Красные глаза висели в трех метрах над землей и смотрели на нас не мигая.

Я стоял, вросший ботинками в шевелящееся корневище, и первым делом отметил совершенно дурацкую вещь. За тридцать лет в тайге у меня выработалась привычка при встрече со зверем сперва прикинуть его размеры по глазам, а уж потом решать, что делать дальше. Прикидка выходила скверная. Расстояние между этими двумя углями было в добрых две мои ладони, и если морда соответствовала глазам, то мне полагалось сейчас не рассуждать, а бежать без оглядки. Только бежать я не мог.

Холод пробрал меня от копчика вверх, до самой макушки, и остановился где-то в затылке колючим комом. Сердце заколотилось так, что толчки отдавались в горле, прямо под вчерашними синяками, и каждый удар отзывался тупой болью.

Тьма вокруг стояла настолько непроглядная, что ни шалаша, ни елей, ни снега под ногами было не видать. Пропало даже небо, хотя до заката оставалось часа три с лишним.

«Система, кто это?» — мысленно рявкнул я, хватаясь за единственную соломинку, что у меня была.

Пусто. Ни строчки, ни рамки, ни даже трех знаков вопроса, которые я привык видеть над реликтами. Мастерство Егеря молчало намертво, как молчало полчаса назад в тумане. Не «уровень слишком высок». Просто ничего, будто перед нами не стояло вообще никакого живого существа.

Вот от этого мне стало по-настоящему худо.

— КТО ПОСМЕЛ ПРИЙТИ КО МНЕ?

Голос обрушился сверху и со всех сторон разом, вибрируя и переливаясь в пространстве многоголосьем.

— ВЫ КТО ТАКИЕ? ЧЕГО НАДОБНО?

Позади меня Миша издал звук, которого я от полутонного шатуна не ожидал никогда в жизни. Тонкий, придушенный писк, какой издает щенок, наступивший на осколок.

Я громко сглотнул возникший в горле комок, как сглатывал кот из мультика «Том и Джерри».

Ну все, старый. Пиши пропало. Сейчас этот дед лесной порешит нас обоих, и косточек никто не найдет. Ни следопыты Канцелярии, ни Наира, ни один зверь на этой стороне Разлома. Пропал дозорный в лесу, дело закрыто за отсутствием тела.

А раз так, то и терять особо нечего.

Я разжал сведенные судорогой челюсти, вдохнул поглубже и заговорил ровно. Голос сипел, но не дрожал, и за это я себе мысленно поставил пятерку.

— Егор Багрицкий. Егерь-дозорный имперской службы. Со мной медведь Миша, здешний. Пришли к тебе за помощью и с миром, оружия против тебя не подниму.

Поджилки у меня при этом тряслись так, что колени ходили ходуном. Хорошо хоть корни держали крепко, со стороны и не разглядеть. Если кто-то может сказать, что я трус, то хотелось бы предложить встать тому на мое место лицом к лицу с подобной тварью и показать «как надо».

Красные угли качнулись из стороны в сторону, оглядывая нас. Тьма шевельнулась, и по ней прошел сухой шелест, точно кто-то разом смял охапку прошлогодних листьев.

— ЕГЕРЬ, — прогудела темнота задумчиво, будто не до конца понимая, что я имею ввиду. — ПОМОЩЬ. МИРОМ. ХМММММ…

Так вот что звери имели в виду. Он немного того. Занятное у них, конечно, представление об умственных способностях, ничего не скажешь. Я бы это описал другими словами, покрепче, но при таком собеседнике лучше держать язык на привязи.

— Так точно, — подтвердил я вслух. — Позволишь объяснить?

Молчание я расценил как согласие и заговорил быстро, пока меня еще слушали.

Рассказывал я так, как докладывал бы начальству, если бы у моего начальства были красные глаза и три метра росту. Про тварь, что явилась в этот лес из чужого мира. Про олений череп на морде, под которым прячется пасть с двойным рядом клыков. Про то, как она исчезает в никуда, и как вместе с ней сгинул целый имперский караван с людьми и машинами, а затем отряд эльфийских рейджеров. Про Каменные Пади, где я своими глазами видел, что осталось от кабана Олежи. Броня из костяных наростов, которую крупный калибр берет через раз, а тварь развалила эту броню, будто гнилую фанеру.

— Все истинно, все как есть, — подал сзади дрожащий голос Миша, и я услышал, как он скребет когтями по мерзлой земле. — Олежка был кряжистый, крепче в лесу не сыскать. Я сам, батюшка, собственными очами видал. Головушка отдельно лежала, за версту как пить дать, не меньше.

— Звери собрались на сход, — продолжил я. — Все, кто в лесу остался. И все реликты как один сказали, что без тебя нам эту тварь не одолеть. Оттого я и здесь.

Тишина после этих слов стояла долго. Я успел трижды пожалеть, что вообще ввязался в эту историю, и один раз подумать, что Ольга завтра приедет за отчетом, а отчет, что очень вероятно, писать будет некому.

— ХМММММ, — прогудело наконец из темноты. — СТАЛО БЫТЬ, ПОМОЩЬ МОЯ ТРЕБУЕТСЯ.

Раздался звук, которого я толком не разобрал. То ли кто-то оглаживал длинную бороду, то ли водил ладонью по вороху сухих листьев, поди пойми.

— Все так, — ответил я.

— НО КАКОЙ МНЕ ОТ ЭТОГО ПРОК?

Ах ты ж. Вот и добрались до главного. За тридцать лет я усвоил накрепко: любой разговор рано или поздно упирается в это самое место, и неважно, кто перед тобой сидит. Хоть председатель райисполкома, хоть леспромхозовский снабженец, хоть дух чащи с красными глазами. И на этом самом месте нужно не мямлить, а бить в то, что собеседнику дорого.

— Так ты же дух леса, — сказал я. — Хранитель. Твой народ этот лес испокон веку берег от всякой напасти. А это что, если не напасть?

— ДАВНО ЭТО БЫЛО, — темнота отозвалась глухо и почти устало. — МНОГО ДНЕЙ ПРОШЛО. НЕТ В НАС БОЛЕ НАДОБНОСТИ.

— Как это нет? Есть, и еще какая. Звери говорят, что ты один сильнее их всех вместе взятых. Что можешь усилить каждого своей волшбой и в драке подсобить. Такой боец нам нужен позарез, потому что без тебя мы этой твари только зубы обломаем и ляжем всей поляной. А если мы ляжем, то дальше рогатый пойдет жрать все подряд, и лес от него опустеет. Сперва зверь уйдет, потом деревья встанут мертвые. И в конце концов он доберется и сюда. До твоих владений, до твоего дома. И спрашивать тебя, надобен ты кому или нет, он не станет.

Я замолчал и стал ждать. Пот полз у меня по хребту холодной струйкой, скапливаясь под ремнем.

— ХМММММ.

Снова этот шелест сухих листьев. Красные глаза чуть опустились, будто их обладатель наклонил голову набок.

— МНОГО ЛЕТ НИКТО НЕ ХОДИЛ КО МНЕ С ПРОСЬБОЙ. АЛИ КИШКА ТОНКА, АЛИ НАДОБНОСТИ БОЛЬШЕ В НАС НЕ БЫЛО. НО ТАК УЖ И БЫТЬ, СОПРОВОЖУ Я ВАС.

И тьма схлынула, втянувшись обратно в дверной проем плетеного шалаша, как вода уходит в слив, и разом вернула на место весь мир. Ели, снег, серое небо в прорехах между кронами, тусклый предвечерний свет. Корни на моих ботинках разжались, ушли под хвою и разгладились так, что и следа не осталось. Я качнулся вперед, восстанавливая равновесие, и почувствовал, как в затекшие ступни возвращается кровь тысячей иголок.

Из темного проема, шаркая, вышел хозяин.

Ростом он оказался мне чуть выше пояса. Может, чуть больше, если считать по макушке шляпки.

Передо мной стоял тощий сморчок, слепленный из тонких прутиков, сухих лоз и обрывков мха. Ножки-веточки, ручки-веточки, и вместо туловища плетеный бочонок, сквозь который местами просвечивала пустота, потому что прутья кое-где выкрошились и повылезали. На плечах у него сидела голова, а на голове красовалась самая настоящая мухоморная шляпка, красная в белую крапину, слегка обвисшая по краям от старости. Из-под шляпки на меня смотрели два глаза, совершенно обычные, размером с пуговицу, тускло-желтые, старческие. В левой руке дедок держал кривой посох из можжевельника повыше себя самого. С правого бока у него отсутствовал изрядный кусок плетения, и оттуда торчал наружу пучок высохших корешков.

Я едва не крякнул от неожиданности.

А где… а где существо, про которое мне Наира рассказывала? Где трехметровый злой лесной дух с медвежьим черепом на голове?

Позади меня Миша издал длинное, изумленное:

— Э-э-э?.. Э?..

Судя по всему, у Миши такой же вопрос возник.

— На что уставились? — прокряхтел лешачок дребезжащим старческим голосом, задрав шляпку вверх. — Пошлите, покуда я не передумал.

И зашаркал мимо нас прямо в лес, переставляя веточки-ноги с завидной для такого рассыпающегося тела скоростью.

Мы с Мишей переглянулись. На медвежьей морде застыло выражение человека, которому пообещали танк, а привезли детский самокат. Полагаю, у меня на физиономии было ровно то же самое.

— Егерюшка, — тихонько прогудел Миша, наклонившись ко мне, — а он точно тот самый?

— Ты меня спрашиваешь⁈ — так же тихо, но возмущенно ответил я, вспомнив, как земля дрожала у меня под подошвами. — А может, это я у тебя спрашивать это должен? Кто из нас тут в лесу дольше живет, а?

Медведь отвел глаза в сторону.

Обратно мы шли пешком. Ехать верхом, когда рядом семенит хозяин здешних мест, показалось мне верхом неприличия, да и Миша, судя по всему, придерживался того же мнения, потому что даже не предложил.

Лес по дороге назад оказался совсем другим.

Никакого смеха. Никаких теней, скользящих между стволами. Молочные ленты тумана исчезли, и воздух снова стал сухим, морозным и обыкновенным. Ели по-прежнему стояли исполинские, кора все также лежала глубокими бороздами, под кронами все так же держался сумрак, но вся мистическая муть сгинула, как ее и не бывало. Обычная старая чаща, каких я в прежней жизни исходил не одну сотню верст.

Шагов через триста я не выдержал.

— Слушай, отец. А что нас там преследовало по дороге сюда? Хихикало, шелестело, тени мелькали.

Лешачок даже головы не повернул.

— Не твоего ума дело, егерь, — прошелестел он. — Твоя задача Разлом стеречь и тварей оттуда не выпускать. Вот ее и справляй.

О как интересно выходит.

Я сделал еще десяток шагов, глядя дедку в затылок и старательно сохраняя на лице безразличие. Значит, он знает, кто я такой и чем занимаюсь. Не «человек с ружьем», не «двуногий», а именно дозорный при Разломе, у которого есть служба и обязанности. Откуда? Век сидит в глухомани, куда даже реликты соваться не желают, гостей у него не бывало столько лет, что зверье успело его позабыть. А про службу мою осведомлен не хуже кадрового отдела.

Я пожал плечами с самым равнодушным видом, на какой был способен.

Замухрышка плесневелая, вы поглядите на него. Важный-бумажный, тоже мне. Дунешь посильнее, и рассыплется на веточки да листочки, собирай потом по всей поляне. Только и того, что тень на плетень наводить умеет.

Мысль эта меня немного согрела, но осадок остался.

Сход мы застали на прежнем месте.

Поляна никуда не делась, и звери с нее тоже. Птицы так же гнули ветки плотными рядами, прыгуны так же торчали серыми столбиками под елями, а реликты лежали и стояли там, где мы их оставили, как будто эти три часа они просидели неподвижно и ждали именно нашего возвращения. Может, так оно и было.

Мы втроем вышли на середину.

Росомаха поднял косматую башку первым.

— Ну что, прогнал вас Леший? — проворчал он с ленцой, потягиваясь и выпуская когти в снег. — Отказался помогать, стало быть? И кого это вы сюда приволокли?

Я уже открыл было рот, чтобы объяснить, но Не успел.

Мерзлая земля под росомахой вспучилась и лопнула. Из нее в единый миг выметнулись корни, оплели зверя поперек туловища, захлестнули лапы, прошлись петлей под горлом и рванули вверх. Косматая туша взлетела на пять метров и повисла над поляной, а корни натянулись до тонкого хруста и треска шкуры и костей. Росомаха дернулся раз, другой, захрипел и обмяк, растопырив лапы в стороны.

Птицы разом снялись с веток и заметались над поляной черно-серым облаком. Волк Мрака вскочил, прижав уши. Лось шарахнулся назад и едва не завалился крупом в молодняк.

А я стоял на месте с открытым ртом и чувствовал, как по спине бегут мурашки размером с добрую горошину.

— А ты, росомаха, ни капли не изменился, — продребезжал дедок, задрав шляпку и глядя вверх на болтающегося зверя. — Каким уродился задавакой, таким и остался. Тебя сколько палкой по спине ни лупи, а норов поганый все одно наружу прет.

— Прости… — прохрипел росомаха сдавленно. Корень под горлом не давал ему толком набрать воздуха. — Прости, Лешрак. Не признал. Много лет прошло… исхудал ты что-то. Вот и не признал.

Лешрак. Значит, у него и имя есть.

Дедок стукнул посохом о мерзлую землю. Звук вышел тихий, суховатый, но корни послушались мгновенно, разжались и опустили тушу на снег почти бережно. Росомаха повалился на бок, откашливаясь и ловя воздух пастью, а корни ушли под наст и разгладились без следа, как раньше у шалаша.

И тогда поляна пала ниц.

Волк Мрака припал на передние лапы и уткнул черную морду в снег, теневые волны на его шкуре застыли. Лось согнул колени и опустил свою исполинскую корону рогов до самой земли. Василиск вытянул змеиный хвост и прижал петушиную голову к валежнику. Прыгуны попадали на брюхо все разом, целой колонией. Птицы, что успели вернуться на ветки, разом умолкли и склонили головы набок. Даже Миша позади меня грузно осел на задние лапы и наклонил лоб.

Стоял на поляне только я один. И, честно сказать, не знал, куда себя девать.

За две свои жизни я повидал начальства всякого. Видел, как перед приезжим министром стелется целый леспромхоз. Видел, как районное собрание встает при появлении первого секретаря. Но такого, чтобы перед кем-то на брюхо ложился матерый волчище размером с теленка и лось в три метра холкой, я не видел никогда. И тут до меня наконец дошло по-настоящему, что этот рассыпающийся сморчок с мухомором на макушке для здешнего зверья не просто сильный старик. Он тут царь и закон в одном лице.

Лешрак прошаркал на середину, опираясь на можжевеловый посох, и обвел поляну желтыми пуговицами глаз.

— Слушайте меня, — прокряхтел он, и голос его снова стал прежним, тем самым, от которого дрожала земля. — Я ПОМОГУ ВАМ. НО ВЗАМЕН ПОТРЕБУЮ ПЛАТУ.

— Какую же? — лось приподнял голову, не разгибая колен.

— ВЫ БУДЕТЕ СТЕРЕЧЬ ЭТОТ ЛЕС, КАК СТЕРЕГЛИ ЕГО МЫ. И ПОКЛЯНЕТЕСЬ МНЕ, ЧТО НИКОГДА БОЛЕ МЕЖДУ СОБОЙ ССОРЫ ИМЕТЬ НЕ БУДЕТЕ. Ни грызни, ни дележа, ни поганых языков. — Он ткнул посохом в сторону росомахи, который как раз пытался незаметно подняться на лапы. — А ИНАЧЕ НЕ ПОДНИМУ Я СВОЕЙ РУКИ, И НИ КАПЛИ СИЛ НЕ ПРИЛОЖУ К ТОМУ, ЧТОБЫ ДИКАРЯ УТИХОМИРИТЬ. Живите тогда сами как знаете.

По поляне пошел глухой ропот. Звери зашептались, поворачивая головы друг к другу, перекликаясь короткими фырканьями и щелчками. Волк Мрака поднял морду и посмотрел на лося. Лось моргнул тяжелым влажным глазом. Василиск сухо стукнул хвостом о валежник. Прыгуны запищали все разом.

А потом поляна загудела в один голос.

— Клянемся.

Лешрак ударил посохом о землю.

— ТАК ТОМУ И БЫТЬ, — проговорил дедок. — А теперь ступайте по домам и слушайте корни. Придет время, я дам знать, и мы соберемся вновь.

Звери переглянулись. По рядам прокатилось недоуменное сопение. Реликты явно рассчитывали, что все начнется прямо сейчас, сегодня, что их поведут в бой немедля, и такого поворота никто не ожидал.

— СТУПАЙТЕ, Я СКАЗАЛ, — повторил Леший.

Посох саданул о мерзлую землю второй раз.

И поляна опустела быстрее, чем я успел вдохнуть.

Птицы взмыли черной тучей и рассыпались над кронами. Прыгуны брызнули врассыпную серыми росчерками. Волк Мрака ушел в ельник длинными скачками, оставляя за собой темный дымный след. Василиск утек в бурелом, перебирая птичьими лапами. Лось-реликт развернулся, снес рогами добрый десяток молодых елок и растворился в чаще. Даже росомаха убежал так, что пятки сверкали. Древние твари, каждая из которых могла бы стереть меня в порошок одним движением, разбежались с той же поспешностью, что и мелкие грызуны при виде совы.

Я обернулся, чтобы сказать хоть слово Мише.

Миши на поляне не оказалось. Пятьсот килограммов испарились так тихо, что я не услышал ни единого хруста.

— Вот же ж, — вырвалось у меня.

Я остался стоять посреди пустой поляны, притоптанной сотнями лап, в наступающих сумерках, за полтора часа медвежьего хода от собственного бункера, наедине с рассыпающимся сморчком с мухоморной шляпкой.

Лешрак не спеша повернулся ко мне. Желтые пуговицы глаз блеснули из-под обвисшего края шляпки, и в них мне почудилось что-то очень нехорошее для моего спокойствия.

— Ну что, егерь. Пойдем-ка, потолкуем, — прокряхтел он. — Нам с тобой очень многое надо обсудить.

Дорогие читатели!

Если вам нравятся приключения Егора, но возникают вопросы, что такое «Выброс Тьмы», куда делать магия из мира, откуда взялся Разлом и что оттуда лезут за твари, то тогда у нас есть хорошая новость!

Дело в том, что события происходящие сейчас, являются последствиями предыдущих из нашего совместного цикла Архитектор Душ: https://author.today/reader/479851/4498403

Поэтому, если у вас есть желание, пока ожидаете проду, почитать что-то интересное и узнать ответ на заданные выше вопросы, то строго рекомендуем к прочтению:)

А мы пока пошли писать дальше проду для вас!

Я очнулся в центре ритуального круга в теле опального аристократа, в самой заднице Российской Империи. Моей смерти желает если не каждый в этом городе, то, как минимум, две особы, что застали мое перерождение. Вот только ничего они мне сделать теперь не могут. Странная магия связала нас троих, вынуждая девиц таскаться за мной следом.

Магия здесь — прерогатива дворян, по улицам ходят эльфы и гномы, а темный ритуал, из-за которого я здесь очутился, пробудил во мне способность видеть души других людей.

Но есть одна проблема — таких как я инквизиция лишает всего и ссылает на рудники…

ЧИТАТЬ ЗДЕСЬ: https://author.today/reader/479851/4498403

Мы двинулись через поляну в ту сторону, откуда я пришел сегодня утром на медвежьем горбу. Дедок шаркал впереди, переставляя веточки-ноги мелко и часто, и посох его при каждом шаге оставлял в снегу аккуратную круглую лунку. Я шел следом, укоротив шаг вдвое, и все ждал, когда он заговорит первым.

Он не отвечал. Молчал так долго, что я успел передумать все, что передумывается человеком, оставшимся посреди леса.

Сумерки в этих местах наваливаются быстро. Между стволами уже стояла синева, снег потерял белизну и сделался серым, а небо в прорехах крон догорало холодной полосой. Мороз к вечеру взялся крепче, и каждый мой выдох повисал в воздухе плотным облаком, которое неохотно расползалось за спиной. Ноги гудели. Горло саднило. Со вчерашней драки у меня ныла шея, и от долгой ходьбы ныть она начала пуще прежнего несмотря на примененный навык.

По привычке я потянулся к Системе, чтобы глянуть на деда еще разок. Мало ли, вдруг после уговора что-то поменялось. Только ни строчки мне не выпало, ни рамки, ни даже трех вопросительных знаков, какие исправно висели над реликтами. Пассивка молчала так же глухо, как молчала у шалаша, и от этого молчания у меня между лопаток пробегал неприятный сквознячок. Выходило, что для моего невидимого помощника вот этого сморчка с посохом просто не существовало в природе.

— Ты сказал, потолковать надо, — не выдержал я. — Так толкуй, отец. Мне до дому еще добираться.

— Тороплив ты, егерь, — прошелестел дед, не оборачиваясь. — Все вы, короткоживущие, торопливы. Оттого и не видите ничего дальше своего носа.

— Так у нас времени в обрез, оттого и торопимся. Ты вот сколько лет на свете?

Он остановился. Повернул мухоморную шляпку в мою сторону, и желтые пуговицы глаз блеснули из-под обвисшего края.

— Не помню, — сказал он. — Раньше считал. Потом перестал.

И зашаркал дальше.

Я хмыкнул и пошел следом. Ответ мне, как ни странно, понравился. Я и сам в прежней жизни к семидесяти перестал считать зимы, потому что счет этот радости не приносит никакой.

Шагов через тридцать дед вдруг свернул с тропы. Я притормозил и стал смотреть, как он подходит к молодой елке, что стояла особняком между двух валежин, и прикладывает к стволу свою веточку-руку.

— Здравствуй, здравствуй, — прокряхтел он куда-то в кору. — Стоишь? Ну стой, стой. Корешок-то у тебя с полудня подобрало, чую. Ничего, водицы к весне подпущу.

Я остановился в трех шагах и стал ждать, переминаясь с ноги на ногу.

Дед постоял так с полминуты, кивая шляпкой в такт каким-то своим словам, потом убрал руку, обернулся и посмотрел на меня с самым искренним недоумением.

— А ты кто?

Тьфу ты… Я вспомнил, как росомаха пальцем у виска крутил, и, кажется, сейчас понял, что он имел ввиду. Маразм у деда. Самый настоящий маразм. И мы вот к этой чуде-юде пришли за помощью…

— Егерь я, — ответил я Лешраку спокойно. — Егор. Мы с тобой минут десять назад познакомились при всем лесе.

— А, — сказал дед. — Ну да. Егерь. Помню.

И зашаркал дальше как ни в чем не бывало.

Доводилось мне видеть похожее в деревне у соседской бабки на девяносто третьем году. Она внуков путала и здоровалась с ними по два раза на дню, а имена всех своих коз помнила наперечет, до последней.

Вот и тут, судя по всему, что-то похожее было.

— Помогу я вам, — сказал Лешрак через десяток шагов. — Слово дал, назад не возьму. Только помощь эта многого будет стоить.

Ага. Вот оно.

Когда говорят «помогу», а потом делают паузу, самое время спросить о цене, пока цену не назначили за твоей спиной.

— Чего именно будет стоить? — спросил я прямо. — Ты со зверей уже плату взял в качестве клятвы. С меня чего возьмешь?

— С тебя ничего.

Я аж брови приподнял. Ну глупость же какая-то. Если уж со зверей потребовал настоящую клятву вместо пустого «обещаем, батюшка Леший», то с меня и подавно должен был запросить чего-нибудь дельного.

— Так не бывает, — ответил я.

— Бывает, — дед снова остановился и постучал посохом о наст. — Я не сказал, что цену платить тебе, егерь. Я сказал, что стоить это будет многого. Слова разные.

Мне это не понравилось совершенно. Есть в таких оборотах что-то от районного снабженца, который обещает выписать тебе доски, а потом выясняется, что доски идут в счет чего-то, о чем ты и слыхом не слыхивал.

— Ну так объясни толком, Лешрак, — я нарочно назвал его по имени, чтобы дед понял, что разговор пошел серьезный. — Не люблю я эти полунамеки и недомолвки. Вот эту всю тень на плетень, как ты любишь.

— Не твоего ума дело. Покуда.

Ох и вредный же старикашка. Неужели и я таким был в старом теле, а? Ну жуть же полнейшая, зануда занудой. Это меня что, Наира именно таким видит?

— Отец, — я остановился и уперся кулаками в бока. — Я не мальчонка, чтобы меня втемную водить. Если я в это дело лезу и людей… зверей веду, я должен знать, чем оно кончится.

— Клятва-клятвой, егерь, да только знаю я зверей. Они год-два максимум продержаться, а дальше все по накатанной пойдет. Ты уж пригляди за ними, — он посмотрел на меня искоса, а затем добавил: — это я тебя как старик старика прошу, — и подмигнул мне.

По крайней мере мне показалось, что подмигнул.

Что это значит? Старик старика? Он… он что, знает кто я такой? Но… но как? Откуда? Нет, быть такого не может, он просто полоумный старый лесной дух, который забывает с кем говорил десять минут назад. Точно, что снова меня перепутал с каким-нибудь мухомором или боровиком.

Мы пошли дальше. Хруст сугробов под моими ботинками звучал грубо и неуместно, а дед ступал совсем беззвучно, только посох тихо чмокал, входя в снег.

— Ты про наш народ слыхал что? — спросил он вдруг.

— Слыхал. Сказывали, что лес берегли. Дозорными были, вроде меня.

— Вроде тебя, — дед издал сухой звук, в котором я с трудом опознал смешок. — Ну, пускай вроде. Берегли, верно. Следили, чтобы всякой твари было по ее месту, а не по ее хотению. Чтобы охотник брал столько, сколько прокормиться надобно, и ни зверя сверх того. Кто брал сверх, с того мы дань спрашивали. Кто дани не давал, тот из лесу не выходил.

Голос у него при этом был тот же дребезжащий, каким у меня во дворе бабки на скамейке обсуждали цены на гречку.

— Норму, значит, держали, — я усмехнулся в поднятый воротник. — У нас это лицензией называлось. Бумажка с печатью, две косули в сезон, и попробуй возьми третью.

— И что, помогало? — осведомился старый.

— Да как сказать… — задумался я. — Тем, кто и сам меру знал, помогало. Остальные брали третью и четвертую, а бумажку выправляли заранее, у кого надо, — я пожал плечами. — Дань ваша, пожалуй, честнее выходила. С нее хоть лесу что-то перепадало. Еще слыхал, что коли являлись вы кому на глаза, то тому, считай, было несдобровать. Строго у вас было.

— Просто у нас было, — ответил леший. — Строгость от сложности заводится, а у нас все просто. Лес живой, ему мера нужна. Мы меру и держали. А если уж и выходили на глаза, то только тем, кто совсем меры не соблюдал. Таким надобно было место указать. А потом мера завелась сама, помимо нас.

Он мотнул шляпкой в ту сторону, где за много сотен верст отсюда стояли города.

— Пришли ваши. Машины, дороги, железо. Стали лес валить сразу целыми полосами, и топор им для того больше не надобен. Стали зверя бить для забавы да для торга, а брюхо тут вовсе ни при чем. Мы поначалу пугали. Ох как пугали, егерь, знатно. Кого с тропы уводили, кого до седых волос доводили за одну ночь.

— А толку от того? — спросил я, хотя ответ был очевиден по нынешнему результату.

— Никакого, — покивал Леший. — Пугать можно одного, ну десяток. А их приходило по сотне и по тысяче. Всех не перепугаешь.

Странное дело. Ждал я от этого разговора угроз, пророчеств, тумана в три слоя. А выходило, что старик мне рассказывает ровно ту же историю, которую в прежней жизни рассказывал мой наставник, дед Тимофей, что в свое время лесничим был, царствие ему небесное. Про то, как пришли лесовозы и как кончилась старая тайга. Только у Тимофея срок был тридцать лет, а у этого не пойми сколько сотен.

— А сорок лет назад что было? — спросил я.

Дед остановился так резко, что я едва не наступил ему на пятки.

Он стоял, опершись на посох обеими веточками-руками, и смотрел мимо меня куда-то между стволами. Молчал долго.

— Сорок лет назад ушла магия, — сказал он наконец. — В один день. Утром была, к вечеру не стало.

Интересно выходило. Как так могло получиться, что магия исчезла, считай, по щелчку выключателя? Это ж не мешок картошки, который можно вынести за раз и никому ничего не сказать. Это что-то природное, вроде электричества или магнитных полюсов. Оно откуда-то берется и куда-то девается, но, чтобы вся разом и меньше чем за сутки…

— И тогда мы стали осыпаться, — вздохнул Леший, затем поднял руку и поднес ее к своему боку, к той прорехе в плетении, где я еще у шалаша разглядел торчащие наружу высохшие корешки. — Мы из леса сделаны и лесом держимся. Магия нам вроде как тебе кровь. Пока течет — ходишь. Как вытекла, так и лег. Кто послабее был, те в первую же зиму рассыпались. Кто помоложе, те подольше протянули, года три-четыре. А потом и они. Стоял такой поутру, а к полудню на его месте куча хвороста, и никто уж не разберет, где хворост, а где брат твой.

Меня продрало морозом сильнее, чем от здешнего вечера. Я представил себе лес, полный вот таких стариков, тихо и молча превращающихся в валежник, и мне стало как-то не по себе. А ведь я, поди, по их останкам все это время и хожу. И камин ими же топлю.

Вроде дрова, а вроде…

Дед снова тронулся с места, и я заметил, как от его локтя отделилась тонкая веточка и упала в снег. Просто отвалилась, как отваливается сухой сучок от старой яблони, и все.

Я нагнулся и поднял ее. Легкая, серая, ломкая, а на изломе виднелась зеленоватая крошка, вроде мха.

— Отец. Обронил.

Лешрак обернулся, глянул на мою ладонь и махнул посохом.

— Брось. Их у меня за сорок лет столько выпало, что на добрую поленницу хватит.

Я подержал веточку еще секунду, ощущая пальцами, до чего она невесомая, и сунул в карман разгрузки. Что-то мне подсказывало, что кусок такого существа в снегу оставлять не следует. Дед смолчал, но шляпку в мою сторону повернул и держал так, покуда я не застегнул клапан.

— А ты сам как выжил-то? — озадачился я, ведь если его сородичи все, считай, вымерли, то этот что… самый сильный, выходит?

— Присосался, — сказал он. — Ушел в самую глушь, где корни старые и глубокие, где лес еще помнит, как оно было. Там своя сила осталась, тоненькая, вроде родничка. Вот я на ней и сижу сорок лет. Она меня держит, а я ее не отпускаю. Оттого и вид у меня, сам видишь, не царский. — Он оглядел свои прутики. — Раньше-то я тебе на две головы выше был. И череп носил медвежий, как положено. А нынче что осталось, то и ношу.

Он тронул пальцем-веточкой красную шляпку у себя на макушке, и вышло это до того по-стариковски, что у меня в груди неприятно потянуло.

— Сорок лет, — повторил я. — И все это время ты в дебрях сидел?

— Сидел.

— А как же так-то? А лес?

— А что «лес»? Лес сам по себе, — дед пожал плечами, вернее, тем местом, где у него плечи полагались. — Не берег я его, егерь, чего уж там. Врать не стану. Мне бы себя удержать, куда мне лес. Сидел да думал.

— Сорок лет? Не надоело? О чем можно столько времени думать?

— Надоесть могло, да только вопрос-то важный. Все никак в толк я взять не мог, куда она делась, магия наша, — он снова зашаркал вперед. — Слушал корни, слушал воду, слушал, что земля шепчет. Оно ведь, егерь, не бывает так, чтоб вода из ведра ушла, да дырки не осталось. Значит, дырка должна быть. И кабы я ее нашел, то не стоял бы сейчас тут с тобой. Совсем другим бы делом занимался.

Мы прошли еще немного молча. Синева между стволами загустела, и я начал жалеть, что не прихватил фонарь. Хотя какой там фонарь. Утром я вообще не рассчитывал, что дело кончится ночевкой в чужой чаще.

— И вот что тебе скажу напоследок, — вдруг обронил дед. — Не я один по этому лесу хожу с таким вопросом.

Я насторожился.

— Что ты имеешь в виду? Есть еще лешие?

Вот на это я бы очень рассчитывал. Если такие пускай и старички, но крепкие лесные колдуны из последних сил нам подсобят, то мы уж точно рогатую скотину уложим.

— Нет более леших, — повторил он угрюмо. — Ходит тут и еще кое-кто. Давно ходит, потихоньку. Все щупает, все вынюхивает. И, — дед хмыкнул, — куда как усерднее меня старается, потому как молодой еще и надежды не растерял.

Я едва глаза не закатил. Ну нельзя ж так постоянно разговаривать. Сказал «а», так договаривай и «б». А то тут чуть-чуть расскажет, там чуть-чуть утаит, и в итоге ни черта не ясно.

А уж тем более если тут кто-то, окромя канцелярских ученых, рыскал насчет магии, то мне и подавно знать надо. Выходит, браконьеры с рейнджерами были у нас далеко не единственными гостями.

— Придет время, поймешь, — добавил Лешрак.

— Далась тебе эта присказка, — буркнул я недовольно.

Дед не ответил.

— Ладно, — сказал я, махнув рукой. — Давай о деле. Что от меня требуется?

Вот тут дед оживился. Он приостановился, обернулся и постучал посохом по земле.

— Слушай внимательно, егерь, потому как повторять не стану. Силы у меня нынче не те, сам видишь. В том виде, в каком я перед тобой стою, я твоему рогатому дикарю только шляпку под лапы подставлю. Мне подняться надобно. Набраться. Для того я ритуалы стану проводить, в самой глуши, где корни старые.

Ну наконец-то. Подошли к сути и конкретике. Хоть тут туману нагонять не стал.

— Сколько времени надо? — уточнил я.

— Три дня. И три ночи.

— Ну так и колдуй себе. От меня-то что надо? Рядом стоять и свечку держать? Кровь невинной курицы?

— От тебя тишина нужна, — дед ткнул посохом мне под ноги. — Иди на свою землю, к своей дыре, и три дня чтобы ни одна тварь из нее за твой рубеж не вышла. Ни одна, слышишь? Ни большая, ни малая.

Я нахмурился.

— Отец, ты пойми, я по этой дыре не начальник. Оттуда лезет, когда ей вздумается. Иногда неделю тихо, а иногда за ночь три волны.

— Это уже твоя забота, — дед даже шляпкой не повел.

Замечательно. Прекраснее некуда.

— Допустим, у меня не вышло. И что тогда?

— Тогда всему ритуалу конец. Покуда тварь на твоей земле сидит, лес ее в свой счет не берет. А ежели одна такая у меня под корнями пройдет, то все насмарку. Начинать сызнова, а на сызнова у меня сил уже не хватит. И тогда, егерь, идите вы с реликтами на дикаря сами, а я погляжу издаля, чем оно кончится.

Три дня. Семьдесят два часа, за которые из Разлома не должно вылезти ровным счетом ничего.

Я прикинул расклад, и от этого расклада мне захотелось сесть прямо в снег, положить ладони на лицо и оттянуть его себе до самого подбородка.

Я потер ладонью шею под затылком и посмотрел в темнеющее небо.

Ну а куда деваться-то, Егор Палыч? Есть у тебя другие способы рогатого одолеть? В котелке пока ничего дельного не сварилось, так что руки в ноги и за дело.

— Сделаю все, что в моих силах, — ответил я Лешраку. — Врать не буду. Не обещаю, что ни одна тварь не выйдет, потому что я не всемогущ. Будем надеяться, что три дня простоим тихо. А если не повезет, то чего уж там, костьми лягу, но не пропущу. Уж больно нам твоя помощь нужна.

Дед смотрел на меня снизу вверх довольно долго.

— Вот это ты хорошо сказал, — прокряхтел он. — «Лягу, но не пропущу». Старые слова. Такими просто так не разбрасывались. Я таких лет двести не слыхал.

— Слова как слова.

— Э, нет.

Он поднял посох и постучал им по снегу возле моего ботинка. Снег под ударом дрогнул, и мне в подошву толкнуло что-то глухое, идущее из глубины, куда мороз не достает.

— Лес их запомнил.

От этого «лес запомнил» у меня кожа мурашками слегка покрылась, и я вдруг очень ясно понял, что только что при свидетелях подписал бумагу, которую отменить уже нельзя.

Он повернулся и зашаркал в сторону от тропы, к трем сросшимся елям.

— Ступай, егерь. И слушай корни.

— Да как я их слушать-то буду? — крикнул я вслед. — К земле припадать, что ли? У меня ж ухо самое обыкновенное!

— Услышишь, — донеслось из синевы.

Я стоял и провожал его взглядом. Маленькая сгорбленная фигурка в мухоморной шляпке доковыляла до крайней ели, обошла ствол по дуге и скрылась за ним.

И с другой стороны уже не показалась.

Только шаги остались. Мягкое шарканье и тихое чмоканье посоха в снегу, будто дед все так же идет себе своей дорогой. Звук отдалялся, делался тише, тише, а потом растворился в вечерней тишине совсем.

Я постоял еще немного, глядя на пустой снег между стволами, где не осталось ни единого следа.

Так. Ладно.

А теперь, Егор Дмитриевич, будь любезен, объясни-ка сам себе, как ты собираешься отсюда выбираться. Сюда тебя вез медведь, вез часа полтора, в обход Каменных Падей, через такой бурелом, где ни просеки, ни приметы. Медведь испарился. Солнце село. Фонаря нет. Компас в бункере, потому что кто ж его берет на медвежий горб. До рубежа по прямой верст десять, а по здешним завалам все пятнадцать, и это если я верно взял направление, в чем я лично сильно сомневаюсь.

Я вздохнул, поправил ремень автомата и развернулся, чтобы идти обратно тем путем, каким пришел.

Развернулся и встал.

В десяти шагах передо мной, за реденьким сосняком, лежал ровный расчищенный склон. Внизу тускло светилось панорамное окно смотровой. Над бетонным козырьком горела дежурная лампа под жестяным колпаком, и в ее свете кружилась редкая снежная пыль. Слева поднималась мачта с антеннами. От двери шлюза к дровяному навесу тянулась протоптанная моими же ботинками тропа.

— Чудь какая-то, — сглотнул я.

Я обернулся назад.

Позади стоял обыкновенный сосняк, который я обходил дозором каждый день.

Ни исполинских елей, ни бурелома, ни тумана. Ничего.

Пытаться выяснить, куда подевался леший, у меня желания не было, поэтому я развернулся и пошел к дому. Спасибо хотя бы на том, что вывел меня к бункеру из своих дебрей.

У двери я по привычке оглядел снег перед входом. Чисто. Бу на улице не выходил, что было хорошим знаком. Лисьих следов я тоже не приметил, а значит они либо не приходили, поскольку не было надобности, либо не нашли мой дом. Надо бы попросить синиц спросить как у них дела и чтоб мне передали.

Я приложил карту, потянул тяжелую створку и шагнул в тамбур.

В коридоре горел свет, пахло нагретым железом батарей и вчерашней готовкой. Из глубины бункера послышался знакомый цокот по линолеуму.

— Егор вернулся. Восторг! — прогудел Бу, появившись из-за угла.

— Вернулся, — подтвердил я, стягивая шапку. — Живой и почти целый. Докладывай, как тут у нас.

— Происшествий нет. Активности из Разлома не зафиксировано. Кот спал на твоей кровати с момента отсутствия.

— Служба у него такая, — я расстегнул куртку и повесил ее на крюк рядом с разгрузкой. — Молодец, что приглядел.

Упомянутый кот тут же явился и стал тереться о голенище, задрав хвост трубой. Я почесал его за ухом, ощущая, насколько он теплый после сна. Эх… ну хоть кому-то в этом лесу живется просто.

Есть хотелось зверски. Я поставил чайник, вывалил на сковороду остатки картошки с мясом и сел за стол прямо в свитере. Бу устроился напротив и терпеливо молчал, пока я работал ложкой.

Потом я отодвинул пустую тарелку, обхватил ладонями горячую кружку и рассказал ему все. Про сход на поляне, про клятву реликтов, про дорогу в глушь, про деда с мухоморной шляпкой, который оказался последним лешим этого леса. Рассказывал долго, по порядку, стараясь ничего не перепутать, и под конец горло снова засаднило.

Бу слушал не перебивая. Только когда я дошел до уговора, он качнулся вперед.

— Ни одна тварь не должна пересечь рубеж в течение трех суток, иначе ритуал будет сорван, вопрос?

— Именно так.

— Задача понятна. Вероятность успеха рассчитать не могу, поскольку активность Разлома не подчиняется закономерностям, которые я успел выявить.

— Вот и я ему примерно то же сказал, — я отхлебнул чаю. — Ладно, с этим будем разбираться по ходу.

И я пересказал ему те слова, что дед обронил напоследок. Что не он один бродит по этому лесу с вопросом, куда подевалась магия, что, мол, есть еще кто-то.

— Вот это мне, Бу, покоя и не дает, — признался я, глядя в кружку. — Ученые из Канцелярии магию изучают, дело известное. Только они по лесам тайком не шастают, а приезжают с приборами да с конвоем, за версту слыхать. Дед бы так и сказал. А тут, выходит, кто-то свой этим занимается.

— Перечисли известных кандидатов, — предложил Бу.

Я хмыкнул.

— Давай переберем. Эльфы? Живут долго, молодой по их меркам может и полвека по чащам лазить. Наира отпадает, она дальше своего маршрута не суется, да и служба у нее другая. Браконьеры? Эти за шкурами лезут, магия им нужна только та, что продается на вес. Контрабандисты? Тем вообще плевать что таскать, лишь бы платили.

— Под описание подхожу я, — ровно сказал Бу.

Я поперхнулся чаем.

— С чего такой неординарный вывод, дружище?

— Я молод по меркам своего народа. Я интересуюсь, куда могла деться магия этого мира и перемещаюсь по лесу. Совпадение по трем пунктам.

— Ты здесь всего ничего, — я вытер подбородок тыльной стороной ладони. — А тот давно уж тут бродит, так что ты вне подозрений.

— Тогда данных для анализа недостаточно. Вычислить подозреваемого невозможно, — констатировал Бу.

— Вот именно, — вздохнул я. — А напрямую дед говорить не стал. Придет, мол, время, поймешь. Тьфу.

Ненавижу я такие вещи. «Вырастешь — поймешь». «Придет время — все сам узнаешь». К чему эти полумеры, когда можно все сразу расставить по местам? Но нет, надо нагнать интриги да побольше.

Помолчали. В соседней комнате треснул металл остывающего радиатора. Я покрутил головой, разминая больную шею.

— Ладно. Теперь твоя очередь отчитываться. Как продвигается анализ дыры? Успел что-нибудь осмыслить?

Бу переступил с лапы на лапу. Я уже усвоил, что так у него выглядит подготовка к обстоятельному докладу.

— Успел немного. Я анализировал магические потоки вокруг Разлома, его форму и вопрос происхождения существ, которые из него выходят. Форма разрыва не соответствует природным процессам вашего мира, об этом я сообщал ранее. Новое наблюдение касается тварей.

— Так.

— Я предполагаю, что они тоже имеют магическое происхождение. Их появление совпадает с колебаниями фона внутри тумана. Живому существу нужно пропитание и размножение. Твари поднимаются наверх сразу взрослыми, и я ни разу не зафиксировал, чтобы они кормились. Вывод. Этих существ создает сама магия. Туман, вероятно, является средой их формирования.

Я медленно поставил кружку на стол.

— То есть эта дырка их что, лепит прямо там, внизу?

— Вероятно. На данный момент это вся информация, которую я успел осмыслить.

— Не густо, — честно сказал я.

— Пока так, — согласился Бу. — Но я продолжаю размышлять. Процесс идет.

Я откинулся на спинку стула и потер лицо ладонями. В голове, хочешь не хочешь, начала складываться картина. Дед говорил, что магия бесследно уйти не могла, что должна остаться дырка, как от воды из худого ведра. И вот вам, пожалуйста, дырка. Прямо у меня под окнами. Сорок лет назад магия ушла, и в те же годы появились Разломы. А теперь выясняется, что из этой прорехи лезет нечисть, слепленная, судя по всему, магическим образом.

Но если Разлом обладает магическим фоном, и твари, выходит, создаются тоже магически, почему империя не занимается разработкой этой теории, ведь, если я все правильно понимаю, исходя из их интереса к магическому фону на месте пропавшего конвоя, то они тоже хотят вновь владеть магией, как раньше.

— Значит, так, Бу, — я поднялся и составил посуду в раковину. — С этой минуты у нас трое суток особого положения. Спать буду урывками, обходы участим вдвое. От тебя нужен слух. Ты шаги под землей различаешь, вот и слушай дыру круглые сутки. Любой шорох в тумане, любая возня на стенках — сразу поднимай меня. — Мы будем нести караул? Восторг!

— Если учесть, что тебе сон не нужен, то кому восторг, а кому три дня головной боли, — проворчал я, гася свет на кухне. — Люди нуждаются в стабильном отдыхе, поскольку в противном случае мы становимся вялыми, рассеивается внимание, нарушается психологическая стабильность…

— Ваш род кажется мне все более и более невероятным, — сказал Бу, и я не знал как толком воспринимать это высказывание.

— Что ты имеешь ввиду? — уточнил я.

— Поверхностный анализ говорит, что эволюционный процесс с такой хрупкостью организма должен был закончится очень давно, поскольку вы не должны были выжить даже при наличии осознанности из-за слабой оболочки. Шанс успеха равен приблизительно одной тысячной.

Я хохотнул.

— Анализ неверен, потому что я стою перед тобой в этой самой хрупкой оболочке. Люди и другие разумные существа, такие как эльфы и дварфы, смогли выжить и развиваться благодаря в первую очередь мозгам, которые часто дают гораздо больше физической силы или крепкого панциря.

— Он не неверен. Я же сказал, что шанс успеха одна тысячная. Вам повезло, — настаивал Бу.

— Возможно повезло, а возможно, ты в чем-то ошибаешься, — парировал я, потому что вдаваться в детали эволюционных механизмов у меня не было желания. Я не был экспертом в этой области и именно поэтому считал, что вести дискуссию бессмысленно. Можно такого надикскутировать, не имея глубоких знаний, что Дарвин в гробу вращаться начнет на первой космической скорости.

— Всем нам немного повезло, — примирительно сказал Бу, делая шаг ко мне ближе. — Ведь эволюция — это тоже в какой-то степени везение.

Я похлопал Бу сверху по корпусу.

— Пойду спать. А ты пока прислушивайся к окружению.

Я быстро принял душ, переоделся и, подкрутив радиатор помощнее, улегся на кровать, накрывшись покрывалом.

Мне очень хотелось верить и надеяться, что эти три дня пройдут спокойно…

Но как же, черт возьми, я ошибался.

Дом Даздраила находился на трех разлапистых ветвях векового дуба, и балкон восточного крыла нависал прямо над хозяйственным двором.

Внизу разгребали ночной снег. Двое работников в стеганых куртках скребли деревянными лопатами настил у грузового подъемника, третий отбивал наледь с троса. Снег ссыпали в общую кучу, оттуда возили санями к оврагу. Все шло заведенным порядком, как и каждое зимнее утро уже полторы сотни лет подряд.

Даздраил положил ладони на перила. Иней под пальцами подтаял, дерево стало мокрым и стылым, но рук он не убрал.

Один из работников разогнулся, отставил лопату и закашлялся. Кашель вышел долгий, лающий, с надсадом, и слышно его было даже здесь, наверху. Даздраил нахмурил брови. Прошлой осенью хворь погуляла по нижним домам и вроде бы утихла. Управляющий тогда же просил дозволения нанять работников со стороны, но он отказал. Придется возвращаться к этому разговору, поскольку в этом году хворь разошлась не на шутку.

За спиной скрипнула дверь.

— Господин.

— Говори, — велел Даздраил, не оборачиваясь.

Советник прошел на балкон и встал в двух шагах позади. Ступал он мягко, но старые доски все равно отзывались под его весом, и по этому скрипу хозяин знал точно, где тот остановился.

— Вернулась вторая группа. Они обошли всю округу, господин, от бункера дозорной до дальней просеки и дальше на восток, по второму разу и уже при свете дня. Пропавших нет. Ни тел, ни снаряжения, ни следов.

Ветер потянул понизу и стряхнул с ветвей сухую снежную пыль. Даздраил дождался, пока стихнет.

— Дальше.

— Дальше есть другое, — советник сделал полшага вперед. — Глубже в лесу, неподалеку от поста дозорной, стоят руины старого храма Лесной Матери. Наши вышли туда случайно, срезали угол на обратном пути и увидели следы. Свежие, их и снегом толком не прикрыло.

— Следы? Какое нам дело до каких-то следов, если задачи были другие, — устало сказал эльф и вздохнул. — Чьи они?

— В том и дело, что двух разных групп. Одни тянули волокуши с грузом. Тяжелым, полозья продавили наст до самой земли. Четверо, может, пятеро. Шли от руин на нашу сторону, к просеке. — Советник помолчал. — А другие поджидали их в кустах

Даздраил повернул голову.

Пальцы на перилах побелели в костяшках. Он посмотрел на них и убрал руки в карманы.

— Значит, — Даздраил вытянул руку и стал задумчиво поглаживать козлиную бородку, — кто-то у нас возит через границу груз.

— Похоже на то, господин. Мы искали пропавших, а нашли контрабандистскую тропу.

— Удалось выяснить, кто это из наших? — поинтересовался Даздраил, прекрасно понимая, что если ему удастся узнать имена, то, возможно, заложи он нарушителей правителю, его дому досталось бы больше лекарств и провизии.

А может… может, наоборот, воспользоваться их услугами? Нынешний правитель был тем еще засранцем, от которого добиться расположения было тяжелее, нежели поднять валун на вершину горы.

— Пока что нет. Но мы уже занимаемся этим вопросом.

Даздраил снова положил руку на перила и побарабанил пальцами.

— Хорошо. Держите меня в курсе. С Наирой пока ничего не ясно?

— Нет, господин. Известно, что она находится на своем посту.

— Ясно. Иди.

Советник склонил голову, отступил и вышел. Дверь за ним затворилась мягко.

Внизу закончили с подъемником и перебрались к лестнице. Кашлявший работник теперь ходил с санями, и сани у него шли рывками, с остановками через каждый десяток шагов.

Проблемы сыпались одна за другой. Трое вооруженных рейнджеров ушли в лес и исчезли без следа. Кто-то из низших эльфов повадился таскать контрабанду, и если в этом окажется замешан кто-то из его дома, то ничего хорошего ждать не стоит. Еще и хворь душила Резервации в этом году особенно жестко, а правитель делал вид, что все в порядке.

Даздраил повел плечами, разгоняя застоявшуюся кровь…

… а затем кашлянул.

Кашлянул легко, словно поперхнулся воздухом, но внутри тут же похолодело. Мысли в голове сразу стали раскручивать маховик, накручивая тонну неприятных мыслей.

Нет. Это просто холодный воздух спер легкие. Так бывает. Он здоров. Полностью здоров. Высшие не болеют.

По крайней мере не так часто, как низшие.

Но Даздраил все равно развернулся и зашел обратно в дом, где было тепло, после чего распорядился подать ему горячего вина с медом.

Поскольку проблемы были сплетены в тугой узел, следовало тянуть только за один конец, и рано или поздно весь этот клубок распутается сам собой, открыв ответы.

Вот только одна проблема среди всех лежала вне клубка, и пока что решения к ней не находилось.

Как. Вернуть. Наиру. Домой.

Я ведь действительно искренне понадеялся на тишину после того долгого разговора со старым лесным духом и благополучного возвращения домой. Человеческая натура устроена удивительно наивным образом, заставляя верить в лучшее даже тогда, когда весь жизненный опыт кричит об обратном. Стоит только поверить в возможность кратковременного отдыха, расслабить ноющие от усталости плечи и позволить себе мечту о горячем чае, как реальность тут же бьет наотмашь. Я успел только стянуть ботинки после обхода, налить чай и сделать глоток, как красные аварийные лампы под потолком мгновенно залили стены алым светом, а бетонный пол под ногами мелко дрогнул от первых тяжелых ударов наружных автоматических турелей.

Началась очередная зачистка вверенного периметра.

Я стоял на бетонной площадке, всаживая пулю за пулей во все уродливое и шевелящееся, что лезло из разлома. И стоило только последней убитой твари превратиться в дымящуюся кучу, в очередной раз перезарядить остывающие турели и натянуть мины, как сирена начинала выть по новой, заставляя скрипеть зубами.

Очередной прорыв ударил с еще большей яростью.

Я вдавил приклад автомата в ноющее плечо.

Неужели эти твари каким-то непостижимым образом почуяли, что леший в непроглядной глуши начал творить древнее колдовство, и теперь они отчаянно пытаются туда прорваться? Неужели их так сильно манит ощущение древней магии, которое он сейчас концентрирует вокруг старых древесных корней для совершения ритуала? Но почему этот зов действует на них столь одурманивающее, заставляя раз за разом бросаться на верную смерть под шквальный огонь пулеметов?

Получалось, что этот магический фон работает для них подобно путеводному маяку, и они стремились прорваться к источнику любой ценой, сметая все живое на своем пути. А я стоял у них на дороге единственной преградой, которая дала мужское слово не пропустить ни единого монстра за линию рубежа.

К концу этой бесконечной волны, когда пальцы уже отказывались сгибаться от напряжения, стволы наружных турелей раскалились до ярко-вишневого свечения. Металл винтовки нагрелся настолько сильно, что обжигал ладони сквозь перчатки, а запах жженой оружейной смазки въелся в волосы и одежду. Последние пустые магазины со звоном попадали на землю, образуя под ногами латунную россыпь, на которой при неосторожном шаге можно было поскользнуться и ненароком сломать шею.

Последующие три дня слились для меня в один сплошной водоворот из непрерывного огня, грохота и смертельной усталости. Прорывы случались один за другим, накатываясь на оборонительный рубеж волнами, и времени на нормальный сон не оставалось совершенно.

Я глотал воду в коротких перерывах между стрельбой, жевал галеты прямо на ходу и неустанно таскал из подвала тяжеленные зеленые ящики с боеприпасами, чувствуя, как позвоночник грозит осыпаться прямо в штаны.

Мне пришлось срочно связаться с диспетчерской гарнизона и хриплым голосом потребовать экстренную внеплановую поставку припасов для крупнокалиберных турелей и новеньких контактных мин, потому что базового запаса на такой дикий напор попросту не хватало. Твари словно с цепи сорвались и лезли наружу из черной дыры бесконечной ордой, не давая мне передышки ни на единую минуту.

Правда, видимо, из-за таких невероятно частых прорывов, их объем очень сильно сократился. Так и, помимо того, смышленость и ловкость тварей тоже упала.

Они лезли слепым скопом, глупо подставляясь под пули, надеясь исключительно на свое численное преимущество. Создавалось впечатление, что такая настойчивость была из-за единственной надежды существ, что у нас полностью иссякнут патроны, перегреются стволы, и тогда хотя бы один монстр проскочит мимо кордона и устремится прямиком на магический зов Лешрака.

Но я никого не щадил и уж точно не собирался давать ни малейшего шанса нарушить мой уговор с лесным духом.

