СМС от сына я читаю пять долгих минут.

Не потому, что там много букв — букв всего ровно шесть слов и два предлога: «Пап, буду к семи. Взять чего к чаю?»

Просто потому, что мои глаза в последние годы решили — сорок лет напряжённой службы над секретными, особо секретными и прочими документами достаточный стаж для них тоже.

— Ты вышел на пенсию, и нам пришла пора отдохнуть!

Так бы и сказали, если бы только могли говорить. Поэтому после окончания самой службы сразу перешли на сильно сокращённый график.

Я пока нашариваю на тумбочке одни очки, потом вешаю на них вторые, которые совсем для близи. Дальше отодвигаю телефон на вытянутую руку, словно наступательную гранату, только тогда серые буквы на экране собираются наконец в слова.

Смотрю на часы, сейчас половина пятого, значит, два с половиной часа имеется в запасе. Успею прибраться, хотя что у меня прибирать? Если только пыль протереть и все. Еще поставить чайник и достать варенье, которое Людмила закатывала ещё позапрошлым летом. Которое теперь я растягиваю, как сухой паёк в полном окружении, по одной банке на полгода, потому что новых банок больше не будет никогда.

Отвечаю ещё дольше, чем читаю, пальцы попадают мимо букв, телефон услужливо исправляет «себя» на «серая». Поэтому стираю и начинаю заново, всё подобное с большим напряжением проделывает человек, который когда-то шифровал донесения быстрее, чем нынешняя молодёжь набирает сообщения.

Смешно, конечно. Только рассказать некому, половина тех, кто поверил бы, лежит на Троекуровском, вторая не дожила и до него.

Набираю простую фразу и добавляю ещё одну:

«Себя привези. И Мишку, если отпустят».

Отправляю, перечитываю ещё раз — вроде нормально получилось. Сашка отвечает мгновенно, большим пальцем кверху.

«Вот оно выросло поколение, сильно экономящее слова. Мы в его годы совсем другое экономили», — ворчу по стариковской привычке.

Мишке восемь, в прошлый приезд он спросил, кем я раньше работал. Я сказал, что инженером по технике безопасности, поэтому в каком-то смысле даже не соврал. Инженерный диплом, безопасность, техника, всё хорошо сходится. Электромонтёрский разряд у меня и вправду был, ещё юношеский, со школьной практики. Заочный энергетический я закончил уже на службе, между дежурствами и командировками.

Раньше наша контора любила, чтобы легенда умела держать в руках не только авторучку или пистолет.

Сашка при вопросе внука смотрел в окно и улыбался. Он у меня умный, Сашка, за всю жизнь ни разу ничего у меня не спросил. Спросил у Людмилы, наверняка, она умела всё правильно рассказать и объяснить сыну. Так правильно, что мне вопросов не задавали.

Квартира у меня двухкомнатная, тихая, на четвёртом этаже без лифта. Врачи говорят, лестница мне полезна, а я говорю, что врачи не носили по узкой лестнице гроб. Люды не стало год назад, в феврале, с тех пор я живу по распорядку. Потому что распорядок — единственное, что держит человека, когда его больше ничего не держит.

Подъём в шесть, зарядка, какая еще для меня осталась, дальше чай и новости, которые я смотрю без звука. По губам и по лицам всё равно понятно больше, чем по словам, подобному умению меня тоже когда-то хорошо и серьёзно учили. Потом прогулка до магазина, там общение со знакомыми продавщицами, скромный обед, час-другой с книгой, а вечером звонок сына или только одна тишина.

Любимую Людину чашку, синюю, с подклеенной ручкой, я мою каждое утро вместе со своей. Не потому, что из неё кто-то пил, а потому что есть вещи, которые нельзя переставать делать. Один раз перестанешь, и всё значимое, что за ними стоит, тоже осыплется следом. Награды её лежат в коробке из-под конфет «Ассорти» на антресолях, последний раз я открывал её на похоронах, когда военком спрашивал, что нести на подушечках.

Ровесник-сосед с третьего этажа, Палыч, твёрдо уверен, что я всю жизнь просидел незаметным чиновником в министерстве среднего машиностроения. Поэтому относится ко мне немного свысока, как токарь высшего разряда, да ещё награждённый орденом Трудового Красного Знамени.

«Ремез, ты в своём министерстве станка ни разу не нюхал», — обязательно начинает он всякий спор, даже если мы спорим о погоде всего-навсего.

И пусть говорит. Государство, которому я служил, умело говорить спасибо очень тихо, а я научился так же тихо это спасибо принимать.

Сегодня тишины не будет, сегодня приедет Сашка, привезёт внука. Мишка опять будет крутить в руках мою лупу и спрашивать, почему у деда на полке нет ни одной фотографии в форме.

Потому, Мишань. Потому что форма у деда была такая, что её не фотографируют.

Прохожу на кухню, ставлю чайник, смотрю на календарь и всё внутри, как каждый год в этот день, делает короткий холодный шаг в сторону.

Четырнадцатое апреля.

Есть у каждого старика своя заноза, оставшаяся из былых времён и напоминающая время от времени про себя. Тупой болью или тягостными воспоминаниями. У кого женщина, на которой почему-то не женился, а теперь все время жалеет, не переставая, у кого слово, которое не успел сказать отцу, которого больше не увидел.

Моя заноза называется казённо — дело оперативной разработки, Дрезден, апрель семьдесят второго года.

Сам я в том апреле был беззаботным пацаном пятнадцати лет, гонял мяч в подмосковном дворе, поэтому знать не знал ни про какой Дрезден.

С самим делом мы встретились позже, в семьдесят девятом, когда я, свежий лейтенант с немецким языком и большими надеждами, попал в архивное управление.

«Для начала посидишь с бумагами, послужишь Родине своими молодыми глазами!» — услышал сразу, когда прибыл по месту службы.

Мне выдали на подшивку стопку старых, закрытых, безнадёжных дел. Гиблых, как выразился мой первый начальник, просто подошьёшь, правильно пронумеруешь, потом сдашь обратно.

Одно из них я вместо подобного нехитрого набора действий выучил наизусть.

Наш сотрудник, работавший в ГДР под прикрытием — инженер союзного внешнеторгового объединения при народном предприятии, электрооборудование, командировки, допуски. Сам три года вёл ценного информатора из местных.

Линия у него получилась редкая — тонкая ниточка, протянувшаяся из Саксонии на запад, туда, где делалась большая политика Европы. И вот весной семьдесят второго его ниточка начала громко звенеть от напряжения, потому что в Бонне качался канцлер. Поэтому всё, что касалось Бонна, стоило в тот апрель гораздо-гораздо дороже золота.

Четырнадцатого апреля семьдесят второго года наш сотрудник и его информатор встретились в пивной на рабочей окраине Дрездена. Где информатор должен был передать материал, только вместо этого достал пистолет и выстрелил два раза нашему офицеру в грудь. Выстрелил в упор, прямо через стол. Свидетели, которых потом опрашивала народная полиция и чьи протоколы, переведённые казённой машинисткой, лежали в деле, показали одно и то же.

«Немец отлучился в туалет, вернулся, что-то коротко сказал нашему, выстрелил дважды и вышел через зал спокойно, даже не побежав. Наш умер до приезда полиции».

Осмотр места происшествия зафиксировал, лист сорок, я помню его наизусть — «в дворовом туалете, под фаянсовой крышкой бачка, нашли обрывки чёрной изоленты и стертый прямоугольник в пыли, след спрятанного там свёртка».

Оружие ждало будущего убийцу там заранее. Ствол редко приносят на подобную встречу, потому что всегда может случиться проверка. Ствол кладут загодя, подобному учат в одних и тех же школах по обе стороны любой границы. Материал для передачи тоже исчез, если он вообще был у информатора, про него в протоколах ничего нет.

Только через двое суток, шестнадцатого апреля, в одну ночь посыпалась вся линия, начиная с Востока до Западе, начались аресты, провалы, две семьи не успели вывести.

Дело закрыли в семьдесят четвёртом с формулировкой, от которой у меня и сейчас, через пятьдесят лет, сводит судорогой оставшиеся зубы: «в связи с невозможностью установления».

Пивная называлась «Цур Линде» и стояла в Пишене, прямо у трамвайного депо. К делу была подшита схема зала, вычерченная старательным полицейским рейсфедером. В ней есть шесть столов, стойка, кухня, туалет во дворе через тамбур, еще серый крестик в углу, у стены. Я столько раз смотрел на этот крестик, что могу теперь нарисовать схему с закрытыми глазами.

К служебному делу было подшито личное убитого сотрудника, тонкое, обычное командировочное. С фотографии три на четыре на меня смотрел парень лет тридцати: тёмные волосы, спокойные светлые глаза, твёрдый рот.

Старший лейтенант, в переписке «Инженер», без лишних затей, но хорошо толковый, судя по отчётам. Все же за три года собрал линию, до которой у Центра десять лет никак не доходили руки.

Его лицо я запомнил лучше, чем лица собственных однокурсников, так бывает иногда с лицами людей, которым ты задолжал. А я считал, что наша контора ему здорово задолжала. Как минимум — правильный ответ на многие вопросы.

Я тогда, в семьдесят девятом, написал по данному, сильно заинтересовавшему меня делу, справку на четырёх листах, которой у меня никто, конечно, вообще не просил.

В справке было три вопроса.

— Почему опытный сотрудник остался за столом, когда источник вышел и вернулся с рукой в кармане?

— Почему информатор, работавший чисто три года, пошёл на убийство, которое безнадежно хоронило его самого?

Самый главный — откуда информатор знал, что стрелять можно без опаски, что прикрытия у встречи в тот день не будет. Судя по всему, как он открыто стрелял и спокойно вышел, даже не оставив на месте пистолет, подобное знание у него точно имелось.

Справку у меня забрал непосредственный начальник, прочитал при мне, снял очки и сказал фразу, которую я запомнил на всю дальнейшую службу:

— Вопросы у тебя правильные, лейтенант. Поэтому подшей их вот сюда подальше, в самый низ, и никогда никому больше не задавай. Потому что здесь собраны опасные вопросы, на которые никто из начальства не захочет ответить. Но тогда отвечать за чужие просчеты и излишнее к ним любопытство придется именно тебе.

Я долго спорил с ним, но потом все же подшил и вопросов больше не задавал. Сорок семь лет не задавал вслух.

Данная справка, к слову, обошлась мне довольно недешево, всего лишь в свою служебную биографию. Через пару лет моё представление на учёбу уехало в стол, а в академию поехал другой, звонче щёлкавший каблуками. Потом была ещё одна история, в восемьдесят третьем, когда я наотрез отказался визировать бумагу высокому начальнику. Которую нельзя было визировать, если ты собираешься по вечерам спокойно смотреть в глаза собственной жене. Начальники часто менялись, формулировка в аттестациях не менялась: «грамотен, исполнителен, инициативу проявляет избыточно».

Про то, что я упертый правдолюб и не иду на скользкие компромиссы, нигде и никогда не писалось, только передавалось негласно. От одного начальника к другому, на меня махнули рукой, в подобные темы уже больше никогда не привлекали.

Поэтому майора я получил только в тридцать четыре года и в майорах ушёл.

Люда говорила, зато ты спишь по ночам. Я и правда спал. Не все из тех, кто обгонял меня на поворотах службы и карьеры, могли сказать про себя то же самое.

Начальника того давно уже нет, и дела тоже, я проверял в девяностые, когда всё продавалось и всё открывалось. Уничтожено по акту, три подписи, все три были мне знакомы.

Теперь остался только я, ходячий носитель гиблого дела, почти семьдесят лет, зрение минус девять, давление сто шестьдесят.

Архив на двух ногах.

Ритуал на четырнадцатое апреля у меня очень простой, чисто стариковский. Когда уже не можешь ничего изменить, но должен хоть что-то сделать. Не для него сделать, уже только для себя самого напомнить и обозначить.

В этот день я достаю с полки немецкий словарь — тот самый, с которым готовился к первой командировке. Сначала открываю его наугад, читаю колонку слов, как поминальный список, потом убираю обратно. Люда за сорок лет так и не спросила, что это за день такой. Она умела не спрашивать лучше, чем я умел молчать, на этом, наверно, мы и держались вместе — и в конторе, и в жизни.

А про себя я задаю те три вопроса каждое четырнадцатое апреля.

Чайник вскипел и громко щёлкает. Насыпаю побольше заварки, добавляю до самого верху кипятку, оставляю настояться на столе. Беру и несу чашку Люды в комнату, как на середине коридора понимаю, что до комнаты её не донесу.

Такое ощущение приходит, как приходило уже дважды, только теперь без предупреждения и всерьёз. Даже не боль, а тяжелый вес, точно кто-то очень спокойный и очень сильный кладёт ладонь мне на грудь изнутри. После чего мягко, без всякой злобы, начинает прижимать меня к полу.

Чашка первой уходит из пальцев, я еще слышу, как она разбивается, но уже далеко-далеко, в соседней жизни. Стена подставляет свое надежное плечо, я сползаю по ней, как учили сползать по стенам в совсем других обстоятельствах, мягко и без грохота. Потом сажусь на пол в коридоре собственной квартиры, напротив вешалки, на которой до сих пор висит Людин плащ.

«Телефон остался на кухне», — отмечаю тем спокойным служебным голосом, который включается у нашего брата, когда паниковать уже поздно и вообще незачем.

До кухни всего четыре метра, что по нынешним меркам равняется примерно расстоянию до Дрездена.

«Сашка приедет к семи, позвонит в дверь, а потом откроет ее своими ключами».

Странно, о чём думает человек, когда сильная спокойная ладонь окончательно дожимает его к полу. Я не думаю ни о службе, ни о наградах в коробке из-под конфет, которые обязательно понесут за моим гробом, ни даже о Люде.

Потому что Люда не мысль, Люда — свет в коридоре, она сейчас просто стоит рядом, как стояла сорок лет.

Я думаю о том, шёл ли в Дрездене дождь четырнадцатого апреля семьдесят второго года.

В протоколах погоды не было. В протоколах никогда не бывает погоды.

Свет в коридоре становится белым, потом узким, потом сворачивается в точку.

Точка мигает.

Первым возвращается звук — и звук этот неправильный.

Я слышу гул голосов, много голосов, низких и мужских, вперемешку со звоном толстого стекла и лязгом посуды где-то за стеной. Еще слышу радио, из которого тянется бодрая глупая песенка с аккордеоном, но почему-то на немецком языке, сквозь неё слышен далёкий, знакомый перезвон трамвая. Вокруг пахнет разливным пивом, табаком, не каким-то сигаретным дымком из-под форточки, а плотным, слоями стоящим табачищем. Еще жареным луком, горчицей и мокрой шерстью, говорят все вокруг по-немецки, тем самым саксонским окраинным выговором, в котором половину слов глотают, а вторую медленно перекатывают во рту.

Я понимаю их сквозь гул автоматически, как понимал немецкую речь всю свою взрослую жизнь. И подобное знание самое первое, за что цепляется сознание — я понимаю немецкую речь даже на саксонском диалекте.

«Значит, я всё ещё я».

Во рту стоит вкус пива и крепкого табака, только я не курил тридцать лет и не пил, кажется, лет десять. Но это тело, судя по всему, за последние полчаса вволю успело попробовать и то, и другое.

Вторым возвращается тело, вот оно уже явно не моё.

Я сейчас сижу, под ладонями лежит липкая деревянная столешница, а сами ладони, я смотрю на них, наверное, всего полсекунды, точно не мои. Но эти полсекунды растягивается, как растягивается кадр перед аварией, они молодые, крупные, сильные, с чистыми ногтями и чужим шрамом через костяшку, еще в правой дымится сигарета.

Сердце, к которому я прислушиваюсь первым делом, потому что последним моим воспоминанием о сердце была та спокойная ладонь, бьёт глубоко, мощно и молодо, как неутомимый насос, которому работать ещё лет пятьдесят.

И еще я отлично вижу, вот что оглушает меня едва ли не сильнее всего остального. Вижу четко, до рези, во всю глубину прокуренного зала трещину на дальней кафельной плитке, стрелки ходиков за стойкой, готический шрифт на эмалированной табличке у двери.

Час назад я пять минут разбирал семь слов на экране телефона, а теперь могу прочитать газету через весь зал.

«Если все подобное со мной случилось час назад, а не несколько дней или месяцев?» — надо бы задаться данным вопросом, но пока явно не до него.

Взгляд сам, без команды, делает то, что делал сорок лет, аккуратно снимает помещение — зал на шесть столов, входная дверь слева, с колокольчиком сверху. За стойкой проход на кухню, тамбур в дальнем углу ведет на двор, к туалету. Двадцать семь посетителей, все по виду со смены, руки рабочие, никому ни до кого нет дела, все жадно пьют пиво и закусывают. Еще считаю расстояния, углы, что можно опрокинуть и чем можно бить. Старая привычка обживает молодые глаза мгновенно, как возвращаются в свою родную квартиру после недолгого отсутствия.

Но потом взгляд доходит до угла, в котором я сижу, до стола у стены, теперь я узнаю это место раньше, чем успеваю испугаться.

Шесть столов. Стойка. Тамбур во двор. Стол в углу, тот самый, на который старательный полицейский рейсфедер поставил в семьдесят втором году маленький аккуратный серый крестик.

Я сейчас сижу на крестике.

На столе передо мной стоит высокая кружка с толстым дном, наполовину пустая, пена на стенках оседает кольцами, по которым можно счесть глотки. Пиво тёмно-золотое, горьковатое даже на запах — тот самый знаменитый радебергер. Его сухую горечь я помню по давним командировкам, хотя настолько свежим его, пожалуй, не пил никогда.

Радеберг тут всего в получасе езды, но географическая близость мало что значит при социализме и плановой экономике. Это на загнивающем Западе в основном пьют то пиво, которое производится рядом. Лучший пильзнер ГДР почти весь целиком уходит на экспорт на тот же Запад, поэтому в обычной рабочей пивной его чаще спрашивают, чем получают.

«Значит, Мюллер умеет доставать именно радебергер», — мелькает у меня мысль.

Ещё одна мелочь, которой не было в протоколе. Рядом лежит картонная подставка, на её поле карандашом прочерчены две короткие чёрточки, так кельнер отмечает уже выпитое. Два пива.

«Соболев успел выпить два пива, нет, только полтора, выкурить полпачки и прожить последние полчаса своей жизни, пока я умирал в московском коридоре. Вообще, как-то многовато пива для служебной встречи с информатором, — замечаю я себе. — Похоже, он точно не ждал никаких проблем, просто радовался жизни, отлично получающейся работе и вечеру пятницы».

Рядом с кружкой ждёт тарелка, на ней лежит боквурст, толстая глянцевая сосиска, ещё дышащая паром, ломоть серого хлеба и жёлтая лужица горчицы с деревянной ложечки из общего горшочка. Горчица пахнет остро, с хреновым духом, самая настоящая баутценская, другой тут просто не держат.

И только теперь, поверх пива, горчицы и табака, до меня доходит главное, когда я поднимаю взгляд чуть выше тарелки. На соседнем стуле лежит свёрнутая газета, оставленная кем-то из прежних гостей, уголок первой полосы смотрит прямо на меня: Sächsische Zeitung, и знакомая дата — 14. April 1972.

Четырнадцатое апреля! Именно семьдесят второго года!

Моя душа попала туда, о ком я думал на пороге смерти!

Тут же мой взгляд мечется дальше, собирая подробности. Ходики за стойкой показывают без двадцати шесть. Протокол места осмотра, лист девять, я помню его дословно, четко фиксировал — выстрелы произведены около семнадцати часов пятидесяти минут.

Десять минут.

«У меня есть десять минут. До начала стрельбы. До встречи с Биндером еще меньше», — понимаю я.

Мне становится холодно, не страшно ещё, страх подходит позже, со второй волной, а именно холодно. Как холодеет солдат, поднятый по тревоге из глубокого сна, ведь его тело уже бежит, а душа еще только догоняет услышанные команды.

«Я сижу в пивной „Цур Линде“, в Пишене, за столом с крестиком, в теле старшего лейтенанта, которого через десять минут должны застрелить. И единственное, чего у меня имеется в избытке — это знание будущего», — я знаю данную сцену наизусть.

Я знаю её уже сорок семь лет.

Знаю, что информатор уже идёт сюда. Знаю, что он закажет корн и пиво, немного посидит, немного поговорит, отлучится в туалет во двор через тамбур. Потом вернётся с левой рукой в кармане…

Знаю то, чего не знал в свою последнюю минуту Андрей Соболев. Что в бачке дворового туалета, под фаянсовой крышкой, полицейские осмотрщики найдут потом обрывки чёрной изоленты — след от свёртка, который там его терпеливо ждал.

«То есть еще ждет! — напоминаю я себе. — Сейчас он все еще там, Биндер его еще не достал. Сначала он подойдет ко мне, чтобы поздороваться и выпить».

Можно встать и выйти. Прямо сейчас встать, бросить на стол три марки, два поллитра пива по семьдесят пять пфеннигов, боквюрст за марку двадцать, пивная здесь недорогая, толкнуть дверь с колокольчиком на выход.

И живи тогда, старший лейтенант, но живи только до следующей засады.

Я просчитываю подобный вариант за две секунды и отбрасываю, ведь уйти сейчас означает полностью ослепнуть. Я вообще не знаю ни своей легенды, ни одного из своих связных, ни того, где в нашей цепочке сидит дыра. Зато напротив меня через десять минут сядет единственная ниточка, которая ведёт ко всем ответам сразу.

В прошлый раз эта ниточка убила нашего человека и ушла. Отпустить её второй раз я не имею права.

Ни как советский офицер. Ни просто, как старик, который сорок семь лет ждал данного разговора.

Поэтому беру вилку и придвигаю тарелку, накладываю на кусок сосиски горчицу. Не из какого-то особенного хладнокровия, просто из обычного расчёта. Человек, который ест, не выглядит человеком, который ждёт убийцу, а мне предстоит не выглядеть им ещё десять минут.

«Уже восемь!» — поправляю себя, мельком взглянув на часы.

Но первый же кусок ломает весь предварительный расчёт к чертям. Шкурка боквурста щёлкает под зубами, брызгая горячим, мясным с дымком вкусом, мое молодое нёбо взрывается так, что я на секунду закрываю глаза. Потом солирует уже горчица, очень злая, баутценская с хреном, она ударяет в переносицу до слёз и тут же отпускает, оставляя чистый жар. Дальше глоток радебергера — плотная холодная горечь, смывающая жар, как волна смывает след на песке.

Я семьдесят лет прожил на этом свете, последние двадцать из них ел таблетки с кашей, пресное с несолёным, поэтому успел забыть, что вкусная еда — это вообще-то настоящее счастье. Молодое тело радуется жизни, которой ему остаётся восемь минут, а я сейчас ем последний ужин Соболева за него самого.

Это одновременно прекрасно и все-таки как-то немного непристойно.

Толстый кельнер подходит сам, я узнаю его раньше, чем он открывает рот. Мюллер, свидетель Мюллер, листы двенадцать — четырнадцать, живьём, в фартуке, с полотенцем через плечо.

— Ещё пива, герр инженер? — спрашивает он так, как спрашивают знакомого завсегдатая.

Значит, «инженера» тут хорошо знают. Значит, встречи проводятся здесь не в первый раз, такое объяснение тоже было в деле, и в подобном тоже оказался определенный вопрос. Потому что конспиративные встречи обычно не назначают там, где тебя зовут по прозвищу.

— Воды, — говорю я, чужой голос, ниже моего и ровнее, звучит буднично. — И счёт держи открытым, Мюллер. Сегодня, чувствую, серьезно засидимся.

Он весело хохочет и уходит, а я остаюсь сидеть с вилкой в руке, слушая, как за стеной кухни шипит лук, как радио сменяет песенку на сводку. Теперь диктор бодро читает про встречные планы и про подготовку к весеннему севу в округе Дрезден.

И, как еще во мне, поверх пива и горчицы, медленно поднимается злость. Хорошая, рабочая, семидесятилетней выдержки. На тех, кто назначил встречу в засвеченном месте. На того, кто узнал про пустое окно в прикрытии. На человека, который сейчас войдёт в эту дверь.

Колокольчик звякает без шестнадцати шесть.

Я не поднимаю головы, я же ни о чем не беспокоюсь. Пока смотрю в тарелку и вижу его в никелированном боку салфетницы — худое лицо, залысины со лба, светлые глаза чуть навыкате, крупная родинка над левой бровью.

Фотография три на четыре, наклеенная казённым клеем на пожелтевший лист, входит в пивную «Цур Линде» вполне себе живая, в серой куртке с мокрыми плечами, снимает шляпу и сразу идёт к моему столу.

«На улице идет дождь. Все-таки дождь, мелкий и противный. Вот то, чего не было в протоколе», — с легким огорчением понимаю я.

В деле он проходил под псевдонимом «Ткач» — Клаус Биндер, тридцать один год, ровесник Соболева, технолог народного предприятия, информатор нашего офицера. Работавший чисто три года, выдававший аккуратные отчёты, имевший скромные запросы, не совершивший одной осечки, просто идеальный источник.

«Только идеальных вообще не бывает», — такое я тоже знаю из своего будущего.

— Андрей, — говорит он, даже не здороваясь, садясь напротив, спиной к залу. — Извини, трамвай долго стоял. На мосту опять затор.

