лобзает руки отжившему своё университету и стремительно деградирует как самостоятельная творческая личность. Рабочий попал в западню официальных профсоюзов, партийных деспотов и призрачных социальных гарантий.

Достоверные факты и истинные проблемы утаиваются с подачи специалистов, этих безответственных компьютеров, спаянных из законсервированного мяса, которые выдумывают псевдопроблемы, пытаясь найти оправдание своему захребетничеству.

Сюрреализм – это способ бытия, который сам подвергает себя сомнению и который в каждый момент своего существования пересматривает собственные положения, исходя из плодов того опыта, который принесли первые манифесты и тексты, лежащие в основе сюрреализма как организованного движения.

Находясь в тесной связи со всеми возможными средствами человеческого выражения и исходя из их взаимодействия с окружающим миром, сюрреализм является единственным направлением современной мысли, которое, будучи всегда открытым, предлагает как единственную перспективу самое приключение ЖИЗНИ.

На протяжении всей своей истории сюрреализм был и продолжает оставаться самым тонким остриём чудесного в человеческом мире.

Его протест и его требования, от негодования, которым были отмечены его истоки, до раздающегося с 1940 года возгласа в поддержку нового мифа остаются самым настоящим из всего, что породила человеческая сущность в своих метаниях в поисках целостности и освобождения.

Тёмные извилистые тропы чувственного и волшебного сливаются с пронзительной действительностью поэзии во всех её проявлениях.

И вновь и вновь

сверкающая нить его ясновидения вычерчивает круг, в котором утверждается его движение в виде экстатической динамики.

Сегодня сюрреализм, благодаря постоянному намагничиванию инстинктов и традиционного знания, предлагает нам исключительную точку сопряжения противоборствующих сил, которые движут человеком.

В величественной бреши грядущего

сюрреализм – восходящий цветок.

Для переустройства классических гуманитарных наук

Убийство Мартина Лютера Кинга – это чрезвычайно значимое событие. После его смерти мы спешим вывести на чистую воду сентиментальные славословия, льющиеся из уст тех, кто пригрелся в золотых иллюзиях, мечтая стать благодетелями мира; мы спешим обличить лицемерие и оппортунизм и отмести их в сторону, чтобы почтить в Кинге лишь то побуждение, которое им действительно руководило.

Кинг открыл своему народу глаза, отучив его стоять на коленях перед мёртвым богом в церквях и научив его преклонять колени на улицах перед властвующими «суперменами».

Кинга убила та же социальная система, что погубила Чарли Паркера, Лумумбу, Малькольма Икса, восьмилетнего мальчугана из Мемфиса и бесчисленное множество других. Кинг пытался изменить эту систему, и его тактика ненасильственного сопротивления долгое время пользовалась доверием противоборствующих лагерей, в гетто, у мировой общественности, у американского правительства.

Убийство Кинга доказало неэффективность ненасильственной тактики; сожжён последний мост между справедливостью и несправедливостью или, пользуясь выражением Стокли Кармайкла¹, объявлена открытая война чернокожим американцам. Теперь самое время применить наступательную тактику, чтобы решить проблему белокожего населения в Соединённых Штатах Америки.

Black Power² знаменует конец интеграционной политики, к которой никто никогда и не стремился и которая была лишь пустым обещанием. Чернокожие жители Соединённых Штатов Америки вновь находят собственный ритм – незапятнанный ритм джаза, который они назвали Чёрной Силой. Black Power – это созидательное разрушение отмирающей системы. Оно положит конец белой жизни, которую против воли навязали чёрным; а следовательно, это духовный захват власти, вынужденное средство самозащиты и самосохранения, направленное на борьбу с психическим и экономическим рабством. Black Power возрождает чёрный жизненный уклад.

Мы приветствуем Стокли Кармайкла и его отважных американских соратников как друзей истинной и перманентной революции, которая вдохнёт жизнь в этот мир, наполнив его головокружительными страстями и свингующим ритмом поэзии. В их black power мы признаём сюрреальный образ жизни. Мы восхищённо смотрим на лучи чёрного солнца, взошедшего над Америкой!

Данную декларацию, представленную на подпись всем нашим друзьям, разработали члены пражской сюрреалистической группы и сюрреалисты, которые приехали из Франции для участия в цикле мероприятий, проходивших в Праге с 5 по 18 апреля 1968 года и приуроченных к выставке «Принцип удовольствия».

Составители прежде всего отмечают особую душевную атмосферу, воцарившуюся на встрече. Эта атмосфера послужила, на их взгляд, одной из основных предпосылок, а также результатом и залогом достигнутого в Праге безоговорочного согласия

в отношении общих краткосрочных и долговременных перспектив сюрреализма;

в отношении оценки репрессивной системы, сложившейся в 1968 году, когда разнообразие её политических и институциональных направлений превратилось, по всей видимости, в чистую формальность;

в отношении готовности внести необходимые теоретические корректировки с учётом репрессивной динамики, а также совместно определить стратегические и тактические приёмы, которые бы сдержали репрессии.

Мы твёрдо намерены действовать в соответствии с установками созданной платформы. Мы совершенно убеждены в том, что благодаря общим усилиям борьба наша никогда не прекратится.

Это согласие свидетельствует о долгосрочной эффективности сюрреалистических методов, противодействующих попыткам силового угнетения и присвоения идей обманным путём. Несомненно, во многом тому способствовала сама почва, на которой оно сформировалось: с 1934 года в Чехословакии непрерывно велась сюрреалистическая деятельность, следующая заданному Карелом Тейге¹ творческому направлению и сочетающая в себе три функции: объединение, борьба против сумятицы в сознании и нацеленность на будущее.

Начиная с сегодняшнего дня данная декларация станет теоретической и практической платформой во всех странах, где сюрреализм накопил достаточно ресурсов, способных гарантировать полное раскрепощение человека. Мы рассчитываем на здравый подход сюрреалистов, полагая, что они воспримут эту платформу не как догматические принципы, а как нечто, что следует совершенствовать сообразно различным условиям и их изменениям, а также постоянно обогащать диалектической игрой сознания и спонтанности.

Восстанию нельзя научиться!

Оно принимает форму революции, зарождаясь в стихийной силе молодёжи.

Сегодня именно молодёжь несёт в себе революционное сознание и энергию.

Эта молодёжь ни от кого не ждёт наставлений: ни от учреждений, ни от аппаратов.

Она собирается упразднить все учреждения, все аппараты той цивилизации, что уже давно списана со счетов.

Во Франции у традиционной буржуазии, усыплённой спокойствием, которое внушает ей коммунистическая партия, вновь вырабатываются авторитарные рефлексы.

Более того, призвав на помощь десантников «Запада»¹, горилл Де Голля и бакалейщиков-читателей “L’Aurore”², коммунистическая партия и Союз студентов-коммунистов сообща проводят репрессии против революционной молодёжи.

После статьи Марше, напечатанной в “L’Humanité” 3 мая³, стало очевидно, что для всех рабочих и студентов-коммунистов, для всех интеллектуалов, питающих те же надежды, революционное требование состоит в единовременном разрушении тесно переплетённых буржуазных и псевдокоммунистических структур.

Сюрреалистическое движение готово способствовать студентам в любых практических действиях, направленных на создание революционной ситуации в этой стране.

1. Вероятно, нет необходимости заострять внимание на том факте, что всякое рассуждение о смысле человеческой деятельности берёт своё начало в области духа, который по сути своей является источником и отражением диалектического движения. Благодаря этому движению происходит постоянная взаимная переоценка субъективного и объективного, рационального и иррационального, индивидуального и коллективного, оно же в качестве новой движущей силы устремлено к разрешению противоречий. Благодаря такому динамическому синтезу доступ к глубинам сознания, которые можно было бы считать «трансментальными», привёл бы тем самым к межличностной коммуникации, которая, в свою очередь, сделала бы возможным установление принципиально новых отношений между людьми. Разумеется, сегодня такого рода коммуникация существует лишь в области возможного, но мы знаем, что она зависит в первую очередь от вдохновения, которое незримо направляет наши действия, даже когда нам кажется, что мы руководствуемся исключительно рациональными соображениями. Самые проницательные учёные, поэты и мыслители приложили с начала века немало усилий, чтобы обнаружить и осмыслить отношения между сознательным и бессознательным и установить контакт между этими двумя якобы закрытыми друг от друга мирами. Тем не менее необходимо признать, что сейчас наши исследования в этой области находятся на начальных этапах, и преодолеть соблазн от них отказаться, который как тень следует за свойственным человеку нетерпением. Осознавая значимость того разрешения, которое сюрреализм в перспективе предлагает этим разысканием, нам, тем не менее, кажется важным обозначить некоторые исторические вехи – так нам удастся избежать глубочайших разочарований.

Нужно признать, что к 1968 году у нас получилось лишь пролить свет на некоторые критические функции, свойственные творческому воображению и в частности соотносящемуся с действительностью иррациональному. Нам удалось определить сюрреализм как разновидность протеста, связанного с воображением, и сделать некоторые выводы о роли этого протеста в диалектических отношениях и присущей ему способности воздействия на критическую мысль, но мы не смогли избежать этих исключительно негативистских рамок сюрреализма. Это в значительной степени объясняется историческими условиями, в которых находилась Чехословакия, и нашей вынужденной необходимостью отвечать на положительные аспекты изначальной идеологии сюрреализма несколько надуманным скепсисом. Впрочем, вскоре нам довелось убедиться (и тому немало поспособствовала наша встреча с французскими сюрреалистами в Праге весной 1968 года), что этот скепсис являлся лишь неудачной формой критики. Резкая критика, возбуждающая сюрреалистическую мысль, должна открыть для себя более широкое поле и опираться на конструктивную программу, способную противостоять отчуждению, которое царит в современном мире и на которое мы до сих пор отвечали лишь насмешками. Кроме того, наша встреча с парижскими сюрреалистами убедила нас в справедливости старой истины о возможности существования предшествующей конкретным проявлениям крепкой дружбы между теми, кто под действием сопоставимых культурных и исторических факторов обладает сходным мышлением и обращается к одной системе ценностей. Именно поэтому совместная декларация парижской и пражской групп сюрреалистов, «Пражская платформа», свидетельствует о согласованности, в основе которой лежит наше спонтанное взаимодействие: этот текст излагает основные направления программы, предложенной всему мировому сюрреалистическому движению; эта программа не может носить принудительный, учредительный или вообще сколь‑либо организационный характер.

Мы руководствуемся этой основной программой в трёх её качествах: коллективном, разъяснительном и перспективном – не только в данный момент, но и на будущее. Таким образом, в настоящий момент было бы преждевременно оценивать результаты, которых добились пражская и парижская группы, поставившие перед собой задачу воплотить эту программу на практике. Как это ни странно, период, последовавший за публикацией «Пражской платформы», оказался богат на события, способные притормозить всякого рода совместную деятельность. Тем не менее мы продолжаем придерживаться изложенной в ней программы, так как она учитывает всё, что необходимо для развития живой мысли, и противится любым проявлениям догматизма.

Таким образом, важное значение, которое мы как сюрреалисты придаём стихийности, восприимчивости и воображению, связанным с критической деятельностью, является достаточным поводом для постоянного пересмотра наших точек зрения. В этом отношении мы полагаем, что в деле демистификации революционный проект превосходит критический подход не только из‑за того, что он включает в себя идею смены существующего положения вещей, но и потому, что он заставляет сиять на небосводе духа определённые ценности, которые уже сегодня способны наполнить нашу жизнь смыслом. Вот почему нам кажется неотложной задача пересмотра представлений о революционном сознании с учётом того смысла, который оно постепенно приобрело в сюрреалистической идеологии. Подчёркивая тот факт, что сюрреалисты находятся в меньшинстве, подписавшие «Пражскую платформу» показали, что для них согласие с идеей Лотреамона об универсальности поэзии и её распространённая в наших кругах трактовка являются лишь одним из оставшихся в прошлом проявлений воодушевления и мессианства, которые на первых порах были присущи сюрреализму. История свидетельствует, что эволюция происходит скачками; попытки вывести общие закономерности её траектории делают эту траекторию фиктивной. Вдохновляющая сила сюрреализма не может существовать вне сферы духа, вотчины меньшинства. Это, разумеется, не означает, что сюрреализм доступен лишь «аристократии духа», но задача состоит в том, чтобы понять диалектику происходящих в обществе процессов и природу отношений между личностью и коллективом. Необходимость преобразовать мир и изменить жизнь не перестанет манить сюрреализм, но активизируется такая идея лишь посредством отдельных личностей, которые в некотором смысле «возбуждают дух». Таким образом, сюрреализм влияет на эволюцию возможного, превосходя рациональное осмысление «объективной реальности», вотчину большинства. В сюрреалистическом революционном проекте это сознание меньшинства и сознание непрерывности придают особую специфику понятию критики, которая отличает её от научного и формалистского критицизма, даже если он противостоит надысторическому, инертному скептицизму и абстрактным формам революционного сознания, которые всячески обесцениваются. Если на каком‑то этапе своего развития сюрреализм вышел за пределы своих (пусть и предельно эластичных) возможностей, будь то в политике или эстетике, ему в этих случаях не удавалось избежать внутренних противоречий и инертности.

Этому ограничению области действия сюрреализма должен соответствовать пересмотр наших взглядов на социальные утопии в соответствии с тем духом, который заставил нас провозгласить необходимость нового мифа и постулировать её теоретически как суть всего сюрреалистического проекта. Ни в коей мере не отрицая поэтическую значимость утопий (например, тех, которые навеяны неприятием определённой социальной реальности, или фурьеристского толка, которые заключают в себе взрывной заряд иррационального), нам кажется опасным поддаваться тому обезоруживающему лиризму, который способен усыпить нашу бдительность. Нужно ещё раз подчеркнуть тот факт, что сюрреализм не может ни убаюкивать себя иллюзиями, ни довольствоваться сентиментальной приверженностью социальным утопиям, как если бы для того, чтобы заставить отступить трансгрессивные силы, являющиеся составной частью психики и неистовствующие в ужасах войны, садизме и мазохизме, человеку было бы достаточно дать небольшую радостную передышку, во время которой он чувствовал бы себя на время избавленным от социальных пут. Сегодня теоретики в области досуговой политики, находящиеся в плену этой иллюзии, разрабатывают концепции отдыха как элемента восстановления сил, а управленцы, в свою очередь, используют его как эффективный способ влияния на массы. Самый серьёзный недостаток этой концепции состоит в том, что она – как, впрочем, и любая утопия – не принимает в расчёт диалектические связи между рациональным и иррациональным. Она предоставляет иррациональному свободу действий только в рамках праздников, а всё остальное время, намного более долгое и важное, так как оно посвящено полезной деятельности, относится к области рационального. Но легко предвидеть, что такая система вскоре станет в зависимость от рациональной доминанты, которая не только оказывается действительным источником тяги к трансгрессии, но ещё и определяет время, место и способы её проявлений. С диалектической точки зрения решение вопроса трансгрессии нужно искать в фрагментарном двустороннем проявлении рациональной и иррациональной составляющих реальной жизни, взятой во всей полноте.

На текущем этапе цивилизации, когда любовная связь между мужчиной и женщиной нередко вырождается, порой до уровня пошлого фарса, даже идеальное согласие душ уже не в силах восстановить её во всей гармонии. Притягательным и загадочным в этой связи является то, что борьба между интеллектом и воображением происходит в той области, где не действуют так называемые законы позитивной реальности. Здесь речь уже идёт не о гармонии чувств, а о конфликте между возможным и невозможным, в котором невозможное приводит в движение жизненные реалии. Физическая любовь между мужчиной и женщиной притягательна по той причине, что она воплощает тесный союз мышления и инстинктов, который осуществляет в некотором смысле невозможное и наделяет сексуальный акт чертами акта трансгрессии, противоречивого по своей природе, но не по тому вкладу, который он вносит в гармонию.

По здравом размышлении мы вынуждены признать, что в «Пражской платформе» несколько переоценили возможности речи, и, в частности, языков, как если бы было возможно вернуть словам их изначальный смысл, не учитывая культурный контекст, в который они вписаны. Одним из величайших достижений сюрреализма – согласно всей эволюции искусства после импрессионистов – можно счесть развенчание иллюзии, которая полагает культурные связи, международные и внутри стран, едиными и однородными, хотя на самом деле они в корне дифференцированы, и это разделение лежит в основе их развития. Разумеется, это справедливо и для речи: можно легко показать, что внутри одной языковой среды существует не один, а множество различных языков, никак между собой не сообщающихся вне сферы элементарного повседневного употребления. Частные языковые системы, семиотика которых более или менее спонтанно развивается в замкнутых структурах, связаны с разделением культурного контекста на отдельные идеологии, относительно независимые друг от друга. Именно по этой причине художественная и интеллектуальная деятельность внутри «культурной и языковой общности», совершенно напрасно считающейся однородной, больше походит не на диалог между говорящими на одном языке, а на череду монологов на иностранных языках, произнесённых теми, кто никогда бы между собой не встретился, кроме как в окраинных областях, хотя бы даже для того, чтобы друг с другом поспорить. Вернуть словам и знакам их «предназначение, состоящее в том, чтобы раскрыть субъективную и межличностную действительность, из которой сотканы желания в том виде, в котором они отражаются в сознании», представляется возможным лишь внутри заданного идеологического контекста (в нашем случае сюрреалистического), который сама эта процедура сделает на порядок более доступным.

Немаловажным представляется тот факт, что животные в зоопарках отловлены и заперты насильно здесь, в тюрьме инстинктов. Постыдное рабство, на которое люди чересчур охотно закрывают глаза, подчиняя ему всё человеческое существование, вызывает мгновенное отвращение, глубочайшее презрение, категорическое неприятие у этих изящных диких животных. Технологическая жестокость науки, прислуживающая тирании, – вот единственное, что принуждает живых существ к замедленной смерти, в которой грёзы лишены порождаемого ими будущего, а сам сон вдребезги разбивается о решётку уничтожения.

Сюда, в зоопарк, в дурманящее царство гипноза, люди приходят посмотреть на собственные кастрированные инстинкты, сидящие в клетках. Всё, что свойственно человечеству и что задохнулось в тисках капиталистического общества, вновь на безопасном расстоянии демонстрируется в зоопарке. Агрессия, сексуальность, движение, желание, игра, даже само рвение к свободе угодили в ловушку, и теперь их выставляют напоказ в качестве отчуждённого развлечения, отдавая их на расправу мужчинам, женщинам и детям. Здесь разыгрывается безобидный спектакль, в котором все человеческие желания существуют лишь постольку, поскольку они отсечены от действительности человеческого существования. Эти клетки – просто-напросто продолжения тех клеток, которыми отравлена жизнь всех живых существ. Здесь животных поместили в противоестественную среду обитания некоего противоестественного для самого себя общества.

Головокружительная прыть гепардов, безнадёжное блуждание леопардов, небесный жар чёрных лебедей, непорочный смех тюленей, отрешённое кувырканье мартышек, каббалистическая задумчивость сов – эти истинные символы величия томятся в неволе, оторванные от прошлого и будущего и превращённые в пустые оболочки былой радости. Всё, что некогда было для животных естественным поведением и источником удовольствия, обращено в перформативное рабство зоологической темницы. Природный дар преобразовали в каторгу страданий.

Такое рабское положение невольно наводит на вопрос: Каковы перспективы освобождения? Едва ли стоит упоминать, что само понятие революционного преобразования взаимоотношений между человеком и зверем сегодня совершенно немыслимо. И всё же в великих мифах американских индейцев и в древних африканских культурах, в трудах некоторых исключительно талантливых мыслителей (Шарля Фурье, Альфонса Туссенеля¹, Джона Рёскина²), в наследии так называемой «проклятой» поэзии и в удивительной народной традиции, охватывающей всё, по крайней мере от «Сказок матушки Гусыни» и вплоть до мультипликационных фильмов, от «Бременских музыкантов» и до «Зова предков», можно заметить слабые отблески огромного потенциала этой сферы. Кроме того, нужно учитывать те неопровержимые знаки, которые сами животные подают нам сквозь языки пламени: к примеру, несколько лет назад, когда сильные ливни затопили берлогу белых медведей в Брукфильдском зоопарке, эти звери переплыли через ров, забрались в торговую палатку и устроили там пиршество, пожирая тысячи конфет.

Если рабство начинается с человечества, то оно должно закончиться одномоментным избавлением людей и животных от ига товарного фетишизма и самовлюблённых излияний. Бездушное содержание животных в неволе служит в конечном итоге лишь для того, чтобы лишить мужчин и женщин их потенциальных возможностей и превратить в жертвы собственного вероломного варварства.

Сама реальность грёз требует вновь вовлечь людей и животных в повседневную жизнь. Воплощая свои сокровенные желания, человечество достигнет того, к чему оно стремилось испокон веков: вселенной, исполненной невероятного.

I

Сто лет назад весь Чикаго, за исключением одной только водонапорной башни на Мичиган Авеню, полыхал в огне. Разве не удивительно – и допустимо ли, – что вплоть до сегодняшнего дня водонапорная башня так и осталась единственным зданием в городе, которое поистине достойно восхищения?

По случаю этой столетней годовщины группа сюрреалистов объявляет о своём нескрываемом презрении и неодолимом отвращении к чикагским архитектурным «шедеврам»: прежде всего к чудовищно перестроенному комплексу Маккормик Плейс, к омерзительному зданию Центра Джона Хэнкока, к башне Пруденшиал, к похабному чикагскому кампусу Иллинойского университета, к Федеральному зданию, а также к каждой церкви, каждой тюрьме, каждой школе, каждому офисному комплексу, каждому банку. Всё это необходимо снести. Весь город целиком – да и каждый город в этой стране – нужно сровнять с землёй и отстроить заново.

Попутно стоило бы плюнуть в лицо тем архитекторам, которые напрямую или опосредованно приняли участие в этом позоре: мерзавцу Ле Корбюзье, автору манифеста под названием «Архитектура или революция?», нелепейшему Мису ван дер Роэ, своевременная кончина которого пару лет назад немало порадовала нас всех, дураку Фрэнку Ллойду Райту, метящему в монархисты и занимающему должность свиньи. Не готовы мы простить и Пикассо, который некогда был так близок к сюрреализму, но впал в сталинистский старческий маразм и подарил городской мэрии огромную идиотскую статую, до сих пор с неприкрытым злорадством взирающую на Чикаго-Луп.

Плюнем же в лицо и тому мини-империалистическому паразиту, что прячется за внешне безобидным понятием «обновления городской среды». Расистское, антипролетарское и до тошноты, насквозь отупляющее ведомство по делам обновления городской среды устраивает все эти злосчастные погромы, приукрашенные вежливыми и лицемерными сентенциями. Сюрреалистическая группа ждёт не дождётся, когда засияет роковая заря и каждый из бюрократов, ответственных за эти неописуемые зверства, предстанет перед революционным судом рабочих, где его признают виновным, осудят, поставят к стене и расстреляют.

Из Вундед-Ни¹ до нас донеслись звуки индейского бубна, биение человеческих сердец, биение сердца вселенной.

Индейский бубен призывает к борьбе, и это не просто справедливая борьба, не только индейская борьба, но и борьба, которая для всех – как сражение и очищение – необходима и назидательна.

Индейский бубен поёт нам о том, что сегодня в беде и боли индейского народа больше надежды, чем во всех фальшивых богатствах и во всех абстрактных знаниях белой цивилизации.

Индейский бубен рассказывает нам о мире, где человек не враг человеку, где человек не враг вселенной, он рассказывает о мире, живущем в согласии и гармонии.

Индейский бубен рассказывает нам о людях, которых связывает достоинство и нерастраченная духовность, любовь к населяемой ими земле и способность воспринимать явную и скрытую жизнь вещей, о людях, которых связывают все узы сердца и разума.

Индейский бубен рассказывает нам о жизни, существующей вопреки цивилизации, весь смысл которой будто сводится к одной лишь смерти, цивилизации, которая убивает себя и всех вокруг и против которой мы, писатели и художники, с незапамятных времён сражаемся во имя мечты, воплощённой для индейцев в реальность: пусть раненую, но живую.

Вот почему мы прислушиваемся к индейским народам. Потому что они лучше всех на свете знают о том, что было, что есть и что должно быть.

Вот почему при необходимости мы с комитетом по поддержке Движения американских индейцев всегда будем оказывать им посильную помощь, чтобы не только индейские племена, но и все народы мира могли, как говорил Чёрный Лось, «вернуться в священный круг и вновь найти верный красный путь и дерево, дарующее защиту».

Пессимизм существует, пока мы остаёмся пессимистами.

Как бы там ни было, мы не станем оплакивать неверные шаги по бесконечным эскалаторам потерянного времени.

Жизнь скучна, общество скучно, искусство скучно; но в первую очередь скучна скука.

Лишь отчаиваясь, а затем отчаиваясь от отчаяния, человечество может по‑настоящему открыть глаза и осознанно действовать во имя чудесного. Заблаговременное нарушение правил готовит почву для совершенно новой игры – нашей игры под названием диверсия, возвышенная любовь, превознесение свободы.