К самому исходу третьего дня, когда небо за окном снова налилось чернильной темнотой, я передвигался по коридорам бункера исключительно на ослином упрямстве. Я тащил очередной деревянный ящик с пулеметными лентами, чувствуя, как острые края тары больно впиваются в бедро сквозь штаны, а легкие горят огнем от прерывистого частого дыхания. Глаза слипались прямо на ходу, веки казались налитыми свинцом, и каждое моргание грозило затянуться в полноценный глубокий обморок прямо на жестком сером линолеуме.

И именно в этот момент в моей гудящей голове возник один очень логичный и своевременный вопрос.

Я с громким стуком опустил тяжелый ящик на пол, с трудом выпрямил ноющую поясницу и прислонился влажным затылком к прохладной бетонной стене, пытаясь унять колотящееся о ребра сердце.

Вот я выкашиваю этих мерзких тварей десятками и сотнями на протяжении трех дней без перерывов. Я расстрелял колоссальную гору боеприпасов, уничтожив огромную армию врагов.

Так почему же за три дня непрерывной и жесточайшей бойни я так и не насобирал достаточного количества опыта для перехода на десятую ступень развития?

— Эй, Система, — сипло прохрипел я пересохшими и растрескавшимися губами, устремив воспаленный взгляд куда-то в потолок коридора. — Поясни-ка мне эту математику.

Интерфейс откликнулся моментально, развернув текст прямо перед моим взором и слегка резанув уставшую сетчатку резким белым свечением.

[СИСТЕМНАЯ ПОДСКАЗКА: для достижения десятого уровня требуется особое условие. Нужно завершить задание «Слово Мужчины» с хорошим исходом, после этого вам будет доступна возможность, набрав нужное количество опыта, перейти на десятый уровень.]

Я несколько долгих секунд тупо смотрел на буквы, пытаясь осознать весь масштаб прочитанного абсурда. В висках тяжелыми набатами забухала горячая кровь, а руки сами собой рефлекторно сжались в кулаки.

— Да что за идиотская прогрессия такая с какими-то надуманными ограничениями? — возмущенно прорычал я, чувствуя, как остатки скудных сил сгорают в яркой вспышке нахлынувшего гнева. — Почему это опыт за сотни убитых мною существ не идет мне в зачет? Я тут третьи сутки собственное здоровье гроблю, не сплю и не ем нормально, чтобы защитить лес, а ты мне просто взяла и заморозила весь боевой прогресс?

Светящиеся строчки мигнули, растворились в пространстве и сменились новым предельно лаконичным ответом.

[СИСТЕМНАЯ ПОДСКАЗКА: Такова система.]

Я скрипнул зубами с такой силой, что челюстные мышцы свело судорогой.

— «Такава система-а-а-а», — перековеркал я ее, продолжая двигаться дальше. — А дальше что? М? А если никакого хорошего исхода не будет? То что, все, финита ля комедия и никакого дальнейшего развития?

И никаких дополнительных объяснений. Никакой логики и никаких заслуженных поощрений. Зато в наличии жесткие рамки, придуманные неизвестно кем, неизвестно как и зачем. Невидимый справочник словно понял, что в моем расположении духа и истощенном запасе терпения лучше не язвить, поэтому решил отмолчаться.

К концу бесконечного третьего дня, когда время на настенных часах медленно и верно подбиралось к полуночи, силы покинули меня окончательно и бесповоротно.

Я сидел на стуле в смотровой комнате, крепко обнимая обеими руками автомат. Металл оружейного ствола все еще оставался заметно теплым после недавней пальбы и приятно грел окоченевшие пальцы.

Я смотрел в темное окно, пытаясь сфокусировать мутный взгляд на заснеженной пустоши, раскинувшейся перед бункером. За толстым стеклом стелилась непроглядная мгла, в которой редкие порывы ветра кружили снежную крошку, а черная пасть Разлома слабо мерцала туманными испарениями. Внутри помещения монотонно и успокаивающе гудели вентиляторы охлаждения на серверных стойках, и этот ровный звук медленно утягивал мое воспаленное сознание в темный омут.

Мышцы ноющей шеи расслабились помимо моей воли, не в силах больше удерживать тяжелую голову, и подбородок ткнулся в воротник куртки. Я из последних сил пытался держать глаза открытыми, тяжело моргая и вглядываясь в искаженные тени за стеклом, но измученный организм взял свое.

Я заставил себя открыть глаза и тут же нахмурился.

Я стоял совершенно один посреди лесной поляны, окруженный исполинскими стволами вековых елей. Ноги мягко утопали в толстой хвойной подстилке, а морозный воздух вокруг был густо пропитан сырым запахом прелой земли и старой сгнившей древесины.

Прямо передо мной извивались толстые узловатые корни, выступающие из промерзшей почвы. Они причудливо изгибались, сплетались в сложные узлы и уходили куда-то в непроглядную глубину.

Я медленно опустился на колени, почувствовав пронизывающий холод сырой земли, прижался щекой к шершавой коре самого большого корня и попытался услышать хоть что-нибудь, следуя недавнему наставлению лесного духа.

Но я не слышал ничего.

Совсем.

Кроме очередного воя сирены.

Я проснулся рывком, словно невидимая рука схватила меня за шиворот и выдернула из темноты.

Подскочил на матрасе, жадно глотая спертый воздух спальни. Холодный пот тек по хребту, пропитав тонкую ткань футболки насквозь. Пальцы намертво вцепились в край одеяла и мелко дрожали от мышечного перенапряжения.

В первый миг со сна мне явственно почудилось, что узкий коридор за дверью снова заливает пульсирующий красный свет, а по барабанным перепонкам бьет рев сирены, сообщая про очередной прорыв.

— Снова лезут, твари проклятые, — пробурчал я спросонья, недовольно опуская ноги на пол. — Ну сколько можно?

Моргнул один раз, другой. Провел ладонью по лицу, стирая испарину со лба.

Красного света не было. Бункер тонул в сером полумраке, металлический радиатор монотонно гудел в углу комнаты, отдавая тепло. А пронзительный звук, который мой воспаленный от бессонницы разум принял за сирену, оказался писком ретранслятора. Аппаратура надрывалась в смотровой комнате.

Я выдохнул, осознав, что вся эта ерунда мне всего лишь пригрезилась.

Но… минуту. Последнее, что я помню, это то, что я сидел в смотровой перед окном и боролся со сном. Видимо я настолько вымотался, что не приходя в сознание, кое-как добрел до спальни и просто рухнул в койку.

Оторвав задницу от койки, я ощутил, что тяжесть во всем теле никуда после сна не делась. Ноги казались отлитыми из чугуна, и каждый шаг по коридору давался с трудом и болью в каждой мышце.

За три дня непрерывной стрельбы и таскания ящиков с патронами организм вымотался до предела.

Проходя мимо кухни, я подошел к чайнику и двумя глотками осушил стакан кипяченой воды.

— Фуф, — выдохнул я, потрогав все еще саднящую на шее кожу. — Исцеление.

Тепло разошлось по шее, снимая жжение и стянутость.

Ну, так-то лучше. Горло промочили, исцеление использовали, теперь и на звонок ответить можно, хоть не так хрипеть буду.

Добравшись до смотровой комнаты, я опустился на табурет, надел наушники и, щелкнув тумблером, ответил.

— Четвертый дозорный слушает.

— Егор, Лесная Матерь, наконец-то, — прозвучал в динамиках сдавленный голос Наиры.

Эльфийка дышала тяжело, сбивчиво, и голос ее откровенно сипел.

— Я уж думала, тебя там сожрали с потрохами, — продолжила она. — Как ты себя чувствуешь? Ты вообще спал?

— Глаза закрыл минут на сорок, не больше, — ответил я, потирая веки. — Живой, как видишь. А вернее слышишь.

— Я вообще ничего не понимаю, Егор, — в ее тоне сквозила крайняя степень нервного истощения. — Три дня творилось сумасшествие, как с цепи сорвались. Лезли напролом, словно пытались пробиться массой куда-то. Я за все годы службы ни разу такого наплыва не видела.

— Подтверждаю, — прохрипел я. — Я боезапаса сжег больше, чем за прошлые полгода.

— Ты как это понял? — на секунду удивилась она.

— Посмотрел статистику расходов. Как закончил все чистить и заряжать, не спалось, вот и решил интереса ради свериться.

Наира замолчала на пару секунд.

— Что у тебя с голосом? — напряженно спросила эльфийка.

Я тяжело вздохнул, выпустив горячий воздух через нос, и пальцы стиснули край деревянного стола.

— Проблемы были на обходе. С браконьерами. Помяли они меня немного, но и я в долгу не остался.

— С браконьерами⁈ — ахнула Наира так громко, что я аж за наушники схватился, разведя их от ушей подальше. — У нас? Откуда они здесь взялись?

— Да вот, забрели любители легкой наживы в мои края, — я заговорил медленнее, стараясь не напрягать связки. — Охотились на прозрачных лисиц. Я их выследил, скрутил и сдал наряду Канцелярии. Те их запаковали и увезли в город до выяснения всех обстоятельств.

— Лесная Матерь… на прозрачных лис? — эльфийка явно растерялась. — Они же скрытные, их просто так не выследить. Да и кому в здравом уме придет в голову лезть за ними в самую глушь, на границу с Разломом?

Вот слушал я ее и понимал, что молодые они еще все. Эльфы эти веками живут, а простых человеческих пороков до конца уразуметь не могут.

— Люди за большие деньги и не в такую задницу мира залезут, — я снова потер уставшие глаза, которые неприятно резало у краев век. — За шкуру редкого зверя богатеи отвалят столько, что браконьеру на всю оставшуюся жизнь хватит. Ради этого они готовы и под пули лезть, и тварей из дыры не бояться.

— Кошмар какой-то, — выдохнула она в микрофон.

— Давай сейчас не будем об этом, — прервал я ее. — Я тебе потом, при личной встрече все обстоятельно расскажу. Полотно там длинное вышло, с приключениями, а у меня сейчас сил нет языком молоть.

— Хорошо, — уступила она. — Но тебе бы поспать еще в таком случае.

Ох уж душа ты моя простецкая. А обходы делать кто будет? Бу? Ночес?

— Какой там спать, — я усмехнулся одними губами, и поврежденная нижняя, что только-только стала затягиваться, тут же болезненно лопнула, выпустив каплю крови. — Надо идти в обход периметра. Я три дня толком с этим дурдомом никуда не выходил, только и делал, что успевал патроны таскать.

— Ясно. Мне и самой бы не мешало пройтись. Голова гудит от стрельбы и пороховых газов.

— Пойди тоже проветрись, — поддержал я ее. — Что-то мне подсказывает, что в ближайшее время будет тихо.

— Думаешь?

Я скривился.

— Не уверен. Но так говорит чуйка.

А обосновывалась чуйка тем, что Лешрак должен был закончить возиться с ритуалом и, если моя теория о том, что тварей влечет к скоплению магии, верна, то после таких жестких наплывов, Разлом должен утихнуть и начать восстанавливать силы. Неделя, а может и две у нас просто обязано быть спокойно. Заодно и в себя придем.

— Надеюсь, она тебя не подведет. До связи.

— Пока, — ответил я.

Я стянул гарнитуру, повесил ее обратно и медленно поднялся со стула. Спина вновь отозвалась болью в самом низу поясницы, напоминая о каждом перетащенном ящике с боеприпасами. Надо собираться на улицу, пока остатки тепла в теле не сморили меня окончательно и не уронили лицом в линолеум.

Эх… щас бы в теплую ванну… или в массажный сало-о-он… и чтоб девочки вокруг молодые, да опахалами так вжух-вжух, а я коктейль какой-нибудь потягиваю.

Я добрался из коридора до прихожей, стащил с вешалки зимнюю куртку, всунул в нее руки, застегнул молнию до самого подбородка и закинул автомат за спину.

Снова выдохнул. Вот чесслово, устал так, что даже сил волком выть не было. Просто бы щас лицом в сугроб и не шевелиться.

А может, к Мише в берлогу забиться, и пускай меня ищут где хотят, м?..

Не… еще блох наберусь, они мне и так после каждого раза, как верхом прокачусь, все ноги изъедают.

Наружу я выбрался, навалившись плечом створку, и первым делом зажмурился. Солнце висело невысоко, но снег вокруг горел так ярко, что глаза мои, привыкшие к серому нутру бункера, тут же заслезились. Я постоял на крыльце, проморгался и вдохнул полной грудью.

Хорошо-то как…

Мороз щипал щеки, лез под воротник, покусывал разбитую губу, а мне и это было в радость. Три дня я дышал пороховой гарью, оружейной смазкой да собственным потом, и уже подзабыл, что воздух бывает вот таким чистым, колким, со смолистым духом от сосен.

Пошел я не спеша, привычным маршрутом, несмотря на протестующее тело. Но я знал, как оно бывает. Расходишься, разгонишь кровь, и отпустит. Так оно и вышло. К концу первого километра тело разогрелось, дыхание выровнялось, и я уже вертел головой по сторонам просто так, для души.

Лес стоял тихий и нарядный. Ели укрыты белыми шапками, между стволами тянулись длинные синие тени, и нигде ни воя, ни стрельбы. Я шел и думал, что вот ради таких минут и стоило соглашаться на эту работу. Твари тварями, а лес всегда прекрасен. Отгремело, отвыло, а он стоит себе, зализывает раны и живет дальше.

Писк я услышал километре на третьем, когда сворачивал с просеки к старому урочищу.

Я сперва решил, что птица, да только птица кричит и умолкает, а этот звук тянулся и тянулся. Так кричит зверь, который попал в беду и уже охрип от собственного крика.

Я свернул с тропы и пошел на голос. Метров через сто, за поваленной березой, я его и нашел.

Волчонок. Черный, как головешка, ушастый, размером едва с две моих рукавицы. Над затылком висела знакомая желтая строка.

[ВОЛЧОНОК МРАКА, 1 УРОВЕНЬ]

Малыш угодил задней лапой в петлю из стального тросика. Удавка притянула его к вбитому в мерзлую землю колышку, и он крутился вокруг этого колышка, взрыхлив снег до самой земли. Видать, давно бился, сердешный.

Я опустился рядом на колени.

— Тихо, тихо, малой, — сказал я негромко. — Не дергайся, хуже сделаешь.

Волчонок при виде меня забился пуще прежнего, зарычал тоненько, по-щенячьи, и клацнул зубками у самой рукавицы.

— Уйди! Уйди! Кусаться буду! — верещал он, а у самого голос срывался на скулеж.

Понимать-то он меня понимал, навык свое дело делал исправно. Да только у зверенышей страх впереди всего. С мелкими надо уметь общаться, что с людьми, что со зверьем. Голос ровный, движения медленные, и никакой суеты.

— Кто ж тебя есть-то будет, — говорил я нараспев, потихоньку подводя ладонь к загривку. — Кожа да кости. Мне таких худых даром не надо.

Я прижал его к снегу, мягко, но крепко, и второй рукой растянул петлю. Тросик врезался над самым суставом, шерсть вокруг слиплась от крови в жесткие сосульки. Я высвободил лапу, погладил малого по хребту и взял на руки. Он весь уместился в двух ладонях. Дрожал крупно, всем тельцем, и сердечко колотилось часто-часто.

Я поднялся и огляделся. Вот тут мне и стало не по себе. Ни следов взрослых волков, ни лежки поблизости, только его собственные петли-восьмерки вокруг колышка да старый человеческий след, заметенный так, что ему неделя, а то и полторы. Волчица щенка в такую пору одного не бросает. Хоть нашего серого возьми, хоть здешнего, черного, а материнство везде одинаково устроено.

Значит, стряслось что-то серьезное, что она про дите в панике забыла. А чтоб волчицу с логова согнать, это постараться надо. Не тот это зверь, что от каждого шороха хвост поджимает.

Оставь его тут, и к ночи малой замерзнет, а если не замерзнет, так лиса приберет. Я расстегнул куртку до половины, сунул волчонка за пазуху и повернул к дому.

Всю дорогу он возился у меня на груди, тыкался холодным носом под мышку и мелко вздрагивал. Я придерживал его ладонью снизу и чувствовал сквозь свитер, как он помаленьку отогревается и начинает посапывать. Пригрелся. Это хороший знак — замерзающий зверь так себя не ведет.

В тамбуре я потопал ботинками, сбивая снег, и створка шлюза лязгнула за спиной. Волчонок от лязга дернулся и вцепился коготками мне в свитер так, что я крякнул.

— Ну-ну, не рви казенное имущество, — проворчал я, стаскивая куртку одной рукой.

А из коридора уже вышел встречающий. Ночес сел посреди прохода, повел усатой мордой, принюхался и вдруг выгнул спину дугой, распушившись вдвое против обычного.

— Шшшш! — высказал он свое мнение о госте.

Волчонок в ответ прижал уши, зарылся мне носом за пазуху и затих, только дрожь по нему пошла заново.

— Так, оба угомонились, — сказал я строго. — Ночес, это гость. Временный. Иди отсюда.

Кот еще посидел, посверлил нас янтарными глазищами, потом дернул кожистым крылом и удалился в гостиную с таким видом, с каким обиженная теща уходит к себе в комнату. Дипломат из меня, конечно, тот еще, но худой мир лучше доброй драки.

На кухне я расстелил на столе чистое полотенце, усадил малого и достал с полки аптечку. Лапу он мне поначалу давать не хотел, вырывался, но я держал крепко. Плеснул перекиси, и на ранке зашипела белая пена. Волчонок взвизгнул, цапнул меня за палец несильно молочными зубами, и тут же виновато лизнул укушенное место.

— Терпи, — сказал я ему. — Вырастешь, матерым волчарой станешь, а пока терпи.

Я прощупал лапу от подушечки до сустава. Кости целы, тросик только мясо надорвал да кровь пустил. Заживет как на собаке, вернее как на волке. Я замотал лапу бинтом, и малой тут же попробовал его сгрызть.

— Ты кто? — спросил он вдруг, оставив бинт в покое и уставившись на меня круглыми глазами. — Ты говоришь. Люди не говорят. Люди только шумят.

— Егерь я, — ответил я, убирая аптечку. — Хозяин этого леса, считай. А ты у нас кто? Имя у тебя есть?

Волчонок наморщил лоб, честно подумал и мотнул головой.

— Мамка звала Малой. И Бестолочью звала.

— Ну, Бестолочь не имя, а характеристика, — хмыкнул я. — А Малой ты не навек. Вырастешь, и что тогда?

Я поглядел на него. Зубенки у щенка, хоть и молочные, а торчали знатно, крупнее, чем у наших волчат.

— Будешь Клык, — решил я. — Как раз для волка.

— Клык, — повторил он, попробовал слово на вкус и приосанился на полотенце. — Клык!

Я налил ему в блюдце теплой воды, покрошил туда тушенки из банки, и пока он чавкал, лязгая по блюдцу зубами, устроил допрос по всей форме.

— Рассказывай теперь, как ты один в лесу оказался. Где мамка твоя, где стая?

Клык дожевал, слизал с носа налипшее и завел рассказ. Складности в нем было немного, у щенков мысли скачут, но картина у меня в голове собралась до кучи.

Гулял он возле стаи, отошел за мышью дальше положенного. Потом в лесу кто-то зарычал. Тут малой аж захлебнулся страхом, лапы у него разъехались, и он снова задрожал. Рык был громкий, страшный, от которого земля гудела, и даже взрослые, по его словам, завыли и сорвались с места. Клык побежал куда глаза глядят, бежал долго, а потом ногу дернуло, и все, дальше он только кричал.

Я слушал его и потирал подбородок. Пальцы сами собой скребли щетину, а внутри у меня поднималось нехорошее, знакомое тепло, от которого челюсти сводит.

Петля. Стальной тросик, грамотный узел, колышек вбит по уму. Человеческие следы только старые были. Выходило, что силки были тех орлов, которых я скрутил и сдал Канцелярии.

Оставалось только гадать, сколько они еще таких ловушек успели понаставить. Сидят теперь голубчики в теплой камере, казенную кашу трескают, а железки их по всему лесу стоят и душат всякого, кто в них попадется. Тросику ведь все равно, кого давить, он хозяйского приговора не ждет.

Живодеров я и в прошлой жизни на дух не выносил, а уж таких, что после себя оставляют лесу смерть на растяжках, и подавно.

За этими мыслями я и не заметил, как за панорамным стеклом смотровой начало синеть. День зимой короткий, оглянуться не успеешь, а уже сумерки. Клык тем временем наелся, обследовал кухню, чихнул от запаха у мусорного ведра и завалился спать прямо на полотенце.

А я сидел, смотрел на него и понимал простую вещь. Оставлять его тут нельзя. И дело даже не в Ночесе с его ревностью. Дикий зверь, да еще магический, в четырех бетонных стенах не жилец, я такие истории видал, добром они не кончаются.

Видал я, как из волчонка, вскормленного в тепле у печки, вырастает ни то ни се. Волком уже не станет, стая такого назад не примет, чужаком пахнет. А собакой тоже не станет, кровь не та. И мается потом такое существо всю жизнь меж двух огней. Нет уж, лучше сразу к своим, пока мамкино молоко на губах не обсохло.

Зверю место в стае. А стаю его я, похоже, знал.

Не так давно с ними на тракте пересекались, возле места, где конвой пропал. Не ближний свет, но по прямой дотемна можно успеть в две стороны на гравиборде.

— Просыпайся, Клык, — сказал я, поднимаясь. — Пойдем твоих искать.

Я оделся, не забыв закинуть автомат за спину, поскольку с тамошней публикой у меня отношения сложились далеко не приятельские, и идти к ним с их щенком без оружия вовсе не хотелось.

Малой ехать согласился с восторгом, устроился у меня на груди и высунул нос в ворот куртки.

Вечерний мороз сразу же ущипнул за лицо. Я шагнул на крыльцо, поднял глаза на темнеющий ельник и замер. Ноги мои приросли к бетону, а рука сама поползла к ремню автомата.

В тени деревьев, в полусотне метров от бункера, стояла стая. Много, десятка полтора, черные силуэты на синем снегу. Стояли молча и не шевелились. И все смотрели на меня.

А надписи над головами все, как одна, горели красным.

Первое, что я сделал — посчитал. Голова в минуту опасности всегда цепляется за простую работу, вот и моя вцепилась в счет. Пятнадцать голов насчитал, а на шестнадцатой бросил, потому что взгляд уперся в того, кто стоял впереди всех, и всякий счет потерял смысл.

Вожак, которого я видел на большом зверином сходе. Тогда он лежал смирно в сторонке. Теперь он стоял недалеко от моего крыльца и не нужно быть ученым, чтобы понять, что ничего хорошего красный цвет не сулил.

[ВОЛК МРАКА, 5 УРОВЕНЬ]

[ВОЛК МРАКА, 5 УРОВЕНЬ]

[ВОЛК МРАКА РЕЛИКТ,???]

К автомату я даже тянуться не стал, потому что начни я палить, то дело даже до второго магазина не дойдет. Пятнадцать таких зверюг раскатают меня по крыльцу быстрее, чем я «мама» сказать успею. Горло пересохло, а пульс молотил в виски.

Вожак шагнул вперед. Наст под его лапами тяжело хрустнул.

— Твой запах был на поляне! — прорычал он. — Там, где петля! Это ты наставил стальных удавок и поймал нашего щенка! А еще егерем зовешься! Шкуру с него спустить захотел⁈

Набрав побольше воздуха, я заговорил ровно, укрощая хрип в горле и пытаясь дать понять зверью, что я им не враг и никогда им не буду.

— Эти дело рук браконьеров. Я вашего мелкого из удавки вынул, рану промыл, лапу забинтовал и в тепло унес, чтоб не замерз. Если бы не я, то вы б его хладный труп нашли, а не по запаху к моему дому вышли.

— Врешь, человечишка! — волк выгнул спину, шерсть на загривке встала дыбом, и от нее повалил темный дым. — Если бы ты его вынул, мы бы его там нашли! Шкуру, поди, спустил уже да в погреб свой спрятал!

Стая за его спиной качнулась и загудела глухим рычанием на пятнадцать глоток. Я стоял и молчал, разглядывая оскаленную пасть с клыками длиной в палец. И ведь не объяснишь ему ничего. Передо мной стоял дикий зверь, у которого от горя и страха за родича башку сорвало напрочь. Я таких видал, и не только среди зверей, к слову сказать. Человек был рядом с бедой, стало быть, человек и виноват. Все по-звериному просто и понятно.

Но я не пустословил и у меня, к счастью, имелось вполне весомое доказательство.

Вот оно, за пазухой завозилось. Из-за отворота куртки высунулась черная мордочка, повела носом, чихнула от морозного воздуха и вдруг затявкала на всю поляну тонким голосишкой.

— Неправда! Он меня спас! Он добрый! Не рычи на него!

По стае прошла волна. Уши встали торчком, морды вытянулись. Я медленно, чтоб ни один не приняла движение за угрозу, потянул молнию вниз, подхватил Клыка под теплое пузо и опустил на снег. Малой на секунду прижался к моему ботинку, а потом заковылял к своим, смешно припадая на забинтованную лапу и оставляя в сугробе неровную строчку следов.

Из-за спины вожака метнулась поджарая волчица, подхватила щенка за шкирку, и тут уж никакой строки над головой не надо было, чтоб понять, кто тут мамка. Она тискала его носом, вылизывала, обнюхивала бинт, а Клык вертелся и пищал от радости.

Щенок щенком, ей-богу.

А до меня тем временем стали долетать шепотки. То, что волки бормотали друг другу вполголоса, я разбирал так же ясно, как и рык вожака.

— Я от сорок слыхала, — гудела старая волчица с седой прядью. — Он пушистым прыгунам помог, когда люди железом их подавили. И людей прогнал от их схрона.

— А мне лисы-невидимки сказывали, — подал голос молодой и тощий волк-подросток. — Он ихних щенков у живодеров отбил, а лисе побитой бок лечил.

Вожак стоял неподвижно. Взгляд его тяжело опустился на Клыка, что барахтался у мамки в лапах и взахлеб рассказывал про петлю, про перекись и про тушенку. Потом этот взгляд вернулся ко мне, и я его выдержал, хотя, признаюсь честно, ноги в коленях у меня слегка дрожали.

И тут прямо у меня на глазах случилось то, чего я ждал и на что надеялся. Кроваво-красная строка над лохматым загривком мигнула и налилась желтым цветом.

Я выдохнул. Пар вылетел изо рта, и только по нему я понял, что дышал все это время через раз.

— Так значит, правду звери говорят, — пророкотал вожак, и рык его стал на полтона ниже. — Не врешь.

— Правду, — ответил я, растирая ладонью щеку. — Я вашему брату вредить не стану ни в жизнь. Я на то в лесу и поставлен, чтоб порядок держать да защищать вас от всякого двуногого мусора. Петли те я завтра же пойду по всему кварталу собирать — сколько найду, столько и выдеру, чтоб больше никто из ваших в железо не влез.

Вожак постоял еще, а потом опустил здоровенную голову к самому снегу.

— Тогда прости и ты стаю, егерь. За тракт прости, где мои тебя порвать хотели. С голодухи мы в ту пору совсем сдурели, добычи в лесу не стало, вот молодые и решили, что можно. И за то прости, что к логову твоему с претензией пришли. Горе глаза застлало.

— Все в порядке, — сказал я. — Я и сам собирался вас как раз идти искать, чтоб Клыка отнести.

— Ты спас наше дитя, — вожак поднял голову, и глаза его блеснули в сумерках двумя углями. — Стая перед тобой в долгу. Понадобится помощь, выйди в лес и позови. Придем. Хоть днем, хоть ночью, хоть против кого. Слово Волка Мрака.

Он развернулся всей тушей, махнул хвостом, и стая снялась с места разом, как один зверь. Клык напоследок вывернулся у мамки из-под брюха, тявкнул мне через плечо что-то радостное и поскакал догонять своих. Минута, и черные тени растворились в синем ельнике, только цепочки следов остались на снегу.

Захлопнув шлюз, я привалился спиной к холодному бронелисту и с полминуты просто стоял, слушая, как гудят батареи. Под курткой было мокро, хоть выжимай. Я стянул шапку и вытер ею лоб.

— Ну и денек, — сказал я в пустой коридор.

Организм мой на такие приключения имел свое мнение, и мнение это требовало еды. Горячей, жирной и много. Я скинул куртку с разгрузкой, стащил ботинки и в одних носках прошлепал на кухню по теплому линолеуму. После промерзшего крыльца ступням было такое блаженство, что хоть песни пой.

Дальше пошел святой мужицкий ритуал. Я набрал в кастрюлю воды и поставил на огонь под макароны. Достал чугунную сковороду, плюхнул ее на конфорку, и пока железо грелось, нарезал крупными кусками мясо с доброй прослойкой сала. Когда сковорода зашипела на брошенную каплю воды, вывалил все туда. Кухню тут же заволокло таким духом, что у меня живот свело и рот наполнился слюной. Сало шкворчало, плевалось, мясо схватывалось корочкой, и я стоял над этим великолепием с лопаткой, мечтая побыстрее усесться и все это умять.

И думал я, помешивая. Зверь ведь устроен куда честнее человека. Красивым речам он не верит, хоть ты соловьем разливайся, зато сделанное доброе дело помнит крепко и платит за него по совести. Сегодняшний вечер тому подтверждение. Утром у меня в активе была разбитая губа да ноющая поясница, а к ночи прибавился долг целой стаи Волков Мрака во главе с Реликтом, которого даже моя Система прочитать не в силах. А это ого-го какое подспорье даже в делах, что не касаются рогатого монстра.

Вода в кастрюле заходила ключом, и я уже потянулся за макаронами, когда из коридора послышался знакомый перестук. Топ. Топ. Топ. В дверном проеме кухни встала гранитная глыба и развернулась корпусом в мою сторону.

— Я улавливаю вибрацию, — прогудел Бу. — К бункеру приближается объект.

Лопатка замерла у меня в руке.

— В каком смысле объект? — спросил я, уже прикидывая, где что лежит из оружия. — Из Разлома опять кто вылез? Да сколько ж можно! Я поесть сегодня сяду или нет?

— Нет, — качнулся Бу. — Характер вибраций тварям не соответствует. Работает гравитационный двигатель. Техника, аналогичная твоей доске. В единичном экземпляре.

— На гравиборде, что ли? — я нахмурился и убавил огонь под сковородой. — Ночью? В такой мороз? Кого там нелегкая несет?

— Утверждение. Объект движется по накатанной колее со стороны тракта.

Сковороду я сдвинул с конфорки, вытер руки о полотенце и снял с крючка в коридоре автомат. Ноги сами понесли меня в смотровую. Я приник к панорамному стеклу, вглядываясь в темень. К вечеру поднялся снегопад, фонарь над крыльцом крутил в своем конусе снежную пыль, и поначалу я ничего разглядеть не мог, только слышал собственное дыхание да чуял, как от стекла холодом веет.

А потом сквозь метельную муть пробился тусклый огонек фонаря. Полоса прыгала на ухабах со стороны тракта, и вскоре я различил и саму доску, и ездока. Гравиборд заложил широкий вираж перед бункером, сбросил ход и мягко осел в сугроб прямо возле крыльца.

Ездок выпрямился и спрыгнул на снег.

Но как я не всматривайся, один черт ничего не разберешь.

— Бу, иди ко мне в комнату и притворись шкафом, — сказал я, после чего сам развернулся и направился в сторону входа, где снял автомат и перевел предохранитель в боевое положение.

Дождавшись, пока Бу уйдет и утихнет, я повернул штурвал, после чего ногой пнул створку вперед, делая шаг назад, целясь в проем.

— Интересно ты начальство встречаешь, — сказала Ольга, подняв брови о вместе с руками. В правой руке у нее был пакет, в котором по форме явно что-то напоминало фрукты. Не то яблоки, не то апельсины.

— Какое начальство ездит на проверку под самую ночь, — хмыкнул я, опуская ствол. — И вообще у нас лес зачарованный, тут и лешие бродят и кто угодно. Вдруг ты оборотень какой.

— Колготки убрать успел? — спросила она, проходя в прихожую. Я тут же закрыл за ней двери, после чего принялся помогать снимать пальто. Колкость мне понравилась, юмором Ольга обделена не была.

— Скоро узнаешь, — ответил я в не менее шутливой манере.

Пакет и вправду оказался с мандаринами. Ольга выставила его на кухонный стол с таким видом, с каким в гости к больному приходят, и потянула носом воздух.

— А у тебя тут, я смотрю, пир намечается.

— Намечался, пока меня от плиты не оторвали, — проворчал я, возвращая сковороду на конфорку. — Садись уж, гостья ночная. Голодная небось с дороги?

— Как волчица, — ответила она, и я от такого сравнения чуть лопатку не выронил.

Знала бы ты, голубушка, сколько волков нынче вечером топталось аккурат на том месте, где твоя доска сейчас в сугробе остывает. И как вы с ними разминуться-то умудрились, ума не приложу…

Но рассказывать я, понятное дело, ничего не стал, а вместо этого засыпал в кипяток макароны и довел мясо до ума. Через десять минут мы уже сидели друг напротив друга, над тарелками поднимался пар, и Ольга, отведав первый кусок, прикрыла глаза и промычала что-то одобрительное.

— Между прочим, я к тебе по делу, — сказала она, когда первый голод был утолен. — Хотя, признаюсь, дело я могла бы и по рации решить.

— Вот и я о том же подумал, — хмыкнул я. — Какое ж такое дело гонит следователя Канцелярии через ночной лес в мороз.

— Отчет, Егор Дмитриевич, — она наставила на меня вилку. — Ты обещал подробности про историю с экспедицией. Власов, между прочим, дошел со своей обидой до самого министра внутренних дел, так что изволь. Мне нужна картина целиком, а то я на совещаниях сижу и половину со слов других домысливаю.

Я отложил вилку, вытер губы и откинулся на спинку стула. Ну что ж, картину так картину. Правду целиком ей знать было никак нельзя, потому что она начиналась со слов «а потом я поговорил с грызунами», а закончиться могла в лучшем случае беседой с психиатром. Стало быть, будем рассказывать ту же самую историю, только через ораторское мастерство.

— Значит, так, — начал я. — Приезжаю утром на место, как ты и просила. Лагерь брошенный, вещи раскиданы, оборудование сиротливо стоит. Первым делом я, как положено, пошел по периметру. И что я вижу? Вокруг всего лагеря, по кромке, идет мелкий парный след. Зверек не крупный, граммов на восемьсот, ходит на задних лапах, прыжок длинный. Следов этих сотни. Они кругами вьются около палаток, у генераторов натоптано, на стволы сосен взбегают дорожки с царапинами от коготков.

Ольга слушала, подперев щеку ладонью, и глаза у нее заинтересованно блестели.

— Дальше смотрю под деревья. А под деревьями шишек навалом, и все свежие, со смолой на изломе черешка. Шишка сама по себе зимой так не падает, ее либо ветер рвет, либо кто-то сверху сбрасывает. Ветра в те ночи, по метеосводке, толком не было. Поднимаю пару штук, а на чешуе следы мелких зубов. На коре клочки шерсти нашел, серой, пушистой. Ну и последнее. Лагерь поставили аккурат на кладовые под корнями. В итоге орехи и сухие грибы вперемешку с грязью, а сверху фантики от галет, разлитое техническое масло, пластиковые стаканчики и прочий мелкий мусор. Ну куда это годится?

— И тут ты все понял, — медленно проговорила Ольга.

— И тут я все понял, — кивнул я. — Вот оставшееся лютой зимой на голодном пайке зверье и пошло ночью войной. Шишками бомбили, по железу стучали, инструмент растаскивали. Зверь ведь мстит понятно и просто. А людям в темноте у Разлома чего только не померещится. Тени, монстры, аномалии. Страх — он художник знатный, дорисует что хочешь.

Ольга смотрела на меня несколько секунд молча, а потом расхохоталась так, что чуть мандарин со стола не смахнула. Смеялась она хорошо, в голос, по-настоящему, и от этого смеха у меня в груди потеплело.

— Вооруженная охрана… — выдавила она, утирая уголок глаза. — Научный цвет Канцелярии… бежали от белок!

— От голодных белок, — поправил я со всей серьезностью. — Это, Ольга Владимировна, большая разница.

— Господи, а Власов-то в министерстве распинался про хамство и угрозы, — она покачала головой и взялась чистить мандарин. — Но ты все равно уж будь с ними тактичнее.

— Буду тактичнее, — пообещал я. — В следующий раз попрошу их вежливо не давить чужую еду. Со словом «пожалуйста».

Она снова фыркнула, разломила мандарин пополам и половину протянула мне через стол. И вот за этим мандарином, за чаем, что пошел следом, разговор наш как-то сам собой съехал с казенных рельс. Ольга рассказывала про город, про то, как ее в министерских коридорах в спину зовут «мерзлой», потому что улыбается она раз в квартал. Я слушал, поддакивал и думал про себя, что те, кто ее так зовет, ни разу не видели, как она хохочет над белками и делится мандарином.

А потом чай был допит, в разговоре начали возникать длинные паузы, и в одной из таких пауз мы посмотрели друг на друга чуть дольше положенного. Ольга поднялась из-за стола первой.

До спальни мы в очередной раз не дошли, и слава богу. Стягивая с меня свитер и прижимаясь губами к губам, Ольга сама свернула в игровую, утягивая меня следом за ремень.

Положение стремительно перешло из вертикального в горизонтальное с положенным учащенным дыханием, вздохами и ахами.

Нависая над Ольгой, я целовал ее шею, чувствуя губами частый пульс под горячей кожей и аромат духов, как внезапно сквозь ее дыхание послышался шепот. Тихий, на самой границе слуха, ровно такой, каким разговаривают за две комнаты через стену. Слов я не разобрал совершенно, только сам звук, шелестящий и длинный.

Я поднял голову и озадаченно замер.

— Ты что-то сказала?

— Нет, — выдохнула Ольга и пальцы ее сжались у меня на плечах, притягивая обратно. — Не останавливайся, пожалуйста, я уже близко.

Предположив, что мне всего лишь послышалось, а тем более, когда кровь в ушах шумит и женщина требует внимания, не до того сильно вдаваться в размышления что это было.

Скоро Ольга ушла в душ, долго шумела там, а вернулась разморенная, с мокрыми волосами, завернутая в мое запасное полотенце. Она устроилась на диване под пледом, пробормотала что-то про подъем в шесть и уснула так быстро, что я и моргнуть не успел. Я посидел рядом, глядя на ее спокойное лицо, потом сходил в душ сам, смыл с себя бесконечный день и вернулся в игровую. Лег рядом, осторожно, чтоб не разбудить ее, вытянул гудящие ноги и прикрыл глаза.

Сон уже подступал, когда шепот раздался снова.

Я распахнул глаза и уставился в темный потолок. Сердце стукнуло и зачастило. Звук тек ровно, на одной ноте, и в нем угадывался ритм слов, только слова эти были как за толстым стеклом. Я скосил глаза на Ольгу. Она спала, дышала глубоко и ровно, губы ее не шевелились.

А шепот продолжался. И вот что странно, шел он не из коридора и не из вентиляции. Он шел снаружи, словно с улицы. Я сел на диване и прислушался к пространству.

Точно с улицы, со стороны леса, я в таких вещах не ошибаюсь.

Только вот как такое возможно? Вокруг меня бетон в добрый метр толщиной, снаружи мороз и ночь, и никакой человеческий голос через такую стену не пройдет, хоть в упор стань и шепчи до посинения.

Разумный человек на моем месте повернулся бы на другой бок, накрылся пледом с головой и спал до утра. Но непот тянул. Не пугал, вот что удивительно, а именно тянул, звал, как зовет издалека знакомый голос, когда имени твоего не разобрать, но ты уже знаешь, что кличут тебя.

Я поднялся тихонько, чтобы не потревожить Ольгу, вышел в коридор и прикрыл за собой дверь. Накинув халат поверх исподнего, в прихожей я сунул ноги в валенки, что стояли у стены для коротких выходов, и взялся за штурвал шлюза. Автомат брать не стал сам не знаю почему. Рука к нему потянулась и опустилась, словно кто-то мягко отвел ее в сторону.

Створка отошла, и ночь дохнула мне в лицо.

Метель прекратилась, небо очистилось и от того мороз стоял такой крепкий, что кожа мгновенно мурашками покрылась. Над черными зубцами ельника висела луна. Снег под ней отливал синим, и каждая тень лежала четко, будто тушью проведенная. Тихо было так, что я слышал собственное сердце.

И шепот. Здесь, снаружи, он стал ближе и яснее, но слова по-прежнему не давались осмыслению. Шел он от леса, от кромки ельника по левую руку от бункера.

Я сошел с крыльца. Пар от дыхания поднимался к луне и таял. Я шел на звук, и с каждым десятком шагов он становился различимее.

«Ближе», — донеслось до меня.

Ноги на секунду приросли к снегу. Мороз забрался под халат, огладил ледяной ладонью грудь, а я стоял и слушал.

«Ближе. Ближе».

И я пошел. Страха толком и не было. Было чувство, какое бывает, когда в детстве дед за руку ведет в предрассветный лес на рыбалку.

Кромка ельника надвинулась, обняв меня тенью. Луна процеживалась сквозь лапы, роняя на сугробы белые пятна. Шепот вел меня между стволами, мимо старого поваленного кедра, и оборвался у одинокой ели, что стояла на малой прогалине. Ель была старая, разлапистая, корни ее горбами выпирали из-под снега.

Шепот теперь шел снизу. Из-под корней. Из самой земли.

— Да ну… — выдал я, догадываясь что это все значит.

Я постоял над корнями, чувствуя, как колотится сердце и как стынут в валенках пальцы. Потом опустился на колено, наклонившись к корням низко, почти касаясь ухом промерзшей коры.

И земля выдохнула мне навстречу одно ясное и отчетливое слово.

«Пора».

Проснулся я под утро с гудящей головой, и первая мысль была вовсе не про Ольгу под боком, а про ель. Я лежал, смотрел в серый потолок и честно пытался разложить ночное по полочкам. Шепот. Луна над ельником. Корни, промерзшая кора у самого уха и шепот из-под земли. Больно уж все это смахивало на сон, какие снятся вымотанному до донышка человеку. Уснул после бурного вечера, вот голова и намешала винегрет из усталости, волков и мистики.

С другой стороны, больно уж подробный вышел сон. Я до сих пор помнил, как стыли пальцы в валенках.

Стоп. Валенки.

Я тихонько выбрался из-под пледа, чтоб не потревожить спящую, и босиком пошлепал в прихожую. Бетонный пол обжигал ступни холодом, и от этого холода остатки сна слетели окончательно. В прихожей я присел на корточки перед валенками и взял правый в руки. Войлок шершаво царапнул ладонь. Я сунул пальцы внутрь, потом ощупал подошву и голенище снизу.

Влажные. Не мокрые насквозь, а именно отсыревшие, как бывает, когда снег на теплом войлоке растаял и не успел до конца высохнуть. И на полу под ними темнело сырое пятно с ободком.

Вот тебе и приснилось.

По хребту у меня пробежал знакомый холодок. Ну ладно, допустим. Но если это был я, то почему последнее, что я помню, это то, как склонился над корнями?

Я провел руками по волосам и почесал затылок. Что-то последнее время слишком часто мистика какая-то со мной происходит. Сначала в смотровой заснул, а затем проснулся в спальне. А теперь манящий шепот. Помню точно, как вышел на улицу, а дальше… снова проснулся в койке. И каждый раз все такое реальное и настоящее, будто действительно происходило.

Или происходило действительно?

Надо было узнать у того, кто всегда бдит.

Я прокрался по коридору в спальню и притворил за собой дверь.

У стены стояли два шкафа. Один настоящий, второй прикидывался. Я подошел ко второму вплотную и зашептал.

— Бу, есть разговор.

Гранитная стенка едва заметно шевельнулась.

— Слушаю.

— Ты слышал, чтобы ночью кто-нибудь выходил из бункера?

— Не знаю, — прогудел он вполголоса. — Я спал.

Я аж моргнул от такого ответа.

— В каком смысле спал? Ты ж камень. Чем тебе спать-то?

— Сон есть у всех разумных видов, — с философским спокойствием ответил Бу. — Форма различается, а содержание едино. Периодическое отключение активных систем ради экономии ресурсов и упорядочения накопленной информации.

— И что, снится тебе чего? — не удержался я.

— Этой ночью мне снилась моя звезда.

Вот и поговорили. Стоишь в спальне босиком и слушаешь от булыжника про его звездные сны. Я вздохнул и снова почесал в затылке. Выходит, ночной променад был целиком мой, и слово из-под корней мне не приснилось. С этим еще предстояло разбираться, но попозже, на свежую голову и желательно при свете дня.

Из глубины бункера тем временем донеслась возня, скрипнул диван, прошлепали шаги. Я велел Бу стоять смирно, выскользнул из спальни и вышел в гостиную.

Ольга уже была на ногах. Она стояла у стены, закутанная в плед на манер римского сенатора, волосы после сна торчали в художественном беспорядке, и смотрела она на меня с широкой утренней улыбкой.

— Доброе утро, дозорный, — сказала она, неспешно оглядывая меня с макушки до пят. — Давно ты у нас по бункеру в таком виде разгуливаешь? Форма одежды у егерей нынче смелая.

Я опустил взгляд. За всей этой суетой с валенками да разговорами со шкафом я так и не удосужился натянуть на себя ровным счетом ничего. Стоял я посреди гостиной гол как сокол, и по коже от сквозняка уже вовсю бежали мурашки.

— Кхм, — сказал я со всем достоинством, на какое был способен, и бочком двинулся к брошенному на кресле халату. — Закаляюсь.

— Да ты не одевайся, я не настаиваю, — промурлыкала Ольга, устраивая подбородок на кулаке.

— Сквозняки у меня тут, — буркнул я, торопливо влезая в рукава и затягивая пояс на два узла. — Застужу чего ценное, потом Канцелярия недосчитается боевой единицы.

Ольга рассмеялась в голос и махнула рукой, мол, сдаюсь. Смех разогнал остатки моей ночной жути, и я был ей за это благодарен.

— Завтракать будешь? — спросил я.

— Буду, — кивнула она и пошла собирать волосы в хвост. — Мне к восьми надо выдвигаться, так что корми, хозяин.

Я прошлепал на кухню, поставил чайник на газ и достал из холодильника хлеб с колбасой и сыром, принявшись строгать бутерброды. Руки делали свою работу сами, а голова моя нет-нет да возвращалась к старой ели на прогалине.

Значит, не выдумал Лешрак, когда сказал, что я все услышу. И, стало быть, действительно пора выдвигаться.

Но для начала надо проводить Ольгу, а уж потом выдвигаться на собрание.

Завтракали мы по-простому, но душевно. Я нарезал хлеба, положил сверху колбасы с сыром, налил кипятка, и мы уселись друг напротив друга.

— Хорошие у тебя бутерброды, дозорный, — сказала Ольга, отхватывая кусок совсем не элегантно.

— А если ты еще их есть правильно будешь, то вообще сказка.

— В смысле? Как это «правильно»?

Я едва не рассмеялся, вспоминая кота Матроскина.

— Ну смотри, — я взял ее за руки и перевернул бутерброд колбасой и сыром вниз. — Вот так надо. Тогда на вкусовые рецепторы попадает самое вкусное.

Несколько секунд она смотрела на меня, явно размышляя, шучу я или говорю на полном серьезе, затем фыркнула и рассмеялась.

Мы еще посидели, разговариваю о пустяках. И я, жуя, поймал себя на простой мысли, что хорошо вот так посидеть. Тихо, по-людски, чтоб напротив живой человек чай пил. Почему-то вспомнилось, как я и Нинка, молодые еще вот так же сидели, смеялись и завтракали бутербродами. Эх, ностальгия…

Но время начинало поджимать, и мы оба это знали.

В коридоре я снял с вешалки Ольгино пальто и подал, придержав за плечи. Она попала в рукава, а я развернул ее к себе и поправил воротник, подоткнув шарф поплотнее к шее. Пальцы мои задержались на этом шарфе на секунду дольше нужного, и Ольга это заметила, но ничего не сказала, только глянула снизу вверх и улыбнулась уголком рта.

— Отчет я жду письменный, — сказала она уже в дверях строгим голосом, а глаза смеялись.

— Будет тебе отчет, с подписью и числом.

Мы вышли на крыльцо. Утро стояло ясное, розовое по краю неба. Ольга встала на гравиборд, притопнула, вставляя ботинки в зацепы, махнула мне рукавицей и стартовала. Доска тихо загудела, подняла хвост снежной пыли и понесла ее к тракту. Я стоял и смотрел вслед, пока тихий шум двигателя не растворился в чаще, а потом еще с полминуты просто дышал морозом.

Ну что ж. Пора и мне собираться. Переодеться, взять оружие и наведаться к ели при свете дня да на трезвую голову. Если и там будут следы, то точно не почудилось.

Я потянулся так, что хрустнуло в плечах, и уже взялся за штурвал, когда из ближнего заснеженного кустарника раздалось знакомое басовитое оханье.

— Егерюшка!

Я закрыл глаза и досчитал про себя до трех. Господи, ну хоть бы минуту тишины мне сегодня дали, а? С ночи начальство, затем шепоты разные, а теперь вот из кустов окликают.

Кусты затрещали, ухнули, и из них, стряхивая с веток целый сугроб, вывалилась бурая гора. Миша протопал к крыльцу, уселся передо мной на задние лапы и уставился, часто дыша паром.

— Ты чего это спозаранку, Миш? — спросил я, хотя ответ, кажется, уже знал.

— Так енто самое, — пробасил медведь и переступил передними лапами. — Я перед сном корешки рыл, голод не тетка, сна-то все одно нету. Лапы в землю запустил, а земля возьми да и загуди. И в гуле том слово одно-единое…

— Пора, — сказал я тихо.

— Оно самое, — Миша важно качнул башкой. — Стало быть, дозвался нас Лешрак. Знак подал, как обещался.

Я поскреб щетину, переваривая. Вот ведь как оно устроено, оказывается. Я услыхал зов сквозь стены и сквозь сон, и меня среди ночи в валенках к корням потащило, как сомнамбулу. Выходит, лес до каждого достучался тем путем, какой ему доступен. К зверю через землю, а ко мне уж как пришлось. И от мысли, что теперь и я для этого леса числюсь среди тех, до кого надобно достучаться, у меня внутри шевельнулось что-то теплое и тревожное разом.

— Так что, — спросил я, — прямиком на рогатого выступаем?

— Э, нет, — Миша мотнул мордой. — Пошто поперед батьки в пекло? Сперва к Лешраку идти надобно, слово его выслушать. Он силы набрался, ему и сказывать, как дикаря брать станем. Да и сход весь там соберется, все, кто клятву давал. Гуртом выслушаем, гуртом и порешим.

— Понятно, — кивнул я. — Дай мне пару минут. Оружие возьму, снаряжусь, и выдвигаемся.

— Собирайся, егерюшка, я обожду, — Миша грузно завалился боком в сугроб у крыльца, устраиваясь. — Токмо ты это… харчей каких прихвати, что ли. Путь-то неблизкий.

Я хмыкнул и пошел в бункер. В прихожей скинул халат, натянул термобелье, штаны и свитер, зашнуровал ботинки. Снял с крючка автомат, проверил магазин, рассовал по подсумкам запасные, добавил аптечку и флягу.

Что ж, если пора, значит пора. Сходим поглядим, что там дед наколдовал и послушаем, что предложит.

Дорога до места звериного схода заняла у нас около получаса. Я гнал доску, лавируя между стволами старых сосен, и встречный ветер бил в лицо, забирался под воротник и кусал шею. Миша бежал рядом на своих четырех, и бежал, надо сказать, так ходко, что я на прямых участках едва его обгонял. Мышцы перекатывались под бурой шкурой, дыхание вырывалось белыми клубами, и глядя на него, я в который раз подумал, что зверь зимой в лесу хозяин, а я тут со своей жужжащей доской гость на птичьих правах.

И не будь мы с ним знакомы, видеть, как эти сотни килограмм несутся по лесу, я бы сто раз подумал, прежде чем с ним вступать в перепалку.

На знакомую поляну мы выскочили с ходу. Я придавил пяткой край доски, сбросил скорость и мягко осел в рыхлый сугроб. Спрыгнув, ощутил, что затекшие икры тут же свело короткой судорогой, пришлось пару шагов сделать враскачку, разминаясь. Снег хрустел под подошвой громко, на весь лес. Я поднял голову и осмотрелся.

Пусто. Белое покрывало тянулось от края до края нетронутым, и в тенях под еловыми лапами ничего не шевелилось.

— А где все? — спросил я в недоумении.

Миша встал рядом, шумно выдохнул и повел носом.

— Не ведаю, егерюшка… странно это, — пробасил он и переступил передними лапами. — И запахов не чувствую…

Вот это мне сразу не понравилось. Так в лесу само собой не бывает, тут либо колдовство, либо беда.

Прошло десять минут, и холод от промерзшей земли пополз сквозь подошвы, покусывая пальцы ног. Я сунул руки поглубже в карманы и стал вспоминать, как в прошлой жизни сиживал на лабазе по восемь часов кряду, ожидая зверя. Тогда молодой был, дурной, терпел и радовался. Нынешнее тело тоже молодое, а вот терпение мое, видать, осталось в старом, потому что уже через четверть часа я ходил по малому кругу, утаптывая снег и разгоняя кровь. Выдохи оседали инеем на воротнике, воздух обжигал нутро при каждом вдохе.

К исходу получаса ступни мои онемели окончательно, зубы начали постукивать, и в голову полезли сомнения, одно другого гаже. А вдруг старый дух чего напутал? Он ведь меня успел забыть и вспомнить за пять минут. Или того хуже, вдруг ритуал все-таки сорвался? Проскочила в темноте какая-нибудь мелкая пакость через мой рубеж, пока я ящики таскал, и все три дня осады псу под хвост. Живот от этой мысли свело так, что я аж поморщился. Три дня стрельбы, сорок минут сна, и все, выходит, зазря?

А мороз все сильнее пробирал. Я уж подумывать начал к медведю в объятия залезть. Он вон какой здоровенный и теплый. Шерсть густая, а тело градусов эдак тридцать восемь будет. Обнимет меня и согреемся разом.

Громкий хруст ломающейся ветки выдернул меня из размышлений.

Я крутанулся на звук, вскидывая автомат, и холодный металл ствольной коробки мазнул меня по щеке. Из густого заснеженного малинника плавно выскользнула черная тень. Волк Мрака ступил на поляну, и шерсть его струилась по телу клубящимся дымом. Следом, с противоположной стороны, с треском раздвинулись ветки, и на прогалину вышагнул Лось, тяжело переставляя копыта размером с суповую тарелку.

И лес ожил. Росомаха вывалился из-под вывернутых корней старого кедра, глухо ворча. Василиск выполз из бурелома, шурша чешуей по валежнику. Воздух над головой наполнился шелестом сотен крыльев, и воронье с синицами пестрым ковром облепило нижние ветви.

Сход собрался целиком. Стало быть, зря я на деда грешил, все у него по плану. Только вот самого хозяина торжества на поляне по-прежнему не наблюдалось, и звери, что характерно, тоже чего-то ждали, поглядывая на дальний край прогалины.