«Здоровья Клаус мне все же не пожелал. Только извинился, наверно. заранее. Что вообще не удивительно в его случае», — констатирую я.

— Дождь, — говорю я. — В дождь всегда затор.

Он кивает, стягивает перчатки, пока я внимательно смотрю, как он это делает. Снимает слишком аккуратно, палец за пальцем по очереди, как человек, который занимает руки, чтобы они его не выдали. Мюллеру он машет привычно, просит корн и пиво. Пока тот наливает и несёт, говорит про литьё, про мастера, который путает план с божьей волей, про новую линию, на которой опять непонятно плывут допуски.

Я слушаю, киваю в нужных местах и считаю. Высокий пульс у него написан на шее — явно частит. Корн он выпивает одним движением, не поморщившись, тут же запивает пивом до половины кружки. Так пьют не для вкуса, только для того, чтобы занять руки. Взгляд его дважды обходит зал, оценивая окружение, посетителей, потом разглядывает дверь, стойку, тамбур.

«Готовится стрелять, бросает последние взгляды по сторонам», — теперь очень хорошо понятно мне.

Но оба раза быстро возвращается ко мне с одним и тем же выражением, которое я потом сотни раз видел у людей, принимающих какое-то серьезное решение, то есть постепенно пустеющим.

Из него, как вода из ванны, уходит всё лишнее — вежливость, легенда, три года нашего знакомства. Сейчас на дне остаётся только то темное дело, которое он пришёл обязательно сделать.

— Материал принёс? — спрашиваю я, потому что Андрей Соболев обязан такое спросить.

Биндер загадочно смотрит на меня долгим взглядом, потом улыбается уголком рта.

— После, — говорит он. — Сначала выпью пиво. Имею я право выпить пива со старым другом?

«Имеешь», — думаю я.

У тебя вообще сегодня много прав, Клаус. Право на корн, право на пиво, право на два выстрела в упор, ведь всё уже оплачено. И я даже уверен, в каких именно марках пришла оплата, в западных, конечно.

«Но основная часть денег должна его ждать в ФРГ, куда Биндера, наверняка, пообещали обязательно вывезти. Поэтому Клаус уши и развесил, хотя ему сейчас и так деваться некуда», — спокойно и доброжелательно разглядываю я меняющееся на глазах выражение лица информатора.

Весной семьдесят второго года, когда в Бонне качается канцлер, поэтому любая ниточка, тянувшаяся из Саксонии к боннской арифметике, стоит дороже золота, в такие вёсны не стреляют по мелочи.

По мелочи сначала всегда вербуют. Стреляют уже потом, когда надо просто ослепить разведку вероятного противника. И еще сорвать процесс разрядки между капиталистическим Западом и социалистическим Востоком.

— Пей, — говорю я. — Куда нам вообще торопиться, Клаус? Старый дружище! Как я рад тебя видеть!

Подпускаю ему небольшую шпильку против шерсти, вдруг как-то подействует на него упоминание про дружбу, немного приостановит его торопливые шаги до моей смерти.

Но нет, никакие слова уже не смогут поменять его окончательно принятое решение.

Он допивает пиво одним глотком, ставит кружку, промокает губы тыльной стороной ладони и поднимается, очень легко, буднично, одёргивая пиджак.

— Отойду, — говорит он. — Пиво, сам понимаешь.

«Все же полностью допил кружку, ничего не оставил, — подобного тоже не было в протоколе. — Какой же ты аккуратный и педантичный человек, Клаус. Настоящий немец».

И вот он идёт через зал к тамбуру, во двор, где в холодном фаянсовом бачке, примотанный чёрной изолентой, его ждёт маленький тёмный пистолет.

Соболев в тот вечер остался сидеть за столом. Ждал, как ждут друга, просто вышедшего на минуту. Я сорок семь лет читал, чем его терпеливое ожидание закончилось.

Ждать его возвращения означает ждать пулю. Вот так сидя, лицом к тамбуру, с кружкой в руке, очень просто ее получить. Здесь за столом, разделяющим нас, от нее никуда не денешься, как не делся тогда Соболев. А вот там, в будке, в ближайшие полминуты у Клауса Биндера обе руки будут заняты изолентой. Поэтому ствол пока останется холодным и невзведённым, голова тоже будет занята молитвой, чтобы никто случайно не вошёл в туалет.

«Другого окна мне никто сегодня не предложит», — решаю я.

Кладу на стол приготовленные монеты, поднимаюсь спокойно, как поднимаются по нужде, и иду следом.

Темный двор пивной встречает меня той же мелкой моросью, лёгким запахом помоев и пивной кислятины. Из зала сквозь неплотно закрытую дверь тянет человеческим тёплом — пивом, табаком, чужим гомоном. Подобный гомон сейчас мой лучший союзник, пока там звенят кружками и азартно спорят про футбол, здесь можно спокойно работать. Хотя времени лишнего все же нет, пиво часто зовет посетителей пивной пройтись по такому же самому пути.

Дощатая будка стоит у дальней стены двора, к ней ведёт тропка из вдавленного в грязь жёлтого когда-то кирпича. В тонкой щели между досками подрагивает слабенький свет. Ведь здорово продуманный старина Клаус, идя на встречу к старому другу Андрею, весьма предусмотрительно взял с собой спички.

«Не ожидал даже, ведь достать пистолет можно в полной темноте. Но со спичками все же попроще будет», — резюмирую я на ходу.

Подхожу без звука по кирпичу, сквозь узкую щель вижу то, что до этого видел только в изложении машинописного перевода. Человек стоит на коленях перед открытым фаянсовым бачком, как перед алтарём, обеими руками отдирает от него чёрный свёрток. Изолента поддаётся с сухим треском, спичка, воткнутая в цель между досками, дрожит и гаснет, сейчас весь он — спина, локти, затылок, как одна сплошная молитва, чтобы успеть выполнить задание.

«Которое нацелено на Соболева, значит, приказано кем-то Клаусу, теперь двойному агенту. Мне необходимо узнать первым делом, кем именно приказано? Значит, Биндер мне нужен живым и оставшийся на свободе, пусть уже не очень здоровым, — подвожу я нужные условия для дальнейшего взаимодействия. — Задерживать и сдавать его здешним товарищам пока точно нельзя!»

Биндер выбрасывает погасшую спичку в бачок, тут же зажигает вторую, теперь светит ей. Беру дверь на себя в тот самый момент, когда свёрток все-таки отрывается и оказывается в руках инженера. Задвижка, конечно, не выдерживает моего напора, тонко звякнув, отлетает в мокрую темноту, а я вваливаюсь в уборную.

Мы втроём, я, он и пистолет, не поместились бы в этой будке даже по частям. Такое положение мне на руку, ведь в тесноте не стреляют, как раньше, совсем безопасно с большого расстояния, в тесноте только ожесточенно возятся. Падаю на него сверху, старательно ловя обеими руками его правую кисть со свёртком. Он, после секунды потрясенного молчания, глухо взвывает, ударяется плечом о фаянс, спичка наконец-то гаснет. Потом в кромешной вони и темноте мы молча начинаем ломать друг друга очень зло, по-настоящему, как ломают не в кино. Приходится драться коротко, тесно, без всякого замаха. Он бьёт затылком, локтем, коленом, все вслепую бьет и мажет, но со звериной энергией отчаяния. Я плотно гашу удары, наваливаюсь на него, давлю весом и нужным углом, длится всё такое, наверно, секунд восемь. Только идут они, как все восемь полноценных раундов.

Я еще не вжился в новое тело, вообще не знаю его способностей, почти все делаю наугад. Теперь вот вижу, что Клаус ни в чем не уступает мне в тесноте нужника.

Он легче и гибче, зато я тяжелее и старше на одну прожитую жизнь. Изолента летит клочьями, свёрток становится стволом, ствол неуклонно идёт вверх, прямо к моему лицу. И вот теперь уже в упор, сдавленно и почти с мольбой, совсем не так высокомерно, как сохранено в протоколе, он сипит те самые два слова:

— Entschuldige, Andrej…

— Nicht heute, — шиплю я ему ответ в лицо.

Точно сегодня ты не убьешь меня!

И сильно бью локтем в бровь, пытаясь немного оглушить Клауса.

Выстрел рвёт тесноту, как граната, потом второй. Доска над моим плечом брызгает щепой, потом левое плечо обжигает горячим. Но попало вскользь, только по мясу, работать можно, отмечает служебный голос сквозь звон в ушах. И на этом самом звоне я доворачиваю его кисть до опасного хруста. Пистолет падает мне в ладонь, тёплый от его рук.

А Клаус мотает головой назад, потом врезает мне затылком в скулу, ловко выворачивается из-под меня угрём, оказавшись уже ближе к двери. Теперь его тут, на месте преступления, больше ничего не держит, если нет оружия, если не выполнено задание. Остается спасать свою теперь никчемную, нужную только мне жизнь. Биндер сразу вылетает из будки во двор, с разбегу и с сильным грохотом снося железный мусорный бак.

Тут же выскакиваю следом, потому что его нельзя сейчас никак потерять.

Он уже перемахивает через низкий штакетник в соседний двор отчаянным прыжком человека, которому страх выдал вторую молодость. Сразу иду за ним через штакетник, через двор с бельевыми верёвками, где мокрые простыни хлещут меня по лицу чужой стиркой, мимо взорвавшейся лаем собаки, через штабель ящиков у сарая. Где-то над нами уже стучит рама, звонкий старушечий голос обещает двору полицию и родителей, причем обоим хулиганам сразу.

Он отчаянно несется на максималках, поэтому Биндера заносит на поворотах, когда он почти пробуксовывает ботинками на промокшей земле. Я бегу экономно, режу углы, уклоняюсь от веревок и белья, от валящихся ящиков, неуклонно догоняю исчезающую время от времени в темноте фигуру. Он мог бы затаиться, попытаться ударить меня чем-то, чтобы стряхнуть погоню, но страх и горящие нервы не позволяют ему даже оглянуться.

«Тем более ствол уже у меня!»

На выходе из последнего двора я его почти достаю в сильно рискованном прыжке, пальцы захватывают мокрую ткань куртки, уверенно рвут к себе. Но он тут же крутится, выдёргивает руки из рукавов и выскальзывает, как выскальзывают из чужой жизни, оставляя куртку у меня в кулаке. Я же неуклюже растягиваюсь на мокрой земле после слишком большого усилия, не рассчитав свою скорость в чужом теле и его отчаянный маневр до смерти перепуганного беглеца. Еще ударяюсь о твердые камни начавшейся мостовой прямо раненым плечом, на несколько секунд почти теряю сознание от боли.

В моем размытом взгляде Клаус одним прыжком исчезает из вида, заскакивая за ближайший трамвай. Дальше идет депо, рельсы, мокрые спины спящих трамваев, работающий фонарь через три на четвёртый. Его смутная тень вдалеке ныряет под состав, теперь уже всё, он серьезно оторвался от меня.

«Ищи ветра между вагонами, теперь уже товарищ Соболев», — прихожу я в себя.

Поднимаюсь с мокрых, грязных камней, приваливаюсь к холодному железному трамвайному боку, слушая собственное сердце и далёкий, поднимающийся за домами крик. Это уже сейчас двор «Цур Линде» неудержимо просыпается после стрельбы.

«В семьдесят лет я умер бы на втором дворе подобной погони. В тридцать один всего лишь упускаю его, неудавшегося пока убийцу. Зато у меня остаётся его куртка», — признаю я свою текущую неудачу.

Отхожу в тень между вагонами и обыскиваю её на ощупь, быстро, по швам, как учили когда-то давно.

Мелочь и несколько банкнот. Мятая пачка «Каро» без фильтра, крепких сигарет, каких курит половина народной республики. Ключи на кольце, явно домашние, теперь уже бесполезные и ему, и мне.

«Домой он точно больше не вернется!»

Зато во внутреннем кармане меня ждет неожиданная находка — вокзальная книжечка-расписание. Как раз из тех, что продают в киосках за пятьдесят пфеннигов, сильно замусоленная, зато с загнутым уголком.

Что-то толкает меня в душу в предвкушении неожиданной удачи.

Я поскорее подскакиваю к фонарю, светящему ярче других, чтобы что-то найти в ней, какой-то путь или подсказку к будущему курсу беглеца. Если у него в данный момент при себе оказалась книжка с расписанием поездов, значит, его точно нигде не ждет машина для эвакуации. Значит, из города он должен выбираться сам по себе, очень экономя ресурсы заказчика и не светя его лишний раз.

«Да, машину могут остановить для проверки, она может сломаться или просто попасть в аварию. Явно не такой надежный вариант, как железная дорога! — понимаю я. — Еще приходится рисковать своими людьми лишний раз!»

На загнутой странице, поперёк колонки поездов, торопливым карандашом выведено: «N-St. 21.30».

Только теперь я слышу собственное дыхание — ровное, без хрипа, без навязчивого стука сердца в груди. Садят костяшки руки, ноет ушибленное колено, и на этом всё, молодое тело Соболева легко списывает ночную драку в мелкие расходы. Ноет раненое плечо, как и должно, тоже не смертельно. Семидесятилетний я после подобного испытания отлёживался бы неделю или две, если не целый месяц.

К чужой здоровой молодости и сильному телу привыкаешь постыдно быстро — гораздо быстрее, чем к чужому имени.

Стою с вокзальной книжечкой в руках между трамваями весь промокший и грязный, зато чувствую себя сейчас человеком, которому вдруг вернули выигрышный билет, уже выброшенный было в урну. Потому что моя старая самоуверенная голова уже успела назначить ему определенный вокзал для эвакуации Биндера из города — Хауптбанхоф.

Здесь самый главный, по вечной привычке мерить все дороги главными. Чтобы добраться до него, нужно миновать Эльбу, не слишком близкий и удобный путь из Пишена на самом деле.

Только вокзалов в этом городе больше одного.

«N-St.» — это именно Нойштадт, который находится на моей стороне реки. До него всего несколько трамвайных остановок, но зато можно без проблем дойти пешком.

«Очень удобное место для исчезновения именно из Пишена, — признаю я. — Разумная мера, чтобы меньше светиться и лишнего не ездить по большому городу. Данный маршрут ему придумал заказчик моего убийства, самому Биндеру собственную эвакуацию никто просто не доверил бы».

«Правда, Клаус без куртки и зонта при нем не было, явно промокнет весь за время ожидания поезда. Впрочем, может спокойно забиться под какую-то присмотренную уже давно крышу, чтобы дождаться трамвая в сторону Нойштадта. Или даже отсидеться в кнайпе. Времени у него с большим запасом осталось, почти три с половиной часа. Или все же побоится оказаться в освещенном месте, в том же трамвае, раз я все-таки остался жив. Ведь теперь его может искать та же народная полиция, если я сразу же дал им показания на неудавшегося убийцу? — размышляю я. — По большому счету Соболев не стал бы исчезать из пивной после стрельбы, ведь он еще не знает всего, что знаю я сейчас. Что Биндер только первое звено в серии постоянных провалов нашей агентуры и здесь, и на Западе?»

Да, тот печальный для Биндера момент, что жертва выжила и сама отлично знает неудавшегося стрелка, заставит Биндера прятаться еще старательнее и дольше теперь.

«Ему и на вокзале довольно опасно показываться сейчас, только выхода другого все равно уже нет. Так быстро путь эвакуации точно не изменить!» — хорошо понимаю я возникшие из-за того, что Соболев все же выжил, проблемы у самого «Ткача».

«Если маршрут эвакуации уже согласован с заказчиком, резко менять его вообще не положено. Без подобной договоренности ни одна разведка мира не отправит ликвидатора на работу. Он слишком много знает теперь, чтобы просто бросить его на произвол судьбы в руки местных контрразведчиков. Обычно путь эвакуации негласно контролируют обученные подобным вещам люди. Один ли он отправится куда-то прятаться или с сопровождением, его будут ждать именно в 21.30 на вокзале Нойштадта», — быстро рассуждаю я.

Если, конечно, здесь написан вокзал отправления, а не станция назначения. Если время относится именно к сегодняшнему вечеру, а не запасной вариант на вторник. Если писал он про себя, а не для кого-то ещё.

Есть еще и третий вокзал в Дрездене, но сейчас он работает в основном, как грузовая станция — Дрезден-Фридрихштадт. Хотя пассажирская платформа там все же есть, не стоит про нее забывать. Но в трофейной книжечке расписаний указано время и вокзал, лучшей подсказки мне теперь никак не получить.

Все подобное, конечно, пока просто мои гипотезы. Всё, что у меня теперь есть, называется именно данным казённым словом. Но наш стрелок тоже не профессионал-ликвидатор, не матерый, отлично обученный зубр западной разведки. Все же обычный инженер, прошедший легкое обучение у западников где-то прямо здесь, который от страха может забыть или перепутать время и место отправления. Поэтому записывает инструкцию самому себе карандашом в расписание, подобное очень похоже на правду. И еще очень похоже на самого педантичного Клауса, вот прямо деталь из его прошлой теперь жизни.

«Его хозяева очень ругались бы, узнав про подобную отметку в железнодорожном расписании поездов», — усмехаюсь я про себя.

Именно из прошлой жизни, в его настоящей сейчас все очень смутно, нельзя ничему и никому верить. Сейчас ему придется постоянно шарахаться от любой тени. Еще доверять свою жизнь и свободу совсем незнакомым теперь людям, которые должны обеспечить эвакуацию.

Слишком щедрым подаркам меня учили не верить, за сорок лет я дважды видел подобные находки, оба раза их клали нарочно. Только приманку-обманку всегда готовят тому, кого ждут на известном месте.

«Меня в этом городе сегодняшним вечером не ждал вообще никто — даже я сам. Так что обманка исключается точно», — уверен сейчас я.

Куртку топлю в мусорном баке тремя дворами дальше. Пистолет разряжаю на ходу, не вынимая рук из карманов. Магазин уходит в ливневый сток у восточных ворот депо, сам ствол скидываю ещё через квартал, в глубокий дренажный колодец под чугунной решёткой. Оба места отмечаю по приметным вывескам, потому что носить отнятое оружие мне нельзя ни часа.

Ствол, найденный возле пивной — просто история о том, как стреляли в какого-то советского инженера. Только этот же ствол, найденный в кармане самого советского инженера — история про совсем другого инженера, а её мне писать еще слишком рано.

«Внешний вид у меня сейчас явно привлечет всеобщее внимание, нужно смыть грязь с лица, рук и одежды, — напоминаю я себе. — Впрочем, грязь на одежде прикроет плащ, который остался в пивной. Остается позаботиться о лице и руках».

К «Цур Линде» возвращаюсь с улицы, через пять минут и через два квартала, потому что в пивной остались мой плащ, моя шляпа и мой портфель. Зато в портфеле, судя по весу и по инженерной жизни Соболева, лежит то, без чего мне просто не получится здесь существовать, все очень теперь нужные бумаги.

У дверей пивной уже толпятся посетители, здешние работяги, кто-то прибежал на выстрелы из соседних домов. В проходе сам Мюллер в фартуке размахивает полотенцем, как флагом капитуляции. Меня видят, толпа сразу ахает и раздаётся передо мной.

— Господин! — Мюллер вцепляется мне в рукав обеими руками, полотенце падает на пол. — Вы живы! Этот сумасшедший — он стрелял в вас? Мы слышали выстрелы! Два выстрела! Хайке видела, как вы за ним побежали… Матерь божья, у вас кровь! Полиция уже едет, я сам звонил два раза! Вы должны остаться, вы свидетель, вы…

— Должен, — легко соглашаюсь я, снимая с крючка у нашего стола плащ и шляпу, поднимая с пола портфель.

Зал смотрит на меня тридцатью парами глаз, для всех этих глаз я раненый, за которым гнался убийца. Именно такое они и расскажут полиции. И я сам убегал от него, хотя Мюллер только что назвал меня смельчаком, бросившимся в погоню.

У прохода на кухню, прижав к груди полотенце, стоит девушка, светлые косы, огромные от испуга глаза.

«Хайке, стало быть», — догадываюсь я.

Она смотрит не на меня, а сквозь меня, смотрит во двор, именно туда, где темнеет будка. По ее настолько потрясенному взгляду я понимаю — что-то из случившегося во дворе она видела своими глазами.

«Видела и все же молчала, потому что ее показаний почему-то нет в старом деле», — вспоминаю я.

Отмечаю её лицо и откладываю на полку. Полка тяжелеет на глазах.

— Тот человек может вернуться к входу, Мюллер. Я выйду через кухню и подожду полицию во дворе, — спокойно говорю я ему, заглядывая в имеющееся здесь на входе зеркало в старинной раме.

«Да, лицо в густой грязи, нужно ее побыстрее смыть», — быстро разглядываю себя.

Логика для свидетеля простая, раненый боится второго нападения, именно такие слова он запомнит. Мюллер кивает и машет рукой в сторону прохода за стойкой, а в спину мне кричит:

— Господин, вам к врачу надо!

«Надо, Мюллер. Только мой лечащий врач ещё не родился», — невольно улыбаюсь я.

Кухня встречает паром, руганью и жареным луком, повариха в косынке шарахается при виде меня к плите, прижимая полотенце. Я поднимаю ладонь:

— Спокойно, мамаша, уже ухожу, только умою лицо.

Сразу же ставлю портфель под раковину, открываю кран с холодной водой, тщательно умываюсь сам и мою руки от грязи, еще отряхиваю ее с колен. На ботинки уже нет времени, да они сейчас никому не нужны, на улице все равно грязно. Еще рукава пиджака от плеча до локтя хорошо испачканы, но под плащом мне до них не добраться, поэтому тоже пока не нужно.

— Вы за свое пиво заплатили? — вдруг вспоминает повариха, приняв меня за убегающего от расчета клиента.

— За мое пиво заплатит герр Мюллер, — говорю я ей, проходя мимо на выход.

Юмор из меня всю жизнь лезет в самые неподходящие моменты. Профессиональное, наверно.

Полицию во дворе я, разумеется, ждать не собираюсь. Ни я, ни «Ткач» не должны быть допрошены или задержаны сейчас. Мне подобное будет очень-очень некстати, тогда я потеряю источник или время, которого у меня сейчас лишнего просто нет.

Поэтому легко ухожу от пивной по уже немного знакомому пути, проложенному Биндером. Там так же приходится перелезать через штакетник, сталкиваться с мокрым бельем, слушать лай собаки, но теперь я просто спокойно иду, как уже приличный гражданин в плаще. Поэтому никто уже не кричит на меня сверху и не обещает вызвать полицию.

Через еще один квартал, в тёмной подворотне, но при свете соседнего качающегося фонаря позволяю себе пять минут потратить на здоровье. Которое пока из меня утекает по капле вниз по плечу, пачкая рубашку. Первым делом занимаюсь тем, что следовало устроить еще тридцать минут назад, сразу после ранения. Теперь приходится только констатировать имеющиеся проблемы.

«Кровопотеря вышла солидная все же, да еще залил кровью всю одежду до пояса. Пиджак с рубашкой и так на выброс теперь с пулевыми отверстиями. Вообще для небогатого марками старшего лейтенанта получаются солидные финансовые потери. Придется проверить, что у него из одежды осталось в пансионате. Да, денежный вопрос все же стоит на повестке дня, пусть на ведение деятельности с информаторами из комитета выделяются какие-то небольшие деньги. Но они все строго под отчет идут, как та же встреча с 'Ткачем» сегодня в «Цур Линде», — подобное хорошо известно мне.

И КГБ, и Штази вообще не балуют информаторов деньгами, больше упирают на идею и разные послабления по жизни. Или, в основном, используют прежние нарушения закона, на которых их поймали, благодаря которым и произошла сама вербовка.

«Те же пятьдесят один доллар, найденные при обыске, вместо негласно разрешенных пятидесяти. Но подобное касается в основном валютных проституток, очень часто тоже информаторов спецслужб», — знаю я из прежней жизни.

Сейчас никакого смысла себя ругать нет, ведь у меня еще не было ни одной свободной секунды с момента тех двух выстрелов в упор. Которые заметно оглушили бы нас с Биндером, но открытая дверь уборной изрядно помогла пережить удары по ушам.

Или я догонял стрелка, или разбирался с наследием Биндера, или забирал из «Цур Линде» жизненно крайне мне необходимые вещи Соболева. Тянуть с ними было точно нельзя ни одной лишней минуты, народная полиция на вызов со стрельбой приедет максимально быстро. И меня потом ни за что не отпустит без серьезного опроса с обязательной доставкой в больницу.

— То есть сначала сразу повезет в больницу, а уже там начнет снимать допрос по всем правилам, — понимаю я примерный порядок действий.

«Ведь стрелял в меня не какой-то никому неизвестный гражданин, которого я могу все-таки не знать. А человек, с которым меня здесь видели уже не один раз, тем более сегодня мы уже сидели за одним столом. Пусть недолго, но все же сидели, да еще пришел он именно ко мне на встречу. Тот же Мюллер выдаст подобную информацию сотрудникам за одну минуту. Так что в оборот пусть даже иностранного гражданина возьмут вполне серьезно, ведь случилось тяжкое преступление. Или придется от них тоже как-то убегать. Что вообще сильно нежелательно именно мне, как советскому инженеру в загранкомандировке. Тогда моя легенда-прикрытие точно рухнет, еще отправят в Союз первым поездом. А у меня здесь теперь столько незакрытых дел остается, раз уж повезло старшему лейтенанту выжить. Поэтому точно ни одной лишней секунды я не потратил!» — признаю я, вспомнив последние минуты новой жизни.