Несмотря на скулёж художественных критиков и музейных могильщиков, сюрреалистическая игра – это, в сущности, преступление века. В неё могут играть только те, кто может играть в неё бесконечно.

Всё или ничего – вот девиз этого поистине современного и непрерывно совершаемого преступления преступлений, которое притягивает наши мысли и поступки и ведёт их сквозь вездесущий туман лицемерия подобно чёрному-пречёрному ворону, выхваченному из левого глаза огненно-рыжего льва.

Для тех, кто спрашивает, почему сюрреализм ускользнул от внимания криминологов, мы сообщаем: по той же самой причине, по какой он не даётся в руки ни одному специалисту, уворачиваясь от горячечной или липкой хватки политического дилетанта, клоуна от искусства, «психоделического» / мистического болвана – всех, кто ищет историческое оправдание своему жалкому бессилию. Как и Великие Невидимки, сюрреализм недосягаем, он вообще не входит в систему координат этих разобщённых кровососущих тварей, которые только и ждут, чтобы занять место «интеллектуальных» или каких‑либо иных стукачей, по‑прежнему выслуживающихся перед надзирателями вселенского карцера повседневной жизни.

Специализация – поскольку она не способна выйти за пределы узкой области, – это подобие души в бездушной системе человеческой обособленности, вид самораспятия на кресте потребительского фетишизма. Испытывая неизменное пренебрежение к этой мерзкой системе массового калечения, сюрреалисты требуют ни много ни мало полнейшего развития раскрепощённого воображения, раскрытия человеческой личности, безоговорочной победы человеческого духа.

Неслучайно все борцы с тенью в дурманящем полумраке соревновательной идеологии, очевидно, не придумав ничего лучше, чем совершенствование жалких выпадов и увёрток пустой «интеллектуальной» двуличности, видят в нас прежде всего своих злейших врагов.

Мы с омерзением выметаем прочь ошмётки выживания и убогие рациональные идеи, которыми забиты мусорные головы интеллектуалов.

1. Мы призываем и отдельных граждан, и народные массы дать волю инстинктам наперекор всем репрессивным мерам – в том числе и репрессивному «разуму» буржуазного строя.

2. Великие ценности правящего класса (родина, семья, религия, школы, казармы, церкви, мечети и прочая гниль) нас просто смешат. Мы радостно мочимся на их могилах.

3. Мы плюём на родину, желая, чтобы она захлебнулась в смертных испарениях. Мы сражаемся с самой идеей родины, поднимая её на смех. Признавать свою родину значит оскорблять всё человечество.

4. Мы круглые сутки занимаемся диверсионной деятельностью. Мы пробуждаем садистские желания, направленные против всего устоявшегося, не только потому, что мы не приемлем этот новый навязанный нам каменный век, но прежде всего потому, что именно благодаря диверсии мы открываем новые измерения.

5. Мы отравляем интеллектуальную атмосферу эликсиром воображения, чтобы поэт самореализовался через историческое преобразование поэзии:

а) из формы в материю,

б) из простых слов, висящих на бумажных вешалках, в вожделенную плоть воображения, которую мы будем поглощать до тех пор, пока не растворится всё, что отделяет грёзы от реальности. Сюрреализм – это не что иное, как воплощение сюрреального.

6. Благодаря нашим усилиям мечети и улицы сотрясает скандал, когда скрываемое до сих пор половое влечение возвращается к телу и вспыхивает при каждой встрече.

7. Мы вызволяем язык из тюрем и с бирж капиталистического смятения.

В первом же номере, вышедшем 5 ноября 1973 года, вскоре после четвёртой арабо-израильской войны, когда обе стороны хватались за остатки патриотизма, “Désir Libertaire” присоединился к декларации, которую составили арабы и израильтяне¹ и которая была тогда единственным напоминанием о существовании пролетарского выхода из этого допотопного конфликта.

Поскольку, внимая призывам патриотов и восторженным возгласам поэтов, молодые люди из обоих лагерей с наивной удалью рвались в бой, поскольку они с упоением предъявляли своих мучеников старшим «тыловым крысам», мечтая занять места последних, поскольку всё это слишком напоминало войну 1914–1918 годов, пришло время воскресить в пику арабским писателям разрушительную истину дадаизма образца 1916 года и наименее литературную его часть, унаследованную сюрреалистами.

Кроме того, счистив налипшую по милости Ленина тактическую шелуху, нам пришлось вспомнить лозунги: «Превратим империалистическую войну в войну гражданскую!» и «Вся власть советам!».

Эта заново открытая историческая и литературная подрывная сила не могла не привести арабских литераторов в ярость. У них на глазах мы добрались до источника их выцветшего плагиата и сами по‑новому взглянули на произведения Жоржа Энена и довоенных египетских сюрреалистов, с которыми они не выдерживали никакого сравнения.

Привыкнув питаться окончательно разложившимися трупами европейской литературы, арабские писатели видят в сюрреализме лишь некий каталог причудливых картин, морг фантастических образов. С отеческим снисхождением, вполне соответствующим их писательскому положению, они упрекают нас в неоправданной (ибо старомодной) привязанности к первоначальному сюрреализму, к сюрреализму, не запятнанному мистицизмом, эстетством или партийным коммунизмом.

Некоторые из тех, кто не представляет себе никакой литературной деятельности без подчинения одной или нескольким идеологиям и кто способен заработать на хлеб, только служа писарем при одном или при нескольких правительствах, само собой, заклеймили нас, назвав наёмниками некоей державы. Пожалуй, в качестве ответа достаточно заметить, что наш журнал существует в основном за счёт утилизации литературных отходов, а также благодаря вынужденной поддержке родственников или родственников друзей и наконец благодаря эпизодической помощи тех людей, которым довелось воочию наблюдать за движением сюрреалистов.

Так перед нами обнаруживают своё истинное лицо все арабские писатели. Открытое письмо «к арабским поэтам», впоследствии опубликованное в многотиражном ливанском еженедельнике, должно было окончательно оборвать связь с этими людьми, равно как и со всеми, кому охота тягаться с ними на этом поприще.

В противовес поэзии сего ничтожного товарищества, воинствующей поэзии, в противовес поэтам-чиновникам, поэтам-мученикам и поэтам-мессиям “Désir Libertaire” объявил, что истинная поэзия – это личность, которая самовоплощается, что лишь поэзия будущего обернётся революцией, и вторая воплотит первую.

Выше мы писали, что для арабских поэтов – и художников – поэтическая деятельность немыслима без подчинения какой‑либо идеологии. Но последние из западных «художников» и «поэтов», у которых, в их бесповоротно индустриализованном, а значит, и разочарованном мире, не осталось достаточно будоражащих идеологий, теперь воспевают все несостоявшиеся революции в слаборазвитых странах, а также их идеологические и пусть слаборазвитые, зато экзотические разновидности. Они воспевают собственное прошлое – хотя и обновлённое, но совершенно мёртвое. Презрение, в котором увязли эти западные «художники» и «поэты», показывает их арабским собратьям, какой печальный исход уготовила им история. Стало быть, первые показывают вторым – причём со всей наглядностью, поскольку о достоинствах этих гуманитарных песнопений говорить не приходится – насколько убога та поэзия, что прислуживает «революции». Когда поэзия находит воплощение, это и есть революция. Революционные действия будут черпать вдохновение из поэзии или не будут совершаться вовсе, а поэзия будет выражена именно в них или вообще перестанет существовать.

Поэзия и искусство нового времени явили собой бунт языка, в этом смысле они были по‑настоящему современны пролетарским революциям; как и пролетариат, они вовсе не стремились к самоуничтожению. Современная арабская культура ни в чём не современна восстаниям в арабском мире, их кощунственным выпадам. Наоборот, она современна расцвету бюрократических режимов и организаций; она не даст нам ничего, кроме списка имён, которые дополнят наш каталог ругательств.

Во времена, когда классовые противоречия особенно бросаются в глаза, а хозяева капитала всё сильнее осознают свою роковую беспомощность и лишь с ужасом наблюдают за тем, как рушатся подточенные крысами стены их экономических империй, да, в те самые времена нам предъявляют тошнотворную попытку приручить КАРЛА МАРКСА, ввести в повседневный обиход человека, чьё беспощадное исследование капитализма, сформировавшее теоретическую основу массового революционного движения рабочих, служит лучшим доказательством тому, что он был полным отрицанием, заклятым врагом такой скулящей скотины, как Рон Блэр. Коварно обыгрывая буржуазную «терпимость», проштампованные и одобренные обществом вруны долго навязывали нам избитые клише, причисляющие Маркса заодно с Дарвином и Фрейдом к разряду «мыслителей последнего столетия», чтобы одним выстрелом убить трёх птиц с ярчайшим оперением. Тройная могила, засыпанная комьями нескончаемой клеветы, и в довершение картины – вонючая эпитафия, в которой издевательские дифирамбы прошлому звучат как проклятие настоящего.

Лишь в такой обстановке Блэр мог состряпать эту донельзя банальную интермедию, якобы показывая нам «Маркса как человека». Таким образом, отойдя на безопасное расстояние от сегодняшней гигантской значимости социально-экономического исследования Маркса и зашорив глаза собственной бессодержательной театральной теологией, Блэр с готовностью избавляется от «одержимости мировой революцией» Маркса – словно это какой‑то симптом нервного заболевания, – и взамен рисует нам крайне недостоверный образ человека, которого он называет «фанатиком», «ярым антисемитом», «жаждущим кровавой революции». Какое насилие над фактами – и всё ради «выразительного театра»! Для придворных шутов пришло время комедии. Они конечно же всё ещё будут хихикать в тронном зале, когда бурный поток Революции, направляемый живым призраком Маркса, беспардонно ворвётся и навеки унесёт их в сточные канавы, где все дилетанты от искусства, все лебезящие лакеи современной культуры погрязнут в куче собственных испражнений. В отличие от драматургов, история не может так запросто пренебречь фактами.

На наших глазах эпоха в своей нынешней стадии эволюции высвобождает новые идеологические средства, которые до сего дня были сокрыты в недрах бессознательного. Компьютерная оптимизация всех граней существования в расчёте на их выгодную экономическую эксплуатацию – это всего лишь завершение начатого в прошлом веке дела, однако успешное расширение этой области, при котором постепенно блокируются последние свободные зоны, гарантированно приводит к сакрализации позитивизма, достигающей беспрецедентного уровня всемирного распространения. В значительной степени именно потому, что законы рациональной организации записаны на скрижалях нового Синая, мы забываем, кому они выгодны. Так складывается социополитическая ситуация, в которой «классовый враг» многим кажется участником спора о правах, а главное – опытным союзником, способным разработать чрезвычайно действенные методы и преподнести окружающим незаменимый урок. Вместе с тем мы наблюдаем процесс передела интеллектуальной сферы, потенциал которой по указке всевластных жуликов сначала используется для придания религиозного оттенка практической рациональности, затем полностью уходит на восприятие спектакля или потребление организованных развлечений и вновь концентрируется в отсталых формах общественного сознания: в таких категориальных формах, как устойчивость расизма и возрождение различных видов шовинизма, а также в символических формах: наплыв лозунгов или культ личности, процветающий на спортивной арене и на политическом ринге.

Опять же, в таких вещах нет ничего по‑настоящему нового. Однако некоторые из этих фрагментов реальности, типичных именно для нашего века, выделились в отдельную конструкцию и превратились в кирпичи для кладки кремационных печей, в скрепляющие скобы для установки колючей проволоки вокруг сибирских лагерей, в прутья для изготовления клеток, которым до сих пор находится применение. Как не тревожиться, когда черты, характерные для облика современного мира, на этот раз все вместе, одним движением складываются в доселе невиданную – но отчётливую! – гримасу? Она скрывает и в то же время обнажает не что иное, как вялый нацизм: гуманный, как крестовые походы, европейский и коварный, как Инквизиция, интернациональный, как полиция, до того постыдный, что даже кровопролитие теперь принято замалчивать. Подмена лексики разжигает соперничество, ежедневно приносящее новые рекорды и сломленную волю. Так ложное сознание растворяется в обществе и смиряется в порывах милосердия со своими грехами. Первоначальный помысел, направляющий любое человеческое начинание, надевает передник и идёт мыть социалистическую и либеральную посуду.

Вот почему сюрреализм вновь выходит на передний план. Поскольку сюрреалистический опыт никогда, по сути, не отвергался, и поскольку он незаменим в качестве посредника между полиморфным извращенцем и хилиастом, которого мы для себя по‑прежнему пытаемся диалектически примирить с реалистом, то сейчас этот опыт должен вернуть словам их смысл, описать небеса, подражанием коим станет следующая битва, сделать ставку на истинную надежду в лотерее жизни.

В антологии “Oteverna hra” («Открытая игра»), по сравнению с антологией “Surrealistické východisko 1938–68” («Сюрреалистический выход 1938–68»), изданной при иных обстоятельствах и подготовленной другим авторским коллективом, в целом прослеживается совершенно явный эволюционный сдвиг в деятельности нашей группы по нескольким направлениям сразу. Задача антологии “Surrealistické východisko” состояла в том, чтобы, охватив три десятилетия, познакомить читателей с основными принципами сюрреализма, а также с их эволюционными изменениями, и при этом особо выделить принцип отрицания отрицания, в котором выразилась творческая реакция группы на события 1960‑х годов. А “Oteverna hra” отображает эволюцию группы в последующее десятилетие, и следовательно, не затрагивает историологические аспекты, уделяя больше внимания современным творческим видам деятельности и в первую очередь коллективным исследованиям сюрреалистической феноменологии воображения. Поскольку мы уже давно перестали воспринимать творчество как производство артефактов, то теперь всё чаще обращаемся к самому творческому процессу со всеми его составляющими и взаимосвязями. В результате постепенно начали создаваться некие тематические комплексы – например, Интерпретация, Эротизм, Умственная Морфология, Страх, Воображаемые Пространства, Грёзы и другие – открывающие игру «человеческих способов выражения во всех их формах» (Бретон)¹. Эти комплексы, образующие благодаря коллективным усилиям трёхмерные объекты, разделены на некоторое число плоскостей, которые в каждой области соединяют и сопоставляют творческий процесс с аналитическими изысканиями, коллективными экспериментами и их документальным описанием, предполагая также постоянное внедрение новых подходов. Этот эволюционный сдвиг прежде всего свидетельствует о решающей роли коллективного творчества, обусловленного совместным выбором тематик – коллективного творчества, в котором проявляется тенденция к универсальному самовыражению. Наконец, что немаловажно, этот сдвиг отражает интернационализацию групповой деятельности как с точки зрения структуры (чешское и словацкое участие), так и в свете сотрудничества с французской группой.

Упомянутая сюрреалистическая феноменология воображения обладает в интеллектуальном и методологическом отношении определёнными достоинствами и недостатками. Она приводит к универсальному пониманию и выражению и в то же время вынуждает нас бороться с «профессиональной специализацией» (и порой с «компетентной вульгаризацией»), возникающей вследствие рационализаторского «разделения труда», которое сталкивает многих из нас с утвердившимися механизмами в применении выразительных средств. Кроме того, выхолощенная официальная сфера культуры и науки не приносит нам – из мало-мальски плодотворных, на наш взгляд, идей – ничего, что можно было бы взять за основу или как‑то развить, за исключением простейших, слишком давно закосневших сюрреалистических догматов. Поэтому если нам приходится рассчитывать на собственные силы, значит наши методы работы теряют весомую долю динамики, но с другой стороны, именно такие неблагоприятные условия должны способствовать утверждению перспектив и усилению проницательности.

Следовательно, мы вынуждены в корне пересмотреть идеологические, теоретические и методологические основы сюрреализма, сопоставив его с современной психосоциальной обстановкой. Особенно важно отделить от формирующих принципов этих основ определённый волюнтаризм революционной перспективы, который притупляет их критическую остроту. Если мы глубоко убеждены, что такие хрестоматийные лозунги, как триада «свобода, любовь и поэзия», требуют на сегодняшний день неотложного усовершенствования, значит, необходимо попытаться пересмотреть взаимоотношения между сознательными и бессознательными элементами человеческой натуры, которые проявляются в грёзах, в психическом автоматизме, в объективной случайности, и т. д., а также их действительную реакцию на новую структуру психосоциального контекста.

Распад ценностной системы атлантической цивилизации, внешне выраженный через формализацию психосоциальных функций, а внутренне – через разложение социальной и органической природы человека, – затронул весь классовый антагонизм. Соответственно, понятие революционной природы непременно претерпевает изменения и в психосоциальной сфере: оно становится более сложным и предъявляет больше требований к критической переоценке ценностей. Гораздо большее значение придаётся именно процессу переоценки, а не идеологической модели осуществлённого преобразования. Поэтому мы не хотим пускаться в далеко идущие рассуждения о перспективах. Мы лишь ограничимся осознанием того, что эпохе рационализма пришёл конец вовсе не из‑за нехватки рациональности, как полагают реформаторы-гуманисты, а из‑за неспособности рационалистических систем достичь диалектического синтеза сознательных и бессознательных функций, влияющих не только на духовные стороны человеческой жизни, но и на всю жизнедеятельность в целом.

Если в таких условиях мы будем готовы сформулировать такую концепцию перспективы, которая представляла бы собой нечто более продуктивное, чем приятное накопление артефактов, то это произойдёт лишь через постепенное раскрытие принципов сюррациональности, о которой, кстати, также с неким трагикомизмом свидетельствует нынешний упадок рационализма и его отход к пустой иррациональности. Эта едва уловимая сюррациональность и есть наша путеводная звезда.

Когда волей случая, ведущего нас за собой, мы можем очутиться на краю пропасти, и на дне этой пропасти оказываются смерть или безумие как состояния абсолютного покоя, или моральная деградация как жестокий приговор, тогда, по крайней мере, нужно заставить себя всерьёз поразмыслить, чтобы найти хоть какое‑то оправдание человеческому существованию; иначе угроза варварства, которую несёт с собой всякая война, не замедлит укрепиться в тех из нас, что сегодня в изумлении и почти в оцепенении наблюдают за происходящими событиями, но на сей раз с риском для жизни.

Перед лицом сокрушительной и беспощадной силы – войны – необходимо соблюдать точность в описании и скрупулёзность в интерпретации событий, нужно во сто крат увеличить усилия для этого; правильное понимание роли насилия и точная ориентация его перспективы должны преобладать во всём.

Перед лицом событий, происходящих сегодня в Аргентине, мы, сюрреалисты, пытаемся понять, почему существует насилие в истории, заложено ли это в человеческой природе, в её предназначении. Ведь тогда оно живёт в каждом из нас.

В двух строках не будем останавливаться на требованиях провозглашения суверенитета и других, чья законность не менее очевидна. Если же мы и правда собираемся высказать свои мысли, в полной уверенности в том, что империалистическая агрессия вынуждает к вооружённому конфликту, то пусть начнётся смертная война империализму. Да, война, но только если эта война послужит делу национального освобождения. Но война не только на Мальвинских островах – война с империалистическим капиталом, с его экспроприацией, а также война с международными «кредиторами», с немедленной отменой выплаты «долга».

И если вмешательство империализма будет продолжаться по всей стране, то тогда – война империализму на всех фронтах, а также против его вассалов. Но пусть эта война станет войной за возвращение рабочих мест, против безработицы и нищенских зарплат, войной за восстановление роли профсоюзов, за уничтожение цензуры во всех её проявлениях, за возвращение демократических свобод.

Да, война, но не забывая ни на минуту, что, если под пулями империализма погибают аргентинские солдаты, 30 марта выстрелы империалистического оружия убили аргентинского рабочего.

Итак, война, но погибшие в этом конфликте не должны стать ширмой для забвения тысячи живых мертвецов в «грязной войне».

И если ситуация, что привела к этой войне, существует во всех латиноамериканских странах, где правит империализм, то пусть начнётся война по всей Америке за её освобождение.

Да, война, но пусть она послужит тем, кто рискует своей жизнью, ведь им больше нечего терять, и тогда они возьмут в свои руки судьбы нации.

В остальном объявляем войну тем профессионалам сумятицы, которые пытаются навязать всеобщую «англофобию», отбрасывая то самое главное из английского искусства и философии, что действительно способствовало духовному освобождению и чьими наследниками мы являемся; ведь эта война не есть и не может быть войной против английского народа и его трудящихся, а всего лишь против его реакционного империалистического правительства.

Кроме того, это ещё и война против пламенных патриотов, которые в избытке чувств «национальной гордости» доходят до идиотских подсчётов военных побед как голов в футбольном чемпионате.

И в противовес тем голосам, что сегодня громче, чем вчера, гремят в защиту мира, требуя его незамедлительного заключения, чтобы назавтра предать всё, – война соглашательскому цинизму и тем, кто готовит предательство.

Когда волей случая, как было сказано выше, целый народ вовлекается в состояние всеобщего насилия, невозможен ни нейтралитет, ни индивидуальная альтернатива.

Мы, сюрреалисты, не встаём априори под знамёна мира или войны. Нам не нужен «мир», который служит только затем, чтобы люди, как до недавнего времени, погрязли в позоре и нищете. И мы не хотим той войны, где ставят на карту жизнь ради интересов, чуждых рабочему народу. Мы за мир, который гарантирует полноту жизни, в противном случае допускаем насилие – как требование свободы.

В статье Юргена Хабермаса, недавно опубликованной в журнале “Praxis International”, равно как и в других работах этого автора, содержатся отсылки к сюрреализму, которые, к сожалению, свидетельствуют о некотором непонимании вопроса.

Для начала Хабермас, по‑видимому, соотносит сюрреализм с таким явлением, как потеря ауры, описанным в трудах Вальтера Беньямина. Однако если аура, по мнению Беньямина, это культурная ценность произведения искусства, если её абсолютная первостепенность на раннем этапе художественной деятельности человека превращала произведения главным образом в «магические инструменты»¹ (Беньямин, «Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости») и если сюрреализм это прежде всего, как писал сам Беньямин, проявляя поразительную прозорливость, магические эксперименты со словом² (Беньямин, «Сюрреализм: последняя моментальная фотография европейской интеллигенции»), то неужели можно описывать его как попытку разрушения ауры? Разве это, наоборот, не упорное стремление восстановить магическую ауру искусства в том виде, в каком она ещё встречается у так называемых примитивных народов или в эзотерической (герметической) традиции? Более того, разве это не систематическое стремление к «аурной» – то есть магической – метаморфозе всякой деятельности человеческого разума?

По мнению Хабермаса, задача сюрреализма сводится к ликвидации искусства, ликвидации внешнего облика, ликвидации художественного образа[15]; а в другом эссе он ссылается на «сюрреалистическую программу отрицания искусства»[16] – не путает ли Хабермас сюрреализм с дадаизмом? Как хоркхаймеровская критика традиционной концепции теории никоим образом не предлагает «ликвидировать» теорию, так же и отказ сюрреалистов от традиционных эстетических концепций совершенно не означает «отрицания» искусства. Поэзия, воображение, искусство не только не «отрицаются» и не «ликвидируются», а представляют для сюрреалистов высшую форму господства духа, которому те хранят верность. У Бретона ни на секунду не возникало желания «ликвидировать» поэзию, напротив, он ждал, что «придёт время, когда она возвестит конец деньгам и станет единовластно одарять землю небесным хлебом»³ («Манифест сюрреализма»). Что же до пластического искусства, то цель сюрреализма вовсе не ликвидировать внешний облик или образ, а использовать их для раскрытия внутренней модели (Бретон, «Сюрреализм и живопись»).

В третьем выводе – напрямую связанном с предыдущими – Хабермас настаивает на том, что сюрреализм намеревается осуществить «мнимое Aufhebung⁴ искусства в жизни»[17] или даже «устранить автаркию искусства и насильно примирить искусство с жизнью»[18]: дескать, сюрреализм ознаменует тот самый исторический момент, когда в соответствии с некой программой современное искусство разорвёт переставшую радовать глаз внешнюю оболочку и обнажит подлинную десублимированную жизнь.

Однако сюрреалисты никогда не хотели никакой «десублимированной жизни»; они, напротив, обращаются к сублимации как к способности, упоминаемой фрейдистами, которая – цитируя слова Андре Бретона из «Второго манифеста сюрреализма» – «определяет собой большую часть воодушевления»⁵. Их цель – не «примирить» искусство с жизнью, а изменить жизнь (Рембо) и преобразовать мир (Маркс), это революционная идея, для воплощения которой искусство становится одним из мощнейших рычагов, закваской отрицания, принципом отказа от реальности, магнитной стрелкой, всегда направленной на абсолютный разрыв. Речь идёт не о том, чтобы растворить искусство в жизни (или жизнь в искусстве), а о том, чтобы обеспечить некое Aufhebung – в гегелевском смысле, то есть критику/сохранение/преодоление – традиционного противопоставления между грёзой и реальностью, разумом и безумием, поэзией и повседневной жизнью. Конечно, подобная сюрреалистическая процедура – это герметическая птица, которую не так‑то легко опутать паутиной, сплетённой из категорий рационалистических/аналитических, догегелевских и додиалектических представлений.