А потом густые кусты можжевельника там медленно раздвинулись. Сами собой, ни дать ни взять занавес в театре.

Я уставился туда и забыл сделать вдох.

От прежнего сгорбленного сморчка из сухих прутиков ничего ровным счетом не осталось. На поляну вышел исполин в два метра ростом. Плечи его сплетались из толстых узловатых корней и старой коры, в глубоких трещинах между живой древесиной пульсировал зеленый мох, и вся эта громада двигалась удивительно легко. А на месте головы сидел олений череп с раскидистыми рогами, и из темных глазниц его лилось мягкое изумрудное свечение.

Сердце мое заколотилось о ребра тяжело и часто, горло перехватило. Вот те раз. Выходит, Наира тогда со своей фигуркой из веточек ни на грамм не приврала. Сказки правдой оказались.

Исполин сделал шаг вперед, выходя на поляну к сходу.

— Я набрался сил, — произнес Лешрак.

Голос его больше стариковским скрипом не дребезжал, а рокотал, как дальний гром, и отдавался дрожью у меня в самой грудине.

— Моей мощи хватит для грядущей битвы. Теперь мы можем выдвигаться.

Изумрудное свечение в глазницах медленно повернулось ко мне, и тяжелый взгляд лег на меня.

— Ты славно потрудился, егерь, — продолжил Леший, опираясь на посох из цельного можжевелового ствола. — Я благодарен. Ты сдержал свое слово и уберег рубеж. Готов ли ты вступить в бой?

Сила на поляне собралась страшная, что и говорить. Толпа древних реликтов да маг леса в полном соку. Только я-то рогатого видел в деле своими глазами. Ему что масса, что броня, все едино, лупили по нему крупным калибром, а он и ухом не повел, чуть что, растворился в воздухе и поминай как звали. В драке с такой тварью лишних стволов и умений попросту не бывает. Уж это я как старый охотник знаю твердо. На медведя с одной рогатиной ходит либо герой из сказки, либо покойник.

— Было бы неплохо позвать еще двоих, — сказал я, глядя прямо в светящиеся глазницы.

— И кого же?

— Друзей моих, которые в этой беде замешаны не меньше нашего, — ответил я твердо.

Лешрак помолчал, а потом медленно наклонил череп. Широкие рога качнулись, со свистом разрезав воздух.

— Тогда веди их, — сказал лесной дух и ударил посохом о землю. — Мы ждем.

Обратно я летел так, как в этой жизни еще не летал. Сосны мелькали по бокам сплошным частоколом, и ветер выл в ушах, выдавливая слезу из глаз. Я жал из движка все и еще чуток сверху. В голове стучало одно: быстрее. Я должен ехать быстрее. Пока сход стоит на поляне, пока дед полон сил, пока рогатый не учуял, что за ним идут.

Бункер Наиры вырос из-за деревьев весь в снежных шапках. Я осадил доску у самого крыльца, взлетел по ступеням и загрохотал кулаком в железную створку.

— Наира! Открывай! Это я!

За дверью что-то упало, звякнуло, протопали быстрые шаги. Створка распахнулась, и на пороге появилась эльфийка, переполошенная, с полотенцем в руках и глазами по чайному блюдцу.

— Егор⁈ Что случилось? Прорыв? Ты ранен?

— Хватай винтовку, — выдохнул я. — Одевайся. Я нашел рогатого.

Секунды две она просто смотрела на меня, хлопая ресницами.

— Что? Как нашел? Где? Погоди, ты о том самом рогатом? Откуда ты узнал, где он? Егор, стой, объясни толком!

Объяснять было некогда, и я сделал проще. Шагнул мимо нее, снял с вешалки ее зимнюю куртку и развернул, подставляя рукава.

— Руки давай.

— Егор!

— Руки, говорю.

Она послушно сунула руки в рукава, продолжая сыпать вопросами.

— Почему прямо сейчас? А подкрепление? Мы вдвоем, что ли, на него пойдем? Это же самоубийство, ты сам говорил, что его пули не берут!

— Не вдвоем, — я снял с оружейной стойки и вложил ей в руки. — Патроны бери все что есть. Одевайся, по дороге расскажу. Вернее после расскажу. Времени в обрез, солнце уже за полдень перевалило.

И надо отдать эльфийке должное. Вопросы из нее сыпались горохом, но руки при этом делали дело. Магазины, теплые штаны, шапка. Дозорный есть дозорный. Через пять минут мы уже вылетали от ее крыльца, и Наира стояла на доске позади меня, обхватив мой пояс одной рукой, а винтовка висела у нее за спиной стволом вниз.

У своего бункера я тормозить почти не стал. Сбросил ход, поравнялся с крыльцом и гаркнул прямо с доски.

— Бу! Выходи! Идем ловить рогатого!

Я потянул створку на себя, и слова застряли у меня в горле. Булыжник стоял прямо за порогом.

— Я слышал ваш разговор с Наирой, — прогудел он ровно. — Я готов.

— Ты… — я моргнул. — Ты как его слышал?

— Очень просто, — коротко ответил Бу и переступил через порог.

Дальше мы почесали втроем. Мы с Наирой на доске, а Бу следом, и вот тут я в очередной раз убедился, что недооценивал своего квартиранта. Двигался он за нами, перебирая руконогами с такой прытью, что снег летел него комьями, и на поворотах даже срезал по целине, нагоняя. Наира то и дело оглядывалась на него через плечо, и я спиной чувствовал, как у нее копятся вопросы. Копятся и утрамбовываются.

А потом мы вылетели на поляну, и все ее вопросы умножились в три раза.

Рука эльфийки на моем поясе сжалась так, что я крякнул. Я сбросил тягу, доска осела в сугроб, и Наира медленно, как во сне, сползла с нее на снег, не отрывая глаз от прогалины.

А поглядеть, надо признать, было на что. Лось-реликт возвышался над ельником как колокольня над деревней. Волк Мрака лежал на снегу дымящейся черной горой. Росомаха с василиском расположились по краям, птицы гнули ветки, прыгуны торчали столбиками. А посреди всего этого воинства стоял, опершись на посох, двухметровый исполин из корней и мха, и олений череп его светил на нас изумрудными глазницами.

— Лесная Матерь… — прошептала Наира одними губами. Она стояла, прижав винтовку к груди, как дитя, и я видел, что колени у нее мелко подрагивают. — Егор… это же… это же Леший. Настоящий. И реликты… Откуда… как ты…

— Потом, — тихо сказал я. — Все потом.

Звери тем временем разглядывали нашу компанию, и больше всего внимания досталось, понятное дело, Бу. Прыгуны загомонили, вытянув шеи. Росомаха потянул носом и озадаченно фыркнул. Волк Мрака приподнял морду с лап, и теневые волны на его загривке забегали быстрее.

— А это что за зверь такой? — пророкотал он.

— Это со мной, — сказал я громко, чтобы слышала вся поляна. — Друг мой. И боец каких поискать. Третий раз с рогатым сходиться будет, опыт имеется.

Лешрак повернул череп к Бу и глядел на него долго, секунд десять. Чего он там разглядел, мне неведомо, только огни эти чуть заметно мигнули, и Леший кивнул.

— Лес принимает твоих друзей, егерь. Все ли теперь в сборе?

Я обвел взглядом поляну. Реликты, птицы, мелкота лесная, эльфийка со снайперкой, инопланетный камень и ходячее дерево с посохом.

— Все, — сказал я. — Мы готовы. Пошли.

И орда двинулась.

Шли мы через лес широким походным порядком, и зрелище это я не забуду до конца своих дней. Впереди вышагивал Лешрак, и деревья перед ним сами раздвигали лапы, стряхивая снег, а за его спиной смыкались обратно. По флангам текли реликты, над головами перекатывалось птичье облако. Мы с Наирой шли в середине, ведя доску на малой тяге, а Бу топал сбоку.

Наира держалась ко мне вплотную и молчала ровно первые полверсты. На большее ее не хватило.

— Егор, — зашептала она, наклонившись к моему уху. — Я сейчас с ума сойду. Что происходит? Откуда здесь Леший? Почему реликты идут за тобой? Они же одиночки и друг друга на дух не переносят! И почему… почему мне все время кажется, что вы все друг друга понимаете?

Вот ведь глазастая. Вернее, ушастая. Ничего от нее не скроешь.

— Потом все расскажу, — шепнул я в ответ. — Честное слово. Сядем у тебя, чаю наведешь, и я тебе выложу все от и до. А сейчас просто верь мне и держись рядом.

Она посмотрела на меня долгим взглядом, в котором обида мешалась с любопытством пополам, но кивнула и вопросов больше не задавала.

Каменные Пади открылись под вечер, когда небо за спиной уже наливалось морозным багрянцем. Лес расступился, и впереди вздыбились серые скальные гряды, наваленные друг на друга. Между грядами чернели провалы и щели, снег лежал на камне рваными языками.

Наша ватага остановилась.

Прямо перед нами зиял вход в пещеру. Широченный, метров десять в поперечнике.

Лешрак поднял посох, призывая к тишине. Изумрудные огни глазниц сузились, вглядываясь во тьму провала.

— Я чую его, — Лешрак медленно повел черепом из стороны в сторону, а затем саданул посохом о землю. — ВЫХОДИ, — выдал грудным голосом так, что все вокруг завибрировало.

Сначала в ответ ничего не было.

Но затем… затем раздался шорох. Затем скрежет.

А потом и рык.

Рык полный злости, негодования и отчаяния.

— Б-О-О-О-ОЛЬ.

Рык ушел в скалы, раскатился между серых гряд, отдался эхом в оврагах, и долго еще дрожал в морозном воздухе. И чудилось мне, что сами Каменные Пади ему отвечают «оль-оль-оль». А потом из темноты провала шагнул он.

Сперва из мрака выплыли рога. Раскидистые, корявые, с обломанными концами, а под ними качнулся надломленный олений череп, и по кости через глазницу шла трещина, которой Наира награди его в нашу прошлую встречу.

Тварь поднялась над входом во весь свой рост, и тень ее легла на половину прогалины. Свалявшийся мех висел с боков клочьями, от туши шел пар, когти на медвежьих лапах скребли по камню, оставляя глубокие борозды. Страшен он был до жути и огромен. И только я, видимо, один во всем нашем воинстве заметил, что стоит он странно, припадая на переднюю лапу.

[Уууу-УУУ'гу Гу У,???]

Надпись над его головой пылала таким красным, что рябило в глазах.

Зверь втянул воздух широко, со свистом, раздулся и рявкнул. Сход ответил разом. Лось взревел басом и саданул копытом, Волк Мрака поднялся, и теневые волны побежали по его шерсти частой рябью. Росомаха оскалился до ушей, василиск зашипел, раскинув петушиный гребень, и небо над прогалиной заполнило карканье и свист сотен крыльев.

— Зря ты пришел на нашу землю, — гулко произнес Лешрак.

Он саданул посохом о мерзлую землю, и по корням, по снегу побежало зеленое свечение. Коснулось оно лосевых копыт, и Лось на глазах раздался в плечах, стал выше на полголовы. Вспыхнуло под лапами Волка Мрака, и теневой дым на его загривке окрасился красной каймой, как угли, в которые дунули. Росомаха взвыл, василиск загремел чешуей, и даже я ощутил, как по коже прошло теплое покалывание.

Монстр сорвался с места, не взяв разбега.

Вот он стояла, а вот уж летел. Лось, усиленный, светящийся зеленью, успел встретить его рогами, и на мгновение мне почудилось, что удержит. Мгновение кончилось. Тварь взяла его за шею и швырнула через всю прогалину как котенка. Три метра в холке и тонна костей с мясом перевернулись в воздухе и вспахали сугроб, подняв фонтан снежной пыли.

— Миша, левее! — заорал я, но медведь уже несся врубаться в бок твари как таран.

Удар вышел добротный. Тварь пошатнулась. Пошатнулась, ети ее разъети. А потом развернулась и саданула Мишу лапой. Пять сотен килограммов моего друга оторвались от земли и улетели в ельник с нелепым, обиженным воплем: «У-у-у-у, енто чего такое-е-е⁈»

Росомаха прыгнул следом, вцепился в лапу и отлетел боковым взмахом в бурелом, откуда донеслось глухое ворчание. Василиск тоже получил оплеуху и, гремя чешуей да кувыркнувшись в воздухе трижды, плюхнулся на землю.

Птицы облаком вились у черепа, клевали в глазницы, в трещину, в рога, а толку с того было… мало, в общем. Прыгуны с еловых лап бросались сверху шишками и обломками коры, и одна шишка, помню, попала твари прямо в глазницу черепа. Та тряхнула головой, как человек, которому мошка в глаз залетела, и все. Казалось, еще секунда и он хохотать начнет, да приговаривать «Ваши потуги смешны».

— Егор! — донесся голос Наиры справа, из-за камня. — Огонь!

Она встала на колено, вскинула винтовку, и я увидел, как дернулось ее плечо. Пуля ударила твари в бок, но рогатый даже не обернулся. Вторая щелкнула по черепу, осколки кости брызнули, и зверь наконец повернул голову. Ранить она его не ранила, а вот разозлить точно умудрилась.

Я вжал приклад в плечо и дал короткую очередь, потом еще одну. В такой круговерти стрелять было проблематично, ведь свои мельтешат, тварь дергается рывками, и на каждом выстреле в голове мысль — а вдруг в своего.

Бу прыгал по камням слева, перебирая руконогами с совершенно нелепой для булыжника прытью, и полосовал тварь синими лучами с кончиков лап. Кинетически импульсы ударялись, оставляли дымящиеся борозды, и тварь клюнула на него, развернулась и бросилась. Бу ушел перекатом, лавина снега из-под него накрыла бы любого, но камень уже катился дальше.

— Магии мало. Моих сил недостаточно, чтобы нанести значительный урон. Запечатать в клетку тоже не могу.

Вот тут, между очередью и перезарядкой, у меня перед глазами и вспыхнуло.

[СИСТЕМНАЯ ПОДСКАЗКА: Задание «Слово Мужчины» завершено с хорошим исходом. Слово дано — слово сдержано. Поздравляем, пользователь. Ваш уровень: 10.]

Десятый. Десятый уровень. Я бы, может, и порадовался бы как следует, если бы в следующий момент мне не пришлось отскочить в сторону длинным рывком с перекатом, потому что на меня неслось рогатое недоразумение, норовя нанизать как шашлык на свои рога.

[СИСТЕМНАЯ ПОДСКАЗКА: Доступ к перечню ультимативных способностей открыт. Рекомендация… ]

— Потом! — рявкнул я мысленно, кубарем уходя за валун, когда лапа пропахала то место, где я только что стоял.

Упал на колено, выдохнул. Ладно. Раз уж десятый, пользуемся по полной. Я потянулся к загашнику, к тому самому нераспределенному очку, что берег черт знает с каких времен. Карманный козырь, который я обещал себе сыграть именно в этой драке.

«Зоркий глаз», второй уровень. Подсветка критических уязвимостей. Давай.

[СИСТЕМНАЯ ПОДСКАЗКА: Навык «Зоркий глаз» улучшен до уровня 2. Добавлена функция: подсветка критических уязвимых зон противника красным цветом. Поражение выделенных зон наносит максимальный урон или приводит к мгновенной смерти цели.]

Я выдохнул, встал из-за камня и активировал.

Мир потускнел, враг вспыхнул оранжевым контуром целиком, от рогов до когтей, огромной фигурой, налитой ровным огнем. Я всмотрелся, щурясь, обшаривая глазами горло, глазницы, подлопаточье, сгибы колен. У всякой твари есть куда бить, это я по первой жизни знаю твердо. Любая броня где-нибудь да прохудится.

Так я, по крайней мере, считал всю жизнь.

Оранжевое, все сплошь оранжевое, ровное, и ни единого красного мазка на нем. Ни горла, ни сердца, ни суставов. Я стоял, раскрыв рот, и по спине у меня полз холодок, никакого отношения к морозу не имевший. Так не бывает. У всего живого есть куда бить.

А у этого У-ука нет ни хрена. И что это, мать твою, значит?

[СИСТЕМНАЯ ПОДСКАЗКА: ваше оружие не способно причинить вред существу.]

Ах, вот оно что. Замечательно. Нет, просто прелестно. Секунду… а это что такое?

Я пригляделся к небольшому красному пятнышку, которое мелькало в пространстве на лапе, когда этот Черт Рогатый крутился и подставлял ее в мое поле зрение.

Да… на передней лапе. На ту, на которую он припадал! У основания среднего пальца, чуть выше когтя, горело единственное красное пятно, маленькое, размером с монету!

— Бред, — выдохнул я. — Быть не может…

— БОЛЬ!!! — грохнуло над прогалиной. — БОЛЬ ТЕРЗАЕТ МЕНЯ!!! БОООООООООЛЬ!

[СИСТЕМНАЯ ПОДСКАЗКА: фиксируется сражение высокой интенсивности. Вероятность гибели пользователя и союзников повышенная. Настоятельно рекомендуется немедленно выбрать ультимативную способность.]

[СИСТЕМНАЯ ПОДСКАЗКА: Доступны варианты. Первый: возвышение одного из текущих навыков до ультимативного ранга. Второй: получение ультимативного навыка «Сила Зверя». Время действия — пять минут. Эффект: повышенная регенерация, физическая сила, сопоставимая с силой медведя-реликта, повышенные скорость, ловкость, восприятие.]

Думать некогда, тварь только что отшвырнула Лося второй раз, и на этот раз тот не поднялся сразу.

— ДА! — рявкнул я.

[СИСТЕМНАЯ ПОДСКАЗКА: Что именно «да»?]

— Давай сюда уже эту Силу Зверя! Как нельзя кстати будет!

[СИСТЕМНАЯ ПОДСКАЗКА: ультимативный навык «Сила Зверя» изучен.]

— Активируй!

Жар пошел изнутри от солнечного сплетения и разлился по рукам и ногам. Я ощутил, как каждая мышца вздулась и словно стала больше. Как жилы натянулись, кости стали крепче, звуки стали громче и отчетливее.

Я слышал, как трещит снег под лапами волка в тридцати шагах, как стучит клювом василиск, как где-то за спиной Наира передергивает затвор. Запахи ударили в нос разом — пот зверья, кровь, хвоя…

А главное — мир замедлился. Вернее сказать, это я стал быстрым. Пушинка снега, сорвавшаяся с ели, плыла себе вниз лениво, как в киселе, и я успевал проводить ее взглядом.

Пять минут. У меня пять минут.

Вот тебе и Сила Зверя, Егор Дмитропалыч. Не хватало еще когти заиметь вместо ногтей и клыки отрастить.

— Эй! — гаркнул я во всю глотку. — Сюда смотри!

Рогатый, снова отшвырнув Волка, повернулся на голос и прыгнул ко мне, махнув лапой. Я увидел этот взмах. Увидел, куда ведет лапу, и куда она ляжет. Нырнул вниз, пропустил когти над собой, и воздух свистнул над макушкой.

Я перекатился, вскочил и рванул в сторону. Плясать вокруг такого зверя значит, каждую секунду быть в одном шаге от могилы, но я плясал. Глазами я держал красное пятно у основания пальца. Лапу эту он берег, прижимал, ставил криво.

Что там такое? Что там у тебя такое, рогатый?

Рассмотреть не давали. Зверь бесновался, крутился, бил наотмашь, и дважды меня спасало только то, что мир для меня теперь шел замедленным кино.

— Егор⁈ — долетел до меня звонкий голос Наиры, и в нем страх мешался с оторопью пополам. — Ты что творишь⁈ ЧТО ТЫ ТВОРИШЬ⁈

Объяснять, что у меня в голове сидит Система, которая только что выдала мне пять минут медвежьей силы, было решительно некогда. Да и я вообще говорить об этом не собирался, если быть до конца честным.

— Потом! — крикнул я на ходу. — Все потом!

Третий взмах я прозевал и поймал ребрами. Удар пришелся вскользь и отбросил меня метра на четыре в сугроб.

Боль вспыхнула и тут же погасла, сожранная жаром изнутри. Ребра заныли и затихли. Регенерация, мать ее. Я вскочил и сплюнул на снег густой комок слюны с кровью. Кажется, губу прикусил. Или щеку. Что-то прикусил точно, потому что рот мгновенно наполнился привкусом железа.

— Лешрак! — заорал я, разглядев в конце прогалины исполинскую фигуру с посохом, который продолжал насылать зеленые волны на зверей, поддерживая то одного, то другого, как дирижер. — Окутай его лозами!

— Нужно задержать его! — громовым раскатом ответил лесной дух. — Он слишком быстрый для них.

Пока корни долетят, он трижды сменит место. Значит, надо, чтоб он стоял. Значит…

— НАВАЛИТЕСЬ ВСЕ ВМЕСТЕ СО МНОЙ! — рявкнул я так, что над прогалиной повторило эхо. — ДЕРЖИТЕ ЗА ЛАПЫ!

И сам прыгнул первым.

Что творилось дальше, я вряд ли сумею изложить внятно. Кашу эту надо было видеть изнутри. Миша врубился в колено твари с одной стороны, я с другой, и хоть силенок во мне было, как у медведя-реликта, ноги мои поехали по мерзлой земле, и я скорее висел на этой лапе, чем держал ее. Лось, весь в снегу, упал грудью на переднюю. Волк Мрака вцепился в загривок зубами и повис на нем. Росомаха с василиском накинулись на задние лапы, один зубами, другой всем крюкохвостым весом. Бу в упор, из-под самой морды, бил синими лучами в череп, и птицы облаком сели зверю на голову, на рога, закрывая глазницы.

— БООООООООООООООООООООООЛЬ!!!

Ну все. Кажется сейчас он начнет творить свою абракадабру, и нас закинет к черту на куличики.

Гортанный рык стал вибрировать по всему телу рогатого. Тварь рванулась, и все мы, вся эта гирлянда зверья и один егерь, дернулись следом, но удержали. На мгновение. Потом еще на одно.

— Лешрак, давай!

Посох ударил оземь. Из-под снега, из-под камня, из мерзлой земли полезли толстые живые лозы. Они вились, ползли вверх по лапам, по торсу и обвивали. И в каждой пульсировал изумрудный огонь. Тварь взревела и дернулась раз, другой.

Лоза лопнула. Потом вторая.

— Держите! — заорал я, вися на лапе, которая мотала меня как погремушку. — Держите, звери лесные! Я хочу посмотреть, что у него на лапе!

— Какая лапа, — зарычал Волк, продолжая держаться зубами и когтями. — С ума сбрендил? Держи ирода!

Но голова моя в эту секунду работала отдельно от тела.

Боль. Все время боль. Он ревел об этом еще тогда, в самом начале нашего знакомства, когда забрал троих рейнджеров. «Боль терзает». Я тогда решил, что это злоба чудовища рвет изнутри. А если нет? Если это была жалоба? Высший хищник из чужого мира, которого пуля не берет, которому луч мага что комариный укус. Что у такого вообще может болеть?

Припадает на лапу. Бережет ее. И единственная красная точка на всей туше ровно там.

Что ты такое тащишь в себе, рогатый?

Лозы трещали. Одна за другой, чаще и чаще, и каждый раз, как лопалась очередная, я слышал за спиной глухой ворсистый звук, какой бывает, когда сыплют песок. Я оглянулся на мгновение, и сердце у меня упало куда-то в ботинки.

Лешрак сыпался.

Исполинская фигура, еще полчаса назад вступившая на поляну громадой из корней и коры, осыпалась на глазах. Прутья отваливались от плеч и крошились в труху, из трещин уходил зеленый мох, олений череп на макушке кренился набок. Сила уходила из него в лозы, уходила безостановочно, и сам он таял, как снеговик на оттепели.

— Ты в порядке⁈ — крикнул я.

— Долго я не удержу, — голос его уже не рокотал громом. Он становился тише. — Быстрее, егерь. Что ты там собирался делать?

Бу тем временем тоже не прохлаждался. Он перестал стрелять, встал прямо перед мордой твари, воткнул все четыре руконоги в землю, и воздух вокруг зверя сгустился, потемнел, стал вязким, как смола. Тварь дергалась медленнее, каждое движение давалось ей с натугой.

— Удержание, — гудел камень, и голос его впервые за наше знакомство дрожал от напряжения. — Егор, повторяю удержание. Нужно торопиться. Восторг отсутствует. Совсем отсутствует.

— Егерь, давай быстрее! — взвизгнул росомаха из-под задней лапы, куда его вминали вместе со снегом. — Он реально злится и свирепеет!

Я отлепился от лапы, упал на колени рядом с ней и всмотрелся в красную точку.

Мех у основания пальца был слипшийся, темный, и от него несло таким сладковато-гнойным смрадом, что я невольно сморщился. Тварь дернулась, лозы треснули разом три штуки, Миша взвыл от натуги, но я увидел.

Из-под слипшейся шерсти, из самой плоти, торчал кончик.

Я протянул руку, нащупал, ухватил пальцами и понял, что держу… занозу. Громадную подкожную занозу. Палец мой лег на опухоль вокруг нее. Горячая и мягкая. Нагноение. Самое обыкновенное, только вымахавшее с мою ладонь, а то и больше.

Все сошлось и встало на свои места разом. Все это время его мучало… заноза и нагноение?

Быть того не может. Столько проблем в разных мирах, пропавшие люди, эльфы, картариане и невесть кто еще и все это из-за… нагноения? Но тогда, выходит, что это и есть та боль, о которой он ревет черт знает сколько времени?

Я в первой жизни видел, как лось с куском рогатины в боку отчаялся и пошел на избу. Видел волка, который со стальной проволокой на шее перестал бояться людей, потому что боль была сильнее страха. Любой егерь вам скажет, что зверь с болью страшнее зверя в злости. Злость проходит, а боль нет, она только растет. Зверь бежит от нее, а она бежит следом, и остановиться им обоим уже нельзя.

И этот, с оленьим черепом, оказывается, все время бежал от нее.

Вот только бежать было некуда.

— Держите его! — заорал я, обхватывая обломок обеими руками. — Держите еще чуть-чуть!

— Егерь… — долетело от Лешрака на одной силе воли.

Я взялся покрепче, уперся ногой в камень и потянул.

Заноза пошла не сразу. Она сидела намертво, и первые секунды я просто висел на ней всем весом, чувствуя, как жжет ладони. «Сила Зверя» еще тикала в жилах, и я тянул изо всех сил. И она подалась. Разом, с мерзким хлюпаньем.

Она вышла вся.

Я отлетел назад, сел в снег и поднял добычу перед собой. Руки тряслись, ладони были в гное, и вонь стояла такая, что у меня кишки скрутило и завтрак попросился наружу. Но я смотрел на нее и не мог отвести глаз.

Длиной она была с мое предплечье. Тонкая длинная игла из темного металла, заостренная на конце как обломок чьего-то копья. Ни на шип, ни на коготь, ни на ветку она похожа не была, поскольку вещь была кована. С насечкой у самого острия, с остатками витой оплетки на хвостовике. На такое не наступают. Такое вгоняют с размаху.

Где-то в далеком мире кто-то всадил эту дрянь в его лапу, и все завертелось…

Но какие должны были быть силы у того, кто это сделал, если наш огнестрел монстра не берет⁈

Из раны на лапе хлестало темным зловонным гноем. Зверь взревел так, что у меня заложило уши.

— БОООООООООЛЬ!!!

Рев был громче всех прежних. А потом тварь начала дергаться.

Конвульсии прошли по ней волнами, от загривка к хвосту. Лозы посыпались прахом, зверей раскидало кого куда, Бу покатился прочь колобком. Тварь рухнула на бок, заскребла когтями по камню, забилась, ворочаясь на спине, и с нее стала сыпаться шерсть.

Пластами и клочьями. Свалявшийся мех отставал от туши целыми лоскутами, как старая штукатурка, и осыпался на снеге.

Тварь бесновалась, ревела, каталась в собственной шерсти, а мы все стояли и смотрели на это, не в силах шевельнуться.

Стояли все, кроме одного.

Я обернулся к Лешраку, и у меня перехватило горло.

От исполина осталась рыхлая горка прутьев и коры, а над ней, пошатываясь, держалось то, что я когда-то принял за пугало. Тощий сморчок из сухих лоз, мне чуть выше пояса, с обвисшей мухоморной шляпкой на макушке. Старая его ипостась. Последняя. Олений череп лежал рядом в снегу, и изумрудный свет в глазницах догорал, мигая.

Я не помню, как оказался рядом. Помню только, что упал на колени в эту крошечную кучку веток и схватил то, что еще держало форму.

— Не-е-ет, — выдавил я. — Нет, нет, нет! Что с тобой⁈ Как я могу тебе помочь⁈

— Никак, — прошелестел Лешрак. Голос его был как шелест листвы. — Мое время пришло.

— Ты силы набрался, ты сам сказал! Три дня!

А в голове уже мелькали фразы, мелькали его слова, и все эти недомолвки открывались одна за другой. Я не хотел признавать то, что происходило, но внутри все понял.

— Три дня на все это, — тихо прошелестел он. — Всего хватило. Ровно хватило.

Вот, что он имел в виду, когда говорил про «многого будет стоить» и про то, что платить буду не я. Он знал. Он с самого начала знал, чем расплатится за эту битву. И за этим брал клятву со зверей и просил за ними присмотреть.

— Береги этот лес, еге…

Последний слог «…рь» я услышал растаявшим в не по-зимнему теплом ветре, что подул невесть откуда. Он подхватил изумрудную пыль из глазниц и понес ее над снегом, над ельником, вверх, куда-то за скалы.

Мухоморная шляпка осела. Прутья рассыпались.

Последний леший ушел.

Я стоял на коленях, сжимая в кулаке горсть трухи, и молчал. Где-то позади утробно вздыхал Миша. Наира подошла, встала рядом, и я услышал, как она прошептала одними губами.

— Лесная Матерь…

Прыгуны опустились с веток на снег. Волк Мрака склонил голову. Птицы замолчали все разом, и в этой тишине слышно было только как ворочается за нашими спинами тварь.

Я постараюсь сберечь лес, дед. Постараюсь, и не важно, слышишь ты меня или нет.

А потом Миша вдруг фыркнул. Ноздри его раздулись, он втянул воздух, фыркнул еще раз, удивленно повел башкой и сделал шаг к пещере.

— Э-э, егерюшка… — пробасил он неуверенно.

Мы все обернулись к рогатому и замерли.

Тварь больше не билась. У входа в Каменные Пади, там, где только что каталась в конвульсиях гора, лежала… куча шерсти. Просто гигантская куча свалявшегося меха, высотой мне по грудь. Никакой туши под ней не угадывалось.

А под кучей что-то шевелилось.

Миша подошел ближе, осторожно переступая лапами, и повел носом над шевелящейся шерстью. Понюхал, отстранился, понюхал снова, и усы его дрогнули.

— Чую… — медведь поднял на меня ошалелые глаза. — Ребенка?..

После битвы на прогалине стояла тишина. Дым от окропленной гноем земли тянулся над сугробами, едко смердя, а посреди всего этого лежала куча меха высотой мне по грудь. И куча эта дышала.

Звери стояли вокруг кольцом и не подходили. Уши прижаты, ноздри трепещут, на каждой морде читалось полное непонимание пополам с диким стрессом. Лось переминался с копыта на копыто, росомаха цокал языком, птицы сидели на елях так плотно, что ветки проседали. Я их, в общем, понимал. Полчаса назад мы все дружно душили чудовище с оленьим черепом, а теперь от чудовища осталась перина, и в перине кто-то шевелится.

Я глянул на Мишу. Медведь стоял, вытянув шею, и водил носом из стороны в сторону, а ноздри у него раздувались как кузнечные меха.

— Чую… — гудел он. — Чую малое… Совсем малое!

Я опустился на колени рядом с кучей и перевел дух. После «Силы Зверя» ноги гудели, мышцы жгло, словно я неделю таскал бревна на плечах, а в груди стояла тяжесть, будто туда мешок картошки уложили. Справедливости ради скажу — оно того стоило.

А еще в двух шагах от этой кучи только что осыпался в снег Лешрак, и пускай мы были знакомы всего ничего, а на душе все равно было паскудно. Но лес, как я успел усвоить за обе свои жизни, не любит, когда стоишь и пускаешь сопли.

— Миша, — позвал я. — Рой.

Медведь подошел, фыркнул, запустив лапы в шерсть, и мех полетел во все стороны.

— Миша, а может, ты это, как-то аккуратнее? — спросил я, глядя, как его лапы гребут эскаватором. — Там же копошится что-то все-таки.

— А я и рою аккуратно, — проворчал медведь и сгреб очередную охапку.

Я взялся за ствол автомата, а то кто его знает, что оно там такое, авось еще руку оттяпает, и стал раздвигать шерсть с другой стороны. Неизвестность — штука обоюдная. С одной стороны, там что-то малое, а с другой, малое это пять минут назад было трехметровой горой мышц, которая швырялась лосями. Осторожность в таких делах лишней не бывает.

Шерсть расступилась, и оттуда вылезло… это.

Сперва показались уши. Огромные, стоячие, розовые внутри, меховые снаружи, каждое размером с ладонь, и уши эти дрожали. Потом карие глаза в полморды, круглые и восторженные. Потом кожаный нос, который шмыгнул раз, другой. А уж потом и все остальное. Мохнатый комок чуть больше упитанного кота, нечто среднее между тушканчиком и львенком, с хвостиком сосиской и поврежденной передней лапкой.

[СИСТЕМНАЯ ПОДСКАЗКА: Вы смотрите на эльфа.]

Я моргнул. Посмотрел на мохнатый клубок в сугробе. Посмотрел на Наиру. Снова на клубок. Эльф. Карлик, ниже Бу ростом, в шерсти, с носом вместо лица. Система, подруга, у тебя с определителем что-то случилось, и случилось капитально.

[СИСТЕМНАЯ ПОДСКАЗКА: *пожимаю плечами*]

— Бу, — сказал я. — Как думаешь, дети эльфов выглядят также?

— Понятия не имею, — честно ответил камень.

— Я вообще-то здесь стою! — возмутилась Наира. — И нет, не так!

Я видел, как Лось подошел ближе, опустил голову и понюхал комок от ушей до хвостика. Потом он изрек басом.

— Я таких не видал. Отродясь не видал.

Малыш тем временем сел в сугробе, поднял лапку, повертел ею перед носом, хмыкнул и вдруг затараторил. «Друг зверей» перевел мне все разом, детской скороговоркой.

— Ой! Ручка не болит! Слышь, ты, высокий и без шерсти! Это ты занозу вытащил? А то там бо-бо было! Сильно бо-бо! А теперь не бо-бо!

— Вытащил, — сказал я. — Лежи смирно и не дергайся.

Наира тянула меня за рукав и шипела, что она тоже хочет понимать, и мне пришлось переводить ей в двух словах. Она ахнула, прикрыла рот ладонью и поглядела на малыша уже совсем другими глазами.

Я посмотрел на малыша. На кучу шерсти. Снова на малыша.

— Выходит, что это и есть наш Черт Рогатый?

— Утверждение, — сказал Бу, переступая с лапы на лапу.

Малыш тем временем продолжал болтать, и болтал он уже про другое. Про то, что дома у него было хорошо, тепло и камешки вкусные. Про то, что пришли плохие дядьки с палками и ткнули его палкой в ручку, и было очень бо-бо и очень страшно. Про то, что, когда ему очень страшно, он делается большой-пребольшой, как Мохнатый, и ничего не соображает совсем. Про то, что ручка болела сильно-сильно, и он прыгал и прыгал, а домой не попадал, и застрял, и от бо-бо он злился, а когда злился, прыгал еще дальше.

Я слушал и чувствовал, как у меня холодеет спина.

Плохие дядьки с палками. Наконечник копья в лапе. Защитный режим, гигантская туша, потерянный разум. Прыжки сквозь миры. Все сходилось, и чем дальше сходилось, тем тошнее становилось. Конвой, ушедший в никуда. Рейнджеры Даздраила. Берлога Миши. Олежа у пещеры. Все это сделал раненый ребенок, который скулил от боли и не мог найти дорогу домой, не соображая толком, что творит.

Ничто так не бьет по самолюбию, как выяснить после победы, что воевал с детсадовцем.

А что будет, когда он вырастет?

Малыш тем временем вскочил. Боль прошла, энергия, видимо, вернулась сразу и с процентами.

— Ой! — сказал он. — А что это у вас тут за колючки? Ой! А почему снег синий? А вы кто такие⁈

И, не дожидаясь ответов, поскакал через прогалину прямиком к Волку Мрака. Я ахнуть не успел.

Вот тут я увидел картину, которую, подозреваю, буду рассказывать еще лет тридцать, если проживу. Волк Мрака увидел приближающийся комок, и глаза его сразу стали размером с блюдца. Хвост нырнул под живот так быстро, что аж хлопнул, и реликт с придушенным писком отпрыгнул назад метров на пять, сшиб на ходу куст, взлетел на сугроб и замер там.

— А чего вы пятитесь⁈ — зашипел на них росомаха из-под корней, куда он сам на всякий случай уже наполовину залез. — Держите строй! Я сказал, держите строй!

— Ой! — обрадовался малыш и поскакал следом. — Черненький! А ну стой!

— Стой ты! — рявкнул я и бросился перехватывать, потому что еще один такой прыжок, и у нас инфаркт случится у половины схода.

Малыш услышал меня, развернулся на месте, увидел Мишу и замер. Глаза его стали еще больше, что казалось невозможным.

— О-о-о! — протянул он с восторгом. — Мохнатый! Ты большой! Как я, когда у меня ручка болела! Давай дружить!

И чубрик этот разогнался и полетел к медведю с обнимашками, радостно попискивая.

У полутонного шатуна случился тотальный сбой всех систем разом. Шерсть встала дыбом, как у кота, к которому подсунули пылесос. Миша встал на задние лапы, вжался спиной в вековую ель, раздулся, выпучил глаза и заорал на всю тайгу.

— ЕГОР! УБЕРИ ЭТО! УБЕРИ ЭТО ОТ МЕНЯ, ЕГЕРЮШКА! Он же меня сейчас сожрет! Он же притворяется! ЕГОР, СПАСАЙ!

— А чего он орет? — обиделся малыш, притормозив. — Я ж дружить хочу!

— СПАСАЙ, ГОВОРЮ! — надрывался медведь, и ель за его спиной ходила ходуном. Казалось, еще секунду, и Миша на эту самую ель ломанется во всю свою прыть.

Василиск вжал гребень и начал зарываться под снег с такой скоростью, что над сугробом вскоре торчал один хвост. Прыгуны скакали на ветках и орали дурниной. Бу стоял посреди этого бедлама и выдал нейтральным тоном, почесывая «подбородок» передней лапой, словно размышляя.

— Уровень угрозы: гипотетический. Уровень паники биологических форм: максимальный, — он замолчал на несколько секунд, а затем добавил: — Восторг!

Наира закрыла лицо ладонями. По плечам ее я понял, что она до сих пор не решила, смеяться ей или плакать.

Я подбежал, нагнулся и сгреб инопланетного карапуза за шкирку как котенка, затем поднял на вытянутой руке подальше от медведя, у которого уже начался нервный тик.

Эффект был мгновенный. Малыш повис, обмяк, зевнул во весь рот, показав острые, но пока еще неопасные зубки, ткнулся носом мне в руку, сопнул и заснул. Секунды три на всю процедуру, я специально проследил. Затем я его взял на руки как младенца.

И вот стою я посреди прогалины, и вечерний мороз потихоньку забирается мне за шиворот. Леший умер, и лес отныне на мне, пускай он и брал клятву с реликтов, да только сам же и сказал, что веры им нет.

На руках висит инопланетное дитя с силой баллистической ракеты, которое нельзя показывать Канцелярии. Вокруг сидят зашуганные реликты и смотрят то на меня, то на У-ука.

До бункера отсюда час пути пешим ходом. Надо собираться домой, надо думать, куда теперь девать это чудо и что сказать зверям. Но я еще постоял минуту, глядя на пустое место, где недавно был леший, и на кучу шерсти, из которой вылезло это диво.

Жизнь, как я заметил, не спрашивает, готов ли ты к очередному сюрпризу, а просто ставит перед фактом.

Ну вот и завели животинку. Кот-симбионт есть. Говорящий камень из параллельной вселенной есть. Теперь еще и космический карапуз.

И как мне со всем этим зоопарком заниматься своей работой?..

А главное — куда его деть так, чтобы при следующем визите не возникло вопросов у Ольги?.

До бункера мы добрались уже в полной темноте. Час пути по морозному лесу со спящим на руках чудом. У-ук, как я решил его временно назвать, не проснулся ни разу. Он сопел мне в куртку, подрагивал ушами и бормотал во сне что-то свое.

Миша с нами не пошел. Медведь попрощался еще на прогалине, сказал, что ему надо срочно проверить берлогу, и был таков. Я его не винил. Миша за этот день перевидал столько, что хватило бы на три медвежьих жизни.

Наира пошла с нами. Она заявила, что бросить меня наедине с «этим» она не может, потому что я с «этим» явно не справлюсь, и вообще у нее теперь вопросов больше, чем ответов. Я видел, как она поглядывает на сверток у меня на руках, и глаза у нее при этом лучились от умиления, хотя лицо она старалась держать строгое.

Поэтому она и ехала рядом со мной на гравиборде со скоростью пешего шага, ведь втроем нам уже точно никак бы не удалось на нем доехать. Навернулись бы где-нибудь по пути, не дай бог мелкого бы разъярили, и тогда… что тогда, даже думать не хотелось.

В бункере я первым делом затопил печку, потом положил У-ука на стол и раскрыл аптечку. Тут малыш и проснулся. Уши встали торчком, глаза открылись оба сразу, и он уставился на потолок.

— Ой, — сказал он. — А где это я?

— У меня дома, — сказал я. — Лежи и не дергайся. Сейчас будем твою ручку лечить по-настоящему.

Занозу-то я вытащил, но рана осталась, и на вид была крайне плохая. Я срезал ножницами шерсть вокруг нее, и малыш смотрел на это дело с неподдельным интересом. Под шерстью обнаружилось нагноение вокруг дырки от копья. Хорошо хоть кость цела.

— Сейчас будет щипать, — предупредил я.

— А что такое щипать?

Я чуть не хмыкнул.

— Сейчас узнаешь.

Перекись зашипела на ране белой пеной, и У-ук взвизгнул и дернулся, но тут в дело вступила Наира. Она села рядом со столом, подалась вперед и начала его отвлекать. Показывала пальцем на свои уши, на лампу, на кастрюлю на печке. И малыш, который, как я заметил, думать про две вещи одновременно не умел, забыл про лапку и уставился на нее.

— А почему у тебя уши длинные? — спросил он.

— Переведи, — сказала мне Наира.

— Спрашивает, почему у тебя уши длинные.

— Скажи, что у меня красивые уши, и все.

— У нее красивые уши, — перевел я. — Лучшие уши в этом лесу.

— Почти как у меня! — обрадовался У-ук и тут же сморщился, потому что я как раз промывал рану. — Ой! Щиплет! Ты сказал, будет щипать, и оно щиплет! Ты честный!

Я промыл, обработал края и заложил мазь с антибиотиком. Сверху бинт восьмеркой, как учил еще дед Тимофей, и малыш терпел, потому что Наира в это время показывала ему, как она умеет шевелить ушами. По очереди. У-ук был поражен до глубины души.

— А я так не умею! — сказал он с завистью. — У меня только сразу оба!

— Ну вот и все, — сказал я, закрепив конец бинта. — Теперь точно болеть не будет и и скоро заживет.

А если я еще потом «Исцеление» использую, так и вообще все пройдет…

Малыш сел, поднял забинтованную лапку и стал ее разглядывать, вертя и так и сяк. Потом понюхал. Тронул языком, сморщился и сунул мне под нос.

— Не болит, — доложил он. — Совсем не болит! А что это белое? А зачем белое? А как я здесь оказался? А кто ты такой? А где мама с папой? Я кушать хочу!

Вопросы посыпались из него ворохом, и я не сразу понял, на какой отвечать первым. На вопрос про маму с папой отвечать вообще не хотелось, потому что ответа у меня не было.

— Ты недавно Олежкой пообедал, — буркнул я себе под нос, вставая и двигаясь к холодильнику. Ну как недавно. Дня четыре назад.

Я достал палку колбасы и кинул ему. Малыш поймал обеими лапами, повертел, обнюхал и поднял на меня глаза.

— А что это такое? А как его есть? А это съедобное? Я такого не ел.

— Колбаса, — сказал я. — Ее есть можно. Кусай.

Он куснул. Глаза его сделались круглые, уши встали дыбом, и следующие полминуты я наблюдал, как палка колбасы исчезает со скоростью, которой позавидовал бы и Миша. Он ел ее вместе с оболочкой и, кажется, вместе с веревочкой. Зрелище было впечатляющее и слегка тревожное.

А я стоял, смотрел на него, и меня вдруг накрыло. Вот сидит себе мохнатый зверек и засыпает тебя вопросами, и весь мир для него новый и интересный. Игорек в его возрасте был точно такой же. Возраст почемучки, называется. Только Игорек спрашивал, почему небо синее и куда девается вода из ванны, а этот спрашивает, почему снег синий и как он попал в этот мир. Я тогда молодой был и отвечал Игорьку как попало, лишь бы отстал. Мне казалось, что отвечу потом, а потом малой вырос и как-то уже не до того было.

Я скосил глаза и увидел, что Наира сидит и умиляется. Она смотрела, как У-ук доедает колбасу, и уши у нее были розовые, а на губах гуляла улыбка, которую она даже не пыталась прятать. Поймала мой взгляд, смутилась и сделала строгое лицо, но было поздно. Я все видел.

— Так, Наира, — сказал я. — Он у тебя пока поживет.

Лицо у нее сделалось кислее некуда.

— У МЕНЯ⁈ Да я ж его даже не понимаю!

— Ничего страшного, — сказал я. — С детьми маленькими тоже коммуникацию налаживать приходится посредством жестов и эмпатии. Так что приловчишься.

— Да у меня даже детей не было! Я ж ничего об этом не знаю!

— Пеленки ему точно менять не надо. А ко мне если проверка нагрянет, то шороху будет столько, что уеду на нары первым рейсом. А у тебя, я так заметил, только гости из резервации бывают, а проверок нет.

Она что-то пробурчала себе под нос на своем, и по интонации я понял, что это было что-то очень выразительное.

— Что-что? — спросил я.

— Ладно, — снова буркнула она, надув губы и щеки. — Но мы придумаем, куда его деть.

— Логично вернуть его домой, — сказал Бу.

Бу все это время стоял у печки, и я про него почти забыл. У-ук, между прочим, нет. Он то и дело косился на камень, словно пытался вспомнить где его видел.

— Логично, — согласился я. — Но ты знаешь, где его дом?

— Надо подумать, — ответил Бу.

— Ты пока еще не решил, что с Разломом делать. И тебе явно не до малышни будет, — ответил я.

— Верно. Но я все равно подумаю, — настоял он.

— Вот и думай, — сказал я. — А пока он поживет у Наиры. Завтра отнесу.

— Почему завтра? — насторожилась Наира.

— Потому что сегодня уже ночь, а еще мне надо проследить, чтоб его рана начала стабилизироваться. Завтра утром гляну на состояние, и если все хорошо будет, то принесу, и дальше у тебя лечить будем.

И стоило нам отвлечься на секунду, как по бункеру пронесся ураган. Мимо нас на всех четырех лапах, махая крыльями и шипя, бежал-летел Ночес. Он взлетел по кухонному гарнитуру, пробежался по потолку, прыгнул в сторону и свалил кастрюлю, а за ним, радостно попискивая, несся У-ук.

— Ну погоди, пушистый! Я ж тебя есть не буду!

Кастрюля грохнулась об пол и покатилась, Ночес взлетел на шкаф и оттуда выдал свое мнение обо всем происходящем. У-ук скакал под шкафом и звал пушистого спуститься и поиграть.

Я одним ловким движением перехватил мелкого разбойника за шкирку.

— ШШШшшшшшш! — выдал Ночес, стоя в метре и махая на него лапой.

— Кота не обижать, — сказал я У-уку и щелкнул его по носу, легонько, одним пальцем. — Понял?

— Понял, — сказал У-ук и потер нос лапкой. — А почему нельзя? Он же интересный! Он летает!

С силовым воспитанием тут надо быть очень осторожным. Один резкий окрик, и дитя испугается, а испугавшееся оно у нас превращается в разъяренную тварь, которая разнесет мне весь дом, а заодно и половину леса.

— Нельзя, и все, — сказал я. — Кот старше тебя. Со старшими надо дружить.

— А он со мной дружить не хочет, — обиделся У-ук.

— Не хочет, потому что ты за ним гоняешься. Ты бы хотел дружить с тем, кто за тобой гоняется?

Малыш задумался. У него это было видно очень хорошо, потому что уши при мыслительном процессе медленно клонились вперед, а потом так же медленно поднимались обратно.

— Не хотел бы, — признал он. — Когда за мной гонялись, мне было бо-бо и страшно.

— Вот и коту страшно.

— Ой, — сказал У-ук и посмотрел на шкаф уже совсем другими глазами. — Пушистый, прости! Я больше не буду!

Ночес шипел со шкафа еще минуты две для порядка. Потом слез, обошел малыша по широкой дуге и ушел ко мне на кровать, где свернулся с таким видом, будто весь этот цирк его не касается. Ревнует, зараза. У него тут была монополия на мое внимание, а теперь вон что завелось.

Остаток дня я только и делал, что следил за мелким. Наире я его понесу завтра, это решено, а сегодня он мой. И вот хожу я за ним по бункеру и воспитываю.

Это нельзя. То нельзя. Куда ты полез? Слезь с потолка, как ты туда вообще забрался? От Бу отойди. Не грызи ножку от стула, она тебе зачем? Что ты делаешь? Не смей мочиться в раковину! Иди на улицу, там снег!

На улицу он выходить отказался наотрез заявив, что там темно и холодно, и вообще он на этот снег уже насмотрелся. Пришлось ставить ему корыто с песком, как котенку, и объяснять на пальцах, что и куда. Он понял с третьего раза. Для инопланетного дитяти, по моему разумению, вполне сойдет.

Бу досталось больше всех. У-ук выяснил, что камень теплый, и принялся использовать его в качестве грелки. Прыгал на него сверху и свешивался, болтая лапами. Бу терпел и докладывал мне о происходящем ровным голосом.

— Он снова на мне и грызет мой верхний выступ. Восторг отсутствует.

— Слезь с Бу, — сказал я.

— А он теплый!

— Печка тоже теплая. Грейся у печки.

— У печки горячо. А у него в самый раз.

Наира ушла, когда стемнело окончательно. Напоследок она долго стояла над У-уком, который уже начинал клевать носом, потрепала его между ушей и сказала мне тихо, чтобы он не слышал.

— Ты завтра принесешь его утром. Но… — она помялась, — чем его кормить-то?

— Дай кашу, а там посмотрим. Кажется, он жрать будет все, что ему только не дай.

Помолчали.

— Хорошо, что все вышло так и обошлись малой кровью. А ведь могло быть хуже. Гораздо хуже.

— Могло, — согласился я. — Спасибо, что согласилась помочь.

Она фыркнула.

— А ты мне оставил выбор? Ворвался ко мне, куртку напялил, винтовку сунул и «Наира, идем».

Я тихонько хохотнул, провожая ее до двери, где постоял, глядя, как огонек ее фонаря двигается между елей, и вернулся в бункер. День был закончен. Ноги гудели, плечи ныли, и даже мысли ворочались нехотя.

Усевшись у камина, я вытянул ноги и занял полулежачее положение. У-ук сел рядом и смотрел на пламя, открыв рот, а отсветы играли в его глазах. Потом он забрался ко мне на колени, а оттуда переполз на грудь, покрутился, устраиваясь, и улегся клубочком.

— Ты хороший, — пробормотал он, прикрывая глаза. — У тебя тепло. Почти как дома.

— Спи, — сказал я.

— А ты завтра отнесешь меня к длинноухой?

— Отнесу.

— У нее красивые уши, — сказал У-ук, широко зевая. — Почти как у меня. — И заснул.

Я сидел в кресле, слушал, как трещит камин, и чувствовал, как на груди греется маленькое теплое чудо, которое еще вчера было самым страшным, что случалось с этим лесом за черт знает сколько лет. Лешрак бы посмеялся.

Глаза слипались. Ночес тихонько спрыгнул с кровати, подошел, обнюхал У-ука с ног до головы, фыркнул и улегся у меня в ногах.

Так мы и заснули. Я в кресле, У-ук на мне, Ночес в ногах, а Бу стоя у печки и охранял наш сон.

И впервые за всю неделю я спал.

— А почему я тебя помню? — раздался детский голос.

— Потому что ты был на моей планете, — ответил второй.

— А что я там делал?

— Очень… много всего. Восторг отсутствовал.

— Что такое восторг?

Я открыл глаза и тут же ощутил ломоту в затекшей шее, которая прострелила так, что аж в глазах потемнело. Положив руку под затылок, я принялся разминать мышцы, покачивая головой то влево, то вправо. Под пальцами неприятно хрустело.

Все же плохая была идея — засыпать тут. Надо было найти остатки сил и перейти в спальню. Сейчас бы не ощущал себя древним стариком.

Ха! Древний старик, Егор Дмитропалыч. Так ты и есть! Даром что тело молодое.

Я разлепил глаза окончательно и оценил обстановку. Камин прогорел до серой золы, но в бункере все равно было достаточно тепло благодаря радиаторам. Ночес с моих ног уже эвакуировался и находился на холодильнике, откуда виднелся только нервно подергивающийся хвост. А на полу посреди комнаты друг напротив друга расположились мои постояльцы. Ушастое чудо сидело перед Бу и таращилось на него снизу вверх, а камень стоял неподвижно, всем своим видом демонстрируя вселенское терпение.

— О, бесшерстный! Ты проснулся!

— Егор, у меня нет головы в твоем понимании, но я однозначно испытываю мигрень, — тут же подал голос Бу. — Как его замолчать?

— А у вас что, — прохрипел я и прокашлялся, — все младенцы сразу умными рождаются и не задают тонну вопросов?

— Да.

Ладно, не такого ответа я ожидал. Проверить это утверждение я не мог, но Бу всегда говорил то, что и имел в виду, и порой мне казалось, что функция вранья в нем попросту не предусмотрена.

Я доковылял до кухни, глотнул воды из чайника и почувствовал себя на четверть живее. Спина ныла, мышцы кистей, предплечий, да и всего тела сегодня явно расплачивались за вчерашнюю «Силу Зверя». Вот тебе и последствия, Егор. А надо было спросить у системы, какие у нее эти самые… как их… дебаффы, вот!

Ладно, быть крепким задним умом очень здорово и полезно, но надо бы делами насущными заняться.

— Так, мелкий, а ну ходь сюда, — подозвал я У-ука.

— Кто, я? Я не мелкий! Я вона какой большой бываю!

Он поднял лапы вверх и принялся издавать по-детски рычащие звуки, пародируя свою вторую ипостась. Уши при этом воинственно торчали, хвостик-сосиска ходил из стороны в сторону, и страшно было ровно настолько, насколько бывает страшно от котенка, объявившего себя тигром.

— Так, второй вопрос. А как вы вообще друг друга понимаете?