Носовой платок Соболева, чистый и глаженый, который я достал из кармана плаща, складывается в тугую подушечку. Галстук, его я всё равно не собираюсь носить, прижимает её к борозде поверх рубашки, крест-накрест, прямо до онемения. Узел затягиваю уже зубами и второй рукой, раненую пока мне не поднять. Слишком больно выходит, ею теперь никак не дотянуться до одного из концов галстука.

Полевая классика, некрасивая, но надёжная, как всё полевое. Воспаление подобная перевязка не отменяет, только немного откладывает, зато обильное кровотечение постепенно останавливает.

— Ну, так мне и не надо «навсегда». Мне надо только «до понедельника», — бормочу себе под нос все в той же подворотне.

Потом следует тщательный осмотр имущества, имеющегося сейчас на себе и с собой. То есть уже хорошо знакомая опись того, что есть при себе. Потому что торопиться мне уже некуда, я рассчитывая на случайно попавшую мне в руки информацию из внутреннего кармана куртки «Ткача». Если он все же решится поменять план бегства, если у него есть запасной вариант, про такое мне уже никак не узнать.

«А по прежнему варианту у меня есть еще три часа времени», — успокаиваю я себя.

Внутренний карман: паспорт на имя Соболева Андрея Николаевича, сорок второго года рождения; командировочное удостоверение внешнеторгового объединения; пропуск народного предприятия «Заксенверк» с фотографией и печатью. В боковых карманах я нахожу бумажник со тонкой стопкой аккуратно разложенных восточногерманских марок. Ключ с деревянным номерком и даже адресом пансиона. Начатая пачка «f6» — свои дрезденские, фабрика прямо через реку. Простая расчёска.

Я помню данные строки по описи вещей, найденных при убитом, лист сорок два. Теперь опись вдруг неожиданно оживает, сейчас она надежно лежит по моим карманам.

На моем теперь запястье сидят часы, самые простые, стальные, на потёртом ремешке, со стеклом, поцарапанным работой. Часы человека, которому они нужны, чтобы успевать, а не чтобы производить впечатление. По часам о человеке можно прочесть больше, чем по анкете.

«Соболев Андрей Николаевич. Будем знакомы. Ремезов Виктор Степанович. Извини, что занял твое место. Тебе оно было бы ни к чему теперь, — говорю своему предшественнику. — Встречу с информатором, как оказалось, двойным агентом, ты уже не пережил к этой минуте».

«Без четверти семь, — гляжу еще раз удивленно на часы. — Почти час прошел, как „Ткач“ вышел из пивной! А мне показалось, что не больше тридцати минут пролетело!»

«Теперь — сам Клаус Биндер и что я вообще знаю про него», — напоминаю себе.

С подобным знанием дело у меня обстоит не слишком хорошо, ведь он все же не мой информатор, а человек Соболева, тело которого я как-то неисповедимо занял сейчас.

Прислоняюсь к кирпичам подворотни, заставляю старую голову работать медленно, по порядку, одними только вероятными гипотезами, а не реальными приговорами.

«Что стало со стрелком в прошлый раз, моё архивное дело не знало. Не могло мне никак помочь в данном вопросе. Вышел скорым шагом, не оглядываясь, с пистолетом в руке» — вот и всё, дальше шла пустая строка.

«Пистолет не сбросил тут же. Явно хотел показать, что любая погоня будет сурово наказана. И ведь легко добился своего, никто из пораженных стрельбой посетителей „Цур Линде“ не бросился его догонять. Куда ушел тогда „Ткач“ со двора тоже никто не видел. Наверно, воспользовался сегодняшним маршрутом, уже хорошо присмотренным для отхода заранее. Не зря же сегодня рванул по нему сразу, как только выскочил из уборной», — теперь я лучше понимаю то, что случилось тогда.

Ни ареста, ни тела, ни следа, ни каких-то агентурных отголосков. Он не всплыл здесь в реке и не всплыл потом на Западе. Я сорок лет читал подобные дела, поэтому пустые строки в них выучил лучше заполненных. Там, где исполнитель подобного калибра исчезает совсем бесследно, такое почти всегда значит одно — его вскоре прибрали свои же, тихо и сразу, пока еще горячий. Прибрали, закопали или утопили с гарантией, обычно все именно так случается.

«Технологии избавления от тела давно изучены и проработаны, у ликвидаторов самого ликвидатора уже есть план. Речка, пруд, болото, заброшенная постройка, просто лес, вариантов вообще довольно много! Будущая могила может быть уже даже выкопана, если имеется подобная возможность», — размышляю я.

Почти всегда такое случается с исполнителями, когда они больше не нужны. Но все же не всегда. Разница между этими двумя фразами — как между приговором и гипотезой, сейчас я велю себе помнить её всю дорогу до вокзала.

Если гипотеза верна, то механика всего дальнейшего известна и довольно скучна, я сам сотни раз читал её в чужих делах. Исполнителю заранее собирают выход с места проведенной акции. Собранный чемодан терпеливо ждет его в камере хранения. Билет — на известный ему и обязательно хозяевам поезд или автобус. Адрес — тихая квартира где-нибудь в глуши, где можно пересидеть месяц-другой. Пока не появится возможность выехать на Запад, что обязательно обещают в подобных случаях.

Вроде бы бегство на Запад из ГДР всегда можно устроить, если есть большое желание вытащить агента. Просто нужно время и хорошая организация, так примерно говорят исполнителю или провалившемуся агенту.

И еще он получает обязательно твёрдое, уверенное обещание, что его на конспиративной квартире не найдут и не тронут. Хозяева в подобных случаях не любят никаких лишних импровизаций. Зато хозяева очень любят правильно составленное расписание. Поэтому провожают до предложенного укрытия не из какой-то особой заботы. Ведь обещанное тихое место — это то самое место, очень удобное для окончательного решения вопроса. Куда человек приходит сам, своими ногами с надеждой в груди, старательно держась подальше от любых случайных свидетелей и попутчиков.

Карандашная пометка в расписании ложится в данную схему, как патрон в патронник. «N-St. 21.30».

Вечерний поезд с Нойштадта. Если я прав, то Клауса ждет впереди тихий полустанок, которого пока нет в его планах. Если не прав — тогда потеряю ночь на чужом вокзале.

Ночь я готов проиграть. Клауса, мою единственную нитку к тому, кто заранее знал про пустое окно — точно нет.

До половины десятого остаётся два с лишним часа. Иду вдоль трамвайных путей, не быстро и не медленно, походкой человека, которому здесь все давно уже неинтересно. Город к вечеру притихает, витрины гаснут, из кнайп тянет пивом, вечерним табаком и веселым шумом. Редкий трамвай простукивает мимо, полный народа и освещённый в темноте, как аквариум.

«Нет, в трамвай Клаус не пойдет, тем более мокрый и без куртки, да еще с разбитым лицом. Доберется пешком до вокзала, — еще раз понимаю я. — В трамвае он окажется слишком заметен. Как раз многие кондукторы трамваев в ГДР работают осведомителями „Штази“, но в Дрездене недавно установили кассы самообслуживания, так что кондукторов здесь просто нет».

Дрезден доживает обычную пятницу и знать не знает, что в его пивной сегодня не состоялось убийство. Поэтому легко раненый инженер ушёл своим ходом в ночь, а человек, который должен был стать убийцей, сидит сейчас где-то в тёмной щели и очень нетерпеливо ждёт поезда, не зная, что билет ему выписан в один конец.

«Второго билета уже не будет», — данная гипотеза кажется мне самой вероятной в данном случае.

Самой вероятной, но, опять же, далеко не единственной. Такое случается, пусть редко, но все же случается. Когда агент выполнил свою работу на «отлично», когда у нему есть интерес на будущее, когда дело стало слишком громким, чтобы не предъявить его потом западной прессе, как человека, выбравшего настоящую свободу.

«Правда, тогда он не должен быть запятнан в убийстве, как наш 'Ткач», — напоминаю я себе.

Дрезден-Нойштадт оказывается вокзалом-младшим братом Хауптбанхофа. Гораздо тише главного, провинциальнее, с гулким чугунным нутром начала века, когда каждый шаг отдаётся под сводами, как в бочке. Народу довольно немного, потому что вечер пятницы вытекает из центра города сейчас через другие двери.

«Да, в толпе не спрячешься, здесь все на виду. Придется работать очень осторожно и незаметно», — предупреждаю себя я.

Сейчас я довольно сильно озяб из-за ранения и мокрой одежды под мелким дождем, поэтому решаю немного согреться.

В буфете «Митропы» беру кофе, самый настоящий, поэтому дорогой, из большой кофемашины. Разговорчивая буфетчица, немолодая женщина с лицом, повидавшим все поезда этой страны, наливает мне с горкой и ласково приговаривает: на дорожку надо полную, герр, примета такая.

Первый настоящий кофе моей новой жизни оказывается горьким, обжигающим и незаслуженно прекрасным — как вообще всё теперь в новом теле.

«Еще придется заслужить новую жизнь, если в старой не сделал много чего важного!» — понимаю я, но все равно радуюсь ощущению молодого здорового тела.

Вспорхнувшего на узкий высокий стул, как птица, даже с раненым плечом без всяких усилий.

«Раньше бы просто побоялся на него залезать», — усмехнулся про себя.

За кофе отдаю шестьдесят пфеннигов и остаюсь сидеть с ним у высокого столика, откуда просматриваются оба выхода на перрон. Понемногу осматриваюсь, пытаясь слишком заметно не бросаться в глаза.

Ночной вокзал живёт своей жизнью вполголоса: немецкий солдат-отпускник спит сидя, в обнимку с вещмешком, сменные рабочие пьют пиво без спешки людей, которым некуда опаздывать, дежурная в красной фуражке проходит вдоль перрона, как учительница мимо притихшего класса.

За мной в буфете внезапно появляется советский прапорщик. Он, постоянно оглядываясь в ожидании патруля или старших офицеров, заказывает у буфетчицы полную кружку пива, еще одну пустую кружку, какой-то бутерброд с селедкой и пять рюмок по двадцать миллилитров водки.

«Тогдашний и теперешний немецкий стандарт разлива крепких напитков», — вспоминаю я данную деталь из прошлой жизни.

Прапорщик тут же быстро расплатился за заказ, пошёл с целым подносом к свободному столику. Но именно в дальний угол буфета, чтобы контролировать вход на вокзал, а его самого от него было сразу не видно.

«Явно побаивается комендантского патруля! — понимаю я сразу. — Нашим военным из группы войск запрещено употреблять по форме. Все выпивают, конечно, но побаиваются делать настолько открыто. Вот и прапор сейчас на свой страх и риск не дотерпел до дома».

Меня даже заинтересовало, что он будет делать со всем купленным набором. Но молодой парень меня вообще не разочаровал. Прапорщик быстро и ловко вылил содержимое рюмок в пустую кружку, не стал ждать ни одной лишней секунды, а просто одним залпом выпил водку. Сразу же запил или, как можно теперь правильно сказать, отполировал ее пивком. Дальше, с уже изрядно расслабившимся видом, понюхал, не съел или надкусил, а именно понюхал бутерброд, положил его обратно на тарелку и пошёл своей дорогой на платформу…

«Водка без пива — деньги на ветер! Закуска — градус крадет! — почти умилился я увиденному эпизоду здешней жизни, не переставая снимать взглядами сам вокзал. — Здорово, что все такое я теперь могу видеть сам, своими новыми глазами!»

У нас на вокзалах часто ночуют целыми таборами, даже с детьми прямо на расстеленных газетах. Здесь только пересаживаются. Разница вроде небольшая, но страну по ней узнаёшь быстрее, чем по государственному гербу.

Устраиваюсь у расписания с газетой, взятой в киоске. Старейшая маскировка на свете, работающая ровно потому, что стара. Начинаю терпеливо ждать, снимая зал по секторам поверх газетного листа короткими взглядами.

Раненое плечо тут же начинает ныть от позы с поднятыми руками, но делать нечего, так просто постоянно разглядывать людей мне явно не стоит. Ведь кто-то тоже ждет или должен ждать Биндера, постоянно высматривая слишком любопытных посетителей вокзала, именно таких, как я.

«Поэтому только полная маскировка и внешнее безразличие ко всему вокруг», — напоминаю я себе.

За четверть часа успеваю немного оскандалиться, перед самим собой, к счастью. Плотный человек с портфелем стоит у табло слишком удобно и слишком никуда не спешит, постоянно бросая нетерпеливые взгляды на вход. Я уже выстраиваю вокруг него половину схемы наблюдения, распределяю ему сектор и напарника, когда к нему подбегает женщина в мокром плаще. Он роняет портфель, обнимает её, потом поднимает свою ношу, они тут же уходят, переругиваясь о забытых на работе ключах.

«Обыкновенное семейное счастье, принятое мною за тайную операцию», — посмеиваюсь сам над собой.

Старость даёт опыт, но опыт часто даёт ложные срабатывания. Слишком много похожего видел, начинаешь видеть похожее там, где его вообще нет. Делаю себе отметку о служебном выговоре и смотрю дальше.

Биндер появляется без двадцати девять, даже слишком рано для времени отхода поезда.

«Отлично! Неудачная сначала погоня все же привела меня туда, куда нужно!» — искренне поздравляю я сам себя с большой удачей, пусть даже полностью заслуженной.

Прикрываю лицо газетой еще старательнее, пока рано нам встречаться глазами с несостоявшимся убийцей.

Чувствую его фигуру раньше, чем узнаю в лицо, причем чувствую именно по походке. Человек может остаться без куртки, может ссутулиться и спрятать подбородок в воротник мокрого пиджака, но кособокий бег подраненной птицы никуда не денешь, даже перейдя на шаг. Он пересекает зал по странной дуге, заметно продрогший, в одном пиджаке. Не глядя по сторонам именно так старательно, как не глядят люди, которым сейчас очень страшно, далее сразу ныряет к камерам хранения.

«Рановато светит камеру и свой будущий багаж, ведь у него еще сорок с лишним минут до отправления. Опытный агент встал бы на правильную позицию, сканируя всех посетителей и делая вид, что вообще не спешит на поезд. Просто выпьет кофе или корна в буфете, наверно, даже не поедет никуда сегодня! А в вагон заскочит между делом в последнюю секунду, чтобы отследить наблюдение, — наглядно вижу я действия обычного любителя, наивно взявшегося поиграть в шпионские игры для крепких профессионалов. — Пару рюмок корна явно не помешали бы крепко продрогшему ликвидатору „Ткачу“, он ведь сам бросил жадный взгляд в сторону буфета. Но тут же отвернулся, явно уже предупрежден, что спиртное ему строго запрещено до встречи с людьми, которые сами назовут правильный пароль».

Выходит сам оттуда через пять минут с чемоданчиком — фибровым, потёртым, уложенным явно не сегодня. Сегодня у него все время дрожали бы руки на сборы перед подготовкой к убийству.

«Всё сделано по инструкции, всё идет по строгому расписанию», — теперь наглядно вижу я.

И в ту же секунду в зале сдвигаются двое.

Сдвигаются не к нему, вообще не к нему. Один поднимается со скамьи у стены и неспешно идёт в сторону перронов. Второй, занявший удобную позицию у газетного киоска, складывает газету и перемещается ближе к выходу. Два незнакомых человека в разных концах зала, только движение у них одно, согласованное, как у гребцов в одной лодке. По отдельности каждый безупречен, идёт по своим делам, смотрит вообще мимо, живёт только своей жизнью.

«Их выдаёт только синхронность. Люди, незнакомые между собой, не ходят настолько правильно в такт, — хорошо вижу я. — Крепкие мужчины сорока-сорока пяти лет, самые опытные и умелые в нашем ремесле».

Довожу первого в стекле киоска, не поворачивая головы. У выхода на перрон он встаёт так, что держит в поле и Биндера, и двери, не глядя прямо ни на то, ни на другое. Второй пока оседает на дальнюю скамью, лицом к камерам хранения. Углы наблюдения они разбирают грамотно, без единого взгляда друг на друга, от подобной грамотности у меня прямо ноет под ложечкой.

«Любители так не умеют, так умеют только хорошие школы», — констатирую я про себя.

Меня они пока вроде не отследили, но всяком случае вообще в мою сторону не смотрят. Так ведь я сам сделал все, как необходимо поступать позднему пассажиру, ничем себя пока не выдал.

Третьего наблюдателя я пока не вижу. Это ещё не означает, что его нет совсем. Записываю оговорку туда же, на полку, если третьего не видно — смотри дальше еще внимательнее, старый.

«Самоуверенность сегодня уже чуть не отправила тебя на Хауптбанхоф, — напоминаю себе и тут же признаю очевидное. — Только на нашего Биндера за глаза хватит двоих опытных людей. Эти точно опытные, до сего момента никак в глаза даже мне не бросались. Если они западники, то лишних агентов здесь у них просто нет».

Какое-то время размышляю, как сейчас можно забрать Биндера из-под наблюдения и увести с собой. Признаю, что шансов на такое пока нет, наблюдатели не выпустят нас просто так. Да еще сам Биндер может ломануться от меня с испуга, не сдастся покорно при виде недостреленного бывшего куратора.

«Бегает он хорошо, наверно, когда-то занимался спортом, — признаю я первые итоги погони. — Явно лучше меня сейчас. Гоняйся за ним вокруг вокзала потом в темноте вместе с ликвидаторами. Хоть какой-то незаметный контроль ситуации со стороны сменится на хаотичную панику с печальными итогами. Но мне нужно остаться с ним наедине минут на пять, хотя бы на пять. Донести постепенно, что не надо „Ткачу“ ехать туда, куда он сейчас собрался. Не ждет его там ничего хорошего, вообще не ждет. Только узкая щель в земле или груз на шею и ноги».

Поэтому просто сижу и наблюдаю, контролирую через стекло киоска самого Биндера и обоих наблюдателей. Еще не уверен, что они поедут вместе с ним, поэтому надеюсь, что только убедятся в его отъезде и сообщат тем, кто его принимает. Тогда у меня будет время хорошенько переговорить с бывшим информатором, увести с курса теперь уже его смерти.

Поезд объявляют в двадцать один пятнадцать, идет до Цвиккау, зато со всеми остановками. Это тихий вечерний состав, из тех, где на четвёртом-пятом полустанке выходишь в полную темноту, где до ближайшего фонаря идти дольше, чем до ближайшего леса. Биндер тут же идёт на посадку, сильно ссутулившись, держа чемоданчик под мышкой, потому что перебинтованная правая кисть теперь не держит ручку.

«Опять слишком торопится. Успел купить бинт и пластырь где-то в аптеке. Все-таки я серьезно повредил ему руку. Это вообще довольно плохо, теперь спасти его будет немного труднее», — признаю сам.

Двое из прикрытия выжидают ровно столько, сколько нужно, расходятся по-рабочему красиво, один заходит в головной вагон, второй скрывается в хвостовой части. Меня в данной геометрии пока нет, только менять подобное соотношение следует быстро.

«Все-таки именно они беглеца ведут лично, — признаю я, что теперь моя задача здорово усложнилась. — Ситуация постепенно накаляется, мне придется сильно постараться, чтобы выдернуть Биндера с собой».

Билет беру в кассе до Цвиккау, хотя уверен, что туда ни мне, ни Клаусу не нужно. Сонная кассирша обслуживает меня, три марки пятьдесят пфеннигов, «поторопитесь, герр». Сам поднимаюсь в четвёртый вагон, смежный с третьим, куда садится Биндер, когда состав уже вздыхает тормозами.

«Кажется, третьего все же нет. Или я его все еще не вижу. За сами Биндером в третий вагон никто, хоть немного похожий на третьего наблюдателя, не поднялся. Две женщины и один старик едут с ним. Впрочем, сейчас сопровождающим может оказаться любой человек, вообще, кто угодно».

Поезд дёргается, лязгает сцепками и тянет из-под сводов вокзала в мокрую темноту. Мимо плывут огни семафоров, стрелки, чёрные спины пакгаузов. Дрезден отпускает нас нехотя, по одному фонарю за раз.

Вагон довольно старый, с жёсткими лавками, обитыми зелёным дерматином, с запахом, который не спутаешь ни с чем, здесь намешаны уголь, мокрая шерсть, чьи-то яблоки. Пассажиров в моем вагоне всего трое, солдат-отпускник уже спит в углу, приобняв чемодан, как невесту, тётка вяжет носок, не глядя на спицы, старик у окна смотрит в чёрное стекло на собственное отражение так внимательно, точно ждёт от него каких-то хороших новостей.

Проводник тут же появляется из третьего вагона, компостирует мой билет, даже не взглянув на лицо, да здравствует благословенное равнодушие железных дорог.

Сажусь у прохода, лицом по ходу, спиной к стенке, именно так, чтобы видеть тамбур, пока подвожу итог первого дня моей второй жизни.

Где-то впереди, практически через вагон, едет человек, который четыре часа назад пришёл убить Соболева и успел оставить мне борозду от пули на плече. Но он еще не знает, кто везёт в кармане чужого пиджака мою личную войну. Где-то в голове и в хвосте состава едут двое, у которых есть план на этот вечер, в их плане, надо полагать, всё конкретно уже продумано.

«Гарантий, что я угадал их план верно, у меня нет. Гарантий у меня вообще больше нет ни на что, ни в чём, до конца этой новой жизни», — напоминаю я себе.

Только я один в этом составе много раз уже читал, чем кончаются подобные поездки — подшитым, пронумерованным делом с пустой строкой вместо финала.

Пустые строки я хорошо умею заполнять. Таким знакомым делом сейчас и займёмся.

Поезд выбирается из-под сводов Нойштадта, минует мокрые стрелки и постепенно набирает ход. Колёса выстукивают ту вечную дорожную морзянку, под которую очень хорошо думается, но весьма плохо ждётся. За стеклом плывут чёрные стены пакгаузов, редкие фонари, дворы, разрезанные железнодорожными ветками.

Даю себе на решение всего один перегон, хотя мне в принципе уже все понятно. В основном потому, что в моём возрасте большой опыт можно легко перепутать с опасной самоуверенностью.

«Поэтому сначала то, что я знаю наверняка», — решаю я.

Состав сейчас уже полупустой, время совсем позднее. Биндер едет в третьем вагоне, я — в четвёртом. Двое с вокзала разошлись по концам, один ушёл вперёд ещё до посадки в первый вагон, второй поднялся в хвост незадолго перед отправлением. И еще потом до самого отправления бдительно выглядывал с подножки, не покинет ли вдруг «Ткач» свой вагон.

«Если внезапно испугается поездки в никуда? Поймет, чем данная поездка неизбежно закончится для него. Он же не полный идиот. Такое тоже вполне может случиться, тогда ему остается один путь — идти сдаваться полиции. Или сразу Штази, ее расположение в Дрездене все подобные агенты отлично знают. Все же я остался жив после покушения — это раз, еще может сдать тех, кто с ним работал — это два! Скажет, что специально стрелял мимо, никто же не знает, что он все-таки убил в прошлой жизни Соболева. Очень много ему не дадут, если есть, о чем рассказать контрразведчикам. Но эти двое изначально приставлены к „Ткачу“, чтобы он никуда из поезда не ушел. Если только попробует, сразу начнут ликвидацию», — размышляю я.

Никто их не может связать воедино, кроме меня сейчас. Оба сдвинулись с места, когда Биндер забрал чемодан, оба заняли позиции, с которых удобно держать выходы.

Они реально могут охранять его, пока он едет в убежище, что маловероятно вообще.

«Охрана требуется только для все еще в чем-то ценного агента. Биндер уже точно не он самый, теперь просто отстрелянный патрон, да еще вообще неудачно отстрелянный», — говорю себе я.

Они могут ждать, пока он довезёт к кому-то ещё, если вдруг сами окажутся из Штази. Если, конечно, давно вычислили и настолько плотно ведут Биндера. Но тогда они бы просто взяли его до или после покушения, не дали бы никуда убежать.

«Так что Штази — вряд ли вообще», — в подобном я почти полностью уверен, но пока допускаю все возможности.

Могут везти туда, откуда не возвращаются, скорее всего. Тогда точно западники с приказом о ликвидации уже отработавшего агента. Который оказался ценным двойником, смог хорошо втереться в доверие к Соболеву, поэтому должен был его же лично казнить.

«Иначе настолько вызывающее убийство никак не получается назвать кроме, как открытой казнью, — признаю я. — Грубой, но эффективной».

Хорошо ощутимый ответный щелчок за что-то подобное, случившееся на территории ФРГ, что уже проделала резидентура моего комитета или немецкой контрразведки. На самом деле убийство устроено именно так вызывающе, точно не ниточку режут, а отвечают за какое-то подобное оскорбление. Так кажется мне сейчас, поэтому сам «Ткач» становится просто необходим, чтобы хоть немного разобраться в здешних хитросплетениях.

Информация из пропавшего куда-то сознания Соболева никак не поступает в мое сознание, поэтому теперь на месте разведчика, ведущего конкретную ниточку с Запада, оказался я, почти ничего не понимающий в его продуманной схеме.

Потом мои мысли возвращаются к наблюдателям за Биндером.

«Наверно, пришло их время подчищать следы. Они все еще могут быть не уверены в том, что казнь случилась или не случилась. Если у них не было еще одного наблюдателя в пивной или где-то рядом с ней», — но своих людей всегда не хватает, когда работаешь на чужой территории.