Для сюрреализма искусство – это всегда и изначально органичная составляющая жизни. Следовательно, смысл сюрреалистической деятельности не в том, чтобы вновь напитать жизнь искусством, а в том, чтобы перенаправить и то, и другое к общему полюсу, а именно к свободе духа – показывая таким образом человечеству выход из этого «зловонного коридора, где нет уже почти никакой моральной возможности свободно дышать» (Андре Бретон, «Лампа в часах», 1948).

Хабермас заявляет о «поражении сюрреалистического восстания» против институционализации искусства[19]. Действительно, многие художники-сюрреалисты в конце концов сами стали частью истеблишмента; но как нам кажется – и если мы правильно истолковали статью, Хабермас разделяет нашу точку зрения, – сей факт вовсе не оспаривает правомерность восстания. Тем более что сюрреалистический бунт обращён далеко не только против институционного положения искусства: он ставит под сомнение всю совокупность институтов и преобладающих в нашей цивилизации форм мышления. Пока некоторые упрямцы отказываются подчиняться безграничной власти инструментального разума, ещё рано говорить о «поражении» сюрреалистического восстания.

Переступить через границу субъективности и навести порядок в откровенно хаотичной трактовке реальности, которую в основном навязывают нам с помощью унылых научных и политических средств? Или оцепенеть в таком привычном для всех отупляющем отчаянии?

Непрекращающийся поход сквозь загадочные, потайные поля мысли, независимо от времени и географических координат, лишь подтверждает – как давно знают даже те, кто всеми правдами клянётся, будто не имеет с нами ничего общего, – что преобладающий в нынешних обстоятельствах курс ориентирован исключительно на усмирение бурного потока внутри каждого человека, потока, который влечёт его к долгожданному диалектическому познанию. Мы намерены воспринимать универсальность сюрреалистической поэзии как выражение методов, побуждающих к открытому размышлению. Мы убеждены, что сюрреалистическое сознание способно выполнять совершенно реальные функции, что оно служит источником преобразований, а значит и новых преобразовательных проектов.

Сюрреалистическая поэзия, перенимающая обличье всех тех проклятых и посвящённых, кто даже сегодня озаряет всё вокруг своим творчеством, – это один из способов получить «иероглифический код от мира». Но, как писал Новалис: «Неправильно, что у поэзии есть особое средство выражения, а поэты выделены в особую гильдию. Нет в ней ничего особенного. Это естественная деятельность человеческой души. <…> Поэзия – подлинное, абсолютно реальное, чем поэтичнее, тем реальнее». Мы настаиваем на том, что поэзия – вовсе не выражение неких внешних и ни с чем не соотносимых (иными словами, «объективных») порывов, как пытаются доказать нам бесчисленные полчища «буквочеев», а проявление активного сознания, которое вобрало в себя силы зарождающегося подсознания. Она становится инструментом по самой своей сути. Впрочем, мы не знаем никакого другого допустимого способа (коли уж нам приходится прямо расшифровывать все синонимы, имеющие отношение к поэзии) завладеть реальностью, продолжая волей-неволей барахтаться в её сетях: «Нет ничего столь же поэтического в самом что ни на есть подлинном смысле слова, как чувство, всепоглощающее чувство, что мы находимся в шаге от открытия» (Незвал).

Поэзия – это не познание в традиционном, общепринятом представлении. Это скорее метонимическое, магическое преобразование и метаморфоза; она выделяет в глубине подсознания нечто вроде психического катализатора, делающего всё сознание в целом ярче и насыщеннее. Мы разыскиваем все живые слова и образы, иррациональные ассоциации, то есть критическое и связующее колебание сознательных и подсознательных сил, при котором среди «всевозможных получаемых (поэтом) сырых эмоций время от времени взору предстаёт яркий алмаз невиданной чистоты и лучезарности. Словно вся жизнь сосредоточена в нескольких образах и в нескольких строках» (Реверди).

Если в то же время мы перешагнём через привычные границы, очерчивающие контуры рационального скепсиса, иными словами, если мы попытаемся скептично взглянуть непосредственно на основообразующие принципы, если наше сознание пройдёт сквозь пламя подобного двойного отрицания, то мы окажемся в парадоксальном плоском измерении, где нет места для отдельных категорий мыслей или чувств: поэзия – это функция грёзы, функция юмора и функция воображения. Это имманентное состояние сознания. И здесь мы неизбежно сталкиваемся с проблемой или вопросом межсубъектной коммуникации.

Смысл наших исканий не в том, чтобы дать исчерпывающее определение поэзии, а в том, чтобы найти для поэзии, выражающей конкретные психические свойства, такое место в иерархии мысли, откуда она укажет нам на все возможности открытого объединяющего сознания. Поскольку требования, обычно предъявляемые к форме, не затрагивают суть поэзии, она может показать себя как полностью автономная составляющая общего поля сознания.

«Только поэты способны пропустить языки пламени, что вырываются из‑под земли» (Мабиль).

Чем чаще мы говорим о поэтическом жанре, тем решительней его не приемлет наше творчество. Мы выступаем против специализации, потому что её последствия отрицательно влияют на аутентичность высказывания, на его точность. «Форма» не играет роли; значение и самостоятельную ценность придаёт поэзии лишь её критическая функция (обретённая не только через отрицание эстетических догм), которая неотвратимо направляет нас по пути воображения к универсальности высказывания. В процессе неизбежной метаморфозы этих форм подспудно обновляются и методы сюрреалистической деятельности, проистекающей из психического и физического действия поэта.

Сюрреалистическая поэзия – не просто отображение реальности. Нас занимает качественно более высокая, цельная концепция реальности. Ведь можно допустить, что один из способов достижения подобной целостности – это принцип имманентности, предполагаемый, но трудно находимый на универсальном горизонте воображения; принцип имманентности, который выводит людей из их герметичного внутреннего мира.

Уже давно не новость, что во внешней среде появляется всё больше ограничений в угоду растущей армии дипломированных профанов, которые прислуживают науке, искусству и бюрократическому аппарату и обращают любую попытку свободного человеческого самовыражения в нечто прямо противоположное, приковывая её к отчаянным экономическим условиям и самовоспроизводящимся моделям властных структур. Наше недоверие к этим разрушительным системам идёт от осознания того, что существуют творческие, созидательные силы, каковые, несмотря на истошный современный нигилизм, всё же стоит пересмотреть. А потому мы обращаемся к рычагам внутренней и внешней вселенной, чтобы проникнуть в истинную империю собственных возможностей, опираясь на те силы, которые, разумеется, впервые систематически изучил Фрейд и которые не допускают никакого конформизма. Стало быть, мы стараемся достичь тех ступеней, где мир желания отказывается смиряться с идиотскими маршами и лозунгами, сулящими прямую дорогу в рай.

В этой коллективной антологии мы хотели бы вновь подчеркнуть, что сюрреалистическая поэзия – это одно из выражений открытого и подвижного сознания. Лишь так она становится особой функцией реальности – функцией, к которой мы стремимся и которую создаём. Всё остальное уже позади.

За всю историю у сюрреализма никогда не было недостатка в сторонних комментаторах. К сожалению, никто из них, как правило, не был способен на подлинную оценку движения с его внутренних позиций. Даже те критики, что встают на его защиту, как будто не могут совладать с теоретической сложностью сюрреализма в целом и предпочитают сосредоточиться на одном из аспектов, не затрагивая остальные. Из подавляющего большинства критических исследований более чем очевидно, что именно основные задачи сюрреализма представляют наибольшую трудность, причём в первую очередь для тех критиков, которые опрометчиво верят в существование некой «сюрреалистической эстетики». Этой ошибки наблюдения, проистекающей скорее из официальной академической процедуры, нежели из истинного понимания задач, не избежала и Уитни Чедвик, недавно попытавшаяся создать феминистскую версию упомянутой «эстетики». Удалось ли ей изображение такой эстетики – вопрос весьма спорный. Споров не вызывает лишь её творение – книга «Женщины-художники и сюрреализм», которая со всей очевидностью выявляет несостоятельность автора в предмете, явно не слишком для неё знакомом и – если учесть разбросанные по тексту множественные ошибки и необоснованные утверждения – мало её интересующем.

Так как Чедвик, по‑видимому, не способна придерживаться мало-мальски последовательной теории, то даже самому пытливому читателю сложно уловить её собственную позицию по любому вопросу. Кажется, мы не ошибёмся, сказав, что она полагает, будто в «общей системе художественных целей» сюрреализма мужская точка зрения ставится выше женской и будто поэтические концепции женской природы пагубно сказывались на «действительности» жизни женщин. Поскольку в основе упомянутых госпожой Чедвик «художественных целей» не существует никакой эстетики, то очевидно, что рассуждения её в корне ошибочны. Эта мнимая «эстетика», которую она сначала определяет и которой сама же затем аплодирует, никак не связана с воображением, занимающим центральное место в сюрреалистической программе. Впрочем, умозаключения госпожи Чедвик вполне могли бы подготовить почву для «Феминистского мистицизма или реализма», не имеющего ничего общего с андрогинными свойствами воображения, которое пытаются пробудить сюрреалисты. Подобная эстетика, опирающаяся на мистицизм или же на реализм, диаметрально противоположна сюрреалистическим задачам.

Помимо довольно натужных попыток госпожи Чедвик описать сценарий подчинения и эксплуатации женщин-сюрреалистов со стороны их сподвижников мужского пола, в этой книге наглядно представлен очередной пример эксплуатации женщин самими женщинами, ставшей за последние двадцать лет визитной карточкой неофеминистской идеологии – эксплуатации, которая направляет правомерный бунт женщин против деспотичной системы на создание политической силы, стремящейся не столько уничтожить систему, сколько изменить её пол. Расформировать войска – это далеко не то же самое, что дать женщинам «право» служить в армии.

То, что начиналось как настоящий бунт, превратилось просто-напросто в новый фасад неоконформизма. Мы не можем поддержать бунт, оторванный от того мрака частных жизней, в коем он зародился. Мы не можем поддержать восстание, преобразовавшееся в очередной противоречивый тоталитарный поток увещеваний, которым наша свобода якобы должна уступить. Заявление о преимуществе общих половых различий над индивидуальными различиями ничем, на наш взгляд, не лучше того же расизма или национализма. Феминистский флаг теперь всё сложнее отличить от знамён бога, семьи и отечества, человечества, фатализма Судьбы и прочих, всегда служивших для того, чтобы принудить индивида к уступкам ради неоднозначного общего блага. Половая автономия стала основанием для последнего из подобных методов принуждения, а это лишний раз доказывает, что политическая и культурная жизнь на излёте двадцатого века строится сплошь на выдумках.

Книга «Женщины-художники и сюрреализм» оказала нам добрую услугу, познакомив широкую публику с работами многих великих художников. Однако текст Уитни Чедвик, сочетающий реакционный неофеминизм с путаными представлениями о сюрреализме, лишь умаляет достоинство женщин, которых она пытается возвести на пьедестал. Чедвик так старательно трудится над разработкой собственной гипотезы угнетения, что умудряется и вовсе не заметить то истинно освободительное действие, которое идеи сюрреализма оказывают на художников и их работу. Она будто бы и знать ничего не желает о грёзах разума, о поэтической силе, что пробуждается, оплетает и видоизменяет всё мужское и женское. Несмотря на доводы, свидетельствующие об обратном, она твёрдо намерена найти или выдумать признаки, которые бы разоблачили сюрреализм как систему угнетения женщин. К сожалению, она не может обойтись в своих изысканиях лишь объективной оценкой эпохи или даже личных недостатков членов группы и вместо этого добивается академически более приемлемого результата: приговора самому сюрреализму.

История научила нас осторожности. Похвалы власть имущих в адрес тех, кому власти не дано, едва ли можно воспринимать всерьёз. Знаем мы, как хозяин любит своих рабов, а тюремщик заключённых. Ничто не вызывает столько подозрений, как мужчины, утверждающие, что любят женщин. Поскольку сюрреалистическую идею женщины-ребёнка впервые изложили и «полюбили» именно мужчины, впоследствии ставшие участниками группы, Чедвик считает её оскорбительной и ограниченной. Учитывая положительные и освободительные (как для женщины, так и для человеческого существования в целом) свойства этой идеи, трудно вообразить, что Чедвик нашла бы её оскорбительной, если бы изначально идею эту высказали женщины – либо как отсылку к некоей проекции «другого», либо как путь к саморазвитию.

Сюрреализм представляет женщину-ребёнка как воплощение беззаботного восприятия, как ключ к поэтическому и метонимическому мышлению, наделяющему человека способностью ясно видеть сквозь туман «настоящей жизни», а Уитни Чедвик переносит эту идею на жалкий и до боли знакомый образ женщины, похожей на ребёнка: несовершенной и беспомощной, привлекающей своей милой наивностью и безрассудством, которое было бы крайне непривлекательным в мужчине и недопустимым в собственном характере. Она видит фигуру вдохновляющую, а не вдохновлённую, и значит, далеко не эталон для настоящих женщин-художников.

В своих превратных толкованиях она полностью упускает из виду убеждённость сюрреалистов в том, что поэтическая мысль не только не мешает действию и не просто «вдохновляет», а оказывает подлинное и непосредственное влияние на возможности обыденной жизни. Сюрреалистическая женщина-ребёнок немыслима без сочетания вдохновения и способностей. Если предстоит выбирать проводника в запутанной повседневной жизни, как реальной, так и воображаемой, то нам по душе не Мэгги Тэтчер, а скорее Алиса Льюиса Кэрролла.

Наличие идей у женщины-ребёнка отнюдь не представляется чем‑то определяющим или исключительным. Только человек академического склада способен на такой мыслительный скачок. Столкновение и синтез противоположностей – это поэтические решения, единственно истинные решения. Несовместимость, которую Чедвик видит между нуждами женщины-ребёнка и зрелой женщины-художника, – чистый домысел. Преобразование такой «несовместимости», впрочем, как и несовместимости между двумя эротическими субъектами или между женщиной и мужчиной, – вот то единственное, что может дать нам надежду на сосуществование любви и свободы в одном мире.

Как и остальные академические критики сюрреализма в США, Чедвик отстаивает ложное убеждение в том, что французское сюрреалистическое движение было, по сути, лишь рекламной кампанией для наиболее «одарённых» художников из этой «линии», и главное, она умалчивает о коллективной природе сюрреализма. Хотя эти женщины-сюрреалисты действительно не пользуются широкой известностью в США, то же самое можно сказать и о многих выдающихся мужчинах-сюрреалистах, таких как Курт Зелигман, Виктор Браунер, Вольфганг Паален, Эстебан Франсес, Жан Бенуа, Э. Ф. Гранелл, и др. В безвестности этих художников-сюрреалистов – как мужчин, так и женщин – следует винить не сюрреализм, а заправил нью-йоркского рынка искусства и их приспешников, подвизавшихся в Европе после Второй мировой войны.

Сюрреализм возник из вдохновлённой сообщности. Она была и остаётся органическим Я сюрреализма. На протяжении всей истории движения во Франции и в других странах женщины принимали деятельное участие в коллективной жизни группы. Чедвик вскользь замечает, что «были и другие», имея в виду женщин-сюрреалистов, входивших в состав группы, однако ни одного имени она не упоминает, оказывая медвежью услугу таким женщинам, как Анни Лебрен, Мими Паран, Марианн Ван Хиртум, Мари Уилсон, Джойс Мансур, Эмила Медкова, Элис Фэрли, Алена Надворникова, Ева Шванкмайерова и остальные.

«Перенося мужское воображение на женщину и тем самым подогревая его, Бретон и Пере превращают её в абстракцию, обобщение и идеал» («Женщины-художники и сюрреализм», с. 65)

«Сюрреалистический идеализированный образ женщины лежал ярмом на шее женщины-художника…» (там же, с. 66)

Идеализация Женщины?

Это обвинение, которое неофеминистки, включая Чедвик, выдвигают в адрес сюрреализма и сюрреалистов, звучит особенно часто. Удивительно, почему при столь шаблонных, регулярных повторах оно не наводит тоску, переходящую в нарколепсию, на всех тех, кто его высказывает и с ним соглашается. Для нас нет ни малейшего сомнения в том, что люди, принимающие это обвинение на веру, ничего не смыслят в грёзах, в сновидениях или в поэзии, зато им не понаслышке знакома критическая пассивность и податливая амнезия сна – сна, который не решается проникнуть в самопознание глубже обычного и содрогается, едва лишь среди знаков сновидческого воображения забрезжит проблеск грёзы.

Сама по себе такая критическая летаргия ещё представляет некий интерес хотя бы как симптом подавленного культурного и исторического состояния, укреплению коего она способствует. Однако при сопоставлении с эротическим величием и поэтической свободой, обнаруженной сюрреалистами, а также с творческими опасностями, которые пришлось преодолеть на пути к этим открытиям, подобное обвинение тотчас переносится обратно к той психической дезориентации, где оно и созрело.

Сон без грёз всегда казался нам пустой тратой времени, особенно если это интеллектуальный сон – такой, который позволяет бесконечно продолжать академическое продвижение к идеологической лжи. В том, чтобы пересказать сон с самой что ни на есть пронзительной ясностью так, будто в нём и не намечалось перехода от восприимчивости сознания к его выражению и освобождению, заключается сомнительная ценность любой иллюзии. Однако грезить с открытыми глазами, полностью владея своим разумом и телом и преодолевая привычные навязчивые идеи из кошмаров, значит исполнять в высшей степени сюрреалистический зарок.

Вот отличительная черта сюрреализма как движения, обладающего революционной выразительностью. Он всегда был и остаётся явлением, вызывающим страх и робость у тех, кто не способен ощутить его чудесное воздействие в жизни или в искусстве, или у тех, кто, прикрываясь шаткой «объективностью», не позволяет себе подобных удовольствий или опасностей и держится на расстоянии от потайных источников поэтического вдохновения, исполняя роль комментатора, популяризатора или журналиста.

Идеализировать женщин? Изуродовать эту уникальную и изменчивую сущность зловещим освящением ограниченного символа? Такая игра скорее придётся по душе идеологам и академикам, ведь, глядя в её отражение, им раз за разом не удаётся увидеть в себе же своего злейшего врага. Конечно же, к этому – будь то сознательная уловка или же неосознанная оплошность – сюрреалисты не причастны.

В своих работах сюрреалисты не «идеализируют» женщин, не запирают их между иллюзорных зеркал какой‑либо концепции, ибо в присутствии женщины любая концепция оказывается лишь упрощённым призраком, не стоящим внимания. Просто примириться с таким упрощением, принять его как данность, как следствие отчаяния, рутины или здравого размышления кажется нам преступлением – несомненно, жалким, но всё же преступлением: преступной покорностью перед неосуществлённой концепцией человеческих возможностей. Виной тому, что отголосок этого упрощения слышится в исследовании госпожи Чедвик, – вовсе не предмет исследования (как она, очевидно, полагает), а только автор.

Конечно же, на кону здесь не что иное, как образ конкретного существования в целом. Если конкретное существование понимается как обобщённая метафора всего, что мы собой представляем, тогда оно не может быть исключительным свойством той или иной идеи. Если в повседневной жизни понимание это приводит – как часто бывает – к невыносимой диспропорции с тем, чем могла бы стать жизнь, то возвеличивание фантазийного мира грёз у женщин служит основным орудием для отвоевания чувственности, которую подавляет современное общество, с гордостью причисляющее к своим лучшим достижениям принцип реальности и этику труда.

Тот факт, что женщины-сюрреалисты усваивают и преобразуют фантазии из сновидений, находя им столь блистательное применение, лишь в очередной раз подтверждает их отвагу. Доказательство очевидно, и долго его искать не приходится. Сирена, колдунья, женщина-ребёнок, фея, русалка, ясновидящая, революционер, исследователь, искательница приключений, возлюбленная, жена, мать, истеричка, медиум, собственно женщина может стать персонажем в воображаемом соцветии поистине вдохновляющего и разрушительного поэтического волшебства – волшебства, которое никогда бы не было столь достижимым без сюрреализма.

Вопрос об основных задачах тогда не ограничивается, как того желали бы неофеминистки, «подлинным» воспроизведением некоего отчуждённого стремления к самореализации, когда общие условия этого стремления, «личное» и культурный механизм, используемый в качестве свидетеля, не способны пробиться сквозь господствующие обстоятельства и сквозь отчаяние, ставшее следствием их признания.

Что же до шага вовне, то об этом мы слышим редко, а если и слышим, то лишь при наличии антисептических средств, действующих против поэтического волшебства, эффективных мер для завоевания той высоты, с которой до нас дошли наиболее самобытные и волнующие произведения.

Нет, фантазиям из сновидений, поэтическому волшебству, сюрреализму, женщинам-сюрреалистам и мужчинам-сюрреалистам не нужны защитники. За чертой глубоко личных переживаемых изо дня в день невзгод они всегда ждали и будут ждать той решительной встречи, звук которой перекрывает или даже пронзает гул и грохот столкновений, привязанностей и логики.

Слишком долго населению этой страны государство навязывало деспотичные нравоучительные кампании, причём каждая новая оказывалась нелепей, чем предыдущая. Последний из этих спектаклей – кампания против насилия – разворачивается прямо на наших глазах.

Этой кампании, нацеленной на усиление всеобщей и без того чересчур действенной внутренней полиции, которая, в свою очередь, опирается на чувство вины, можно противостоять лишь насилием, пропорциональным вооружённому до зубов духовному гнёту под названием современная цивилизация.

В такой ситуации, как сегодняшняя, когда каждая мысль и каждое действие, неподвластное одиозным кассовым аппаратам, встречает армаду доводов, подкреплённых чувством вины и долга (или же – у тех, кому с этим врагом удалось совладать – насаждённых при участии непомерного количества легавых), насилие – это не что иное, как результат, прямо пропорциональный бремени, возложенному на эротические импульсы.

А потому в насилии мы видим незаменимый – на переходном этапе – элемент для кристаллизации Любви как энергии жизни.

Мизерабилизму (то есть тем, кто ставит во главу угла страдание) мы противопоставляем «возврат к традиционным ценностям» – всеобщую классовую борьбу!

Человеческое желание и «безумие», несмотря на развёрнутую государством травлю, всё же каждый день и каждую ночь ощутимо присутствуют на перекрёстках, на фабриках, в школьных уборных и да, даже в банках, по‑прежнему сохраняя способность смеяться над оскудением повседневной жизни.

Никто не смеет отрицать, что сюрреализм существует именно для того, чтобы распространить и обострить эти мгновения!

Чтобы раз и навсегда покончить с этим порядком, мы требуем:

– Немедленного упразднения полиции и армии. Вооружите иммигрантскую молодёжь!

– Расформируйте семью!

– Возьмите в свои руки будущее – расшатайте школьную дисциплину!

– Подорвите рабочую этику – отмените наёмное рабство!

ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ ПОКОНЧИТЬ РАЗ И НАВСЕГДА СО ВСЕМИ ВИДАМИ НАЦИОНАЛИЗМА

1. Каждый человек на планете сможет выбрать ту национальность и язык, который ему больше нравится, и в любой момент поменять их по своей прихоти или под влиянием обстоятельств.

2. Кочевой образ жизни будет признан самым совершенным человеческим состоянием, и поэтому все нации должны будут оказывать содействие тем кочевым народам, которые пересекут их границы, в обязательном порядке предоставляя им, в случае необходимости, питание, средства передвижения и кров, а также стада скота, если таковые имеются.

3. Состояние апатрида автоматически означало бы его доступ в любую страну, что предполагало бы наличие пожизненного пособия за счёт государства для пребывания этого человека, которое позволило бы вести достойное существование и иметь крышу над головой.

Мы, уличные арабы и их французские тёзки, бенгальцы и филиппинцы из Эль-Кувейта, египтяне, иракцы и корейцы из Багдада, палестинцы, обездоленные, а затем и угнетённые, производители и потребители нефти и всего остального, косвенные (через представляющих нас министров финансов) акционеры в деле поставок оружия, работники поневоле и безработные в радости, якобы безликие рабы машин,

отмечаем, что границы и паспорта если что и оберегают, то лишь мировые блага: они регулируют их оборот таким образом, чтобы обеспечить взаимонепроницаемость уровней жизни, вписывая нас в воровскую иерархию.

Тем же из нас, кто параллельно ищет идентичность – свою собственную и того сообщества, к которому он принадлежит, в надежде обеспечить ему иллюзорную самостоятельность, – мы хотим напомнить, что в большинстве своём нас стесняют лишь те же рамки, в которые нас поставила некоторая власть и которые с тех пор изменились под действием времени.

В эпоху, когда единственная экономическая система скорее подавит гений всех и способности каждого, когда она опутывает мир своей паутиной и навязывает образ жизни, диктуемый техникой, когда она медленно подменяет собой и представительные органы власти, и власть авторитарную, так называемое международное право не может являться моральным оправданием для тех, кто уже не представляет, чем именно руководит.

Наше благополучие и нашу безопасность можно обеспечить, лишь вернувшись к нашему базовому состоянию человека,

Только оно может считаться универсальным перед лицом экономической системы, обезумевшей от своей всепоглощающей победы и ненасытного аппетита,

Пришла война.