— Речь его народа довольно примитивна и очень быстро поддается изучению, — отозвался Бу, — так что, послушав его менее суток, я практически полностью понимаю весь набор слов. К отсутствию восторга, говорит он много. Материала хватает.

— А ты его откуда понимаешь? — обратился я к все еще вышагивающему У-уку.

— А? Ты мне? — он остановился и развернулся в мою сторону, после чего приложил указательный палец к подбородку, задрав голову вверх. — Не знаю. А почему я не должен его понимать?

— А почему должен? — ответил я, разведя руками. — Вы ж с разных миров.

— М-м-м… — протянул мелкий задумчиво. — Не знаю. Просто понимаю, и все.

— Он провел на нашей планете достаточно много времени, — ответил Бу. — Смею предположить, что тоже неосознанно выучил.

— Достаточно много это сколько?

— Много, — ответил Бу.

— Очень конкретный ответ, — сказал я, закатив глаза.

— Никто не знает, но слухи о нем были еще в те времена, когда я был вот таким, — он поднял переднюю лапу и показал примерно сантиметров десять от пола.

— И сколько с тех времен прошло лет? — озадачился я, представляя, как много должно понадобиться времени, чтобы Бу из куска щебенки вырос в неподъемный валун на лапках.

Бу качнул корпусом.

— Я уже говорил, что наши познания о времени и его отсчете различаются, так что сказать точно не могу. Самое подходящее слово «много».

Я вздохнул и сдался. Вот и пойми их. Один время не считает вовсе, второй, судя по всему, старше камня, а скачет по бункеру как первоклашка на перемене. Веселая у меня компания подбирается, ничего не скажешь.

— Так, иди сюда я сказал. Дай лапу гляну.

Ушастый тем временем уже нарезал круги по бункеру, заглядывая под каждый угол, суя нос за каждую дверцу, благо хоть грызь все подряд и ссать по углам перестал.

Со вчерашнего вечера он, судя по всему, отдохнул на славу, набрался сил и был готов познавать мир дальше со всей своей неуемной прытью. Даже интересно, как он теперь воспринимает все вокруг, когда изнутри его больше не грызет агония. Раньше-то он этот мир видел сквозь сплошную пелену боли, а теперь каждая кастрюля ему праздник.

У-ук подскакал и с готовностью протянул забинтованную лапу. Я глянул на бинт и остался доволен. Восьмерка сидела как положено, край не тронут, ни следа зубов. Я ведь вчера сказал ему бинт не грызть, и мелкий сдержался. Не может не радовать.

— Терпи, сейчас глядеть будем, — предупредил я и стал разматывать.

Бинт сходил виток за витком, и малой следил за процессом с таким вниманием, будто я фокус показывал. Последний слой чуть присох, я отмочил его теплой водой и отлепил. Рана открылась, и я склонился к ней поближе, поворачивая лапку к свету.

А ведь получше. Заметно получше. Опухоль спала на добрую треть, краснота по краям побледнела, из багровой сделалась розовой, и сочилось из раны уже чисто сукровицей, а не тем вчерашним ужасом.

— Ну, дела твои идут на поправку, — сообщил я, доставая перекись. — Сейчас пощиплет, ты уже в курсе.

— Я потерплю! — гордо заявил У-ук и на всякий случай зажмурился заранее, прижав уши.

Перекись зашипела, малой пискнул, дернулся, но лапу не отнял. Я промыл, просушил краем бинта, заложил свежую мазь и замотал новой восьмеркой. Мелкий терпел и только сопел на весь бункер, а когда я закрепил кончик, тут же сунул лапу себе под нос и обнюхал со всех сторон.

— Белое! Опять белое! Новое белое!

— Новое, — подтвердил я. — И его тоже не грызть. А теперь собираемся. Пойдем к длинноухой.

— К длинноухой! — возликовал У-ук и в один прыжок оказался у меня на плече. — А у нее дома есть та штука, что ты вчера мне давал?

— Колбаса? — уточнил я.

— Колбаса!

— У нее дома есть каша, — сказал я, снимая его с плеча. — И травки всякие, корешки, грибочки. Не пропадешь.

Вообще, учитывая кулинарные таланты Наиры, то малой точно там не будет с голоду пухнуть, это уж однозначно. Я как вспоминаю ее пирожки с капустой или ужин, который она готовила у меня в бункере, так слюни сами во рту собираться начинают.

Завтракать я не стал, только чаю хлебнул на дорожку. Оделся, закинул автомат за спину, сгреб мелкого на руки, и мы вышли в утро.

Лес встретил нас тишиной. Причем такой, какой я, пожалуй, за все время здесь не слыхал. Морозец стоял легкий, небо сияет. Я нарочно взял маршрут в обход Разлома — глянуть, как он там, и не пожалел. Черный туман в расщелине лежал смирно, низко, едва курился над краем. Турели на вышках дремали, поводя стволами по дежурному кругу.

Я шел, хрустел снегом, и думал вот о чем. О вчерашнем теперь можно догадаться, только если добрести до Каменных Падей. Там останки Олежки у пещеры, там ворох веток с увядшим мухомором и земля разворочена лозами на две сажени вглубь. Вот и вся память о побоище.

Лес не знает, что такое траур. Он хоронит своих молча, укрывает белым по зиме, зеленью летом, и живет дальше. Просто так он устроен, и Лешрак это устройство знал лучше нас всех, потому и ушел, отдав себя до последней капли, не жалея.

А у меня в нагрудном кармане лежала веточка, которую я подобрал от него, уходя домой, и я нет-нет да и трогал ее через ткань перчаткой.

У-ук первую половину дороги вертел головой во все стороны и сыпал вопросами. Почему деревья колючие. Почему у меня пар изо рта. Куда идет вон та цепочка следов, и кто ее хозяин. Про следы я ему отвечал охотно и подробно — заяц петлял от лисы, вот скидка, вот сметка, тут ушел, молодец косой. Малой слушал, распахнув глаза, и на третьем объяснении вдруг заявил, что я самый умный из всех бесшерстных, которых он видел. Я хмыкнул и уточнил, сколько бесшерстных он видел вообще. Он честно посчитал на пальцах и сказал, что двоих, меня и длинноухую.

Я не сдерживаясь, расхохотался.

Ну спасибо и на том. В таком рейтинге первое место я, пожалуй, удержу.

Вторую половину пути он продремал у меня за пазухой, пригревшись, и я шел, стараясь ступать ровнее, чтоб не тряхнуть.

Бункер Наиры показался из-за елей. Над трубой вентиляции курился парок. Я поднялся по ступеням и постучал костяшками по железу.

За дверью протопали шаги, лязгнул засов, и створка отворилась. Наира стояла на пороге в домашней неизменной черной майке и штанах, с волосами, собранными в небрежный узел, и из помещения пахло травяным отваром.

— Явились, — сказала она, выискивая глазами сверток у меня на руках. — Заходите, а то застудите мне мелкого.

— И тебе доброго утречка, хозяюшка, — хмыкнул я, перешагивая порог.

В тепле У-ук немедленно проснулся, высунул нос из-за пазухи, повел им, оценил незнакомые запахи, и завозился так, что удержать его стало делом безнадежным. Я наклонился и выпустил засранца на пол.

Все. Только его и видели.

Мелкий сорвался с места и понесся по чужому бункеру. Сунул нос под деревянную лавку. Обнюхал корзину с клубками. Встал столбиком перед стеллажом, где рядами висели новые пучки сушеных трав, и уши его заходили как локаторы. Чихнул от какой-то травки, сел от неожиданности на хвост, тут же вскочил и помчался дальше, к печке, к колбам, к сапогам в углу.

— Ой! А это что? А это трогать можно? А почему тут все пахнет? У тебя дом пахнет, а у него дом не пахнет!

— Что он говорит? — спросила Наира, следя за этим вихрем со смесью ужаса и умиления на лице.

— Говорит, что тут ему нравится больше, — перевел я, стягивая шапку.

— Врешь, — хмыкнула она.

— Ни капли.

Мы стояли рядом и смотрели, как мелкое иномирское существо, перенесшее целый конвой с караваном и отряд рейнджеров черт знает куда, суетится, все изучает и ведет себя как настоящий ребенок, потому что таковым он, как оказалось, и являлся.

— И что нам с ним делать? — спросила эльфийка.

— Не имею ни малейшего понятия. Но надо узнать, как вернуть назад караван и рейнджеров, если они еще живы.

Наира едва заметно дернула бровями.

— Хотелось бы верить, что так.

Постояли молча.

— Так, хватит носиться, — Наира решительно хлопнула в ладоши. — Раз уж ты теперь мой постоялец, будем тебя кормить. Егор, сажай его за стол.

Сажать никого не пришлось. Слово «кормить» У-ук, похоже, выучил еще вчера, потому что его беготня прекратилась, и через секунду мелкий уже сидел на табурете, сложив лапки на столе. Не хватало только дать вилку с ножом в каждую руку, и чтоб тарабанил по столу с требованием обеда, как в мультиках. Уши торчали, нос ходил ходуном, глаза следили за каждым движением хозяйки.

Наира сняла с плиты кастрюльку, наложила в глиняную миску каши, полила сверху немного масла и поставила перед гостем.

— Кушай, маленький.

У-ук сунул нос в миску. Понюхал. Отодвинулся. Снова понюхал, зачерпнул лапкой, лизнул и сморщился всей мордочкой так, будто ему лимона предложили.

— Это не колбаса, — вынес он приговор. — Я хочу колбасу. Колбаса вкусная, а это… никакое. Почему нельзя колбасу?

— Что он сказал? — спросила Наира.

— Сказал, что каша пресная, и потребовал колбасу, — честно перевел я.

— Ах вот оно как, — эльфийка сощурилась, и в глазах ее зажегся огонек. Огонек военной хитрости. — Колбасу ему. Ну-ка, дай сюда миску.

Она забрала кашу, повернулась к нам спиной и заработала у разделочной доски. Нож простучал дробью, и я разглядел, как она строгает колбасу кусочками мельче ногтя, а потом старательно вмешивает их в кашу, ложку за ложкой, да еще и приминает сверху, чтоб не видно было. Обернулась она с самым невинным лицом, на какое способна девяностолетняя эльфийская дева.

— Специальная каша, — объявила она, ставя миску на стол. — Охотничья. Такую только самым смелым дают.

Я перевел слово в слово. У-ук недоверчиво сунул нос, и тут ноздри его дрогнули. Он зачерпнул, попробовал, замер, и уши его медленно поднялись торчком.

— Тут колбаса! — восторженно объявил он. — Она прячется! Я ее нашел!

И пошло дело. Малой уплетал так, что за ушами трещало в прямом смысле. Он вылавливал кусочки колбасы, а с ними, сам того не замечая, наворачивал и кашу. Наира стояла, победоносно сложив руки на груди.

— Учись, дозорный, — шепнула она мне.

— Это называется обманом, но в нашей ситуации хитростью, — шепнул я в ответ. — Но работает, признаю. А говоришь, что матерью никогда не была. Вон, гляди, как сразу сообразила

Пока мелкий был занят миской и никуда не скакал, я решил, что лучшего момента для разговора не будет. Сел напротив, положил локти на стол.

— У-ук, а расскажи-ка мне вот что. Как ты прыгаешь? Ну вот это твое, когда ты был большой и исчезал в одном месте, а появлялся в другом. Как оно у тебя выходит?

Малой прожевал, облизал лапку и пожал плечами. Жест этот он, подозреваю, перенял у меня еще вчера.

— Как-как. Прыгаю и все. Это все наши умеют. Мама умеет, папа умеет, и я умею. Только я плохо умею, — он вдруг посерьезнел, и уши его приопустились. — Этому учиться надо долго-долго. Мама с папой учат, показывают, куда можно прыгать, а куда нельзя, и как далеко, и как назад вернуться. Все от старших к младшим передается. А я еще не выучился. Меня только начали учить. Поэтому я прыгал куда попало и назад дорогу не нашел.

Я тяжело вздохнул.

Вот оно как, значит. Сила есть, а управлять ею дитя не умеет, и научить некому. Все их умение живет в семье, от родителей к детям, как у нас ремесло в старых родах. И выходит, что вернуть его домой сможет только тот, кто сам знает дорогу. А дорогу знают мама с папой, которые неизвестно где в другом мире, и поди знай, ищут ли они его, и живы ли вообще. Задачка. Такая задачка, что об нее и Бу свои каменные зубы обломает, если они у него есть.

— А планета твоя как называется? — спросил я без особой надежды. — Дом твой. Есть у него имя?

У-ук наморщил лоб, и уши его начали свой мыслительный маршрут, медленно вперед и назад.

— Не зна-а-аю, — протянул он наконец. — Дом это дом. Я не задумывался. А зачем дому название? Он же дом.

Логика была железная, и крыть мне ее было нечем. Игорек в свои четыре тоже искренне не понимал, зачем нашей деревне название, если она и так наша.

— Ладно, — сказал я. — Разберемся.

— А у вас тут кто-нибудь еще живет? — малой уже забыл про предыдущую тему и вертел головой по сторонам. — Ну, в этом доме. Существа всякие. Мне играть хочется! У тебя дома был летающий пушистый, а у длинноухой кто? Мне бы кого-нибудь, кто бегает! Или прыгает! Или хотя бы ползает, я и с ползающим могу!

— Спрашивает, есть ли у тебя живность, играть хочет, — перевел я Наире.

— Живности нет, — развела она руками. — Разве что мыши в дальнем отсеке, но я тебе их не отдам, они у меня травку сторожат… в смысле едят, но пусть уж.

И вот на этих ее словах в дверь бункера постучали.

Три удара. Крепких, уверенных, костяшками по железу. Так стучит человек, который знает, что ему откроют.

Мы с Наирой переглянулись, и я увидел, как ее глаза делаются круглыми, как два блюдца. Подозреваю, мои в тот момент выглядели ровно так же. Гостей она не ждала, это было понятно по ее лицу. А у меня в голове со скоростью того самого гравиборда пронеслось все разом. Проверка. Канцелярия. Ольга. Отчет, который я так и не написал. И посреди чужого бункера сидит иномирное существо, на котором висит пропавший конвой, отряд рейнджеров и такая государственная тайна, что нас всех троих закопают в разных концах империи, и таблички не поставят.

А У-ук поглядел на наши вытянутые физиономии, на округлившиеся глаза, на застывшие спины, и его разобрало.

Он захохотал. В голос, звонко, по-детски, раскачиваясь на табурете и тыча в нас лапкой.

— Ой, какие вы! Какие у вас лица! Вы как будто…

Договорить он не успел, потому что мы с Наирой метнулись к нему одновременно, с двух сторон, и на мордочке его сомкнулись сразу две ладони, моя и эльфийская.

В наступившей тишине стук повторился.

Стук в дверь бывает разный, уж поверьте старику, который прожил немало лет. Три тяжелых и ровных удара. Так стучит человек, который никуда не торопится и точно знает, что ему откроют.

Мы с Наирой рванулись через стол одновременно, и ладони наши сошлись на мордочке У-ука с двух сторон, запечатав хохот прямо в глотке. Под пальцами у меня дрожал влажный нос и колотилось что-то мелкое, частое то ли пульс, то ли смех, который мы сдерживали.

— Ждешь кого? — спросил я одними губами.

Наира мотнула головой, и волосы ее рассыпались по плечам. Глаза у эльфийки были в пол-лица.

— Никого, — выдохнула она беззвучно.

Вот это и было хуже всего. Я в уме перебрал всех, кто мог стоять сейчас за дверью и список вышел короткий. Канцелярия сюда соваться точно не стала бы, потому что на земли СЭР они формально без разрешения не ходят. Случайному путнику тут взяться неоткуда, до ближайшего жилья день пути. Вот и получалось так, что гость за порогом был неизвестным, а незваный и неведомый гость в двух шагах от Разлома это, как у нас любили говорить, хуже татарина.

И ведь как складно легло, любо-дорого. Пропал караван, пропали рейнджеры, по всей округе их ищут, а виновник всей этой пропажи сидит аккурат сейчас на кухонном табурете с кашей на усах. Пускай его внешний вид сейчас и отличается от того, что было сутки назад, и узнать монстра никто не сможет, вот только «что это у вас тут за неведомый зверь?» Так и слышу этот вопрос.

Стук повторился, и теперь он был тяжелее прежнего.

Наира отняла ладонь от мордочки малыша, вцепилась мне в рукав и потянула прочь из кухни.

— Прячьтесь, — шепнула она. — Живо.

Я сгреб У-ука под брюхо и прижал к груди. Мелкий все понял без перевода, вцепился коготками в куртку и затих, только уши щекотали мне подбородок. Мы прошли темный коридор в четыре широких шага, Наира толкнула дальнюю дверь и впихнула меня внутрь. Пахнуло лавандой и чистым бельем. Спальня.

— Сидите тише воды, — прошипела она с порога. — Что бы ни услышали, наружу ни ногой.

— Понял.

Дверь притворилась, щелкнул замок, и полоска света на полу истаяла до нитки, а потом пропала вовсе.

Я опустился на ковер, привалился спиной к бетонной стене и усадил малыша себе на скрещенные ноги. Стена холодила лопатки даже через свитер, и холод этот был мне сейчас в самый раз — голову остужал.

— Слушай меня, — зашептал я в мохнатое ухо. — Там чужой. Пискнешь, он найдет нас. Понял?

Про плохих дядек я в этот раз смолчал, язык не повернулся сказать. У-ук окаменел у меня на коленях весь разом, от ушей до хвостика, и вцепился в мои штаны так, что коготки достали до кожи. Страх его я чувствовал ладонями, мелкую дрожь под шерстью, и от этой дрожи у меня самого что-то сжималось за грудиной.

Дитя ведь. Дитя, которое один раз уже узнало от двуногих, что бывает боль, и запомнило это накрепко. Детские травмы крепко сидят в нас и уходить не торопятся, я по себе знаю. Мне вон восьмой десяток шел в той жизни, а руки соседа дядьки Семена, которыми он топил щенят в бочке, я помнил прекрасно. Шесть лет мне было, когда я это увидел, а в течении жизни все равно этот отрывок в кошмарах приходил.

Сидели мы тихо. Я мелко дышал через нос. В комнатке становилось душно, темнота давила на глаза, и слух мой от этого обострился до звона. Я слышал, как У-ук сглатывает. Как где-то в стене тикает, остывая, труба отопления. Как за двумя дверями и коридором ходит по кухне Наира.

А потом лязгнул засов.

Петли входной створки скрипнули, по полу, под дверью, до самых моих лодыжек дополз сквозняк, и кожа пошла мурашками.

Голоса. Голос Наиры я узнал сразу, говорила она быстрее обычного, выше обычного, и по интонациям ее голос не нес никакой радости или доброжелательности. Второй голос вступил не сразу, выдержал паузу.

Бас. Низкий, густой, раскатистый, из тех, что не говорят, а гудят. Слов было не разобрать. Голос был незнакомый. Хотя откуда ему быть знакомым? Я общался только либо с гарнизонными, либо с канцелярскими. С эльфами не работал вовсе, кроме контрабандистов, и на том спасибо. Скорей всего кто-то с ее стороны.

Тяжелые ботинки ударили в линолеум раз, другой. Гость перешагнул порог. Створка захлопнулась за ним с гулким грохотом.

Я прижал У-ука покрепче, откинул затылок на холодный бетон и приготовился ждать. Ждать я умею, этому меня жизнь учила дольше всего остального. Зверя на лежке ждешь ночь. Браконьера на просеке ждешь сутки. Только там я ждал с ружьем в руках и знал, кого жду.

А тут сидел в чужой спальне, в темноте, с иномирным дитем на коленях, и не знал ни черта.

Гостя звали Иллиандр, и он служил в доме Даздраила распорядителем без малого сорок лет.

Он переступил порог бункера, аккуратно обмел валенки о железную решетку в тамбуре и лишь после этого выпрямился во весь рост. Ростом он вышел богатырским, макушкой едва не доставая до кабельного лотка под потолком. Поверх дорожного тулупа на нем сидел долгополый халат из плотной ткани с широкими рукавами, туго перехваченный на поясе матерчатым кушаком, и подол этого халата принес с улицы горсть снега, который тут же начал таять на линолеуме.

— Чего приперся? — спросила Наира вместо приветствия.

Она стояла посреди тамбура, загораживая проход в коридор, и руки держала свободно, вдоль тела. Иллиандр отметил и это.

— И тебе доброго дня, дитя, — прогудел он.

В доме на ветвях старого дуба этим голосом он объявлял гостей и распоряжался прислугой. И слушали его беспрекословно.

— Я не дитя. Я дозорная четвертого сектора, — отрезала эльфийка. — Говори, зачем пришел, и уходи.

— Как скажешь.

Иллиандр сложил руки в широких рукавах и обвел взглядом тамбур. Делал он это неспешно, между словами, будто просто разглядывал незнакомое жилище из вежливого любопытства.

— В лесу пропал отряд рейнджеров. Трое, при оружии, опытные. Вышли из Резервации и не вернулись. Вторая группа нашла место схватки и потеряла след. Не видала ли ты чего, дитя? Не слыхала?

— Не видала и не слыхала, — ответила Наира мгновенно.

— Совсем ничего? — спрашивал Иллиандр, продолжая проводить взглядом.

— Совсем.

Она ответила слишком быстро. Иллиандр про себя это отметил и виду не подал, продолжая осматриваться.

Вешалка у входа была первым, за что зацепился его взгляд. Чиненая, и чинил ее явно не эльф. Крепление посажено на четыре самореза вместо двух, шляпки утоплены, а по краю пущена стальная полоса, какие берут из имперского армейского комплекта. Работа была грубая, крепкая и совершенно чужая для эльфийского дома. Сама вешалка при этом висела чуть ниже прежнего места, а над ней, если приглядеться, темнели отверстия от прежних креплений.

Иллиандр перевел взгляд дальше, на стену возле дверного проема.

Стена была свежевыбелена. Побелка легла ровно, но под ней, если смотреть под углом к свету, читались круглые пятна шпаклевки. Он знал такие пятна. В доме господина был флигель, где сорок лет назад буянил один из младших родичей с револьвером, и стену там точно так же замазывали, а пятна все равно проступали к весне.

Стеллаж в коридоре стоял косо. Одна ножка была короче прочих и подперта сложенной вчетверо картонкой. Пучки трав на нем висели заново перевязанные, свежей бечевкой, и висели редко, с прогалинами, будто половину прежнего запаса кто-то смел одним движением. Под самым потолком на кабельном лотке остался скол.

Порядок в бункере был наведен образцовый. Именно это Иллиандра и занимало более всего. Он служил в доме, где порядок наводили сотни лет подряд, и научился отличать порядок обыденный от порядка, наведенного после большой беды.

— Хорошо у тебя, — заметил он. — Прибрано.

— Убираюсь, — сказала Наира. — И ты убирайся. Тебе-то что?

— Ничего, дитя. Ровным счетом ничего.

Он помолчал, а затем перешел ко второму делу, ради которого проделал полдня пути по морозу.

— Я не понимаю одного. Отчего ты противишься? Уговор меж вашими родами заключен, когда тебя еще на свете не было. Твой прадед дал слово, и слово это записано. Так живут наши семьи испокон веку, и ничего дурного в этом никто не находил.

— Уговор, — Наира усмехнулась, и усмешка вышла невеселая. — Я в гробу видала такие уговоры. Мы не в первобытнообщинном строе живем, чтобы меня отдавали, как телку со двора, не спросив. Кто-нибудь у меня спросил хоть раз? Хоть однажды за девяносто пять лет?

— Обычай никого не спрашивает. Ему просто следуют.

— А я дозорная, — она вздернула подбородок. — У меня обет, устав и служба. Пока я на посту, никакие родовые договоренности надо мной силы не имеют, и ты это знаешь не хуже меня, потому и приперся уговаривать. Замуж я не пойду. Разговор можешь не продолжать.

Иллиандр вздохнул и сменил тон. Голос его сделался мягче, теплее, и в нем зазвучало отеческое участие, которым он умел успокаивать разгневанных гостей в доме господина.

— Ты пойми меня правильно, — начал он. — Я гляжу вокруг и вижу бетон. Вижу бронированные окна и мороз за стеной. Вижу молодую деву, которая живет одна на краю света, у самой дыры, откуда лезет мерзость. Здесь сыро, здесь стреляют, здесь тебя однажды не станет, и никто того не заметит до самой пересменки. А там, дома, у тебя будет свой дом на ветвях, слуги, шелка, самоцветы, музыка по вечерам. Ты молода еще, до неприличия молода, вся жизнь впереди, а ты ее тратишь на что? На вот это?

Он повел рукой, обводя тамбур, побеленную стену, кривой стеллаж.

— Господин мой не зверь. Он терпелив, он благороден, он ждет тебя четвертый год. Иная на твоем месте благодарила бы небо.

— Иная пускай и благодарит, — ровно сказала Наира. — Дверь я показала, идти недалеко.

— Дитя…

— Я сказала, уходи, — она шагнула вперед. — А если сам не уберешься, я тебя выставлю силой. Права у меня на это есть, ты на охраняемой территории пограничного поста без пропуска.

Иллиандр посмотрел на нее сверху вниз и позволил себе тень улыбки.

— Ты не посмеешь.

Он не успел моргнуть.

Наира выхватила табельный пистолет из-за пояса одним движением и навела ему в грудь. Рука ее не дрожала, мгновенно сняв предохранитель.

— Уверен? Или хочешь проверить на что я способна? Ты сам сказал, четыре года прошло. Так что я успела очень сильно измениться.

Иллиандр стоял неподвижно. Он прожил на свете достаточно, чтобы отличать угрозу показную от угрозы настоящей, и то, что он видел сейчас в глазах девчонки напротив, к показному отношения не имело. Несколько долгих секунд они боролись взглядами посреди тамбура, и первым не отвел глаза никто.

Распорядитель медленно опустил руки по швам.

— Что ж, — сказал он наконец. — Я узнал все, что хотел.

Он повернулся к двери, взялся было за штурвал и остановился.

— И вот еще что, просто к слову. Я пришел сюда по своему почину. Господин не знает, что я здесь, и от меня не узнает. Я хотел решить дело миром, пока у господина не кончилось терпение окончательно. Ты же знаешь, что он не остановится.

— Мирного решения не будет, — сказала Наира ему в спину, продолжая держать оружие наготове. — Я сказала, что за него не пойду. Точка. Пускай ищет себе другую молодую, которая прыгнет в его постель, в шелка и золото. Мне они нахрен не сдались. А теперь уматывай.

Иллиандр наклонил голову, принимая ответ.

Он провернул штурвал, потянул тяжелую створку и вышел на мороз, не оглядываясь. За спиной у него лязгнул засов, и лязгнул он немедля, показав, что хозяйка бункера, дозорная четвертого сектора и суженая господина была крайне «рада» видеть старых знакомых.

Распорядитель спустился с крыльца, встал на протоптанную тропу и позволил себе постоять с полминуты, глядя на серую бетонную коробку, из трубы которой шел пар.

За все время службы при доме господина, ни одна дева не посмела сказать ему «нет». Кроме одной, что сбежала в ночь перед свадьбой, а теперь смотрела в глаза и держала палец на спуске.

А еще у нее в коридоре стояла кривая вешалка, чиненая имперским железом, и стена в свежей побелке хранила ряд пулевых отметин, о которых дозорная четвертого сектора не собиралась говорить.

Иллиандр запахнул тулуп поплотнее и пошел в сторону Резерваций. И всю обратную дорогу он думал.

Засов лязгнул, и Наира еще с полминуты стояла, вслушиваясь в скрип удаляющихся шагов по снегу. Шаги стихли за поворотом тропы, уводящей в лес, и только тогда пальцы ее разжались на штурвале.

Она прислонилась спиной к холодной створке, тяжело выдохнула и медленно осела на пол, съезжая лопатками по железу до самого линолеума. Пистолет она так и держала в руках, обеими ладонями. Колени сами подтянулись к груди, и Наира опустила голову между них, уткнувшись лбом в жесткую ткань штанов.

Ее мелко трясло.

Вот ведь как оно устроено. Там, в тамбуре, рука не дрогнула ни на волос, и голос не дрогнул, и глаз она не отвела. И готова она была нажать, вот что самое поганое, готова была по-настоящему, она это знала о себе точно. А легче от этой готовности не становилось ни на каплю.

Даздраил был ей противен. Всегда, сколько она себя помнила, с самого первого смотра, когда ее, тринадцатилетнюю, поставили перед ним в парадном платье, а он обошел ее кругом и кивнул, как кивают, принимая породистого жеребенка. Ей был противен его дом на ветвях, где даже слуги ходили с глазами в пол. Противны были Резервации с их вечным «так заведено», где каждый твой шаг расписан родом на триста лет вперед. И на всем белом свете нашлось одно-единственное место, куда можно было уйти от всего этого честно, по закону, не сбегая в никуда.

Вот это самое место. Бетонная коробка на краю мира, у дыры, из которой лезет мерзость.

Договор она тогда вычитала сама, от корки до корки. Резервации обязаны выставлять дозорных на имперскую границу, охотников на это дело мало, и всякий, кто подписывает контракт, на весь его срок выходит из-под родовой власти. Обет и устав выше семьи. Двадцать лет службы. Для человека вечность, а для эльфийки сущий пустяк, разминка перед жизнью. И ведь никто не отменял правило того, что после двадцати лет службы она может получить имперский вид на жительство, и можно перебраться на ту сторону, наняться в лесничество или в егерскую службу, и над ней все так же будет висеть устав, все тот же спасительный устав, до которого Даздраилу не дотянуться ни родовым словом, ни золотом.

А сбеги она тогда просто так, в ночь, в никуда, он бы искал. Он и так искал, и нашел, и прислал троих с сетями, как за зверем. Ей повезло тогда, крупно, просто повезло, что рейнджеры в ее пустом бункере напоролись на Бу. Каменный гость шуганул их так, что бравые ловчие сыпанули в лес. Она эту картину не видела, но по рассказам Бу это звучало крайне комично.

Везение, впрочем, штука разовая, и Наира это понимала.

А сегодняшний гость понимал побольше рейнджеров. Она видела, как он смотрел. Как его глаза прошлись по чиненой вешалке, по свежей побелке, по стеллажу с прогалинами в травах. Старый лис все срисовал и все унес с собой. И что-то ей подсказывало, что Даздраил не отстанет и тут. Что устав уставом, обет обетом, а есть на свете способы, для которых не нужны ни бумаги, ни венчание. Пропадет дозорная четвертого сектора в лесу, и что? Спишут на тварей. На Разлом. На несчастный случай при обходе. Резервация повздыхает и выставит замену.

И единственный, кто в этом случае не поверит ни в тварей, ни в случай, кто пойдет по следу, перевернет весь лес и докопается до правды, сидел сейчас в трех метрах от нее, за стенкой, в ее собственной спальне, в обнимку с иномирным зверенышем.

Уж он-то спохватится. Это она знала так же твердо, как-то, что снег белый. Он уже приходил за ней однажды, когда весь ее бункер разнесли в щепки, и пришел без раздумий, через границу, через все запреты, человек, который ворчит, как старый дед, хотя ему-то и было лет двадцать пять. Точно она не знала.

Наира не заметила, как по скулам побежало горячее. Слезы шли сами, и она не сразу поняла, что это они. А поняв, усмехнулась, шмыгнула носом и принялась вытирать щеки тыльной стороной ладони, в которой был зажат пистолет, отчего выходило неловко, вкривь, и от этой неловкости она усмехнулась еще раз. Хорошо хоть косметикой она тут не пользовалась, было бы сейчас на что посмотреть. Сидела бы под дверью зареванная панда с табельным оружием, краса и гордость пограничной службы.

И тут со стороны спальни, через две двери и коридор, раздался чих. Громкий-прегромкий и при этом до невозможности писклявый, будто кто-то наступил на резиновую игрушку.

Наира прыснула. А потом ее прорвало, и она рассмеялась в голос, запрокинув голову к железной двери, смеялась и не могла остановиться, и слезы на щеках досыхали уже совсем от другого.

А ведь чихни мелкий на пять минут раньше, подумала она, отсмеявшись и вытирая глаза. Вы только представьте. Стоял бы сейчас посреди тамбура Иллиандр и объясняй ему, отчего у одинокой дозорной девы в спальне чихают дети.

Сколько шел разговор за стенкой, сказать не берусь. В темноте и напряжении время тянется невероятно долго и мучительно. Я сидел, вжавшись спиной в бетон, слушал изо всех сил и не мог разобрать ни единого слова. Речь не получалось разобрать. По интонациям я пытался понять, к добру там идет или к худу, и по всему выходило, что разговор шел тяжелый, но пока не было криков, стрельбы и звуков потасовки — можно не переживать.

Потом мужской голос что-то сказал в последний раз. Ему коротко ответили. Простучали тяжелые шаги, скрипнули петли, и створка с лязгом захлопнулась. Засов. Тишина.

Ушел.

Я сидел, не шевелясь еще с минуту, для верности, и только тут почуял, до чего же меня скрутило за это сидение. Спина одеревенела, ноги затекли, пальцы, которыми я придерживал У-ука, свело так, что разгибались с трудом. Я выдохнул полной грудью первый раз за все это время…

И вот тут мелкого прорвало.

— Ап… ап-п… АПЧХИ!!!

Чихнул он так, что с полки, по-моему, что-то рухнуло на пол. И звучало это так громко, словно на резиновую утку наступили со всего размаху. Я аж подскочил на месте вместе с ним.

За дверью простучали шаги, щелкнул замок, и комнату залил свет из коридора. На пороге стояла Наира.

— Ну и чего вы тут? — спросила она, привалившись плечом к косяку. — Вроде не так уж и пыльно, я недавно убиралась.

Голос ее звучал почти обычно. Почти. Я поднялся с ковра, разминая колени, и глянул на нее внимательно, благо стояла она вполоборота, и свет из коридора падал ей на лицо. Белки глаз были покрасневшие, а на скулах, там, где кожа ловила свет, едва заметно поблескивало невысохшая влага.

Плакала, значил. Наспех вытерла слезы и вышла к нам.

Я сделал свой вывод молча и вопросов задавать не стал. Не время. Есть вещи, которые из человека надо не тянуть, а дождаться, пока сами выйдут, и с эльфами, подозреваю, это правило работает также.

Мы перебрались на кухню.

— Чай будешь? — спросила она, стараясь незаметно шмыгнуть носом, но от меня этому звуку укрыться не удалось.

— Не откажусь, — отозвался я. — Может, помочь?

— Что, чайник поставить? — спросила она чуть резче обычного, глянув недобро в мою сторону, после чего осеклась и вздохнула. — Извини, я не хотела.

Я впервые видел ее такой напряженной. Мы, можно сказать, прошли уже довольно много бед вместе, начиная от моего перерождения, в котором она выхаживала это тело, заканчивая стычками с Монстро-У-уком и последним боем. И ни единого разу на ее лице не было такого разочарования и негодования одновременно.

У-ук носился по помещению кругами, но уже без прежнего галопа, обнюхивая все подряд, стеллаж, сапоги, ножки стола, словно составлял опись имущества.

Какое-то время мы молчали. Чайник шумел стал шуметь громче. Наира стояла к нему лицом и глядела куда-то сквозь стену.

— Все в порядке? — спросил я наконец.

— М? — она повернула голову не сразу, и смысл вопроса, кажется, осознала только через пару секунд. — А, да. Да, все в порядке, спасибо.

Я чуть наклонил голову, рассматривая ее.

— Ты уверена? Потому что по тебе так сразу и не скажешь. Особенно если учесть, что белки у тебя покрасневшие, а лицо такое, словно кто-то умер.

Она выдохнула, поставила кружки на стол и села напротив.

— Да уж лучше бы умер. Может, тогда бы я и жила спокойнее.

И ее прорвало. Кое-что из этого я знал и раньше, еще с той истории с рейнджерами, но теперь картина складывалась более детальная. Контракт на двадцать лет, из которых отслужила уже четыре. Еще шестнадцать стоять у Разлома, и все это время устав не дает никакого права ни одному роду с ней что-либо сделать. А после службы открыта дорога в Империю, вид на жительство, другая должность в каком-нибудь ином уезде или вообще в столице в очередном министерстве, которым нет числа.

— Вот и выходит, что я ушла сюда, чтобы спастись, а затем перееду в Империю на другую должность, — закончила она и обхватила кружку обеими ладонями.

— Звучит диковато, конечно, — сказал я честно.

Она горько хмыкнула.

— Ну, для людей, может, и дико. Для вас ждать двадцать лет — это что-то невероятное, треть жизни можно сказать. А для меня слезы. Я готова ждать и сто лет, и двести, а там, глядишь, Даздраил скопытится и перестанет преследовать меня со своей свадьбой. А может и вообще, узнав, что я теперь в империи успокоиться.

— За двести лет и империя развалиться может, — я пожал плечами. — Тут не знаешь, что будет завтра, а ты заглядываешь так далеко.

— Считай, что это расовая деформация — смотреть на такие цифры, которые вам кажутся невероятными.

Я согласно покивал. Резонно, в общем-то. Когда живешь сотнями лет, перестаешь считать какие-то жалкие десятки. Это мы, люди, каждый год бережем.

Ну… как бережем. Пока молодой, ветер в голове, гульбанишь, танцы-шманцы, девочки, учеба, работа, а потом — бац, а тебе уже восьмой десяток. И где, спрашивается, вся эта жизнь? Моргнуть не успел, а уже с палочкой ходишь, а спину радикулит простреливает.

— И чего надо было незваному гостю? — поинтересовался я.

— Предлагал прекратить противиться и вернуться домой. Мол, для меня же так будет лучше, — она презрительно фыркнула, скривив лицо. — А я не хочу домой! Не хочу обратно на деревья, в эти извечные созерцания, неспешные ленивые разговоры и бесконечные медитации и все вот это… Это скучно! Уныло до жути. Уж лучше тут сидеть на пороховой бочке, чем там в шелках, — она перевела дух. — Вот просто подумай, насколько мне отвратительна сама мысль жить с ним, раз я пошла на такие жертвы.

Я протянул руку и положил ладонь на ее руку. Она вздрогнула от неожиданности, и кончики острых ушей тронул румянец. Это был простой жест, без всякого подтекста, которым я просто хотел показать, что я рядом, что я слышу ее и понимаю, каково это — быть загнанной в угол собственным родом.

— Мне не надо представлять, — сказал я, убирая руку и отпивая чаю. — Я это прекрасно осознаю и вижу. Каждый из нас сюда пришел потому, что от чего-то бежал.

И меня самого унесло в воспоминания.

Я ведь тоже когда-то собрал вещи и уехал на север. Вот так вот взял, собрал и уехал. Зачем бежал? Отчего? Объяснял себе просто — дальше так не могу. А как «так»? Поди теперь разбери. Помню только, что в тот день, когда я впервые вышел в лес на работу, меня прежнего словно не стало. Все проблемы, заботы, городская суета остались там, за спиной, а я стал принадлежать сам себе. И это притом, что Нинку я любил по-настоящему, вот что странно. Любил, а уехал.

Потому что «так» больше не смог.

Чудная штука — жизнь. И еще чуднее иные наши решения, которым порой нет никакого разумного объяснения. Надоело все, приелось до чертиков, вот и рванул подальше от рутины и замкнутого круга. Захотелось, чтобы каждый рассвет приносил что-то новое и неизведанное.

И ведь что самое удивительное — я ни дня не жалел о том поступке.

— Егор, ты тут?

Голос Наиры выдернул меня из ностальгии так резко, что я едва не опрокинул чашку с остатками чая. Я моргнул, прогоняя наваждение, и повернул глаза на эльфийку, осознавая, что действительно «завис», уставившись в свое отражение на темном стекле окна.

— Ну… да, — ответил я неуверенно.

— Ты просто замолчал и стал смотреть в окно, словно в другой мир провалился.

Я чуть не хохотнул в голос.

Ох, дорогая моя листоухая. Знала бы ты, как недалека ты сейчас от истины. Если бы ты только знала, насколько буквально прозвучали сейчас твои слова, ты бы смотрела на меня совсем иначе. Но вслух я, конечно, ничего этого не сказал, только потер переносицу и поднялся со стула, чувствуя, как в затекших коленях щелкают суставы.

— Ладно, — произнес я, потягиваясь на носках. Развел руки в стороны, наклонился влево, вправо. Спина с плечами тут же отозвались болью, поминая мне вчерашний ультимативный навык. — Засиделся я у тебя, хозяюшка, а нам ведь еще по графику обход делать.

Наира обхватила теплую кружку обеими ладонями и уставилась на мелкого суетолога, который деловито обнюхивал ножку кухонного стола.

— А мне теперь как с этим чудом в обходы ходить? — растерянно озадачилась Наира. — Он же мне всю хату тут разнесет на мелкие щепки, пока меня не будет!

Я почесал щетину на подбородке и крепко задумался.

А ведь права она, целиком и полностью права. Оставлять мохнатого исследователя одного в запертом бункере никак нельзя. Вернется она с обхода, а иномирное дитя от скуки и любопытства вывернет наизнанку все шкафы, перебьет посуду и попробует на зуб каждый кабель, до которого дотянется. Я это дело знаю не понаслышке. У нас в деревне сосед запер как-то в избе шестимесячного щенка лайки на полдня, так тот ему за эти такой бедлам устроил… сначала весь диван разобрал на части, а затем и валенки приговорил. А щенок лайки супротив нашего У-ука это кроткий ангел.

Выходило, что надо мастерить какую-нибудь походную переноску. Сшить из старого брезента подобие рюкзака с прорезями для лап, посадить мелкого туда и таскать с собой, как городские нынче котов таскают. Дело нехитрое. Брезент у меня есть, шило с дратвой тоже, за вечер бы управился.

А можно было пойти путем попроще и постараться с ним договориться. Я, признаться, всегда за этот путь. Любая клетка, хоть железная, хоть брезентовая, работает только пока заперта. А вот если договориться, то тут никакой клетки не надо.

— Эй, У-ук, малой, ты меня слышишь? — позвал я, глядя на пушистый зад, торчащий из-под стола, и пощелкал пальцами.

— А? Бесшерстный, ты ко мне обращаешься? — он тут же выбрался, высунул мордочку и повел огромными розовыми ушами.

— К тебе, к кому ж еще, — я привалился поясницей к столешнице. — Скажи-ка мне, ты знаешь, что такое обещание и как их сдерживают?

— Не-а, — он замотал головой так, что уши захлопали по щекам. — Никаких таких обнищаний я не знаю!

— О-бе-ща-ни-е, — повторил я по слогам, стараясь говорить как можно доходчивее. — Клятва. Понимаешь смысл?

— М-м-м-м… — он уселся на линолеум, приложил крошечный палец к подбородку и закатил глаза к потолку, всем видом изображая тяжкий труд мысли. — Не-а. А что это вообще такое? Что-то съедобное, как колбаса? Мне очень нравится колбаса!

Оп-па. Вот оно, золотое зерно.

— Егор, мне не нравится, когда ты вот так улыбаешься… — растерянно сказала Наира, поежившись и отставив кружку подальше. — Жутко выглядишь, честное слово.

— Колбаса, значит, очень нравится, да? — я пропустил ее слова мимо ушей, не сводя глаз с гостя.

— Да! Колбаса это вкусно! — он запрыгал на месте, звонко стуча коготками по полу. — Хочу колбасу. Бесшерстный даст колбасу?

— А гулять по лесу любишь?

— Гулять? Фу… — он скривился всей носатой мордочкой и прижал уши к затылку. — Обычно всегда, когда я ходил гулять, на меня кто-нибудь нападал, делал бо-бо, как с лапкой, — он поднял забинтованную конечность и помахал ею для наглядности, — и затем я становился большим злюкой. А мне совершенно не нравится быть злюкой. Я тогда ничегошеньки не соображаю и постоянно прыгаю, а потом оказываюсь где-то, где никого из друзей нет. А Бесшерстный мой новый друг! Он полечил мою лапку! И колбасу дал! Колбаса вкусная!

За этим потоком детской откровенности я едва поспевал, стараясь удержать нить разговора. Начали за здравие, как у нас в народе говорится, а вышли в чистое поле с конем.

Но главное я усвоить успел. Гулять он боится, и боязнь эта обусловлена тем, что каждая прогулка кончалась болью и бегством. Вот и выходит, что лечить такое надо долгими прогулками, которые заканчиваются хорошо. Одной, второй, десятой, пока новая память не переборет старую. Ну что ж, вот и начнем сегодня первую.

— Смотри, какая штука, — произнес я, отлепляясь от столешницы, подходя к мелкому и беря его на руки. — Ты сейчас пойдешь с ушастой…

— Я не ушастая! — Наира сжала кулаки, вытянула руки по швам и звонко топнула ботинком по полу.

— Ушастая! — радостно поддакнул У-ук и рассмеялся, обдав мне лицо запахом каши с мясными обрезками. — Я тоже ушастая!

— Нет, ты ушас… — и тут я осекся на полуслове, потому что язык мой споткнулся о загвоздку, которая мне до сей поры и в голову не приходила.

Пу-пу-пу. Я стоял, переминаясь с ноги на ногу, и разглядывал пушистый комок у себя на ладонях. А кто ты у нас, собственно, такой? Мальчик? Девочка? Природа иномирная, загадочная, под хвост так просто не заглянешь, да и некультурно оно как-то, если вдуматься. У собак да кошек все понятно устроено, а тут поди разбери.

— Погоди, а у тебя имя-то свое, родное, есть? — спросил я, глядя в огромные карие глаза.

— Что такое имя? — искренне удивился он.

— Ясно, забыли. Будешь и дальше откликаться на У-ука. А теперь скажи мне, ты самец или самка?

— А это кто такие? — спросил меня чудесный зверь, забавно дергая ушами, отчего по предплечьям у меня прошелся легкий ветерок. — Бесшерстный задает какие-то очень странные вопросы, а колбасу не дает!

— Та погоди ты елозить, до колбасы еще доберемся, — я перехватил его покрепче под пухлое брюшко. — Вот смотри, у тебя ведь есть мама и папа.

— ГДЕ⁈ — он неистово завертел головой, едва не вывернувшись из моего захвата, и принялся высматривать родню по углам кухни. — Они тут⁈

— Я образно говорю.

— Сам ты образина! — возмущенно пискнул мелкий, надув щеки.

Я тяжело вздохнул и на секунду прикрыл веки. Хосподе Иисусе, дай мне сил и стариковского терпения вынести этого космического карапуза. Игоря растить было куда проще, хотя и тот в свое время жару задавал так, что мать за валидолом бегала.

— Так, слушай внимательно. Здесь ни твоей мамы, ни твоего папы нет. Здесь есть только я, Бесшерстный Егор. Усвоил? — я поставил его на стол прямо напротив себя, чтобы глаза в глаза, и внимание его не разбегалось по углам.

— Мгм, — он послушно покивал. — И что?

— В твоем родном мире есть особи, которые папы, и есть особи, которые мамы. Ты, когда станешь совсем большим, ты будешь папой или мамой?

— Папой! — воскликнул он радостно, подпрыгнув на столешнице.

Ну слава богу, хоть что-то прояснилось в этом царстве кромешного абсурда. Мужик, значит.

— Так вот. Первое — ты у нас ушастый, — продолжил я гнуть воспитательную линию. — Второе, если тебе так сильно нравится колбаса, то ты ее можешь получить. Хочешь?

— Хочу!

— Значит, тогда тебе надо будет прямо сейчас идти с Наирой гулять по лесу и никуда от нее не отходить ни на шаг. Свежий морозный воздух полезен для растущего организма. Вот вы с ней погуляете, вернетесь обратно в тепло, и тогда Наира лично даст тебе колбасу.

Глаза у малого начали расширяться до немыслимых размеров по мере того, как до него доходила вся красота предложения. Розовый рот приоткрылся, и казалось, еще секунда, и с нижней челюсти закапает прямо на чистый стол.

— Колбаса-а-а-а… — протянул он завороженно, глядя сквозь меня куда-то в свое колбасное будущее.

Я аккуратно подцепил указательным пальцем его челюсть и вернул на законное место, ощутив мягкую шерстку и влажное дыхание зверька.

— Аллё, гараж, — я пощелкал снова пальцами перед глазами, — я тебе русским языком говорю, с Наирой гулять пойдешь? Если пойдешь и будешь слушаться ее беспрекословно во всем, что она говорит, то тогда получишь колбасу. Понял уговор?

— Да! Да! Хочу колбасу! — он запрыгал пуще прежнего.

— Вот и замечательно, — я выпрямился, и в пояснице опять неприятно кольнуло. Повернулся к притихшей эльфийке. — Он тебя будет слушать беспрекословно, а ты ему за это целую палку колбасы отдашь, когда вернетесь с обхода. Договор дороже денег.

— ПАЛКУ⁈ — у Наиры глаза полезли на лоб, она подалась вперед и едва не поперхнулась воздухом. — Да на него ж в таком случае никаких припасов не напасешься! Ты знаешь, сколько нормальная копченая колбаса стоит, и как редко ее сюда завозят⁈

— Сегодня отдашь палку, а завтра посмотрим по поведению, — ответил я миролюбиво, но твердо. — Зато у тебя дома порядок останется, а дитя воздухом подышит. Собирайтесь, дозорная, служба ждет.

Про цену колбасы она мне могла бы и не рассказывать. Я человек, который застал времена, когда за такой палкой очередь с ночи занимали и по полкило в руки давали. Так что цену дефициту я знаю получше многих. Только считать тут надо иначе. Палка колбасы против целого бункера с посудой, травами и нервами дозорной — вот и вся арифметика. Дешевле сделки я в жизни не заключал.

Я смотрел, как Наира возмущенно сопит, собирая снаряжение, и как У-ук скачет вокруг ее ног в предвкушении награды, и в груди у меня растекалось тепло, которого я давненько не ощущал. Вот и вся педагогика. Любой договор и условие должно награждаться, прививая понимание, что за хорошее поведение полагается что-то приятное. Мы Игорьку за прополотые грядки мороженое сулили, дед мой мне за наколотые дрова леденцы на палочке выдавал, а теперь вот я иномирному тушканчику колбасу за прогулку назначил. Меняются миры, а рычаг остается все тот же.

На обход я вышел ближе к полудню, когда вернулся от Наиры. Я прошел контрольные точки и проверил датчики на просеке. С крайней турели смахнул рукавицей снежную шапку. Пальцы замерзли, и я отогревал их дыханием прямо на ходу.

Чужих следов я в своем квадрате не нашел. Зайцы натоптали у молодого осинника, сорока проорала мне сверху, что ей не терпится, когда уже придет весна, и на этом новости кончились. Такие обходы я люблю больше всего — когда отдежурил спокойно, никого не подстрелил и сам цел. Что еще дозорному для счастья надо?

Домой я вернулся через пару часов. В бункере было тихо. Ни топота, ни грохота кастрюль, ни вопросов очередями. Ночес дрых на кресле, и на мое явление отреагировал, дрогнув ухом. Я разулся, поставил чайник и пошел переодеваться в домашнее.

Чуть погодя, отогревшись чаем с бутербродом, я, шаркая тапочками, добрался до игровой, где сел за стол, стряхнув крошки с пальцев и открыл ноутбук.

Серый значок ждал меня в углу экрана. Я набрал пароль и застучал по клавишам.

«Живой? Как обстановка?»

Ответ пришел почти сразу, словно СоВа от монитора не отлипал ни на минуту. А может, у него работа такая, да еще и удаленная, где у него никто не стоит над душой, и он спокойно может держать чат открытым.

«Живой. Про налет знаю. Третий день копаю, кто устроил. Пока глухо».

Я отхлебнул чаю и напечатал.

«Есть информация из достоверного источника, что это отдел по борьбе с контрабандой. Канцелярские, сто процентов. Больше ничего».

Курсор помигал с полминуты.

«Интересно, но и вполне ожидаемо. Я подозревал что наших, что остроухих. Но основной вопрос в другом: КТО КОНКРЕТНО и для чего».

Источник свой я называть не собирался даже ему. Меньше знаешь — крепче спишь, это правило в нашем деле работает в обе стороны.

«Без понятия. Знаю только ведомство. Будь осторожнее. И еще. Поговори с эльфами. Что у них сейчас с лекарствами, какая обстановка. Может, есть смысл перенести поставку в другое место, потому что их командир крайний раз выглядел очень… не очень, в общем.»

«Принял. Обсужу»

Я откинулся на спинку стула. Дело вроде было закончено, пальцы уже потянулись закрыть крышку. И тут на ум пришла идея.

«И еще вопрос. Есть возможность поставить новую гравидоску?»

«Зачем тебе вторая?» — тут же напечатал СоВа.

«Эту сломал, когда сваливал от реликта»

«Да-да. Другому расскажешь. Модель новую увидел, небось».

Я почесал затылок и хмыкнул в пустой комнате. Ну… не говорить же ему, что я собираюсь подарить старую доску соседке, которая от них тащится и пищит от восторга?

«Да. Хочу новую»

«Ахаха. Так и знал. Сделаем. Для поставки напишем, что старая накрылась. Как будет информация по заказчикам, дам знать. Будь на связи».

Значок мигнул и погас. Я свернул чат, оставив крышку открытой.

— Наконец-то тут тихо, — раздался голос Бу. — Восторг.

Я невольно хохотнул.

— И не говори. Даже интересно, как там у Наиры сейчас дела.

Снег скрипел под подошвами армейских ботинок. Наира остановилась посреди просеки, перехватила ремень винтовки и выдохнула облако пара. Мороз щипал щеки и лез под воротник. Обход шел своим чередом, если бы не одно мелкое и до крайности суетливое обстоятельство.

— Стой! Не лезь на сосну!

У-ук висел на нижней ветке вверх тормашками, зацепившись задними лапками за смолистую кору. Розовые уши свисали вниз, кожаный нос дергался и ловил запахи.

— Слезь немедленно, шею свернешь! — Наира шагнула к дереву. Икры за день налились тяжестью.

Малыш разжал коготки, шлепнулся в сугроб, тут же выскочил и отряхнулся по-собачьи, обдав лицо эльфийки мелкими льдинками. Наира вздохнула и поправила съехавший капюшон.

Прошли еще полсотни метров вдоль сигнальной нити. Тайга спала, не издавая ни звука, заставляя вслушиваться в окружение еще тщательнее. Но для У-ука эта тишина не имела значения, потому что он находил себе занятие каждую секунду.

— Выплюнь! Не грызи можжевельник, желудок испортишь! — она сделала выпад, пытаясь ухватить мелкого за шкирку, но пальцы поймали морозный воздух.

Куст лишился доброй половины нижних веток. Малыш прожевал колючую зелень, сморщил мордочку, фыркнул и выплюнул кашицу под ноги. Уши его встали торчком. На соседнем стволе мелькнул рыжий хвост.

— Иди сюда! Оставь белку в покое! — голос сорвался на хрип.

Горло саднило от ледяного воздуха и окриков. У-ук сделал три скачка по земле, провалился по самые уши, чихнул и потерял к белке всякий интерес. Подбежал, потерся о голенище сапога и задрал мордочку. Наира потерла виски, ощущая подступающую мигрень. Стеречь границу Разлома оказалось куда проще, чем пасти иномирного ребенка.

Маршрут закончили благополучно. Датчики стояли на местах, чужих следов не попалось, лес вел себя смирно.