Вот три реальных сейчас варианта. Всё остальное пока называется гипотезой. Гипотезы спасают жизнь только до тех пор, пока не начинают воображать себя приговорами.

Женщина напротив убирает вязание в сумку и принимается устраиваться на ночь. Значит, не боится проспать свою остановку, потому что едет до самого конца, в Цвиккау. Солдат в углу уже спит, привалившись виском к стеклу, на каждом стыке голова его коротко подпрыгивает, но он не просыпается. Старик у окна достаёт из кармана яблоко, вытирает его платком, аккуратно разрезает перочинным ножом на две половины и одну протягивает мне.

— Берите. Всё равно до дому не довезу — помнётся.

Коротко благодарю за угощение. Яблоко оказывается кислым, твёрдым и пахнет погребом, самое то, что мне сейчас надо. Старик удовлетворённо кивает, точно именно подобный вкус он мне и обещал, заворачивает остальное в платок и снова отворачивается к окну.

Плечо постоянно тянет и ноет в такт колёсам. Под самодельным бинтом тепло и липко. Мне хочется снять пиджак, осмотреть рану, потом хотя бы час просто посидеть, ни за кем не следя. Вместо этого поднимаюсь и иду к голове состава. Пришла пора провести разведку на местности, определиться с противниками в вагонах.

«В двоих я уверен, попробую высмотреть еще третьего, — решаю я сейчас. — Если агент не очень опытен, слишком резкий взгляд может его выдать. Надежда так себе, двое серьезных профи уже едут в поезде, но третий может быть из местных. Такой, чисто на подхвате, чтобы подойти к Бендеру и вызвать его на станции, поэтому может засветить себя».

Человек идёт в туалет, который расположен как раз в начале поезда. Самое законное движение в ночном поезде. В тамбурах пахнет угольной гарью и железом, между вагонами тянет мокрым ветром, переходные площадки ходят под ногами, сцепки глухо бьют одна о другую. Старательно придерживаю раненое плечо и не тороплюсь. На случайного пассажира я уже не очень похож, меня видели на вокзале, вот теперь увидят здесь.

Остаётся выглядеть именно тем, кем значусь в паспорте — сильно уставшим инженером после дурной командировки.

В третьем вагоне Биндер сидит у окна и неотрывно смотрит в него. Но свет в вагонах сейчас не яркий, он почти не высвечивает в отражении на стекле проходящих мимо людей. В подобном я уже убедился, тем более все стекло в каплях дождя, поэтому сейчас картинка у неудавшегося убийцы расплывается перед глазами.

Чемоданчик лежит на коленях, целой рукой он держит его за ручку, а перебинтованную зачем-то прячет под крышкой. На меня пока не смотрит, возможно не замечает. Возможно заметил раньше, чем я вошёл, поэтому теперь боится пошевелиться, но руку засунул все же в чемодан.

«Что там у него в руке под крышкой? Точно не новый пистолет, может быть нож? Или молоток? Или просто прячет бинт от чужих глаз?» — я тоже вообще не разглядываю его.

Вижу все краем глаза, как давно уже научен собирать информацию. Если не заметил меня, пусть еще немного проедет спокойно. Насколько можно сейчас в его положении вообще быть хоть немного спокойным.

«Пожалуй, просто невозможно. Он ждет одновременно ареста полицией и встречи с незнакомыми, вероятно опасными для него людьми в поезде. Еще мечтает о возможности оказаться в тихом месте, где его не придет проверять участковый. Меня здесь он только никак не ждет, поэтому будет здорово ошарашен и сбит с толку», — рассчитываю я.

Поэтому пока прохожу мимо, отвернув голову в другую сторону.

Во втором вагоне едут двое рабочих в одинаковых тёмных спецовках, заметно уставшие на работе и поэтому мирно спящие. Между ними все еще стоит пара пустых бутылок из-под пива, боковины их негромко стукаются друг о друга на поворотах. В первом вагоне, на второй лавке от переднего тамбура, сидит мужчина в коричневом плаще. Журнал он сложил вчетверо и держит на колене. Место выбрал правильное, лицом назад, сзади никого, весь проход перед глазами, дверь рядом.

«Только туалет позади него самого, что он сейчас сделает? Пересядет? — интересно сейчас мне. — Подпускать к своему беззащитному затылку сзади подозрительного человека точно не учат в серьезных школах!»

Он сразу узнаёт меня. Не вздрагивает, не задерживает дыхания, только взгляд на мгновение опускается к портфелю и возвращается к лицу.

Теперь я оказался в том же поезде. Второе явное совпадение профессионалы обычно замечают. На вокзале меня точно срисовали еще в буфете, когда я пил кофе, теперь пришло новое подтверждение. Что я еду вместе с ними, в чем вообще нет ничего невозможного. Мало ли кому нужно сегодняшним пятничным вечером оказаться в Цвиккау.

«Если они просто не видели мое фото перед покушением», — не слишком уверен в подобном я, однако играю свою роль до конца.

Туалет я быстро посетил еще перед вокзалом, просто на темной улице, заранее понимая, что дальше на вокзале и в возможном поезде может не оказаться подходящего времени. Поэтому в сам туалет заходить не очень хочу.

Останавливаюсь у двери туалета, дёргаю ручку. Но там заперто, к моему облегчению. Только так просто не ухожу, ведь я должен создать нужную картинку. Стою, переминаясь с ноги на ногу, дёргаю ещё раз, сейчас уже именно для человека с журналом, не для двери. Изнутри доносится очень недовольное покашливание.

Делаю очень правдоподобный вид, что не имею никакого интереса к Коричневому Плащу, что я совсем случайный пассажир данного поезда.

Мужчина в плаще уже пересел лицом ко мне, теперь внимательно смотрит на меня поверх недавно еще сложенных, но уже расправленных страниц. Работает по тем же понятным мне алгоритмам. Его я вижу краем глаза, но изменившаяся поза и новое место сразу напоминает мне про серьезную школу.

«К такому сзади не пойти, нечего и надеяться», — сам одобряю я его поведение.

— Долго там еще? — спрашиваю я по-немецки и стучу костяшками.

Мне отвечают настолько подробно, что мужчина в плаще отворачивается. Усмехаюсь, словно получаю ровно то, чего ожидал, потом вздыхаю и иду обратно.

По пути считаю не шаги, а возможности. Двери в тамбурах открываются вручную. Под окном — тяжёлая рукоять, ниже — две ступени. Межвагонные двери имеют узкие стёкла, поэтому из прохода видно, кто стоит на площадке. Спрятаться в поезде просто негде. Если сойти на станции, наблюдатели сразу увидят и отправятся в погоню. Если спрыгнуть между станциями, то обнаружат не сразу, но для этого поезд должен замедлиться настолько, чтобы человек с повреждённой рукой не убился на насыпи.

Пока это не какой-то план побега от расслабленного внешнего наблюдения, просто устройство местных вагонов.

«Если бы жестко пасли Биндера, кто-то сидел бы прямо в его вагоне. Но такой задачи пока не стоит, есть указание наблюдать до определенного места, поэтому лишнего рядом зря не светиться. Кто будет его предупреждать о месте высадки — пока непонятно. Или он сам знает нужную станцию, или эти мордовороты потом подойдут, или еще какая-то подставная фигура появится», — думаю я, подставляя разные вероятности.

Потом прихожу к давно напрашивающемуся выводу:

— Штази бы так не миндальничали с Биндером, это точно. Взяли бы жестко за шиворот, он бы сам все рассказал, что знает. И что не знает тоже. Вопрос только в том, что он сам может сейчас ничего не знать про тихое место. Они такие расклады тоже могут учитывать, поэтому держатся в стороне, чтобы не спугнуть посредника. Так что Штази пока совсем не откладываем.

Рассматриваю площадку с тамбуром перед вагоном Биндера, здесь все такое же, двери из вагона на платформу так же само открываются вручную.

«Да, пока яснее не стало — западники или все же Штази? По идее — западники должны провожать своего ликвидатора, но все может быть. Поэтому не делаю ошибок в любом случае. Только мне для себя нужен Биндер тоже без лишних помощников и свидетелей. Как же его вывести отсюда?» — ломаю я сейчас голову.

Прохожу мимо все так же отвернувшегося к стеклу Биндера в свой вагон, вернувшись на своё место, сажусь боком к окну и разворачиваю газету. Строки расплываются, читать я всё равно не могу. Зато в стекле отражается проход и дверь хвостового тамбура.

Через пару минут она открывается.

В мой вагон входит второй, тот, что пил у буфета. Без стакана и кепки он оказывается моложе, чем показался в зале, лет сорок, коротко стриженный, лицо простое, вообще не за что зацепиться. Идёт неторопливо, придерживаясь за спинки на поворотах, но смотрит вокруг именно так, как смотрят пассажиры, разыскивающие свободное место в переполненном вагоне. Только свободных мест вокруг достаточно, а его взгляд все равно успевает снять каждую пустую лавку.

Увидев меня, он не подаёт вида, просто скользит взглядом мимо. Я тоже совсем равнодушно читаю газету.

Он проходит к голове вагона, через минуту хлопает следующая дверь, потом ещё одна.

«Значит, хвостовой делает контрольный проход по вагонам, сейчас идёт к напарнику. Сколько времени они проговорят в первом тамбуре, минуту, две, пять, и что решат после этого, я не знаю. Но до его возвращения третий вагон остаётся без наблюдения», — понимаю я.

Значит, пора что-то решать. Складываю газету и иду следом за Кепкой.

Биндер сидит в прежней позе. Когда опускаюсь напротив, пальцы его нервно стискивают ручку чемодана.

«Значит, все же пытается наблюдать через окно. Заранее боится любого попутчика, но меня все еще не узнал», — догадываюсь я теперь.

Слишком неяркая реакция на меня, должна все же оказаться более заметной.

— Смотри в окно, — говорю тихо. — На меня не надо.

Он, потрясенно взглянув на меня, тут же послушно поворачивает обратно голову. В чёрном стекле отражается его лицо — белое, с тёмной полосой разбитой губы. Теперь узнаёт меня сразу. Несколько секунд только смотрит на отражение, проверяет, не исчезну ли я прямо сейчас с места напротив него.

— Андрей… — выдыхает он.

— Не называй меня. Смотри в окно. Мы все еще незнакомы.

Он подчиняется, хотя в стекле всё равно видит меня, то есть только размытое изображение.

— У депо я думал, что оторвался, — вдруг как-то доверительно говорит Клаус мне, как прежнему приятелю.

Явно авторитет советского разведчика теперь заметно приподнялся в его глазах. Раз я не умер и даже нашел его, чего он вообще не ожидал, значит, реально серьезный профессионал попался ему в жизни.

— Думал плохо, — отвечаю я.

Нет смысла его жалеть. Он меня не пожалел, а эти двое его тоже не помилуют.

— Как ты нашёл поезд? — вот что больше всего сейчас интересует нашего беглеца.

— Ты подарил мне свою куртку. В кармане лежало расписание: Нойштадт, двадцать один тридцать. И не я один догадался, каким поездом ты уедешь, — приходится объяснить непонятный Клаусу факт.

Нужно его сейчас немного успокоить своими дружелюбными ответами, чтобы не впал в панику и не натворил дел. Раз я не вызвал на вокзал своих или народную полицию, значит, у меня есть интерес к своему несостоявшемуся убийце. Устроить засаду с задержанием у меня точно хватало времени, но теперь мы едем уже вдвоем в поезде.

Он втягивает воздух, чемоданчик вздрагивает у него на коленях, руку оттуда он достал.

— Что тебе нужно?

— Чтобы ты не сошёл там, где собирался, — немного загадочно говорю я.

Не знаю вообще ничего про его возможное будущее, но кое-что уже понимаю.

Теперь он всё-таки смотрит прямо. В глазах появляется не только страх, теперь там есть расчёт.

Вернулся тот самый Клаус, с которым Соболев три года сидел за одним столом, ругал заводские допуски и обменивал неприметные конверты, он никуда не делся. Несколько часов назад этот Клаус выбрал себя из нас двоих и выстрелил в старого друга. Теперь пытается понять, зачем старый друг пришёл за ним вместо полиции.

В моих интересах объяснить ему все правильно, чтобы он снова задумался обо мне, как о старом друге.

— В первом вагоне сидит мужчина в коричневом плаще, — продолжаю я. — В хвосте — второй, сейчас без кепки. На вокзале они работали парой. Один дождался твоего чемодана, другой заранее занял платформу. Ты их знаешь?

Биндер молчит какое-то время.

— Мне сказали, что за мной присмотрят.

— Кто присмотрит — они? Ты видел их раньше? Знак, пароль, лицо?

Ответа нет.

— Значит, ты не знаешь, кто они, — говорю я. — Ты только надеешься на обещанное.

— Три года, Андрей, — он почти не разжимает губ. — Три года ты говорил, если что-то пошло не так, сначала приходи ко мне. Теперь у тебя в плече моя пуля, а ты опять предлагаешь тебе поверить?

«Да, „Ткач“ хочет сейчас к кому-нибудь прислониться! Ему очень страшно! — доходит до меня. — Раз подобные разговоры про доверие пошли!»

— Нет, Клаус, все не так сейчас. Я просто предлагаю не верить людям, которые заранее собрали тебе чемодан, но не назвали ни станции, ни адреса. Это совсем разные вещи. Я не могу доказать, что эти двое собираются тебя убить. Но могу показать другое, они закрыли оба конца состава и оттуда следят именно за тобой. Следят не за теми, кто может к тебе подойти, чтобы как-то защитить. На Нойштадте один двинулся, когда ты вынул чемодан. Второй остался смотреть. Это никакая не охрана, это контроль за уже ненужным свидетелем. Который даже не справился с заданием. Ты думаешь, тебя похвалят, а потом наградят? Когда вывезут на Запад? Если только ударом ножа или пулей в затылок. И только где-то здесь, ты уже ничего для них не стоишь, раз пошел на настолько громкое преступление. Просто теперь слишком много знаешь, вот и весь к тебе интерес, — весьма убедительно я обрабатываю источник очень нужной мне информации.

Сам его не простил и ничего не забыл, но для Соболева, которого теперь замещаю я — «Ткач» очень нужный человек.

Биндер облизывает разбитую губу.

— Мне обещали месяц. Пока всё не уляжется.

— Кто знает адрес квартиры?

— Я получу его на месте.

— Кто встретит?

— Мне не сказали.

— Кто знает, каким поездом ты поедешь?

Он снова замолкает.

— Значит, ты ничего не знаешь сейчас наверняка? Теперь ты только веришь? — задаю я правильные вопросы.

Мне не требуется прижимать его сильнее, Клаус и сам все поймет. Все нужные вопросы он уже слышал, просто раньше задавал их себе ночью наедине и поэтому просто не отвечал.

— Они могли приставить двоих для надёжности, — говорит он наконец. — После того, что случилось.

— Могли.

Он ждёт, что я стану спорить. Только я не спорю, моя сила сейчас не в явных доказательствах, у меня их нет. Она в правильном понимании того, что ждет теперь явно лишнего исполнителя, который слишком много знает.

— Они могли получить совсем другой приказ, — добавляю я. — Этого не знаешь ни ты, ни я. Разница между нами в том, что ты собираешься проверить их намерения собственной жизнью. Я предлагаю им изначально не доверять.

Поезд качает. На соседней лавке женщина смеётся во сне и сразу затихает. За окном проходит россыпь огней, потом становится темнее.

— Зачем тебе я живой? — спрашивает Биндер.

Первый разумный вопрос, наконец-то, я слышу от него.

— Потому что приказ отдал не ты сам себе. Мне нужен человек, который вложил тебе в руку пистолет.

— Ты сдашь меня своим?

— Если бы хотел сдать, остался бы в пивной и дождался полиции.

— А потом?

— Потом у нас будет то, чего сегодня не оставили тебе, настоящий выбор.

Биндер прижимает подбородок к груди. В стекле я вижу, как у него ходят желваки на скулах. Он очень хочет верить обещанной квартире. Не людям, которые её обещали, к ним он не испытывает никакого доверия и еще боится их. Только самой квартире, закрытой двери, хорошему врачу, чистой постели, целому месяцу, в котором не надо дрожать от каждого стука и ждать полиции. Отказаться от неё означало бы прямо сейчас признать, что никакого выхода ему не готовили.

Из головного тамбура доносится лязг. Возвращается хвостовой наблюдатель, тот самый Кепка.

— Сейчас он пройдёт мимо, — говорю я Биндеру. — Сиди спокойно. Смотри в окно, ничего не говори.

— Если он видел тебя со мной… — поздно начинает переживать Клаус.

— Увидит обязательно. Поздно пересаживаться. Просто поделился со мной, случайным попутчиком, газетой.

Откидываюсь на спинку, раскрываю газету и опускаю её так, чтобы лицо оставалось в тени от верхней полки. Притворяться спящим нет смысла, на вокзале они видели меня бодрым, несколько минут назад этот человек прошёл мимо меня в четвёртом вагоне. Выбираю другое прикрытие — усталого попутчика, который подсел просто поболтать от скуки, зато теперь читает чужую газету.

Дверь открывается. Он входит в вагон и сразу видит нас, потому что первым высматривает именно Биндера.

Шаг не меняется. Только правая рука, до этого лежавшая на спинках лавок, опускается вдоль тела. В карман или ближе к карману — с моего места пока такое не разобрать. Он идёт по проходу, а я смотрю в газетную полосу и чувствую его приближение по тому, как Биндер перестаёт дышать.

У нашей лавки мужчина вдруг задерживается.

— Закурить не найдётся? — спрашивает он меня.

Голос обычный, чуть хриплый, но в нем есть немного местного диалекта.

Складываю газету и равнодушно встречаю его взгляд.

— Бросил недавно, — отвечаю вполне доброжелательно.

— Правильно сделали, — поддерживает меня он.

Он внимательно смотрит на мою немного видимую перевязь под плащом.

— Производственная травма? — спрашивает с явным юмором.

— Женщина с характером, — с таким же юмором отвечаю я.

Уголок его рта шевелится. Он переводит взгляд на Биндера, на его перевязанную неумело ладонь.

— А у вас?

— Станок закусило, — отвечает Биндер слишком быстро.

Мужчина удовлетворенно кивает, словно собирает две совершенно неинтересные истории, потом идёт дальше. Дверь за ним закрывается не сразу, он придерживает её рукой, на секунду оглядывается через стекло на нас.

— Они не местные, не из Саксонии, — вдруг заявляет Биндер. — Пытаются говорить так же, но больше одной фразы подражания не хватает. «Производственная травма» он сказал на хохдойче.

«Надо же, какой талант лингвиста вдруг открылся у Биндера? — удивляюсь я. — Если не местные, значит, точно с запада, никакие не Штази. Вряд ли следить за Биндером прислали бы оперативников из Берлина с правильным немецким языком, обошлись бы только здешними сотрудниками».

— Думаю, ты полностью прав, — соглашаюсь я с ним.

Теперь времени почти не осталось.

Кепка узнаёт меня, видит рядом с Биндером и проверяет разговором. Не обязательно понимает всё, что сейчас случилось, просто заметно насторожился, даже так, что полез в карман. Мы можем быть старыми знакомыми, можем познакомиться прямо сейчас, теперь у них появился один лишний свидетель. Но через несколько минут он доберётся до хвоста, где его никто не услышит и выйдет на связь с напарником по рации из тамбура. Наверняка, небольшие, но мощные рации у них есть при себе. Там они решат, что делать с лишним свидетелем. После этого из вагонов нас уже обоих не выпустят без вопроса.

— Вставай, — говорю я.

— Куда? — тут же пугается Биндер.

— Пока в тот тамбур, — киваю я головой. — По одному. Возьмёшь чемодан, как человек, который боится его оставить. Это как раз правда.

— И что потом? — недоверчиво смотрит на меня Биндер.

— Если поезд даст возможность, сойдём до станции.

Он смотрит на меня, как на сумасшедшего.

— На полном ходу?

— Если будет слишком быстро — тогда не сойдём. Тогда придумаем что-нибудь еще, но уже хуже, — равнодушно отвечаю я. — Лучше вариантов уже все равно не будет.

— У меня рука, — немного спорит Биндер.

— У меня плечо. Будем считать, что нас двое все равно почти целых мужчин, — улыбаюсь я.

Биндер не улыбается, но чемодан перестаёт дрожать.

— Почему я должен тебе верить? — удивленно спрашивает он.

— Не должен. Но я уже мог оставить тебя тем двоим и не оставил. Поэтому теперь рискую своей жизнью вместе с тобой. Это серьезный поступок, — нахожу я, что ему правильно ответить. — Особенно от меня для тебя.

— А позже? — пытается что-то узнать сейчас Биндер.

— До «позже» ещё надо дожить, — отрезаю я ему.

Он закрывает глаза, коротко, как перед нырком. Потом все же решается и поднимается.

Я остаюсь сидеть. Биндер идёт к заднему тамбуру третьего вагона, неловко прижимая чемодан к боку. Никто его не останавливает. Женщина через две лавки освобождает ему проход, не отрываясь от книги. Дверь за его сутулой спиной закрывается.

Досчитываю до сорока. Газету оставляю на сиденье и двигаюсь следом.

Биндер ждёт меня в тамбуре. В тесном месте стук колёс становится значительно громче, лампа за решёткой мигает на каждом толчке. Он стоит бледный, уже с большими каплями пота у висков.

«Все-таки быстро дошел до правильного осознания своего будущего, — нервно усмехаюсь я. — Но, как он быстро вспотел, реально очень боится прыгать!»

Сам тоже не радуюсь данной возможности, только выбора больше нет. Мое спокойное наблюдение со стороны завело нас с «Ткачом» в явный тупик, так что выбирать уже не приходится. Или мы прыгаем, или вступаем в схватку.

«Зато я смог поговорить с ним восемь минут и очень быстро убедить идти со мной, что дорогого стоит», — признаю я основную часть моего плана выполненной.

Теперь бы его правильно отправить в полет. За себя я не боюсь, ведь когда-то давно меня учили прыгать с поезда и из машины. Тогда я был молодой и гибкий, с отличной координацией, как примерно сейчас снова стал. Тогда начинали обучение с небольшой скорости и только потом дошли до сорока километров в час. Главное было технику освоить, поэтому основные условия для прыжка без серьезных травм помню до сих пор. Но тут все выходит без гарантий, всегда может что-то серьезное случиться. Если Клаус ничего себе не сломает и не вывихнет — нам здорово повезет.

— Что дальше? — судорожно спрашивает он.

— Пока ждём, — неопределенно отвечаю я.

За дверным стеклом тянется ночь. Временами рядом возникает второй путь, блестит под колёсами и снова уходит в сторону.

«Поезд идёт слишком быстро, километров шестьдесят. Открывать дверь сейчас означает бросить Биндера под собственный состав или разбить о путевую опору», — понимаю я.

Опускаю окно на ладонь. Внутрь ударяет сырой воздух, пахнущий угольным дымом и рекой. Впереди, за поворотом, показываются огни Дрезден-Плауэна. Состав начинает понемногу тормозить.

— Здесь? — спрашивает Биндер.

— Нет. На станции они очень внимательно смотрят двери. Нам с тобой оказаться против них на безлюдной станции совсем ни к чему, — я уверен, что присматривающие за агентом вооружены, как минимум, одним стволом.

«Наверняка, они реальные оперативники, хорошо умеющие в боевку, поэтому мы с „Ткачем“ их никак не потянем. А они явно такие. Я сам не настолько хорош в схватке, потому что работал с бумагами всю свою службу. Про Соболева и его боевые умения я ничего не знаю, в командировочном деле никаких лишних подробностей просто не было. Он тоже больше работал головой и работал хорошо, как я уже знаю. Поэтому схватка — последнее, что нам с Клаусом нужно, — понимаю я. — Тем более мы сейчас оба ранены. Значит, остается только бегство».

Тормоза громко скрипят, под полом идёт дрожь, мы дружно отступаем от окна. Поезд втягивается к платформе и останавливается. С правой стороны хлопают двери, слышатся голоса, чей-то смех, свисток. Я смотрю через узкое стекло в межвагонной двери.

На платформе, далеко впереди, появляется мужчина в коричневом плаще. Он не выходит целиком, только ставит ногу на ступеньку и осматривает освещённую сторону состава. Хвостовой должен делать то же самое с другой стороны вагонов. Если бы мы попытались затеряться среди пассажиров, один увидел бы наш выход, второй потом принял на себя. Если спрыгнем в другую сторону от платформы, они тут же последуют за нами.

Я гляжу на второй путь около вагона с другой стороны, незамеченными нам никак не уйти. Свет из вагонов неплохо подсвечивает эту сторону тоже и на противоположной платформе есть редкие фонари. За ней видны кусты и полная темнота, мы успеем нырнуть в нее, проскочив под платформой. Только шансов на успешный побег у нас не больше половины, я пока не готов играть по настолько жестким правилам. Там нам уже никто не поможет.

— Охрана, — выдыхает тоже самое заметивший Биндер. — Видишь? Проверяет.

— Вижу. Но твоя ли охрана они, мы по-прежнему не знаем. Когда они подойдут к тебе с предложением выйти, будет уже поздно дергаться. Ликвидировать нас могут просто в вагоне, если их сильно припрет, — уже откровенно пугаю его я. — Но постараются все же устроить незаметно, не на глазах у здешней общественности.

Он беспомощно смотрит мне в лицо, теперь уже полностью доверившись офицеру КГБ самому выбирать путь спасения.