Её театрализованный пролог внушает страх – основу самой логики войны, убаюкивающей нас, с тем чтобы легче было сеять смерть: мы всё ещё думаем, что исподволь можем её обуздать, но об обратном говорят как 40 лет холодной войны, так и её недавняя победа над экономическими практиками некогда враждебной, но теперь обращённой в её веру империи,

Забыты и дважды – трижды – преданные надежды, и так и не состоявшаяся революция, и порождённая этим духовная нищета,

В характерном для последних десятилетий отсутствии какой бы то ни было твёрдой надежды и ясной и достижимой альтернативы эта нищета заразительна,

Вот хотя бы один пример: ведущим французским изданиям понадобился месяц на то, чтобы по каплям начать выдавать информацию, необходимую для понимания реальных причин сложившейся ситуации, – и для начала осмысления возможности «иного мира».

Но мы находимся в театре, а в нём обсуждают лишь актёров, их комментарии и реплики в сторону, свойственные культуре, которая насаждает и усваивает исключительно иллюзии,

Самая прекрасная из них в колоде наспех сделанных прогнозов, с которыми выступили несколько подрастерявшие былой гонор власти США, смогла своим выжившим из ума лиризмом очаровать самого сильного игрока в гольф во всём мире¹, слепившего из него свой собственный новый порядок, умиротворённый и полный жизни, готовый наконец исполнить все свои обещания… «как только всё зло будет повержено»,

Пришло ли в голову этому спортсмену или кому‑нибудь из его команды задуматься об этом, самом младшем и наименьшем из дьяволов, который, хотим мы того или нет, на очень короткое время и иллюзорно – но так уж сложилось – стал символом унижения, которому Запад почти целое столетие подвергал великую цивилизацию, и обратиться к нему хотя бы с каплей порядочности, которую должно бы вызвать в нём отвратительное общее состояние мира,

Если бы этот диктатор, которого его новоиспечённые враги некогда так любили, несмотря на весь террор, убийства и войны, не удерживал бы в заложниках граждан западных стран, то его подданные-арабы были бы уже давно – и в который раз – изничтожены ковровыми, а при необходимости и ядерными бомбардировками – что удовлетворило бы прагматичные интересы финансистов, а именно их одержимость контролем над нефтью,

Через своих карманных политиков они, чтобы избежать ожидаемого закипания, собираются заранее преподать строгий урок народам третьего мира, которые первыми платят за последствия экономического кризиса и своими силами подготавливают поля битвы, на которых он разворачивается.

Во время, когда любая идеология, истинная или лживая, вызывает подозрение или низводится до уровня вариации уже развенчанной идеи прогресса, когда налицо отсутствие какого бы то ни было совместного действия интеллектуалов; во время, когда спиритуалистские учения, заново набирающие силу, здесь без устали твердят о своём невмешательстве, внося при этом раскол в то, что мнит себя подобием Бога, а там поднимают на бой наши тела во имя их взаимоуничтожения; во время, когда бешеный организованный бунт становится локальным конфликтом, невозможно верить в то, что революция может наступить уже скоро, и отстаивать её химеру.

Молодой Гегель заявляет, что первейшая человеческая обязанность – твёрдо стоять на ногах. Но в каком положении оказываются сейчас те, кто, располагая информацией и чувственными, интеллектуальными и нравственными средствами, не противостоит глупости, безумию и угрозам империалистической войны?

Сколько интеллектуалов, ещё недавно пребывавших в постоянной готовности упреждать события, в данный момент поддакивают или молчат, отстраняясь во имя расчётов и политической «правоспособности»?

Чего стоят наши мыслительные иерархии рядом с живыми ранами, усеявшими своими созвездиями нашу планету? Того, что приписывают системам наших чувств?

Как мы распоряжаемся нашим страхом, нашей любовью, нашим мужеством, нашей трусостью?

Мы, некогда бывшие мексиканцами, немцами, французами, чилийцами, бельгийцами, египтянами, чехами, испанцами, вполне возможно, неграми-евреями, армянами, греками, англичанами, румынами, японцами… мы взываем к чувствам всего, что восстаёт, открыто или в сумеречных глубинах человеческих, чтобы всем стала очевидна та продуманная ложь, которая на протяжении веков отнимает у людей всё то, что они могли себе позволять,

Сегодня мы можем обращаться из Праги, Буэнос-Айреса, Чикаго, Стокгольма или Парижа, мы продолжаем настаивать на единстве внешнего и внутреннего, утверждать, что мир – это и есть мы, что «Я» – это мир, и мы работаем над тем, чтобы сделать эту взаимосвязь всесторонней и ещё более прозрачной, мы взываем ко всему, что может сделать яснее осознание нависшей над нашими жизнями реальной опасности, того, что в ней есть непреходящего, и того, что в ней есть и будет сиюминутного.

Мы взываем ко всему, что, преодолевая пессимизм или оптимизм, не намерено мириться и отказываться от надежды. Мы обращаемся ко всем, кто разбросан по свету, в безвестности, но не отрываясь от реальности, или намеренно разобщён ужасом пережитого – кто глубоко вспахивает даже своё крошечное поле исследования. Мы обращаемся в надежде протянуть сообщающиеся сети, без которых общей картиной обладают лишь редкие умы, а все попытки пробудить сознание только замкнут его на себе.

Мы призываем к созданию и формированию неприкрытого взгляда, необходимого для сохранения и умудрения всего живого – прямо сейчас.

Отмечая параллельное движение событий и мыслей, мы сполна вернём первому его статус референта, тем самым выделив значимость всего того, что пока что предстаёт лишь частично – то есть пристрастно – по примеру жертв, уделу и страданиям которых, уже снесённым или только возможным, от пыток до голода, от захвата в заложники до лишения продовольствия и медикаментов, противостоит лишь дух интернационала агрессоров, палачей и истязателей.

Мы призываем к формированию очевидных и справедливых для всех истин, которые позволят каждому бунту, каждому протесту, каждому чувству постоянного возмущения, которое унижает то величественное социальное животное, которым мы могли бы быть, каждому жизненному порыву восстать против безрассудства и античной театральности скрытых механизмов фатума, свойственных всем нашим политикам, чтобы разбудить в сердце человека всё то, что требует коренного переустройства мира.

Из вечно нового взгляда, из осознания жизни во всей её полноте действие явится само собой, до того, как вырастет до бесконечности произвольный список возможных будущих катастроф.

Открытие / освоение / покорение Америк вписывается в логику экспансионистского исторического процесса так называемой «западной» цивилизации, которая начинается в 1492 году с прибытием Христофора Колумба и проходит через века эксплуатации, угнетений, гонений и уничтожения коренных народов, культур и необъятной дикой природы, в которой эти народы и цивилизации жили.

Прошлое продолжает жить в классовой памяти и в памяти этнических групп: обычаи победителей и побеждённых непременно сталкиваются. Будучи сюрреалистами и противниками этой «цивилизации», мы не можем оставаться в стороне.

Сегодня мы наблюдаем за пышными официальными празднествами, настоящими ритуалами освящения, задача которых – не только оправдать все действия в прошлом, но и узаконить их преемственность вплоть до сегодняшнего дня, когда капитализм распространяет «новый мировой порядок» в масштабах всей планеты. Этому противостоят различные проявления крепнущего протестного движения, которое ставит перед собой задачи пересмотра истории последних пяти столетий с точки зрения жертв – коренных народов, чернокожих, пеонов и их современных потомков – и их сопротивления. Это движение чтит память таких исторических фигур, как Куаутемок и Тупак Амару, Джеронимо и Сидящий Бык, Зумби и Туссен-Лувертюр, и, конечно, Гонсало Герреро, испанец, примкнувший к майя и сражавшийся на их стороне против конкистадоров. Цитируя удачное выражение Вальтера Беньямина, это движение задаётся целью «чесать историю против шерсти»¹.

Тем не менее на протяжении столетий «официальная» история вторжения и покорения – история победителей XVI века и их наследников – была не только самой распространённой, но и практически единственной на политической и культурной сцене.

Давайте послушаем «рассуждения» «либерального» идеолога XIX века, аргентинца Доминго Сармьенто: «Нужно воздать испанцам должное: истребляя дикарей, территорию которых они недавно заняли, они просто делали то, что цивилизованные народы делают с дикарями. <…> Сильные расы уничтожают слабые, цивилизованные народы лишают дикарей земель, которыми они обладают. Это своевременно и полезно, возвышенно и грандиозно».

«Грандиозным» либерал Сармьенто, как и многие другие европейские, латино- и североамериканские либералы, называет тот проект, в который мы вовлечены до сих пор: проект «западной» рациональности. Начавшиеся в XV веке завоевания продолжаются и сегодня в виде войны в Персидском заливе, марш-броска капиталистов на восточные страны, культурного империализма в шаблонном засилье медиа, в подчинении стран третьего мира транснациональным банкам, вырубке лесов и многочисленных экологических преступлениях с катастрофическими последствиями.

Этой ограниченной рациональности, ставшей эффективным орудием, потребовалось не только установить своё господство над индейскими культурами в политическом, экономическом и военном отношении (сначала в Южной Америке, затем на севере континента), но и заставить их исчезнуть, стереть их с лица Земли, уничтожить саму возможность их существования. Истребление индейцев, наряду с уничтожением флоры и фауны, составляющих их естественную среду, происходило под знаменем неумолимого распространения «цивилизации прогресса» и при активном содействии католической и протестантских церквей, которые обосновали с точки зрения морали и идеологии покорение этого «Нового Мира» (предположительно не искупившего позор своего «первородного греха») и внесли свой вклад в истощение сил воображения и духовной жизни коренных народов.

В XIX веке во многих странах Латинской Америки существовало выражение, которое двумя своими словами вызывало у «приличных людей» страх и отвращение: Tierra adentro, внутренняя земля. Так называлась огромная неизведанная территория, лежащая за никогда точно не определёнными границами, через которую могли свободно проходить индейцы. Для местных олигархов, представляющих интересы распространяющего своё влияние английского капитализма, такая ситуация являлась недопустимой не только из‑за физической преграды на пути их устремлений, но и потому что это «пустое», неколонизированное пространство было своего рода «потайным дном», географическим и ментальным, где могли скрываться инакомыслящие, беглецы от закона и жертвы преследований.

«История – постоянно зажжённый костёр. Но с жителем племени <…> сгорает с последним криком перед наступающей тишиной и всякая возможность другой жизни» (Роже Рено. Тот, чей голос никто не слушает, «Сюрреалистическая цивилизация», с. 235).

Разве не очевидно, что мы сейчас тоже в огне? Каждый из нас, как человек, а не как часть механизма, то есть как существо, обладающее чувствами и желаниями, способное мечтать, любить и не подчиняться приказам.

Так, внутренняя земля была – и продолжает быть – той огромной внутренней неизведанной территорией, на которой мы можем жить свободно, той глубиной, из которой нам являются память об иной жизни, прожитой – реально или потенциально – в любви и гармонии с природой, восхищение бесконечным головокружительным вихрем, и местом, откуда могут воспрянуть с необыкновенной и дикой силой бессознательного ненасытные скакуны желания, способные подвигнуть нас на восстание.

Западный рационализм ощущает потребность эту зону захватить или, что ещё хуже, отвергнуть её существование по тем же причинам и теми же средствами, которые дали ему возможность отправиться на завоевание Америк и уничтожить другие культуры. Как и на просторах «нового континента», в человеческих глубинах не должно происходить ничего, что не подчинялось бы механике, сглаживающей все различия: «Под флагом цивилизации, под предлогом прогресса из сознания сумели изгнать всё, что – заслуженно или нет – может быть названо суеверием, химерой»² (Андре Бретон, Первый манифест сюрреализма).

Так и закрывается величественная стезя, ведущая нас к той внутренней земле, к нашим безбрежным океанам души. Разве не страх (а в некоторых случаях и паника) и не неистовое отрицание существования этих территорий, этих внутренних океанических движений заставляют держать их под контролем, покорять и лишать жизни те народы, которые как раз высоко их ценили и инстинктивно осознавали заключённое в них богатство жизни.

Приключения, открытия, провидцы – никто в XX веке не уделял им больше внимания и не писал о них с большим пылом, чем сюрреализм. Этим объясняется его избирательное сродство с коренными народами, у которых мифологическое мышление обеспечивало взаимосвязи в культуре. Как говорил Андре Бретон, «при всём уважении к некоторым бюрократам, в человеке мифологическое мышление, находясь в постоянном становлении, всегда идёт параллельно мышлению рациональному. Лишать его любой дороги наружу – значит, направить его себе во вред, заставить его вторгаться в рациональное и разрушать его (неистовый культ личности, дешёвое мессианство и т. д.)» (Андре Бретон. Интервью, 1952).

Расчистив эту территорию, западный человек чувствует себя пустым, когда кордильеры бесконечности и необъятные равнины беспокойства стали постижимыми благодаря агрономии и геометрии, когда прогресс проложил свои железные дороги и односторонние проспекты, когда собственность протянула свою колючую проволоку и сковала свободу движений. От духа сейчас требуется не покидать огороженный и отведённый ему участок, мысль должна мчаться по проложенным и размеченным маршрутам, а человек – существовать лишь для производства.

Но желание неукротимо, и всегда находится кто‑то, кто отказывается радостно блеять. Так поэзия – настоящий жест тотального неподчинения – продолжает подрывать основания этого трупоядного общества… И в своей борьбе с этим удушающим тоталитаризмом сюрреализм всегда был и остаётся на стороне индейца.

С неподдельной страстью и с искренней любовью мы встаём с ними в один ряд и ждём от их голосов большего, чем отзвука славного прошлого, потому что мы знаем: эти голоса коренных народов, невзирая на все притеснения, продолжают упрямо звучать. И потому что никто лучше говорящего в забытьи шамана не знает, как обратить эту примету: когда провидцы заменят путников…

Недавние парламентские выборы в очередной раз показали: крайне правые прочно обосновались как на политической сцене, несмотря на отсутствие мест в парламенте, так и в повседневной жизни.

Кто в такой катастрофической ситуации, когда тревожный звонок уже вовсю звучит, может довольствоваться союзом «людей доброй воли», который обещает привести демократию к лучшим временам? Но какую демократию? Не обернётся ли сражение отступлением, если не разоблачить этот кошмар, в котором худшие исторические доводы сливаются с бессмыслицей существования?

Ухудшающаяся сейчас ситуация выходит далеко за рамки пространства для манёвра, огороженного с тем, чтобы больше уже не беспокоить будущее, уставшее воспроизводить свои модели. За расхожими словами о «кризисе идентичности» на самом деле скрывается несостоятельность процессов идентификации, предлагаемых тем, в ком неизменно хотят видеть лишь потребителей. Разве желаниям не положено раскрываться лишь посредством тех форм, которые как нельзя лучше соответствуют абсурду рыночных отношений?

Если воображаемое не проживать так, чтобы с его помощью двигать миром, оно отвечает лишь архаичными видéниями, которые циркулируют в этом мире подспудно, раз уж в борьбе с немощью цивилизации не предлагается никаких новых средств. Так в очередной раз невозможность постичь рассудком жизни, терзаемые безумием государства и капиталистической экономики, находит своё политическое выражение в фашистских течениях. Она постоянно крепнет от осознания себя единственной отдушиной и скоро, вероятно, ещё и катализатором влечений. Расизм, ксенофобия, тоска по руководителю, ниспосланному провидением, и культ отвратительной троицы «труд, семья, отечество» процветают благодаря отрицанию, которое поддерживают медиа, утопия и революционные чаяния.

Так как сейчас веселиться умеют лишь одиночки, соседи, не замечающие друг друга, этому отрицанию мы обязаны подчинением общественных отношений исключительно принципу реальности. Резко обострившиеся инстинкты прекрасно приспосабливаются к самым опасным способам вытеснения, которые являются одним из главнейших средств соблазнения крайне правых.

Как боязнь другого действует в качестве отвращающего фантазма, препятствующего любому символическому обмену? Какой бывает ложь, пусть даже посредством умолчания, в которой обнаруживается то, от чего возникает и крепнет бред, который завтра может привести неофашизм к власти? Наш активизм среди бурунов повседневной жизни выступает реальным заслоном против ультраправого дискурса, который делает ставку на страх потерять идентичность и избирает мишенью незнакомого соседа.

Борьба за то, чтобы окончательно уничтожить фашизм и – в особенности – то, что его порождает, предполагает в первую очередь реапроприацию активных сил общественного воображения, направленную на возрождение либертарного мифа. Необходимо избежать повторения ошибок тридцатых годов, о которых писал Эрнст Блох: «Нацистам удалось так легко построить свою империю лжи <…> лишь потому, что левые, чрезмерно абстрагировавшись от среды, в которой они находились <…>, не дали достаточно пищи для основ воображения, практически забыли про его мир».

Именно с этой целью мы изучаем преемственность фашизма и его попытки выстроить связи с уже существующими мифологиями и историческими событиями – от кельтских и германских времён до Ницше, и от образа Жанны д’Арк до ошеломлённого Людовика XVI – даже если для этого придётся показать корни подобных мистификаций в преобладающих взглядах.

Мы хотим им противопоставить новые и возрождающиеся мифы, в основании которых лежит утопия в поисках путей своего становления.

В качестве возражения всем, кому кажется, что они находят в древних мифах оправдание оболванивающей идеологии, мы устремляем в будущее память о кельтской легенде об отрезанной голове короля Брана, знаменующей въезд в царство гостеприимства и символизирующей для каждого члена сообщества вместе с достигнутой независимостью договор о гармоничном сосуществовании в будущем.

В прошлом году власти многих государств собирались отмечать пятисотлетие так называемого открытия Америки Христофором Колумбом. В свою очередь, Шведская Государственная Церковь отмечает в этом году своё четырёхсотлетие. Её конкистадоры с Густавом Вазой во главе захватили умы и сознание людей. Именно этот король «открыл» современную Швецию в начале XVI века, укрепив и централизовав государство, в том числе благодаря созданию национальной религии и церкви, постепенно превратив тем самым жителей страны в сплочённую нацию. Сколько раз нам рассказывали о том, как «отец отечества» боролся за «национальную независимость» и как он вывел людей из «средневековой тьмы»?

Можно провести параллели между протестантством и социал-демократией/коммунизмом, коль скоро они все зарождались как искренние проявления свободолюбивых порывов, но со временем выродились в их противоположности, бюрократию и всё больший контроль. Континентальное протестантство было реакцией на коррупцию в папстве и являлось следствием мятежных настроений в народе; в Швецию же его привезли и насадили сверху скорее по государственным, чем по религиозным причинам. То, что вскоре стало Шведской Государственной Церковью, имело весьма отдалённое отношение к Богу!

Важной вехой в становлении шведского национального государства стал церковный собор в Упсале в марте 1593 года, на котором церковь сплотилась вокруг того, что тогда ей казалось правильным. Через несколько дней председатель собора Николаус Олаи Ботниенсис заявил: «Швеция только что стала единым мужем, и у нас теперь на всех один Господь и один Бог!» Одним из последствий этого собора стала порочащая его «инквизиция архиепископа Ангерманнуса»: в 1595 году он ездил по шведским деревням с бандой головорезов (“robustis cholastici”), сеял ужас и сёк тех, кого признавали виновным в «колдовстве, прелюбодеянии, беспорядках, сквернословии, тех, кто не соблюдает день отдохновения, не ходит в церковь и не знает катехизис».

Вот что спустя много лет хочет отпраздновать назвавшая себя гуманистической Шведская Государственная Церковь, а вместе с ней и множество других реакционеров. Не вставая на защиту того, что было до Вазы, можно тем не менее сказать, что за время Реформации многое оказалось утрачено. «Швеция только что стала мужем» – но не женой. Женщин сдерживали и подавляли. Мария, бывшая эротизированной заменой Матери Богов для древних, стала сатанинским отродьем. Мы до сих пор пожинаем плоды патриархальной составляющей системы подавления, которая всё больше завладевала умами и постепенно распространилась на другие части общества. Параллельно создавались новые представления о природе, более приспособленные к абсолютизму и промышленной эксплуатации.

Люди также лишились святых источников. Вода из них придавала сил и способствовала плодородию, но религиозные и политические власти посчитали этот культ идолопоклонничеством, проявлением трудно контролируемого, а потому опасного народного колдовства. Человеческой жажде чудесного ничего не оставалось, как искать новые отверстия в якобы бездушной земной коре. Сюрреализм – это принципиально новый и сознательный выразитель более распространённой поэтической традиции. В отличие от механизмов власти, сюрреализм в основе своей стремится предоставить доступ к тем подземным источникам, где несёт свои воды дух. Поэзия всегда вынуждена противостоять всем проявлениям организационно оформленной набожности, культа власти и культа личности. Поэтому нет ничего удивительного в том, что сегодняшние священники, видя растущее разочарование людей в том, как церковь «духовно» дополняет потребительский рай, за которым стоит рынок, растерянно тянутся к лозе в надежде найти те источники, которые их предшественники держали засыпанными, источники, которые всегда были открыты тем, кто был открыт поэзии. Стоячая святая вода, которую «ложный пастырь» может найти в своих поисках, радиоактивна и больше подходит для электронных экранов, чем для пересохших губ.

В настоящее время церковь стремится отделиться от государства. Можно сказать, что она свою задачу выполнила. Пусть мёртвые хоронят своих мертвецов! История от этого будет выглядеть по‑другому.

Если бы вы оказались вынуждены жить в пустыне, как бы вы отнеслись к узкой привилегированной клике, которая задумала, руководствуясь исключительно злобой и корыстью, уничтожить ближайший оазис? Именно так сейчас обстоят дела на знаменитой чикагской улице Максвелл-стрит.

Этот прославленный рынок под открытым небом со столетней историей скоро собирается уничтожить опасная шайка – администрация находящегося неподалёку Университета Иллинойса, заседающая в Круглом Кампусе. Её пособник в этом деле – организация, являющаяся практически синонимом ошибок, которые она совершает, – Городской совет Чикаго.

Максвелл-стрит и есть оазис, оазис свободы и наслаждения в пустыне скуки и нищеты, – это одна из тех простых и общепризнанных истин, которую мы даже не ставим под сомнение. В обществе, которое становится всё более тоталитарным и в котором полицейщина проникает во все уголки, где царит жизнь, Максвелл-стрит остаётся своего рода свободной территорией: люди там могут устанавливать личные контакты между собой как таковые, а не как жертвы, рабы, доносчики, шпионы и те, кто отдаёт приказы и кто им подчиняется.

Нет другого места в Чикаго, кроме чудесным образом свободного района, известного всему миру как Максвелл-стрит, где многочисленные расовые и этнические группы, живущие в городе, общались бы между собой легко, на равных и чувствовали бы себя так привольно.

Это отмечают и международные наблюдатели: они прославляют это место и называют его уникальным в Соединённых Штатах[20]. Разумеется, нет ничего даже отдалённо на него похожего ни в Чикаго, ни в его окрестностях. Для многих из нас это самое интересное место во всём городе. Удачно избежавшая реакционной школы урбанизма, придуманной самодовольным жуликом Даниэлом Бёрнхемом и думающей только о контроле над толпами, Максвелл-стрит является едва ли не противоположностью того, что называют «торговой улицей». Дисциплина, порядок, аккуратность, пунктуальность, подчинение, иерархия – всем этим буржуазным и авторитарным предрассудкам мало места там, где дни отмечены музыкой, танцами, беззаботными прогулками и радостными открытиями.

Максвелл-стрит – это живой пример творческого хаоса, ярчайшего и непредсказуемого, она сродни празднеству, карнавалу или, если хотите, лучшему из городских театров. Все приходящие на неё становятся бродячими актёрами на этой расползающейся во все стороны, общедоступной и многоликой ярмарке, где на смену повседневным заботам и тяготам приходит безграничная радость от ни с чем не сравнимой прогулки сквозь пробуждённую грёзу красок, звуков и запахов.

Ещё здесь можно при желании купить или обменять свежие фрукты и овощи, музыкальные инструменты, светильники, книги, игрушки, диски, инструменты, жалюзи, травы, специи, антиквариат, драгоценности, целебные зелья, сантехнику, подушки, часы, радио, африканские маски, мебель, одежду, мексиканскую еду, шины, журналы, краску, картины, фотографии, плакаты, скульптуру, спортивное снаряжение, снятые с капотов фигурки, круглые аквариумы, солнечные очки, воздушные шары и бесконечное множество самого удивительного барахла со всех концов мира, лежащего в таком необычайном соседстве, которое само по себе питает поэтическое вдохновение.

Неудивительно, что воскресным утром это самое людное место во всём Чикаго. Тысячи (а в погожие дни и десятки тысяч) людей, которые собираются здесь полюбоваться зрелищами, послушать блюз и прогуляться под солнцем, считают Максвелл-стрит одним из величайших богатств города: в разы удивительнее Великолепной Мили, познавательнее Музея науки и промышленности, увлекательнее любого официального организованного представления в парке Гранта или на Солджер Филд, на которое были потрачены миллионы долларов.