Навалившись всем весом, Наира отперла дверь и ввалилась в тамбур, после чего дожала створку плечом до щелчка засова. Внутри пахло сухими травами и нагретым радиатором. Тепло покалывало замерзшие щеки.

Она стащила куртку, убрала винтовку в шкаф и стянула ботинки, ощущая, как ступни отозвались гудением. У-ук уже сидел на кухонном столе, сложив лапки, и смотрел на нее во все свои карие глазищи. Нос его подрагивал.

Наира достала из навесного шкафчика обещанную палку копченой колбасы и положила перед малышом.

— Вуть! — издал чубрик неоднозначный звук, который скорее всего был звуком искреннего восторга.

Дальше все заняло несколько секунд. Мелкий работал челюстями с такой скоростью, что края палки таяли на глазах. Мясо, жир, бечевка, целлофановая обертка… Все. Наира сглотнула, глядя на пустые ладошки. Желудок у этого существа жил по каким-то своим законам.

Она оперлась ладонями о столешницу.

— Мне надо отойти по делам.

У-ук склонил голову набок, развел уши в стороны и вопросительно пискнул. Ни единого слова он не понял. Наира нахмурилась и вспомнила, как налаживала первое общение с Бу. Тогда выручали простые жесты.

Она ткнула пальцем себе в грудь.

— Если понимаешь меня, кивни вот так.

И медленно, старательно покивала.

— Понимаешь?

У-ук замер на долю секунды и часто-часто закивал, в точности скопировав движение.

— Отлично, — Наира всплеснула руками и сама не заметила, как заулыбалась. — Значит, смотри. Я отойду на пару часов. Вернусь, и если ты тут ничего не сломаешь, ничего не сгрызешь и не обоссышь мне углы… то получишь еще колбасу. Понял? Кол-ба-су.

Она снова медленно кивнула.

У-ук подпрыгнул на столешнице. Глаза загорелись, хвостик заходил из стороны в сторону, закивал он всем телом.

— У! У! У! — запищал малыш.

Для него эти звуки означали высшую степень радости и полное согласие на мясную сделку. Наира перевода не знала. Она увидела утвердительный кивок и позволила себе успокоиться.

— Хорошо. Договорились.

В прихожей она натянула через голову теплый свитер, влезла обратно в ботинки и накинула куртку с глубоким капюшоном. Оружие брать не стала. Плечо, привычное к жесткому ремню, сразу стало непривычно легким. Наира повернула скрипучий штурвал и вышла в лесные сумерки.

Наира шагала по только известной ей тропе, присыпанной снегом, уходя от основных дорог своего сектора. С каждым километром деревья становились выше, подлесок гуще. И чем дальше она шла, тем выше приходилось поднимать ноги, проваливаясь все глубже в сугробы.

Темнело быстро. Эти глухие места она знала с закрытыми глазами и шла уверенно. Через час тяжелой ходьбы впереди открылся просвет.

Скрытую поляну укрывал ровный слой снега. В центре высились руины. Замшелые камни в замерзшем инее, обломки колонн. Поодаль лежали поваленные плиты с истертыми рунами. Лучше всего сохранился старый алтарь Лесной Матери — широкий гранитный монолит, наполовину ушедший в промерзшую землю.

Наира остановилась у края поляны и перевела дух. Под свитером по позвоночнику текли капли пота. Она подошла к алтарю вплотную, стянула рукавицы и достала из внутреннего кармана огниво. Пальцы на морозе быстро одеревенели. Сухой скрежет прозвучал в полной тишине, искра упала на фитиль в каменной чаше. Потом во вторую.

Две лампады загорелись, освещая небольшие клочки пространства оранжевым светом. Запахло горелым маслом. Крошечный огонь чуть отогрел окоченевшие руки.

Наира прошлась по всему периметру, пока не зажгла каждую из лампад, которых было десять штук.

Затем эльфийка отступила на пять шагов и опустила капюшон на плечи. Ветер мазнул по заостренным ушам, кожа пошла мурашками.

Наира закрыла глаза, выровняла дыхание и сделала первый шаг.

Танец был древним. Никто в резервациях уже не помнил его назначения, кроме самых старых затворников-жрецов. Тело перетекало из одной позы в другую. Бедра держали равновесие на скользком снегу, руки вычерчивали в морозном воздухе строгие узоры. Она переступала с носка на пятку, кружилась. Клонилась к самой земле и выпрямлялась, воздевая раскрытые ладони к темнеющему небу.

Кровь побежала быстрее, разгоняя жар по всему телу. Дыхание вырывалось короткими белыми облачками. Каждый поворот отдавался тянущей болью в уставших суставах, но она не останавливалась. Рваные тени от лампад прыгали по снегу и камням, повторяя каждое ее движение.

К концу танца грудь ходила ходуном. Наира замерла на одном колене и оперлась ладонью о промерзшую землю.

И тогда это случилось снова. Пространство вокруг алтаря дрогнуло.

Воздух уплотнился, на уши легло давление, пришлось сглотнуть. Над гранитом закружилась зеленоватая пыль. Она мерцала в сумерках и собиралась в тонкие светящиеся нити. Щеки и пересохшие губы закололо. Запах горелого масла перебило другим. Густой дух весенней листвы и теплой влажной земли. Магия. Крохи древней эльфийской магии, уцелевшие в этом мире.

Наира вскочила, в два шага сократила расстояние и припала грудью к граниту.

— Ну давай же. Давай, — выдохнула она, стискивая края плиты побелевшими пальцами. — Дай мне ответ.

Она зажмурилась до рези под веками и потянулась к камню всем существом. Она пыталась уловить шепот, хоть смутную картинку. Хоть одно слово, которое укажет путь.

Зеленая пыль всколыхнулась над камнем. Нити натянулись и беззвучно лопнули.

Свечение растворилось в морозном воздухе. Давление в ушах спало, дух весенней листвы исчез, вернулась стылая сырость и хвоя. Остался дерганый свет десятка фитилей на снегу.

Наира тяжело выдохнула. Желудок стянуло горечью, в горле встал ком, мешавший вдохнуть. Пальцы разжались, руки повисли плетьми.

Сколько раз она уже пыталась? Десять? Пятьдесят? Счет своим тайным приходам сюда она давно потеряла. Каждый раз повторяла выверенные движения, стирала ноги, надеялась на крошечную подсказку в попытках узнать, что случилось с магией сорок лет назад. Понять, как ее вернуть, чтобы эльфийские леса снова расцвели, а ее народ перестал болеть из года в год.

И каждый раз все кончалось одинаково. Короткая обнадеживающая вспышка и молчание.

Мороз брал свое. Разгоряченное танцем тело остывало, под свитер лез колючий озноб. Наира подняла голову и посмотрела на пустой камень.

— Лесная Матерь, — прошептала она в темноту хвойного леса, и голос ее дрогнул. — Зачем ты обратилась ко мне, если больше ничего не говоришь?

Чаща не ответила. Только ветер зашумел в кронах, словно в насмешку сбросив за шиворот горсть снежной крошки, от чего у эльфийки тут же все тело покрылось мурашками.

Я стоял у кухонной раковины и оттирал металлической губкой присохший жирок. Наводить порядок в бункере я не очень любил, но монотонная работа разгружает голову и расставляет мысли по полочкам.

Все равно лучше, чем тягать ящики с патронами и мины, чесслово.

За спиной раздались тяжелые шаги. Линолеум скрипнул, и в дверном проеме показался Бу.

— Я улавливаю вибрации, — прогудел он ровным тоном. — В сторону бункера движется объект.

Я перекрыл кран.

— В каком смысле объект? Опять кто-то из людей пожаловал?

— Нет. Паттерн шагов указывает на животное. Оно передвигается на четырех конечностях. Вес небольшой, скорость низкая, шаг неровный.

Раз животное, да еще мелкое, автомат можно не брать. Я бросил полотенце на столешницу, прошел в тамбур, где накинул куртку поверх тонкого свитера и отворил дверь.

В лицо ударил морозный воздух, и я сощурился. Переступил порог и глянул на утоптанный снег перед крыльцом.

Из-за ближайшего сугроба показалась белая фигура.

Лисица, которую несколько дней назад от души пнул ботинком браконьер. И видок у нее был скверный. Белая шерсть свалялась комьями и потускнела. Зверь брел, припадая на правый бок и волоча заднюю лапу, за которой по снегу тянулась борозда. Через каждые три шага она останавливалась и тяжело дышала, роняя тягучую слюну. Голова висела так низко, что нос почти касался наста.

Я спустился на ступеньку. Мороз полез под расстегнутую куртку.

— Долго ж тебя не было, — сказал я бедолаге.

Она встала в метре от моих ботинок, подняла узкую морду и посмотрела на меня мутными воспаленными глазами.

— Думала, заживет само, — голос ее голове прозвучал очень слабо. — Но что-то мне хуже и хуже.

Я вздохнул, выпустив облачко пара.

— Заходи, — я отступил в сторону и распахнул дверь пошире и глядя на ее состояние, сердце сжалось. — А хотя…

Я подошел и взял ее на руки, от чего зверек невольно и сдавлено пискнул.

Увидал бы кто из моих деревенских мужиков такое представление, диагноз поставили бы быстро и бесповоротно. Сказали бы, что Палыч заделался лесным Куклачевым. Или того хуже, в чернокнижники подался, раз диких зверей в дом пускает, разговоры с ними разговаривает да лечить собирается.

Я пронес гостью на кухню, где в тепле от ее шерсти сразу потянуло псиной.

— Ложись и не дергайся, — я опустил ее на столешницу, после чего положил руки на живот. Она послушно распласталась на боку, задышала часто и мелко, закрылв глаза. — Ну, давай-ка посмотрим, что тут у тебя, — пальцы принялись сразу пальпировать поврежденное место.

Даже через плотный мех ладони ощутили нехороший жар.

Я провел кончиками пальцев вдоль ребер, туда, куда пришелся удар живодера. Кости прощупывались плохо из-за припухлости, но одно я понял точно. Лису лихорадило так, что тело ее мелко тряслось под моими руками.

Сломанные ребра срастаться явно не спешили. Видать, осколок кости повредил внутренние ткани, и теперь там шло не то сильное воспаление, не то зрел абсцесс. Дело дрянь.

— Мне надо померить твою температуру, — я отошел к навесному шкафчику с походной аптечкой. — Будет немного неприятно, ты не бойся.

Я достал электронный градусник в пластиковом футляре и баночку вазелина.

— Мне уже нечего бояться, — глухо отозвалась лиса, даже глаз не открыв. Бок ее вздымался часто и прерывисто. — Я пришла потому, что либо так, либо помирать. Лежишь в норе, а холод изнутри грызет.

Я кивнул, хотя она этого и не видела. Намазал кончик прибора, подошел к столу и мягко приподнял ей хвост. Мерить температуру животным — дело сугубо утилитарное, я таких процедур в свое время насмотрелся — собакам так делают сплошь и рядом. Лисица дернула ушами, стерпела и тихонько заскулила сквозь зубы.

— Терпи, сейчас запищит, — пробормотал я.

Время тянулось медленно. Я отсчитывал по настенным часам долгие три минуты. Воздух на кухне отяжелел от запаха больного зверя. Наконец прибор издал тройной писк. Я вытащил его, протер салфеткой и глянул на серый экранчик.

Сорок один и пять десятых по Цельсию.

Цифры сомнений не оставляли. Человека с такой температурой кладут в реанимацию, а у дикого зверя это верный знак, что организм сдает последние позиции. Перевязками и мазями тут уже не поможешь.

Я отложил градусник, шагнул к столу и положил обе ладони на горячий вздымающийся бок.

Исцеление.

Навык второго уровня сработал иначе, чем раньше. Пальцы окутало мягкое свечение. Тепло просачивалось сквозь свалявшуюся шерсть и уходило глубоко под кожу зверя, туда, где воспаленная плоть боролась с подступающей смертью.

Лисица распахнула глаза и дернула головой.

— Что… что это?.. — выдохнула она.

— Лежи пока и не дергайся, — строго осадил я, удерживая ладони на ребрах. Жар под пальцами медленно, но верно спадал. — У тебя ребра сломаны, и вряд ли они быстро срастутся. Вообще удивительно, как ты столько протянула в таком состоянии.

Свечение погасло. Я убрал руки. На лбу выступила испарина.

Лисица потянула носом воздух, пошевелила ушами и приподняла голову. Мутная пелена в глазах рассеялась.

— Я… я чувствую себя лучше, — она села на столе и осторожно переступила передними лапами. — Боль не такая сильная. И дышать легче стало.

— Так и должно быть, — я оперся бедром о столешницу и сложил руки на груди. — Но послушай меня внимательно. Этого мало. Одним разом тут не обойтись. Инфекцию я, конечно, придушил, да кости так быстро не склеишь. Приходи через шесть часов на повторное лечение, либо оставайся пока тут, в тепле.

— Спусти меня, будь добр, егерь.

Я аккуратно поднял животинку, после чего поставил на лапы.

Лисица отряхнулась, пригладила шерсть языком там, где я держал, и упрямо мотнула острой мордочкой.

— Нет, мне надо домой. Детеныши там одни сидят. У нас схрон теплый, продержимся. Лучше приду позже. Не знаю, что такое эти твои шесть часов, но как светлее станет, могу прийти.

Спорить с диким зверем, у которого в норе выводок, дело гиблое. Материнский инстинкт перевесит любые доводы.

— Отлично, — согласился я. — С восходом солнца приходи. Будет самое то.

Я проводил ее до выхода, открыл дверь, и выпустил лису на бетонное крыльцо, где она обернулась, коротко тявкнула на прощание и посеменила к лесу. Шаг ее стал заметно бодрее. Она еще прихрамывала, но лапу уже не волочила, и спину держала куда ровнее.

Я стоял в открытых дверях и смотрел, как белый силуэт сливается с сугробами, пока лиса совсем не пропала в кустарнике.

— Каково это, владеть системой, Егор? — раздался за спиной ровный гудящий голос.

Я даже не вздрогнул. Привык уже к его бесшумным появлениям. Взялся за холодный штурвал, потянул створку на себя и повернул засов до щелчка.

— Странно, — ответил я честно. — Очень странно.

С того вечера, как я передал Наире нашего иномирного гостя, прошло ровно трое суток. Дни эти выдались до неприличия тихими. Черный туман в Разломе лежал смирно, не бурлил и не плевался чудовищами. Я наконец смог нормально выспаться, спина перестала ныть при каждом шаге, а в голове прояснилось.

Каждое утро я вставал, заваривал чай и топал к соседке. У-ук встречал меня у порога, прыгал на ботинки и требовал колбасу. Я усаживал его на кухонный стол, разматывал бинт и осматривал рану. Заживала она быстро. Я пару раз пустил в ход свой навык исцеления, пока Наира отворачивалась к плите, и от дырки в лапе остался только розовый рубец.

Официально я ходил проверять лапку, а на деле проверял заодно и саму Наиру, потому что жизнь с маленьким иномирным почемучкой кого хочешь до седых волос доведет, хоть эльфа, хоть человека.

Сам я тоже не плошал. Прикладывал ладони к собственной шее, когда была возможность. Багровые отпечатки чужих пальцев, которые еще недавно горели огнем при каждом глотке, сошли на нет. Кожа посветлела, резь исчезла окончательно. И Наира это явно видела. Она разливала травяной отвар по кружкам, переводила взгляд на мою чистую шею, чуть прищуривалась, но молчала.

А у меня, кроме чаепитий имелось одно незаконченное дело. Долг платежом красен, особенно если долг этот перед стаей Волков Мрака. Я пообещал вожаку очистить лес от браконьерского железа, и слово свое собирался держать. В один из прошедших дней я снял со стены в мастерской, что соседствовала с комнатой с боекомплектом, тяжелые кусачки по металлу, сунул за пояс монтировку и вышел в тайгу.

Искать силки — наука особая. Человек с ружьем ходит широко, топчет наст, ломает ветки. А петельщик крадется звериной тропой, ищет узкие места, где кусты сходятся плотно. Я шел неспешно. Мороз пощипывал щеки, снег скрипел под рифленой подошвой. Вскоре глаз зацепился за надломленную ветку ольхи. Я свернул в заросли, раздвинул колючие кусты перчатками и присел на корточки.

Стальной тросик висел между двумя стволиками, сливаясь с серой корой. Грамотно поставлено, на уровне волчьей шеи. Я стянул правую перчатку, ухватил ледяной металл голыми пальцами, ощутив, как холод сразу впился в кожу. Свободной рукой я подвел губки кусачек под узел и навалился всем весом на ручки. Инструмент щелкнул, сталь сухо хрустнула, и петля упала в сугроб.

Дальше пошел самый тяжелый труд. Браконьеры вбивают крепежные колышки глубоко, чтобы зверь не вырвал. Земля промерзла на добрую пядь. Я достал монтировку, загнал ее под мерзлую деревяшку и нажал. Дерево скрипнуло, но не поддалось. Пришлось упереться ботинком в корень и рвануть изо всех сил. И на этот раз удалось. Хрустнув, колышек вышел из земли с хрустом. Я сунул кусок троса в пустой мешок за спиной и пошел дальше.

К полудню мешок оттягивал плечи. Я нашел и снял еще семь петель. Две из них оказались старыми и ржавыми, порванными кем-то сильным. Остальные ждали свежей крови. Мышцы рук гудели от постоянного напряжения, под курткой скопилась липкая испарина. На правой руке я счесал костяшки о мерзлую кору, когда кусачки сорвались с толстого крепежа. Ранки саднили сквозь ткань перчатки, но останавливаться я не собирался, поскольку дал слово, а обещания привык выполнять.

Самую мерзкую находку я обнаружил у старого медвежьего брода, где ручей не замерзал даже в лютые холода. Снег здесь был истоптан, а в центре прогалины торчала цепь, примотанная к толстой сосне. На конце цепи лежал капкан. Здоровенный, с зубьями размером с мой палец. Живодеры поставили его на крупного зверя. Может, на того же Мишу или кабана-реликта.

Капкан был захлопнут. Видать, сработал вхолостую, потому что ни следов крови, ни уж тем более отгрызенных лап рядом не было. Я подошел ближе, пнул тяжелую железяку носком ботинка. Она глухо звякнула. Тащить такую дуру на себе до бункера у меня не было ни малейшего желания — вес там был добрых килограмм пятнадцать.

Я скинул мешок в снег, перехватил монтировку поудобнее и просунул плоский конец между стальными дугами. Навалился грудью на длинный рычаг. Пружина заскрипела, металл застонал. В висках застучала кровь от натуги. Я надавил сильнее, открывая зазор, затем всунул кусачки и перекусил спусковой механизм. Раздался громкий треск, пружина вылетела в кусты, а страшные челюсти разошлись в стороны. Железка превратилась в лом. Если кому-то и вздумается его прийти и взвести вновь, то уже не получится.

Выпрямился я уже на дрожащих ногах, утирая лоб рукавом куртки. Дыхание со свистом вырывалось из легких, костяшки на правой руке щипало от мороза и ссадин. Я закинул потяжелевший мешок с тросами на плечо и оглядел просеку. Теперь тут было чисто, и ни один молодой волчонок или другой четверолапый житель не станет новой жертвой.

Утром следующего дня со стороны имперского тракта донесся натужный гул. Я сидел на кухне, допивая остывший чай, и прислушался. Звенела посуда в шкафчике, пол под ногами едва заметно вибрировал. Я накинул куртку, вышел на крыльцо и прищурился от яркого солнца. Из-за заснеженных елей вынырнул казенный грузовой гравиход. Тяжелая машина подняла тучу снежной пыли, развернулась над расчищенной площадкой и мягко осела на наст.

Металлическая дверца со скрипом отворилась. Курьер в форменном тулупе спрыгнул на землю, выдохнув густое облако пара. Парень подошел к крыльцу и протянул мне пластиковый планшет с накладной. Я стянул рукавицу и поставил кривую подпись. В прошлой жизни я расписывался в таких путевых листах сотни раз, принимая дрова или комбикорм, и ностальгия накатила знакомой волной.

Следом мы вдвоем принялись выгружать заказ. Курьер подавал с борта, а я принимал. Три пузатых мешка легли на снег. Под конец парень вытащил из кузова узкую длинную коробку, наглухо замотанную в плотную черную пленку. Я кивнул курьеру на прощание, дождался, пока гравиход взмоет вверх и скроется за верхушками деревьев, после чего занес коробку в тамбур. Ей предстояло дожидаться своего часа.

А вот мешки ждала иная судьба. Я уложил их на свой видавший виды гравиборд, примотал багажными стяжками, после чего встал на корму и направил доску в чащу.

Набравшись опыта и устав щуриться, я прекратил ездить без очков, и в этот раз напялил их первым делом. И теперь ледяной ветер хоть и обжигал щеки да пробирался под воротник куртки, но глаза не слезились, и дорогу впереди я видел отчетливо.

До места пропажи имперского конвоя на загруженной доске я добрался за минут двадцать. Я лавировал между вековыми стволами, вдыхая густой смолистый дух еловой хвои. Лес проплывал мимо серыми и белыми пятнами. Вскоре доска вынесла меня на широкую поляну, где столичные ученые растоптали зимние схроны пушистых прыгунов.

Я заглушил двигатель, слез с доски в разворошенный снег, после чего, сложив ладони рупором, набрал в грудь побольше воздуха и выдал длинный заливистый свист. Звук разнесся по промерзшему лесу, отражаясь от стволов. Первые несколько минут ничего не происходило. Я топтался на месте, разгоняя застоявшуюся кровь, растирал озябшие ладони и прислушивался. Желудок недовольно буркнул, напомнив о пропущенном обеде.

Вскоре снежная корка неподалеку едва слышно хрустнула. Из-под вывернутого соснового корня показалась острая серая мордочка, за ней еще одна. Ветви ближайшего кустарника зашевелились, скинули белый налет, и на поляну со всех сторон начали стягиваться пушистые прыгуны. Их набралось добрых три десятка. Зверьки замерли в пяти шагах от меня, встали столбиками и задвигали влажными носами.

Я вытащил из ножен охотничий нож и с шуршащим звуком распорол плотную мешковину первого тюка, а следом двух остальных. Морозный воздух тут же наполнился сладковатым духом сушеных яблок и колотых лесных орехов. И что тут говорить — у меня от этих ароматов аж у самого во рту слюна собралась. Тут бы медку баночку, чайник поставить с травками, костерок разжечь, да как сесть на пенек и начать это все добро лопать, ммм… не жизнь, а сказка.

— Налетай, братва, — произнес я вслух, отступая на шаг.

Прыгуны запищали наперебой. Серая пушистая волна хлынула к моим ногам, мелкие коготки заскребли по коже ботинок. Зверьки облепили мешки, толкаясь и радостно тявкая. Я опустился на колени прямо в снег, зачерпнув горсть орехов голыми руками, и принялся сыпать их в расчищенные ямки под корнями.

Один, самый наглый, уселся мне прямо на ботинок, ухватил передними лапками сморщенный кусок кураги и принялся торопливо жевать, двигая челюстями. Я отчетливо чувствовал тепло его крошечного тельца через ткань.

— Лопай, лопай, — я почесал его за ухом грязным пальцем.

— Шпашиба, — проплямкал он набитым ртом. — Мы уж думали, что ты забыл про нас.

Я хмыкнул.

— Забудешь тут про вас.

Работа закипела. Трудились мы сообща. Я выгребал припасы из распоротых мешков, а серая братия таскала их в глубокие норы, набивая защечные мешки до полного отказа.

Провозился я с ними около часа. Спина затекла, колени промокли насквозь. Поднявшись на ноги, я уперся кулаками в поясницу и с силой прогнулся назад. Позвонки хрустнули так, что ближние прыгуны испуганно прижали уши. Я вытер пот со лба тыльной стороной ладони и, осмотрев поляну, остался доволен. Мешки опустели, схроны под корнями были забиты под завязку, а значило это одно — зиму эта колония теперь точно переживет.

От вида счастливых морд в груди стало тепло, а улыбка непроизвольно расползлась по лицу, и я просто стоял столбом, не желая отводить взгляда от довольно пищащих прыгунов, которые скакали над поляной, как заведенные, перекрикивались и хомячили запасы.

Как минимум два долга, которые у меня висели, я вернул как и обещал. И, естественно, заработал авторитет и доверие у местных жителей, потому что иначе егерю в лесу делать нечего.

Свернув пустую мешковину в рулоны, я сунул их под крепежи, после чего вскочил на гравиборд и под одобрительное улюлюканье, пищание и свист отправился к бункеру.

Какое-то время небольшая стайка прыгунов следовала за мной, скача по веткам, но затем они, видимо умаявшись, ну или решив, что проводили достаточно, отстали.

А я ехал домой и улыбался.

Дорога до соседского бункера заняла сущие пустяки. Я заскочил на свой участок только затем, чтобы забрать подарок. Гравиборд затормозил у знакомого бетонного крыльца, где я, спрыгнув, размял затекшие от долгого стояния колени, а черную коробку аккуратно прислонил к стене прямо в сугробе. Пускай пока тут полежит.

Я постоял возле нее секунду-другую, придерживая ладонью гладкую пленку. Признаться, еще утром коробка эта лежала у меня в тамбуре и считалась моей. Свое решение я знал твердо: старую доску отдам, новую себе оставлю. Обкатанная, проверенная, чего еще надо. А пока вез мешки прыгунам, пока смотрел, как мелюзга таскает орехи по норкам, что-то у меня внутри перевернулось. Вспомнился дед. Он всегда дарил лучшее из того, что имел. Мне на двенадцать лет отдал свой охотничий нож с рукоятью из слоновой кости, с которым сам полжизни отходил. Я тогда спросил, мол, дед, а сам-то как же. А он хмыкнул и говорит, дареное от сердца отрывают, иначе это не подарок, а обноски. Вот и весь сказ. Стыдно мне стало перед самим собой, вот что. Семьдесят лет прожил, а чуть не сжадничал перед девкой, которая меня с того света вытащила.

Я поднялся по ступенькам и постучал костяшками в толстый металл двери.

Засов клацнул, створка подалась внутрь. Из тамбура пахнуло домашним теплом и сушеным чабрецом. Я перешагнул порог, стянул промерзшую куртку и повесил ее на железный крючок. Не успел я толком разуться, как из кухни вылетел мохнатый ураган.

У-ук с разбегу затормозил у моих ног, царапнув линолеум коготками, и задрал мордочку.

— Бесшерстный пришел! — запищал он, хлопая розовыми ушами. — А у Бесшерстного есть колбаса? Длинноухая кашу сварила, а колбасы не дает! Говорит, лимит исчерпан! Что такое лимит? Это вкусно?

— Лимит — это когда надо знать меру, — ответил я, проходя на кухню и трепля мелкого по загривку. — А колбасы у меня нет, я налегке.

— Ну ладно, если «налегке», то давай его сюда, если съедобное! Оно вкусно?

Вот же желудок бездонный, а.

Наира, открыв створку, не стала меня ждать, а вернулась к плите. Выглядела она уставшей. Плечи опущены, под глазами тени, но продолжала хлопотать по хозяйству.

Я глядел на нее и вспоминал Нинку в первый год после рождения Игорька. Та же картина, один в один. Ходит, качается от недосыпа, а сама и пеленки развесила, и суп сварила, и полы протерла. Спросишь, устала, отвечает, ничего, справляюсь. Порода такая, что у людей, что у эльфов, видать, одна. Пока не свалится, не признается. Я тогда, дурак молодой, помощи особо не предлагал, работой оправдывался. Теперь-то знаю, что помогать надо не спросясь. Спросишь — откажется, а сделаешь молча — спасибо скажет.

Да только что сейчас помогать-то? Кружки помыть? Ну это мы можем, если пустит.

Я опустился на скрипучий табурет, обхватил горячую керамику обеими ладонями и с наслаждением сделал первый горький глоток.

— Ну, давай свою лапу, горе луковое, — позвал я мелкого.

У-ук запрыгнул на стол, уселся рядом с моей кружкой и послушно протянул конечность. Я размотал бинт и, ощупав в очередной раз, остался доволен результатом.

Игорек в детстве коленки сбивал так, что живого места не было, и Нинка каждый раз причитала, а я ей говорил, до свадьбы заживет. И заживало ведь. А тут дырка от копья была такая, что палец пролезал, и на тебе, рубец уже пушком зарастает. То ли природа его иномирная такая живучая, то ли мое «Исцеление» постаралось. Скорее всего и то, и другое разом.

Я почесал мелкого за ухом, и он довольно зажмурился.

— Зажило как на собаке, — сообщил я Наире, откладывая бинт. — Завтра можно уже не перевязывать.

— Слава Лесной Матери, — эльфийка присела напротив и отпила из своей кружки. — А то он мне весь запас мази извел. И мазь это еще полбеды. Ты бы видел, что он сегодня утром с клубками пряжи устроил.

— Виноват! Исправлюсь! — тут же встрял У-ук, переминаясь на столешнице. — Дайте колбасу для закрепления результата!

— Ишь ты, для закрепления, — хмыкнул я. — Слова-то какие выучил. Тебя послушать, так ты не хулиган, а прямо доктор наук.

Я допил чай, поставил пустую кружку на стол и поднялся. Сердце у меня застучало чуть чаще обычного, и я сам себе подивился. Ну дед, ну даешь. Подарки дарить волнуешься, ровно пацан на первом свидании. А с другой стороны, когда я в последний раз кому-то подарок дарил вот так, от души, не по календарю? Нинке на восьмое марта духи брал какие продавщица посоветует. Игорьку на дни рождения деньги в конверте совал… тьфу, вспомнить противно. А чтобы вот так, с выдумкой, с сюрпризом, это ж, почитай, с молодости не было.

— Так, мелочь пузатая, — я погрозил У-уку пальцем. — Сиди на столе ровно пять минут и никуда не дергайся. Это приказ. Спрыгнешь, и колбасы в этом доме больше никогда не увидишь. Ни в том, ни в этом. Понял?

Малыш округлил глаза, прижал уши к затылку и замер, уставившись в стену. Угроза сработала безотказно.

Я обошел стол и встал за спиной Наиры. Она непонимающе обернулась, но я наклонился и мягко положил шершавые ладони ей на глаза. Кожа ее оказалась прохладной, а от волос едва уловимо пахло хвоей и чабрецом. Ресницы удивленно дрогнули под моими пальцами.

— Эй, ты чего удумал? — она попыталась дернуться, но я аккуратно удержал руки на ее лице.

— Тихо, не подглядывай. Вставай и иди за мной.

— Егор, не выдумывай, у тебя в чае никаких грибов не было, чтобы ты чудил. Что случилось?

— Вставай-вставай. Доверься мне. У меня для тебя сюрприз.

Эльфийка неуверенно поднялась со стула. Я осторожно направил ее за плечи, продолжая закрывать обзор ладонями. Мы прошли кухню, затем миновали узкий коридор. Ступала она мелко, шаркая подошвами по линолеуму, и лопатки ее напряженно двигались под тонкой тканью домашней майки. А ведь доверяет. Снайпер, дозорная, три года у Разлома, любого чужака положит с километра. А тут идет вслепую куда ведут, и только ворчит для порядка. Такое доверие дорогого стоит, и заработать ой как тяжело.

В тамбуре я свободной рукой накинул на нее теплую куртку прямо поверх домашней одежды и толкнул входную дверь плечом.

Я вывел Наиру на крыльцо. Она поежилась от ледяного воздуха, и я остановил ее на самом краю верхней ступеньки. Снег хрустнул под нашими ботинками. Я отнял руки от ее лица и сделал шаг назад.

Наира часто заморгала, привыкая к дневному свету после полумрака бункера. Глаза ее заслезились от бьющего в лицо ледяного ветра. Она повела плечами под накинутой курткой, оглядела пустую поляну перед крыльцом и наконец опустила взгляд.

У нижней ступеньки, наполовину уйдя в сугроб, стояла прислоненная к бетонной стене длинная черная коробка в плотной транспортировочной пленке.

Я переступил с ноги на ногу и засунул озябшие руки глубоко в карманы штанов.

— Что это? — спросила она, разглядывая черный прямоугольник.

— Подарок.

Наира подняла на меня глаза. Брови поползли вверх, на лбу собрались тонкие морщинки. Она снова посмотрела на коробку, затем перевела взгляд на мое лицо.

— Подарок? Кому?

Я нарочито медленно повернул голову влево и оглядел пустую просеку. Затем вправо, изучая темные стволы заснеженных елей. Потянул носом холодный воздух, от которого защекотало в ноздрях, и вернул взгляд на эльфийку.

— А ты видишь тут кого-то еще, кроме нас?

Наира тоже осмотрелась.

— М-м-м… нет…

— Делаем вывод, — я мягко улыбнулся.

Снег скрипнул под ее ботинками. Наира недоверчиво спустилась по бетонным ступеням, подошла к стене и присела на корточки. Я стоял на крыльце и слышал собственный пульс. Сглотнул вязкую слюну и сосредоточился.

Ты смотри, Егор Дмитропалыч, так и инфаркт схлопочешь в двадцать с копейками. А если бы в старом теле так волновался, то уже бы реанимобиль заказывать точно пришлось. Или катафалк.

Эльфийка протянула руку и тронула гладкую пленку кончиками пальцев. Нашла стык, подцепила край ногтем и потянула. Плотный полиэтилен не поддавался. Она нахмурилась, ухватилась второй рукой и рванула сильнее. Пленка с треском лопнула. В морозный воздух волной ушел резкий запах заводской смазки, нового пластика и металла.

Наира замерла на секунду.

Пальцы заработали с удвоенной силой. Она рвала черную обертку и отбрасывала куски пленки прямо в снег. Дыхание участилось, срываясь изо рта короткими белыми облачками. Разорвав последний слой плотного картона, она откинула крышку.

Внутри лежал новейший армейский гравиборд. Матовый темный корпус, свежая антискользящая лента, мощные турбины по краям. Точно как я и просил у СоВы. Самая последняя и навороченная модель.

Наира провела голой ладонью по холодному металлу. Поднялась на ноги, ухватив тяжелую доску за края, и вытащила ее из коробки.

Я ждал.

Дозорная и снайпер исчезла в одно мгновение. Наира издала такой писк, что у меня заложило уши. Она подпрыгнула на месте, прямо в глубоком снегу, прижимая ледяную доску к груди. Лицо ее осветилось так, что у меня в животе разлилось обжигающее тепло. Она счастливо смеялась, разглядывая матовые борта, гладила турбины и снова пищала, притопывая ботинками по насту.

Я стоял на верхней ступеньке, прятал руки в карманах и улыбался. Улыбался так широко, что кожа на обветренных скулах натянулась до предела. Усталость этих дней, Лешрак, караулы, бой — вся эта гора разом будто свалилась с плеч. Ради таких моментов и стоит жить. Ради звонкого смеха и горящих глаз.

Наира замерла. Прижала гравиборд к животу и повернулась ко мне. Глаза сияли, щеки горели густым румянцем.

Снег захрустел под ее подошвами. Она сделала быстрый шаг к крыльцу. Затем еще один.

Наира подалась вперед, не выпуская тяжелой доски из рук, приподнялась на носочках и поцеловала меня в губы.

Губы ее оказались невероятно мягкими и горячими. В первую секунду я просто опешил и застыл на месте, а угол тяжелой коробки с доской уперся мне в живот. Я прожил на свете немало лет, повидал всякого, но к такому повороту событий оказался совершенно не готов. Старый разум внутри черепной коробки попытался было воззвать к рассудку, но молодой организм решил иначе. Юношеские гормоны ударили в голову, кровь отлила от затылка и мгновенно прибыла в другом месте.

Я прикрыл глаза, ощущая, как ледяной встречный ветер щиплет кожу на скулах, а лицо обдает горячим женским дыханием. От растрепанных волос Наиры и ее гладкой кожи повеяло сладковатым запахом вереска. Запах этот ударил в ноздри и одурманил похлеще любого хмельного напитка, вкус ее губ показался мне слаще липового меда, слаще спелой лесной земляники и вообще вкуснее всего, что я когда-либо пробовал за обе жизни. Пальцы дрогнули в карманах штанов и настойчиво требовали вытащить руки на мороз, обхватить девчонку за талию и прижать к себе крепко, наплевав на громоздкий гравиборд между нами.

Но продлилось наваждение ровно секунду.

Наира резко распахнула глаза, словно очнувшись от глубокого сна, судорожно отстранилась и сделала неуклюжий шаг назад, едва не слетев с края ступеньки=.

Я смотрел на нее и отчетливо видел, как краска стыда заливает ее лицо, как румянец пополз от шеи вверх, покрыл побледневшие на морозе щеки и добрался до самых кончиков заостренных ушей.

Она тяжело задышала, хватая ртом колючий воздух. Глаза ее расширились от паники пополам с растерянностью. Наира опустила взгляд на матовую поверхность доски, судорожно перехватила ее пальцами и начала топтаться на месте. По ее позе было ясно, что девчонке хочется прямо сейчас провалиться сквозь мерзлую землю до самого ядра планеты.

Она спешно отвернулась, пряча полыхающее лицо за светлыми волосами. Пальцы ее нервно поглаживали края нового борда. Наира начала сбивчиво бормотать слова благодарности, спотыкаясь на каждом слоге, перескакивая с одного предложения на другое и совершенно не понимая, куда деть взгляд.

Я стоял на верхней ступеньке крыльца, слушал ее торопливый лепет и мягко улыбался. В груди разливалось теплое чувство. Природу этого порыва не сложно было объяснить, ведь молодость всегда берет свое, радость захлестывает через край, эмоции бьют ключом, и человек совершает поступок раньше, чем успевает подумать о последствиях. А потом приходит осознание, и стыд накрывает с головой. Я почесал шершавый подбородок и решил, что соседку надо срочно спасать. Причем спасать от нее самой и от этой гнетущей неловкости, пока тараканы в голове не ударили по красной кнопке, от чего эльфийка унесется в лес, высоко задрав руки и голося на всю округу.

Я прочистил пересохшее горло и задал самый простой вопрос.

— Не хочешь прокатиться?

Наира вскинула голову так резко, что капюшон слетел на плечи.

— Да, — тут же спохватилась эльфийка, и голос ее прозвучал звонко, пусть и с легкой дрожью. — Очень!

Я кивнул, развернулся и шагнул обратно в теплый бункер. У-ук сидел на кухонном столе ровно в той же позе, в какой я его оставил, и сверлил внимательным взглядом стену. Я велел ему посидеть смирно еще четверть часа, твердо пообещав по возвращении выдать мясного деликатеса. Мелкий радостно запищал и закивал ушами, принимая новые условия сделки. Выйдя обратно, я подхватил свой гравиборд, поправил шапку и надел очки.

Наира уже стояла на снегу в ожидании. Она положила новую доску на наст, встала на нее обеими ногами и плавно перенесла вес. Турбины тихонько загудели, поднимая черную доску над белой коркой снега.

Прыгнув на борт своей доски, я вставил ноги в пазы и тоже воспарил над землей.

— Ну, поехали? — улыбнулся я эльфийке, радуясь, что мне удалось свернуть неловкий момент, от которого она готова была провалиться сквозь землю, в нужное русло.

— Да!

Мы медленно выплыли со двора и направились в сторону тракта. Деревья расступились, открывая широкую зимнюю дорогу. Солнце висело над самым горизонтом, заливая тайгу желтым светом и окрашивая верхушки елей в золотистый цвет.

Я чуть подался вперед, прибавляя ходу. Наира мгновенно уловила вызов. Она согнула колени, пригнулась к самой доске и вдавила газ. Новейший армейский борд рванул с места с такой прытью, что поднял за собой целый снежный шлейф.

Хмыкнув, я прищурился, встал поудобнее и бросился вдогонку.

Мы неслись по зимнему тракту наперегонки, ветер свистел в ушах, морозный воздух обжигал легкие при каждом глубоком вдохе. Впереди меня черной торпедой летела Наира. Новая доска несла ее плавно, проглатывая ухабы и неровности снежного рельефа.

Эльфийка оборачивалась на ходу, смотрела на мои тщетные попытки ее догнать и звонко смеялась. Волосы ее выбились из-под куртки и развевались на ветру. Я смотрел на нее и видел не строгую дозорную с тяжелой снайперской винтовкой, а молодую, по-настоящему счастливую девчонку, скинувшую с плеч груз ответственности, смертельного долга и многовековых родовых проблем.

Мы пролетели мимо старой сосны с обломанной макушкой, миновали замерзший ручей и выскочили на длинный прямой участок. Двигатель моей доски надрывно гудел, пытаясь выжать из старых турбин невозможную скорость. Я перенес вес на левый край, закладывая крутой вираж и срезая угол по нетронутому сугробу. Доска сделала рывок, снежная крошка брызнула из-под днища, и на секунду мне удалось поравняться с эльфийкой.

Наира кинула на меня лукавый взгляд. Глаза ее сияли, на щеках цвел яркий румянец, и ни следа от смущения. Она чуть сместила центр тяжести. Гравиборд послушно вильнул в сторону, и она снова вырвалась вперед, играючи уходя в отрыв. Мощность нового движка не оставляла мне ни единого шанса на победу, но я продолжал гнать следом просто ради удовольствия. Радость от скорости, от кристально чистого воздуха и от вида счастливого напарника впереди наполняла меня под самую завязку.

Лес проносился мимо смазанными серо-зелеными стенами. Стук густой крови в ушах сливался с шумом ветра. Я ловил каждый миг этой дурацкой гонки, а ворчливый старик внутри меня замолчал, давая возможность насладиться счастьем жить здесь и сейчас, гнать по снежной дороге и не думать ни о чем.

Мы вылетели на затяжной поворот, оставляя позади ровную прямую просеку. Наира отклонилась назад, ее доска резко сбросила скорость, притормаживая. Я нажал на пятку, затормозил следом и поравнялся с эльфийкой, чувствуя, как горят от напряжения мышцы бедер.

Далеко впереди на белом полотне тракта показались темные силуэты. Группа людей двигалась в нашу сторону, равномерно переставляя ноги.

— Уходим, — коротко скомандовал я.

Тут особо и думать нечего было. Мы находились на территории Резерваций, и попасться на глаза чужому патрулю в компании местной дозорной, да еще и катаясь наперегонки, означало нажить себе таких проблем, о которых потом до конца жизни жалеть буду. Во-первых, по уставу не положено, а во-вторых — не хватало мне еще скандала между двумя государствами, у которых и без того натянутые отношения.

С такого расстояния лица наши они разглядеть никак не могли, солнце слепило прямо им в глаза, так что самое разумное было просто развернуться и исчезнуть в лесу. Мало ли кто по лесу на гравибордах катается. А если и возникнут вопросы, то отследить нас по следам от шин у них банально не выйдет, потому что шин у гравибордов нет. И это не могло не радовать.

Я перенес вес, готовясь развернуть гравиборд. Наира осталась стоять на месте. Она замерла на доске и неотрывно смотрела на приближающихся путников.

— Наира.

Она не шелохнулась.

— Егор, я… я что-то слышу, — сказала эльфийка глухим голосом.

Я напряг слух до предела. Холодный ветер свистел в ушах, кровь мерно стучала в висках, легкие жадно глотали морозный воздух. И больше ничего. Чаща казалась абсолютно немой, только где-то скрипели промерзшие сосны. То ли эльфийский слух от природы улавливал иные частоты, то ли мне друг Миша по уху прошелся, но я не слышал ровным счетом ни черта. Зато я очень отчетливо увидел, как левое заостренное ухо соседки дрогнуло и чуть повернулось в сторону, словно локатор.

Силуэты на дороге продолжали идти. Судя по выправке и направлению, это был эльфийский патруль или ловчие. Они шли цепочкой, закинув оружие за спины, переговаривались и явно не ждали подвоха на расчищенной дороге.

До слуха донесся хруст ломаемой древесины. Звук шел со стороны густого ельника, нависающего прямо над шагающими путниками.

Кроны старых деревьев с треском раздались в стороны, осыпая дорогу целым водопадом снега и обломанных веток.

Массивная тень вывалилась из чащи и рухнула прямо на идущих.

Над летящей тушей вспыхнула яркая системная табличка. Красные светящиеся буквы гласили:

[Броненосный Когтерез. Реликт].

И три знака вопроса вместо уровня.

Цвет опасности ударил по глазам, сигнализируя о том, что связываться с этой тварью себе дороже.

Зверь приземлился на второго, идущего в цепочке. Размеры твари поражали. Она походила на жуткую помесь гигантского богомола и медведя, покрытая бурой шерстью и сегментированными костяными пластинами на спине. Тяжесть чудовищного удара впечатала эльфа лицом в укатанный снег. В морозном воздухе раздался тошнотворный хруст ломающихся костей, от которого у меня свело скулы и подкатило к горлу. На белое полотно дороги брызнули густые красные капли, мгновенно впитываясь в сугробы.

Патруль захлестнула паника. Оставшиеся эльфы закричали, попятились, пытаясь сорвать винтовки с плеч. Один из них успел вскинуть ствол, но Когтерез действовал с пугающей скоростью. Тварь взмахнула длинной передней лапой, увенчанной костяным серпом. Удар пришелся ловчему поперек груди, разорвав зимнюю куртку и плоть под ней. Эльфа отшвырнуло на несколько метров, он ударился о ствол сосны и сполз на снег, оставляя на коре широкий кровавый след.

Зверь издал клокочущий рык, прижал дергающееся тело первой жертвы к земле когтистыми лапами и вонзил челюсти в плоть.

Наира издала сдавленный всхлип. Она соскочила с гравиборда, провалившись ботинками в снег, и сделала шаг в сторону кровавой бойни. Руки ее рефлекторно потянулись к пустому поясу, ища табельное оружие.

Я рванулся следом, спрыгнул с доски и мертвой хваткой вцепился в ее рукав, жестко стиснув локоть эльфийки.

— Ты че, с ума сошла⁈ — рявкнул я, дернув ее на себя с такой силой, что она пошатнулась и ударилась спиной о мою грудь. — С голыми руками на него пойдешь?

Она попыталась вывернуться. Мышцы под ее курткой напряглись, зрачки расширились от выброшенного в кровь боевого напряжения. Наира посмотрела на растерзанные тела вдали, на реликта, продолжающего рвать добычу, а затем опустила взгляд на свои пустые ладони и, видимо, осознала, что мы выехали покататься налегке. У нас не было ни единого шанса против покрытого костяной броней монстра.

— Бегом на доску! — скомандовал я, заметив, что тварь повернула к нам голову и чувствуя, как пульс долбит в барабанные перепонки.

Эльфийка не стала спорить. Да, мы обязаны защищать и помогать попавшим в беду на тракте, но любой устав, а еще и инстинкт самосохранения, гласит, что в первую очередь нужно убедиться, что находишься в безопасности лично и готов к боестолкновению. А мы абсолютно не готовыв.

Она вскочила обратно на гравиборда, вставила ботинки в крепления. Я запрыгнул на доску следом, чудом не поскользнувшись на обледенелом пластике.

Мы вдавили тягу на полную мощность. Турбины взвыли, и гравиборды сорвались с места, унося нас прочь в сторону Разлома. Я пригнулся ниже, балансируя на доске и выжимая все возможное из агрегата.

Сзади доносились полные боли крики выживших ловчих, пытающихся отбиться от монстра. Послышались первые выстрелы, звук рикошетящих пуль и очередной рев-клекот твари. Эти звуки словно резали по живому.

Бросать путников на растерзание зверю было не в моих правилах, да и тот, кто проезжает мимо чужой беды в лесу, сам долго не живет. Дед учил меня этому правилу с младых лет, и отказываться от него в новом мире я не собирался.

Я поравнялся с летящей впереди Наирой, рискуя зацепить ее доску бортом, и повернул голову, ловя взгляд эльфийки.

— Гони к бункеру! — заорал я во всю глотку. — Хватаем автоматы, патроны и возвращаемся! Мы им поможем!

Она коротко кивнула, не отрывая взгляда от дороги, и прижалась к самой доске, выжимая из армейских двигателей максимальную скорость. Я стиснул челюсти и бросился в погоню за ее силуэтом, отсчитывая каждую секунду, которая прямо сейчас могла стоить кому-то жизни на залитом кровью снегу.

Влетел во двор я на полной скорости. Спрыгнул в снег, едва не подвернув лодыжку, пнул доску в сторону и рванул тяжелую створку шлюза на себя.

Я сбросил куртку прямо на пол, протопал ботинками по линолеуму и рывком открыл оружейный шкафчик. Пальцы лихорадочно сорвали со стены автомат. Я схватил разгрузку, накинул ее на плечи и щелкнул замком на груди.

Следом в ход пошел старый брезентовый рюкзак. Я открыл медицинский шкафчик и принялся сгребать с полок все подряд. Бинты, индивидуальные перевязочные пакеты, турникеты, кровоостанавливающие губки, ампулы с обезболивающим. Горсть пластиковых упаковок полетела на дно рюкзака. Дыхание со свистом вырывалось из горла, сердце колотилось о ребра.

Из коридора раздался тяжелый перестук. В дверном проеме выросла гранитная фигура картарианца.

— Сердцебиение учащено, — ровно прогудел Бу, сканируя мое состояние. — Нужна помощь?

Я затянул лямки рюкзака и закинул его за спину.

— Если хочешь, то пошли, лишним не будет.

Камень лишь чуть качнул корпусом.

Мы выскочили на улицу. Я прыгнул на гравиборд, запустил двигатель и направил его к тракту, а Бу тяжелыми скачками рванул следом.

Наира уже ждала на перекрестке. Эльфийка успела накинуть маскировочный халат поверх куртки, а в руках сжимала снайперскую винтовку. Лицо ее побледнело, губы сжались в тонкую линию. Мы молча кивнули друг другу, встали на борды и на полной скорости полетели обратно к месту бойни.

Я вглядывался вперед до рези в глазах, ожидая в любой момент увидеть бронированную тушу чудовища.

Мы вылетели на участок тракта, что вел к побоищу, и резко сбросили скорость.

Твари нигде не было. Когтерез ушел, растворившись в чаше так же внезапно, как и появился. Зато последствия его охоты предстали перед нами во всей своей кошмарной красе.

В нос ударил тошнотворно-сладковатый запах свежей крови и вспоротых внутренностей. Желудок спазматически сжался, к горлу подкатил кислый ком. Я сглотнул вязкую слюну, заставляя себя дышать ровнее, и спрыгнул с доски на истоптанный снег. Белое полотно дороги превратилось в багровое месиво.

Первый эльф, на которого рухнул реликт, лежал у обочины. Вернее, лежала половина. Тварь просто перекусила его пополам, утащив часть добычи с собой в лес. Рваные края куртки пропитались красным, на снегу дымились остатки плоти. Я отвел взгляд, чувствуя, как леденеют кончики пальцев.

А вот двоим другим повезло чуть больше.

Один ловчий лежал на спине у ствола старой сосны и хрипло, надрывно стонал. Левая нога его заканчивалась чуть выше колена рваным месивом. Размозженная кость торчала наружу, а из обрывка бедренной артерии толчками хлестала кровь. Каждое сокращение сердца выталкивало из него жизнь прямо на промерзшую землю.

Второй скорчился в трех шагах от первого. Он прижимал обе ладони к распоротому животу. Сквозь пальцы толчками пузырилась кровь, а на снег вывалились сизые петли кишечника. Эльф мелко трясся, лицо его приобрело землисто-серый оттенок, а изо рта вырывались тихие булькающие звуки.

— Наира, бери того, что с животом! — гаркнул я, сбрасывая рюкзак прямо в кровавую жижу. — Вколи обезболивающее и прижимай рану!

Эльфийка рухнула на колени рядом с раненым соплеменником, выхватывая из своей аптечки шприц-тюбик и стопку широких бинтов.

Как показывала практика, спасти людей с такими травмами на пересеченной местности без госпиталя под боком практически нереально. Но мы должны хотя бы постараться. Сейчас важно им оказать первую медицинскую, а затем я отправлю Наиру в резервацию за помощью, а сам останусь помогать потерпевшим.

Я бросился к тому, у кого отсутствовала нога. Снег под коленями промок мгновенно, ледяная влага просочилась сквозь штаны. Раненый дернулся, закатил глаза, пытаясь отстраниться от меня, но сил у него уже не оставалось.

— Терпи, парень, терпи, — забормотал я, вытаскивая резиновый турникет.

Руки работали на одних рефлексах. Я пропустил ленту под окровавленным бедром как можно выше к паху. Пальцы скользили в горячей липкой крови. Я продел конец турникета в пряжку и потянул на себя со всей дури, вкладывая в рывок вес собственного тела.

Эльф издал дикий, полный боли вопль и выгнулся дугой.

— Лежи ровно! — я навалился предплечьем ему на грудь, вдавливая в снег, а свободной рукой закрутил ворот турникета.

Один оборот. Второй. Третий. Алая струя, бившая из культи, дрогнула, ослабла и превратилась в медленно сочащуюся лужицу. Я зафиксировал палочку в пластиковых рожках, ощущая, как дрожат от напряжения мои собственные мышцы.

— Исцеление, — шепнул я, положив окровавленную ладонь на бедро эльфа.

Мягкое свечение окутало рану. Навык не мог отрастить новую конечность, но он начал стремительно спаивать разорванные сосуды и ткани, останавливая внутреннее кровотечение и снимая болевой шок. Раненый обмяк, дыхание его стало поверхностным, но ровным.

Я обернулся к Наире. Она давила обеими руками на живот второго эльфа, навалившись на него всем телом. Белые бинты пропитались насквозь и превратились в красные комки.

— Держи крепче, я сейчас помогу! — бросил я, вытирая липкие пальцы о снег и на ходу соображая, как помочь этому бедолаге.

Тяжелые шаги раздались совсем близко.

— Егор, — сказал Бу.

Голос картарианца прозвучал ровно, совершенно бесстрастно, но от этой монотонности холодок прошел по моему позвоночнику от шеи до самой поясницы.

— Да, что такое? — ответил я, продолжая удерживать окровавленные руки на перетянутом бедре раненого эльфа.

— У нас проблема.

Я медленно повернул голову в ту сторону, куда смотрел картарианец. Взгляд зацепился за темную стену ельника. Ветви зашевелились, скидывая снег.

— Твою мать… — прошептал я.

Ветви старых елей затрещали так, словно сквозь них продирался груженый лесовоз. Толстые сучья лопались, осыпая ворох хвои и комья снега.

Я продолжал зажимать окровавленное бедро раненого эльфа, чувствуя, как липкая кровь просачивается сквозь перчатки, и медленно поднимал голову. В затылке закололо от дурного предчувствия.

Чутье лесника я себе так и не взял, пожадничал на очко навыка. Затылок закололо сам по себе, по давней привычке тела, нажитой еще в прошлой жизни.

Темная стена леса расступилась, выпустив на расчищенный тракт настоящую смерть.

Тварь тяжело вывалилась на дорогу и сразу поднялась на дыбы. В высоту этот монстр превосходил медведя Мишу раза в полтора. Природа вдоволь наэкспериментировалась с ним.

Задние лапы и массивное туловище достались чудовищу от гигантского медведя, а спину и бока закрывали толстые сегментированные пластины грязно-желтой кости, наподобие рыцарского доспеха.

А вот передние конечности, которые по логике должны были заканчиваться когтями, заменяли длинные, зазубренные костяные серпы, точь-в-точь как у богомола, только размером с хорошую крестьянскую косу.