— Если скорость поезда будет слишком высокой, а они пойдут к нам, просто вернемся в вагон и сядем на прежние места, — успокаиваю его я. — Пусть пройдут еще раз с проверкой, посмотрят, как мы спокойно сидим и не общаемся. Если, конечно, не пришла пора выйти, тогда я бью первым. Ты не лезь.

В портфеле Соболева я еще на вокзале нащупал увесистый гаечный ключ, наверно, для самообороны туда спрятанный. Еще и поэтому портфель кажется таким тяжелым.

«Надеюсь, пускать его в ход не придется, против пистолета в умелых руках шансов почти нет, — признаю я. — Если только отбиться от ножа, но и такое вряд ли».

Двери захлопываются, поезд трогается, мужчина в плаще поднимается обратно. Через несколько минут он пойдёт по вагонам или отправит напарника. Мы стоим между ними, в третьем.

За Плауэном линия поворачивает на юг и входит в тёмную теснину. Слева подступает склон, справа внизу мелькают редкие заводские огни. Поезд снова набирает ход. Я уже начинаю прикидывать, как запереть одну из межвагонных дверей и сколько продержится старый квадратный ключ, когда впереди протяжно свистит локомотив.

Состав качает и заметно ведёт на тормозах.

Сначала решаю, что приближается следующая станция, но платформенных огней не видно. За окном тянутся грузовые пути, стрелочные фонари, тёмные вагоны на соседней ветке. Наверно, сейчас где-то впереди маневровый тепловоз пересекает горловину. Наш поезд сбрасывает скорость ступенями, быстро, медленнее, ещё медленнее. Колёса перестают отбивать сплошную дробь, отдельные стыки становятся различимы.

Появляется еще не план, но уже возможность, теперь состав идет не быстрее тридцати пяти километров в час.

Опускаю окно еще ниже и высовываюсь, насколько позволяет плечо. С этой стороны соседнего пути нет, только узкая щебёночная обочина, за ней пологий откос и кусты. Столбы проходят редко. Скорость остаётся все еще опасной, но уже не смертельной, если прыгать по ходу и не пытаться устоять.

«Пока начинать инструктаж. Времени почти нет», — говорю себе.

— Слушай внимательно, — говорю я и показываю движение рукой. — Чемодан бросаешь первым. Не под колёса — вперёд и в сторону от вагона. Потом садишься на нижнюю ступеньку. Не прыгаешь поперёк, прыгаешь по ходу поезда. Отталкиваешься от нее по ходу, ноги вместе, колени мягкие. Как коснёшься земли — не беги. Падай на бок и катись от состава. Руку прижми к груди.

— А если я… — сомневается Биндер.

— Тогда останешься здесь. Решай сейчас.

Из-за соседнего вагона где-то далеко хлопает дверь, кто-то уже идёт к нам.

«Быстро сговорились», — зло понимаю я.

Берусь за рукоять наружной двери, но она не поддаётся. Приходится надавить плечом на саму дверь, боль прошивает до локтя, в глазах темнеет. Металл сдвигается с ржавым скрежетом, дверь приоткрывается, ветер рвёт её у меня из рук и прижимает к стене тамбура.

Ночь врывается в тамбур, лампа под потолком качается, подножка дрожит над серым щебнем.

Новый хлопок двери приближается к нам, Биндер вопросительно смотрит на меня.

— Чемодан.

Биндер выталкивает его целой рукой. Чемодан кувыркается в темноте, ударяется о насыпь и исчезает.

— Садись.

Он опускается на ступеньку и застывает, вцепившись в поручень.

— Не могу, — слышу я его голос.

Я вижу его испуганное лицо, не лицо убийцы, не агента, не инженера. Просто человека, перед которым земля бежит слишком быстро.

— Клаус, — говорю я. — Сейчас дверь откроется. Тогда за тебя все решат. Уже не спросят.

Он разжимает пальцы.

Прыгает плохо, выставляет вперед ногу, его разворачивает, бросает на колени. Он ударяется плечом и катится по откосу, но от рельсов уходит. Этого уже достаточно.

Межвагонная дверь за моей спиной вздрагивает, кто-то в вагоне открыл ее соседку через сам вагон. Тут же шагаю на подножку, дожидаюсь, когда минует столб, и отталкиваюсь по ходу движения.

Земля очень сильно бьёт в подошвы. Успеваю сделать два чужих, слишком длинных шага, потом ноги неудержимо уходят. Щебень обдирает ладонь, простреленное плечо вспыхивает так, что ночь на мгновение становится белой. Меня переворачивает через спину, протаскивает по мокрой траве и оставляет лицом вниз у канавы.

Пока не двигаюсь, нужно немного выждать.

Мимо идут вагоны, тёмное железо, жёлтые окна, лица, которых не успеваю разглядеть. В одном тамбуре стоит человек. Он держится за поручень и смотрит внутрь состава. Хвостовой это или просто обычный пассажир, я не понимаю.

Пятый вагон. Шестой. Два красных огня плывут вдоль путей и постепенно уменьшаются. Поезд ещё не набирает скорость, впереди остаётся стрелочная горловина. Потом он ее проходит, стук колёс становится чаще и уходит к Фрайталю.

Приподнимаюсь на локте, осматриваюсь в темноте.

— Клаус!

Ответа нет.

В нескольких десятках метрах темнеет чемодан на откосе. Ниже по откосу шевелятся кусты, слышится сиплое ругательство.

— Здесь, — отзывается Биндер. — Нога… чёрт…

— Этого только не хватало, — ругаюсь я, но быстро сползаю к нему.

Он сидит в мокрой траве, прижимая перебинтованную руку к груди. Брюки на колене разорваны, на щеке земля. Ощупываю голень и лодыжку. Кость цела. Он шипит, когда я поворачиваю стопу, но ногой двигает.

— Всего-то ушиб. Тебе повезло сегодня. Встанешь?

— Не знаю, — раздраженно бормочет он.

— Узнавай быстрее! — так же раздраженно командую я. — Время не ждет!

Он встаёт с моей помощью, переносит вес на ногу и неожиданно смеётся. Смех тихий, рваный, Биндер зажимает рот ладонью, но остановиться не может.

— Я выпрыгнул, — выговаривает он. — Выпрыгнул из катящегося поезда… Господи…

— Тише.

— Они поехали дальше.

— Пока да.

Смех кончается так же внезапно. Биндер смотрит на красные точки, почти растворившиеся за поворотом.

— Когда они обнаружат?

— Может через пять минут. Может на следующей станции. Мы не знаем, как часто они проверяют вагон и успел ли человек у двери увидеть открытую площадку. Дверь должна сама захлопнуться, когда ее не держишь.

— Ты говорил, мы выиграем время, — напоминает мне Клаус.

— Мы его сейчас и выиграли. Просто не знаем сколько., но все же оторвались от них. Чтобы они не собирались, теперь ничего с тобой не сделают.

Мое мнение действует лучше любого успокоения. Он подбирает чемодан, вытирает ручку о полу куртки и оглядывается.

Мы оказались у южной окраины города, между главной линией и грузовыми ветками. Внизу за кустами идёт служебная дорога, дальше чернеют корпуса и редкие фонари. Оставаться возле полотна нельзя, если наблюдатели поднимут железнодорожную охрану, искать начнут от места замедления.

«Хотя вообще не должны. Кто они такие для железнодорожников? Вряд ли рискнут представиться полицией? — надеюсь я. — Если все-таки не Штази?»

Теперь веду Биндера вниз, к канаве. Первые шаги он хромает, потом нога все же разрабатывается. Моё плечо после падения словно наливается горячим свинцом, рука слушается, но уже хуже. Мы перебираемся через воду по бетонной трубе и укрываемся за штабелем старых шпал.

— Теперь куда? — спрашивает Биндер.

— Нужна крыша до утра. Место, о котором не знают те, кто готовил тебе квартиру. Не дом, не родственники, не гостиница. Есть такое?

— Откуда мне знать, что ты не сдашь меня потом?

— Ниоткуда, — пожимаю я плечами.

Он ждёт продолжения, но я молчу.

— Ты всегда так разговариваешь? — злится Биндер.

— Когда сильно устал — да! — вырывается у меня правдивый ответ.

Биндер опускает чемодан на шпалы, в темноте он выглядит старше своих тридцати одного. Бинт на кисти снова темнеет.

— На заводе есть старый техблок, — говорит он. — У ветки, за литейным. Трансформаторную отключили лет пять назад. Теперь там склад запасных частей, но по описи он ещё числится за мной. Ключи у меня с собой.

Вот ключами Биндер сейчас меня здорово удивил. Уходит на ликвидацию своего куратора, но ненужные ключи берет с собой. Значит, все-таки рассчитывал на это место, если что-то пойдет не так.

— Зачем взял? — делаю вид, что не понимаю я.

— На всякий случай, — слышу ответ.

— Как часто туда ходят?

— По будням почти никогда. В выходные — только вахтёр обходит двор.

— Кто знает, что ключи у тебя?

— Мастер, кладовщик. Половина цеха, если спросить. Но никто не знает, что я туда хожу. Я и не ходил даже.

Место весьма плохое. Оно связывает Биндера с собственным заводом одной прямой линией, которую рано или поздно проведёт любой следователь. Но сейчас нам требуется не убежище на месяц. Нужны несколько часов без домовой книги, дежурного администратора и телефонного звонка в полицию. Мне они очень нужны, чтобы многое узнать.

— Далеко?

— До Нидерзедлица… пешком часа два. Если через окраины.

— Поведёшь.

— А потом?

— Потом будешь говорить.

Он поднимает чемодан.

Мы уходим от железной дороги, пока над путями ещё дрожит далёкий шум состава. Биндер ведёт сперва неуверенно, останавливается у развилок, вспоминает, затем шаг его становится ровнее. Он знает промышленные окраины не по карте, где кончается забор, в каком дворе не держат собак, какой мост под шоссе ночью остаётся сухим. Несколько раз мы переходим освещённые улицы по одному. Я иду первым, Биндер ждёт в тени, потом он пересекает дорогу, уже я принимаю у него чемодан.

Через полчаса он сам отдаёт его мне и не просит обратно.

«Значит, тоже реально устал, адреналин вышел из организма», — вижу я.

Город здесь совсем другой, без дворцов, без восстановленных фасадов. Низкие дома, склады, огороды у самых путей, тёмные строительные площадки. В одном окне горит синяя точка телевизора, чья-то семья сидит перед ним неподвижно, видны только головы. Из подвальной пекарни пахнет хлебом. Там работает ночная смена, за запотевшим стеклом двигаются люди в белых колпаках, кто-то выносит противень к открытому окну, тёплый воздух на несколько секунд доходит до улицы.

Биндер невольно замедляет шаг при виде людей.

— Есть хочешь? — спрашиваю я.

— Нет.

Живот у него в ту же секунду громко сводит.

— Понятно, — усмехаюсь я.

— В чемодане есть галеты.

— Все на месте.

У перекрёстка показываются фары. Мы успеваем сойти за деревянный сарай. По булыжнику медленно проходит патрульный «Вартбург» народной полиции. Водитель говорит что-то напарнику, тот смеётся, на нас они не смотрят. Когда красные огни скрываются, Биндер ещё долго стоит, прижавшись к доскам.

— Они уже ищут? — спрашивает он.

— Кого-нибудь в этом городе всегда ищут, — невозмутимо отвечаю я.

Он косится на меня, не понимает, шучу ли я или нет, потом идёт дальше. За оградой нас громко облаивает собака. Биндер тихо говорит ей по имени:

— Труди, заткнись. Это я.

Собака перестаёт лаять, теперь тоненько скулит у калитки.

— Знакомая?

— Здесь жил наш наладчик. Если пропускал последний трамвай, шёл через эти дворы. Восемь лет.

Он говорит «восемь лет», впервые за эту ночь звучит не как загнанный человек. Просто заводской инженер, знающий собаку у чужого забора.

К «Заксенверку» мы выходим со стороны подъездной ветки. За сетчатой оградой стоят тёмные корпуса, только над проходной и у котельной горят лампы. Даже в выходной завод не совершенно мёртв, где-то работает насос, из высокой трубы идёт редкий пар, в глубине территории звякает металл.

Биндер приводит меня к пролому за штабелем шпал. Две секции сетки отогнуты и возвращаются на место проволочной петлёй.

— Половина цеха знает? — спрашиваю я.

— Вторая половина думает, что знает другую дыру.

Осторожно со своими ранами пролезаем внутрь.

У литейного корпуса Биндер останавливается. В высоких окнах нет света, но он всё равно смотрит туда, точно видит людей у печей.

— Мой цех, — говорит он. — Там сейчас новая линия стоит. Я её два года запускал.

Я не отвечаю, потому что мне нечего сказать, еще я здорово устал. Он тоже больше ничего не говорит.

Трансформаторная прячется у самой железнодорожной ветки, низкое кирпичное здание с большими воротами и узкой дверью сбоку. Биндер долго перебирает ключи, роняя их из-за повреждённой руки. Наконец замок поворачивается, дверь открывается с сухим скрипом.

Внутри пахнет пылью, старым маслом и мышами. Луч карманного фонаря выхватывает стеллажи, деревянные ящики, бухты провода, свёрнутый брезент. Окна находятся под потолком и забелены до половины. В дальней стене — широкие ворота, запертые изнутри на поперечный брус.

Обхожу помещение, но следов недавних посетителей нет. Под воротами тянет воздухом, при нужде их можно открыть, хотя шум услышит весь двор. За стеллажами находится закуток, не видный от двери. Вода — колонка снаружи, метрах в тридцати.

— До утра сойдёт, — говорю я. — Потом наберем воды.

Биндер садится на ящик. Теперь, когда идти больше не требуется, его начинает заметно трясти. Он пытается расстегнуть чемодан одной рукой и не попадает язычком в замок. Ставлю фонарь на пол и берусь за второй замок.

По двору скользит свет, мы тут же оба замираем. Свет проходит по забелённым окнам, возвращается и задерживается на двери. Явно ручной фонарь. Шаги приближаются медленно, с заметным шарканьем. Биндер вскакивает с ящика, крышка чемодана остаётся полуоткрытой. Гашу свой фонарь и увожу его за стеллажи.

Шаги останавливаются у самой двери. Кто-то кашляет, дёргает ручку — раз, потом второй. Замок, который Биндер успел повернуть изнутри, выдерживает. Свет белой полосой ложится под дверью.

Держу ладонь на плече Биндера, чувствую, как под пальцами ходит мелкая дрожь. Снаружи стоят ещё немного.

— Порядок, — говорит старческий голос.

Шаги удаляются. Луч поднимается по стене соседнего корпуса, исчезает, появляется снова. Потом вахтёр начинает петь себе под нос.

Мелодию узнаю раньше слов.

«Расцветали яблони и груши…»

Русские слова у него выходят тяжело, окончания путаются, но «Катюшу» он доводит до берега почти без потерь. Голос становится тише и наконец растворяется между корпусами.

Биндер облегченно выдыхает:

— Опиц. Он каждую ночь один и тот же круг делает. В плену был под Курском. Русских любит — говорит, они его лечили и кормили, когда свои уже вычеркнули. Всех зовёт «зынок». Даже нашего директора.

Отпускаю его плечо и снова зажигаю фонарь, прикрыв жестянкой. Слабый свет ложится на пол небольшим жёлтым кругом.

В чемодане находятся галеты в большом количестве, две банки качественной тушёнки, запасная рубашка, бритва, фляжка со шнапсом и пачка перевязочного материала. Под рубашкой лежит плотный пакет документов, стянутый тонкой бечёвкой.

— То, что ты нёс мне в «Цур Линде»? — спрашиваю я, потому что Соболев должен спросить.

— Да. На вокзале переложил из-за пазухи в чемодан.

Он предупредительно накрывает пакет здоровой рукой, только я не тянусь за ним. Человек, которого просят выдать всё сразу, начинает защищать последнее. Человек со своей личной страховкой под ладонью иногда всё-таки немного больше рассказывает. Приходится быстро выбирать, как сейчас общаться с Биндером, чтобы он начал откровенно говорить.

Собирали чемодан явно не на одну ночь. Биндер смотрит на аккуратно уложенные вещи и отворачивается.

Даю ему галеты и сам съедаю две. Сухие крошки застревают во рту, но запить нечем. Потом меняю свою повязку на раненом плече. Кровь почти остановилась, но края борозды распухли, ткань рубашки присохла. Биндер наблюдает молча.

— Пуля? — спрашивает он.

— Твоя.

Он опускает глаза на собственную кисть.

— Я целился выше, — признается Клаус.

— Я заметил.

Некоторое время слышно только, как он жуёт.

— Если бы те двое были охраной… — начинает он.

— Тогда они сейчас очень сердиты, — заканчиваю я его фразу.

— А если нет?

— Тоже сердиты.

Биндер кивает. Простые ответы он почему-то принимает лучше любых утешений.

Мы устраиваемся в дальнем закутке. Брезент идёт под нас, ящик становится столом. Ставлю фонарь между нами. Биндер сидит напротив, уже серый от усталости, с перебинтованной рукой на колене. Чемоданчик стоит рядом открытым, приготовленная для него теперь чужая жизнь лежит внутри аккуратными рядами.

— Теперь говори, Клаус, — произношу я. — С самого начала. Кто отдал тебе приказ, как с тобой связывались, кто знал про пятницу. Ничего не украшай и не угадывай. Если не помнишь — так и говори, что не помнишь.

Он долго смотрит на прикрытый жестянкой огонь.

— Я его никогда не видел, — произносит наконец. — Но один раз слышал.

— Слышал, — повторяю я. — Тогда начни не с голоса. Начни с того, как тебя к нему привели.

Биндер трёт перебинтованную кисть. Бинт потемнел у основания большого пальца, но кровь уже больше не проступает. Последствия неправильного прыжка с подножки, явно не мой залом его кисти.

Он серьезно смотрит на меня, потом на закрытую дверь, потом снова на меня. Явно что-то прикидывает для себя, решает, стоит ли ему вообще сейчас откровенничать с человеком, которого он сам все же решился убить.

«Поэтому пришло время мне с ним откровенно поговорить. Показать хоть какую-то перспективу в новой жизни, а то все для Биндера выглядит совсем беспросветно сейчас, — сразу доходит до меня. — Мне крайне нужна его откровенность, благо все в уборной случилось только между нами. Тем более та же Хайке все равно промолчала в тот раз, единственный реальный свидетель, значит, может промолчать и сейчас. Особенно, если я ее попрошу ради Клауса».

— Я бы всё рассказал полиции, если бы хотел, — говорю я и подпускаю в свои слова немного убеждения. — У меня даже остался твой пистолет с отпечатками пальцев. Тогда мы бы уже сидели не здесь и от нас с тобой, наших показаний, уже мало что зависело, ведь сговориться у нас бы не получилось. Ты бы шел убийцей, я бы остался пострадавшим. Но пока сами можем решить, что там именно, в уборной при пивной, случилось и кто почему-то выстрелил. Без пистолета не будет никакого дела, никто ни в кого не стрелял, покушения просто не было. Со своей стороны, обещаю тебе, что не дам на тебя показаний. Скажу в крайнем случае — сам баловался и случайно подстрелил себя. Пока мы можем договориться между собой, а ты потом можешь сдаться Штази. Лучше все же сдаться, потому что эти тебя точно не отпустят теперь живым. Да еще полиция тебя уже ищет, если дело до Штази не дошло, так что дальше других вариантов больше нет. Покушение на советского инженера — это уже работа для вашей контрразведки.

Получается настоящая манипуляция с моей стороны и даже откровенный шантаж, но сейчас пока нужно действовать только так.

«Я даю ему простой выбор — или он говорит, или я веду его в полицию. Правда, все равно никуда не поведу, потому что добьюсь правды мытьем или катаньем в любом случае», — понимаю я про себя.

Клаус думает недолго, в его совсем вроде пропащей жизни вдруг появляются какие-то внешне неплохие перспективы. Если я сдержу свое обещание, ему будет гораздо проще оформить явку с повинной. Тогда у него появляются совсем другие варианты в жизни, посидеть придется, конечно, но с его инженерными знаниями он будет нужен везде, даже в том же лагере.

— Тогда я согласен, — быстро отвечает он, не ожидая настолько щедрого подарка от человека, которого шел убивать.

Мы быстро заключаем сделку, я просто киваю головой. Руки не пожимаем, потому что данный жест уже сильно обесценился в нашем личном случае.

— Говори только то, что видел и слышал сам. Не знаешь — не додумывай. Начинай с пистолета и заказа на мою жизнь, — еще раз предупреждаю я его.

— Ты сам всё время додумываешь, — недовольно ворчит Биндер.

Ему явно не нравится воспоминание о потерянном пистолете, когда он не смог решить вопрос при всех имевшихся изначально шансах. Тут я с ним не спорю, ведь Соболев не знал ничего, чтобы хоть как-то помешать Биндеру убить себя. Зато я в его теле смог переиграть хорошо продуманного «Ткача».

«Смог не на все сто процентов, конечно, ведь приобрел отметку на своем плече. Лучше было бы обойтись без нее, но теперь попытка предумышленного убийства уже явно нависает над Биндером. И рана имеется в наличии, и пистолет тоже у меня, правда, еще могут пулю выковырять из стенки уборной. Если она не улетела далеко. Задержать стрелка сразу тоже не удалось, бегает инженер гораздо быстрее меня даже в новом теле, возможностей которого я еще вообще не знал в тот момент. Все-таки из старой, умирающей развалины мгновенно очутиться в молодом теле не самое простое дело, а на постепенное привыкание снова не было ни одной лишней секунды. Потом еще пришлось вытаскивать Биндера из поезда, реально рискуя жизнью и здоровьем. Но по итогу я пока все равно оказываюсь победителем. Ведь снимаю допрос наедине, в тихом месте, что сейчас можно признать максимально возможным результатом», — признаю я про себя и сразу отвечаю:

— Поэтому мне обязательно нужно знать, где именно заканчивается твоя память.

Он хмыкает и берёт ещё одну галету. Есть ему хочется больше, чем спорить со мной.

Записку он нашёл в конце марта, в среду. Обычный тайник находится на кладбище Толькевиц, за низкой каменной оградой, в основании старого водостока. Биндер ходит туда раз в две недели, проходит по аллее походкой человека, навещающего могилу, кладет дешевенькие цветы у чужого памятника, на обратном пути задерживается завязать шнурок около водостока.

В тот раз вместо денег и плёнки лежал сложенный вчетверо листок.

— Бумага какая?

— Обычная.

— Обычной бумаги не бывает. Тонкая, плотная, белая, серая? — задаю я вопросы, потому что хорошо знаю отличия.

Биндер раздражённо вздыхает.

— Белая. Гладкая. Тонкая, как для машинки, но написано от руки.

— Чернила?

— Синие. Буквы печатные. Почерк не Инге и не Аптекаря — их я видел. Но сверху правильно стоял мой проверочный знак.

— Который знаешь только ты и ведущий? — уточняю я.

— Который должны знать только мы, — слишком угрюмо отвечает Клаус, уже хорошо понимая, что все обстоит совсем не так.

Когда вербуют, всегда клятвенно обещают, что будешь иметь дело только с одним привычным куратором. Только, если уже заметно втянулся в деятельность против своей страны и обратно точно не сдашь, не побежишь писать явку с повинной, тогда тебя начинают передавать всем по кругу, кому ты оказываешься нужен.

«Самое обычное дело в работе с информаторами, — знаю я. — Никогда обещания не сдерживаются, если что-то серьезно требуется».

В записке ему велели прийти к девять вечера к южному входу кладбища. Без ответа подтверждения, потому что приказ с правильным знаком означал — никакого выбора больше нет.

Он пришёл раньше, минут десять ходил между остановкой и воротами. Вечер был тёплый, но земля после дневного дождя ещё блестела. У ограды стоял тёмный «Вартбург». Цвет Биндер не запомнил — то ли синий, то ли серый. Номер был не дрезденский. Первые две буквы он удержал до утра, потом забыл, поэтому теперь называет мне три разных варианта.

— Не выбирай тот, который кажется правильнее, — останавливаю я. — Забыл — значит, уже забыл.

— Я и говорю, что забыл, — немного даже обиделся Биндер на мое напоминание.

Переднее боковое стекло было опущено на ширину ладони. Из машины негромким голосом ему приказали сесть назад. Биндер открыл заднюю дверцу и с трудом устроился за пассажирским сиденьем со своими длинными ногами. Человек сидел за рулём, развернувшись вполоборота. Двигатель был заглушён. Клаус запомнил поднятый воротник, край шляпы и тонкие кожаные перчатки на коленях. В салоне не горел свет, на улице совсем стемнело, поэтому видны были только очертания лица и шляпы.

— Он назвал тебя по имени? — стало интересно мне.

— Нет. Сказал: «Господин Ткач, времени очень мало».

— По-немецки? Начал именно с нашей клички? — удивляюсь я.

Хотя, чего удивляться, кураторы Биндера, конечно, знают от него же, под каким псевдонимом проходит он у нас. Но у них есть своя кличка для него, поэтому немного странно, что его назвали именно «Ткачом».

— У них ты проходишь тоже «Ткачом»? — не удержался я от вопроса.

— Тоже, она и им понравилась, — хмыкает Биндер.

Вообще довольно странно, ладно мы привязываем его к фабрике, где он работает, здесь все же наша территория. Но западники не должны настолько откровенно светить своего нового агента. Если только давно не хотели его использовать, как использовали сейчас.