Уничтожение такого пристанища, независимо от причины, стало бы трагедией. Но снести его для того, чтобы расширить, кажется, самый уродливый кампус во всей стране, было бы просто издевательством. Мы со своей стороны предпочли бы, чтобы на месте снесённого Круглого Кампуса продолжалась Максвелл-стрит.

Мы, конечно, отдаём себе отчёт в том, что те качества, которые любим в Максвелл-стрит и мы, и все те, кто ценит свободу, качества, которые кто‑то назовёт старомодными, допромышленными, средневековыми, ярмарочными, анархичными – это как раз то, что является предосудительным в глазах бюрократов, торговых палат и всех тех злобных корыстолюбов, кому ненавистна любая свобода, кроме свободы запугивать и эксплуатировать других.

Именно поэтому все, кто любит Максвелл-стрит и кому она приносит радость, должны заявить об этом во весь голос. Мы должны объединиться и действовать без промедления, чтобы спасти её от уничтожения равнодушными чиновниками, которые ставят свои мелочные управленческие амбиции выше общественного блага.

Мы должны ясно дать понять, что Максвелл-стрит – не просто очередная достопримечательность и не ветшающий памятник, а незаменимая часть наших жизней, незаменимая часть жизни самого города. Отдушина, которой является Максвелл-стрит в беспросветно однообразной и регламентированной повседневной рутине – это не пустяк, а насущная необходимость для всех нас.

Максвелл-стрит – это дар, которому нужно радоваться, а не «проблема», которую необходимо решать. Начальникам Круглого Кампуса, Городскому совету, градостроителям и всем, кто не имеет ни малейшего представления о городской жизни, мы говорим: Оставьте Максвелл-стрит в покое! Дайте ей расти и цвести!

Социальная «тревога» никогда не станет для нас сигналом боевой готовности. Мы испытываем чувство великого презрения к тому, что в обществе именуют «принять меры». В противовес всем, кто видит себя лишь машиной смерти и подчинения, мы допускаем, что есть лебёдка, существующая для возвышения человека. Удовольствие и Познание: вот два окна, через которые с благодарностью принимаются наркотики и выпроваживается социальный надзор.

Крестовый поход против наркотиков стал привлекательной страшилкой, которая рассеивает взгляд владеющего речью большинства. Самое худшее уже не только то, что это преследование служит ширмой для сокрытия социальной эксплуатации, и не его несомненная способность отвлечения общественности: наркотики несут в себе признак модели антимиров, неоспоримого ада, главного ключа к объяснению того, что, следуя определённой логике, является предметом беспокойства цивилизации.

То, как средства массовой информации подают новости про облавы на дилеров или конфискацию контрабанды, есть умелая смесь рекламы и возбуждения интереса, обычно окружающего массовые зрелища (спорт, кино, похороны…). Зрелищ тем более зловредных, что они разъединяют жертв одного и того же общественного устройства: жителей неблагополучных районов и наркоманов, приведённых в отчаяние недостатком пусть даже поддельной субстанции. По принципу «разделяй и властвуй», вновь и вновь.

Но если открытый смысл и функция «борьбы против наркотиков» очевидны, скрытое дно является иным и вызывает озабоченность, поскольку то, что приводит в движение механизм, – не просто холодный расчёт чиновников на страже своих привилегий, но ещё и результат глубоких моральных и религиозных убеждений: смертельный страх перед тем, что человек может получить доступ к наслаждению и познанию как плоду своей неограниченной свободы. Именно отрицание этой свободы, её преследование как категории, невыносимой для угнетающего образа мыслей на протяжении веков принимает разные формы и под самыми разными предлогами проявляется и укрепляет свою жёсткую власть над всем живым и неодушевлённым. Эта непреодолимая ненависть к удовольствиям взлелеяла понятие греховности, ограничивая полёт воображения и поэтической мысли во имя триумфа утилитарного и одностороннего разумения, а сегодня судит о том, что является или не является зависимостью, наркотиками, синдромом абстиненции, общественной угрозой (такие понятия, как развлечение, экстаз, релаксация, видение и т. д., похоже, невозможно ассоциировать с наркотическими веществами).

Речь, наконец, идёт о тошнотворном недоверии к счастью, о неприятии того, что наслаждение усиливает способности человека, отсюда и преступные поползновения выстроить общество на авторитарных основах, на самоконтроле отшельника, работе, усталости, скуке.

Эти претензии так или иначе диктуются буржуазной парадигмой, до костного мозга въевшейся в очередную временную Власть, и именно с их помощью преграждается путь завоеванию реальности, поскольку оно предстаёт формой познания, которая если и не позволяет в своём непосредственном бытовании установить новую шкалу ценностей, то всё же способствует зарождающемуся сомнению и даже кризису всего человеческого существа.

Повторим: запрет на наркотики – это запрет на человека. Того самого человека, которого насильно лишают свободы отравлять себя, но которого по иронии судьбы подавляют и подчиняют интересам государственного благосостояния.

Этот суверенный человек¹, которому насильно запрещают обладать интоксикационным телом, не признавая другой формы просветления, кроме смирения в качестве единственно возможного присутствия в этом мире.

Скажем, что свобода травить себя тем или иным способом не может быть отдана в руки одержимых полицейских, заядлых бюрократов и сектантов из медицинского сословия, этих псевдошаманов племени, которые практикуют терапевтическую расправу над телом общества в целом и над наркоманом в частности, приветствующих и узаконивающих на «научной основе» запрет на употребление наркотических веществ, то есть насаждающих монополию на их использование только членами гиппократова клана.

Исходя из этих предпосылок, либерализация наркотических веществ означала бы победу духа свободы над её врагами. И давайте не поддаваться наивности, оптимизму или лицемерию тех, кто отстаивает легализацию наркотиков, оставляя в стороне все остальное, от эксплуататорских экономических отношений до окостеневших умственных структур: нам слишком хорошо известны стратегии доминирования, которые используют власти с помощью определённых видов наркотических средств (джин в викторианской Англии, героин сегодня), для того чтобы легче контролировать пульс социальной напряжённости.

Поставленный таким образом вопрос легализации наркотиков уже самой своей особой значимостью противостоит злобной и прекрасно организованной пропаганде, направленной против пути, способного привести нас к формулировке внутренних требований, и если не способствовать их осуществлению, то по крайней мере обозначить такую возможность. Мы имеем в виду тот ритуал, который сегодня ультраконсервативная, циничная, буржуазная и христианская мораль именует «наркотиками» (волею случая обновлённая анафема, демонизирующая галлюциногенное растение и его использование со времён завоевания «Нового Света») и у которого было своё название в культуре различных коренных народов, обозначавшее неожиданные и достойные зависти границы внутренней организации и познания. И это лишь один из примеров.

Нельзя умолчать и о том, что, несмотря на строгую регламентацию и на отупляющую пропаганду современного общества, огромное количество людей смогли получить доступ к наркотикам и использовать их для своего удовольствия. Наркотики послужили в этом случае мощнейшим средством пробуждения сознания и, более того, вызовом как рассудку, так и эмоциональной и интеллектуальной жизни человеческого существа (пусть даже с риском выйти за пределы своего тела и уйти в «мир иной»). Мы не можем забывать об этом «архиве» практического опыта и свидетельствах, подтверждающих, как минимум, законную обоснованность обращения человека с наркотиками.

Давайте же способствовать иному отношению к наркотикам в нашем обществе с обязательным признанием того, что среди обширнейшей сферы человеческого опыта наркотики должны занять место одной из возможных учебных дисциплин (то есть доступных, но не неминуемых).

И давайте также говорить об УДОВОЛЬСТВИИ, которое доставляет употребление некоторых наркотиков, об их игровом компоненте и о неиссякаемых возможностях для развлечения.

И не заостряя на этом внимания, лишь упомянем о наркотиках среди тех видов деятельности, которые подобно прогулкам, путешествиям и мечтаниям, обладают способностью поставить человека лицом к лицу с самим собой.

Либерализация наркотиков (весьма желанная с нашей точки зрения) как следствие повлекла бы за собой теоретическое и практическое освоение способов их употребления. Потребовался бы этический, интеллектуальный, страстный компромисс: признание, которое он заслуживает, стало бы эмоциональным похождением духа.

К сожалению, всё это пока значительно превосходит перспективы и возможности такого общества, как наше, где – если верить экспертам – некогда присягавшие на верность культу Элефсиса² сейчас оказались сведены лишь к слепому поклонению культу консюмеризма и повсеместной разобщённости.

Вставать на защиту свободного выбора наркотиков значит снова и снова делать ставку на освобождение человека в социальном плане.

Но желание представить – или, в некоторых случаях, заново определить – наркотики как дополнительные средства социального преобразования (а также так называемые способы познания и удовольствия) означало бы требовать от самого общества завораживающего сигнала о готовности к обновлению.

Мы не доверяем репрессивной логике, которая превратила врождённую подлость некоторых систем общественного устройства в тотальное бездумное осуждение наркотиков.

Позвольте нам усомниться в вашей омерзительной Системе Социальной Защиты и Страхования.

И ещё раз:

МЫ ТРЕБУЕМ БЕЗОТЛАГАТЕЛЬНО ПОСТАВИТЬ ПОД СОМНЕНИЕ САМИ ОСНОВЫ ОБЩЕСТВА ВПЛОТЬ ДО ЛИБЕРАЛИЗАЦИИ НАРКОТИКОВ И ОСВОБОЖДЕНИЯ ЛИЧНОСТИ.

Ничто не заставит нас изменить твёрдость наших убеждений: только в контексте постоянного социального освобождения мы сможем говорить о непрерывно освободительном употреблении наркотиков, всех их видов.

Астрономы с 1727 года называют революцией вращение небесного тела вокруг своей оси. Мы же под этим словом понимаем ровно противоположное: прекращение размеренного вращения этой псевдоцивилизации вокруг себя самой, уничтожение её оси раз и навсегда и создание предпосылок для другого движения, свободного и гармоничного движения цивилизации, во главе которой стоит страстное притяжение. Революционная утопия – это музыкальная сила такого движения.

12 апреля 1997 года со всех уголков Европы: с Полярного круга и из Сараево, из Марокко и Ирландии – безработные выступили маршем, чтобы встретиться 14 июня в Амстердаме и выразить во время проходящей там межправительственной европейской конференции своё негодование, возмущение и требование общественных перемен.

Эти марши бросают вызов капитализму, его политическому, экономическому и идеологическому могуществу. Если требования участников марша и кажутся на первый взгляд разными: одни говорят о праве на труд, другие настаивают на необходимости отмены наёмного труда – все они призывают к глобальному перераспределению материальных благ.

Первого мая должно произойти символическое упразднение границ, увы, лишь европейских, и увы, лишь символическое, но для нас, в принципе не признающих границы, этот Первомай станет победой над всеми проявлениями национализма, которые снова намереваются покорить воображение.

Марш пройдёт по городам, в которых фашисты чувствуют себя хозяевами. Его участники встретятся с теми, кто сражается с этой чумой, чтобы засвидетельствовать: общественным движениям предстоит побороть все без исключения проявления капиталистического безумия.

Хотя эти марши и говорят «нет» Европе Маастрихта и Шенгена, это ещё и издёвка над социал-демократами, которые пытаются заработать себе политические очки на этой повестке дня. Разыгрывая карту Европы социальной справедливости, они сами готовы в каждой стране встать во главе эксплуатации и наряду с либералами стремятся к созданию европейского государства – прекрасного орудия капитализма, не знающего границ.

Солидарность участников этого марша с индейцами Чьяпаса и рабочими Южной Кореи¹ и всего мира знаменует возрождение интернационализма: сознанию настала пора выйти за рамки этой европейской псевдоидентичности.

Дадим под зад расизму и нищете! Эти мужчины и женщины пройдут через города и сёла, где по‑новому понимают солидарность и где складываются иные социальные отношения.

Преодолевая корпоративизм и обходя стороной новые приманки, придуманные профсоюзами и социал-демократическими партиями, новые союзы, ассоциации и те, кто не связан ни с каким объединением, громко заявляют о необходимости положить капиталу конец. Вопросы множатся со всех сторон, невзирая на догматы и оси политических убеждений.

Шире и решительнее, чем три года назад, становятся ряды тех, к чьим голосам богачи глухи, кем пользуются и выбрасывают, кого эксплуатируют, с документами и без, тех, кого оболванивают коммерсанты, идеологии и церковь.

Те же, кто посмеивается, сравнивая этот марш с паломничеством по Пути Святого Иакова, просто не понимают в силу узости своих теоретических построений, что на этих дорогах анархистский миф обретает свои новые формы. Мечтатели, которым не терпится убедиться в том, что истинная жизнь не совместима с поклонением труду, товарам и отечеству, участники этого марша прокладывают новые пути посвящения. Мы приветствуем это движение и вскоре к нему присоединимся.

Нет худшего раба, чем счастливый раб. И нет более прочной тирании, чем та, что основана на радостном энтузиазме. В связи с ростом добровольных жертв нельзя говорить о свободе или революции. Для начала давайте поговорим о пессимизме: пессимизме по поводу интеллектуальных и моральных качеств человеческого существа, о его способности к неподчинению, о силе его желаний. Поскольку есть много причин для того, чтобы дать пищу этому пессимизму, который вынужден действовать в качестве помех или шумов в симфонии системы.

Как раз 1997 год завершился в Мадриде самым «дурацким» событием, которое будет не лучшей иллюстрацией к тому, что мы собираемся сказать. 28 декабря прошёл народный забег Святого Сильвестра¹, на этот раз организованный под совершенно невероятным девизом «Народное движение против праздничных излишеств. Вызов лени». Это уже слишком, честное слово. Какие излишества? Что за лень?

Не имеют ли случайно организаторы в виду те скромные расходы, которые позволяет себе рабочий класс во время Рождества как небольшой выхлопной клапан тех повседневных жертв, приносимых на алтарь режима евро? Проблема «рождественских излишеств» состоит в том, что денег на них никогда не хватает и они быстро подходят к концу. Благодаря производительной способности капитализма, которая, надо признать без всяких предрассудков, неисчерпаема, нужно было бы разрешить в определённое время года бесшабашное разбазаривание предметов народного потребления, по образу потлача², церемонии обмена дарами, конечно же бесплатной и обязательно универсальной, чтобы удовлетворить материальные нужды. С другой стороны, и наверняка в скором времени перенасыщение потребления подействует как вакцина против самого потребительства, восстановив тем самым понятия дара или бескорыстного подарка, вне денежного расчёта и товарного престижа, снова став упражнением фантазии, способом человеческого общения, удовлетворением от заново открытого желания.

Что касается лени, обличённой забегом Святого Сильвестра… Говорить о лени в стране теневой экономики, райском уголке сверхурочных часов и ЭТТ³, это просто шутка дурного тона. К тому же смерть работе и да здравствует лень! Как известно или должно быть известно, в работе нет никакого благородства, ни красоты, ни удовольствия. Сама этимология этого слова прозрачна (от латинского «предавать пыткам» с помощью tripalium, инструмента пыток, сделанного из трёх кольев)⁴. То есть, выражаясь словами лозунга, который должен был бы получить распространение, «если работа представляет нечто стóящее, богатые оставили бы её для себя». Но симптом ничтожности и слабости нашей эпохи состоит в том, что когда говорят о ком‑то «он хороший профессионал», то это вовсе не гадкое оскорбление, а похвала.

И дело всё в том, что «апология труда, с тех времён, когда в Западной Европе исчезло рабство, – это старая идея правящих классов»[21]. Необходимо возвысить (удорожить) труд для того, чтобы он превратился в исключительно «редкий товар» и оказалось возможным стерпеть непереносимые условия, в которых он осуществляется. Как мы уже говорили в памфлете, опубликованном по случаю всеобщей забастовки 1994 года, «чем реже будет встречаться труд как гарант ежедневного выживания, тем чаще его будут отождествлять с метафизической целью человеческого существования», придя к «полному обожествлению труда как самой высшей формы добра, самого главного желания, абсолютного идеала, последней инстанции счастья». Ещё в 1880 году Поль Лафарг отстаивал идею трёхчасового рабочего дня. В 1927 году молодые рабочие, впервые устроившие забастовку, гордо заявляли о том, что они «за двухчасовой рабочий день, и даже если он будет состоять из пары часов, это всё равно много»[22]. А в 1967 году лионская группа сюрреалистов «Разрыв» защищала право каждого человека «грезить средь бела дня, на рабочем месте, на заводе или в конторе, в одежде или без неё». Что волей или неволей предусматривает дневную/ночную организацию, с разделением на труд и отдых, в полной противоположности единственно возможной сейчас.

Однако век подходит к концу, но пророчества так и не сбываются. Развитие технологии не оставляет сомнений в возможности покончить с трудом, который, сведённый к минимуму и организованный более справедливым для всех способом (первое и главное условие, решительно требуемое нами всегда), не только превратится в некую «приятную приправу к лени», о которой мечтал Лафарг, но и станет личной приверженностью, коллективной игрой. Таким образом, в социальной и экономической областях находит своё подтверждение фраза Бретона о том, что «воображаемое стремится быть реальным». Но конец труда означает и конец тех, кто его даёт и отнимает, и триумф технологии означает в то же время истечение срока действия одностороннего и утилитаристского способа мышления, на котором она основана, позволяя таким образом историческое преодоление обоих[23]. Потому что осуществление всех желаний «не превосходит современные способы воздействия человека на материальный мир, а лишь только устаревшие социальные устои» (Ги Дебор).

Во имя этих «устаревших социальных устоев» и управляющих ими классов каторжные работы выходят на новый уровень экспансии и господства в мировом масштабе. В США свободное время для перерыва на обед сократили с одного часа до 15 минут или вообще упразднили. Печальная и банальная инициатива французского правительства, предлагавшего ввести 35‑часовую рабочую неделю, была встречена в Европе как бессмысленная утопия, в то время как в Англии спешат восстановить workhouses (исправительные тюрьмы). В Азии «кризис» (наступающий как предупреждение, наказание или искупление, ровно год спустя после внезапного почти революционного всплеска южнокорейских рабочих) требует новых усилий от измученного населения. В Африке, в Южной Америке…

Что же есть тогда вымысел и что реальность? Упразднение труда было мнимым желанием прошлого, ставшим реальной альтернативой, в то время как всё ухудшающееся его выживание есть не что иное, как неизбежная и реальная необходимость вчерашнего дня, выдуманный предлог, идеологический обман на службе капиталу.

Мы не намерены мириться с повторением в качестве оружия пропаганды заученного псевдорелигиозного лозунга, воспевавшего моральные и морализирующие благодетели труда, наряду со всегда действующим «страхом остаться без работы», в подтверждение чему сегодня все языки мира сливаются в один экономический язык (высшее присвоение того же первичного сырья материи социального воображения). Викторианская похвала труду претерпела изменения в функциональных и относительно асептических, логически обоснованных, но не столь рациональных концепциях, таких как производительность или эффективность, – это священные слова, вписанные калёным железом в каждое сознание, особенно молодёжное. Результаты такой гнусной политики налицо. Если измерить, к примеру, воздействие лучей JASP⁵ на подростков, выясняется, что по данным последнего «Евробарометра»⁶ о европейской молодёжи (апрель-май 1997), испанцы от 15 до 24 лет согласны на любую работу, без социального страхования и стабильности, с низкой оплатой да ещё и с благодарностью.

Как раз здесь спорт достигает своего пика как идеологический инструмент. Вместе с рекламой, с которой он находится в постоянном симбиозе, спорт есть огромное средство распространения и привития требований и регламентов экономики. Аргумент всегда один и тот же: реклама, ассоциирующая усилия спортсмена с эксплуатируемым работником, превращает его в акт отражения, в деградированную карикатуру звезды, которой восхищаются и беспрекословно принимают любезное подначивание того, кто «всегда требует от него большего», чтобы он «выдал лучший свой результат». В коллективном плане выдерживают невыносимую рыночную дисциплину для того, чтобы поддержать международную «конкурентоспособность», которая выражает и символизирует безжалостные характеристики спортивного соревнования на самом высшем уровне. Таким образом, старый националист из «священного союза» социальных классов в качестве «спасителя отечества» от угрозы внешнего захватчика уходит из войны в спорт и реализует себя не в армии, а в сборной страны. Полным ходом идёт Чемпионат мира по спросу и предложению, Олимпиада экономической рентабельности, требующая от каждого человека, мужчины и женщины, такого же поведения, которое соответствует дисциплине и самоотдаче спортсменов высшего эшелона.

Перед силой убедительности спорта такие старые рупоры власти, как церковь, плакат, школа выглядят устаревшими и вышедшими из употребления инструментами. Если, к примеру, попытаться осуществить на практике ненавистный и призрачный проект «ввода военной дисциплины» среди детей и подростков, приглашая для этого профессиональных военных в школы и колледжи, за редким исключением, касающимся закоренелых дебилов, можно добиться только одного – усилить и умножить презрение, равнодушие и насмешку, которые молодое поколение испытывает по отношению к этим потерявшим престиж институтам. Но стоит только кому‑то из звёзд спорта появиться в аудитории, в зале дискотеки и рассказать о своём самопожертвовании, об усилиях и страданиях и о конечном успехе как мифической компенсации за все те унижения, подчинения и предательства, которые пришлось испытать, то становится очевидно, с каким вниманием их встречают, прислушиваются, как им доверяют и, самое главное, как стараются им подражать. Реальность эта не ускользает от расчёта и стратегии правящих властей. Так, для «борьбы с наркотиками» Международный комитет по контролю над наркотиками, организация, финансируемая ООН, «рекомендует правительствам стран обращаться к тем примерам личностей, которые способны приводить в восхищение молодёжь и открыто порицают употребление наркотиков. Например, спортсменов» (El País, 25. 02.1998).

Здесь скрыт главный фактор спортивного помешательства, чьё решительное значение для идеологической репродукции системы заключается не столько в летаргических и парализующих действиях, вытекающих из самого характера массового зрелища, сколько в той удивительной стороне социального мифа, его назидательной истории, каждый день и каждую ночь показывающей на сцене священную агонию специалистов страданий и усилий, готовых пожертвовать всем ради «триумфа». «Вставать каждое утро в шесть утра, готовиться к экзаменам в институте физкультуры за счёт часов драгоценного сна, или просто не иметь возможности проводить время с друзьями или женихом… некоторые из этих глав в жизни Марии не всем хочется прочесть. Она же принимает их как должное». В таких агиографических, воспитательных и поучительных терминах описывают особенный образ жизни одной известной пловчихи, которая по собственной воле, с радостью кичится своими мучениями. «Я не мошенничаю в бассейне, даже на метр. Выкладываюсь на полную катушку, даже если у меня болят руки, и дышу, только когда в этом есть необходимость» (Мария Пелаэс, El País Semanal, 11.01.1998). Вот предлагаемый жизненный идеал, который принимается на всём земном шаре с преклонением колен перед великим божеством Востока и Запада, Севера и Юга. Ведь это воистину сам Бог, который непрерывно демонстрирует нам свою славу на медийных алтарях сводных обществ спектакля! И у него есть много служителей, и повсюду растёт число его приверженцев и кандидатов на мученичество.

И о мученичестве. Вернёмся к практическому примеру, послужившему нам вначале прелестной иллюстрацией, и послушаем одного из этих кретинов, которые принимали участие в народном забеге Св. Сильвестра: «Только одно то, что нам пришлось встать ни свет ни заря и промёрзнуть, позволило нам победить лень, слабоволие, апатию и всё, что хочешь». Болезненный мазохизм, трусливое подчинение страху смерти, ненависть к принципу удовольствия и мизерабилистское обесценивание существования, слепое и фанатичное повиновение голосу командующего – мы говорим так, потому что всё это стоит за подобным мнением, подкрепляемое и освещаемое опаснейшей тупостью одного из организаторов: «Впечатляет количество людей, вышедших пробежаться в такую рань» (El País, 29.12.1997). Впечатляет, да, так же, как и зрелище концлагеря или рабов на плантациях. Между прочим, неизбежным «спонсором» этого кошмарного мероприятия явился не кто иной, как многонациональный производитель спорттоваров “Nike”, известный своей жестокой эксплуатацией рабочей силы (детской в том числе) в Юго-Восточной Азии. Порочный круг всегда стремится замкнуться, перетирая нити жизни…

Объявим тогда войну работе во всех её формах, где бы она ни пряталась и под каким бы обличием ни проявлялась.