Я прикинул размер на глаз, как прикидывал когда-то вес лосей перед отстрелом. Тонны две живого веса, а может и поболе. Такую гору у нас в тайге брали из карабина под медвежий патрон, с лабаза, с упора, и брались за это не все подряд. У меня на груди висела машинка под пять сорок пять. Хорошая для человека и никакая для кости.

Широкая морда густо лоснилась от свежей крови эльфийского патрульного. Тварь раскрыла пасть, усеянную кривыми клыками, и издала клокочущий рев.

Над косматой башкой вспыхнула системная табличка. Надпись [Броненосный Когтерез. Реликт] полыхала густым бордовым оттенком. Цвет, кричащий о том, что всякому встречному пора ложиться в сугроб и притворяться ветошью.

Слово «реликт» не понравилось мне сильнее всего прочего. Такие звери сидят по своим углам и держатся ареала обитания. Они снимаются с места редко и всегда по серьезной причине. Этот вылез на укатанный тракт к вооруженному патрулю. Стало быть, дома у него что-то стряслось.

Я отпустил ногу эльфа, понимая, что жгут держит надежно, но на морозе нога под жгутом умирает быстрее, чем в тепле, и полтора часа для него уже приговор.

Мокрые от чужой крови пальцы легли на пластиковое цевье автомата, ремень скользнул по плечу, почти на рефлексах уперев приклад. Правая рука рванула затворную раму.

Сидеть и ждать, пока эта махина покромсает нас на лоскуты, я не собирался.

«Зоркий Глаз».

Окружающий мир мигнул, цвета потускнели, оставляя лишь четкие контуры деревьев и снежных заносов. А вот на теле монстра зажглись яркие рубиновые пятна. Одно пульсировало под левой передней подмышкой, второе светилось на сочленении шеи и грудины, третье горело прямо под правым глазом. И вот насчет последней точки у меня были вопросы, потому что я понятия не имел, что там такого может скрываться. А почему не под левым? Почему не по центру лба?

Ясно одно, точки были критическими, а значит, бей туда, и враг ляжет.

Только радоваться было рано. Все эти рубиновые пятна надежно скрывались под толстенными слоями костяной брони и густого меха. Мой калибр такую защиту с ходу не прошибет — пули просто увязнут в кости или срикошетят, не причинив серьезного вреда.

Но если я их вижу, значит… до них у нас есть шанс добраться, потому что в битве с У-уком система мне прямо сказала, что нашего урона недостаточно, потому я ничего и не видел.

Тварь опустилась на все четыре конечности, с хрустом вогнав костяные серпы в землю, и уставилась на нас налитыми кровью глазами. Из ноздрей вырывались густые клубы пара, а из пасти капала вязкая пенящаяся алая слюна.

И то, что она пенилась, мне не нравилось совсем.

Я вскинул ствол, поймал в прицел окровавленную морду и нажал на спуск.

Автомат задергался в руках, ударяя в плечо, а в нос мгновенно ударил запах сгоревшего пороха. Три пули ударили монстру прямо в лоб. Полетели искры, в стороны брызнула костяная крошка, но ни одна пуля не пробила толстый лобный нарост. Когтерез лишь возмущенно мотнул башкой, зарычал пуще прежнего и уставился прямо на меня.

— Я его отвлеку! — заорал я Наире во всю глотку, срывая голос. — Попробуй пробить броню!

Эльфийка не стала тратить драгоценные секунды на споры, тут же подхватила винтовку, оттолкнулась от снега и метнулась к ближайшей раскидистой сосне.

Мне предстояло работать приманкой. Задача Бу заключалась в том же. В конце концов, я успел восстановить силы после последнего боя с У-уком, и в запасе имелся навык «Сила Зверя», способный уравнять наши шансы в ближнем бою.

Приманка из меня выходила посредственная, но выбирать было не из кого. Раненые лежали за спиной и уползти не могли, а Наире, чтобы занять позицию, требовалось время.

Я сделал несколько шагов в сторону, уводя линию огня от лежащих на снегу раненых эльфов.

Мысли в голове неслись галопом, пока палец короткими очередями посылал свинец в сторону надвигающейся горы мяса. Когтерез шел на меня, тяжело переваливаясь и злобно щелкая жвалами.

Я смотрел на его ярость и никак не мог понять одну простую вещь. Отчего он такой злой? Реликты просто так не шастают по открытым трактам средь бела дня и не бросаются на вооруженные патрули из дурного характера. В природе ничего не происходит беспричинно. Вспомнился мне недавний случай с У-уком. Иномирный ребенок крушил лес не от злобы, а от невыносимой боли из-за куска металла в лапе.

Значит, и этого ГМО-богомола что-то ввело в ярость? Может, лежку его разворотил кто-то, или ранили крепко, и теперь он мстит всем двуногим без разбора. Ведь если бы такая опасная скотина жила тут поблизости и постоянно охотилась, те трое ни за что не пошли бы по дороге таким беспечным прогулочным шагом. Они бы жались к деревьям и смотрели в оба.

Я на бегу шарил взглядом по его бокам и лапам. Искал торчащее древко, обрывок троса, затянувшуюся петлю, хоть что-нибудь понятное. Шкура шла ровно, броня сидела как влитая, и вся дурь у этой скотины пряталась где-то глубоко внутри.

Когтерез взревел, отталкиваясь задними лапами, и прыгнул.

Огромная туша взмыла в воздух, заслоняя остатки дневного света. Я бросился в сторону, падая на правый бок. Снег обжег лицо и забился за воротник. Правый серп монстра со свистом рассек воздух ровно в том месте, где секунду назад находилась моя голова, и с хрустом ушел глубоко в стоптанный сугроб.

Я перекатился через спину, вскочил на колено и высадил еще полмагазина в бурый бок твари. Пули защелкали по костяным пластинам. Зверь дернулся, вырвал серп из земли и развернулся ко мне, роняя слюну на истоптанный тракт.

Сбоку раздался тяжелый гул. Земля под ногами мелко завибрировала.

Бу вступил в бой. Картарианин разогнался по укатанной дороге, перебирая короткими лапами с невероятной для камня прытью. Монолитный корпус исполина врезался в бок Когтереза с такой силой, что звук удара походил на столкновение двух груженых вагонов.

Монстр потерял равновесие, замахал серпами и завалился на бок. Бу не стал задерживаться рядом с разъяренной тварью, а резко сдал назад, скрежеща каменными конечностями по льду, и отступил на безопасное расстояние.

— Егор, тварь очень крепкая, так просто мне его не пробить. Уныние, — прогудел Бу, и в его голосе я впервые услышал странную обреченную вибрацию.

Уныния я от него раньше не слышал ни разу. Восторг слышал сотню раз, скуку тоже. А вот такое он выдал впервые за все наше знакомство.

— Работаем дальше! — выкрикнул я, стирая левой рукой налипший на брови снег.

Тварь заворочалась, пытаясь подняться на задние лапы. Я вскинул автомат и отправил последние пули из магазина прямо в окровавленную морду. Свинец ударил в лобный щиток и, к моему несчастью, отрикошетил. Монстр зажмурился, мотая головой, явно еще больше разъярившись. Он заклокотал, собираясь для нового рывка.

Со стороны старой сосны громыхнуло.

Выстрел эльфийской крупнокалиберной винтовки разорвал морозный воздух. Бронебойная пуля на огромной скорости ударила Когтерезу точно в левое плечо. Костяная пластина, надежно прикрывавшая сустав, с громким треском разлетелась на куски, брызнув осколками во все стороны.

Монстр истошно взвизгнул, припадая на раненую лапу. Из пробитой защиты толчками пошла густая темная кровь, заливая бурую шерсть.

Вот ради этого я и плясал тут. Одна пуля правильного калибра сделала больше, чем весь мой магазин.

Наира сидела на толстой ветке метрах в пяти над землей, укрытая лапником.

Я нажал на спусковой крючок, намереваясь добить открывшуюся уязвимость, но затвор сухо клацнул.

Эх ты, Егор Дмитропалыч, сколько лет оттоптал землю, а следить за магазином так и не научился. Меняй бегом!

Когтерез, оправившись от шока, поднял налитые кровью глаза и уставился прямо на меня. Он понял, кто доставляет ему главные неудобства. Тварь оттолкнулась здоровыми лапами и рванула вперед, выставив перед собой целый костяной серп.

Времени на перезарядку не оставалось. Я бросил автомат на снег, распрямил спину и мысленно активировал навык, уже предвкушая последствия использования, которые настигнут меня после боя.

«Сила Зверя».

В груди взорвался обжигающий сгусток жара. Раскаленная волна мгновенно пробежала по венам, выжигая накопившуюся усталость и ноющий холод. Сердце заколотилось с чудовищной скоростью, перекачивая горячую кровь. Мышцы спины, рук и бедер налились силой.

Мир вокруг замедлился. Дыхание вырывалось из ноздрей густым паром, зрение приобрело невероятную четкость. Складывалось ощущение, что я чувствую каждую мышцу в теле и способен управлять чуть ли не ритмом сердца, если захочу.

Цену я знал. После прошлого раза меня еще сутки корежило как с хорошего похмелья, ноги гудели от пяток до поясницы, а мышцы жгло изнутри при каждом шаге.

Монстр приближался. Костяной серп со свистом разрезал воздух, метя мне прямо в шею.

Я сделал короткий пружинящий шаг в сторону. Огромное лезвие прошло в миллиметре от моего плеча, обдав лицо запахом гниющей плоти. Ловкость, дарованная навыком, позволяла контролировать свое тело до мельчайших деталей. Я пропустил удар мимо, нырнул под толстую переднюю лапу монстра и уперся ботинками в промерзший тракт, ловя идеальный баланс.

Правая рука сжалась в кулак до хруста костяшек. Я вложил весь свой вес, весь магический жар в один короткий и крайне сокрушительный выпад.

Удар пришелся Когтерезу точно под нижнюю челюсть, туда, где костяные наросты сходились с мягкой шерстью.

БАМ!

Раздался громкий треск. Отдача пробила мою руку от запястья до самого плеча тупой вибрацией, но боли я не почувствовал совершенно.

Монстр оторвался от земли. Двухтонную тушу подбросило вверх и откинуло назад. Зверь рухнул на спину и судорожно засучил задними лапами, пытаясь перевернуться.

Я не дал ему шанса прийти в себя. В два длинных скачка я оказался рядом с барахтающимся чудовищем. Зоркий глаз продолжал услужливо подсвечивать рубиновое пятно под правым глазом твари.

Я занес левый кулак и обрушил его точно в светящуюся точку.

Раздался влажный тошнотворный хруст. Костяной нарост под моим ударом просто провалился внутрь. Моя кисть пробила толстую броню, сминая черепную коробку твари, и по самое запястье погрузилась в горячую вязкую массу. Отдача ударила по моим суставам тупой вибрацией, но боли я не ощутил.

Монстр дернулся всем огромным телом. Тяжелая голова откинулась на истоптанный снег, жвала лязгнули напоследок. Из разинутой пасти хлынула рубиновая пена вперемешку с осколками костей, и Когтерез затих окончательно. Жизнь покинула двухтонную тушу в ту же секунду.

Легкие горели огнем. Я выдернул окровавленную руку, отступил на шаг и жадно глотал ледяной воздух. Магический жар все еще кипел в моих венах, заставляя пальцы мелко подергиваться от переизбытка дурной энергии.

Я опустился на одно колено прямо в красный от крови сугроб. Грудь чудовища больше не вздымалась. Взгляд мой намертво прикипел к густой пене на брылях убитого реликта. Оторвав кусок сухой ветки от ближайшего куста, я брезгливо потыкал пузырящуюся массу на морде зверя. Деревяшка скользнула по вязкой жиже.

Внутри черепной коробки настойчиво билась одна мысль.

Бешенство.

Нет ничего страшнее бешеного зверя в лесу. Помню, был случай на краю моего прошлого леса у граничащей с поселками полосы. Завелся там волк, который подхватил бешенство. Откуда он его взял — черт его знает, но проблема была в том, что эта тварь могла нестись без устали добрых сорок, а то и все пятьдесят километров, заглядывая в поселки, кидаясь на все, что попадется под клыки.

И самое неприятное заключалось в том, что дикий бешеный волк не знает боли. Ему не нужна еда и отдых, потому что зараженный мозг диктует только одну команду, которая застилает все остальные — кусать. Кусать все, до чего дотянешься. Рвать на части и

бежать дальше.

Ловили его тогда несколькими бригадами. Пришлось ликвидировать, потому что бешеный зверь — угроза для всего леса, а не только для его гостей.

И то, что я видел сейчас, уж очень сильно напоминало мне бешенство, потому что пенящаяся слюна — один из ключевых признаков. А вторым сигналом стала необоснованная агрессия среди белого дня.

Если мои догадки верны…

Я невольно покосился на раненных эльфов и покачал головой.

Они не жильцы хоть так, хоть эдак. Если и выживут после таких ранений, то вирус добьет с вероятностью девяносто девять и девять десятых процента.

Наира мягко спрыгнула со старой сосны, хрустнув примявшимся снегом. Эльфийка держала винтовку наготове и подходила боком. С другой стороны подошел Бу. Мы встали рядом, осматривая мертвую тварь.

— Посмотрите сюда, — произнес я хриплым голосом, поднимая глаза на напарницу. — Пена густая, глаза кровью налиты. Бросился на вооруженный патруль средь бела дня на открытой дороге. В природе здоровый зверь так себя никогда не ведет.

— И что это значит? — спросила Наира, переступая с ноги на ногу.

— А значит это, что мы имеем дело с бешенством, — я уперся ладонями в колени и тяжело поднялся, ощущая, как противно заныли мышцы бедер. — Зверь теряет страх, не чует боли и хочет только убивать. Таких надо ликвидировать на месте. И если эта дрянь заразна, то твои раненые товарищи обречены. Даже если мы им сейчас кишки обратно зашьем и кровотечение остановим, хворь их доконает. Их надо срочно тащить к лекарям. А еще нужно срочно звать ваших светил медицинской науки, чтобы они выяснили, чем больно животное, потому что мое предположение подкреплено только визуальными фактами и не более того.

Бу наклонился над мордой чудовища.

— Биологические жидкости объекта имеют высокую степень аномальности, — ровно прогудел картарианин, подтверждая мои худшие опасения.

Если это действительно бешенство, то даже в мертвой твари вирус сохранится еще очень долго.

Матерь божья, да он один бы любой поселок под моим родным Калининградом в труху стер и всех жителей слопал да не подавился.

Я сунул руку в подсумок разгрузки и вытащил моток толстого паракорда. Пальцы от холода и чужой крови слушались плохо, но я принялся торопливо разматывать зеленый шнур.

— Бу, прижми ему передние лапы к земле, — скомандовал я. — Бешеные твари порой бьются в сильных посмертных судорогах, а рефлексы работают даже после остановки сердца. Зафиксируем эти костяные косы от греха подальше, чтобы нас случайно не располосовало, пока мы будем вытаскивать раненых. У нас каждая минута на счету.

Бу навалился всем весом на огромные серпы, вдавливая их в мерзлый тракт. Я обмотал толстые суставы твари, намертво стягивая их паракордом. Поясница гудела от напряжения, соленый пот заливал глаза, заставляя часто моргать.

Наира смотрела на меня, крепко сжимая цевье винтовки. Взгляд ее голубых глаз скользнул по моим тяжело вздымающимся плечам и блестящему лицу.

— Ты вообще как это сделал? Проломил череп реликту одним ударом…

Я выпрямился, разминая ноющую спину. Волшебный жар в груди начал потихоньку остывать, оставляя после себя сосущую пустоту в желудке. Мои икры подрагивали, предвещая скорый мышечный откат.

— Долго объяснять. Наира, солнце мое ясное, сейчас не время. Вставай на доску и лети в резервацию, немедленно, — я шагнул к ней, глядя прямо в глаза. — Зови помощь. Носилки, транспорт, целителей. Мы с Бу останемся тут и будем держать твоих соплеменников живыми сколько сможем.

— Но… — попыталась она перечить, перехватив оружие поудобнее.

— Никаких возражений, они истекают кровью! — я повысил голос, чувствуя, как пульс снова бьет в виски. — Гони за подмогой!

На доске она лучше меня, а на той стороне ее пустят к своим, и никто не станет полдня выяснять, с чего вдруг имперский егерь тащит эльфийских ловчих в чужой лазарет.

Хрусть.

Хрусть.

Скррррр.

Звук донесся со стороны густого ельника. Я медленно повернул голову на этот треск. Пальцы правой руки инстинктивно попытались нащупать ремень автомата на привычном месте.

Ну да. Я ведь бросил оружие в снег перед самым рывком.

Полный магазин лежал у меня в подсумке, а сам автомат валялся в четырех шагах, у самой туши.

Действие ультимативного навыка таяло на глазах. В запасе оставалось от силы полторы минуты звериной силы, а затем меня ждала жесточайшая расплата за использование системного навыка.

Я сглотнул вязкую слюну. Если этот бронированный урод успел заразить кого-то в округе, и сейчас к нам на звуки пальбы выйдут другие бешеные твари, то моего здоровья точно не хватит махать кулаками второй раз подряд.

Хрусть.

Хрусть.

Еловые ветви нехотя раздвинулись, осыпая на землю наледь вместе с иголками. Из-за колючих лап на залитую кровью поляну высунулась огромная лохматая морда.

— А чавой енто у вас тут деецца, братцы? — выдал Мишаня, с трудом пропихивая свои необъятные плечи через густой кустарник.

Я закрыл глаза и тяжело-тяжело выдохнул. Пульс, колотившийся где-то в горле, стал успокаиваться. Ох, косолапый, чтоб ты здоровым был и жил все триста лет. Напугал меня, окаянный, до седых волос.

В прошлой моей жизни такая встреча означала бы самый скверный день в году. Шатун посреди зимы шел убивать. На него поднимали мужиков со всего района, с карабинами и собаками, и радости в том промысле я за тридцать лет не нашел ни разу. А здесь я стоял над мертвым чудищем и радовался лохматой морде как родному человеку.

Сбоку раздался громкий скрип снега. Наира отреагировала мгновенно. Эльфийка отшатнулась назад, вскинула винтовку и намертво вжала приклад в плечо. Ствол уставился точно в широкую медвежью грудь. Эльфийка тяжело и прерывисто дышала. Только что на ее глазах один монстр разорвал патруль, и теперь появление гигантского шатуна стало для расшатанных нервов последней каплей. И это при том, что они уже были знакомы.

Хотя перепутать медведя в лесу крайне просто. Только тут был нюанс: сейчас зима, и я очень сомневаюсь, что здесь есть еще один шатун, окромя Миши.

Она бросила быстрый взгляд на меня. Я стоял совершенно спокойно, опустив окровавленные руки вдоль туловища. Наира сглотнула, оценивая мою спокойную реакцию, и опустила ствол винтовки к земле, убрала палец со спусковой скобы, однако само оружие из рук не выпустила и осталась стоять в стойке, готовая вскинуть оптику в любую долю секунды.

Мне в этом смысле было проще. Над лобастой башкой шатуна ровно зеленая метка с восьмым уровнем, и врать эта штука не умела. Наире таких подсказок никто не выдавал, ей приходилось верить собственным глазам да мне впридачу. А палец она, между прочим, всегда держала вдоль скобы.

Миша тем временем полностью выбрался на дорогу. Черный кожаный нос зверя непрерывно втягивал морозный воздух, пропитанный едким запахом свежей крови и гнилостной вони убитого чудовища.

— Ой, — басовито прогудел медведь, завидев растерзанную тушу Когтереза. — Василь… А я его как раз и сыскать не мог. Шош с ним такое сталося-то?

Медведь подошел еще ближе. Он опустил голову к самой земле и принялся обнюхивать убитого реликта. Я смотрел на эту картину и чувствовал, как внутри сжимается тяжелый ком. Опять знакомые. Лес вроде огромный, тайга раскинулась на сотни верст, а все друг друга знают, ходят в гости, пересекаются на звериных тропах.

Может, недавно бодались за куст малины, а теперь вот решили воды из ручья пойти попить. А тут — бац…

— Захворал твой Василь, — ответил я хрипло. — Напал на патруль, потом бросился на нас. И, к сожалению, видишь, как все сложилось.

Договаривал я и косился на черный нос, который елозил у самой пасти мертвеца. По хребту у меня продрало запоздалым холодом.

— И морду от него убери, Миш, — добавил я резче, чем собирался. — Хворь его через слюну может передаться. Нанюхаешься тут, а через месяц сам на своих кидаться начнешь.

Медведь отдернул голову и грузно попятился, шумно фыркая и оттирая нос лапой о снег.

— Тьфу ты, — пробурчал он. — Шо ж за напасть такая. И понюхать нельзя!

Миша грузно осел на задние лапы прямо в красный снег. Он понурил голову, и в его позе проступила такая понятная человеческая тоска, что у меня неприятно защемило под ребрами.

— Эх-хе-хе… — горько и протяжно выдохнул шатун, обдав тушу Когтереза густым облаком пара. — А я его давеча искал, все не мог понять, куда запропастился. А оно эвоно как вышло…

Я переступил затекшими ногами, стараясь разогнать кровь в ноющих икрах.

— А ты чего тут забыл вообще, Миш? — спросил я, разглядывая бурую спину зверя.

— Дык вот Василя и искал. Я ему обещал то место рыбное показать, куда ты меня водил намедни. Думал, посидим, порыбачим…

Вот как оно оборачивается. Рыбки они наловить хотели. Я скосил взгляд на жуткую морду Василя Когтереза, на его заляпанные костяные серпы и проломленный череп. Удивительная штука — жизнь. Чудовище в две тонны весом собиралось идти с медведем ловить окуней на замерзшем ручье. А теперь Василь будет ловить рыбу только на том свете. Ну или как там у них эти самые райские кущи для реликтов именуются.

И только теперь до меня по-настоящему дошло. Пассивка моя переводила речь любого зверя в этом лесу, от сороки до волчьего вожака. От Василя за весь бой я не услышал ни единого слова. Только пустой клокочущий рев да лязг жвал. Выходит, хворь отняла у него способность говорить, и дрался я с оболочкой, а сам Василь сгинул где-то в чаще задолго до моих пуль.

Тут мой взгляд упал на эльфийку. Она все еще стояла у края дороги, настороженно переводя взгляд с меня на медведя и обратно.

— Наира, — я повысил голос, обращая на себя внимание. — Ты еще здесь?

Девушка вздрогнула, моргнула и растерянно посмотрела в мою сторону.

— Так я… — она запнулась, возмущенно выдохнув. — Кусты шуршали, потом эт самое… Я испугалась, что вторая тварь лезет!

Понятно все. Когда из кустов лезет лохматая гора, трудно заставить себя повернуться спиной и улететь на доске, оставив напарника позади.

Хотя… кому как. Некоторые бы в миг сорвались с места, приговаривая, что живой не тот, кто самый сильный, а тот, кто бежит первее всех.

— Бегом в резервацию! — настоял я, не давая ей прийти в себя и начать оправдываться. — Зови подмогу и лети обратно. Раненые истекают кровью, счет на минуты идет. А если людей своего суженого встретишь, так сразу деру давай. А еще лучше пусть с тобой Миша сходит и никому не даст подойти.

Я повернулся к шатуну.

— Миш, поможешь девчонке?

Медведь встрепенулся, шумно втянул воздух и тяжело поднялся с сугроба.

— Так отчего ж не помочь, егерюшка, — пророкотал он, расправляя могучие плечи. — Коли надобно, то помогу. Ты ж нам воно как помогаешь да бережешь. Коли никого не подпускать к эльфийке, — шатун поднялся на задние лапы и с оглушительным стуком ударил себя передними по груди, — то никого и не подпущу. На лоскуты порву, ежели на шаг подступят, — пророкотал он, оскалив желтые клыки.

Рев медведя раскатился по всему лесу, заставив Наиру инстинктивно вжать голову в плечи.

У меня у самого зазвенело в левом ухе.

— Ну ты не горячись, косолапый, — поспешил я остудить его пыл, чувствуя, как начинают дрожать пальцы рук от уходящей магической силы. — Просто рядом постой. А если кто руки распускать начнет, то рыкни как следует. Лапы в ход пускай только в самом крайнем случае. Нам тут война с остроухими совершенно не нужна.

Медведь опустился на все четыре лапы и покладисто покивал. Он подошел к Наире и встал рядом, и на его фоне эльфийка показалась абсолютно миниатюрной.

Отправлял я ее туда с тяжелым сердцем, поскольку три года девка пряталась от родни на посту, а теперь я собственной волей гнал ее в те края, откуда она когда-то сбежала. Жетон дозорной ее покуда прикрывал, да и косолапая охрана чего-то стоила. И оставалось надеяться, что не рискнут они пойти против Реликта, который вместе с Наирой пришел.

Наира закинула винтовку за спину и встала на гравиборд. Она посмотрела на меня очень строго, сверкнув голубыми глазами в свете заходящего солнца.

— Егор, — произнесла звенящим от напряжения голосом. — Я требую от тебя разъяснений, когда вернусь. Ты меня понял?

Разъяснений этих за мной скопилось уже столько, что тут одним вечером за кружкой чая не разберешься.

Я скривил губы в подобии улыбки, ощущая стойкий привкус железа на корне языка.

— Да-да, давай уже лети скорее, а то вместо лекарей будешь гробовозку вызывать.

Наира вдавила тягу. Турбины гравиборда надрывно взвыли, и доска сорвалась с места, унося эльфийку в сторону резерваций. Миша издал короткий рык, оттолкнулся мощными лапами и тяжелым галопом бросился следом за ней.

Спустя десяток секунд они скрылись за поворотом лесной дороги. Я остался стоять на пропитанном кровью снегу в компании каменного Бу и двух умирающих эльфов.

Про свои костяшки я тоже не забыл. Стянул зубами рваную перчатку, промыл ободранную кожу водой из фляги и растер снегом до жжения, аж скулы свело. Помогало это, если зараза уже гуляла в крови, примерно никак, и я искренне надеялся, что обещанная системой регенерация от «Силы Зверя» убила хворь еще в первые секунды и не дала распространиться.

Потом я присел рядом с раненым. Жгут на бедре у старшего держал крепко, кровь под ним больше не хлестала. Второй эльф дышал часто и мелко, губы у парня посерели. Если лекари эльфийские хоть какой магией обладают, то, может быть, и удастся им своих на ноги поставить.

Ну… или хотя бы на одну ногу.

А вот с тушей тоже предстояло решать до темноты. Такую заразу оставлять на тракте нельзя, набежит мелкое зверье, налижется крови, и покатится хворь по лесу кругами.

Жечь, и жечь основательно, а сушняка на такой костер придется собирать полдня. Заодно я отметил себе отправить Мишу, как воротится, по знакомым с наказом для всего схода. Пусть держатся подальше от всякого, кто ведет себя не по уму, и несут мне вести о каждом странном звере.

Обещал я Лешраку лес беречь, и собирался это делать даже без данного ему слова.

— Как думаешь, они выживут? — обратился я к Бу.

Камень молчал.

Затем его корпус едва заметно повернулся в мою сторону и качнулся.

Влево. Вправо. Влево. Вправо.

Доска летела над укатанным снегом, рассекая морозный воздух. Встречный ветер обжигал покрасневшие щеки, забивался под капюшон и выхолаживал все собравшееся под одеждой тепло. Эльфийка дышала через раз от потоков воздуха, ощущая, как внутри разрастается паника.

Лишь бы успеть. Она должна. Обязана.

Счет времени Наира вела с той секунды, когда Егор затянул жгут. Дозорных учили простой арифметике. Полтора часа на морозе, и перетянутая нога умирает вместе с хозяином. Часть этого срока уже съела схватка, часть съедала дорога, а обратный путь с санитарами обещал сожрать вдвое больше. В остатке выходило до обидного мало.

Рядом с эльфийкой, едва не задевая борт летящей машины могучим плечом, несся медведь. Огромная бурая туша стелилась над сугробами, выбрасывая вперед когтистые лапы. С широкой морды шатуна срывались густые клубы пара, жесткая шерсть покрылась инеем, но зверь не отставал ни на шаг.

Десять минут назад она держала эту тушу на прицеле и была готова стрелять, напрочь забыв, что уже сталкивалась с ним у Каменных Падей. Поди разбери этих медведей, ведь все одинаковые на морду.

Речи зверя она понимать не умела, этот дар во всем лесу по неведомой причине достался человеку. Но ясно было одно: Егор попросил медведя по глупой кличке Миша сберечь остроухую девицу, и зверь ломился сквозь морозный вечер, выкладываясь до последней жилы.

Дорога вильнула, сосновый бор расступился, и впереди показались гигантские стволы вековых дубов, отмечающие границу эльфийской резервации. Наира сбросила скорость, выпрямилась на доске и направила гравиборд в сторону широкой просеки, ведущей к нижним ярусам поселения.

Дозорная не была дома три долгих года. Все это время она провела в бетонной коробке у Разлома, дышала запахом пороха и оружейной смазки, смотрела на черный туман и получала редкие, сухие сводки от начальства. В ее памяти резервация оставалась местом строгим, но чистым. Местом, где пахло хвоей, свежим хлебом, и где по вечерам из подвесных домов доносилась тихая музыка.

Дом остался в памяти теплым и незыблемым, вроде старой фотокарточки на стене.

То, что открылось ее глазам сейчас, заставило эльфийку покачнуться на доске и судорожно сглотнуть подступивший к горлу тошнотворный ком, едва не рухнув с доски.

Нижние уровни поселения, раскинувшиеся между исполинских корней, напоминали картины из мрачных хроник о древних поверьях. Плотный, удушливый смог висел над землей, перекрывая свет заходящего солнца. В нос Наире ударил едкий, до слез щиплющий слизистую запах жженой полыни, горьких кореньев и тлеющей смолы. Этот смрад смешивался с тяжелым духом немытых тел и застоявшегося пота.

Сотни эльфов из низших каст ютились прямо на промерзшей земле, под натянутыми брезентовыми навесами и шалашами из лапника. Наира сбросила скорость до пешего шага, ведя доску по дороге, вдоль которой лежали ряды больных. Горло ее перехватило жестким спазмом. Повсюду раздавался надрывный, лающий кашель, переходящий во влажные хрипы. Девушка видела впалые щеки, заострившиеся носы и лихорадочный блеск в глазах соплеменников. Многие просто лежали на брошенных шкурах, укутавшись в старые одеяла, и мелко дрожали, пытаясь согреться у чадящих жаровен.

Между рядами больных торопливо сновали фигуры в длинных кожаных фартуках. Лица лекарей закрывали плотные тканевые маски, пропитанные уксусными настоями, а на глаза были надеты стеклянные очки. Они разносили дымящиеся котелки и сыпали в жаровни новые порции едких трав.

Чуть поодаль, у подножия древнего каменного святилища, собралась толпа в белых холщовых рясах. Жрецы стояли на коленях в грязном снегу, раскачивались из стороны в сторону и тянули низкую, горловую песню. Звуки древних молитв, обращенных к давно забытым лесным богам, сливались со стонами больных в уродливую какофонию, от которого у Наиры сжалось сердце.

Она не знала. Три года она несла службу, свято веря, что защищает свой народ от внешней угрозы, пока ее народ погибал от неведомой хвори.

Нет… она знала, что с осени на зиму на Резервацию приходила хворь, и обычно она носила локальный характер. Ну десяток. Ну два десятка. Ну полсотни заболевших, из которых один-два могли умереть, и неизвестно, то ли от старости, то ли от других болезней вкупе.

Подняв голову и посмотрев туда, сквозь висевший над нижними крышами смог, высоко среди крон Наира увидела свет в окнах. На секунду ей показалось, что она даже услышала женский звонкий хохот, хотя это воображение могло просто дорисовать детали.

Высшие касты, сидящие в теплых домах на верхних ярусах, надежно отгородились от этой беды, спуская вниз лишь жалкие крохи лекарств и приказы соблюдать карантин. Губы эльфийки задрожали. Пальцы с силой сжались в кулак.

В голове невольно всплыли слова советника Даздраила: «будешь жить в шелках».

Кому нужны шелка, когда снизу происходит ТАКОЕ?

Наира направила доску к самому крупному зданию на нижнем ярусе. Широкий бревенчатый сруб, вросший в основание гигантского дуба, служил главным лазаретом для голытьбы. Из узких окон валил пар, а деревянные ступени крыльца обледенели.

Эльфийка спрыгнула с гравиборда. Следом, тяжело дыша, подоспел Миша. Шатун остановился у подножия крыльца, шумно втянул носом пропахший болезнью воздух и недовольно мотнул башкой.

Зверь глухо заворчал, длинно и с явным неудовольствием. Наира повернулась к нему, сожалея и одновременно завидуя Егору, что ничегошеньки из звериного наречия не понимает. Для нее ворчание так и осталось ворчанием.

— Скверно тут у вас пахнет, девица, — пробасил зверь, переступая массивными лапами. — Смертушкой тянет, ажник в носу свербит. Я туточки постою, у порога. Ты ступай, верши свои дела, а я посторожу. Ни одна живая душа не сунется, мое слово крепкое.

Из всей этой речи эльфийка не разобрала ни звука. Зато она увидела, как медведь основательно уселся у самого крыльца, мордой к тропе, перегородив собою половину подхода. Жест понятен.

Наира коротко кивнула и взбежала по обледенелым ступеням, толкнув плечом дубовую дверь, ворвавшись внутрь.

В лазарете стояла невыносимая духота. Жар от раскаленных печей обжигал лицо, влажный воздух оседал на коже липкой испариной. Вдоль стен в три ряда стояли деревянные койки, на которых метались в бреду больные. Запах гноя, запекшейся крови и травяных отваров ударил в нос с такой силой, что Наире пришлось зажать рот ладонью и сделать судорожный вдох сквозь пальцы.

На мгновение она закашлялась.

Глаза сами бегали по горячечным лицам и выискивали знакомые черты. Подругу детства. Соседку с нижней платформы. Старого наставника по стрельбе. Наира усилием воли прекратила это делать и зашагала вперед. Начни она узнавать лежачих, и на дело ее бы уже не хватило.

В центре помещения, у длинного стола, заваленного окровавленными бинтами и склянками, стоял главный лекарь. Высокий, страшно худой эльф со впалыми щеками мыл руки в тазу с мутной водой. Его белый фартук покрывали бурые и желтые пятна.

— Лекарь! — крикнула Наира, шагнув вперед. Голос ее сорвался, прозвучав резче, чем она планировала.

Старик медленно повернул голову. Воспаленные глаза посмотрели на девушку поверх сползшей на подбородок защитной маски.

— Чего кричишь, дозорная, — сипло отозвался он, вытирая мокрые руки о грязное полотенце. — Не видишь, что ли, какая беда кругом. Иди своей дорогой, тут здоровым делать нечего, коли жизнь дорога.

— Слушай меня, — Наира подошла вплотную к столу, упершись ладонями в липкие доски, ни капли не заботясь о том, что поветрие может свалить и ее. — На тракте, что ведет к Разлому, лежит патруль. На них напал реликт. Двое еще живы, но они истекают кровью. Раны тяжелые. Бери людей, носилки, аптечки, и немедленно выдвигайся за мной!

Лекарь тяжело вздохнул, бросил полотенце в таз и отвернулся к полкам с лекарствами.

— Никуда я не пойду, девонька.

— Что значит не пойдешь⁈ — Наира почувствовала, как кровь приливает к лицу, а виски начинает ломить от подступающей ярости.

— То и значит, — старик обвел рукой переполненный зал. — У меня тут полсотни душ помирает. Мои лекари с ног валятся, третьи сутки не спят. Хворь лютует, легкие в труху превращает. А ты мне предлагаешь бросить их и тащиться в лес за порванными патрульными? Коли их реликт подрал, так они уже не жильцы. Крови много потеряли, мороз свое дело сделал. Пока дойдем, пока притащим — они околеют. А я ради них живых тут погублю. Ступай, дозорная. Если сил и совести хватит, чтоб их останки не обглодали, то прикопай где-нибудь.

Внутри у Наиры что-то оборвалось. Лица раненых товарищей, булькающая кровь на белом снегу, лицо Егора, оставшегося один на один с чудовищем — все это вспыхнуло в ее сознании яркой картиной. Девушка ощутила, как пальцы правой руки сами ложатся на рукоять пистолета, висящего на поясе.

Наира выхватила оружие, сделала резкий шаг в сторону лекаря и с силой впечатала ствол ему в грудь. Старик охнул, попятившись назад, и ударился спиной о полку со склянками, что едва не рухнули на пол.

Руки у Наиры не дрожали. Она отметила это отстраненно, краем сознания.

— Ты меня плохо понял, — прошипела Наира сквозь стиснутые зубы. Большой палец мягко сдвинул предохранитель. Щелчок прозвучал в тишине оглушительно громко. — Я дозорная четвертого сектора. Те эльфы выполняли свой долг. Если ты сейчас же не соберешь бригаду и не выйдешь за эту дверь, я прострелю тебе башку прямо здесь. и тогда лечить будет больше некому.

Лекарь сглотнул. Кадык на его худой шее дернулся. Он посмотрел в пылающие сумасшедшей яростью глаза девушки, опустил взгляд на черный ствол пистолета, упирающийся ему под ребра, и понял, что она не шутит.

Что-то внутри старому лекарю подсказывало, что дозорная, просидевшая три года у Разлома и ни разу не явившаяся домой, давно перешагнула ту черту, за которой кончаются пустые угрозы.

— Опусти оружие, сумасшедшая, — прохрипел старик, поднимая руки в примирительном жесте. Ладони его мелко дрожали. — Будь по-твоему.

Тошнота подкатила к горлу Наиры уже потом, когда ствол глядел в пол. Старик третьи сутки держал на себе умирающий ярус, а она совала ему железо под ребра. С одной стороны ей стало невыносимо стыдно за свое поведение, но с другой стороны… патрульных еще можно было спасти.

Она невольно покосилась на изможденные лица больных и поняла, что у служак шансов выжить больше, чем у лежавших на койках.

Наира медленно опустила пистолет, но предохранитель возвращать не стала.

— Две минуты на сборы, — отчеканила она, чувствуя, как колотится сердце в грудной клетке. — Носилки, жгуты, кровь для переливания. Бегом!

Лекарь засуетился. Он выкрикнул несколько коротких команд, и четверо крепких санитаров в кожаных фартуках побросали свои дела, подхватили складные деревянные носилки и тяжелые брезентовые сумки с крестами. Старик накинул поверх окровавленного фартука теплую волчью шубу, схватил саквояж и поспешил к выходу.

— Гатс, Илларэль, следите за больными, — отдал приказ лекарь, на что двое младших кивнули и засуетились пуще прежнего.

Наира толкнула дверь, пропуская лекарей вперед.

Бригада вывалилась на обледенелое крыльцо и тут же замерла.

У самых ступеней, перегородив путь, возвышалась бурая гора меха. Миша сидел на задних лапах, лениво почесывая толстое брюхо когтями размером с хороший кинжал. Увидев замерших в ужасе эльфов, шатун перестал чесаться, опустил передние лапы на снег и подался вперед. Желтые глаза зверя внимательно осмотрели процессию.

Санитары попятились. Один из них выронил ручки носилок, которые с глухим стуком ударились о ступени. Старый лекарь побледнел так, что стал сливаться с окружающим снегом. Рука его потянулась к груди, хватаясь за сердце.

Шатун разинул клыкастую пасть и добродушно заворчал. До лекарей долетел раскатистый утробный гул с фырканьем вперемешку.

— Эва как вас раскорячило, — миролюбиво прогудел зверь, выпустив из ноздрей облако пара, от которого запахло сырым мясом и лесом. — Али медведей не видали, лекари? Чего встали столбами? Ступайте за девицей, покуда живы ваши увечные. Я вас не трону, мое дело сторону наблюдать.

Лекарь перевел ошарашенный взгляд с ворчащего гиганта на Наиру.

— За мной! — рявкнула дозорная, запрыгивая на гравиборд. — И только попробуйте отстать!

Обратный путь показался Наире втрое длиннее. Она держала минимальную скорость, позволяя нагруженным санитарам бежать следом. Воздух со свистом вырывался из их легких, эльфы хрипели, спотыкались в глубоком снегу, но упрямо двигались вперед. Позади всей процессии тяжелым шагом шел Миша, одним своим видом отбивая у лекарей малейшее желание сбавить темп или повернуть назад.

Наконец, за поворотом тракта показалась поляна, щедро залитая багровым цветом.

Наира спрыгнула с доски на ходу, пробежала несколько метров и замерла, жадно вдыхая морозный воздух.

Прямо посреди дороги, уткнувшись мордой в грязный снег, лежала двухтонная туша Броненосного Когтереза. Череп монстра был вмят внутрь, представляя собой жуткое месиво из раздробленной кости и вытекших мозгов. Передние конечности-серпы были намертво стянуты зеленым паракордом, а все тело обложено кучей валежника.

Но ни Бу, ни Егора здесь не было.

Лекари выбежали на поляну и остановились как вкопанные. Санитары с ужасом уставились на убитого реликта, размеры которого поражали воображение. Старый лекарь перевел взгляд на раненых эльфов, лежащих у обочины, и бросился к ним, на ходу открывая саквояж.

— Сюда! Ставьте носилки! — закричал он, падая на колени рядом с бойцом, которому Егор перетянул ногу. Старик быстро осмотрел жгут, проверил пульс на шее раненого и кивнул. — Жив. Хвала Матери, жив. Грузите его! Второму капельницу готовьте, быстро!

Санитары заработали слаженно, отбросив страх перед мертвым чудовищем. Они развернули брезент, достали системы для переливания жидкостей. Запах медикаментов перебил вонь распоротых внутренностей.

Наира подошла к трупу Когтереза. Она посмотрела на проломленный череп, затем на застывающую на морозе слюну на брылях зверя. Слова Егора о бешенстве эхом отдались в голове. Девушка развернулась к суетящимся лекарям.

— Стой! — скомандовала она властным тоном.

Старый лекарь обернулся, держа в руках окровавленный бинт.

— Что еще надо, дозорная⁈ Мы и так уже делаем все что можем!

— Достань пробирки, — Наира указала пальцем на морду реликта. — Возьми образцы слюны, крови и мозговой жидкости этой твари. Собери все, что сможешь.

Старик непонимающе нахмурился, вытирая пот со лба.

— Зачем? Это просто хищник. Нам раненых спасать надо!

— Этот зверь бросился на вооруженный отряд средь бела дня. У него из пасти идет пена. И если эта дрянь попала в кровь твоим пациентам, то обычные бинты им не помогут. Бери образцы немедленно. Алхимики обязаны изучить эту дрянь, пока она не перекинулась на весь лес. Если сами не можете, посылайте запрос в Империю.

Лекарь перевел взгляд на застывшие пузыри пены. Лицо его вытянулось от осознания. Подозвав одного из санитаров, старик велел ему достать стеклянные колбы из сумки.

Наира смотрела, как санитар тянет из сумки стекло, и думала про нижние ярусы. Одна хворь глушила ее народ, вторая сводила с ума зверье на трактах. Для отдельно взятого леса выходило многовато.

Сбоку послышался тяжелый скрип снега. Наира повернула голову.

Миша подошел к краю дороги. Медведь посмотрел на суетящихся эльфов, затем перевел взгляд на Наиру и медленно кивнул девушке, рыкнув вполсилы.

— Бывай, девица, — прогудел он тихо, чтобы не пугать врачей. — Дело мое тут слажено. Пойду я до хаты, покуда солнце не село.

Наира благодарно приложила ладонь к груди и склонила голову в ответном жесте. Слов она в этом рыке опять не разобрала, да и не требовалось. Про себя эльфийка твердо решила, что при первой же встрече усадит Егора переводить и выскажет косолапому свою благодарность целиком, до последнего словечка.

Миша развернулся и вразвалочку стал удаляться, абсолютно безмятежно раздвигая терновые кустарники, через которые Наира не продралась бы даже при большом желании.

Эльфийка осталась стоять на окровавленном тракте, слушая стоны раненых и звон стеклянных пробирок.

Она повернулась к туше Когтереза, обложенной валежником, после чего подошла и вытащила огниво из разгрузки, после чего, подложив небольшой кусок сухого пергамента, распалила огонь.

Валежника лежало немного. Он бодро вспыхнул и очень быстро туша Когтереза занялась и стала чадить густым едким дымом, уходя в небо черно-серыми струями.

Но удивило эльфийку и другое. Она думала, что для такой туши огня и дров понадобится немеренно, но плоть Реликта занялась необычайно быстро, и через полчаса от падали остались только тлеющие кости.

И все оставшееся время, пока оставшееся пламя плясало в отражении ее глаз, не давала покоя Наире одна мысль:

А что, если хворь Когтереза и хворь в резервации как-то связаны?

Миша брел сквозь заснеженный бурелом, грудью ломая сухие ветви. Снег размеренно скрипел под лапами. Добравшись до родной берлоги, которую они восстановили вместе с егерюшкой, медведь шумно выдохнул и тяжело осел на задние лапы у самого входа.

Зверь повел носом, уловив чужеродный запах. В ноздри ударил резкий железистый душок. Миша скосил глаза на свое правое плечо и недовольно заворчал. Жесткая бурая шерсть слиплась темными сосульками.

— Угораздило ж меня завоськаться аки дитю малому… — проворчал он.

Шатун горестно вздохнул, сетуя на испорченную шубу. Он вытянул шею и прошелся широким шершавым языком по грязному меху. На корне языка тут же осел едкий горьковатый привкус. Миша поморщился, но принялся упрямо вылизывать бок дальше, ведь оставлять на себе такой скверный дух перед сном порядочному зверю никак не полагалось.

Хотя сна у шатуна, как известно, толком зимой не бывает.

Когда девчонка скрылась за поворотом еловой чащи, я остался один на один с каменным гостем и целой горой окровавленного мяса. Оставлять заразную падаль на тракте было никак нельзя.

Я натянул изорванную перчатку обратно на правую руку, неприятно зацепив содранные костяшки, от чего поморщился и тихо выдохнул сквозь стиснутые зубы.

— Помогай, дружище, — хрипло сказал я Бу. — Нам нужно обложить эту гадость валежником со всех сторон.

Камень послушно затопал в сторону ближайшего бурелома. Я побрел следом, глубоко увязая ботинками в рыхлом снегу.

Откат не заставил себя долго ждать. Отведенное время суперсил, ловкости, скорости и иных благ кончилось, и теперь пришло время платить по счетам.

Ноги гудели, каждый шаг давался с колоссальным трудом, поясница протестующе ныла при малейшем наклоне. Я ухватился за толстую сухую ветвь поваленной сосны, потянул на себя и едва не свалился в сугроб. Древесина промерзла насквозь, колючая кора колола ладони даже сквозь ткань перчаток, дыхание со свистом вырывалось из легких.

И как только Миша тут ходит, разворачивая все вокруг себя, будто оно пластиковое и весит три грамма?

В той жизни я к семидесяти пяти годам уже приучился делить любую работу на три захода с перекурами. Молодое тело избаловало меня за эти месяцы, и вот теперь оно охало и скрипело на манер прежнего, а привычки беречься я успел растерять.

Работали мы молча. Бу перетаскивал целые стволы, легко выдирая их из-под снежного плена, а я таскал ветки поменьше, забрасывая ими бурые бока реликта. Морду я оставлял напоследок и валежник к ней покуда не подкладывал. Пусть остроухие знахари сперва поглядят на эту пену своими учеными глазами, а уж прикрыть страшную башку недолго. В нос постоянно шибал тошнотворный дух гниющей плоти пополам с железистым запахом свежей крови. Желудок то и дело скручивало и приходилось стискивать зубы и дышать исключительно ртом, раз за разом сглатывая горькую слюну.

Тяжкий труд тянулся около получаса. Я как раз приволок очередную тяжелую охапку сухостоя, когда Бу внезапно замер на месте.

— Я фиксирую приближающиеся вибрации, — монотонно прогудел картарианин. — Группа двуногих. Движутся со стороны эльфийских поселений.

Складывать в уме простые факты я умел хорошо, а тут и думать не надо.

Наира возвращалась с лекарями из резервации, надеясь спасти раненых соплеменников. А теперь стоило живо представить открывающуюся им картину. Имперский егерь топчется на их суверенной земле, пряча под ветками труп убитого монстра, а рядом с ним маячит неведомый каменный истукан. Скандал вспыхнет такой, что до столичных министерских кабинетов достанет.

Поджечь я кострище пока что не мог, потому что эльфам надо было взять образцы, а значит костер откладывался как минимум до утра, но незаконченным это дело оставлять я не собирался.

— Уходим, — коротко скомандовал я, подхватывая с земли оброненный автомат.

Гравиборд дожидался меня у обочины, воткнутый торчком в сугроб, там, где я его бросил при подлете к побоищу. Я выдернул доску, сунул ее под мышку и потопал следом за Бу.

Мы в спешном порядке покинули залитый багровым цветом тракт, юркнув в тень густого ельника. Снег здесь лежал глубокий и рыхлый. Он тут же забился за голенища ботинок, обжигая щиколотки. Я присел на корточки за стволом шир окого кедра, стараясь слиться с темной корой, и затаил дыхание. Бу замер рядом, в одно мгновение превратившись в обыкновенный лесной валун, только снежной шапки не хватало.

Дожил, называется. Хозяин леса сидит в кустах и хоронится от эльфийских санитаров.

Ждать пришлось совсем недолго. Спустя пару минут на дорогу выскочила Наира на гравиборде. Следом за ней вывалилась процессия тяжело дышащих эльфов в кожаных фартуках. Они тащили деревянные носилки и пузатые сумки.

Я наблюдал за происходящим из-за веток, слегка раздвинув их руками. Старый лекарь побледнел при виде мертвой горы меха, но девчонка взяла ситуацию в свои руки. Она звонко раздавала команды, заставляя санитаров суетиться вокруг истекающих кровью бойцов. Я перевел дух, понимая, что теперь-то раненые находились под присмотром обученных лекарей. Наш с Бу долг на сегодня был выполнен полностью.

Смотрел я на нее из своей засады и тихо гордился, точно за родную. Три года девка просидела в бетонной коробке наедине с винтовкой, а командовала сейчас так, что санитары бегали резвее молодых солдат на плацу. Порода, ничего не скажешь. Знать бы еще, чего ей эта командировка домой стоила изнутри. Ну да про это она мне сама расскажет.

Я тихонько хлопнул камня по «плечу», призывая уходить.

На доску я взгромоздился с третьей попытки. Гудящие икры отказывались держать баланс, гравиборд вилял подо мной на манер норовистой кобылы, и первые метров сто я ехал враскоряку, по-стариковски присев и растопырив руки. Мышечная память тела свое дело знала, вытягивала меня из каждого крена, только сами мышцы после звериной силы сделались невероятно ватными. Скорость я держал невеликую, вполсилы. Бу мерно топал следом, перебирая руконогами по сугробам, и на такой рыси поспевал за мной не напрягаясь.

Вечерний мороз крепчал, пробирался под свитер и заставлял мышцы спины мелко дрожать от запредельной усталости. Я стискивал зубы и мечтал только о кружке горячего чая да мягком матрасе.

Знакомые бетонные очертания показались из-за деревьев лишь к наступлению густых сумерек. Я сбросил тягу у самого тамбура и сполз с доски, придержавшись рукой за холодную стену.

— Я продолжу анализ потоков, — прогудел Бу, разворачиваясь в сторону Разлома.

— Спасибо за помощь, — сказал я ему.

— Друзья? — внезапно спросил Бу.

— Друзья, — я протянул ему руку с выставленным кулаком.

Бу ненадолго задумался, после чего поднял переднюю лапу, сжав три «пальца» в кулак и стукнул в мой.

— Дверь не закрываю на замок, когда надумаешь, зайдешь и проверни штурвал, — отдал я инструкцию.

— Понял.

Камень потопал в темноту, а я ввалился в тамбур, прикрыв дверь, но не закрывая штурвал. Теплый воздух мгновенно обволок меня, призывая забить на ужин, на душ и просто лечь у радиатора, закрыв глаза.

Скинув куртку прямо на грязный пол, я стянул заледеневшие ботинки и повесил автомат в шкафчик по инерции. Пальцы на ногах тут же заныли от приливающей горячей крови. Я прошаркал на кухню в одних носках, налил в чайник воды и поставил его на огонь.

Покуда вода грелась, я вытащил из шкафа аптечку и содрал с правой руки задубевшую перчатку. Костяшки под ней выглядели скверно. Кожа сильно содрана, по краям запеклась бурая корка, и поди разбери, где там моя кровь, а где чужая звериная жижа. Я плеснул на раны перекиси и зашипел сквозь зубы. Пена вскипела белыми шапками. Сверху легла мазь с антибиотиком и тугой бинт. Надежда была на то, что все же «Сила Зверя» и регенерация свое дело сделают, но от последующего воспаления решил защититься простыми методами.

Ночес по обыкновению шатался где-то по своим кошачьим делам и на данный момент на глаза мне не попался.

Я тяжело опустился на скрипучий табурет, вытянул гудящие ноги и прикрыл веки. Но длилось спокойствие недолго.

Глаза распахнулись сами собой.

У-ук.

Мелкий иномирный карапуз остался в бункере у Наиры, а сама эльфийка сейчас находится на тракте и вскоре отправится сопровождать раненых вглубь резервации.

Ушастый пушистый ураган сидит в чужом доме абсолютно один, наедине с обещанием получить кусок колбасы за хорошее поведение. Да он же там камня на камне не оставит от простой детской скуки. Перевернет все глиняные котлы, сожрет все съестные запасы, разберет по винтикам любую непонятную штуковину. А когда закончит разбирать то, что шевелится, начнет шевелить прикрученное и тоже разберет!

Был у меня в той жизни кот Васька, зверюга смирная и в летах. Так вот даже он, оставшись однажды на трое суток при полной миске, ободрал мне обои в прихожей до бетона и спустил с подоконника всю рассаду. А тут не кот, а дитя с невероятной силой внутри и любопытством целого детского сада. Про то, во что превращается жилье при таком постояльце, я предпочитал не думать вовсе. Наира меня за разгромленный бункер сжует заживо, коли что случится.

Ноги отказывались слушаться наотрез. Идти сейчас обратно по ночному лесу и пробираться сквозь снег к соседнему сектору означало просто упасть по пути в сугроб и больше никогда не встать. Даже доска бы меня не спасла, я бы с нее свалился на первом же повороте. Я тяжело вздохнул, признавая собственное физическое бессилие. Оставалось только уповать на чудо и надеяться, что У-ук воспринял утренний уговор про колбасу максимально серьезно.

Чайник протяжно засвистел. Я с трудом дополз до плиты, выключил газ и налил себе полную кружку крутого кипятка, бросив щепотку заварки.

Выждав пятнадцать минут, которые, кажется, пролетели незаметно, потому что я прикрыл глаза на мгновение, а в итоге так и просидел, я сделал осторожный глоток. Горло отозвалось легким покалыванием, уставшие связки согрелись, и голова начала работать. Мысли лениво ворочались.

События минувшего дня неспешно крутились перед внутренним взором. Бешеный Когтерез. Пена на клыках. Налитые дурной кровью глаза. Зверь такого колоссального уровня и возраста никогда не подхватит заразу просто от сырой земли или грязной воды. В природе подобные страшные хвори передаются исключительно через глубокий укус или зараженную кровь.