— Как он говорил с тобой? На каком диалекте?

Биндер перестаёт активно жевать.

— По-немецки. Хорошо говорил. Даже слишком хорошо, — замечает он.

— Это как?

— Как вещает диктор на нашем телевидении. Все окончания правильно стоят на своих местах. Так в жизни никто не говорит, кроме иностранца, который боится ошибиться, — здесь Биндер довольно настойчиво высказывает свое мнение, как какой-то специалист по лингвистике.

— Акцент какой? — мне кажется, сейчас я точно узнаю что-то важное.

Он вдруг смотрит на меня со странным вызовом, словно ответ может причинить мне некую боль, а он хочет это видеть.

— Русский.

Я не отвожу глаз, делаю совсем равнодушное лицо. Мне все равно, кто работает против Соболева, он просто враг в любом случае.

— Почему не польский? Не чешский? — задаю понятный вопрос.

— Потому что я восемь лет работаю с вашими инженерами. Один говорит хуже, другой лучше, но согласные у всех одинаково твёрдые. И ещё это ваше «х». Я сразу узнаю такое, — уверенно заявляет Клаус.

Узнаёт ли он действительно или просто достраивает голос после всего случившегося, теперь проверить невозможно. Но в архивном деле источник утечки обозначался словом «изнутри», а неизвестный у кладбища уже знал, когда Соболев останется без прикрытия.

«Русский выговор пока ничего не доказывает. И всё-таки отложить его в сторону я уже не могу», — напоминаю снова себе не спешить с выводами.

— Что именно он приказал?

Биндер начинает перечислять, глядя в пол и явно вспоминая сейчас, но память у него очень хорошая, как я уже знаю:

— Четырнадцатого числа встреча в «Цур Линде» пройдёт как обычно. Соболева нужно в любом случае убрать. Лучше дождаться, пока тот выйдет во двор в туалет. Оружие Биндер должен спрятать сам, не сообщая места никому. После выстрела, если он случится не во дворе, спокойно уйти через зал, не бежать. Если во дворе, то стрелять лучше прямо в туалете. Приготовить простой путь отхода, где нет злых собак, случайных полицейских и лишних свидетелей.

Он перестает говорить, вздыхает, продолжает дальше:

— Если всё пройдёт тихо во дворе, вообще без свидетелей, утром явиться на завод и жить, как живу обычно. Если Соболев останется жив, появится полиция или Биндера кто-нибудь увидит с оружием, тогда перейти на запасной маршрут — камера хранения на Нойштадте, чемодан, поезд в двадцать один тридцать. На станции назначения к нему должны подойти, назвать пароль и дать адрес квартиры.

— Про отсутствие страховки у меня он сказал тогда же? — вот что сейчас очень интересует меня.

— Нет. Тогда сказал, что условия подтвердят перед встречей. В четверг, тринадцатого, в тайнике лежала вторая записка. Одна строка: «14.IV. 17.40–18.00. Страховки нет. Обычный порядок». Сверху тот же проверочный знак, — снова уверенно рассказывает Биндер.

«Дыра» у нас точно уже знала время, когда прикрытия не будет. Это очень сужает круг подозреваемых', — вздыхаю я с облегчением.

— Когда ты её забрал?

— После смены. Около шести часов.

— А пистолет?

— Лежал там же ещё со среды, я его тогда увидел. Сказали ходить к тайнику пока каждый день. В хорошо промасленной бумаге, рядом моток качественной чёрной изоленты, явно не нашей. После записки я зашёл в «Цур Линде», как заходил десятки раз, дождался, когда двор опустеет, примотал свёрток под крышкой бачка. Изолента оказалась очень липкая, приклеила пистолет крепко.

— Такое место тебе указали? — удивляюсь я.

— Нет. Велели выбрать самому и никому не говорить, — повторяет Биндер. — Я и выбрал в туалете, самое удобное, чтобы никто не видел.

Значит, приказ на убийство существовал с конца марта. Точное окно для убийства появилось только накануне. После того, как утвержденный маршрут Соболева, замена одной машины на другую и двадцать минут между выездом и контрольным докладом прошли по служебным столам. Две разные утечки или один человек, получавший сведения по мере готовности.

«Пока — остаются оба варианта», — признаю я.

— Кто положил чемодан? — как я и думал, чемодан собрали без Биндера.

— Ключ от камеры дала Инге в среду. Сказала, что внутри всё нужное. Я не открывал до сегодня.

— Значит, те двое в поезде знали твой аварийный маршрут? — спрашиваю еще раз я.

— Если это были они.

Он ловко возвращает мне мои же слова. Я согласно киваю:

— Если это были они.

— Незнакомец сказал ещё, что канал через Запад слишком медленный, а ждать нельзя, — продолжает Биндер. — И назвал тебя…

Сейчас он сначала медлит, но все же произносит:

— «Unser Ingenieur». Наш инженер, но с определенным сарказмом почему-то сказал.

— Точно «наш»? — переспрашиваю я.

— Точно. Не «русский инженер», не «объект». Я переспросил, потому что не понял. Он ответил: «Вы поняли достаточно».

«Наш инженер?»

Так мог сказать сослуживец Соболева. Так мог сказать немец, работавший с советской группой. Так мог сказать западник, желавший подчеркнуть, что речь идёт о человеке из советской системы. Фраза сужает круг, но не настолько, как хотелось бы.

— Лицо видел? — продолжаю я опрос.

— Нет.

— Рост?

— Он сидел.

— Возраст?

— По голосу… сорок, пятьдесят. Может больше, — сейчас Клаус не так уверен.

— Особые слова? Кашель, привычка, запах?

Биндер прикрывает глаза. Я его не тороплю, пусть хорошенько сосредоточится и вспомнит.

— Табак, — говорит он. — Хороший. Не наши сигареты и не ваши магазинные. Тяжёлый запах, сладковатый. В старых квартирах так пахнет, где мебель тёмная и окна редко открывают.

Да, как курильщик, он сразу почувствовал отличие западного табака от нашего, тут я совсем не удивлен.

Описание получается расплывчатое, но здесь он хотя бы вспоминает, а не строит догадки.

— Курил при тебе?

— Один раз, перед тем, как я вышел. Прикурил от зажигалки. Рукав поднялся, я еще увидел часы.

— На какой руке?

— На левой.

— Ремешок?

— Тёмный. Кожаный, кажется.

— Циферблат?

— Тоже тёмный. Стрелки светились зелёным. И головка большая, ребристая. У ваших военпредов есть похожие. Вроде называются «Командирские»?

Похожие часы носят тысячи советских офицеров и специалистов. Их дарят, достают по знакомству, выменивают. Для опознания — данный факт почти ничто не значит. Но человек в перчатках следил за отпечатками, прятал лицо и не подумал о вещи, которую привык видеть на собственном запястье. Если это вообще были его часы, а не чужая деталь, надетая специально для Клауса.

«Хотя, зачем ему давать Клаусу ложную информацию с часами. Слишком уж продуманно получается и вообще не для чего, — решаю я. — Не могли же они настолько заранее привести через Клауса наших людей к теперь хорошо понятной мысли, что внутри организации есть „дыра“. Клауса никто подобным образом расспрашивать не должен был, вот что заказчик знал тогда с определенной уверенностью».

— Больше ничего приметного не случилось?

— Когда я уже открыл дверцу… Он сказал два слова. Не мне, именно себе и очень тихо. Я сначала решил, что он почему-то выругался, — вспоминает Клаус.

— Повтори.

Биндер старательно сводит губы и произносит:

— «Ну, з бо́гам».

— Ещё раз, — не понимаю сразу я.

Он повторяет. Ударение ставит не туда, последний согласный проглатывает, но теперь фраза мне ясна.

«Ну, с Богом!»

Я знал людей, которые не верили ни в рай, ни в ад, ни в собственную удачу, но перед трудным делом всё равно говорили подобные слова. Привычка явно старше убеждений. Незнакомец мог слышать её от русских, мог выучить нарочно. Только сказал он их тогда, когда, по словам Биндера, уже не должен был оказаться услышан.

— Это ругательство? — спрашивает Клаус.

— Нет. Просто пожелание.

— Хорошее? — наивно спрашивает он.

— Когда посылают убивать — уже не очень, — хмуро отвечаю я.

Он вытирает пальцы от галетных крошек и прячет целую руку под мышку, точно замёрз.

Я повторяю услышанное про себя — русский выговор, «наш инженер», военные часы, два слова на прощание. Четыре признака. Нет, еще пятый есть — качественный западный табак, не говоря про сам то ли серый, то ли синий «Вартбург». Значит, человек в «Вартбурге» тоже явно волновался, поэтому засветил заграничные, а не обычные здешние сигареты, заодно к ним часы на темном ремешке. Ни один признак не даёт фамилии, но вместе со всеми остальными вопросами от круга людей, близких к Соболеву, отмахнуться уже не получается.

— Теперь расскажи про связь, — говорю я. — Не людей. Только порядок.

На такой рассказ уходит гораздо больше времени. Клаус путает плановую встречу с аварийной, перескакивает с газет на телефон, сердится, когда я возвращаю его к одной и той же дате. Я заставляю его закрыть глаза и представить дорогу от заводской проходной до главпочтамта. Только тогда он исправляется.

Основной канал идёт через частные объявления в субботней «Зэксише цайтунг».

«Продаётся аквариум, шестьдесят литров, с рыбками» означает вызов на плановую встречу. «Аквариум без рыбок» — тревогу, не приходить, прекратить связь и ждать.

Ответ сам Биндер подаёт объявлением о фотоувеличителе «Крокус». Слово без добавлений — сообщение принято, «торг уместен» — нужна срочная помощь. Тогда в тот же день в одиннадцать его ждут у газетного киоска на Постплац. У Биндера субботняя газета в левой руке, следует вопрос о свежем номере, от него ответ про вчерашний.

— И сколько раз ты вызывал связного? — становится интересно мне.

— За три года «торг» я подавал трижды. Дважды приходила Инге, один раз — незнакомый мужчина лет тридцати, в очках.

Я запоминаю все его слова об объявлениях и прошу рассказать по связь по телефону.

Экстренный телефон работает по вторникам и пятницам. В девятнадцать десять — крайняя будка у главпочтамта, три длинных гудка, тогда отбой, через несколько минут аппарат звонит сам. Нет ответного звонка до девятнадцати двадцати — уходи и не возвращайся.

— Номер помнишь?

Он называет.

Я заставляю повторить в обратном порядке, потом снова обычно, все совпадает.

— Ты хочешь вызвать их, — говорит Биндер.

Эти слова не звучат вопросом, он хочет знать о моих будущих действиях.

— Я хочу знать, чем вообще располагаю, — говорю я.

— Они поймут. Инге поймёт сразу.

— Возможно.

— Ты её не знаешь, — серьезно говорит Клаус.

— Поэтому рассказывай, — предлагаю я.

Инге работает в отделе перчаток и сумок магазина «Эксквизит» на Прагерштрассе. Светлые волосы, серые глаза, около тридцати лет, довольно красивая, но очень холодная. Покупателя обслуживает долго, не суетится, помнит размеры постоянных клиенток. Для постороннего — просто образцовая продавщица дорогого магазина.

Связь выглядит просто. Биндер приходит ближе к закрытию и просит подобрать перчатки к пальто. Инге выносит две коробки. В одной лежит товар, в другой под папиросной бумагой — инструкция или деньги. Возврат он приносит через неделю: коробка, чек, вежливое недовольство качеством. Всё проходит у прилавка, прямо среди людей, поэтому очень хорошо продумано для срочной связи.

— Она когда-нибудь угрожала тебе прямо? — я чувствую, что к самой красавице Инге у Клауса есть отрицательные эмоции.

— Прямо — нет. Однажды я опоздал на десять минут на встречу. Она как раз заворачивала покупательнице перчатки и спросила, люблю ли я аккуратные свёртки. Я сказал, что да, очень люблю. Она равнодушно улыбнулась: «Тогда не вынуждайте заворачивать вас». И так подчеркнуто аккуратно завязала бантик.

Биндер рассказывает это без прежней театральности. Страшно ему не от самой фразы, страшно стало в основном от того, что Инге произнесла её при покупательнице, никак не изменив голоса.

— В среду она передала ключ от камеры хранения, — продолжает он. — Я спросил, надолго ли всё это. Она сказала: «Потерпите, герр Биндер. После воскресенья всё станет значительно проще».

— Именно «всё»? Не «вам станет проще»? — я только что услышал важные слова, которые много чего могут объяснить.

Он задумывается.

— Всё. Да. «Всё станет значительно проще».

— Каким тоном?

— Обычным. Она в этот момент проверяла строчку на чеке.

Фраза могла означать отъезд Биндера. Могла зачистку нескольких людей из ниточки сразу. В архивной истории воскресный тайник погубил связного и потянул за собой на дно всю сеть на Западе. Теперь эти события впервые для меня складываются в один план.

«Ведь Инге о чем-то подобном уже знала, получается».

Договорить мы не успеваем.

Издалека, со стороны литейного, снова плывёт «Катюша». Второй круг обхода, Опиц идёт своим маршрутом, по его мурлыканью в ночном «Заксенверке» можно сверять часы. Биндер заметно расслабляет напряженные плечи. За одну ночь чужая песня успевает стать для него тем, чем для солдата становится храп соседа по окопу. Тем самым знаком, что мир пока остается на прежнем месте.

Пока старина Опиц поет ее по ночам. Песня вдруг обрывается на полуслове. Не затихает за корпусом, не растворяется, именно обрывается, как обрывается плёнка.

«Выходила на берег Катю…» — и всё.

Я накрываю фонарь ладонью. Биндер открывает рот, я сжимаю его здоровое запястье, он сразу понимает, что шевелиться и говорить пока не надо.

Тишина стоит длинная, рабочая. В такой тишине не отдыхают, в такой тишине только слушают. Потом по двору идут шаги. Совсем не опицевские, те сильно шаркают и никуда не спешат. Эти ставятся с носка, очень ровно, с одинаковыми промежутками. Просто походка человека, который считает собственные шаги и знает, сколько их до угла.

Шаги останавливаются у малой двери.

Ручка подаётся вниз очень мягко, на пробу, без единого звука сверх необходимого. Чтобы не предупредить и не спугнуть. Раз, пауза, длинная, как вдох, второй раз уже до упора. Замок, который Клаус с вечера повернул изнутри, выдерживает все подобные попытки.

Света под дверью тоже нет. Опиц ходит с фонарём и светит себе под ноги. Этот работает в темноте, а в темноте по чужим дворам ходят люди, которым важно не что-то увидеть, главное, чтобы не увидели их.

Теперь шаги уходят вдоль стены. У ворот задерживаются, я скорее чувствую это, чем слышу, потом двор их все-таки отпускает. Незнакомец решил не шуметь, потому что не уверен, что Биндер сейчас здесь. Но он может вернуться, уже более настойчивый.

«Катюша» возвращается минуты через три. С того же места, с того же слова, точно старику вернули отобранную вещь. Голос прежний, домашний. Только я теперь слушаю не мелодию, именно паузы в ней.

— Опиц? — одними губами спрашивает Биндер.

— Нет.

Больше он вопросов не задаёт. Кем был человек, считавший шаги — из тех, кто готовил Клаусу квартиру, из полиции или вовсе по другую сторону всех наших дел, я пока не знаю и гадать вслух не собираюсь. Дальше мы говорим шёпотом, фонарь я больше не открываю целиком.

— С Аптекарем сколько раз встречался лично?

— Два.

Первую встречу Клаус помнит лучше всего, хотя прошло три года.

В шестьдесят девятом его пригласили за город якобы от имени брата. Машина ждала на стоянке у автобана. Внутри сидел немолодой человек, говорил тихо, заставляя Клауса наклоняться к себе. Он разложил на сиденье фотографии: Хорст выходит из мюнхенского дома, Хорст с женщиной у магазина, Хорст садится в автомобиль. Потом спросил, хочет ли Клаус передать брату деньги и письмо.

— Ты согласился?

— А что я должен был сделать? Я почти десять лет его не видел, — недоумевает Клаус.

— Это не ответ, — напоминаю ему я.

Биндер сжимает губы.

— Согласился.

Вторая личная встреча состоялась этой зимой, уже как проверка перед большим заданием. Тот же тихий голос, тот же платок. Аптекарь доставал его, тщательно протирал пальцы и убирал, через несколько минут повторял всё сначала. Его лицо Клаус видел, но сейчас описывает довольно плохо — за пятьдесят, худой или просто узкий в плечах, волосы с проседью, глаза светлые. Никакой хорошей приметы, кроме рук и платка.

— Почему Аптекарь?

— Я сам так его назвал. Из-за рук. И запаха, от него все время пахло мылом или спиртом. Настоящего имени я не слышал.

— Он немец?

— Думаю, да.

— Это ты слышал или решил?

Биндер устало трёт лицо.

— Решил. Говорил, как немец. Без акцента.

Я отмечаю про себя: немец — не факт, а только впечатление Биндера.

— Тот русский у кладбища действовал через Аптекаря?

— Я не знаю. У него был правильный знак. Он сказал, что обычный канал не успевает.

— Аптекаря он упоминал? — вот еще хороший вопрос, на который мне требуется ответ.

Клаус перестаёт тереть лицо.

— Я спросил, почему приказ отдаёт не он. Русский ответил: «Аптекарь обеспечивает связь. Решение не его». Я тогда впервые подумал, что Аптекарь тоже кому-то подчиняется.

«Все-таки в голове у самого Клауса твердо отложилось, что человек в машине именно русский», — понимаю я после его слов.

Это очень важно, как он сам считает и называет того в нашем разговоре.

— Или человек в машине хотел, чтобы ты так подумал? — сомневаюсь я.

— С тобой невозможно рассказать хоть что-нибудь до конца, — недовольно бурчит Клаус.

— Наоборот. Я как раз пытаюсь оставить конец открытым, — объясняю ему я. — Значит, мы не знаем, кто кому у них подчиняется.

— А это важно? — не понимает Биндер.

— Иногда важнее фамилий.

Я прошу его ещё раз вспомнить прямую встречу.

— Зачем человек, имевший газеты, тайники, телефоны и опасную красавицу Инге, сам сел в машину у кладбища?

Биндер пожимает плечами, но все же отвечает:

— Торопился.

— Да. Что ещё?

— Не доверял Аптекарю?

— Возможно.

Теперь Клаус замолкает, придется спросить мне:

— Боялся доверить дело бумаге?

— Откуда мне знать? — удивляется Биндер.

— Неоткуда. Я спрашиваю о том, что думал ты сам, — настаиваю я. — Ты же что-то подумал?

Клаус смотрит на свои сильно грязные ботинки.

— Я подумал потом, уже после встречи, что он хочет лично увидеть, соглашусь ли я. Не по донесению узнать, а сам посмотреть.

Это лучше моих аккуратных схем. Если Биндер угадал, человек приехал не только передать приказ. Он хотел сам посмотреть на исполнителя и решить, выдержит ли тот последние метры до выстрела. Многие не выдерживают, но Биндер все-таки справился с собой и нажал курок.

— Он считал меня мёртвым ещё до выстрела, — вдруг откровенно говорит Биндер.

— Почему?

— Не знаю. Так смотрел… вернее, даже не смотрел на меня. Говорил при мне вещи, которые живому человеку знать обычно не дают.

Интересное предчувствие сработало у Биндера. Значит, он уже тогда понял, что его могут списать совсем.

«Поэтому мне удалось так просто убедить его, чтобы он сбежал со мной», — теперь понимаю я.

Я запоминаю данное объяснение. Не как какой-то строго определенный факт, только как личное ощущение человека, сидевшего в той машине.

Фонарь под жестянкой начинает понемногу садиться. Я шевелю батарейку, свет на секунду становится ярче, высвечивает лицо Биндера. В вагоне он был белым от страха, теперь уже стал серый от усталости.

— Расскажи, с чего всё началось, — говорю я.

— Я рассказал. С братом.

— Нет. С того места, где ты впервые сделал для них что-то сам, — настаиваю я, понимаю, почему Клаус не хочет отвечать.

Сам он неглупый человек и точно знает, когда начал говорить лишнее. Его вербовщики хорошо понимают в подобном вопросе, как создать особо доверительную атмосферу общения, чтобы жертва начала рассказывать хоть что-то. За это хоть что-то можно уже привязать измену родине и социалистическому образу мыслей. Поэтому нужно всего чуть-чуть лишней откровенности, потом правильная подсечка и рыбка почти всегда оказывается на крючке.

Биндер долго не отвечает, но потом все же начинает вспоминать:

— Хорст уехал на Запад в пятьдесят девятом, за два года до Стены. Не бежал ночью, не перелезал через проволоку, просто с билетом сел в поезд к невесте и не вернулся. Первое время писал часто, рассказывал о своей новой, непростой поначалу жизни. Потом письма стали приходить реже, некоторые вскрытыми, некоторые не приходили вовсе.

— Второй брат, Вернер, остался в Дрездене. У него жена Эльза и две дочери, сам он как раз уехал на несколько недель в Карл-Маркс-Штадт запускать оборудование. По воскресеньям я прихожу к девочкам с карамелью и чиню в квартире всё, до чего Вернер не успевал добраться, делать мне все равно нечего, — заметно угрюмо вспоминает Клаус.

«Но в ту сторону его никто не тянул, конечно, обычная семья рядом плохо годилась для тайного крючка. Крючком сделали Хорста — далёкого, уже совсем недоступного и потому особенно дорогого», — понимаю я начало вербовки.

— В шестьдесят девятом меня остановили у трамвайной остановки двое. Назвали имя брата и передали короткую записку его рукой, там было написано, что Хорст жив, помнит, просит не бояться. Внизу другим почерком были проставлены день и место встречи. Можно было пойти, можно не пойти, но я все же пошел. Так я попал в ту машину на стоянке у автобана и впервые увидел Аптекаря.

Да, вот тут уже была расставлена откровенная, хорошо понятная ловушка, Клаус должен был сразу отправиться к местным контрразведчикам, спросить в той же полиции про них. То, что он так не поступил, даже просто не разорвал связь, уже закономерно привело Биндера туда, где он оказался в итоге.

— Сначала речь шла только о брате. Можно передавать письма, иногда деньги, получать фотографии. Ничего опасного. Взамен попросили один пустяк, совсем ерунду — назвать, кто из советских специалистов на заводе отвечает за приёмку новой линии, — медленно рассказывает мне Клаус.

— Ты назвал? — почему-то я совсем не удивлен, с подобных мелочей обычно все и начинается.

— Это не было никаким секретом. Его фамилия висела в графике у мастера, ее все могли увидеть, — начинает он сразу спорить, тоже все правильно уже понимая.

— Но спросили все-таки не мастера? Спросили именно тебя? — срезаю я все его возражения одной фразой.

Клаус отворачивается, потому что сказать ему нечего.

В следующей закладке лежало письмо Хорста и сто западных марок. За что они там лежат вообще было непонятно, вроде, как плата за помощь, хотя Клаус не просил платить. Деньги он всё-таки взял, потому что это получалась половина обычной зарплаты инженера. Десять марок потратил почти сразу, купил Хайке французские духи у человека на вокзале, а ей соврал, что достал через знакомого шофёра.

— Мне хотелось хоть один раз подарить ей что-то настоящее, — говорит он сейчас.

«Да, если взял деньги — тогда совсем пропал. Так, уже в рассказе появляется Хайке, да еще с приличным подарком. Значит, она не просто так промолчала. Тут у нашего ликвидатора Клауса все серьезно. Как же он тогда согласился на убийство при ней?» — не понимаю все еще я.

Был ли в курсе сердечной симпатии Биндера сам Соболев, мне теперь не узнать, а для себя я снова кладу данное знание на полку.

— Остальные деньги спрятал. Но через месяц в тайнике появилась фотография, как я получаю первый конверт у машины. Никакой угрозы не было, только приписка, что теперь связь должна быть особенно аккуратной. Потом их заинтересовала всякая мелочевка, кто на работе пьёт, кто конфликтует с начальством, кто берёт домой дефицитный припой.

Я слушаю откровенный рассказ Клауса и все больше узнаю работу спецслужб.

Задания росли незаметно. Сначала фамилии и привычки. Потом графики смен. Потом номера плавок, брак на новых узлах, приезды советских инженеров. Каждый отдельный вопрос казался меньше предыдущего страха. Когда Клаус попытался отказаться, перед ним положили целую стопку фотографий и черновик заявления в МГБ. Там были валютные операции, разглашение, связь с Западом за финансовую поддержку. Брата обещали оставить в покое, если Клаус не станет усложнять сотрудничество.

Здесь я сам заметно удивляюсь:

— Ты верил, что они могут добраться до Хорста в Мюнхене? Испортить ему жизнь?

— Нет, — он ненадолго замолкает. — Да. Когда боишься, веришь сразу в противоположные вещи.

С тех пор он не спал по пятницам. По пятницам приходили указания или надо было звонить. В четверг вечером начинало сводить желудок, к утру субботы отпускало, если неделя проходила без встречи.

«Наш Клаус прямым ходом двигался навстречу язве желудка! Измена Родине и страх наказания не проходят просто так у подобных людей», — понимаю я сейчас.

— А деньги? — спрашиваю я про основную приманку.

— Почти все целы, — даже с какой-то гордостью отвечает Клаус.