Ключевым словом, которое нужно незамедлительно применять к любому проявлению вражеского духа, сегодня остаётся деморализация. Для начала представляется необходимым систематический саботаж идиотской чумы типа «народных забегов», «спортивных мероприятий в защиту прав человека» и «маршей против наркотиков», чья социальная вредоносность сравнима лишь с коллективным трансом, аванзалом линчевания и погрома, рождающихся на футбольных стадионах. В любом случае, оно гораздо опаснее, чем пассивное потребление ретрансляций спортивных состязаний, поскольку здесь присутствует иллюзия самоутверждения, видимость свободного выбора, бред мистического причастия, что неизбежно усиливает повышение ценностей правящего класса, поддерживающего и осмысливающего подобные демонстрации. Спектр рекомендуемых нами адекватных способов беспорядка и саботажа может простираться от агрессивных мер, таких как покрытие кнопками, шариками и дёгтем дорожек, по которым пройдут соревнования, до других вариантов, более гедонистических и, вероятно, более эффективных: проведения на местах по ходу забега эротических церемониалов с участием двух и более человек, праздничного эксгибиционизма в состоянии алкогольного опьянения, устройства неотразимых и бесполезных торжеств, провоцирующего примера спящих людей в момент лучшего из снов или инсталляции загадочных предметов, которые будут вызывать любопытство «атлетов» и подталкивать их остановить забег. В конечном счёте речь шла бы о решительной и заразительной экзальтации удовольствия, исходящего от лени, и, по контрасту, для развенчания с помощью юмора и наслаждения новой евгенической диктатуры здоровья и спорта, пуританства и долга.

После этих подрывных и близких им по духу акций, на деле робких и, если хотите, с небогатым воображением, нужно переходить к организации настоящего движения порицания, или даже неподчинения работе, которое могло вдохновиться опытом и методами действия антимилитаристских движений и сквоттеров. Но только находясь в самом сердце системы, отрицая вознаграждённый труд (и вообще труд как таковой), на котором основано экономическое господство, становится всё более сложно или почти невозможно восстановление этой новой и окончательной формы борьбы. Можно было бы предложить устроить коллапс офисов ИНЕМа⁷, наводняя их письмами с отказами от места, или, наоборот, требованиями невозможных рабочих мест, через систематический бойкот собеседований по трудоустройству с помощью абсурдных и резких ответов очередному психологу-надсмотрщику или же претензий на невыполнимые условия по зарплате и расписанию и т. д.; захват предприятий ложными трудящимися, которые, подписав контракт, объявляют неповиновение и отказываются не только выполнять свои обязанности, но и вообще покидают рабочее место, освобождая себя от него в обмен на пропаганду права на лень: воодушевляя гордую кампанию самобичевания тысяч работников, которые будут признаваться, что практикуют систематическое трудовое дезертирство, постоянно придумывая несуществующие болезни, кампанию, дополненную смелым призывом к активной солидарности всех остальных трудящихся перед лицом репрессий со стороны Государства или работодателя; публичное коммюнике о нездоровых условиях ETT с предложением последующей их дезинфекции путём создания санитарных кордонов (баррикад, человеческих цепочек, дымовых завес) для изоляции беззащитного населения от подобных источников заразы и т. д.

Это неподчинение работе является одновременно освобождением времени, проведённого в безработице, и, таким образом, занятием жизненного пространства, поскольку «время вынужденной ненависти безработного превратилось бы в обретение досуга, если трансформировать постановку вопроса «найду ли я сегодня работу?» в «чем мне хотелось бы сегодня заняться?»[24]. Правда, мы говорим о таком неподчинении, которое с самым великолепным цинизмом требует немедленного и полного удовлетворения различных материальных потребностей, в особенности тех, что имеют отношение ко всем видам роскоши. Эта безответственная позиция опередила бы на несколько шагов провокационные акции французских трудящихся, хотя их можно только приветствовать и которыми следует вдохновляться («самоприглашение» в роскошные рестораны и отели, разграбление супермаркетов, упразднение платы за проезд на автомагистралях), в смысле того, что «трагедия безработицы» перестала бы использоваться в качестве алиби или жалостливой приманки, ведь речь идёт не о предъявлении прав на рабочее место, в котором было отказано: приглашённые на реалити-шоу отказываются отвечать на вопросы ведущего, зрители покидают студию, спектакль закончен. Вот новое направление, в котором должны идти протесты и мобилизация безработных и временно трудоустроенных здесь и там, во Франции, и Германии, и Италии, которые, как маленькие вулканы, извергаются и четвертуют видимый социальный мир в Европе. Дело не в том, чтобы наконец иссякло наше терпение, а в том, чтобы покончить с изнуряющим терпением, этой рабской покорностью вынести всё, позволить всё во имя работы, права на труд.

В этом смысле надо не бояться, а наоборот, желать и провоцировать непонимание остальной части общества, вплоть до враждебности, поскольку подобное непонимание, неприятие, скандал, окажут своё деморализующее воздействие на непререкаемые истины и всеобщие верования. Порвать, порвать, пусть даже с отдельно взятым примером, порвать даже в плане желания, порвать с этим проклятым законом, утвердить, что ни труд, ни деньги вовсе не обязательны, что возможно и необходимо иметь доступ ко всем видам имущества, и любое из них доступно, так как благодаря триумфу экономики уже не существует экономических активов, нужно просто отворить дверь вопросам и сомнениям и пессимистическому прогнозу по поводу современного мирового устройства.

В древности слово тиран означало не просто авторитарного угнетателя, известного своим произволом и жестокостью, а именно того, кто не решался появляться публично без охраны. Масштабные и связанные между собой современные тирании убеждают нас в том, что эту странную эпоху, которая с гордостью называет себя постмодернистской, было бы правильнее считать неоантичной или как минимум образцом варварства в своём самом кровавом проявлении. Благодаря принципам «свободного предпринимательства» Соединённым Штатам удалось создать беспрецедентное в мировой истории общество: за ним следят, его бьют дубинками, разгоняют слезоточивым газом и сажают в тюрьму, как никакое другое.

Сегодня же не одни только высшие официальные лица, магнаты, бандиты и религиозные лидеры всё плотнее окружают себя полицией (государственной и/или частной). В ней нуждаются и известные люди, звёзды кино и театра, спортсмены, теле- и радиоведущие, брокеры, банкиры, картёжники, гуру и всевозможные ничтожества, к которым приковано внимание. За последнее столетие сеть тиранов разрослась так, что теперь общество сталкивается с полицейскими повсюду: не только на улице, но и на рабочем месте, на пляже и везде, где собирается молодёжь и все цветные, а также в школах, библиотеках, на концертах и в других развлекательных заведениях.

Такие мысли пришли нам в голову, когда мы читали сообщения о том, что на широко освещаемой в прессе сходке пиратов и головорезов Всемирной торговой организации (ВТО), которая происходит в этом месяце в Сиэтле, число полицейских, солдат и платных информаторов может превысить количество участников конференции и протестующих, вместе взятых. Не будем забывать, что ВТО сама является своего рода полицейским, точнее, сторожевым псом тиранов, символически стоящим у ворот нового, улучшенного, постколониального, мультикультурного, генетически модифицированного, низкокалорийного империализма. Созданная в 1995 году и направленная против трудящихся, ВТО уже тогда не уделяла ни малейшего внимания даже самым элементарным вопросам экологии и раболепно исполняла все приказы постановщиков товарного фетишизма.

По сути, заявленная цель ВТО – способствовать американскому капиталу в его текущем сражении за обладание Африкой и Азией и реструктурировать недавно перебалканизированную Европу, которая теперь легко контролируется американским же НАТО. Если смотреть шире, задачей ВТО является надзор за мировой кампанией американского капитала по снижению зарплат, уничтожению профсоюзов, восстановлению кабальных условий труда, защите предприятий, загрязняющих окружающую среду и губящих дикую природу, содействию уничтожению вымирающих видов в коммерческих целях, но прежде всего – в непрерывном росте прибыли. Ещё одна важная, но менее заметная задача ВТО – подготовка мировых стран к глобализации рабского труда.

Таким образом, целью ВТО является не просто поддержание существующего неравенства, а его расширение вплоть до глобализации. Иными словами, она сделает существующую сейчас невыносимую ситуацию много хуже для всех, кроме миллиардеров.

Для нас, сюрреалистов, ВТО олицетворяет собой всё мерзкое и ненавистное, что есть в мире, и внушает нам лишь отвращение. Она почти что карикатурно воплощает в себе губительную ненависть современной цивилизации к Чудесному. ВТО не только являет собой образец страха перед поэзией и любовью, страха перед человеческой свободой, страха перед дикими животными и дикими местами, она ещё и распространяет эти страхи, усиливает и делает из них один Большой Страх, который сегодня парализует огромную часть американского общества: страх быть «другим», быть самим собой, быть живым.

Глупая, скучная, пустая апологетика ВТО – её бумы, опционы, сферы влияния, прибыли, прозак, дипломатические победы, соглашения, телекоммуникации, нормальные торговые отношения, «услуги», сделки, пошлины, фьючерсы, дефициты, высокие темпы роста, экономические стимулы, дерегуляция, венчурный бизнес, рыночные стоимости и «освоение» (читай: идея покрыть Землю слоем бетона) – всё это нам глубоко отвратительно. (Риторика ВТО, как и её сообщников – Всемирного банка, Международного валютного фонда и самого президента Клинтона, – могла бы войти в учебники как пример обесценивания языка.) С такими словами и выражениями (как и с тем, что за ними стоит) не шутят. Шестьдесят пять лет назад Уильям Дюбойс¹ писал о том, какие ужасы несёт простой росчерк пера: «Убийцы-завистники разжигают пожары по всей земле, а детские мозги размазаны по взгорьям». Не нужно питать иллюзий: ВТО способна подписывать лишь смертные приговоры. ВТО грозит «вышкой» юности и жажде знания, поэзии и желанию, единству и радости, бедности и слабости, дикой природе и девственным лесам – всему, что не на высоте капитала.

Очевидно, что ВТО как бюрократическое воплощение Патриархата, Капитала, Этатизма, Гено-, Экоцида и Превосходства белой расы – словом, всесторонней нищеты, утверждённой в мировых масштабах, символизирует всё зло, которое сегодня происходит.

О чём тут ещё спорить? Разве не очевидно, что ВТО – совершеннейшая мерзость? Что в её планах лишь установление господства и разорение? Что нам всем будет лучше без неё?

Вот три простых, понятных и справедливых требования:

Ликвидировать ВТО!

Защитить Чудесное любой ценой!

Свободу Мумии Абу-Джамалу²!

Деятельность сюрреалистов и тех, кто очарован идеей, которую он не может воплотить в жизнь, иногда (а в ряде случаев и довольно часто) окаменевает до состояния ископаемых жестов, запечатлённых в визуальных или словесных образах или в манере себя вести, которая становится моделью для подражания. Без сомнения, в постоянстве нашего протеста, в непрерывном характере движения, за которым теперь стоит традиция – понятие сегодня само по себе радикальное, – над нами неизбежно нависает тень наших предшественников, причем не только в словах и изображениях, которые они оставили, но и в их поведении, которое мы копируем. Как известно, это увековечивается в примитивных клише, которыми сюрреализм неверно представляется в публичной сфере: узнаваемые составляющие проходят через типовой процесс, и получившийся результат соответствует предвзятым ожиданиям. Сознательное или нет, такое идеалистическое повторение лишь заводит нас в тупик и, что ещё опаснее, множит неверные представления о сюрреализме, с которыми мы как часть движения вынуждены ожесточённо бороться. Стоит нам потерять бдительность – и то, что изначально задумывалось и по сей день продолжает считаться средством раскрепощения воображения, может при неправильном и легкомысленном использовании послужить для изготовления подделок. Даже практика сюрреалистических игр (точнее, наивная радость от их результатов) вне зависимости от наших исходных благих намерений может снова и снова возвращать нас на уже пройденный извилистый путь. Иногда нам бывает полезно пересечь уже пройденную территорию, но не стоит считать её хорошо изученным и неизменным местом назначения с заранее проложенным маршрутом. Сюрреалистическими наши исследования делает намерение отправиться в путь, а не конечная точка; намерение это прежде всего строго с точки зрения морали. Нам нужны карты, на которые нанесены следы нашего собственного сюрреалистического опыта, а не места, где уже бывали другие.

Часто те, кого притягивает сюрреализм (неважно, хорошо или плохо они представляют себе, о чём именно идёт речь), своим безграничным воодушевлением и открытостью очень похожи на музыкальных фанатов и футбольных болельщиков. Но как бы они ни любили саму идею сюрреализма, как бы ни приближались к двери, которая всегда открыта, для них она остаётся запертой, а наш стеклянный зáмок незаметно поворачивается. Одни оказываются снаружи из‑за непонимания основ сюрреализма: они считают, что он представляется (или даже продолжает сейчас существовать) в виде совокупности техник, которые помогли бы им активизировать усилия в области литературы и искусства, или что их работы удачно вписываются в эту категорию. Другие совершенно сознательно остаются в неведении, корнем которого является полное пренебрежение к историческому контексту и развитию сюрреализма, что позволяет им выдавать свои солипсические домыслы за «сюрреализм», абсурдно полагая возможным вложить в это понятие любой угодный им смысл. Налицо также удивительная нелюбознательность по отношению к текущим проявлениям сюрреалистического движения и явная нелюбовь к теоретическому знанию, которой иногда неуклюже хвастаются как претензией на авторитетность. Третьи из лучших побуждений предпочитают дистанцироваться от сюрреалистического движения, однако желая оставить себе его некоторые характерные оттенки и подвиды, хотели бы и определить сюрреализм для себя с немногочисленными отсылками к его исторической преемственности, и в частности к его совершенно определённой политической составляющей. Оказывается, что сейчас есть те, кто называет себя неосюрреалистами, транссюрреалистами, массюрреалистами, кто изобретает другие раздутые -измы, но эти движения больше похожи на движение чьего‑то эго на экране компьютера. Нет ничего удивительного в том, что они нас иногда забавляют, иногда приводят в недоумение; или в том, что в таких измышлениях нам не удаётся усмотреть параллели с нашим собственным опытом.

За исключением некоторых достопочтенных академиков, живущих в своём закрытом мирке (это не относится к лгунам и паразитам, которые получают деньги за то, что сводят наше приключение к учебным курсам), те, кто претендует на звание адептов сюрреализма, в своей словесной возне и на сетевых форумах рано или поздно искажают то, что они хотели бы пропагандировать, из‑за распространённых заблуждений или пробелов в предвзятой избирательности. Чаще всего это встречается в Интернете. Такие жалкие подобия сюрреалистической встречи порождают мнимое чувство общности, иллюзию коллектива в сознательном отрыве от опыта, без свойственных настоящему единству незащищённости и риска и без близости в поэтическом диалоге. Будучи результатом коллективной деятельности, сюрреализм требует гораздо большей вовлечённости, нежели интернет-форумы и чаты. Хотя Интернет и может быть доступным средством общения и новой удобной площадкой для демонстрации проявлений сюрреализма, его применимость ограничена и сильно переоценена. Интернет имеет свойство делать информацию однородной и глобальной, что может принизить её значимость до того, что лежит на поверхности и пассивно потребляется, – таковы технические особенности этой среды. Нельзя подвергать сомнению интерес, который вызывает технология и её роль в потреблении культуры; нам хорошо известна авторитарная и притягательная сила телевизора, которая не шла ни в какое сравнение с другими глобальными медиа. Под предлогом общения и возможностей Интернет распространил её власть и на межличностные взаимодействия: любая связь с реальностью, а тем более с сюрреальностью, становится виртуально невозможной.

Сюрреализм выявляет скрытую взаимосвязь вещей, поэтические и сверхъестественные отношения, которые без него бы разрушились или оказались забыты. Говорят, что взмах крыльев бабочки в джунглях на одном конце света может вызвать ураган на другом. На данный момент нам ещё предстоит узнать, что может сделать виртуальная бабочка, постоянно машущая крыльями на поверхности монитора. Мы, сюрреалисты, всегда будем предпочитать реальность и насыщенную повседневную жизнь виртуальным иллюзиям, материальность мест посредственности киберпространства. Наша жизнь – на улицах, за следующим поворотом, на другой стороне моста, а не в бездействии перед экраном компьютера, где приключения и протест так легко можно свести к миражам. С одной стороны, зажатые наёмным рабством, постоянно требующим от нас невозможного, заставляющим наши сдавленные голоса петь хвалу корпорациям, с другой – с предустановленным эскапистским развлечением (рисованием «сюрреальных» картин с помощью новых программ?), мы предполагаем, что настало время быть невозможными и требовать больше реальности¹. В смятении нашего тревожного и восторженного духа, иногда склонного к поэтическому исступлению, иногда проявляющему себя анонимно, мы стремимся посеять беспокойство, проломить брешь в той ограниченной реальности, которая нам дана, и прежде всего брешь в нас самих. За ней лежит опыт большей реальности, сюрреальности, к которой мы должны непрестанно стремиться.

Этот мир ещё никогда не был таким реальным. Реальность абсолютна и окончательна, она удерживает в себе и подавляет любую попытку к бегству, она сужает любую перспективу до горизонта кривых роста и статистик безопасности. Сигналы тревоги на всех уровнях жизни, проверка личности безликих масок, станочная обработка и профилирование фантазмов, аэродинамичность генетического кода, шелест листков календаря на пороге сна. Мир, где реалии выражены количественно и демонстрируют устойчивый численный рост. Задействуя, то по очереди, то одновременно, рычаги идиллии и катастрофы, он поручает «отформатированному» под себя воображению заботу о подготовке умов к неминуемым бедствиям, которые его ни в коей мере не пересилят, а дадут новые поводы для существования, выставив его необходимым заслоном от варварства и хаоса, тёмной стороной которого он, собственно, и является. Ужасна эта реальность, утверждающая себя за счёт всевозможных других, ужасно существование, где каждый теряет свою исключительность в меновой стоимости. Неужели не осталось в мире мест, кроме бирж и полицейских участков с их сливающимся монотонным гомоном, где устанавливался бы диалог иных голосов и других желаний, где горестный и блистательный факт жизни, рискуя лишиться всего, обретал бы другие смыслы?

Нам предстоит противопоставить такой действительности не столько воображение, к которому часто взывают машинально, а настоящий коллективный опыт, значимость сновидческой составляющей которого сложно переоценить. Дело в том, что грёза – это не только действительное приключение, которое каждую ночь готовит нас к тому, что предстоит пережить, его воплощению в сновидении или утопии. Сейчас она является единственной частью нашей жизни, где каждый может ощутить время в его качественном проявлении.

Реальность становится заложником скуки «в реальном времени», и взгляд вдруг становится рассеянным. Что будет нам грезиться, на страже какой беды мы будем стоять по ночам вместо того, чтобы нести дозор у этих застенков?

Мир вынужден производить всё больше реальности, то есть больше зрелища, больше виртуальных заместителей, больше внешних проявлений фантазмов (чтобы лучше очистить наше воображение от субъективности), больше религиозного повиновения и ужаса – иными словами, больше полицейщины; в противовес ему лишь раскрепощение воображаемого способно привести к зарождению форм жизни, не связанных с таким миром. Форм жизни решительно и вопиюще «не от мира сего», черпающих свои силы в неучастии, в дезертирстве, в неповиновении и в уклонении от всех глупостей, к которым нас принуждают общественные институты, в силе «я бы не» Бартлби¹, в лёгкости Пера умолчания. Оружие наше чудесно в своих остротах: чёрный юмор, детурнеман², мистификация, объективный юмор, поэзия во всех излишествах своих слов и жестов, игра, которая пробивает брешь в повседневном и провозглашает создание единого языка, претворение в жизнь настоящей коллективной практики, одновременно моральной и рискованной.

Поэтический опыт, объединение мысли и желания, обращение к утопии – лишь чудесным средствам под силу вернуть ощущение чуда миру, погрязшему в корыстнейших расчётах. Сознательно закрыв на всё это глаза, представители некоторой радикальной критики доказали свою несостоятельность. Мы узнаём себя в восстаниях против удушающей однотонности, которые в эти дни поднимаются вокруг нас в Сиэтле, Праге, Гётеборге, Генуе, Чьяпасе, Аргентине. Искры праздника, взвивающиеся над этими «контрсаммитами» от ударов дикой силы, столкновения, в которых куётся диалектика отрицательного, – это те самые отблески возможного, которые мы никогда не перестанем находить.

Нужно ли повторять, что сюрреализм никогда не мыслил себя авангардом, но проживается как замысел цивилизации, со всей страстью, отличной от других?

Небо, большей частью пасмурное, лишний раз напоминает о том, что в этом городе нет внутреннего света. Блестящие поверхности «рая для покупателей» не могут компенсировать эту тусклость, а культурная жизнь не появится, если открыть несколько кафе-баров и поставить на тротуаре пластиковые стулья. Город четвертуют на «кварталы» (ведь они должны быть у любого полноценного европейского города), чтобы воссоздать в них настоящую европейскую атмосферу более фешенебельного образа жизни. Таким образом, у нас появятся торговый квартал, квартал развлечений, квартал общественных зданий, культурный квартал, деловой квартал, образовательный квартал, квартал с кафе-барами… и другие, которые ещё предстоит нанести на карту.

Это повесть о двух городах и об их всё большем удалении друг от друга. Лишь один из них разбит на кварталы, его богатство истощили джентрификация и прикрытое маской выбора единообразие. Центр города, обвитый тугой петлёй внутренней кольцевой дороги, раз за разом потрошили декораторы магазинов, в его опустошённых зданиях больше не витают отголоски предыдущих поколений, местные удобства и привычки сменились «перспективами жизни в центре города» – ещё более безопасными огороженными территориями для нуворишей. Но как быть тем, кто живёт за пределами этого золотого круга и чья причастность к «иллюзии обладания привилегиями» всё больше основывается на их покупательной способности; тем, кому, кажется, отведена единственная роль: работать не покладая рук, тратить заработанные гроши и всё равно оставаться в стороне от заявленного городского процветания, которое должно было пойти нам всем на пользу? Такой рост числа малообеспеченных не слишком приветствуется там, где погоду делает рынок, и приватизированная территория города разрастается на благо тем немногим, кто может себе позволить её безобидные развлечения. Неудивительно, что на ней сейчас становится всё больше частных патрулей: нужно оставить на улицах только тех, кто вписывается в корпоративистскую картину «городского центра» нового века.

В нелепых «анализах стратегических концепций» наймиты по маркетингу и связям с общественностью, городские планировщики, архитекторы и специалисты по развитию бизнеса изложили своё выхолощенное видение городского возрождения и сопутствующего ему конформистского образа жизни образцового потребителя, которому предлагается найти в этой иллюзии своё место. Из их глянцевых рекламных буклетов становится ясно, что те, кто заявляет об отстаивании наших интересов, на деле стремятся к целиком контролируемой среде потребления, круглосуточному городу под круглосуточным наблюдением. Что им на самом деле нужно – это примитивная пародия на идеальный город с собственным «фирменным стилем», который можно будет в том числе выставлять на рынке и продвигать как «туристическое направление» (не можем удержаться от смеха), где городская культура никак не связана с настоящими судьбами и настроениями, а лишь отражает то, что предположительно должно удовлетворить определённому вкусу с претензией на утончённость. Они, должно быть, спутали появление нескольких дизайнерских бутиков с богатой культурной историей интеллектуальной и творческой жизни, которая пропитывает ощущение места на протяжении веков, а не нескольких недель. Нам остаётся лишь центр города, в котором изо дня в день стоят постоем туристы, лишённые всякого ощущения места и отделённые от непрошеного местного населения, для которого отвели ничейную землю за оградой.

Всё, что было в городе по‑настоящему живого, что органично из него выросло, а потому было характерно для его культурной жизни, сейчас уничтожено практически полностью. Улица за улицей, здание за зданием город постепенно теряет своё лицо, всё, что было в нём чудесного, сейчас скрыто за облицовкой экономического процветания, которое зиждется на значительном долге. Пространство искорёжено ради прибыли, всё превратилось в «индустрию»: культура, образование, досуг, прошлое. Всё продаётся и имеет свою стоимость. Вдоль горизонта тянутся из земли похожие друг на друга холодные пальцы из сборных бетонных конструкций, облицованных пластиком, – такие же гостиницы, кафе-бары и рестораны, как и во всех постиндустриальных городах, в которые «заново вдохнули жизнь». Глядя на то, как растут эти здания, мы воочию убеждаемся в их недолговечности: временные каркасы за тонкими хрупкими фасадами. Очевидно, что это призрачные кварталы – сияющие пустоши стратегического планирования. Они несут нам прямые противоположности общности, многообразия и культурного роста, на которые претендуют. Такое засилье приватизированного пространства приведёт нас лишь к подавлению городской внутренней жизни и света или того, что от них ещё осталось. Разумеется, с точки зрения исключительно эстетических предпочтений сложно будет поспорить с тем, что внешне центр города стал более приятной средой: на улицах, например, стало чище. Однако стоит выйти за рамки этого установленного порядка и посмотреть критическим взглядом за видимую поверхность: город теперь скован одной цепью с сетью таких же единообразных, безжизненных, лишённых теней и со сглаженными острыми углами. Очевидно, что такая пространственная однотипность – это явный признак глобализации. В полном соответствии с планами городское пространство теперь стало оккупированной территорией, что отражает постепенный захват ментального пространства процессами принятия потребительских решений и вытеснением из него процессов мыслительных.