Я задумчиво потер подбородок. Если гигантского реликта кто-то умудрился заразить, значит, этот кто-то обладает достаточной силой и проворством, чтобы прокусить толстую костяную броню и пустить вирус прямо по венам. А это означает ровным счетом одно. Где-то посреди тайги прямо сейчас бродит нулевой пациент.

И тварей, способных прокусить броню реликта или умудриться ухватить за мягкое место я мог пересчитать по пальцам. Волки Мрака всей стаей, пожалуй, дотянулись бы до жил. Росомаха, если совсем озвереет.

Но это все не то. Всех этих я намедни видел и ни один из них не показывал ни единого признака бешенства. Да, росомаха обладал дурным нравом, но не более.

Вспомнилась мне и хворь по ту сторону границы от которой кашлял старший эльф-контрабандист и ради которой я гонял через тоннель ящики с антибиотиками. Лес у нас с остроухими один на всех, звери границ не разумеют, воду пьют из одних ручьев. Две лютые заразы в одном лесу за одну зиму…

А что если… что, если это одна и та же хворь, м?

Нет, это физически невозможно.

Вернее возможно, только бешенство проявляется у людей точно также, как и у животных. Но эльфы… эльфы — не люди. Быть может, что их иммунитет справляется с этой болезнью иначе?

Но на этот вопрос мне не суждено получить ответа сразу, поскольку медиком я не являлся и даже, если бы взял образцы крови, то ничего бы с ними полезного сделать не смог.

Я сделал еще один глоток, после чего сполоснул чашку и перевернул ее на сушилку. Оставалось дотянуть себя силой воли до душевой, после чего улечься в койку, потому что на завтра у меня собралось целое море задач.

Первым делом чуть свет лететь к Наириному бункеру, спасать жилище от ушастого постояльца и глядеть его лапку. Оттуда на тракт с канистрой солярки, дожигать тушу, покуда зверье не растащило. После искать Мишу и через него слать наказ всему сходу. Пусть каждая тварь в лесу знает, что от чудных и злых соседей надобно бежать подальше, а вести о них нести мне. И если таковые найдутся, то надо передать информацию диспетчеру и начинать отлов, потому что иначе… иначе нас ждет эпидемия.

И худо от нее будет по обе стороны от Разлома.

Тяжелый путь до резервации вытянул из Наиры последние остатки сил. Дорога тянулась бесконечной белой лентой. Эльфийка сопровождала «конвой» из лекарей и санитаров, с ранеными, что тяжело и надрывно хрипели на волокушах. Эльфы в кожаных фартуках выбивались из сил, их легкие со свистом втягивали ледяной воздух, а на ресницах оседал густой иней от собственного дыхания.

На доске она покрыла бы этот путь за десять минут. Вместо этого Наира вела гравиборд рядом с собой, взявшись за край, и мерила дорогу шагами вместе со всеми. Бросить процессию и умчаться вперед, ей не позволяла совесть. Эти четверо сорвались за ней под дулом пистолета, бежали через ночной лес и теперь тащили на себе ее раненых соплеменников. Меньшее, что она могла для них сделать, это пойти рядом на всякий случай, если еще одна больная тварь выскочит из кустов.

Оставалось только молиться Лесной Матери, чтоб эту зверюгу смогла пробить ее винтовка.

В нос то и дело шибал тошнотворный дух запекающейся на морозе крови и распоротого живота. Желудок эльфийки раз за разом скручивало спазмом от этой вони, заставляя судорожно сглатывать горькую слюну.

Наира шла и ловила себя на том, что считает чужие вдохи. Раз вдохнул, значит живой. Два вдохнул, значит дотянет до следующего вздоха.

Граница нижних ярусов резервации встретила их едким дым от костров. Наира остановилась у самого края карантинной зоны. Санитары же понесли носилки в сторону, откуда доносился бесконечный надрывный кашель больных соплеменников. Старый лекарь обернулся напоследок. Он устало опустил плечи, кивнул дозорной и скрылся за тяжелой дубовой дверью.

В кивке Наира разглядела усталое понимание одного вымотанного служаки к другому. Ей от этого сделалось только гаже. Старик простил ей ствол под ребрами быстрее, чем она сама себе его простит.

Оставаться здесь дольше не имело никакого смысла. Наира встала на свой гравиборд, согнула затекшие колени и направила доску обратно в лес.

Мысли в голове путались. Сначала визит Иллиандра, затем растерзанный патруль, а теперь еще и этот жуткий вид вымирающего от хвори нижнего яруса. Многовато для одного дня даже по меркам дозорной Разлома.

Наира гнала доску сквозь темнеющий лес и мечтала об одном. Запереть засов, налить кружку горячего отвара с чабрецом и сесть на пол возле камина, а ушастый постоялец заберется к ней на колени, затарахтит свою непонятную скороговорку и примется выпрашивать угощение, смешно шевеля сразу обоими ушами. Она поймала себя на том, что улыбается обветренными губами, и удивилась. Три дня назад она ругалась с Егором из-за этого подкидыша, а теперь торопилась к нему домой, точно к родному.

Бетонная коробка родного бункера показалась из-за деревьев. Наира спрыгнула в сугроб, едва не подвернув уставшую лодыжку, и потянула на себя промерзший штурвал входной двери.

Эльфийка шагнула в тамбур, где стянула тяжелую куртку, повесила ее на крючок и скинула армейские ботинки.

Она прошла на кухню, ступая в одних носках по линолеуму, и достала из верхнего шкафчика заветную палку копченой колбасы. Уговор был железный, Егор растолковал ей его во всех подробностях. Малыш сидит тихо и ничего не громит, а вечером за это полагается колбаса. Судя по тишине в бункере, свою награду ушастый заработал честно.

— У-ук, я вернулась, — громко сказала эльфийка, предвкушая радостный писк. — Готов уплетать колбасу?

Но никто не ответил. В бункере было тихо.

Наира замерла посреди кухни. Рука с зажатой в пальцах колбасой медленно опустилась. Дыхание перехватило, а на корне языка мгновенно пересохло.

Тишина была неправильная. За минувшие дни эльфийка успела выучить, что этот ребенок не молчит даже во сне. Он сопел, попискивал, перебирал лапками и гонял кого-то в своих младенческих снах.

— У-ук? — переспросила Наира, делая осторожный шаг вглубь коридора.

Никакого топота маленьких коготков. Никакого шороха или возни.

Эльфийка заглянула под кухонный стол, ожидая увидеть торчащие розовые уши. Под столом лежал кусок серого линолеума. Пульс ускорился, ударяя прямо в барабанные перепонки. Наира бросилась к деревянному стеллажу с травами, где малыш любил все обнюхивать. Полки пустовали, пучки сушеных растений висели нетронутыми.

Нетронутыми…

Вчера этот хвостатый вихрь свалил со стеллажа две связки зверобоя за одно только утро.

Холод пополз по позвоночнику эльфийки, собираясь между лопатками.

Она метнулась в спальню. Рухнула на колени, больно ударившись суставами о жесткий пол, и заглянула под металлическую кровать. Густая темнота и несколько комков пыли. Больше ничего. Наира вскочила на ноги, распахнула дверцы платяного шкафа, лихорадочно раздвигая висящую форменную одежду. Пусто.

Оставался последний закуток. Лежанка из старого одеяла у печи, которую она сама сложила малышу в первый вечер. Наира заглянула туда, уже зная ответ. Одеяло хранило вмятину по форме маленького свернувшегося тельца.

И вмятина эта давно остыла.

Паника накрыла ее с головой. Дыхание стало прерывистым, грудная клетка судорожно вздымалась, пытаясь захватить больше кислорода. Пальцы рук мелко задрожали.

Мысли заметались в черепной коробке обезумевшим роем. Дверь закрыта на засов. Окна забронированы. Куда он мог деться? Выбрался через вентиляцию? Но там стоят частые стальные решетки. Использовал свою способность и прыгнул сквозь пространство? Егор переводил ей лепет малыша слово в слово. Прыжков ушастый боялся до дрожи, прыгал только от большого страха и совсем этим не управлял.

От большого страха. Наира повторила это про себя, и холод между лопатками начало колоть. Чтобы прыгнуть, малыша требовалось сперва насмерть перепугать. Прямо здесь, в ее собственном доме, за ее собственным засовом.

А если сюда кто-то проник?

Иллиандр. Он мог вернуться, мог привести с собой опытных следопытов или магов, способных обойти замки. Мог забрать ребенка, посчитав его ценной добычей или рычагом давления.

Наира стремительно вернулась в тамбур и присела над засовом, вглядываясь в металл до рези в глазах. Царапины, свежие потертости, любой след чужих рук.

И ничего не находила.

Либо гости работали чисто, либо гостей вовсе никаких и не было.

Кожа на шее Наиры покрылась липкой испариной. Она выскочила обратно в коридор, едва не сбив плечом угол стены, и бросилась к аппаратуре связи.

Никогда бы не подумал, что какой-то конкретный звук может начать вызывать у человека натуральную аллергическую реакцию. За всю прошлую жизнь прецедентов не случалось Я спокойно переносил вой бензопилы под окном, грохот соседского перфоратора в выходной день и даже истошный лай цепных псов по ночам.

Хотя вру. Был один звук и в той жизни. Ночной телефонный звонок. В тайге по ночам просто так не звонят. Ночью звонят, когда кто-то заплутал, провалился под лед или встретил зверя и теперь сидел на ветке. За тридцать лет службы я поднимался с кровати по такому звонку раз сто, и ни разу на том конце провода меня не ждало ничего хорошего.

Но сегодня, когда я вышел из душа, дотащил ноющие ноги до кровати и только было прикрыл глаза, ощутив долгожданную мягкость подушки, из смотровой комнаты раздалась требовательная трель ретранслятора.

Сначала я просто скрипнул зубами. Затем мне мучительно захотелось накрыть лицо подушкой и громко от души заорать на весь бункер.

Но вместо этого я просто молча встал, сбросил с себя плед и, шаркая босыми ногами, побрел в смотровую. Ноги отзывались на каждый шаг тупой ломотой, откат звериной силы никуда не делся и напоминал о себе с каждым движением. Опуститься на табурет сил уже не нашлось. Я так и остался стоять над столом, стянул с крючка наушники, прижал их к ушам и пододвинул к губам пластиковый микрофон, даже не потрудившись взглянуть на цвет мигающей лампочки на панели.

— Четвертый дозорный слушает, — просипел я.

— Егор! — раздался в динамиках звенящий от паники голос Наиры. — У-ук исчез.

Я как стоял, опершись ладонями о край стола, так и остался стоять. Воздух застрял где-то на полпути к легким. В голове сразу завихрились тревожные мысли, наскакивая одна на другую.

Исчез? У-ук? Как такое вообще возможно? Почему?

Да, где-то в глубине души, с самого того момента, как мы притащили этого иномирного карапуза в бункер, я подсознательно предполагал, что рано или поздно он может выкинуть подобный фокус. Дети, особенно обладающие силой перемещаться сквозь пространство, не сидят на месте. Но… но что могло спровоцировать этот прыжок прямо сейчас?

Ведь мелкий ясно дал понять, что прыгает исключительно в моменты сильнейшего испуга или дикой боли. Чтобы заставить его исчезнуть, нужно было напугать его до полусмерти.

Вот от этой мысли у меня и похолодело в груди. Одно дело шкодливый малец, сбежавший гулять от скуки. Совсем другое дело — дитя, которое перепугали до прыжка в чужом запертом доме.

— Погоди, — я тряхнул головой, отгоняя лишние догадки, и задал самый важный вопрос. — Ты сама в порядке? Тебя никто не тронул?

— Да, я в норме, да! — голос эльфийки сорвался на высокую ноту. — Но он пропал! Испарился!

— Бункер цел? Дверь, окна? Следы взлома есть?

— Да, да, все нормально! Все целое! — выпалила она в микрофон. — Ты слышишь, что я говорю⁈ У-ука нигде нет!

— Да слышу конечно, не кричи, — я выдохнул сквозь стиснутые зубы, стараясь, чтобы мой тон звучал максимально ровно и успокаивающе, потому что паника в нашем деле помощник скверный. — Так, никуда не уходи и ничего руками не трогай. Я сейчас приду.

Про руки я сказал не для красного словца. Ежели в бункере побывал чужой, то каждая мелочь на своем месте могла о нем рассказать. А напуганный человек первым делом начинает метаться по дому, хвататься за вещи и затаптывать все, что можно затоптать.

Я отщелкнул тумблер связи, сорвал наушники с головы и небрежно бросил их на стол. Сонливость слетела как по щелчку пальцев.

Плакаться на усталость можно сколько угодно, только беда не спрашивает, выспался ты или как. Собрался и пошел. Так меня учил дед Тимофей, так я учил Игорька и помощника Пашку, и правило это работало в любом из миров одинаково.

Одевался я так быстро, как не одевался, наверное, со времен срочной службы в армии. Влез в штаны, натянул свитер, сунул ноги в ботинки, даже не тратя времени на шнуровку, просто туго затянул липучки. Куртку накинул на ходу, застегивая молнию уже в тамбуре. Автомат закинул на плечо чисто по инерции.

Я спрыгнул с крыльца и в два широких шага оказался у прислоненного к стене гравиборда, пнул его ногой, чтобы сбить налипший снег, и вскочил на доску.

Двигатель загудел, и доска сорвалась с места, задрав нос.

Я летел сквозь ночную тайгу, не жалея старых турбин. Луна заливала снег бледным светом, отбрасывая длинные уродливые тени, которые сейчас казались мне похожими на тянущиеся когти.

А мозг все это время продолжал перебирать варианты. Как он ушел? И главное — зачем?

У-ук боялся прыгать. Это было фактом. Он жаждал колбасы, тепла и безопасности, которую нашел в бункере Наиры. Чтобы он сорвался с места, его должны были напугать до состояния животного ужаса. Кто мог проникнуть в запертый бункер дозорной? Снова рейнджеры? Или представитель Даздраила? Очередная попытка похищения «суженой»?

План у меня тем временем складывался сам собою по накопленному опыту из прошлой жизни. Первым делом обойти бункер кругом и прочитать снег. Пороша с вечера лежала свежая, нетронутая, и любой гость, хоть на своих двоих, хоть на гравиходе, наследил бы как следует.

Ежели вокруг бункера чисто, значит, снаружи никто не приходил. А ежели снаружи никто не приходил, то пугало мелкого что-то изнутри. И вот про это «изнутри» думать мне не хотелось сильнее всего.

Вопросов была тьма, а ответов — ни одного. Одно я знал наверняка: если мелкий прыгнул, находясь в состоянии паники, то сейчас он снова превратился в гигантского монстра с оленьим черепом. И где он вывалится из подпространства и кого разорвет первым делом, предугадать невозможно.

Скреблась во мне и другая мысль, совсем уж стариковская. Ведь это я приволок дитя к Наире. Я решил, что у нее безопаснее всего, я уговорил, настоял. Взял на себя ответственность и не углядел. Вины своей я покуда не знал, может, ее и вовсе не было, только сосало у меня под ложечкой ровно так же, как в тот давний день, когда Пашка ушел один проверять дальние рубежи и пропал до темноты.

Я заложил крутой вираж, чудом не задев обледенелый ствол, и вылетел на просеку, ведущую к бункеру эльфийки. Гравиборд выбросил из-под себя снежный фонтан и резко затормозил у знакомого бетонного крыльца.

Снег перед входом я окинул взглядом еще с доски. Наирины следы от крыльца, полосы от ее гравиборда, мои старые вмятины у стены. Пассивка услужливо подсветила давность каждой отметины, и свежих чужих среди них не нашлось. Легче мне от этого не стало ни на грамм. Полный круг вокруг бункера я отложил на потом, сперва следовало глянуть на живых.

Я спрыгнул на снег, даже не глуша двигатель доски, и в два прыжка взлетел по ступеням. Пальцы сжались в кулак, и я трижды ударил костяшками по толстому металлу двери. Содранная кожа под бинтом отозвалась злым жжением.

Засов лязгнул почти мгновенно. Створка распахнулась, впуская меня в теплое помещение, пропитанное запахом трав.

Наира стояла посреди тамбура. Лицо эльфийки было белым как полотно, скулы заострились, а в широко распахнутых голубых глазах плескалась паника, будто она не бывалая дозорная четвертого сектора, повидавшая многое, а маленький напуганный ребенок, увидевший огромного ядовитого паука на подушке. Грудь ее часто вздымалась, пальцы нервно теребили край домашней майки.

Я быстро зашел внутрь и шагнул к ней, вглядываясь в бледное лицо напарницы.

Прежде чем заговорить, я выдохнул поглубже и согнал с собственного лица всю тревогу, потому что второго паникера эта ночка бы попросту не выдержала.

Я стянул шапку, сунул ее в карман и сделал шаг к ней.

— Начинай с самого начала. Что случилось, — произнес я низким, ровным голосом, стараясь погасить панику одним своим тоном.

Наира судорожно сглотнула.

— Я… я вернулась с тракта, — заговорила она сбивчиво, перескакивая с мысли на мысль. Губы ее дрожали. — Зашла внутрь. Сняла куртку. Пошла на кухню, достала колбасу, как мы и договаривались. Позвала его. А в ответ тишина. Я все перевернула вверх дном! Каждый шкаф, каждую полку, под кроватью, в кладовой! Нигде нет!

— Так мы ж его на столе оставляли! — сказал я, указывая на пустую столешницу в глубине кухни.

— ДА ЧТО ТЫ⁈ — вскрикнула она, резко вытянувшись в лице. Щеки ее пошли красными пятнами от нервного напряжения. Она тоже вскинула руки, указывая на мебель. — А Я УЖ ПОДУМАЛА, ЧТО НА ПОТОЛКЕ. НО КАК ВИДИШЬ, ЕГО ТАМ ТОЖЕ НЕТ.

Я послушно задрал голову и посмотрел на потолок. Бетонные перекрытия, тусклый плафон лампы, серая краска, местами пошедшая мелкими трещинами. И никакого У-ука.

Язвит, значит. Вот и ладно. Покуда человек ершится и огрызается, он в строю и при разуме. Всерьез я начал бы беспокоиться, ежели бы девка затихла и уставилась в стену.

Я опустил взгляд, прошел на кухню и тяжело оперся ладонями о край стола.

Нужно было осмотреть место по всем правилам следопыта.

Зрение послушно откликнулось. Я наклонился к самой столешнице, стараясь рассмотреть то место, где не так давно У-ук сидел, вытянувшись, в ожидании колбасы.

Какие-то крошки. Мелкий мусор.

И ничего более.

Я водил глазами по ровной поверхности миллиметр за миллиметром. Влажные подушечки лап мелкого зверька обязаны были оставить хоть какой-то смазанный отпечаток. Выпавшая шерстинка обязана была зацепиться за что-нибудь. Царапина от коготка. Слюна. Хоть что-нибудь.

Но мелкого как корова языком слизала.

А еще на краю стола сиротой лежала та самая колбаса. Целая, в оболочке. Уж на этот запах ушастый вылез бы из любой щели, хоть сонный, хоть смертельно обиженный. Чистый стол и целая колбаса твердили мне одно и то же. В доме его не было уже давно.

Я выпрямился, чувствуя тупую ломоту в пояснице, и отключил навык.

— Пусто, — глухо констатировал я, поворачиваясь к Наире. — Ни единого следа. Будто он тут и не сидел вовсе.

Эльфийка обхватила себя руками за плечи и с силой потерла ладонями предплечья.

— Я же говорю, он испарился, — прошептала она, и голос ее сорвался.

Мы принялись перетряхивать весь дом заново, уже вдвоем. Искали по всем правилам, как я в тайге потеряшек искал. От входа по кругу, сектор за сектором, ничего не пропуская и в одно место дважды не суясь. Я не мог поверить, что иномирное дитя могло просто взять и раствориться в воздухе, не оставив ни единой зацепки.

Начали с самой кухни. Я опустился на колени и полез под деревянный кухонный гарнитур. Пыль мгновенно забилась в ноздри, я чихнул, спугнув жирного паука в углу. Пусто. Наира тем временем звенела кастрюлями в нижних ящиках, отодвигая посуду дрожащими руками.

Мы перебрались в кладовую. Я ворочал тяжелые деревянные ящики с армейским пайком, надрывая потянутые мышцы плечевого пояса. Пот градом катился по лицу, заливая глаза и пощипывая содранные костяшки на правой руке. Наира перебирала связки трав, заглядывала в пустые ведра, рылась в зимней экипировке.

Логика твердила мне, что мы ищем впустую. Нет ни единого повода, чтобы малыш куда-то делся. Следов взлома на входной двери не имелось, замок Наира открывала своим ключом. Снаружи, у крыльца, пороша тоже лежала нетронутой, это я разглядел еще с доски. Вентиляционные шахты закрыты стальными решетками, прутья толщиной с мой палец, и все прикручены намертво, я сам проверял. Сожителей у эльфийки нет, чтобы его кто-то разозлил или испугал.

Мелькнула у меня думка и про Ночеса. Он со вчерашнего вечера шлялся по своим кошачьим делам неведомо где, а ревновал зверь к мелкому люто. Только в наглухо задраенный бункер коту хода не было, хоть крылатому, хоть трижды симбионту, а значит мой ушастый тут точно не при делах.

А У-ук прыгал сквозь миры исключительно от невыносимой боли или дикого ужаса.

Что могло напугать его здесь, в наглухо запертом бетонном мешке? Мышь? Он мясоед, мышь бы он сам напугал до смерти. Ну не сквозняка же он испугался-то, в конце концов.

Мы перешли в оружейную комнату. Я двигал металлические цинки с патронами, заглядывал под стеллажи с винтовками. Пальцы оставляли влажные следы на пыльном металле.

Пусто.

В ванной комнате я обшарил пространство за душевой кабиной, поскользнувшись на влажном кафеле и едва не свернув себе шею. Заглянул в корзину для белья, получил от Наиры по шее, и дальше она перебирала его сама. Холодные капли с крана мерно падали в раковину, отмеряя утекающее время.

И снова пусто.

В спальне Наиры стоял легкий аромат лаванды. Мы подняли матрас, заглянули под стальной каркас кровати. Я вывернул наизнанку платяной шкаф, раздвигая вешалки с форменными куртками. Ткань шуршала под пальцами, пылинки летали в свете лампы.

Мы перековыряли весь дом, от входного шлюза до дальнего глухого угла вентиляционной шахты. Мы заглянули в каждую щель, в которую могла бы пролезть крыса, не то что пушистый иномирный детеныш.

Ничего.

Прошло добрых два часа. Мышцы горели огнем от постоянных наклонов, приседаний и перетаскивания тяжестей. Во рту пересохло так, что язык прилипал к нёбу, а желудок настойчиво урчал, напоминая о давно пропущенном ужине.

Мы вернулись на кухню. В итоге обессиленная Наира просто рухнула на деревянный стул. Эльфийка уронила голову на скрещенные на столе руки. Светлые волосы разметались по столешнице, скрывая ее лицо. Плечи девушки мелко, судорожно вздрагивали.

— Сдаюсь, — прошептала она глухим, сорванным голосом. — Это я виновата. Я задержалась на тракте. Я должна была гнать доску быстрее. Я не уследила за ним.

Я подошел ближе, опустив ладонь на вздрагивающее плечо. Пальцы ощутили исходящее от тела тепло и напряжение мышц под тонкой тканью. В груди у меня заворочалось горькое чувство, знакомое до сердечной рези.

Вспомнился мне случай из прошлой жизни. Игорек тогда малым был, лет семь или восемь. Поехали мы на районную ярмарку. Народу тьма, шум, гам, музыка орет. Я отвлекся на секунду у лотка, а повернулся… нет пацана. Три часа я тогда бегал по рядам, седея на глазах, срывая голос, пока не нашел его у палатки с леденцами. Вина тогда целиком на мне лежала. И сейчас ситуация повторялась один в один.

— Отставить сырость разводить, — произнес я мягко, но с легким нажимом, поглаживая ее плечо. — Тут нет твоей вины ни на грамм. Ты долг исполняла, своих спасала. А если кто тут и виноват, то только я один.

Наира подняла голову. Глаза ее покраснели, на щеках блестели влажные дорожки. Она посмотрела на меня с непониманием.

— Ты-то здесь при чем?

— При том самом, — я убрал руку и тяжело оперся о спинку соседнего стула, чувствуя, как ноют колени. — Это я настоял на том, чтобы У-ук жил у тебя. Я притащил его в твой дом, я придумал эту дурацкую сделку с колбасой. Я решил, что здесь ему будет безопаснее, чем в моем бункере. Вся ответственность за мелкого лежит на мне.

Повисла тяжелая пауза.

Только настенные часы над дверью мерно тикали.

Где он теперь? Куда его зашвырнула пространственная магия? В какую глушь, в какие болота или снега?

Желудок в очередной раз издал громкий протестующий звук, стягивая внутренности тугим узлом. Я вспомнил, что за весь день принял лишь кружку чая, да и Наира вряд ли успела пожевать хоть корку хлеба после всех этих забегов с ранеными и лекарями. Сил не оставалось даже на то, чтобы думать дальше. Чтобы принимать решения, требовалось топливо. Мужик без еды не работник, а уж следопыт и подавно.

Да и Наиру следовало занять чем-нибудь простым и понятным. Горе с виной жрут человека в неподвижности, а за делом им до него не дотянуться. Пусть хоть хлеб режет, все легче.

— Давай я приготовлю ужин, — сказал я, выпрямляя ноющую поясницу.

Наира ничего не ответила, лишь устало прикрыла глаза и снова опустила лоб на скрещенные руки.

Нужно было хоть что-нибудь перехватить. Я сделал два медленных шага по линолеуму, прикидывая нехитрое меню. У остроухой хозяйки я рассчитывал сыскать яйца, мясо да крупу, а кашу с тушенкой я в обеих своих жизнях варил с закрытыми глазами. Подошел к холодильнику, гудящему в углу кухни.

Я потянул створку на себя, и в лицо пахнуло прохладным воздухом, запахом свежих овощей и копченого мяса. Желтоватая лампочка внутри камеры мигнула и загорелась, освещая стеклянные полки.

И я замер.

Дыхание перехватило. Пальцы, сжимающие ручку дверцы, одеревенели. Я смотрел внутрь холодильной камеры, не веря собственным глазам. Глаза мои расширились, а челюсть сама собой поползла вниз.

— Это что еще такое…

В первую очередь взгляд уперся в верхнюю полку. Стеклянная поверхность была усеяна ошметками рваных пластиковых упаковок. Куски прозрачной пленки из-под привозной ветчины валялись вперемешку с пожеванными обертками от сыра. Чуть ниже, в узком пластиковом лотке, белели растоптанные скорлупки от яиц, а липкий желток растекся по стеклу желтой лужей и уже начал подсыхать по краям. Пустой бумажный пакет из-под молока сиротливо завалился на бок, смятый в гармошку. Рядом стояла перевернутая, но идеально вылизанная до блеска глиняная миска от каши.

Видал я такие картины в прошлой жизни. Один в один разоренный медведем лабаз, только в миниатюре. Шатун по осени точно так же потрошит охотничьи припасы. Рвет упаковку в лоскуты, выедает все жирное и сладкое, а крупу с солью брезгливо раскидывает по округе.

Внутри холодильной камеры царил полнейший хаос. Все мясное, белковое и жирное было уничтожено подчистую. Овощи вроде морковки, капустных листов и каких-то эльфийских корешков жались по углам ящиков, нетронутые. Иномирный желудок зеленью явно побрезговал, отдав предпочтение тяжелым калориям.

А на самой нижней полке, уютно свернувшись на оторванном куске пергаментной бумаги, спал виновник торжества.

У-ук лежал на спине, раскинув задние лапки в стороны. Пузо его оттопыривалось так сильно, что казалось, сейчас лопнет, кожа под редким мехом натянулась до предела. Дыхание вырывалось из приоткрытого розового рта с сытым присвистом. В правой лапке мелкий паразит крепко прижимал к груди наполовину сгрызенную палку колбасы.

Одного я в толк взять не мог. Как этот пузырь ухитрился прикрыть за собой дверцу изнутри? За полку потянул, что ли? Или она под собственным весом закрылась?

Выходило так, что лапками он работает не хуже, чем зубами. Умный растет паразит. От этой мысли мне сделалось разом и тепло, и тревожно. Дитя, которое само открывает и закрывает двери, никаким запором в доме уже не удержишь.

Я шумно выдохнул и крепче взялся за дверцу. Мы переворачивали стеллажи, задыхались от пыли, надрывали спины, двигая тяжелые ящики. Я успел мысленно поседеть, рисуя в голове картины как У-ук куда-нибудь вновь телепортировался и сейчас устраивает кровавую баню.

А этот мохнатый пылесос просто нашел самое прохладное и сытное место в доме, ухитрился закрыть за собой дверцу и устроил пир на весь мир.

Разглядывал я его раздутое брюхо и по стариковской привычке уже прикидывал заботы наперед. Телята в деревне от такой жадности заворот кишок наживали, дело нешуточное. Лечилка моя, правда, все еще была на перезарядке, но дышал мелкий ровно, безо всякой натуги. Пронесет, пожалуй. В обоих смыслах этого слова.

— Наира, — обратился я к эльфийке, стараясь говорить ровно, дабы не спугнуть ребенка.

— М? Что такое? — глухо отозвалась эльфийка, не поднимая головы от стола.

— А ты в холодильник заглядывала? — я переступил с ноги на ногу, разминая затекшие ступни.

— Ну да. Если ты хочешь что-то приготовить, то там все есть, — отмахнулась она, продолжая упираться лбом в столешницу. Пальцы ее вяло скользнули по пластику.

Я почесал жесткую щетину на подбородке, скосив глаза на спящий пузатый комок. Живот малыша мерно вздымался, поднимая и опуская надкусанную колбасную палку.

— Думаю, ты ошибаешься. Теперь у тебя там ничего нет.

— В СМЫСЛЕ? — она оторвала голову от стола и мгновенно поднялась.

Стул с громким скрипом отлетел назад, и в следующую секунду эльфийка уже оказалась рядом со мной.

За свою жизнь я познал одну из непреложных истин.

Женщина страшна в гневе. Уж я насмотрелся на семейные скандалы в деревне, когда жены встречали загулявших мужей у калитки с поленом наперевес, и глаза их метали молнии.

А женщина, которая очень сильно перенервничала, извела себя чувством вины, выплакала все глаза и чуть ли не выдрала себе все волосы от паники, будет пострашнее разъяренного медведя по весне.

Миша бы точно уступил ей дорогу и забился обратно в берлогу.

Я повернул голову и увидел, как у Наиры дернулось нижнее веко.

Один раз.

Другой.

Бледность на ее лице мгновенно сменилась пунцовым румянцем. Она смотрела на пустые обертки, на растоптанные яйца и на спящую наглую мохнатую морду. Глаза ее расширились, а губы сжались так плотно, что побелели. Я не преувеличу, если скажу, что над головой эльфийки стали сгущаться грозовые тучи.

Съедавшая эльфийку вина испарилась во мгновение ока, и теперь она была готова рвать и метать.

Оно и понятно. Пока дитя числилось пропавшим, оно было бедной сироткой и светом в окошке. А как нашлось целехоньким в обнимку с колбасой посреди разгромленных припасов, так разом переквалифицировалось во вредителя. Я и сам ощущал в груди похожий переворот. Облегчение во мне толкалось локтями с желанием растянуть засранца поперек кровати и как следует отходить розгами.

Ну или на крайняк в угол на горох поставить.

— Егор, — процедила она сквозь стиснутые зубы.

— Да, — ответил я абсолютно спокойно, не дрогнув ни единой мышцей на лице.

— Я его убью.

Она сжала кулаки с такой силой, что костяшки пальцев хрустнули. Дыхание ее стало глубоким и резким.

— Ненада… — протянул я, аккуратно смещаясь в сторону и прикрывая собой нижнюю полку.

Я перегородил ей вид. Резких жестов в такие минуты делать нельзя, и упаси боже улыбнуться.

— Убью, клянусь, — прошипела эльфийка, делая полшага вперед. Мышцы на голых руках напряглись, обретя привлекательный моему глазу рельеф.

— Остановись, подумай, — я мягко, но твердо перехватил ее за окаменевшие предплечья. — Дитя неразумное. Голодное было. Мы сами виноваты, что сильно задержались.

— Он сожрал. Весь. МОЙ. ХОЛОДИЛЬНИК, — рявкнула она на весь бункер, сорвавшись на оглушительный крик.

От этого звука даже я невольно вздрогнул, а уж У-ук на нижней полке и подавно. Мохнатый живот колыхнулся. Малыш громко икнул, дернул розовыми ушами и медленно открыл заспанные глаза. Он непонимающе заморгал, жмурясь от резкого света желтоватой лампочки, и шумно потянул носом воздух.

— О, бесшерстный… — промямлил он заплетающимся сонным голосом, едва ворочая языком. Мутный взгляд сфокусировался на моем лице. — Ты вернулся… Ик!

Он снова икнул, обдав пространство ароматом пережеванного мяса и сыра.

— А я тут… колбасу нашел, — добавил он сипло.

Он помахал недоеденным куском в воздухе, хвастаясь трофеем, тяжело вздохнул и, не дожидаясь ответа, начал проваливаться обратно в сытый сон. Голова его откинулась на пергаментную бумагу, глаза закрылись.

Совести в этих карих глазищах не набралось бы и на наперсток. Ни тебе виновато опущенных ушей, ни прижатого хвостика. Нашел колбасу, доложил об успехе и отбыл досыпать с чувством выполненного долга. Игорек у деда с бабкой в деревне в детские годы хотя бы на чердак прятался, когда варенье таскал.

Наира стояла рядом, сверля пузатый комок уничтожающим взглядом. Грудная клетка ее ходила ходуном.

— Что он сказал? — спросила Наира глухо, не отрывая глаз от спящего вредителя.

Я посмотрел на безмятежную мордаху пришельца, затем перевел взгляд на разъяренную напарницу. У кого-то, говорят, мышь в холодильнике повесилась. А у Наиры в скором времени должен был повиснуть звереныш неизвестного рода.

Сглотнув подступивший ком в горле, я принял единственно верное решение, способное уберечь иномирного ребенка от неминуемой эльфийской расправы прямо в ящике.

В конце концов, у всякого толмача имеется святое право на вольный перевод.

— Сказал, что ему очень стыдно.

Я потянулся озябшими руками прямо внутрь камеры, подхватил обмякшее пузатое тельце и потащил наружу. Мелкий весил как мешок крупы в пятнадцать килограмм. Есть у спящих детей такое загадочное свойство — набирать двойной вес супротив бодрствующих. Проверено еще в той жизни, а нынче подтверждалось и на иномирных. Мои пальцы едва смыкались на его раздутых боках, шерсть скользила, но я удержал этого пушистого обжору. Дотащил сопящий груз до печки и аккуратно уложил на лежанку. У-ук лишь громко причмокнул губами во сне, перевернулся на бок и захрапел с новой силой.

Наира все еще стояла посреди кухни. Я подошел к ней и положил ладони на плечи. Мягко, но настойчиво надавил, усаживая напарницу в обратно на стул у стола. Она послушно опустилась на сиденье, закрыла лицо руками и затихла.

За уборку я взялся сам, и хозяйку до нее не допустил. Руки при простом деле работают сами, голова тем временем отдыхает и остывает. А оставлять девку полночи оттирать следы этого налета, разглядывая каждую обертку, означало кормить ее злость до самого утра.

Я взялся за кухонную губку и тряпку, набрал воды и принялся оттирать пятна засохшего желтка с пластиковых полок, параллельно выкидывая мусор в ведро. Вычистив полки до скрипа, я достал уцелевшие овощи. Мяса в доме не осталось ни грамма, ушастый пылесос прошелся по запасам капитально.

Что ж, постный ужин тоже ужин, и на желудок легче будет.

Нарезав овощи, я кинул их на чугунную сковороду, и пока они шкворчали, я в уме уже составлял список возмещения ущерба. В моей кладовой дожидалась тушенка с галетами и кое-какие запасы мяса, а значит, поделюсь по-соседски. При следующем заказе СоВе допишу ветчины, сыра и колбасы двойную норму. Снабженец, понятно, поднимет бровь на такой аппетит одинокого дозорного, ну да пусть думает, что я на нервной почве отъедаюсь.

Поначалу ужинали молча. Я слушал тихий стук вилок о тарелки да ровное посапывание пришельца у печи. Наира жевала медленно, уставившись невидящим взглядом в пустую кружку. Спокойствие понемногу возвращалось, дыхание выровнялось, а на скулы вернулся легкий румянец.

Ничего, зато получит опыт, который ей в будущем пригодится, когда сама матерью станет. Если ее дети за один вечер холодильник не опустошат, то вот стены фломастерами смогут намалевать без проблем. Или разбить новенький телевизор. Или погрызть режущимися зубами подоконник. Дети изобретательны.

— Что с тушей Когтереза?

— Сожгла, — ответила Наира. — И, что странно, она очень охотно горела.

— Охотно? — удивился я.

— Хвороста вы немного успели приволочь, я подожгла что было и думала продолжить подкидывать ветви, но… он сгорел очень живо, словно тело и само было из соломы.

Какое-то время мы еще обсуждали этот феномен, пока оба не заметили, что начали активно зевать.

Домой я отправился в третьем часу ночи. Морозный воздух тут же вцепился в щеки, ледяной ветер забрался под воротник куртки, заставляя меня зябко передергивать плечами. Доска дожидалась у крыльца. Я взгромоздился на нее, кряхтя по-стариковски, и повел на самой малой тяге. Гнать по ночному лесу на гудящих ногах означало напрашиваться на знакомство с ближайшим стволом.

Луна подсвечивала просеку ровным светом, турбины едва слышно гудели на одной волне, и меня пару раз чувствительно качнуло на поворотах от подступающей дремоты. Добравшись до своего шлюза, я с трудом провернул тяжелый штурвал, ввалился в спальню и рухнул на кровать прямо поверх одеяла, закрыв глаза.

Проснулся, когда яркое солнце уже вовсю било сквозь стекло смотровой комнаты, оставляя на линолеуме вытянутую полоску света. Часы на стене показывали десять утра. Я поднялся на ноги, разминая затекшую поясницу кулаками. Глотнув воды прямо из чайника, я влез в рабочую куртку, закинул ремень автомата на плечо и вышел на улицу. Очередной обход пограничного периметра требовал моего присутствия.

План на день я сложил еще за глотком воды. Сперва обход — служба есть служба. А затем сыскать Мишу и отправить с ним наказ по всему сходу. Про хворь в лесу должна была узнать каждая живая душа, от вороны до реликта.

Я гнал гравиборд, щурясь от слепящего света, отражающегося от снегов.

Внезапно прямо над моей головой громко захлопали крылья. С нижней еловой ветки сорвалась крошечная желтогрудая синица и закружила прямо перед моим лицом, едва не цепляя клювом шапку. Я инстинктивно подался назад, перенес вес на пятки, и доска мягко осела в сугроб.

— Егерь! Егерь! — запищал пернатый комок, приземлившись на изогнутый сук по левую руку от меня. — Искала тебя! Насилу сыскала!

— Что стряслось? — спросил я, ни капли не удивляясь тому, что птицы сами уже начинают меня искать и доносить вести.

— Там рыжая! Белка! Сдурела вконец! — синица переступала тонкими лапками по коре. — Кинулась на своих! Рвет и кусает, глаза страшные! Кровищи-то, кровищи!

По моему хребту пошел холодок, потому что все худшие опасения вчерашнего дня сбывались. Бешенство оказалось заразным, вирус шагнул в лес, и теперь мелкое зверье начало сходить с ума.

Только… почему оно попало на нашу территорию так быстро? Когтереза Наира сожгла еще вчера, и ни один из зверей не мог заразиться, ежели только Василь кого не покромсал ранее. Но из того, что я понимал, ясно становилось одно: помимо Василя, был уже кто-то ранее. А значит, надо собирать сход и донести информацию как можно скорее.

— Как давно это случилось? И где? — я сделал шаг вперед, впиваясь взглядом во взъерошенную птицу.

— Только что! У старой березы с двойным стволом! Я провожу! — пискнула синица, сорвалась с ветки и полетела вдоль просеки.

Не теряя ни секунды, я вдавил тягу гравиборда на полную мощность. Турбины надрывно взвыли, бросая доску вперед. Синица летела впереди желтой точкой, указывая направление в чащу. Морозный воздух обжигал трахею на каждом глубоком вдохе. Мы свернули с расчищенной просеки прямо в густой ельник. Доска с треском продиралась сквозь кустарник, сухие ветви больно хлестали меня по рукам и ногам сквозь одежду, но я даже не думал сбавлять ход.

Затормозил я у огромной раздвоенной березы, спрыгнул на снег и тут же провалился по самое колено. В нос немедленно ударил запах свежей крови.

На снегу под самым дуплом валялись три маленьких рыжих тельца. Вернее будет сказать растерзанные клочья меха, переломанные косточки и куски мяса. На ослепительно белом насте расплывались густые, уже начавшие замерзать красные пятна. Кора березы тоже несла на себе следы бойни. Самой сумасшедшей белки нигде поблизости не наблюдалось.

Своих порвала. Соседей по дуплу, а может, и собственный выводок — у белок по зиме родня держится кучно. Здоровый зверь на такое не способен ни при каком голоде. У больного же в выеденной хворью башке не остается ни родни, ни страха, ни памяти. Одна голая злоба.

Я тяжело вздохнул, выпустив изо рта струю пара. Вчерашний диагноз подтвердился окончательно и бесповоротно.

Не нравилось мне исполнять роль палача в лесу. Ох как не нравилось. Но без этого никуда, и в прошлой жизни рука делала эту работу, хоть поганый осадок на душе оседал потом неделями. Но ничего, переживу и нынче. На то и егерь в лесу, чтобы закрывать подобные вопросы.

А вопрос предстоял следующий: придется устранить разносчика заразы, покуда больная рыжая тварь не перекусала кого-нибудь покрупнее и не запустила цепную реакцию по всей тайге. Иначе вымрут все, от прыгунов до реликтов.

Сфокусировав взгляд на истоптанном, окровавленном сугробе, я мысленно потянулся к пассивному навыку следопыта, и в метре от залитого кровью места загорелась яркая вереница крошечных отпечатков лап.

Следы шли неровно, рывками уходя в сторону колючего кустарника. Зверек явно волочил задние лапы, метался из стороны в сторону, подгоняемый пожирающим мозг вирусом.

Напоследок я напомнил себе главное правило этой охоты. Бешеную мелочь нельзя подпускать к телу на прыжок. Зубы у белки как шило, перчатку прошьют насквозь, а у меня под бинтом и так содранные костяшки. Работать следовало издали, и никакого геройства.

Я поправил съехавшую на затылок шапку, перехватил оружие поудобнее, прижимая пластиковое цевье к груди, и уверенно шагнул вперед, впившись глазами в следы.

Глубоко под вывернутыми корнями старой сосны царил густой полумрак. Сюда почти не пробивался морозный ветер, блуждающий над снежными заносами. Земляная подстилка из трухи и слежавшегося мха надежно хранила остатки тепла. Миша ворочался с боку на бок, раз за разом сминая сухой лапник.

Изгвазданный давеча бок, когда он сидел в красном снегу подле мертвого Василя и горевал, по вековечной привычке шатун перед сном вычистил языком. Сроду от этой науки вреда никакому зверю не случалось.

Медведь потерся лобастой мордой о вытянутые когти, силясь прогнать накатившую лихорадочную одурь. Глаза слипались. Голова наливалась тяжестью, шея отказывалась держать тяжелый череп.

Подивился Миша только одному. С той поры как рогатый разорил его старую берлогу, сон к нему неделями шел худо и урывками. А тут навалился разом так, что сил нет терпеть. Ну и славно, успел помыслить шатун. Отосплюсь наконец за все свои маеты.

Сон окончательно сморил его.

Только снилось шатуну совсем не то, что полагается видеть порядочному медведю. Сытные медовые колоды, ручьи с прыгающим лососем и прогретые солнцем малинники остались в другой, здоровой жизни.

Во сне на медведя навалилась багровая мгла. Она текла со всех сторон плотными липкими волнами, обволакивая морду горячей жижей. Воздух сделался раскаленным, он обжигал легкие при каждом судорожном вдохе. Миша отчаянно перебирал задними лапами, силясь вырваться из этой страшной трясины. В ушах стоял непрерывный и пульсирующий гул.

Гул этот мерно рос, превращаясь в раскатистый, пробирающий до самых костей рев.

Дурной жар расползался по широким венам медведя. Мышцы на загривке сводило судорогой. Внутри черепной коробки колотился невидимый молот, отбивая такт прямо по натянутым нервам. Язык распух, намертво прилипнув к сухому нёбу. Чудовищная жажда скрутила внутренности. Шатун рванулся вперед, оскалив пожелтевшие клыки на красную мглу, и издал ответный рык, полный звериной ярости.

Миша резко распахнул глаза.

Мохнатая грудина активно вздымалась и опускалась. Длинные когти впились в мерзлую землю подстилки.

Медведь шумно выдохнул, с трудом разжимая сведенные челюсти. В пасти пересохло. Шатун медленно поднял голову, стряхнул с круглых ушей налипшую сухую хвою и грузно поднялся на все четыре лапы. Шкура на спине стояла дыбом, не желая укладываться.

— Уф, ну и экая околесица приснилася, — пробасил зверь, потирая зудящую морду о шершавый корень над головой. — Надобно пойти до ручья воды попить, горло промочить, а то ажник дерет все нутро.

Он протиснулся сквозь узкий земляной лаз наружу, вывалившись в синие лесные сумерки. Мороз обязан был остудить разгоряченную шкуру да принести облегчение. Стужа обычно бодрила, выгоняя любую сонную одурь из головы.

Но сегодня зимний ветер не брал гигантского шатуна.

Миша побрел по знакомой тропе, грузно переваливаясь с лапы на лапу. Впереди, за колючими кустами ольшаника, уже слышалось звонкое журчание не замерзающего по зиме ручья.

Дорогой ему некстати вспомнился егерюшка. Как тот прикрикнул на тракте, чтоб не совал морду к мертвому Василю. Хворь, дескать, через слюну перескакивает. Миша тогда честно оттер нос лапой о снег и думать про то забыл. А теперь думка эта воротилась и заскреблась под черепом, навроде мыши в гнилом дупле. Шатун сердито фыркнул на всю просеку и погнал ее прочь. Отродясь медведи не хворали.

Блохи не в счет.

Шаг реликта внезапно замедлился.

Журчание падающей на камни воды вдруг резануло по ушам. Звук показался медведю резким, царапающим, вызывающим противную лихорадочную дрожь вдоль хребта. Миша недовольно помотал башкой, отгоняя странное наваждение, и упрямо двинулся дальше, раздвигая широкой грудью голые ветви кустарника.

Он вышел на обледенелый пологий берег. Черная вода проворно бежала между покрытых густым инеем валунов, закручиваясь в крошечные воронки. Жажда терзала гортань медведя, требуя немедленно сделать глоток. Шатун сделал осторожный шаг к кромке льда, нависая над бурлящим руслом.

Оставалось лишь опустить морду и зачерпнуть ледяную благодать.

Миша наклонился.

Горло свело чудовищным спазмом, трахея резко сжалась, перекрыв дыхание. Желудок подпрыгнул, тело медведя мгновенно напряглось и застыло.

Медведь дикими глазами уставился на бегущую воду. Прозрачная струя, перекатывающаяся через гладкие камешки, вызывала теперь необъяснимый ужас. Вид ручья колол зрачки, заставлял мощные мышцы шеи каменеть, напрочь отказываясь сгибаться.

— Да шо ж за напасть-то такая… — хрипло выдавил шатун сквозь крепко стиснутые зубы, испуганно отступая на полшага назад от берега.

Стыдоба накатила на него горячей волной, едва не пуще страха. Медведь воды испужался. Расскажи кому в лесу, до самой весны проходу не дадут, засмеют ведь. Миша сердито рыкнул на собственную трусость и приказал себе собраться.

Он снова попытался пересилить непонятную слабость. Силой воли, упрямством древнего лесного хозяина он заставил передние лапы чуть подогнуться. Снова бросил косой взгляд на черное блестящее зеркало ручья.

Спазм ударил прямо в гортань с утроенной силой. Грудную клетку сдавило настолько сильно, словно на спину реликту рухнула вековая сосна. Миша со свистом втянул обжигающий воздух носом и резким рывком вскинул голову, оскалив длинные пожелтевшие клыки.

Медведь стоял на самом краю берега, громадной горой возвышаясь над мелким потоком и буравил ручей взглядом. Пить хотелось невыносимо, до потемнения в глазах.

Миша топтался на месте, тяжело и прерывисто сопя. Когтистые лапы с остервенением рыли снег, оставляя глубокие борозды. Он стоял и смотрел на бегущую воду, не в силах победить собственный организм.

Надобно бы до егерюшки дойти, — ворочалась в гудящей голове тяжелая мысль. Егор умный, Егор разберет, что к чему, он завсегда разбирал. Только следом за этой мыслью поднималась другая, ленивая, вязкая и какая-то чужая.

Успеется. Завтра. Али послезавтра. Чего зря лапы бить.

Так и стоял он, отвернув морду от воды.

Я двинулся по тропе, осторожно переставляя ноги. Палец правой руки лежал вдоль спускового крючка, готовый в любой момент дернуть за него, если понадобится.

Выслеживать бешеную мелочь в густом лесу — занятие прескверное. Крупного зверя слышно издали, он ветки ломает, дышит тяжело. А зараженный грызун размером с рукавицу способен выскочить из любого сугроба прямо на грудь, вцепиться в шею мелкими острыми зубами, и поминай как звали.

Вспомнился случай, как на лесопилке повадился барсук ходить. Не бешеный, но характером обладавший не менее скверным. Позвали меня тогда хлопцы, попросили подсобить и найти наглеца. Искали мы его, искали, да нашел его тогда не я и ни один из моих помощников. Выскочил тот барсук из кустов, вцепился мастеру Петьке в икру, так и оторвал кусок вместе с джинсой.

Палили по нему из всех ружей, но никто так и не подстрелил. Это только сейчас я понимаю, что, видать, мстил он за что-то, как и прыгуны здесь, но только с тех пор больше ни разу не воротился.

Петька после того случая месяц в лазарете лежал, все просил ему уколы от бешенства поставить, хотя анализы чистые были, и еще год вздрагивал от каждого шороха в кустах.

Я шел и держал эту историю перед глазами заместо инструкции по технике безопасности. Под бинтом на правой руке зудели содранные костяшки, и рисковать ими я не собирался.

Следы вильнули в сторону густого колючего малинника. Я раздвинул промерзшие ветви стволом автомата, чувствуя, как шипы цепляются за ткань штанов. Светящаяся цепочка оборвалась у подножия высоченной старой сосны.

Я задрал голову вверх.

Тропа никуда не исчезла. Светящиеся метки поползли прямо по толстому стволу. Пассивный навык выхватывал из полумрака глубокие свежие царапины на бурой коре и крошечные темные капли. Я прищурился, высматривая рыжее пятно на фоне серых ветвей.

Видимо, во время схватки с сородичами ее тоже умудрились подрать. А по отметинам на стволе, кажется, коготь выдрали, или обломала где-то. Боли она уже не чует. Здоровая белка при сорванном когте верещит и зализывает лапу полдня. Эта перла вверх по стволу и даже хода не сбавила.

Искать долго не пришлось.

Метрах в десяти от земли, на толстом раскидистом суку, сидела белка. Я переступил с ноги на ногу, ловя лучший угол обзора. И когда присмотрелся, в очередной раз застыл на мгновение.

Рыжий зверек остервенело рвал на куски крупную черную ворону. Птица превосходила грызуна размерами едва ли не вдвое. В воздухе медленно кружили вырванные с корнем темные перья. До моих ушей долетел мерзкий влажный хруст ломающихся птичьих костей и остервенелое урчание. Белка вгрызалась в мясо, мотала головой, отрывая куски, и глотала их вместе с перьями.

В природе белки могут разорить чужое гнездо или с голодухи погрызть падаль. Но кинуться на живую крупную птицу, завалить ее и жрать с такой кровожадной злобой способна только полностью лишившаяся рассудка тварь.

Я прижал приклад, мышцы рук напряглись, фиксируя оружие намертво. Я перевел флажок предохранителя на одиночные выстрелы, свел точку коллиматора с дергающейся рыжей спиной и, плавно выдохнув, нажал на скобу.

Выстрел сухо грохнул, разорвав тишину зимней тайги. Где-то вдали закричали вороны.

Отдача толкнула меня в плечо. Звук эхом прокатился между соснами, ударив по барабанным перепонкам.

Белка даже пискнуть не успела. Рыжий комок сорвался с ветки, кувырком полетел вниз и с глухим шлепком рухнул в пухлый сугроб у самых корней. Остатки растерзанной вороны свалились следом, засыпав снег черными перьями.

Я опустил ствол и медленно подошел ближе, переваливаясь через снежные надувы.

Зверек лежал на боку. Простреленная в грудине тушка судорожно дернулась раз, другой. Задние лапки вытянулись в последней агонии, пушистый хвост мелко дрогнул, и животное окончательно застыло. На ослепительно белом снегу начала быстро расплываться алая лужица.

Я стоял над убитой белкой и чувствовал, как по позвоночнику стекает капля пота.

Одно дело встретить огромного зараженного реликта на тракте. Тот бродил где-то далеко, у самой границы, и его успели ликвидировать. Совсем другое — найти обыкновенную белку в глубине своего квадрата. И значило это только то, что хворь пошла гулять по лесу широким шагом.

Я потер замерзшую щеку свободной рукой. К сожалению, выходило так, что теперь остановить заразу своими силами, уповая лишь на гравиборд да автомат, у меня никак не выйдет. Мелкое зверье шныряет по норам, прячется в дуплах, носится по веткам. Один укушенный грызун заразит пятерых, те понесут заразу дальше, и через неделю тайга сгорит от болезни быстрее, чем от верхового пожара сухой осенью.

Мне остро требовалась помощь в виде лаборатории, умных головы из Канцелярии, микроскопы и пробирки. Имперские ученые обязаны разобраться в этой заразе и выдать решение, иначе в пограничном лесу кроме проблемы в виде Разлома будет еще такая проблема, как сначала куча бешеных зверей, рвущих друг друга, близлежащие поселки и гарнизон, а в последствии, из-за огромного количества падали, разовьется какая-нибудь чума, холера или еще что.

Вот же весело будет.

Я перекинул автомат за спину и достал из бокового кармана разгрузки плотный пластиковый мешок для мусора. Голыми руками касаться заразной плоти я не стал бы ни за какие коврижки. Я отломил длинный сухой сучок от ближайшего куста, подцепил рыжую тушку и аккуратно спихнул ее в раскрытый пакет. Снег вокруг пятна крови я тоже прихватил, дабы не оставлять заразу на земле. Горловину мешка я затянул на тугой двойной узел.

Обратный путь до бункера слился для меня в единую серую пелену. Я гнал гравиборд на максимальной тяге, держа в левой руке на отлете черный пакет с добытым доказательством.

Вылетев на расчищенную поляну, я затормозил у деревянного навеса для дров. Возле поленницы валялся старый цинковый ящик из-под пулеметных патронов, который прежний хозяин использовал для хранения всякой хозяйственной мелочи. Крышка его закрывалась на тугую металлическую защелку с резиновой прокладкой.