— Зачем брал дальше? — теперь опять не понимаю я.

— Сначала потому, что уже взял. Потом… — он сжимает здоровую руку. — Не знаю. Если не брать, выходило бы, что я делаю это только из-за страха. Так можно было говорить себе, что я хотя бы не бесплатно…

Вот данное признание даётся ему заметно тяжелее, чем русский голос и часы. Там виноваты были именно люди в машинах, они ему приказывали, он не мог отказаться. Здесь — виноват только он сам.

— Где тогда деньги? — хранить валюту в ГДР можно только под половиком.

— Дома. Под половицей у окна, в жестянке из-под леденцов, — вот совсем не разочаровывает меня Клаус.

— Кто ещё знает про них?

— Никто.

— А Хайке? — продолжаю я допрос.

Он протестующе вскидывает голову.

— Она ничего не знает, — сказано слишком категорично, как по мне.

— Я спросил, знает ли она про деньги оттуда? — приходится еще раз уточнять.

— Ничего. Вообще ничего, — сокрушенно отвечает Клаус.

Хайке видела погоню и окровавленного Соболева, но потом все равно молчала, пока Мюллер звал полицию. Я не говорю об этом Биндеру, не стоит ему сейчас еще на что-то отвлекаться.

«Скажу потом, чтобы у него появилась какая-то надежда, что он не безразличен ей», — решаю я.

— Почему встречи назначали именно там? — спрашиваю я. — Тебя знает весь зал. Для тайной связи место очень плохое.

— Я же сам попросил тебя, — удивляется моей забывчивости Биндер.

Он произносит это почти неслышно, а я слушаю дальше, ничего не говоря. Понимаю, что из-за Хайке от такое попросил. И сам рядом с ней оказывается, и какими-то делами занимается там же, то есть не самый простой и заурядный инженер все же получается.

По пятницам Хайке поет в «Цур Линде». Вообще не для публики — только для своих, уже после девяти часов, когда посетителей оставалось немного. Биндер садился за привычный стол, заказывал корн и пиво, зато мог смотреть на неё, не вызывая вопросов. Аптекарь тоже разрешил старое место, ведь постоянная привычка иногда служит прикрытием лучше новой осторожности.

Такую подробность он добавляет сам, даже без моего дополнительного вопроса.

«Похоже, Клаусу хочется выговориться. Хоть кому-то за долгие и одинокие годы молчания, — говорю себе я. — А самому Соболеву нравилось выйти куда-то из пансионата, выпить шикарного пива. которого никогда не купишь в СССР. Просто отвлечься от официальной работы и нелегальной деятельности. Тем более она тоже проходила в той же пивной».

— Мы собирались пожениться, — говорит Клаус, опять удивляя меня.

— То есть я собирался, — вот теперь я не удивляюсь. — Ей не говорил ещё. Хотел накопить денег и отвезти ее в Берлин, чтобы показать в кабаре. У неё настоящий голос, не для нашей пивной. Думал, если возьмут, тогда уже скажу.

«Что он мог сказать Хайке? — не слишком понимаю я его логику. — Что они смогут бежать на запад теперь? Когда ее возьмут на хорошее место в столице? Зачем талантливой девушке, у которой все впереди, предатель родины очень невысокого уровня? Однако тут все сильно закручено, его личное отношение и все такое прочее, но ведь он работает на враждебную первому немецкому социалистическому государству организацию».

— На что накопить? — опять не понимаю я мысль Биндера.

— На первое время. На красивое платье для выступлений. На комнату, если придётся ждать. Я почти не тратил их деньги.

Он усмехается и сразу морщится — разбитая губа снова открывается.

— Смешно, да? Копил на честную жизнь тем, что получал за эту подпольную? — пытается иронизировать Клаус, но подучается у него плохо.

Я не отвечаю, потому что говорить нечего, он и сам все правильно понимает.

— Если со мной что-нибудь… — начинает он и замолкает.

— Говори.

— Забери жестянку, отдай ей. Только не объясняй. Скажи, что от одного дурака, — решается Клаус.

— Я не обещаю того, чего могу не выполнить, — вряд ли я буду изымать его клад, для подобных дел здесь есть другие уполномоченные организации.

— Но постараешься? — все же спрашивает Клаус.

— Если доберусь раньше других, — решаю я не разочаровывать своего прошлого и снова нового информатора.

Клаус согласно кивает. Ему хватает даже такого моего обещания.

Некоторое время мы просто сидим молча. За стеной проходит дрезина, сперва далёкий металлический перестук, потом он становится ближе, потом снова уходит в ночь. На верхней полке скребётся мышь. Севший фонарь освещает только наши колени и край открытого чемодана.

— Я не хотел стрелять, — вдруг говорит Биндер.

— Но выстрелил, — мне обидно не за себя.

Я уже был полностью готов к его предательству, тем более живу уже вторую жизнь. Вот за классного парня Соболева мне реально обидно. Выстрелы отняли у него всю жизнь впереди, жену и ребенка, а его самого безвозвратно забрали у них.

— Три ночи не спал. Думал, если откажусь, они возьмут другого. Если пойду в полицию — посадят меня, Хорста тоже достанут, Хайке всё узнает. Тебя я знал три года, Андрей, — он произносит имя с усилием, словно оно весит больше всего рассказанного за ночь. — Знал, как ты пьёшь кофе, как ругаешь мои отчёты, как молчишь, когда сердишься. Они потому тебя и выбрали, ведь знали, что ты подпустишь меня близко. Я это тоже понимал. И всё равно выбрал себя.

— Многие выбрали бы, — говорю я. — А потом всю жизнь называли бы это отсутствием выбора. Я понимаю, как тебя подвели к той уборной. Но палец на спуск положил ты сам. Оба этих факта придётся оставить рядом.

Биндер отворачивается, плечи его несколько раз дёргаются. Он закрывает лицо здоровой рукой и плачет — тихо, без голоса. Я не трогаю его, утешать нечем, а прощать его меня никто не просил.

Когда он успокаивается, свет под жестянкой уже заметно бледнеет. Не фонарь тускнеет, ночь снаружи начинает сдавать.

— Теперь ты, — говорит Биндер, вытирая лицо рукавом.

— Что я? — сначала даже не догадываюсь я, о чем меня спрашивает Клаус.

— Откуда ты понял? Там, в пивной. Все случилось так, как будто ты ждал от меня чего-то такого? Сразу вышел следом и молча, без всяких вопросов, напал в уборной, как будто знал?

Я пока молчу, нет смысла что-то говорить из случившегося со мной, все равно никто не поверит.

— Место выбрал я сам, — продолжает он. — За день до встречи. Не говорил Инге, не писал, никто не видел. Ты вошёл именно тогда, когда я отрывал свёрток. Не минутой раньше. Таких совпадений просто не бывает.

Ладно, раз Клаус настаивает, придется ему что-то объяснить, хуже уже не будет.

— Я не знал про бачок и про пистолет. Зато я знаю тебя достаточно, чтобы увидеть — ты пришёл на обычную встречу, но ведёшь себя, как человек на собственных похоронах. Дважды проверил тамбур взглядом. Корн выпил одним глотком, а обычно за три раза выпиваешь. Спросил, имеешь ли право выпить со старым другом, но тут же попрощался так, словно уже получил ответ. Когда ты пошёл во двор, я просто пошёл следом. Остальное показал ты сам, — подробно я объясняю Клаусу его не явные, но все же промашки.

Правда в моём ответе неполная. Про бачок я знаю из дела, о котором не могу рассказать, ведь три года личного знакомства принадлежали Соболеву, никак не мне. Но сегодня Клаус и вправду выдал себя всем, чем только мог — руками, взглядом, слишком поспешным корном.

«Хватило бы такого сигнала Соболеву? Чтобы о чем-то догадаться и сработать на опережение? Значит, все же не хватило, вторая кружка пива была лишней, да и первая тоже. Правда, сам Клаус никак не похож на киллера. Но все же выстрелили два раза тогда и оба попал, первое впечатление о его безобидности получилось обманчивым».

— Раньше ты за мной не ходил, — не верит или делает такой вид Биндер.

— Раньше ты не приходил меня убивать, — усмехаюсь я и поднимаю ставки, напуская побольше туману в свои возможности. — Нас хорошо учат, Клаус. Гораздо лучше, чем ты можешь себе только представить.

— Но дверь… Ты открыл её ровно тогда, когда я снял свёрток, — все равно не понимает он.

— Изолента в дощатой будке звучит громко. Особенно если по другую сторону двери стоит человек, который ждёт чего-то подобного, заподозрив тебя по странному поведению. — В щели уборной тоже можно было кое-что разглядеть.

Звучит не слишком правдоподобно на самом деле. Даже услышав и разглядев что-то, никто бы не стал врываться в уборную, потому что самого пистолета было вообще не видно. Треск изоленты вообще ни о чем не говорит, мало ли что делает посетитель уборной. Мой рывок по-настоящему никак не объяснить без предварительного знания. Поэтому приходится сваливать на супер невероятное обучение в комитете, больше мне не на что ссылаться.

Биндер молчит, перебирая услышанное от меня. Простое объяснение оказывается для него хуже непонятного чуда. Ведь тогда выходит, что ещё за столом он сам показал Соболеву дорогу к пистолету.

— А Нойштадт?

— Ты оставил мне куртку. Во внутреннем кармане лежало расписание с пометкой «N-St. 21.30». Спасибо за аккуратность, Клаус, — любезно подсказываю я его явную промашку.

Он опускает взгляд на чемодан. Ответ оказывается проще чуда и унизительнее, теперь его подвёл собственный карандаш. Зато раньше только странное поведение, которое обученный и натренированный сотрудник КГБ срисовал за несколько секунд.

— Почему ты не позвал полицию? — спрашивает он. — После двора. Мог дождаться их и всё закончить.

— Ты опять ошибаешься. Клаус. Сегодня закончился бы только ты один где-то около темного полустанка. Ты ждал бы адрес и как до него добраться. Тебе сказали бы любой и просто вывели в ночь. Не факт, что там ты пережил бы шум уходящего поезда. Но приказ на мою смерть все равно остался бы. Люди, знавшие о встрече без прикрытия, остались бы на своих местах. И то, что должно случиться в воскресенье, все равно произошло бы в другой раз, — безжалостно объясняю неудавшемуся киллеру истинное положение вещей.

— Значит, я для тебя только приманка, — обижается Биндер, ведь больше ему не на кого обижаться.

— Сначала был единственной живой ниткой. Теперь ты человек, которому те же хозяева выписали окончательный приговор. Не путай такое обстоятельство с моим прощением.

Он понимающе кивает. Мой ответ жесток, зато в нём можно не искать второй цены. Биндер хочет спросить ещё, однако я поднимаюсь. Плечо отзывается тупой болью, рука слушается хуже, чем час назад.

— До темноты не выходишь. Свет только за стеллажами и очень ненадолго. Как Опиц проверяет дверь — мы это уже знаем. К колонке пойдёшь после его следующего обхода, если двор будет все еще пуст. Те ворота не трогай. Услышишь несколько голосов, просто прячься и не геройствуй.

— А если они придут за мной? — вспоминает он недавнего визитера.

Да, заказчики как-то очень быстро просчитали Клауса и даже смогли выяснить, что данное здание числится за ним. Мне остается только успокоить его:

— Те, кто придёт за тобой, сначала тихо проверят замок. Поэтому на любой замок отвечаешь тишиной.

Я показываю ему еще один пролом в заборе и направление на юг. Если не вернусь до вечера воскресенья — уйти отсюда, не заходя домой, не искать Хайке, не пользоваться вокзалами. Куда именно уйти, Биндер не знает. Я тоже не знаю пока. Но даже плохой шанс лучше просто ожидания у запертой двери.

— Ты вернёшься? — спрашивает он.

— Да.

— Откуда мне знать?

— Неоткуда. Мы это уже обсуждали, — отвечаю я.

Он слабо улыбается. Впервые — без судороги на своем лице.

Я оставляю ему фонарь, еду и фляжку, но велю не лечить страх шнапсом. Дверь еще раз запираем изнутри. Через маленькое окно у пола я выбираюсь в соседний пустой отсек, а оттуда — через служебную створку во двор, чтобы снаружи замок остался нетронутым.

Над корпусами сереет. Лампы ещё горят, но свет их уже не нужен. За заводской оградой звенит первый трамвай, еще почти пустой, с двумя рабочими на задней площадке. У пекарни возле переезда грузят молочные ящики, один грузчик ругает другого за разбитую бутылку. Но другой отвечает, что эта бутылка была треснута ещё при нацистах. Оба говорят вполголоса, чтобы не разбудить жильцов.

Из открытой двери пекарни пахнет горячим хлебом. Молодой желудок сводит так сильно, что приходится остановиться. Я не ел почти сутки, если не считать двух галет и кислой яблочной половинки. Тело не интересует, сколько служб искало его хозяина и в каком году тот родился. Оно хочет настоящий, плотный завтрак.

Я выхожу через дыру за шпалами и иду к пансиону. На ходу, по привычке всей жизни, подшиваю ночь в дело, в то самое, которое сорок семь лет лежало у меня в голове с пустой строкой вместо финала. Теперь у дела появляются новые листы, зато теперь нумерую их только я сам.

Лист первый. У убийства есть понятный заказчик — русский выговор, часы военного образца, «ну, с Богом» на прощание, дорогой табак. Он знал про пустое окно в прикрытии, значит, читал наши бумаги или слушал наших людей.

Лист второй. Инге из «Эксквизита» — почтовый ящик сети, аквариум и «Крокус» — именно её язык. В среду она обещала Клаусу, что после воскресенья всё станет значительно проще. В старом деле сразу после этого воскресенья начались аресты.

Лист третий. Этой ночью кто-то беззвучно проверил нашу дверь и самым странным образом оборвал старику песню. Кто — неизвестно, как подобное проделал — непонятно. Неизвестное я подшиваю отдельно, такие листы имеют свойство оказываться первыми.

Ни один лист сам по себе пока никакое не доказательство. Но впервые вместо старой архивной пустоты у меня появляется живая цепочка, один её конец уходит к западной сети, другой — к людям из окружения Соболева.

До рассвета воскресенья остаются одни сутки. За них предстоит проверить Инге и каналы связи, осмотреть участок с тайником, где все начнется, понять, кого там ждут. Еще не попасться ни народной полиции, ни собственным сотрудникам, ни Штази.

Плечо настоятельно требует врача, только на врача времени по-прежнему нет.

Для возвращения в пансион нужна самая простая история. Ночные испытания на объекте. Плохая лестница. Низкая балка. Инженер устал, сильно выпил после работы, поэтому заблудился на окраине. Я повторяю её дважды по-немецки, убираю из фраз всё интересное и оставляю только то, что человек забудет сразу после разговора.

«Ам Линденплац», мой пансион, показывается за мокрыми деревьями. Улица вымыта ночным дождём, ранний дворник соскребает воду к решётке, в открытом окне второго этажа кто-то вытряхивает половик.

У входа в пансион, аккуратно прислонённый к стене, стоит служебный велосипед народной полиции.

Велосипед у стены вычищен до блеска и стар, как сама служба здешней полиции. На багажнике — кожаная сумка, на руле — звонок с потёртой кнопкой, под рамой ни пятнышка вчерашней грязи. На руле характерный значок с гербом ГДР и надписью Volkspolizei.

Владелец такого велосипеда вообще не гоняется за преступниками. Он двадцать лет объезжает один и тот же квартал, дом за домом, отлично знает, в каком доме бьют жену, где держат незарегистрированного жильца и у кого собака лает только на почтальона.

Улица просматривается от перекрёстка до перекрёстка. Развернуться сейчас, значит, подарить человеку у окна свою спину и причину её запомнить, а то и догнать сразу на том же велосипеде.

«Слишком рано по времени для просто заезда с проверкой, наверно, именно по мою душу. Пришло распоряжение проверить иностранцев, живущих в частном секторе? Сейчас я не готов еще где-то ходить, сил уже нет, пора рану обработать, — понимаю я про себя. — Мне срочно нужно попасть в свою комнату к горячей воде».

Я поправляю воротник и заставляю левую руку двигаться свободнее. Фамилию хозяйки дом сообщает мне сам — латунной табличкой над кнопкой звонка, надраенной до казарменного блеска:

«Пансион Кемпе. Комнаты для господ», — читаю я и вздыхаю с облегчением.

— Одной неизвестной величиной меньше, слава богу. Значит, фрау Кемпе.

Я толкаю дверь, колокольчик звякает над головой слишком бодро для моего состояния.

За конторкой сидит фрау Кемпе, прямая, в тёмном платье, с волосами, уложенными так, точно ночь и дождь — явления для каких-то совсем других людей. Напротив неё расположился немолодой обермейстер народной полиции. Фуражку он положил на край стола, перчатки — поверх фуражки. Перед ним стоит чашка с блюдцем и лежит раскрытая домовая книга, пахнет кофе.

Кемпе замечает меня первой.

— А вот и герр Соболев, — объявляет она. — Я же сказала вам, герр обермейстер, что он обязательно вернётся сам. Мои постояльцы всегда возвращаются сами.

Последняя фраза звучит как навсегда незыблемое правило дома, а не просто какое-то предположение.

Обермейстер, очень не спеша, поднимает глаза с моих ног, на которые уставился сразу. Лицо у него сухое, в мелких складках, точно яблоко, которое долго хранили на чердаке. Не подозрительное и не приветливое. Он смотрит на грязные ботинки, на такие же брюки, на ссадину у скулы, задерживается на левой руке и только после этого встречается со мной взглядом.

— Доброе утро, — говорю я по-немецки. — Простите за вид. Ночные испытания.

— У советских инженеров ночь, видимо, наступает по производственному графику? — первым же делом спрашивает он, даже не отвечая на мое приветствие.

Голос негромкий, без нажима. Именно таким голосом люди его службы задают один и тот же вопрос третий раз.

Я снимаю шляпу, но вешать не собираюсь.

— Чаще всего перед сдачей объекта. Днём предприятие не даст отключить половину цеха, — как бы начинаю объяснять я.

— Какого объекта?

Вопрос ложится точно в то место, которое я оставил в своей легенде пустым. Называть свой завод никак нельзя, одного звонка на проходную хватит, чтобы выяснить, что инженер Соболев ночью через неё не проходил. В портфеле, однако, лежат спецификации на подстанцию в Нидерзедлице. Адрес я видел вчера, когда искал документы.

— Распределительная подстанция в Нидерзедлице. Мы принимали автоматику после переделки.

— «Мы» — это кто? — так же сухо спрашивает обермейстер.

— Монтажная бригада предприятия и я. Фамилии могу выписать из наряда, если потребуется. Наряд в конторе, откроется она в понедельник.

Я не предлагаю ему вообще ни одной фамилии, ни балую его лишними сведениями. Обермейстер это отмечает или не отмечает, его лицо остаётся прежним.

— Когда закончили?

— Около пяти.

— А вернулись только сейчас, — констатирует полицейский.

— Пропустил первый трамвай. Потом решил пройти пешком, чтобы не уснуть на остановке. Решение было не самое умное, — продолжаю послушно объяснять я.

Я касаюсь ссадины на щеке.

— Лестница?

— Балка над лестницей. Её проектировал человек ниже меня ростом и с лучшим зрением.

Фрау Кемпе издаёт короткий звук, который при желании можно принять за кашель. Только обермейстер не улыбается. Он переворачивает лист в тонкой папке, лежащей рядом с книгой.

— Вчера вечером в Пишене стреляли. Владелец пивной сообщил о раненом мужчине, предположительно иностранце. Мужчина ушёл до прибытия патруля. Высокий, тёмные волосы, тёмный плащ. Описания свидетелей, как обычно, годятся на половину города, — он снова смотрит на меня. — Вы ничего об этом не слышали?

— Нет. На подстанции грохотало так, что мы друг друга слышали через слово, — пожимаю я плечами.

— Тёмный плащ у вас есть? — полицейский спрашивает меня так, как будто не видит именно данного плаща на мне.

— Как видите. Вчера был в нём.

Я показываю на свой надетый сейчас плащ. Подкладка под левым плечом разрезана и пропитана засохшей кровью, но снаружи ткань кажется чистой. Если обермейстер вдруг попросит снять его и осмотрит изнутри, мое безмятежное утро станет значительно хлопотливее и длиннее. В свою комнату я тогда так просто не попаду.

Он все-таки не просит, до обыска еще не созрел, да еще разрешения у него нет на руках.

— Ваши документы.

Паспорт и командировочное ложатся на конторку. Обермейстер сверяет фотографию не со мной вообще, а по частям: волосы, уши, линия подбородка. Затем читает цель поездки, перелистывает штампы и возвращает паспорт, а командировочное придерживает пальцем.

— Долго ещё в Дрездене?

— До двадцать второго, если оборудование не решит иначе.

Срок стоит в командировочном, которое обермейстер держит под пальцем.

— Семья знает, где вы?

— Жена знает, что я в заграничной командировке.

О жене Соболева я знаю только две буквы на конверте, который ещё не открывал. Этого хватает на первый ответ и точно не хватит на второй вопрос.

Обермейстер закрывает командировочное, вынимает из папки лист опроса и кладёт его поверх домовой книги.

— Запишите коротко, где находились с семнадцати часов до пяти утра, когда вернулись. И подпись.

Из-под листа видна строка моего заселения. Фамилию вписала фрау Кемпе, рядом стоит подпись Соболева — широкая первая буква, дальше несколько быстрых петель и твёрдая черта под фамилией. Увидеть её можно одним взглядом. Запомнить — тоже. Воспроизвести так, чтобы опытный человек, ежедневно читающий протоколы, не почувствовал чужой руки — совсем другое, весьма сложное дело. Правда, любые подписи все же сторона моей прежней деятельности, в ней я неплохо понимаю и умею. Теперь придется посоревноваться в правдоподобности росчерка с весьма опытным полицейским. Правда, даже если моя подпись будет чем-то отличаться от прежней, это не повод для каких-то следственных действий здесь и сейчас. Человек имеет право расписаться по-другому, если так захочет. К чему его подобное решение приведет — уже совсем другой вопрос

«Вряд ли кто-то во всей ГДР сможет предположить истинную причину не столько уверенной подписи», — усмехаюсь я про себя.

Я беру ручку. Содранная на насыпи ладонь с трудом стягивается, поэтому пальцы ложатся на корпус неловко. Это получается очень кстати, теперь у меня есть законное объяснение неуверенной подписи. Я записываю подстанцию и время, начинаю подпись чуть медленнее образца, на середине позволяю перу сорваться и заканчиваю той же подчёркивающей чертой.

Чернила ложатся слишком жирно. Фрау Кемпе немедленно промокает их листком промокательной бумаги.

— Моя ручка пишет мягче, — говорит она, глядя на обермейстера с упрёком. — Я всегда предлагаю свою.

— В следующий раз, — отвечает он.

Он смотрит на новую подпись, затем на старую. Не задерживается ни на той, ни на другой, у меня отлегает от сердца. Значит, получилось совсем похоже, как его мнению, с пострадавшей рукой. Убирает лист в папку, закрывает книгу и надевает фуражку.

— Если вспомните что-нибудь о происшествии, сообщите в участок. И покажите плечо врачу, вы держите его как ушибленное, — скучным голосом советует мне участковый.

— Я его и ушиб, — спокойно подтверждаю его слова

— Тем более. Ушибы тоже принадлежат медицине, — назидательно отвечает участковый.

Обермейстер благодарит хозяйку пансиона за кофе, убирает перчатки в карман и выходит. Колокольчик провожает его тем же весёлым звоном. Через несколько секунд снаружи щёлкает замок велосипедной цепи, громко скрипит седло, и по мостовой шуршат шины.

Я остаюсь у конторки. Левой рукой всё ещё хочется придерживать плечо, поэтому я сую обе руки в карманы.

Фрау Кемпе собирает чашку и блюдце, но уносить не спешит.

«Хочет поделиться со мной своими мыслями по поводу неожиданного визита полиции?» — понимаю я.

— Кофе он пьёт без сахара, — сообщает она. — Люди, которые пьют без сахара, всегда задают больше вопросов.

— Наверное, служебная инструкция, — пожимаю я плечами.

— Инструкция не мешает человеку положить два кусочка и молчать, — отказывает моим словам фрау Кемпе

Она протирает конторку там, где лежал полицейский лист, потом поднимает на меня глаза.

— Вчера вас уже спрашивали.

— Тоже полиция? — немного удивлен я скоростью работы местных полицейских.

Вычислить одного советского инженера среди десятков других командированных из СССР, когда мои паспортные данные и место проживания в самой «Цур Линде» не знает никто — данное служебное деяние получается как-то слишком быстро для местной полиции. Ладно, участковых с утра отправили проверять места проживания иностранцев, для подобного распоряжения у аппарата полиции была целая ночь.

«Но чтобы уже вчера вечером меня так сразу вычислили!» — я сам заметно удивлен.

— Если бы это была полиция, она представилась бы. Высокий мужчина в сером пальто. Пришёл около четырёх, когда я натирала перила. Сказал, что работает с вами, но имени своего не назвал. Это выглядело невежливо даже для сослуживца, — рассказывает фрау Кемпе.

— Что ему было нужно?

— Сначала спросил — когда вы обычно возвращаетесь. Потом — один ли вы живёте на этаже. Потом он спросил, выходит ли окно вашей комнаты во двор, — старательно перечисляет вопросы фрау Кемпе.