Возможно, усиление власти корпораций над городским пространством – циклическое явление, и обратное экономическое, политическое и общественное движение приведёт к другому развитию города, к возврату настоящей «аккультурации». Даже если и так, мы не можем тянуть время в ожидании и в надежде на то, что такие перемены возьмутся как будто из воздуха. Нам самим необходимо вмешаться, чтобы они начались здесь и сейчас. Консорциумы и группы предприятий, решающие, в каком направлении развиваться городу, хотят, чтобы жизнь в нём «била ключом»? Давайте привнесём её в их вычищенные кварталы и на аккуратно обсаженные площади: пусть бьют ключом перекрытые улицы, вставший транспорт, остановившееся потребление и безудержный карнавал; один за другим пробуждаются к жизни «безответственные поступки», похожие на орущих во все горло и бесящихся детей, изрисованных «пацификами». Устроим там место для поэтических споров – и они сбегут обратно в свои лофты в цокольном этаже и убежища, где жизнью правит стандартизированный минимализм. Окажем им сопротивление вместо поддержки, будем встречаться друг с другом сами по себе, а не на подмостках, которые нам предлагают отделы организации досуга. Пусть городские парки и сады разрастаются и дичают, пусть старые кроты обустраивают себе жилище на муниципальных площадках для гольфа, пусть на белой плитке каждой площади Тысячелетия взовьются костры, а камеры видеонаблюдения пусть смотрят на звёзды. Давайте не будем ограничиваться тем, что нам предлагают, а сами начнём перекраивать город по картам наших грёз и фантазий.

Три года назад небольшая группа сюрреалистов заявила¹, что «войны можно избежать… всегда можно избежать худшего» и что «раскрепощённое воображение, не скованное властью и жаждой наживы, способно воссоединить мир, расколотый на части циничными умыслами». Сейчас война в Ираке² продолжается, и как бы сюрреалисты ни изрыгали своё презрение к Бушу и его союзникам, их не перестаёт мутить от омерзения. Требуются более эффективные слабительные – в том числе действия без раздумья, идущие дальше привычных воздыханий и излияний.

То, что министры называют войной с терроризмом (какой бы рекламный слоган они к ней ни придумывали, на этой неделе: КУПИТЕ БОЛЕЕ ШИРОКИЕ ШВАБРЫ ДЛЯ УБОРКИ КРОВИ!) – лишь очередное сражение капитализма со всем, что могло бы очистить мир от его заразы. На денежном фронте нищета и тюрьмы (не только Абу-Грейб³, но и Синг-Синг) призваны сдерживать тех, кто может оказаться строптивым и требовать больше действительности, чем та порция, которую считают безопасной её продавцы. Те же, кто считает религиозный фундаментализм не сожителем капитализма, а альтернативой ему, оказываются так же сбиты с толку Спектаклем, как и те, кто никакой альтернативы не видит и считает, что борьба, едва начавшись, уже обречена. Капитализм и фундаментализм – это одна сторона щербатой монеты, за которую продаются и покупаются право убивать, упиваться пытками и по‑дружески тиранствовать. Свобода мелочью бренчит в глубине кармана, но её всё же можно оттуда вытрясти. Те, кто противостоит оккупации Ирака, сторонникам партии «Баас», капитализму и фундаментализму, как никто близки к свободе, а она может разрастись очень быстро.

Сюрреалисты всего мира беспрестанно представляют себе и жаждут увидеть воочию момент ликвидации обстоятельств, которые принуждают миллионы людей стремиться к торжеству капитализма, а не к его падению. Эти обстоятельства – лишь давшая метастазы форма взаимодействия людей, которая подавляет любое слово, способное нести им свободу. На пути возможности вновь стать хозяином собственной жизни встают необходимость служить из‑за бедности, накачанный стероидами мачизм и безобразные сборища, взывающие к национальной гордости и отправляющие самых оголтелых патриотов на сожжение. Все эти тормозящие развитие аномалии, все эти аневризмы в теле человеческой жизни необходимо ампутировать вместе с классами и кастами, надуманными границами, блокпостами и подсчётом убитых нараспев, монотонным и усыпляющим, из которого теперь состоит наша жизнь. И – что ещё важнее – всему этому можно положить конец.

Мы говорим НЕТ всеобщим, пандемическим хором голосов, мы выковали это НЕТ из пошедших под откос поездов человеческого воображения. Это исступлённый вопль неповиновения болезненному мировому режиму начальников и менеджеров, которые загребают прибыль от угнетения, несущего погибель рабочим, студентам, безработным и получающим гроши, отцам и матерям, полным грёз влюблённым, детям, обречённым на бессмысленный труд до гробовой доски.

Наряду с этим НЕТ, которое мы шепчем и выкрикиваем вместе со всеми, кто ширит ряды протестующих против войны в Ираке, против любой империалистической войны и против капитализма, куда бы он ни приходил с намерением надругаться, у сюрреалистов есть и не менее важное и настоятельное ДА: ДА радикального воображения, решительно стоящего на позициях восстания во имя всех возможных миров, которые оно может вызвать в противовес барабанной дроби Как Есть. Мы говорим ДА флирту и желаниям, пребывающим нынче в оковах долга, ДА эротическим свободам и тем всполохам поэтической красоты в повседневной жизни, которые мы называем Чудесным. Но прежде всего мы говорим ДА всеобщей, настоящей и свободно льющейся свободе! Не свободному рынку на свободном Западе и не свободному другому, а данной каждому свободе жить, мечтать и гореть огнём страсти, создавать планеты, вращающиеся вокруг других солнц! Головокружительная свобода, которая пикирует и скользит по всевозможным небесным высям! Если свобода не свободна, то какой в ней смысл?

На протяжении трёх недель в гетто бедных пригородов (которые называют эвфемизмом «особые городские зоны») на окраине окраины горели тысячи машин, разрушались объекты городского хозяйства, а отряды полицейского спецназа подвергались целенаправленным нападениям. Искра, которая воспламенила порох, – нелепая смерть двух подростков, испугавшихся рядовых действий полиции, – не была новой: полицейские перекосы случались и в прошлом, причём такие же серьёзные и гораздо более явные – и на них почти всегда отвечали вандализмом, который, впрочем, оставался локальным. В методах и в целях тоже не было ничего нового: автомобили, особенно в Эльзасе, уже не первый год горят и в новогоднюю ночь, и по другим, менее понятным поводам, учебные заведения давно становятся жертвами бросивших школу вандалов, в автобусы и полицейские машины кидают камни, а те, кто ездит в общественном транспорте, становятся жертвами грабежа. Отличие нынешней ситуации – быстрый рост охваченной насилием территории, распространение и проникновение самопроизвольного, не подготовленного заранее движения по всей стране и даже за её пределами.

Движение без внятных требований (кроме отставки министра внутренних дел, дискредитировавшего себя своими заявлениями и широко известного пренебрежением к нему руководства страны); движение, которое невозможно свести к этническим или расовым требованиям: хотя участники беспорядков – в большинстве своём магрибского и африканского происхождения, среди них можно заметить и азиатов, и “белых” французов; движение, которое нельзя назвать молодёжным, потому что большая часть молодёжи, в отличие от мая 1968‑го, протестов против трудовой реформы в 1994 году или недавнего движения лицеистов этой весной, себя с ним не ассоциирует; движение, лишённое классового духа и сознания, что свойственно плебейским восстаниям, размывающим установленные границы; движение «закономерного возмущения» постоянной бедностью и каждодневным унижением, но движение, не имеющее стратегии, склонное любоваться собой на экране телевизора, черпающее свои недолговечные силы в том, как его освещают средства массовой информации, и зависимое тем самым от самоцензуры, на которую идут выпуски новостей, чтобы не превращаться в телемарафон. Несмотря на это – движение скорее луддитское, чем блудливое, черпающее свои истоки в неподдельном отчаянии, но не дотягивающее до утопии, которую закрывают многоэтажки на горизонте. Движение, которое не могут понять социологи, журналисты и даже некоторые из революционеров, потому что оно не поддаётся готовым и проверенным теориям, которыми они привыкли объяснять общественные движения: ни социологический анализ, ни изучение его классового состава не помогают описать его специфику. Дело в том, что в этих беспорядках участвуют не поддающиеся классификации плебеи, протестующие массы, существование которых свелось к голой жизни. У них ещё не появилось другого языка, кроме того, который состоит из жестов разрушения.

Не нужно себя обманывать – в повседневной жизни многие из них отвратительны: некоторые отупели от религии, разум других помутился от свободы потребления; приверженцы мужских ценностей, чувствующие своё единство с сильными мира сего посредством идиотского культа спорта (иногда беспорядки прекращались на время трансляции футбольных матчей), часто мерзко себя ведущие по отношению к женщинам (отсутствие которых в рядах протестующих свидетельствует о недопустимо ограниченном характере беспорядков), – нет, им не быть нашими друзьями. Их бунт интереснее их самих. Даже в своих противоречиях они отражают мрачную и мстительную сторону слишком долго подавлявшегося общественного бессознательного, олицетворением которой раньше виделись «отбросы общества». Но чтобы не впасть в нищету с новой силой, им нужно будет сделать выводы из этого опыта и обрести ясность ума. Во-первых, они сами могли убедиться в авторитарном характере имамов и ислама, дополняющих, как и всякая религия, полицию; им ещё предстоит избавиться от пуританской и мачистской морали во всех её проявлениях, чтобы в будущем женщины активно присоединялись к ним на равных правах, как керосинщицы во времена Коммуны; им нужно также покончить и с бессмысленным соперничеством банд между собой, которое привязывает их к своей территории и лишает размаха наступательных действий; наконец, им стоит научиться выбирать для своих атак в большей степени политические цели.

В обществе, где потеряли свою силу все существовавшие ранее формы принадлежности и связанное с ними сознание, такие события свидетельствуют о стремительном и сметающем всё на своём пути возвращении социального вопроса, сначала в деструктивной форме, которую символизирует огонь – символ любого апокалипсиса. Конечно, в отличие от беспорядков в Лос-Анджелесе в 1965 и в 1992 годах, жители этих районов в массе своей не присоединились к протестующим, в отличие от мая 1968 года на баррикадах нет ни поэтического начала, ни интеллекта, и никакая спонтанная забастовка не соберётся им в поддержку. Но власть испугалась, и ей пришлось сбросить маски. Демократия, которой для того, чтобы противостоять малочисленному движению, пришлось воспользоваться старым колониальным законом, лишь обнаруживает свойственное ей лицемерие: полиция и раньше злоупотребляла своими полномочиями, но теперь чрезвычайное положение утверждает эти злоупотребления законодательно, и то, что раньше называлось личной свободой, сейчас называется полицейским произволом. Как бы то ни было, то, что стало отчетливо видно в свете вспышек аварийных огней, которые зажглись этими ноябрьскими ночами, – это возвращение, казалось, утраченной способности причинять власти беспокойство, даже когда её силам, разбросанным по всей территории, постоянно навязывает бой кучка отщепенцев. Можно лишь вообразить себе силу восстания, которое охватило бы не только жителей гетто, но и всё стремительно нищающее население и которое пошло бы гражданской войной против самих органов государства и капитала. За недавними кострами, которые выставляются отражением настоящего кошмара, пора бы снова проступить чётким очертаниям утопической мечты.

Если настоящая выставка «Торжество живописи» что‑то и доказывает, то не триумфальное возвращение живописи, не то, что её слишком много или что она «умерла», а скорее то, что её организатор, хозяин галереи и владелец выставляемых работ, Чарльз Саатчи¹, меняет свои «пристрастия» в мире искусства с такой же лёгкостью, что и собственные носки.

Саатчи лукавит, когда заявляет, что он коллекционер искусства. На самом деле он прозорливый дилер, воздвигнувший себя в мире искусства до высот, обеспечивающих ему значительное влияние. Бóльшая часть его «коллекции» хранится на складе. Часто приобретённые оптом, эти произведения призваны приносить не удовольствие, а прибыль. Он использует своё состояние для манипуляций модным вкусом – и так становится авторитетом. Он может вершить судьбами художников и часто это делает. Если бы он был честным дилером, он бы по крайней мере так себя и выставлял, но он надевает маску и выдаёт себя за коллекционера и мецената.

Игра Молодых британских художников в плохих мальчиков (или девочек) была как раз таки позой и ничем, кроме позы, призванной «продать искусство» и сделать их знаменитыми. Теперь, когда их новизна поблекла, и он (вместе с публикой) к ней остыл, Саатчи может организовать выставку живописи как своевременное и столь необходимое возвращение к серьёзному искусству и традиционным ценностям.

Искусство, которое попадает в сети к Саатчи, теряет свой смысл и становится второстепенным. Что бы ни вкладывал художник в своё произведение при создании, его попадание в шестерёнки машины Саатчи лишает искусство значения, низводит его до уровня товара, рекламного материала, истинной целью которого является СЛАВА.

Нужно подчеркнуть, что мы здесь воздерживаемся от эстетических суждений: эти работы в разных отношениях и практически без разбора бывают хорошими, плохими и ужасными. Качество искусства остаётся для нас, как и, видимо, для Чарльза Саатчи, за скобками. Как следствие, становится неважным, хотел ли художник этим произведением искусства что‑то донести: сейчас оно может транслировать лишь деньги и славу. Жалкое и унылое, оно воплощает собой превращение искусства в спектакль, затуманивает, ослабляет и сглаживает все ценности. Всё, что находится в галерее Саатчи (как, впрочем, и самого Чарльза Саатчи) нужно немедленно предать огню. Такое зрелище было бы больше похоже на настоящее произведение искусства, чем всё, что они сделали до сих пор.

«Саатчификация» – это НЕ какое‑то единичное явление, а высшее (или самое низкое!) на данный момент проявление арт-рынка как капиталистической системы. Саатчи – одновременно причина и следствие, он органично вписан в сегодняшнюю среду, где всё имеет свою стоимость, где реклама, медиа и культура являются средствами массовой деморализации и контроля. Взлёты и падения художников – просто её часть.

Сюрреалисты расценивают это как предательство поэтического порыва, лежащего у истока любой настоящей творческой деятельности. Искусство – это не самоцель и не средство пропаганды, а выражение той свободы, в которой оно связано с поэтикой личного опыта. Лишь сюрреализм предлагает альтернативу этому плачевному положению дел. Решение состоит не просто в отказе от Саатчи и др., а в свержении всей прогнившей системы.

После Второй мировой войны во всех экономически развитых странах религия (и римский католицизм в частности) оказалась вынуждена умерить свои многовековые притязания на то, чтобы регулировать внутреннюю жизнь людей, их сексуальность, мораль и общественные отношения. Таким образом, значительная часть человечества пожинала плоды долгой борьбы с христианством, начатой в XVIII веке буржуазией и с воодушевлением подхваченной рабочим движением. Среди важнейших результатов этой борьбы – секуляризация общества и перевод религии в сферу личной жизни. Воздух тогда был тем более здоровым, что мессианический дух, который издревле был присущ христианской религии, окончательно выветрился из церквей и, отказавшись от трансцендентности, подпитал все утопистские течения 1960‑х, столь поносимые нынче сторонниками господствующего порядка. Кроме того, механизм идеологической ассимиляции воображения, более 1000 лет остававшийся монополией христианства, в действенности своих методов и средств заметно уступил набиравшему в то время силы обществу спектакля. Здесь нужно оговориться, что спектакль, будучи не чем иным, как светским воплощением религии, не стал доводить свою работу по преодолению религиозного до конца: вместо того чтобы религию упразднить, он её сохранил на афише со своим репертуаром в качестве исторической драмы, и именно эту драму он сегодня возвращает на свои подмостки.

С падением сталинской бюрократии на Востоке и крахом революционных идеологий, столь важных для поддержания равновесия в социальной системе, капитализм оказался лицом к лицу с самим собой, в тупике собственного успеха. Чем более однородным он делает мир, неистово распространяя товары, тем более ему необходимы надуманные разногласия для того, чтобы отвлечь от мыслей о непосредственном противостоянии ему тех, кого он эксплуатирует и чьи жизни рушит. Разумеется, он не провоцирует расколы на пустом месте. Чтобы объяснить их возникновение, не нужны никакие конспирологические теории, собственное историческое развитие капитализма (вплоть до его оплошностей, например, укрепления радикального исламизма с целью ослабить капитализм Советского государства) пользуется уже существующими расовыми, этическими, сексуальными, религиозными и социальными разногласиями и усугубляет их. Именно поэтому мы сейчас и наблюдаем попытки искусственно оживить отошедшее в прошлое противостояние между христианством и исламом, у которых от былой мощи осталась лишь религиозная идеологическая основа и несколько раз и навсегда заведённых ритуалов, обеспечивающих более или менее беспрекословное подчинение души и тела, особенно там, где у верующих есть возможность опереться на светское. Одним кажется, что перед ними столкновение цивилизаций (но ведь в мире сейчас осталось лишь одно варварство гамбургера и мобильного телефона), другие, представители раздосадованной мусульманской мелкой буржуазии, претендующей на свой кусок капиталистического пирога, убеждены, что вернулась эпоха крестовых походов. К тому же это зловещее мошенничество разворачивается в атмосфере очередного витка противостояния между западной демократией и тоталитаризмом, которое более полувека обеспечивало идеальное функционирование всей системы. Стоит, впрочем, оговориться, что отмечая все эти надуманные противопоставления, мы не ставим неуместный знак тождества между несравнимыми между собой повседневными ситуациями и обстоятельствами восприятия: подобно тому, как во времена холодной войны все, включая пролетариев, предпочли бы жить в так называемом «свободном мире», чем в так называемом «коммунистическом», так и сейчас кривят душой те, кто отрицает, что в исламском обществе живётся хуже, чем почти в любом другом, причём не только женщинам, гомосексуалам и неверующим, хотя бы даже из‑за необходимости подчиняться возмутительным запретам и требованиям общественной морали.

В этой партии, которая разыгрывается снова и с тем же трагизмом, схожие ситуации делают возможным существование таких же отвратительных тактических союзов: подобно тому как в эпоху процветающего сталинизма заключались чудовищные соглашения против того, что уже тогда называлось либерализмом, вроде пакта Молотова – Риббентропа между сталинской Россией и гитлеровской Германией, так и сегодня появляются на свет некоторые союзы подобного рода между отъявленными критиками либерализма (к которому сейчас напрасно добавляют приставку «ультра») и самыми жестокими исламистскими организациями и режимами. Задача этих сделок такая же: поступиться совестью ради того, чтобы посеять смуту. Так плюнем же на этого глупца Чавеса, который не стесняется поддерживать преступника Ахмадинежада и считает себя исполнителем божьей воли; плюнем на европейских леворадикалов, которые по привычке путают угнетённый народ и его отчуждённую репрезентацию и оказывают нелепую поддержку ультрареакционерам из ХАМАСа; плюнем на английских троцкистов, которые идут на муниципальные выборы единым списком с исламофашистами; плюнем на всех, кто, пожимая руку какому‑нибудь поборнику религиозных догм под предлогом борьбы с империализмом, не чувствует стыда и гадливости.

Дело в том, что наш атеизм – позиция не философская и не объяснимая логически. Как и атеизм Сада, он – часть нашего образа жизни, это чувственная среда, в которой мы можем дышать и где нашему воображению даны широкие полномочия. Атеизм позитивистов и прочих антиклерикалов, собирающих доказательства отсутствия бога, кажется нам плотью от плоти монотеизма, который на склоне своих лет выродился в идеологию трансцендентности. Наш же атеизм больше похож на лучезарный и радостный атеизм киренаиков и Лукреция, а в плане чувственного опыта стоит на позициях вселенской имманентности, свойственной, например, всем анимистическим народам, для которых священное есть не что иное, как ощущение присутствия природы. Поэтому идея о едином и всемогущем боге нам кажется такой нелепой и скучной. Не стоит забывать и то, что этот бог, созданный по худшему образу и подобию человека, – старик с тяжёлым характером – всегда служил оправданием умственной ограниченности антропоцентризма и его бесконечным притязаниям на чудеса мира. Разве воображение, всегда устремлённое к новым поэтическим горизонтам, может смириться с существованием такой жалкой фигуры, в которую рано или поздно упрётся его любопытство?

Мнимое возвращение религиозного, о котором нам беспрестанно твердит спектакль, никак не изменит тот фундаментальный факт, что бог мёртв, мёртв окончательно уже больше столетия. На его место пришла религия Капитала и денег, пророка его – пророка, как видно на примере Китая, разжигающего страсти с ещё большей лёгкостью, так как ему, в отличие от религии, не нужно беспокоиться о трансцендентности. Но для тех, кто издавна живёт под игом какого бы то ни было монотеизма, призрак бога всё ещё бродит. Он, как пустой бурдюк, наполняется глухим откликом на всякого рода досаду, злобу и притеснения, которые бесконечно множит Экономика и класс, извлекающий из неё прибыль. Этот призрак серьёзной угрозой нависает над коллективным воображаемым, засоряет его язык, лишает надежд и сдерживает порывы. Избавиться от этой угрозы – значит отважиться на единственное стоящее дело – дело свободы. Подчеркнём же ещё раз, что поэтическое слово по сути своей антирелигиозно и богохульно и несёт тем самым человеку свободу, а также заявим о нашем органическом презрении к любому проявлению покорности перед пузырём божественного.

Крах международной банковской системы не станет неожиданностью ни для кого, кто хотя бы в самых общих чертах представляет себе, как работает капитализм. Поэтому‑то он и застал врасплох банкиров, чьи познания о мире ограничены числами, мелькающими на экране, и чья успешность измеряется количеством чужих долговых расписок, которое им удастся запихать в свои карманы. Каждый вексель и бесчисленные кредит-ноты, на которых они нажили состояние, становится и опционом на будущее. Они жирели на этом фиктивном капитале, но сейчас нам нужно рассчитываться за него настоящими деньгами из собственных карманов, пока правительства прилагают усилия, чтобы удержать экономическую систему на плаву. Хотя и очевидно, что она не работает, никакой альтернативы ей они предложить не могут.

Сюрреалисты могут лишь приветствовать перспективу революционного сдвига, однако нам нужно к нему хорошо подготовиться, продумав план действий заранее. Как будут развиваться события и какая ответная реакция со стороны сюрреалистов окажется наиболее эффективной? Разумеется, существуют исторические примеры, например, Великая депрессия 1930‑х. Какие выводы мы можем извлечь из неё? В чём сходство между 1930‑ми годами и современностью и в чём различие?

Когда в 1929 году произошёл биржевой крах, европейские империи уже утратили свою мощь, а экономика США становилась крупнейшей в мире. Реакция на него, которая на протяжении 1930‑х привела к опасным последствиям, нам хорошо знакома: всплески фашизма по всей Европе, рост национализма и в конечном итоге разрушения Второй мировой войны. На это же десятилетие во Франции и Испании пришёлся подъём Народного фронта, который обещал «объединить» левых, но принёс лишь разочарование и откровенное предательство. Вместо того чтобы ускорить падение капитализма, Народный фронт лишь искал способы сгладить его внутренние противоречия, направив революционный запал левых на «объединение» не только с нереволюционными силами, но и с представителями правящего класса.

Сейчас ситуация одновременно и похожа, и не похожа на ту, которая была в 1929 году. Этот кризис происходит на фоне заката американского империализма и становления Китая и Индии как новых империалистических держав. Капитализм был глобальным уже в 1930‑е, но сегодня он достиг беспрецедентного уровня международной интеграции. Просроченные кредиты собирали вместе, продавали и прятали по всем уголкам мирового финансового рынка. Поэтому этот экономический крах направит мир по такому же реакционному пути, что и в 1930‑е, однако на этот раз человечеству будет грозить ещё большая опасность. Войны в Афганистане и Ираке, где американский империализм предпринимает отчаянные попытки доказать свою жизнеспособность, – это только начало. Тем временем некогда «оппозиционные» британские лейбористы удивительно быстро договорились согласовывать свои действия с американскими демократами во имя единства перед лицом угрозы капитализму. И как и в 1930‑е, мы не удивимся, увидев всё большие усилия, направленные на попытку «объединить» представителей различных классов и политических движений в единый Народный фронт, с тем чтобы не допустить никакой революционной поспешности в свержении капитализма. Ошибки Народного фронта 30‑х должны послужить серьёзным предостережением для всех левых, которые пытаются воссоздать его сегодня. Вызывает беспокойство одно лишь количество так называемых радикальных движений в Европе, которые приветствуют это воссоздание: Социалистическая рабочая партия в Великобритании, Революционная коммунистическая лига во Франции, Левая партия в Германии, Партия коммунистического возрождения в Италии. Многие из них активно поддерживают и берут за ориентир Чавеса и его сторонников в Латинской Америке, которые уже далеко зашли в своём стремлении направить революционные чаяния масс в сторону поддержки латиноамериканского национализма и капиталистических реформ.

Как бы мы могли осмыслить эту ситуацию с точки зрения сюрреализма? Мы твёрдо убеждены в его способности служить магнитом подлинного революционного воодушевления. По этой причине нам сейчас кажется как никогда важным определиться с политическими предпочтениями. Прежде всего мы не должны забывать о политических последствиях свойственного сюрреализму интернационализма и решительно протестовать против любых форм национализма, в том числе против тех, которые дают ложные обещания справиться с экономическим спадом, защитить рабочие места и даже противостоять глобализации. Наши враги – на нашей территории, и нужно быть настороже, чтобы не оказаться вовлеченными в их идеологические выпады, будь то молчаливое согласие с санацией банков, поддержка Обамы или упоминание химеры «исламофашизма».