Я вытряхнул из цинка старые гвозди, бросил на дно пластиковый пакет с мертвой белкой и с силой захлопнул крышку, после чего пнул тяжелый ящик ногой, задвинув его поглубже в снег под навесом. Мороз надежно скует ткани от гниения и не даст тушке протухнуть до приезда столичных курьеров.

Выпрямившись, я побрел к крыльцу, где взобрался по ступеням, открыл дверь и ввалился внутрь. Я стянул шапку, сбросил куртку прямо на пол, ощущая, как влажный от пота свитер неприятно липнет к лопаткам.

Прошаркав в смотровую комнату, я сел на табурет и, прежде чем тянуться к тумблеру, заставил себя посидеть минуту и сложить будущий доклад по полочкам, потому что рапортовать следовало с умом. Про то, что мы завалили бешеного реликта на эльфийской стороне им знать, не полагалось. А значит, и рассказывать буду только о том, что видел уже прохворавших зверей, отслеживал, а тут поймал уже зараженного и сошедшего с ума окончательно.

Я потянулся к панели управления, снял с крючка гарнитуру и прижал наушники к голове. Пальцы щелкнули тумблером вызова диспетчерской.

В динамиках зашипела статика, сменившаяся длинными гудками.

— Диспетчерская гарнизона на связи, — раздался слегка утомленный мужской голос.

— Говорит дозорный четвертого сектора, Багрицкий, — просипел я, стараясь придать голосу максимум официальности. — У меня экстренное донесение первостепенной важности. Прошу передать информацию напрямую в научный отдел Канцелярии.

— Слушаю вас, дозорный Багрицкий. Идет запись, — тон диспетчера мгновенно подобрался, став предельно сухим.

Я оперся локтями о стол и подался ближе к микрофону.

— На вверенной мне территории зафиксирована вспышка неизвестного заболевания. По всем внешним признакам симптоматика напоминает бешенство, однако агрессивность и скорость распространения выходят за любые известные мне рамки.

Я перевел дыхание.

— Сегодня мною ликвидирована белка в глубине квадрата, которая изначально разодрала в клочья свое семейство, а затем поймала полноценного ворона из вида сorvus corax и уничтожила его.

В динамиках повисла короткая пауза. Было слышно, как диспетчер быстро стучит по клавишам.

— Информацию принял, дозорный, — наконец отозвался голос. — Что конкретно нужно?

— Мне нужен срочный лабораторный анализ, — твердо ответил я. — Труп зараженной белки я изолировал, герметично упаковал и выставил на мороз. Ткани сохранены в идеальном состоянии для изучения. Прошу прислать курьера со спецконтейнером для транспортировки биологической угрозы и передать тело либо химикам, либо биологам Канцелярии. Болезнь имеет странное происхождение, необходимо срочно выявить возбудитель и найти средство сдерживания.

Снова застучали клавиши.

— Запрос зафиксирован, дозорный Багрицкий. Я немедленно передам рапорт по инстанции в дежурный отдел Канцелярии. Они примут решение о высылке спецборта. Находитесь на территории поста и ждите ответа. Конец связи.

— Принял. Конец связи.

Я отщелкнул тумблер и стянул наушники, бросив их на панель. Теперь оставалось лишь уповать на то, что канцелярские крысы не станут мариновать мою заявку неделями, а отреагируют так быстро, как того требует ситуация.

Но, в конце концов, если они не ответят до завтра, то попрошу связаться с Канцелярией, оттуда с Ольгой, и тогда дело зашевелится значительно быстрее.

Хорошо, однако, иметь тесные связи с руководством…

Правда, у запущенной машины имелась и оборотная сторона, о которой я старался покуда не думать. Спецборт означал чужих людей на моей поляне. Вопросы, осмотры, любопытные носы. Наиру следовало упредить сегодня же, чтоб держала ушастого от моего сектора подальше и не совалась сама.

И самое главное — следовало сыскать Мишу. Наказ по всему сходу теперь не терпел ни дня. Каждый зверь в лесу должен был узнать про хворь как можно раньше, а косолапый разнесет весть за вечер, на него в таких делах надежда была железная.

Но, в целом, неплохо было бы и птиц попросить. Им-то явно должно быть проще и сподручнее лес облететь, нежели через валежник и кусты продираться.

Али прыгунов попросить…

Я выдохнул, понимая, что мне требовалась хотя бы кружка горячего чая и пара минут тишины, чтобы привести мысли в порядок. А там, глядишь, и правильное решение приму.

Оторвавшись от стула, я дошел до кухни, где поставил чайник на плиту и очень удивился — ретранслятор вновь требовал моего внимания, мигая лампочкой и заливаясь пищанием.

Вечер навалился на тайгу густыми синими тенями. Наира сидела на скрипучем табурете, вытянув гудящие после долгого дня ноги, и молча смотрела в угол комнаты.

На толстом шерстяном одеяле, сопел мелкий иномирный проказник. Еще полчаса назад У-ук носился по всему коридору, требуя игр. Эльфийка нашла в дальнем ящике старую тряпицу, туго смотала ее ниткой наподобие плотного мячика и отдала пришельцу. Этого хватило с головой. Мелкий рычал на тряпку, нападал на нее из-за ножки стола, трепал зубами и подбрасывал к потолку. Он вел себя в точности как обыкновенный неразумный детеныш, познающий мир через возню и беготню.

Холодильник она еще с утра подперла стулом, чтобы так просто него не получилось открыть, а всякое дитё проще утомить беготней.

И в конце концов энергия иссякла. Малыш повалился на бок прямо поверх своей новой игрушки, придавив ее пухлым животом. Дыхание его выровнялось, розовые уши смешно подрагивали во сне.

Наира смотрела на этот пушистый комок, и в груди у нее разливалось непривычное теплое чувство. Кожу на скулах чуть стянуло от легкой улыбки. Одиночество, которое грызло ее долгие три года в этих бетонных стенах, внезапно отступило куда-то на задний план.

Она потерла лицо ладонями, сгоняя сонливую одурь, и поднялась с табурета, ведь порядок требовал проверять периметр при любой погоде.

Эльфийка натянула свитер, влезла в тяжелые армейские ботинки и туго затянула шнурки. Пальцы пробежались по застежкам зимней куртки. Последним на плечо лег ремень снайперской винтовки.

У самого выхода Наира обернулась. Спящий комок мерно дышал в дальнем углу. Она прикрыла заслонку печи наполовину, подперла дверь в кухню табуретом и только после этого взялась за штурвал.

Эльфийка отворила створку, после чего вышла на улице и спустилась по обледенелым бетонным ступеням.

Лес встретил ее гробовой тишиной. Наира шла вдоль невидимой границы своего сектора, скользя взглядом по черным стволам вековых елей, выхватывая малейшие неровности теней.

Тишина эта стояла в лесу не первый вечер подряд, и Наире она нравилась все меньше. Обычно к сумеркам округа жила своей мелкой возней. Кто-то шуршал под снегом, перекликались птицы, скрипел под чьей-то лапой снег. Нынче лес будто вымер, и причиной тому, казалось эльфийке, было то, что завелось здесь что-то больное, большое, и распугало всю округу, разогнав по норам.

Она миновала старый вывернутый корень и свернула к густому терновому кустарнику.

Резкий заставил эльфийку напрячься.

Звук донесся справа, метрах в сорока от тропы.

Тело эльфийки сработало быстрее мысли. Наира мгновенно упала на одно колено, больно ударившись чашечкой о скрытый под снегом камень. Винтовка взлетела к плечу, щека приникла к ствольной коробке, а правый глаз впился в прицел.

Крестик заскользил по темным переплетениям ветвей.

— Выходи, иначе начну стрелять без предупредительного в воздух, — жестко обратилась эльфийка в пространство.

В ответ тайга промолчала. Лишь порыв ветра сбросил с ближайшей еловой лапы горсть снежной крошки, которая холодной пылью осела на лицо эльфийки.

Но она не дрогнула. В такие моменты профессиональная выучка брала верх и ни ползущий паук по лодыжке, ни трясущая перед носом своей трещоткой гадюка не смогли бы заставить Наиру убрать глаз от прицела.

За те секунды, что тянулось молчание, Наира успела перебрать в голове весь короткий список тех, кто в очередной раз мог заглянуть к ней на огонек.

Рейнджеры, которых посылал Даздраил. Имперский патруль, заплутавший через границу. Бешеный зверь, вставший на задние лапы. И самое скверное — распорядитель Иллиандр, с которым вести переговоры не хотелось от слова совсем.

Пальцы правой руки быстро нащупали рукоять продольно-скользящего затвора. Наира дернула металл на себя и с лязгом дослала вперед. Тяжелый патрон послушно вошел в патронник, переведя оружие в полную боевую готовность.

— Я не шучу, — процедила она сквозь стиснутые зубы.

В гуще кустарника раздались шорохи. Кто-то раздвигал промерзшие ветви, ломая сухие сучья.

Из глубокой тени деревьев на край поляны выступила высокая фигура. Человек стоял прямо, опустив руки. На нем был надет плотный зимний тулуп, а нижнюю половину лица до самых глаз закрывала темная вязаная маска. Лица было не разобрать, но перекрестие прицела уже намертво зафиксировалось точно по центру груди незнакомца.

Оружия при нем эльфийка не разглядела. Руки пустые, тулуп распахнут, за спиной ни ствола, ни колчана. Шел он тяжело, приволакивая правую ногу, и в глубоком снегу его заметно вело в сторону.

— Я знаю, что ты общаешься с человеком по ту сторону, — произнес глухой мужской голос.

Мир для Наиры сузился до размеров оптической линзы. Дыхание застряло в легких, отказываясь выходить наружу.

Никто не должен был знать. Никто во всей резервации не имел ни малейшего понятия о ее связи с имперским егерем. Раскрытие этой тайны сулило неминуемые проблемы.

Но была за ее спиной и вторая тайна, потяжелее первой. Она сопела сейчас на шерстяном одеяле в двух сотнях шагов отсюда, подтянув к морде тряпичный мячик.

Если этот незнакомец доложит наверх, и без того не самая спокойная жизнь превратится в кошмар.

Кровь отлила от лица. Мышцы правого предплечья одеревенели от напряжения. Указательный палец медленно, почти рефлекторно соскользнул на изгиб спускового крючка и начал выбирать свободный ход. Оставалось дожать пару миллиметров. Один выстрел скроет тайну навсегда. Глубокий снег надежно спрячет тело до самой весны, а там лесное зверье завершит начатое.

Стоящий напротив выставил раскрытые пустые руки ладонями вперед.

Тело незнакомца внезапно содрогнулось от макушки до пят. Он тяжело закашлялся, пытаясь вдохнуть воздух, и через мгновение согнулся в три погибели. Влажно-клокочущий кашель разрывал его грудную клетку. Мужчина хрипел, сотрясаясь от страшных спазмов.

В нос Наире ударил слабый, но отчетливый запах, который она впервые ощутила недавно в Резервациях.

Полынь. Чебрец. Тошнотворная гниль.

Ошибиться было тяжело, ведь точно так же хрипели обреченные на смерть низшие эльфы в переполненном лазарете резервации. Перед ней стоял смертельно больной соплеменник, которого хворь уже выедала изнутри.

Палец на спусковом крючке замер.

— Не стреляй. Мне нет дела, чем вы занимаетесь, но мне нужно… — он снова сорвался в продолжительный кашель, едва удерживаясь на ногах в глубоком снегу.

Наира не сдвинула прицел ни на миллиметр. Холод полз от замерзшего колена вверх по бедру, но эльфийка не чувствовала его, продолжая сверлить взглядом согнутую фигуру.

До ее поста этот больной шел пешком по глубокому снегу, а до нижних ярусов отсюда полдня ходу. С такими легкими подобная дорога равнялась приговору. Значит, дело у него было такой важности, что своей смертью он расплатиться согласился заранее.

— Мне нужно, — повторил больной, тяжело вдыхая ледяной воздух и выпрямляясь, — чтобы ты ему кое-что передала и сохранила это в тайне, как я сохраню то, что вы общаетесь. Сможешь?

Наира стояла, замерев. Внутри ее грудной клетки разлился тяжелый холод, напрочь перебивший лесную стужу, а в голове крутилось бесконечное количество вопросов.

Откуда этот больной соплеменник прознал про имперского егеря? Что ему вообще понадобилось на самом краю квадрата глухой ночью?

Эльфийка неосознанно еще крепче сжала цевье винтовки.

Состояние ночного гостя красноречиво говорило само за себя. Незнакомец стоял по колено в глубоком снегу и мелко дрожал всем телом. Грудь его со свистом втягивала морозный воздух, колени подгибались под тяжестью тулупа. До Наиры вновь долетел едкий запах горклой полыни. В горле у девушки тут же встал горький ком, и ей пришлось судорожно сглотнуть вязкую слюну.

Убивать бедолагу она покуда не стала. Важные вести в тайге завсегда стоили куда дороже пустого выстрела. Наира чуть повела затекшими плечами, разгоняя застоявшуюся кровь, и подалась немного вперед.

— Держи руки на виду и медленно иди ко мне, — приказала она, продолжая держать перекрестие прицела ровно на груди гостя.

Если это ловушка — она успеет выстрелить.

Не в первой.

— Дозорный РИ-И-ноль-ноль-три-четыре-семь-восемь-Б слушает, — проговорил я, прижимая чашку наушника к левому уху.

— Бешенство? Серьезно? — раздался по ту сторону голос Ольги.

Десять минут. Ровно столько прошло с того момента, как я закончил разговор с диспетчером. Донесение мое, стало быть, долетело до столицы быстрее, чем я успел вскипятить чайник.

— Я очень люблю шутить, но, к сожалению, это не тот случай, — отозвался я спокойно, ощущая, как дужка гарнитуры давит на темя. — Если зараза пошла уже по мелким тварям, то надо срочно проводить экспертизу и выяснять первопричину, поскольку такой уровень ложится вне моей компетенции.

С той стороны раздался тяжелый выдох.

— Этого нам еще не хватало. Сначала твари из Разлома, теперь еще и бешенство с непонятной первопричиной. Замечательно. Кстати, что у тебя там вообще происходит последнее время? У нас тут датчики с ума сходили, регистрировали всплески аномальной активности.

— Долго объяснять, — ответил я уклончиво.

Вот тут я сказал чистую правду, ни на волос не покривив душой. Объяснять и впрямь пришлось бы долго. Про Лешрака, про иномирного карапуза, про ультимативный навык. К утру бы управился, а к обеду за мной приехали бы санитары и отвезли в отделение с мягкими стенами.

— И что еще более парадоксально, так это то, что ты не обращался за подкреплением.

— А зачем? Твари из-за периметра не вырвались, а если бы я трезвонил диспетчеру и докладывал о том, что тут происходит, а затем ждал ударную бригаду, то, скорее всего, пришлось бы бегать за ними уже не в пределах моего квадранта, а по всей тайге.

— Может нам поставить бригаду быстрого реагирования, которая будет сразу выезжать, когда датчики регистрируют значения выше конкретного? — уточнила она.

От этого предложения у меня похолодело под ложечкой. Бригада на моей поляне означала чужие глаза круглосуточно. А у меня в погребе тоннель к остроухим, в соседней комнате Бу, у соседки иномирное дитя. Отказываться следовало быстро и по делу, чтоб отказ прозвучал заботой о службе.

— Не стоит. Пускай они быстро реагируют, если твари выйдут за периметр. Тогда это уже весомый повод для беспокойства, — ответил я. — Как ты вообще узнала про бешенство так быстро?

— Работа у меня такая, Багрицкий. Узнавать все быстро, что касается четвертого дозорного пункта.

Я бесшумно хмыкнул себе под нос. Вот вроде и приятно, что за меня переживает, а вроде и приятного в такой опеке мало. Чуть что, так сразу вопросы.

— Ясно. Тогда, как быстро ко мне смогут приехать ваши ученые головы, которые заберут биологическую угрозу и сделают анализы?

— Мы уже распорядились, и группа перевозчиков должна выехать в ближайшее время, хотя время близится к ночи, а по последним данным, которые у нас имеются, в лесу повышенная активность реликтов, что вызывает определенные опасения. Так что, скорее всего завтра утром.

— Повышенная активность реликтов? — переспросил я.

— Да. Нам доложили, что они шастают по лесу, причем как по нашей, так и по противоположной стороне. В резервациях вообще задрал патруль на дороге.

Я невольно напрягся. Ну и откуда они знают? Выходит, Империя и резервации поддерживают обмен не только товарами, но и информацией? Или имперские соглядатаи тайно шпионят за тем, что происходит у остроухих соседей?

Размышляя над этим, я пришел к простому выводу: наличие таких шпионов совершенно не удивительно. Государство, что ведет долгую войну, затем договаривается о перемирии, в любом случае будет поглядывать за границу, ожидая очередной вспышки бунтов, недовольства и радикализма.

— Задрали патруль? — я постарался вложить в голос максимум искреннего удивления.

— А ты не в курсе? — спросила она.

— Откуда мне знать? — ответил я, глядя на тусклые огоньки приборной панели. — Вот если бы еще один конвой пропал на нашей стороне, то да, был бы в курсе.

— Мир слухами полнится, — отозвалась Ольга.

— А я живу как раз на краю мира, куда эти слухи не долетают. Иронично, не правда ли?

Я позволил в интонации проскользнуть легкому наигранному недовольству. Мне совершенно не хотелось показывать столичной следовательнице, что я тут с местными эльфами контрабанду через тайные тоннели тягаю, распиваю чаи и спасаю иномирных детей.

Врать Ольге дело особое, тонкое. Она мастер масок и такие вещи чует шкурой. Потому я и не отпирался наотрез, а вилял по-стариковски, брюзжа на глухомань и начальство. Так подход в глазах следователя выглядит достовернее, чем молодец, у которого на все имеется гладкий ответ.

— В общем, да, у них там какой-то реликт ни с того ни с сего вывалился на тракт, накинулся на патруль, двоих разодрал на месте, а двоих потаскал сильно, но выжили вроде.

Выжили. Одно это слово стоило всей вчерашней беготни. Стало быть, старый лекарь с саквояжем свое дело знал крепко, а жгут продержался ровно столько, сколько было надобно.

— И что с реликтом? Куда делся? — спросил я, пытаясь понять, какой еще информацией владеет следователь. Она могла запросто недоговаривать, проверяя мою реакцию.

— По имеющейся у нас информации, его убила дозорная с той стороны. Прострелила череп и вызвала подмогу.

Вот оно как. Я едва не усмехнулся вслух. Прострелила череп. Отличная легенда. У эльфийки в руках крупнокалиберная снайперская винтовка, и дыра в голове чудовища вполне могла сойти за результат попадания бронебойной пули, а не моего кулака под ультимативным навыком. Значит, Наира сориентировалась и прикрыла наши следы перед своим начальством, а их начальство слило эту сказку имперцам. Ну или кто-то другой слил. В любом случае меня такой расклад устраивал более чем полностью.

Одна закавыка в этой сказке все же торчала наружу. Пробы с туши брали эльфийские лекари, а пробирки увезли эльфийские алхимики. Стало быть, о том, чем на самом деле раскроили башку реликту, рано или поздно узнает какая-нибудь ученая голова с той стороны. Ну да это забота завтрашнего дня. Нынче у меня своих хватало.

Мое внимание внезапно привлекло нервное мельтешение красных диодов с левой стороны главной консоли. За ними последовал тихий, но настойчивый зуммер системы раннего оповещения.

— Ясно. Так, у меня тут что-то, кажется, назревает. Вынужден заканчивать связь. Есть что-то еще срочное?

— Что назревает?

— Ты же сказала, что у вас датчики тоже регистрируют что у меня тут происходит. Очередной прорыв, конечно же. Ольга Владимировна, что-то срочное еще есть?

— Нет. И я звоню не по официальному каналу. Будь осторожен.

Динамик щелкнул, прервав соединение.

Я скинул гарнитуру, что глухо стукнула о поверхность стола. Не по официальному каналу, значит. Столичная железная леди подняла трубку сама, ночью, ради одного дозорного на краю света. Я отложил эту мысль в сторонку, к прочим, до которых руки покуда не доходили.

Табурет скрипнул по линолеуму, когда я резко поднялся и полностью развернулся к приборам. Красные огоньки сектора наблюдения моргали часто, сливаясь в сплошную тревожную полосу.

Я сделал два длинных шага к бронированному панорамному окну и приник к холодному стеклу. Морозный воздух снаружи выстудил триплекс так, что от него веяло ощутимой стужей прямо мне в лоб.

Черный туман на дне Разлома потерял свою сонливость последних дней. Дымная масса бурлила, перекатываясь огромными волнами, вспучивалась гигантскими пузырями и опадала обратно. Края мглы цеплялись за скалистые выступы и ползли вверх по отвесным склонам.

Эх… кончился мой отдых.

Хотя… когда я вообще последний раз как следует отдыхал? То по лесу за браконьерами бегаю, то «Когтерезов» или как их там останавливаю от раздирания патруля, то на бешеных белок охочусь.

Я развернулся на пятках и широким шагом направился в оружейную, где распахнул металлический шкаф, вытащил тактическую разгрузку и забросил ее на плечи. Замки щелкнули, плотная ткань стянула грудную клетку.

Пальцы работали слаженно. Я хватал тяжелые металлические магазины, снаряженные бронебойными патронами, и вгонял их в карманы. Закинув автомат за спину, я проверил крепление ножа на поясе, затем сунул в боковой карман пару контактных гранат.

В прошлой жизни перед выходом на охоту я точно так же проверял патронташ и замок на старой двустволке. Разница заключалась лишь в том, что в тайге старого мира я брал оружие ради собственной защиты и максимум с кем сталкивался, так это либо браконьеры, либо кабаны да медведи с волками. А тут твари, сотканные из тумана, и поди разбери что им нужно.

Хотя со слов Лешрака нужно им только одно — добраться до магии, которую этот мир потерял.

Я толкнул дверь тамбура и провернул штурвал шлюза.

Зимняя ночь тут же укусила меня за щеки. Я сощурился, делая глубокий вдох, от которого в легких мгновенно закололо. Я спустился по бетонным ступеням и вышел на расчищенную площадку перед своим домом.

Глухой гул разнесся над просекой. Наружные автоматические турели ожили, поворачивая массивные стволы в сторону черного зева. Сервоприводы зажужжали, наводясь на выползающие из тумана цели.

Прорыв нельзя было назвать самым тяжелым из тех, что я успел повидать, но тварей лезло достаточно, чтобы заставить меня хорошенько попотеть.

Из клубящейся тьмы показались первые уродливые силуэты. Кожистые наросты, суставчатые многоногие лапы, вытянутые пасти с рядами кривых зубов. Они карабкались по скалам, цепляясь когтями за мерзлый гранит, и выскакивали на ровную поверхность, устремляясь в мою сторону.

Я вскинул автомат; правый глаз поймал в перекрестие коллиматора ближайшего монстра, напоминающего огромного лысого пса с гипертрофированными челюстями.

Палец мягко потянул спусковой крючок.

Оружие задергалось в руках, приклад ритмично заколотил в ключицу. Грохот выстрелов разорвал морозную тишину, ударив по ушам. Свинец нашел свою цель. Тварь завизжала, ее голова дернулась назад, фонтанируя густой черной жижей, и мерзкая туша рухнула обратно в Разлом.

Турели ударили басовитым стаккато, выкашивая целые ряды лезущей нечисти. Крупнокалиберные пули рвали монстров на куски, разбрасывая по сугробам ошметки черных клочьев, что тут же начинали испаряться.

Я сместился вправо и перевел огонь на новую группу. Гильзы звонко отлетали в сторону, падая на в снег с шипением и протаивая крошечные ямки.

В голове настала долгожданная тишина, где не было места ни вопросам о Канцелярии, ни о браконьерах, ни о бешенстве. В такие моменты все становится неважным на фоне расчета расстояния, упреждения и остатка патронов в магазине. Я работал механически, вдалбливая пули в надвигающиеся фигуры, не позволяя им приблизиться к линии обороны.

Затвор сухо клацнул, встав на задержку.

Я нажал кнопку сброса, пустоймагазин полетел под ноги, а левая рука уже тянула из подсумка свежий.

БАМ.

Контактные мины взрывались при соприкосновениях, раздирая тварей на кусочки.

Я вставил магазин, дернул затвор и продолжил огонь.

Тело работало само, без моего участия, на одной мышечной памяти прежнего хозяина. За это я покойному Багрицкому был благодарен всякий раз. Голова тем временем оставалась свободной и считала другое. Я опустошал уже второй магазин, контактные мины рвались одна за другой и очень скоро они закончатся, а твари продолжали лезть.

Краем глаза я уловил движение на левом фланге, там, где пролегала граница эльфийского сектора.

Я скосил глаза и едва не пропустил удар собственного сердца. На краю широкого оврага, упираясь коленом в снежный надув, сидела Наира. Эльфийка скинула капюшон, ее светлые волосы растрепались на ветру, а сама она активно работала винтовкой, дергая механизм.

Грохот ее оружия доносился до меня глухими раскатами. Я видел, как после каждого выстрела из ствола вырывается короткая вспышка пламени, а очередная уродливая туша валится в снег.

И раз девка на позиции, стало быть, малой сидит в бункере один. Мысль эта кольнула меня коротко и неприятно, но выбора у нас обоих не имелось. Хочешь не хочешь, а Разлом не спрашивает, с кем ты нынче нянчишься.

Лишь бы балбес не перепугался насмерть и не учинил там погром.

Но проблема заключалась в другом. Наира сосредоточила все свое внимание на переднем крае, выцеливая монстров на дне оврага. Она смотрела в оптику, ограниченная узким полем зрения, и совершенно не замечала опасности, подбирающейся сбоку.

По кромке леса, скрываясь в густых тенях вековых елей, кралась тварь. Существо передвигалось на четырех длинных, узловатых лапах, прижимаясь брюхом к земле. Как она умудрилась выползти и просочиться оставалось загадкой.

Монстр обошел зону поражения турелей и теперь быстро сокращал дистанцию, подбираясь к эльфийке со слепой зоны.

Крался он грамотно, по ветру и в тени, ровно матерый волк к овчарне. И это мне не понравилось сильнее всего прочего. Твари из тумана до сих пор перли напролом, как безмозглая скотина, а эта соображала.

Расстояние между тварью и ничего не подозревающей девушкой таяло с каждой секундой. Кричать было бесполезно, грохот боя заглушил бы любой голос, да и крик лишь отвлек бы ее в самый неподходящий момент.

Я резко довернул корпус влево, перенося вес на выставленную вперед ногу.

Тварь напрягла задние конечности, готовясь к смертельному броску.

Расстояние между нами составляло добрых пару сотен метров. Стрелять из автомата навскидку по движущейся цели на такой дистанции означало полагаться на слепую удачу. Но времени на долгие раздумья не оставалось. Я вдавил приклад в плечо, поймал серый силуэт в красный кружок прицела и задержал дыхание, чувствуя, как замерла грудная клетка.

Надеяться на удачу и личный опыт в данной ситуации я не собирался.

«Зоркий Глаз».

Монстр оттолкнулся от земли, взмывая в воздух. Его передние лапы вытянулись вперед, целясь в хрупкую спину эльфийки.

Я плавно потянул спуск.

Короткая очередь из трех патронов разорвала воздух.

Я видел, как первая пуля ударила монстру точно в основание вытянутой шеи. Тварь дернулась прямо в полете. Вторая и третья пули прошили ее черепную коробку насквозь. Брызги темной жижи окропили снег позади.

Мерзкое существо потеряло инерцию прыжка, безвольно обмякло и рухнуло вниз, не долетев до спины Наиры каких-то полметра. Туша шлепнулась в сугроб и тут же принялась истончаться черным дымом.

Наира вздрогнула от неожиданного удара за спиной и резко обернулась. Она опустила винтовку, глядя на убитого монстра, чья когтистая лапа застыла в считанных сантиметрах от ее ноги. Грудь девушки часто вздымалась.

Она подняла взгляд и посмотрела на меня через разделяющий нас заснеженный овраг.

Я стоял на своей бетонной площадке, не опуская дымящегося ствола автомата. От раскаленного металла поднимались тонкие струйки горячего воздуха, искажая пространство. Пальцы правой руки продолжали крепко сжимать рукоять.

Наира медленно кивнула, приложив свободную ладонь к груди в знак благодарности.

Я коротко кивнул в ответ. В лесу такие вещи не требуют долгих речей и расшаркиваний.

Ну, вот и должок вернул как полагается. Теперь мы квиты.

Отвлекшись на спасение напарницы, я едва не пропустил угрозу на своем фланге. Справа раздался мерзкий скрежет когтей по бетону. Я резко развернулся, вскидывая оружие. Очередная тварь сумела проскочить мимо огня турелей и теперь находилась в двадцати шагах от меня.

Поделом мне, старому дураку. Первое правило дозорного гласит держать свой сектор, и я его нарушил самолично.

Я ударил по спуску, посылая плотный сноп огня прямо в зубастую пасть. Монстр захрипел, попятился и рухнул, судорожно скребя лапами промерзшую землю.

Бой продолжался еще около получаса. Я методично опустошал магазины, отбрасывая пустые железки.

Постепенно поток тварей начал иссякать. Туман на дне Разлома лениво осел, перестав выплевывать из своих недр новые порции чудовищ. Турели замолкли, издав протяжный гул остывающих сервоприводов.

Я опустил автомат стволом вниз, тяжело дыша. Воздух вокруг был пропитан смрадом гари, горячего металла и зловонной жижи от тварей. Сердце постепенно сбавляло безумный ритм, возвращаясь к нормальной работе.

Оглядев усеянное дымящимися трупами пространство перед бункером, я шумно выдохнул, выпуская изо рта большое облако пара.

И только я было собирался идти домой, как с той стороны мое внимание привлек мигающий свет тактического фонаря.

«Что случилось»? — моргнул ей на азбуке Морзе, надеясь, что она умеет ее читать.

И к моему облегчению, в ответ снова заморгал фонарь.

«-..-. -- /.—. --. --.--.-.. —.-» — ответила она вспышками.

«Надо поговорить».

Я скинул тяжелый автомат и прислонил его к стене тамбура, после чего встал на гравиборд и направил его в сторону соседнего бункера.

Дорога огибала провал широкой дугой. Я заложил вираж вокруг торчащего из снега скалистого выступа, пытаясь сложить два и два. Простая благодарность за меткий выстрел могла спокойно подождать до рассвета. Короткое сообщение морзянкой явно сулило крупные неприятности. Мысли мои тут же уцепились за нашего ушастого постояльца. Дитя иномирное вполне могло разобрать на запчасти эльфийскую аппаратуру или учудить еще чего, что требовало моего срочного вмешательства.

Знакомые очертания соседского бункера вынырнули из темноты леса. Я перенес вес на пятки, и доска мягко клюнула носом над расчищенной площадкой.

Наира ждала меня возле самого крыльца. Девушка стояла прямо, не пытаясь укрыться от ветра. Свет от желтой лампы над дверью падал на ее лицо, выхватывая плотно сжатые челюсти и жесткую складку меж светлых бровей.

Плечи развернуты, подбородок вздернут, а между нами добрых пять шагов, которые она сокращать не спешила.

— Что за срочность? — спросил я с искренним непониманием.

Наира не сделала и шага в мою сторону, но скрестила руки на груди.

— Ну и что ты еще от меня скрываешь?

Нинке своей я никогда не изменял. Ведь если выбрал женщину и женился на ней, так будь с ней, иначе зачем вообще было огород городить и клятвы давать.

Однако этот тон… Тон я не спутаю ни с чем. Обычно жёны так спрашивают, когда находят чужой волос на пиджаке нерадивого муженька. В нашем случае такой тон я слышал раза три за всю совместную жизнь, и один из них случился, когда я умял почти всю кастрюлю домашних пельменей, оставил три штуки на самом дне и засунул посуду обратно на холодильную полку. Вопрос тогда прозвучал из рубрики «ты ничего не хочешь мне сказать?», но интонация… интонация совпадала один в один.

И сейчас, стоя напротив Наиры, я смотрел на ее прищур и чувствовал себя максимально неуютно. Лицо эльфийки выражало крайнюю степень подозрения. Ледяной ветер задувал мне за шиворот, ступни в промерзших ботинках неприятно заныли. Я переступил с ноги на ногу, пытаясь понять масштаб бедствия.

Что она могла узнать? Что я не из этого мира? Что у меня в голове сидит болтливая система? Что я сплю со своей столичной начальницей? Или что я якшаюсь с местными контрабандистами?

Вопросов набирался целый вагон и маленькая тележка. Но так как женаты мы не были, да и объединяла нас сугубо общая работа, взаимный интерес на почве длительной изоляции и один единственный эмоциональный поцелуй, то и отвечать на подобные претензии я собирался в соответствующем ключе.

Главное правило допроса я усвоил еще когда сам гонял браконьеров. Кто первым начал оправдываться, тот и виноват. Потому оправдываться я не стал, а пошел в атаку.

— Давай начнем с того — с чего ты взяла, что я от тебя что-то скрываю? — спросил я ровным голосом. — И даже если скрываю, то почему не могу это делать? У всякого человека найдутся свои тайны. Не ты ли от меня утаила, что являешься суженой какого-то там эльфийского лорда?

Наира на мгновение стушевалась. Скрещенные на груди руки слегка опустились, плечи дрогнули, но она тут же нашла в себе силы собраться.

— Это другое! — запротестовала она, и голос ее сорвался на высокую ноту.

— Да что ты? — я высоко вскинул брови.

Посмотрите-ка на нее. Другое, видите ли.

Интересно получалось — у этого довода нет ни возраста, ни национальности. Нинка им пользовалась, Игорек им пользовался, теперь вот девяностопятилетняя эльфийка туда же. Видать, «это другое» родилось раньше всех миров разом.

— А как мы определяем разницу? Вот это, — я указал ладонью на пустое пространство слева от себя, словно деля кучу надвое, — другое. А вот это, — рука переместилась вправо, — то, что я «скрываю». Объяснишь?

— Да не буду я тебе ничего объяснять! — крикнула Наира, едва не топнув ботинком по снегу. — И вообще это я тут задаю вопросы!

— Ну тогда задавай их конкретно и нормально, а не сыпь абстрактными претензиями, пожалуйста, — сказал я прямо и строго.

Я в быту человек абсолютно мирный. Скандалы терпеть не могу. Жену всегда уважал, Игорька пальцем не трогал и все проступки на словах растолковывал. Рукоприкладство — вещь действенная, спору нет, но по мне самому в детстве ремень гулял часто. Я еще тогда решил, что своих детей лупить не стану. Любую проблему можно обсудить словами.

Наира еще какое-то время помялась на морозе. Она шумно втянула носом воздух, развернулась к створке и потянула на себя штурвал.

— Зайдешь? — примирительно спросила она, смягчившись.

Женщины. То буря мглою небо кроет, то хоть к ране прикладывай.

— Чтобы наш скандал соседи не услышали? — отшутился я, поднимаясь по ступенькам. — Зайду конечно. Только нам бы мины раскидать да патроны зарядить.

Наира отмахнулась свободной рукой.

— Мы ненадолго.

Я пожал плечами. Ну ненадолго так ненадолго.

Стянув куртку, я повесил ее на крючок и шагнул в коридор.

Тут же из кухни выкатился пушистый мохнатый ураган.

— Бесшерстный вернулся! — радостно запищал У-ук и кинулся мне прямо на ноги.

Я наклонился, подхватил тяжеленькое тельце под пухлое брюшко и вытянул на руках перед собой. Малыш сучил задними лапками и радостно хлопал розовыми ушами.

Отлегло у меня знатно. Полдороги сюда я готовился к пустому дому и второй пропаже, а тут вот он, целый, теплый и тяжелее вчерашнего грамм на триста.

Как там пелось-то, а? В каждом маленьком ребенке, и в мальчишке, и в девчонке? Хе-хе…

— Буянишь тут? — спросил я, глядя в огромные карие глаза и покачивая пушистого. — Обижаешь ушастую?

— Да не ушастая я! — снова возмутилась эльфийка, проходя мимо нас на кухню.

— Ушастая классная! — заявил У-ук, дергая носом. — Мне тут нравится! И каша вкусная!

— Каша вкусная? — я искренне хохотнул. — Вот это новости. И что такого в ней особенного?

— Секретный рецепт, — буркнула Наира, отворачиваясь к плите и загремев посудой.

— Не знаю! Но она очень вкусная! — подтвердил малой, облизнув зубастую пасть.

Я опустил его на пол. Ноги гудели от усталости, мышцы спины настойчиво требовали горизонтального положения, но приходилось терпеть. Мы прошли на кухню, я опустился на табурет. Наира поставила передо мной дымящуюся чашку и села напротив.

Я обхватил горячую керамику, от которой пахло чабрецом и мятой, окоченевшими пальцами.

— Ладно, хочешь конкретику. Вот тебе конкретика, — начала Наира, глядя мне прямо в глаза. — Откуда ты знаешь других эльфов из резервации, и почему один из них, больной насквозь, пришел ко мне и попросил передать, что вы должны встретиться у старого алтаря?

Я так и замер.

Вот же ж….

Старым алтарем могло зваться только одно известное мне место — руины храма Лесной Матери, к которым выходил мой подземный лаз, где мы передавали остроухим контрабандистам товар. Выходит, гость знал точку передачи, а ее знала только одна группа во всей резервации.

Я вспомнил, как старший из отряда, чьего имени я так и не спросил, постоянно надсадно кашлял. Тогда я списал это на мороз и усталость, но мы договорились, что его состояние надо было обсудить. И он, видимо, решив обойти такой запрос мимо СоВы, обратился к Наире, дабы не заходить на имперскую территорию.

Я сделал медленный глоток.

Надо было соображать быстро, и аргументированно объяснить связь с теневым рынком. Но сначала надо было задать самый главный вопрос.

— Когда он попросил встречи?

— Прости? — спросила она, едва скрывая возмущение.

— Когда. Он. Попросил. Встречи. Дата, — прочеканил я.

Эльфийка вздохнула.

— Через два дня в полночь.

Я кивнул.

— Спасибо.

Через два дня в полночь, выходит. Вроде и приперся к Наире ночью, а вроде и не торопились. Судя по тому, что она сказала, он уже дышал на ладан, и не факт, что протянет к тому времени. С другой стороны, если не он, то, наверное, придет кто-то из их группы, кто будет в курсе дела.

Поставив кружку на стол, я встретился с тяжелым взглядом эльфийки. Врать я не любил, но и правду необходимо было подать под правильным углом.

Мнения, что Наира меня сдаст имперцам, если я ей расскажу всю подноготную, не возникало, мы оба уже повязаны так плотно, что нам обоим можно шить по несколько пожизненных разом. А эльфийке так вообще еще и после моей смерти можно прилепить мои сроки — она и их отсидит.

Но почему бывший Егор связался с СоВой и влез в авантюру с контрабандой, я не знал по сей день, и память не спешила раскрывать подробности.

Не то из сочувствия, не то из жажды наживы — кто его знает? К слову, куда падала моя доля я тоже не знал. На банковский счет? На криптовалютный кошелек? Наличкой под камушек, про который я и знать не знал? Надо бы выяснить…

— Скажем так… — начал я спокойно. — Мне известно, что в резервация что-то происходит, и есть проблема с медикаментами и базовыми инструментами. И ко мне через посредника обратились отчаявшиеся эльфы, если вкратце. Я поставляю им то, что они запрашивают. Вернее, выполняю лишь роль посыльного, который доставляет груз в нужную точку, после чего мы расходимся. Но во время последней вылазки я заметил, что один из ваших слишком сильно кашлял, и я ему сказал, что нам стоит обсудить его состояние, — я замолчал, постукивая пальцем по чашке. — А затем на нас выскочили из засады.

— Засады? — переспросила она севшим голосом.

— Ага. Кто-то явно просек, что в резервацию тягают добро, и пытается выяснить, кто именно. Пока что я понятия не имею, кто за этим стоит.

— Значит, — сказала она задумчиво, глядя в чашку, — ты контрабандист?

— Получается так.

Она как-то грустно усмехнулась.

— Наживаешься на чужой беде? — она оторвала взгляд от чашки и посмотрела на меня.

— Я не беспринципный ублюдок, и до недавнего времени, буду честен, меня не сильно беспокоило, что там творится, однако… как ты видишь, я сам им предложил разобраться, потому что когда за грузом выходят больные насквозь заказчики, возникают некоторые вопросы. А к тебе он пришел скорее всего потому, что не хочет светиться перед нашим общим посредником.

— Я… — она замялась. — Я не знаю, как на это реагировать.

— Прими как данность, как я принял то, что ты чужая сбежавшая невеста.

Она невесело улыбнулась.

— Но это же даже не близко стоящие вещи.

Я улыбнулся ей в ответ.

— Я знаю. Однако у нас с тобой и без того столько общих проблем, что одной больше, одной меньше… — я пожал плечами. — Уже разницы нет.

Наира согласно покивала головой.

— Но… расскажи мне и остальное, — обратилась она ко мне, когда я собирался было встать со стула, уперевшись ладонями в стол.

— Что именно?

— Все. Почему ты понимаешь зверей. Почему они понимают и слушают тебя. Что тогда было на поляне. Как ты познакомился с Лешим. Как ты проломил чудовищу голову одним ударом. Откуда взялся этот карапуз. Откуда взялся Бу… Егор, у меня столько вопросов, что я не знаю даже, с какого начать! И почему… почему ты… ТАКОЙ.

— Какой? — удивленно уточнил я.

— Я не знаю. Словно ты это совсем не ты. Я уже говорила об этом.

Я тяжело вздохнул, глянув за окно, где темень окутала все вокруг.

— Давай двигаться поэтапно. На сейчас нам надо заняться оборудованием, потому что фиг его знает, когда эта треклятая дыра надумает устроить прорыв в очередной раз, а уж затем, если будут силы, можем поговорить.

— Обещаешь? — спросила она.

— Обещать не значит жениться, моя дорогая, — ответил я с хитрой усмешкой, поднимаясь из-за стола. — Но кое-что расскажу точно — на что хватит сил. Да и времени у нас с тобой полно, учитывая обстоятельства, так что рано или поздно будешь знать вообще все.

Она покачала головой, поднимаясь за мной.

— Егор, ты ужасный человек, — шутливо сказала она, идя по пятам к коридору. Я обулся и накинул куртку.

— У всех свои недостатки. А пока что, спокойной ночи, — я сделал шаг к ней и поцеловал в щеку, отчего она замерла на месте, явно забыв обо всем на свете.

— Я… я… я… — начала она заикаться.

Я лишь усмехнулся, после чего крутанул штурвал и вышел наружу, пользуясь ее замешательством, и ловко вскочив на гравиборд. Развернув его движением ног, я сместил центр тяжести и направил доску в сторону своего участка.

Когда я обернулся, Наира так и продолжала стоять, глядя мне вслед.

Остаток пути пролетел как одно мгновение.

Я сбросил тягу у самого крыльца и соскочил на землю, остановившись возле входа в бункер, но расслабляться было рано.

Дозорная наука в этом смысле простая и честная — сперва рубеж, потом сон. Прорыв ночью уже случился, и надеяться, что туман возьмет выходной до утра было можно, но опрометчиво.

Первым делом я направился к турелям, обошел периметр, внимательно осматривая поворотные механизмы и стволы, отметив, что металл успел полностью остыть после недавнего боя.

Дальше пошла монотонная и муторная работа: принеси ящик, заряди патроны, отнеси ящик, запиши данные в журнал. Снова возьми ящик, отнеси, растяни контактные мины. Повторить.

Вымотавшись окончательно за добрых полтора часа, что пролетели незаметно, я вернулся в бункер, где, скинув куртку и стянув задубевшую обувь, направился прямиком в душевую.

Вода ударила по уставшим плечам, смывая пороховую гарь, едкий пот и накопившееся напряжение прошедшего дня. Кожа моментально покраснела от перепада температур, по телу побежали колючие мурашки, а затем пришло долгожданное расслабление. Я просто закрыл глаза и позволил себе постоять под водой, ни о чем не думая.

Выйдя из душа, я натянул чистую футболку со штанами и буквально рухнул на заправленную кровать, где вытянулся во весь рост, глядя в серый бетонный потолок.

В следующее мгновение матрас рядом со мной слегка прогнулся. Ночес возник словно из воздуха. Кот мягко ступил на мою грудь, перебирая лапами и выпуская коготки сквозь ткань футболки. Черный сгусток шерсти набатонился у меня на ребрах и громко замурчал.

Явился, бродяга. Двое суток где-то шатался по своим таинственным делам и вернулся аккурат к чистой футболке. Я поймал себя на том, что его возвращению рад не только по-хозяйски, но и по-егерски. Зверье наперед чует, когда в округе неладно. Раз летучий хвост спокойно улегся спать на мне, стало быть, этой ночью сюрпризов больше не предвиделось.

Я поднял руку, зарываясь пальцами в странную, но шелковистую шерсть на кошачьей холке. Кот прикрыл янтарные глаза и затарахтел еще громче.

Мысли мои текли неспешно, перекатываясь с одного на другое. Я думал о Наире и нашем недавнем разговоре. Треклятый ретранслятор в смотровой комнате годился для вызова подмоги или рапортов, но совершенно не подходил для нормального человеческого общения. От постоянного сипения статики у меня голова начинала болеть через десять минут.

Надо бы подогнать девчонке хотя бы простенький смартфон и настроить защищенный мессенджер. Запрошу у СоВы при следующем контакте. Дешевый аппарат обойдется в копейки, зато пользы принесет на миллион.

Вспомнилась молодость. Я тогда мог часами стоять в коридоре с закрученным проводом от дискового телефона, переминаясь с ноги на ногу. Ухо горело от пластиковой трубки, а я все ворковал с девчонками, обсуждая всякую несусветную ерунду. Время летело незаметно.

Нынче времена наступили иные. Обстановка совершенно не располагала к душевным беседам через громоздкую аппаратуру. Обсуждать леших, реликтов, иномирных карапузов и системные навыки по казенной связи являлось верхом глупости. Наира уверяла, что выделила нам защищенный канал, но червячок сомнения то и дело грыз изнутри. В любой подобной железке мог сидеть жучок, а канцелярские техники наверняка свой хлеб ели не зря.

Напоследок в голове всплыл и больной эльф со старым алтарем, но про него следовало думать на свежую голову, а не в обнимку с мурчащим котом.

Глаза мои начали медленно слипаться. Мерное мурлыканье Ночеса убаюкивало вернее любого снотворного. Дыхание выровнялось, мысли стали путаться, превращаясь в неясные сонные образы. Я провалился в темноту, так и не убрав руку с кошачьей спины.

Утро встретило меня бледным светом, льющимся сквозь бронированное окно смотровой. Я открыл глаза, потянулся всем телом и с удовольствием отметил, что мышцы почти перестали болеть.

Быстрый завтрак, кружка чая, и я уже стоял на крыльце, вдыхая свежий морозный воздух.

Я закинул автомат на плечо и двинулся в пеший обход периметра. Я внимательно осматривал маячки, проверял метки на деревьях и вглядывался в следы на снежном покрове. Тайга спала крепким зимним сном. Ни единого чужого отпечатка, ни сломанной ветки. Обычная рутина дозорного.

На обратном пути я решил немного отклониться от привычного маршрута и навестить берлогу Миши. Шатун поможет мне обойти весь сход и передать важную весть о бешенстве в лесу.

Я свернул в густой ельник, раздвигая колючие лапы руками. Снег здесь лежал глубокими барханами, приходилось высоко поднимать колени.

Знакомый вывернутый корень старой сосны показался впереди. Я подошел к земляному лазу и остановился, прислушиваясь.

Тишина. Ни раскатистого храпа, ни тяжелого сопения.

Я опустился на корточки у самого входа и втянул носом воздух. Резкого мускусного запаха медведя не ощущалось. Пахло лишь сырой промерзшей землей и старой хвоей.

Я стянул рукавицу, просунул руку внутрь и коснулся дна берлоги. Холод тут же обжег ладонь.

Брови мои поползли к переносице. Я выпрямился, отирая снег с коленей.

— Ну и куда ты запропастился, косолапый? — прошептал я недоумевая.

Удивление смешалось с легкой тревогой. Куда мог деться шатун посреди зимы? С другой стороны, шатун на то и шатун, что шатался по всему лесу как неприкаянный.

Я потоптался на месте, разглядывая примятый снег вокруг, но свежих следов не обнаружил. Пассивка подсвечивала только старые отметины, суточной давности и старше. Выходило, что косолапый ушел из дому еще вчера и с той поры не возвращался.

Я успокаивал себя как мог. Зверь взрослый, лесной, при уровне и клыках. Бессонница его мучила, вот и бродит, глушит тоску по Олеже и Василю долгими прогулками. Ну а сердце мое, старое и битое, этим уговорам верило через раз. Почесав подбородок, я развернулся и направился обратно к тропе. Ладно, у зверя могли найтись свои срочные лесные дела. Найду другой способ передать весть.

Я прошагал с полкилометра, когда над головой раздалось знакомое хлопанье мелких крыльев. Желтогрудая синица спикировала с верхней ветки и уселась на нижний сук ели прямо передо мной, забавно дергая головкой.

— Здравствуй, маленькая, — произнес я негромко, останавливаясь и глядя на птицу.

— Егерь! Егерь! — запищала она тонким голоском, встрепенувшись.

— И тебе не хворать, — я переложил автомат удобнее. — Слушай меня внимательно, поскольку мне нужна твоя помощь.

Синица перестала прыгать и уставилась на меня черными бусинками глаз.

— Лети по своим подругам, подними всех птиц, кого сможешь найти. Разнесите весть по этой части леса. Пусть все реликты и прочее зверье собираются на старой поляне, где мы с Лешраком виделись. Как только начнет смеркаться, я буду ждать их там. Дело срочное и касается всех.

— Смеркаться! Смеркаться! Сделаю! Разнесу! — чирикнула птица.

Она взмахнула крыльями, и стрелой умчалась вглубь чащи.

Вернувшись домой, я скинул верхнюю одежду и плотно занялся накопившимся бытом.

Я вооружился веником и тщательно вымел весь песок и мелкий мусор из тамбура. Затем перешел в оружейную комнату, где принялся сортировать ящики из-под патронов. Пустые коробы я отставлял в дальний угол, полные двигал поближе к двери. Поясница слегка ныла от наклонов, но я продолжал перетаскивать тару.

Закончив с сортировкой, я достал потрепанный блокнот и огрызок карандаша. Усевшись за стол, я стал выводить кривоватые цифры, сверяясь с расходом за последнее время. Расход впечатлял. Канцелярия явно не обрадуется такой смете, но и твари из Разлома палками не отгонялись.

Ближе к обеду со стороны тракта донесся гул грави-двигателей.

Я вышел на крыльцо. Черный правительственный гравиход с опознавательными знаками научного отдела Канцелярии плавно опустился на площадку перед бункером. Из кабины выскочили двое в глухих защитных костюмах белого цвета. Лица скрыты масками и плотными пластиковыми щитками.

Разговаривать со мной они явно не собирались. Я молча кивнул в сторону дровяного навеса и прошел туда первым. Вытащив из сугроба цинковый ящик, я передал его ближайшему специалисту. Тот перехватил тару руками в толстых перчатках, словно держал неразорвавшуюся бомбу.

И это их поведение меня напрягало. За обычным бешенством не гоняют спецборт в глухих костюмах. Хотя и бешенство это не было обычным, как мне казалось.

Они спешно погрузили ящик в герметичный отсек на корме машины, захлопнули створку и запрыгнули обратно в кабину, после чего гравиход развернулся на месте и спешно удалился прочь.

Я проводил их взглядом, пока они не скрылись на тракте за поворотом, и пошел в дом.

Время потекло медленнее. Я пообедал остатками вчерашней каши, проверил состояние оружия, протер затворную раму промасленной ветошью.

Как только за окном начали сгущаться густые синие сумерки, а солнце коснулось макушек дальних деревьев, я начал собираться. Натянул термобелье, теплый свитер, застегнул куртку под самое горло. Очки на глаза, шапку на голову, автомат за спину.

Речь перед зверьем я репетировал прямо на ходу, застегивая пряжки. Сказать следовало просто и страшно. Про пену, про воду, про то, что хворый сосед перестает быть соседом, и что в драку с ним вступать стоит лишь в крайнем случае, и под зубы не подставляться. А лучше бежать ко мне, и чем быстрее — тем лучше.

Запрыгнув на доску, я направился к поляне, и через пятнадцать минут был на месте.

Поляна кишела жизнью. Животных собралось вдвое больше, чем в тот день, когда мы приходили просить помощи у Лешрака. Сотни глаз блестели в сгущающейся темноте, отражая слабый свет садящегося солнца.

На толстых нижних ветвях сидели плотными рядами птицы. Синицы, сороки, совы и громадные черные вороны жались друг к другу, не издавая ни звука.

В центре поляны, разгребая лапой снег, стоял росомаха. Его густая шерсть топорщилась на загривке, из пасти вырывались струйки пара. Рядом с ним, обвив толстый ствол поваленной березы чешуйчатым телом, замер Василиск. Его белесые глаза уставились в мою сторону. Костяной крюк на птичьей морде слабо поблескивал.

По левую руку, занимая добрую половину свободного пространства, расположилась стая Волков Мрака. Черные поджарые силуэты сливались с тенями деревьев. Впереди сидел исполинский Вожак-Реликт.

Пушистые прыгуны сбились в серые кучки под корнями елей, забавно подергивая носами. Заметил я и несколько крупных лисиц-невидимок.

Лось-Реликт тоже не забыл прийти.

Мой взгляд скользнул по краям поляны. Из полумрака выступали силуэты ранее невиданных мною чудищ. Огромный клыкастый секач размером с малолитражку, чья шкура была покрыта густой щетиной, похожей на железные прутья. Неподалеку от него жался к земле рысь-мутант с шестью лапами и торчащими длинными верхними клыками как у саблезубого тигра.

Такой явки я, признаться, не ждал. Видать, весть о бешеной белке уже расползлась по норам своим ходом, и зверье почуяло беду раньше моего созыва.

Я шагнул вперед, и гомон звериный гомон тут же стих. Все внимание собравшихся устремилось на меня.

Я прочистил пересохшее горло, чувствуя, как напряглись связки, и внимательно всмотрелся в темную толпу. Глаза перебегали от одного силуэта к другому. Я искал огромную бурую гору меха.

Брови мои поползли к переносице, а в желудке нарастало скверное и тянущее чувство.

Я обвел взглядом каждый метр поляны еще раз, но знакомой фигуры нигде не наблюдалось.

Не прийти на сход Миша не мог. Косолапый сам созывал первый сбор, сам таскал меня на загривке и в толмачи записывал. Для него такая сходка была святым делом, навроде престольного праздника. И тут в памяти моей некстати всплыла картинка с тракта. Черный кожаный нос, елозящий у самой пасти мертвого Василя. Холодная берлога. По хребту у меня пополз холодок.

— А где Миша? — громко обратился я к толпе, и голос мой прозвучал резче, чем я рассчитывал. — Его что, никто не видел?

Но ни один зверь на поляне не ответил на мой вопрос.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.