В одном можно быть уверенным: капитализм ещё ждёт множество потрясений, и он ещё не раз окажется в кризисе. Мы можем предвидеть эти кризисы, а также очаги революционной напряженности и возможности, которые они откроют. Если мы всерьёз относимся к нашему сюрреализму и к революции – а мы с ними не шутим, – мы будем использовать потенциал, заложенный в каждом мгновении, находить и использовать каждую представившуюся нам возможность для того, чтобы изменить мир всеми доступными нам средствами. Пламя наших политических взглядов и действий должно быть не менее горячим и ярким, чем огонь нашей поэзии.

Nec plus ultra¹ социального угнетения – быть хладнокровно застреленным.

Все булыжники, выбитые из мостовой и запущенные в щиты полицейских и витрины храмов торговли; все полыхающие бутылки, оставившие за собой след в ночном небе; все баррикады, которые появились на городских улицах, отделяя нашу территорию от их; все баки с отходами общества потребления, которые, благодаря огню бунта, всё же на что‑то сгодились; все кулаки, воздетые под луной, – всё это орудия борьбы, воплощающие и утверждающие не только сопротивление, но и саму свободу. И только на ощущение свободы нужно полагаться в такие моменты, на позабытое детское ощущение утра, когда произойти может всё что угодно, ибо мы пробудились как творческие люди, а не будущие эффективные человеческие механизмы, которые называются «подчинённый», «студент», «наёмный трудящийся», «собственник», «семьянин». Ощущение встречи лицом к лицу с врагами свободы, а не страх перед ними.

Поэтому неспроста беспокоятся те, кто хотел бы и дальше заниматься своими делами как ни в чём не бывало. Призрак свободы всегда приходит с ножом в зубах, с неистовым желанием разбить оковы, превращающие жизнь в унылое хождение по кругу, где без конца воспроизводятся господствующие общественные отношения. Но начиная с субботы 6 декабря греческие города перестали работать как положено: никакой шопинг-терапии, никаких дорог, беспрепятственно ведущих нас к месту работы, никаких новостей о том, как правительство собирается преодолевать кризис, никакого хоровода модных телепередач, никаких машин, разъезжающих по вечерам вокруг площади Синтагма и много чего ещё. Эти дни и ночи принадлежат не коммерсантам, телекомментаторам, министрам и полицейским. Это дни и ночи Алексиса!

Как сюрреалисты мы вышли на улицы с самого начала, плечом к плечу с тысячами таких же возмущённых, ведь сюрреализм несёт в себе дух улиц с самого рождения и не намерен от него отрекаться. Масштабное сопротивление государственным убийцам согрело этот воздух, сделало его ещё гостеприимнее и изобретательнее. Не в наших полномочиях направлять это движение, но коль скоро это борьба за свободу, мы не можем оставаться в стороне. Не обязательно принимая такое масштабное явление во всей его полноте и не будучи сторонниками слепой ненависти и насилия ради насилия, мы тем не менее признаём, что это явление имеет под собой основание.

Не дадим этому обжигающему дуновению поэзии ослабнуть и сойти на нет.

Поставим перед ней конкретную утопическую задачу преобразования мира и изменения жизни!

Никакого перемирия с полицейскими и их начальниками!

Все на улицы!

Те, кому неведома эта ярость, пусть помалкивают!

За двадцать лет до того, как могущественный преступный военно-промышленный синдикат задумал воткнуть в Луну американский флаг, примерно такая же компания друзей замышляла удар по поверхности Луны межконтинентальной баллистической ракетой с ядерной боеголовкой. План под кодовым названием «Проект А119» был разработан в разгар холодной войны военно-воздушными силами и производителями оружия и предусматривал ядерный взрыв такой силы, что его было бы видно с любой точки Земли. Исследователи напрасно искали в качестве предлога хоть какую‑нибудь научную ценность, которую можно было бы вынести из этого отвратительного зрелища военной безнаказанности – единственной задачей «Проекта А119» было вселить страх и заставить повиноваться всё человечество (особенно тех, кто никогда не слышал о Хиросиме и Нагасаки), показав, насколько правящий класс США технологически развит и беспринципен, раз он способен на такое немыслимое и грандиозное варварство.

Сейчас Луну снова собираются бомбить. На этот раз – под предлогом поисков воды под лунной поверхностью – односторонний удар планируется нанести по Южному полюсу, а доставит заряд LCROSS – Космический аппарат для наблюдения и зондирования лунных кратеров. Его запустили в конце июня, а сейчас он вращается вокруг Земли, пока не выйдет на лунную орбиту. Если всё пойдёт по плану, День Л наступит 8 октября 2009 года.

План состоит вот в чём: LCROSS сначала сбрасывает в заданную область свой пустой разгонный блок весом в тонну. Через четыре минуты, по сценарию, должно быть, позаимствованному у угоняющих самолёты фанатиков-террористов, оставшаяся часть автоматической станции LCROSS падает в то же место. Как взбесившийся камикадзе-папарацци, аппарат должен будет делать фотографии и передавать сумасшедшим бомбистам из NASA данные о первом ударе, а затем тоже взорвётся, принеся себя тем самым в жертву. Это жестокое научно-фантастическое зрелище, которое может обойтись нам в 600 миллионов долларов, – настоящая пощёчина миллионам трудящихся, которые не могут прокормить свои семьи, дать им крышу над головой и защитить их от болезней. (Помните, как Гил Скотт-Херон² жаловался в 1974‑м: «Отчего здесь нет денег ни шиша? А? Зато белый чувак на Луне»).

Конечно, дело здесь не только в праздном научном любопытстве, есть ли на Луне вода или нет. Во-первых, нет никаких данных об эффективности межконтинентальных баллистических ракет на таком дальнем расстоянии, и самоубийство LCROSS станет для американских военных стратегов испытаниями в условиях, близких к боевым. Так они смогут лучше рассчитать орбиты спутников, на которых установлено вооружение, южное полушарие Луны превратится в полигон, а эта миссия станет гигантским скачком для глобальной космической милитаризации. Во-вторых, об LCROSS говорят как о «форпосте» возвращения военно-промышленно-развлекательного комплекса США на Луну: NASA считает, что вода – необходимый первый шаг к тому, чтобы сделать там возможным «долгосрочное и экологически устойчивое пребывание человека». В прошлом новые земли всегда осваивались для того, чтобы эксплуатировать их ресурсы и колонизировать территорию, не принимая во внимание их экосистемы и интересы их коренных жителей, и Луна – следующее, на что зарятся империалисты.

Только тем, чей разум уже колонизирован, кажется, что это хорошо и что от такого «прогресса» выиграет кто‑то, кроме узкого круга элит-эксплуататоров. Неудивительно и то, как много людей пытаются компенсировать собственное бездействие, чрезмерно ассоциируя себя с этими уродливыми свидетельствами двойной мощи государства и корпораций. В интернете они галдят: «Заставить разгонный блок врезаться на скорости 9000 км/ч в Луну – это просто клёво!» – говорит один, а другой ухмыляется: «Общественное обсуждение? Зачем нужно «общественное обсуждение» эксперимента NASA?» Такие реплики вызывают у нас лишь презрение. Конечно, обсуждение нужно, причем не только общественное: нужно дать высказаться океанам, погодным циклам, растениям и множеству других живых существ. Сейчас даже невежды знают об «эффекте бабочки» достаточно, чтобы понять, что изменения в одной части системы передадутся по цепочке всему, что от неё зависит.

Так называемый «эксперимент NASA» – акт агрессии, силовое вторжение на территорию нашего самого близкого и дорогого астрономического соседа. Разве может быть стоящей песня о любви или сказка, в которой нет ни слова о Луне? Разве найдётся тот, у кого от прогулки с любимым человеком под луной ничего не шевельнётся в душе? Ночью, когда царствует Луна, мы спим и во сне можем без труда на ней побывать. Луна – наш ночник, наше одеяло, наша мама и бабушка, она женщина, дитя, домашний очаг, приливы и отливы, моря и океаны, вода и её круговорот, уют и забота, картины Ремедиос Варо³, рассказы Жюля Верна и многое-многое другое.

Допустим, что всё продолжит идти по плану и невежество восторжествует. Что можем сделать мы – сюрреалисты, астрологи, натуралисты, анархо-примитивисты, «зелёные», язычники, экстрасенсы, фанаты НЛО, упавшие с Луны, воющие на неё и просто те, кому небезразлична её судьба? Мы должны облегчить её боль, наложить повязку. Нужно попросить у других небесных тел и объектов оказать ей помощь. Мы не оставим её одну ни в момент, когда будет совершаться это злодеяние, ни после.

Нам нужно связаться с Луной. Говорить с ней во сне, в трансе и во время медитации, максимально подготовить её к потрясению и ранению, которые ей предстоит пережить. Нужно обнять её, направлять ей воображаемую защиту, нужно заслонить её от ракет нашими астральными телами. Вместе у нас получится саботировать бомбардировку – или представляя разные неудачные сценарии, или заставив Луну усилить своё магнитное поле. Петь для неё. Вернуть ей хотя бы малую часть того, что она для нас сделала. Мы все произошли из лунной пыли.

Мы заявляем о своей солидарности с Луной и обещаем сделать всё от нас зависящее, чтобы помочь её вылечить и впредь уберечь от подобных бестолковых, недальновидных и эгоистичных актов насилия со стороны людей.

Настоящим мы заявляем о нашей безоговорочной солидарности с пятью сербскими анархо-синдикалистами, которые с 4 сентября находятся под стражей по обвинению в международном терроризме. Члены профсоюзной конфедерации «Анархо-синдикалистская инициатива» Тадей Курепа, Иван Вулович, Санья Дойкич, Ратибор Тривунац и Никола Митрович были арестованы через несколько дней после акции солидарности с объявившим голодовку греческим активистом Теодорисом Илиопулосом. Целью этой акции было посольство Греции в Белграде.

Сербские власти использовали причинённый зданию посольства Греции незначительный ущерб как повод для репрессивных мер. Они объявили членов АСИ террористами и удерживают их под арестом, хотя нет никаких веских доказательств их участия в этом так называемом преступлении – порче фасада. Разумеется, сербскую полицию беспокоит не здание и не глубоко символичный характер нападения на посольство другого государства. Вес, который приобретают международная солидарность и радикальная политика, поставившая перед собой задачу социальной эмансипации – вот что заставляет её выйти за рамки предполагаемой демократии и сажать активистов в тюрьму на основании смехотворных процедур.

Один из обвиняемых, Ратибор Тривунац – друг международного сюрреалистического движения. Но сюрреализм – не закрытый клуб, куда вступают по знакомству или исходя из одних лишь схожих эстетических взглядов. Мы считаем своими братьями этих пятерых преследуемых сербских активистов (и шестого, Ивана Савича, задержанного через несколько дней), потому что мы разделяем их мотивы, их решение жить и бороться за освобождение ещё одной жизни. Когда государство-угнетатель поднимает руку на одного из нас, мы все должны чувствовать в этом угрозу своей свободе, все должны дать отпор, выступив вместе с теми, кого могут лишить элементарных свобод за то, что они решительно борются здесь и сейчас за свободу настоящую и всеобщую.

Мы требуем немедленного освобождения пятерых наших товарищей и друзей! Стремление к свободе сильнее ваших тюрем!

Преследования, цензура, произвольные аресты, запреты и убийства тех, кто обличает социальные, философские и культурные подделки; бесконечные тревоги, возникающие, стоит только почувствовать хрупкость и недолговечность человеческой жизни, в особенности когда она плывёт по течению или теряется среди зазоров бесчеловечной мерзости, среди сфер влияния Государства террора – и если индивидуального истязания будет недостаточно, то и самых близких людей предоставят на милость ненасытного обжорства Молоха, жаждущего противных жизни импульсов, в поисках вечно молодой крови для своего пропитания.

Эту концентрацию злополучия, это невыносимое и неприемлемое положение вещей мы уже испытали на собственной шкуре в разные моменты и эпохи в нашем регионе. Мы прекрасно понимаем, что это означает, нам сложно объяснить его смысл молодым поколениям, рождённым в более счастливых обстоятельствах и под другими небесами – более милосердными, ясными или уж по крайней мере таящими обещание чего‑то большего. От них можно ожидать только того, что они сумеют оценить важность любимой свободы. Всё это трудно объяснить даже теоретически нашим европейским друзьям. Действительность Латинской Америки, смещённая по фазе, в режиме работы с перебоями; её страшные изломы, обрывающиеся перспективы, её противоречивые сползания в царство показухи – и в то же время её мечты, праздники…

Колумбия сегодня – самая острая точка, то место, где сконцентрировано зрелище самых главных отбросов, лаборатория самого бредового и эксцентричного капиталистического эксперимента нашей Америки. И это государство, способное финансировать, на свой страх и риск, как преследования поэтов, так и пышность абсурдных фестивалей поэзии. Государство «экономной демократии», как его называют, стараясь смягчить одну из самых кадаврических его масок.

И конкретно в этой точке нашей Америки Анжи Гаона на скамейке подсудимых ждёт (как наверняка ждут и многие другие) вердикта, в чью беспристрастность уже никто не поверит, со стороны Правосудия и Государства, которые перед всем миром не могли предстать более дискредитированными.

Выражаем нашу поддержку и солидарность с Анжи Гаона и со всеми теми, кто, как и она, страдает от нападок и преследований со стороны Государства за единственное «преступление» – выражение своих идей.

Вопрос природоохранных действий стоит сейчас остро, и решать его нужно безотлагательно. Даже главы государств готовы беззвучно произносить правильные слова – хотя действия их продолжают вести мир к экологической катастрофе. Опасностей много, но наверное самая страшная – это климатические изменения и их последствия. Пока магнаты юлят, боясь снижения прибыли больше, чем гибели человечества, обнадёживает по крайней мере то, что осознание этого получило более широкое распространение и перестало быть вотчиной одних лишь стареющих хиппи и радикалов из глубинки.

Но для нас, сюрреалистов, даже побед экологического активизма не хватило бы для того, чтобы положить конец многовековому противостоянию человечества и природы. Наша радикальная экология, наши поиски поэтического единства человеческого воображения со средой, обжитой и живущей – это вопрос не спасения того, что ещё можно спасти, или возможности снова сентиментально взглянуть на природу. Нет, мы требуем полного освобождения дикой природы.

Цивилизованный буржуа её ненавидит и боится, проклинает её неукротимую жизненную силу и эротизм, конструируя при этом цивилизованные смертоносные машины и пользуясь ими в цивилизованных войнах. Для нас же без дикой природы невозможно создать ничего по‑настоящему человеческого.

Но где же сегодня можно найти её? В мятежном и революционном духе, в человеческом желании, в сельвах воображения и в полностью раскрепощённой сексуальности, равно как и в горах и океанах. Сюрреализм видит в нашем мире не только физическую общность и взаимосвязь в окружающей среде, но и поэтическую гармонию.

Так, когда безудержная алчность капитализма истребляет очередной вид, это уничтожение выходит за пределы экосистемы и одновременногубит часть присущего нам человеческого. Неважно, дронт это, секвойя или волк – их гибель обязательно отзовётся в самых глубинах нашего существа.

Мы хотим вернуть волков. Мы хотим вернуть и дронта. Только это раз и навсегда вернёт нас на путь к человеку в полном смысле этого слова.

О победе экологического движения не может быть и речи до тех пор, пока оно не приведёт к возрождению дикой природы во всей её полноте. Помимо предотвращения изменений климата и сохранения местности в её первозданном виде это и есть основная задача Сюрреалистической революции.

Смотрите: бегут по улицам. Один – с горящим факелом, в компании иерофантов, оберегающих пламя от всего, что несёт ему угрозу. Это – чёрная магия, они хотят опутать страну ядовитой паутиной, сплести прочную сеть, связать нас и принести в жертву, чтобы умилостивить своих богов. Факелом в своих руках приспешники символически сжигают дотла наши дома и наш край. Каждый глухой звук их шагов вколачивает нас всё глубже.

Их шествие сияет подобиями благородных металлов, которые они надеются этим ритуалом заполучить. Правительства бьются между собой на арене сдавливающей горло нищеты. Правительства бьются за честь провести гладиаторские состязания. Вышедший из этой схватки так называемым победителем получит право раздать больше, чем он может себе позволить, лишь для того, чтобы выглядеть в глазах проигравших великодушным и могущественным. Это престижный самоубийственный потлач, в котором каждое государство подносит в качестве дара своих жителей. Победа наделяет его возможностью подавлять своих граждан эффективнее и с большей жестокостью, с тем чтобы оплатить зрелище.

Это – алхимия отчаяния.

Таким ритуальным принесением в жертву своего населения государства пытаются доказать свой статус сверхдержав. Как и сами Игры, это циничная попытка трансмутации. Бразилия уже повышает ставки, заставляя своих жителей платить и за Олимпиаду в 2016 году, и за Чемпионат мира по футболу в 2014‑м.

И посмотрите только, чего она уже добилась! Не успели холодные жестокие огни олимпийского факела погаснуть над осыпающимися руинами Британии, как Бразилия вклинилась впереди неё в рейтинге ВВП. Это уже достаточно большой успех, достаточное основание для сноса трущоб под дулом пистолета и такого роста бедности, который оставил Бразилию в Индексе человеческого развития позади столь обворожительных титанов изобилия, как Казахстан и Албания. Игры дают странам возможность обрушиться с особенной жестокостью на те области, которые до этого целыми годами не получали их внимания.

Шествие и заблаговременно отсечённые головы – лишь подготовка к самому ритуалу. Таинство завершится двухнедельным выбиванием, вгрызанием и калеченьем, око за око, палец за палец. Мерой алхимического процесса станет обмен металлическими значками, и из этого мнимые волшебники сделают вывод, что они завладели богатствами.

Это – алхимия глупцов.

Все эти присвоенные благородные металлы теперь предстоит перераспределить. Они пройдут через страну-хозяйку как бактерии через кровь и запустят алхимический процесс: сила олимпийского факела приведёт к обратной трансмутации, золото, серебро и бронза, прошедшие перегонку, очищенные кожей и внутренностями несчастных жертв, превратятся в экскременты, которые на долгие годы останутся лежать до самого горизонта вокруг всех тех, кто не сможет обратить этот «волшебный» процесс.

Кольца, которые пересекаются, нигде не соприкасаясь, – это оковы нового порядка, и избегут их немногие. Афины, Сидней, Монреаль… Государства в очередь встают за тем, чтобы набрать себе долгов одни больше других. Для такой демонстрации народного счастья и благосостояния каждая принимающая страна будет наращивать долги, за которые потом будет расплачиваться десятилетиями, в основном за счёт обездоленных и низведённых до скотского состояния. Разве вы не обожаете соревнования и спорт?

Этому превращению благородных металлов в дерьмо нужно противопоставить настоящую алхимию. Нужно превратить их уродливое архитектурное самодурство в наши волшебные города.

В них будет золото, но не из их перегонных кубов.

Улицы вновь озарятся, но не светом их факелов.

Разве способен даже самый лучший калейдоскоп передать всю игру красок, которыми расцвечен пёстрый пейзаж тех раздольных краёв, которые нам открывает желание? И представится ли нам ещё возможность в самом пылу этого огня дать его чарующим соцветиям растопить нас? Лишь почувствовав на себе след его зубов и прикосновение губ, мы с жаром поддадимся его опьянению. Но как остаться во власти этих чар? Ведь разум в то же самое время не жалеет своих сил, чтобы усмирить всякий жизненный порыв и заставить нас отказаться от всего того, что превращает каждого в полноценное уникальное существо, способное проникнуть в сладостные замыслы Свободы и Любви.

Будучи во главе революционных устремлений сюрреализма, желание, как и прежде, остаётся главной движущей силой, ведущей к распаду мира, скованного принципом реальности. Отвечая в 1932 году на вопросы анкеты сербских сюрреалистов, Андре Бретон, для которого желание было единственным возможным догматом, писал: «В конечном счёте желания согласуются с требованиями всего угнетённого класса, на благо которого мир должен будет измениться уже в ближайшем будущем». Отвечая на ту же самую анкету, Поль Элюар вторит ему: «Самое благородное желание – сносить все препятствия, которые буржуазное общество ставит на пути воплощения насущных желаний человека, как тела, так и воображения, всегда тесно связанных между собой и определяющих одно другое».

Очевидно, что противостояние желания его объекту и опасности, которые его подстерегали на пути и чья подрывная сила блестяще показана, например, в «Андалузском псе» и «Золотом веке», были в значительной степени обусловлены рамками таких моральных ограничений, которые сегодня можно встретить лишь в кругах, где безраздельно властвует кастрационный религиозный обскурантизм (он, к сожалению, всё ещё процветает). Тем не менее в наших прогрессивных буржуазных обществах, где «сексуальные революции» заложили фундамент для сексуальности, целиком и полностью погрязшей в консюмеризме, желание сталкивается с новой угрозой. Подобно тому как трава, согласно легенде, переставала расти там, где проходил Аттила, перевод человеческих и общественных отношений в цифровую область ставит перед желанием и его объектом новую задачу, решение которой, возможно, будет иметь решающее значение, поскольку она посягает на устои, из которых исходит сияние желания: на внутренний мир.

И действительно, на горизонте современности, переходящей к оцифровке всего, маячит мир, в котором желание не только отвратительным образом сводится к области потребностей. В нём теперь добровольно подчиняются приказам целого арсенала «умных» вещей: предполагается, что, обещая «сделать жизнь проще», они избавят нас и от обременительной необходимости думать и мечтать. Вдобавок к этому вторжению вещей и товаров, постоянно окружающих человека иллюзиями, тлетворная деятельность дематериализации тоже делает ставку на исчезновение чувственного опыта: от унификации воображаемого до посредничества в общественных отношениях, от превращения материи в виртуальные данные до идеологии трансгуманизма, от конкретизации языка до бинаризма. Всегда предшествующее нашим «желаниям», засилье «цифры» стремится буквально выхватить тела из жизни, одно за одним. Как следствие, под угрозой оказываются тайна любовного свидания, радости побега от обыденной действительности, тропинки любопытства, искра иррационального, проблеск исступления, бесцельные блуждания – то есть непосредственность приключения, которая и была солью человеческого существования на его пути к свободе.

С тех пор в наших обществах оказывается бессмысленным рассматривать желание в категориях, отличных от бунта: как можно признавать реальность, пережитый опыт которой отмечен подавлением? Тем не менее, какой бы обманчивой и поддельной ни стала жизнь, навеки оторванная от нас же самих, она всё равно остаётся «предметом веры». Разве настоящая природа желания – не та, которая откроет человеку неизведанные горизонты расширенной реальности, где человеческое сокровенное станет одним с «осознанием внешнего мира и его развитием, ибо совершенно очевидно, что тайна находится как в вещах, так и в нас самих, что чудесное дано нам прежде всего в ощущениях»[25]?

«Образы и предметы грёз наяву, которые мы ищем, к которым стремимся, которые пытаемся подстеречь, изобрести или выхватить из нашего психического странствия – одновременно дары и ловушки, которые мы всегда стараемся расставить вдали от того, к чему привык глаз и его сетчатка. Ведь глаз, которому отвратителен тот жалкий паёк, который его заставляют потреблять производители недореальности, нуждается в том, чтобы видеть, чтобы быть провидцем в диком, одичалом состоянии, то есть в состоянии бунта против законов уныния, которое его окружает»[26]. Подобно охотнику, который продвигается в глубь угодий, мы хотим поймать образы, провокационный характер которых выражает наступление некоторого состояния. В нём внутренняя необходимость, как будто пытаясь наверстать пропущенный обед, находит чувствительные элементы для своего выражения. Со всей страстью «Погоня за объектом желания» стремится достичь Магнитных Тел, которые «озаряются и приобретают символическую функцию проводника, своего рода путеводной нити чудесного»[27]. Необходимо вернуть взгляду зачарованность, явить ему следы, в которых Обещания уживаются с Неизвестным, чтобы будучи ухваченными разумом, их изучение могло доставить мысли удовольствие от ранее неизведанного магнитного севера.

Стало быть, именно сюрреализму предстоит создать свободное пространство противостоящего желания, которое связывает нас друг с другом как личностей, чтобы посредством поэтического образа дать нам огонь того, чем мы не являемся. И эта выставка, и её каталог призваны представить потоки воображаемого, бунт которого направлен на то, чтобы преобразить сам удел человеческий посредством таинств поэтического действия. В этих визуальных и звуковых свидетельствах (зачастую редких или ранее не выставлявшихся), с одной стороны, проявляется ясность волнения, питаемого сегодня сюрреализмом вопреки разнообразным проявлениям религиозного фундаментализма и цифрового диктата, с другой – они являются для нас знаком того, что люди в различных уголках земного шара встают на борьбу со Старым Миром, спешащим похоронить желание; они сражаются за то, чтобы наделить наконец Чудесное самыми широкими полномочиями.