— И что вы ответили? — я сам законно поражен количеством информации, которую хотел за раз получить незнакомец.

— Что мои постояльцы платят за комнату, а не за право рассказывать о них прохожим, — отрезает все еще явно разозленная визитом обермейстера фрау Линде.

— Как он говорил?

— По-немецки, — улыбается хозяйка.

— Акцент у него был? — подобный вопрос я начинаю задавать все больше в последнее время.

Кемпе задумывается, держа блюдце на раскрытой ладони.

— Может быть. Я слышала две фразы с акцентомю Голос низкий. Вежливый, пока ему не отказали. После отказа тоже вежливый, только слова стали заметно короче.

— Лицо запомнили?

— Худое. Лет сорок пять или пятьдесят. Шляпу держал в руках. Волосы тёмные, с проседью, — она медлит, но потом еще раз доказывает мне, что сама очень наблюдательная женщина. — И очень чистые ботинки. Вчера весь город был в грязи, а у него они были чистые. Значит, приехал на машине или чистил перед дверью. Только на коврике грязи не осталось.

«Да уж, вот кому нужно не сдавать комнаты, а работать в расследовании преступлений», — думаю я.

Но, конечно, ничего такого не говорю фрау Кемпе, мне нужно держать себя в руках. Ведь я для нее образцовый постоялец. Во всяком случае был им до сегодняшнего дня, пока по мою душу не заявился участковый.

— Обермейстеру вы рассказали? — ответ я уже знаю.

— Он спрашивал о стрельбе. Этот человек не стрелял у меня в прихожей, — отвечает фрау Линде на мой вопрос.

— Фрау Кемпе…

— Если полиция придёт и спросит о нём, я отвечу. Но сама бегать за полицией из-за каждого дурно воспитанного мужчины не стану. У меня заказаны сорок две простыни на следующую неделю и сломан кран во второй ванной. Мне хватает и своих проблем.

Она недовольно берёт чашку и уходит в служебную дверь.

Высокий в сером пришёл за несколько часов до выстрела. Он мог быть человеком из той же группы, что готовила Биндера. Мог — тем, кто говорил у кладбища. Мог оказаться настоящим сослуживцем Соболева, которого фрау Кемпе по справедливости сочла невоспитанным. Пальто, приблизительный возраст и три вопроса о комнате не позволяют выбрать одну версию. Но вопросы все же слишком подозрительные, похоже, меня хотят убрать в любом случае, а его визит — подстраховка, если Биндер все же не справится.

— Или это все же другая группа, не связанная с Биндером? На Соболева нацелились весьма сильно. Теперь к окну я так просто не подхожу, — напоминаю себе.

На лестнице поэтому держусь ближе к стене, у двери своей комнаты прислушиваюсь. За ней тикают часы и шуршит труба отопления, больше ничего не слышно. Я вхожу, запираюсь изнутри на два оборота и подставляю под ручку стул.

«Кажется, у меня начинается мания преследования, — усмехаюсь из последних сил. — Поводов вообще хватает».

Сначала следует заняться плечом. За ночь повязка крепко присохла к ране, когда я стягиваю рубашку, вместе с тканью поднимается край бинта. Приходится отмачивать его над раковиной. Вода становится розовой, потом серой от дорожной пыли.

Пуля прошла по верху левого плеча, не задев кость. Вчера борозда казалась чистой, но видел я ее только в темноте подворотни. Теперь края распухли, вокруг проступила узкая красная кайма, а в глубине остались тёмные волокна пиджака. После погони, падения, поезда, насыпи и заводских дворов удивляться теперь особо нечему.

В несессере хозяина комнаты находятся пинцет, йод, две стерильные салфетки и дорожный кипятильник. Я кипячу воду в эмалированной кружке, обдаю пинцет и, глядя в зеркало, вынимаю из раны то, что могу сам увидеть. Работа оказывается медленной, молодое тело терпит процедуру довольно хорошо. Зато всякий раз, когда металл касается живого, перед глазами мелко темнеет.

Зашивать такую рану точно нельзя. Я знаю это и без врача, стянуть грязные края, значит, оставить всю грязь внутри. Нужна нормальная обработка, возможно — антибиотик, но прежде всего человек, который умеет отличать простое воспаление от начала серьёзного. Однако врач обязательно задаст вопрос, откуда взялась огнестрельная борозда. Следом появятся обермейстер, советское представительство и кто-нибудь из тех, кому уже однажды стало известно, когда Соболев останется без прикрытия. «Дыру» среди своих никак не получается выкинуть из головы.

Все подобные гости мне крайне не нужны, еще очень несвоевременны, поэтому придется пока обойтись без посещения врача.

Я промываю рану, смазываю кожу вокруг йодом и накладываю свежую салфетку. Перевязь делать не собираюсь, она слишком хорошо запоминается. Руку можно еще поднимать до уровня груди, выше плечо наливается жаром.

В футляре лежит еще маленький термометр. Я держу его положенное время, вижу на нем тридцать семь и две.

«После ранения, драки, бессонной ночи, прыжка с поезда и двух долгих переходов это ещё не та температура, которая могла бы быть», — так я решаю, поэтому термометр прячу поглубже, словно он может мне возразить.

Пока кипит вторая кружка воды, я внимательно рассматриваю человека в зеркале. Под правой ключицей белеет старый хирургический шрам, на боку — короткий след то ли осколка, то ли ножа, на предплечье — две тонкие полосы. Никаких историй к ним Соболев мне не оставил.

«Кожа все случившееся помнит, а я нет».

Я умываюсь, потом принимаю душ с чуть теплой водой, соскребаю грязь из волос и тщательно мою всю голову, переодеваюсь в чистую рубашку. Кровь на подкладке плаща засохла бурым полукругом, но снаружи ткань кажется почти чистой. Я стираю его в ванной, сначала холодной водой, смываю большую часть кровавых разводов, потом еще раз холодной, затем уже добавляю туалетное мыло, теперь плащ выглядит более-менее снаружи. Вешаю его сушиться на батарею, он скоро мне понадобится, потом занимаюсь безнадежно испорченным пулей пиджаком. Галстук со следами крови не стираю, сил уже нет, кладу его в чемодан на самый низ, туда же отправляются разрезанная рубашка и вчерашний бинт.

После этого комната выглядит как прежде, кровать застелена, умывальник пуст, на спинке стула висит серый пиджак. Только я уже знаю, где здесь спрятана моя кровь, но надеюсь, что никто до нее не доберется.

Выглядываю из-за шторы в окно, никого не вижу.

«Если кто-то заедет на днях, придется к нему присмотреться и спросить хозяйку пансиона, — решаю я. — Нет, даже упросить ее информировать меня про каждого нового жильца, хотя подобное непросто, фрау Кемпе и меня отправит туда же, как человека в сером пальто. Но тут им, в пансионате, проще всего подобраться поближе ко мне».

Жизнь Соболева помещается здесь без тесноты. Два костюма, три рубашки, рабочий свитер с вытянутым воротом. Запасные шнурки в спичечной коробке. Бритвенный прибор, разобранный и вытертый насухо. На тумбочке — потрёпанный томик Лермонтова, заложенный трамвайным билетом на середине. В ящике стола — квитанции прачечной, две открытки с видами Москвы и письмо, приготовленное к отправке.

На конверте стоит московский адрес, ниже: «Соболевой Т. И.». Марки нет, клапан остаётся не заклеенным.

Вчера я не стал бы читать чужое письмо, потому что подобное неприлично. Сегодня обермейстер уже спросил, знает ли жена, где я нахожусь, а высокий мужчина в сером интересовался окном её мужа.

«Чтобы спокойно носить фамилию Соболева, одного только паспорта и командировочного удостоверения становится слишком мало», — признаю я.

Я вынимаю лист.

«Таня, всё опять тянется дольше обещанного. Если наши не придумают новой срочности, двадцать второго выеду. Малому трамвай нашёл, только пока не говори…»

Дальше идут две страницы домашней жизни, протекающий кран, деньги в верхнем ящике, просьба не водить сына в сад, пока не пройдёт кашель. В конце Соболев напоминает жене закрывать форточку на кухне и подписывается просто: «Твой Андрей».

Я читаю один раз. Не ищу шифра и не анализирую нажим пера. Складываю по старым сгибам и возвращаю в конверт.

Под письмом лежит фотография в прозрачном кармашке. Женщина щурится от солнца, придерживая ладонью панаму мальчика. Мальчику года три. На обороте рукой Соболева: «Мои на Клязьме. Август 71-го».

Двадцать четвертого Таня ждёт его домой. С игрушечным трамваем для сына. Что именно вернётся к ней и вернётся ли вообще, я пока не знаю. Фотографию кладу лицом вверх и задвигаю ящик.

В портфеле лежит другое содержание Соболева — то, ради которого его официально отправили в Дрезден. Спецификации на двух языках, схемы автоматики, заводская переписка, таблицы допусков. Настоящая инженерная работа сделана обстоятельно, видны карандашные пометки на полях, исправленные цифры, возникающие вопросы к монтажникам.

«Прикрытие не висит на нём чужим пиджаком. Соболев явно разбирался в том, что принимал, — хорошо вижу я. — Но где-то у него должны быть запаси с агентурной работой, зашифрованные, конечно, но я в них точно разберусь».

Между чертежами я нахожу блокнот в коленкоровой обложке.

Первые страницы заняты плавками, сопротивлениями изоляции и фамилиями мастеров. Почерк совпадает с подписью в домовой книге, только здесь идёт мельче и быстрее. Ближе к середине среди обычных записей начинают попадаться «поверки»: буква участка, дата, короткая отметка о состоянии. С заводской схемой они не сходятся. Участка «Л» на предприятии нет, «Б» повторяется в двух разных концах города, а промежутки между поверками получаются слишком ровные для аварийного хозяйства.

Перед первой «поверкой» стоит ещё одна запись — на вид заводская и потому почти невидимая:

«Контакты. 240 компл. 4/8. 48/96 кг. Четвёртый экз. — А. С.»

Ниже Соболев дважды подчеркнул цифру четыре и приписал: «Перевод здесь ни при чём».

Я нахожу в спецификациях нужный пускатель. В комплект действительно входят четыре рабочие накладки. Значит, где-то существует счёт, в котором их стало восемь, а серебро потяжелело ровно вдвое. Самого счёта в портфеле нет. Нет фирмы, номера и объяснения, кто скрывается за инициалами «А. С.». Для заводской приёмки — повод устроить поставщику неприятное утро. Для убийства — пока выходит слишком длинный прыжок.

Я запоминаю строку и не вырываю её из блокнота. Если высокий в сером приходил за бумагами будущего покойника, пустое место расскажет ему гораздо больше найденного листа.

На странице за апрель значится: «16.IV. Ц. До 5.30. Поверка».

Рядом стоит маленький знак — две сходящиеся черты и точка между ними.

Участок Ц я видел раньше. В архивном деле лежала полицейская схема дамбы ниже Пильница: старый водоспуск, межевой столб, канавы и тропы, нанесённые уже после задержания нашего связного. Букву «Ц» кто-то вписал на обороте синим карандашом. Там утром шестнадцатого взяли не самого Хофмана, а безымянного связного из группы Эрнста Хофмана в Радеберге. За старым учителем пришли только ближе к полудню, когда раскололи того. К вечеру начались первые задержания, ночью посыпалась вся линия на Западе.

До сих пор я знал место и последствия, но не знал внутреннего расписания Соболева. Блокнот связывает их, именно в воскресенье, до половины шестого.

Слова Инге — «после воскресенья всё станет значительно проще» — теперь звучат в унисон рядом с этой записью. Это ещё не доказывает, что она знала об участке Ц. Воскресенье могло означать окончание Биндеровой операции или его отъезд. Но в старом деле провал у водоспуска произошёл именно тогда, а человек с русским говором заранее знал окно в графике Соболева. Совпадений набирается достаточно, чтобы относиться теперь к дамбе, как к заражённому чьим-то предательством месту.

Я ещё раз запоминаю страницу и возвращаю блокнот между теми же двумя чертежами. Портфель застёгиваю и ставлю у стола точно по следу на ковре.

До воскресного рассвета остаются сутки. За них нужно увидеть участок Ц своими глазами и проверить хотя бы часть того, что рассказал Биндер. Не касаться тайника. Не искать закладку. Снять подходы, обзор и возможные позиции наблюдения. Потом придумать, как предупредить безымянного связного у реки и самого Хофмана, адреса и лица которого я тоже не знаю.

Сначала — Инге. Затем телефон у главпочтамта и киоск на Постплац. Уже после — Пильниц.

Я сажусь на край кровати, чтобы только надеть чистые носки, и внезапно просыпаюсь от боя часов.

Часы внизу бьют одинндцать. Последний удар застаёт меня сидящим, с одним носком в руке. За окном открывают ставни, во дворе звякают вёдра. Мои часы отстают на три минуты от официальных часов пансиона.

«Или просто те немного спешат».

Почти три часа пропадают одним провалом, без сновидений и без единого движения. Тело просто забирает их само. Плечо под повязкой становится горячее, но голова немного проясняется.

Я заканчиваю одеваться, убираю стул от двери и выхожу.

Суббота уже разворачивается во весь день. У булочной на углу стоит очередь — короткая, человек на пятнадцать, но всё равно спорит так, словно от неё зависит государственный план. Двое рабочих впереди обсуждают молоко. Один утверждает, что в соседнем магазине его не бывает после восьми, потому что заведующая придерживает ящики для знакомых. Второй возражает, что дело не в заведующей, а в только в одних коровах.

— План планом, — говорит он, — а корова читать не умеет. Ты ей решение пленума покажи, она на него хвостом махнёт и кучу дерьма навалит.

Женщина с сеткой требует, чтобы он так не выражался при ребёнке. Ребёнок лет шести держит её за руку и внимательно слушает именно слова мужика.

Из двери пахнет горячим хлебом. Запах почти осязаемый: корка, мука, тёплый дрожжевой пар. Когда подходит моя очередь, девушка за прилавком спрашивает, сколько мне положить земмелей.

— Четыре, — говорю я, хотя собирался взять два, но запах свежей сдобы подсознательно действует на мой голодный желудок.

— На одного? — удивляется девушка.

— У меня была сложная ночь, — решаю я объяснить такое количество булочек.

— Тогда пять, — улыбается она.

Она кладёт в бумажный пакет ещё один, маленький и кривой.

— Этот всё равно никто не возьмёт. Угощайтесь.

Мальчик за моей спиной немедленно сообщает, что он обязательно возьмёт. Девушка смеётся, вынимает кривой земмель из моего пакета и отдаёт ему. Женщина с сеткой начинает отказываться, только мальчик уже откусил корку, поэтому спор заканчивается сам собой.

Я кладу на прилавок двадцать пфеннигов. Девушка смахивает монеты в жестяную кассу и уже тянется за следующим пакетом, очередь спорит, но быстро движется.

Я выхожу с четырьмя булочками, желудок требует еды здесь и сейчас.

Две булочки съедаю прямо у стены булочной, запивая водой из уличной колонки. Хлеб обжигает пальцы, крошки сыплются на чистую рубашку. Третий заворачиваю для дороги, четвёртый машинально хочу оставить Биндеру, потом вспоминаю, сколько часов и километров лежит между нами. Всё равно убираю в карман.

Пока ем, пересчитываю в уме обнаруженную казну. В бумажнике Соболева лежит сто восемьдесят марок с мелочью — наверно, все командировочные до двадцать второго апреля.

«Он еще собирался купить трамвай сыну, надо зайти и посмотреть, сколько стоит игрушка?» — я уже допускаю мысль, что мне удастся или придется вернуться в Москву.

Не хочу, конечно, влезать в чужую жизнь настолько основательно, но особого выбора у Соболева пока нет. Благо жизнь в ГДР довольно дешева. Земмель — пять пфеннигов, трамвай — двадцать, обед в заводской столовой — марка с небольшим, пиво у Мюллера — за половину литра семьдесят пять пфеннигов. На оставшуюся жизнь инженеру пока хватает с большим запасом.

«Только на войну — уже нет, ведь война в этом городе оплачивается другой валютой, и ее курс я узнаю только по ходу самой войны», — приходится мне признать.

У киоска напротив висит «Нойес Дойчланд». Первая полоса сообщает о новых манёврах против Московского и Варшавского договоров. Боннская коалиция все так же теряет людей, но о вотуме недоверия ещё не пишут. До двадцать седьмого апреля остаётся двенадцать дней. Я знаю число голосов, которым предстоит решить судьбу самого Брандта, и не знаю, кто стоял вчера в прихожей моего пансиона.

«История теперь очень любезна ко мне в крупных итогах и скупа там, где требуется прожить следующий час», — приходит в голову интересная мысль.

До Прагерштрассе я дохожу пешком. После еды идти становится легче, только повязка трёт плечо, еще с каждым шагом под ней бьётся отдельный горячий пульс. Новая улица широкая, почти вызывающе просторная: стеклянные павильоны под длинным жилым корпусом, гостиничные башни, вокруг меня субботняя толпа — семьи, солдаты в увольнении, иностранцы из гостиниц.

«Эксквизит», который назвал Биндер, занимает один из павильонов. За стеклом лежат перчатки, сумки и шёлковые платки, ценники заставляют прохожих сперва рассматривать товар внимательнее, потом вспоминать свою зарплату. Здесь очередь регулирует не продавщица, а высокая цена, у стекла задерживаются многие, внутрь входят немногие.

Я прохожу мимо по дальней стороне, возвращаюсь через несколько минут, захожу в магазин и останавливаюсь у витрины фототоваров напротив. На стеклянных полках стоят фотоаппараты «Практика», экспонометры и складные штативы. За ними отражается торговый зал «Эксквизита».

Отдел перчаток находится в глубине, у квадратной колонны. За прилавком работают две женщины: темноволосая постарше и светлая, около тридцати. Та, что совпадает с описанием Биндера, держит перед покупательницей две пары перчаток и ждёт, пока та решит. Не торопит, не подсказывает, ведет себя нейтрально. Когда покупательница выбирает более дешёвые, женщина убирает дорогую пару без тени разочарования и начинает заворачивать покупку.

Бантик получается ровным с первого раза.

«Тогда не вынуждайте заворачивать вас», — сказала она когда-то Клаусу над таким же бантиком, не меняя голоса, прямо при покупательнице.

Ночью, в темноте склада, он пересказал мне ее фразу слово в слово и голос у него сел именно на этой фразе, не на пистолете. Теперь я смотрю на её ровные руки и понимаю, чего он боялся.

Не слов, только того, как аккуратно бантики были завязаны.

К прилавку подходит мужчина в слишком новом костюме и начинает выговаривать ей за застёжку сумки. Она выслушивает, проверяет чек, говорит что-то короткое. Мужчина повышает голос, она — нет. Через минуту он забирает сумку и отходит, сердито оглядываясь в поисках свидетелей своего унижения. Светловолосая уже обслуживает следующую покупательницу, ни разу не изменившись в лице.

Из-за витрины я вижу только продавщицу, которая хорошо делает работу и не позволяет на себя кричать. Для протокола этого мало, но для гипотезы — достаточно.

Темноволосая выносит со склада коробки и спрашивает через весь зал:

— Инге, шестой размер сюда или в нижний ящик?

Светловолосая не оборачивается.

— В нижний. Здесь уже полный ряд.

Имя тоже совпадает.

Я задерживаюсь ещё на несколько секунд. Инге заканчивает с покупательницей, кладёт ладони на прилавок и поднимает голову. Взгляд проходит по входу, по улице, по стеклу напротив. Возможно, она просто даёт отдых глазам. Возможно, замечает человека, который слишком долго выбирает фотоувеличитель, не заходя в сам магазин.

Я отхожу раньше, чем она смотрит второй раз.

Проверка даёт немного, женщина по имени Инге существует, работает там, где сказал Биндер, и подходит под описание. Всё остальное — коробки с инструкциями, деньги, угрозы, по-прежнему держится на словах Клауса. Заходить внутрь и предъявлять себя слишком рано.

До главпочтамта в Нойштадте я доезжаю трамваем. Здание на Отто-Бухвиц-штрассе новое, стекло и бетон, у входа — цветные квадраты мозаики. У бокового фасада стоят три телефонные будки. Крайняя справа смотрит стеклянной стенкой на улицу. За спиной у звонившего остаётся глухая стена, что очень удобно, зато наблюдать за будкой можно и от остановки, и из окон закусочной через дорогу.

Я не подхожу сразу. Покупаю марку в почтовом зале, выхожу через другую дверь и прохожу мимо будок один раз. На крайнем аппарате под циферблатом есть маленькая металлическая табличка с номером. Значит, сюда действительно можно перезвонить. Номер я запоминаю.

— Биндер не выдумал телефон. Но, кто именно звонит ему после трёх гудков, город мне не рассказывает.

На Постплац приходится возвращаться через центр. К полудню площадь гремит трамваями. Пути пересекаются, вагоны звенят, люди переходят от одной остановки к другой короткими перебежками. Киоск стоит там, где описал Клаус, газеты, сигареты, лотерейные билеты, окошко на две стороны. От него можно уйти к Вильсдруферштрассе, свернуть к Цвингеру или сесть в один из нескольких трамваев. Для короткой встречи место подходит, и для наблюдения тоже.

Я покупаю «Зэксише цайтунг» и отхожу к расписанию. Сначала просматриваю первую полосу, затем спорт, потом раскрываю частные объявления. Именно так, как раскрывает их человек, действительно ищущий подержанную мебель или еще не слишком старый велосипед.

Объявление стоит в разделе продаж, ближе к концу колонки.

«Продаётся аквариум, шестьдесят литров, с рыбками. Обращаться письменно».

Я перечитываю дважды. Шестьдесят литров. С рыбками. Точная фраза Биндера.

Газету верстали ночью, объявления принимали ещё раньше. По времени выходило, что вызов подали до стрельбы в «Цур Линде», когда операция шла по плану, когда Клаус должен был либо вернуться на завод, либо исчезнуть по подготовленному маршруту. Объявление не было реакцией на его бегство, машина просто продолжает заведённый порядок.

«Получается, его вели две разные группы, которые не знали про намерения друг друга?» — с большим удивлением понимаю я.

По словам Биндера, теперь от него ждут ответа — объявления о фотоувеличителе «Крокус». Обычно оно появляется в одном из двух следующих номеров. Если к среде «Крокуса» не будет, молчание станет сигналом. Но пустое место в поезде может заставить их считать гораздо быстрее.

Можно ответить за него. Написать «торг уместен», вызвать Инге или незнакомого посредника к киоску и посмотреть, кто придёт. Мысль соблазнительна ровно до тех пор, пока не начинаешь считать последствия. Я не знаю, существует ли в объявлении вторая проверка: цена, порядок слов, адрес, выбранная строка. Ошибка предупредит сеть, что подал его не Биндер. Правильный ответ тоже предупредит, покажет, что Биндер жив и просит помощи. А до воскресного утра у них ещё остаётся дело на дамбе.

— Трогать канал сейчас нельзя. Сначала только участок Ц.

До остановки я все-таки не дохожу.

Можно ещё несколько часов изображать человека, который в субботу занят исключительно газетами, трамваями и служебными поручениями. Только никак нельзя до вечера не показаться своим. Командированный инженер исчез на ночь, утром им заинтересовалась народная полиция, а его левая рука движется так, точно принадлежит кому-то другому.

В маленькой советской колонии отсутствие замечают раньше появления, стоит только не прийти к обеду, как к ужину уже все знают, с кем ты поссорился, сколько выпил и почему во всем виновата жена.

Я сажусь в вагон, идущий обратно к центру.

Представительство занимает два соединённых здания за невысокой оградой. Одно довоенное, с тяжёлой каменной лестницей, второе пристроили недавно и уже успели назвать временным. Над воротами висит красная звезда, в будке дежурного кипит маленький чайник. Суббота здесь отличается от рабочего дня только тем, что мужчины ходят без галстуков, а женщины приносят дела в хозяйственных сумках.

У проходной двое техников крепят к раме стандартный первомайский лозунг. Полотнище провисает посередине, буквы «МИР» собираются в складку, но молодой парень на стремянке доказывает, что виновата именно неправильная краска. Снизу ему отвечают сразу трое, только лестницу по-прежнему не держит никто.

Дежурный вахтер, который из наших, понятное дело, поднимает голову от кроссворда.

— Соболев. Наконец-то! Вас с утра разыскивает товарищ Ковальчук!

Он говорит это без всякой тревоги, но фамилию заметно обводит голосом.

«Значит, серьезный здесь начальник».

Я снова расписываюсь в журнале, под образцом вчерашней подписи новая ложится увереннее, ведь рука уже хорошо запомнила чужие петли.

В коридоре пахнет мастикой, табаком и котлетами. Из буфета представительства доносится голос женщины, объясняющей кому-то, что сложное международное положение ни в коем случае не освобождает от мытья тарелки. На подоконнике сохнут кисти после стенгазеты. Возле доски объявлений мужчина в нарукавниках переписывает список дежурств и негромко ругается, кто-то снова поставил дежурство на день отъезда собственной жены.

Я пока иду вдоль комнат первого этажа, понимая, что начинаю понемногу вспоминать место прежней жизни Соболева. Вот такой коридор, покрашенный зеленой краской и знакомый запах из буфета мне что-то заметно напоминают.

«Только из жизни Соболева или моей прежней — пока не слишком понятно. Сколько у нас похожих коридоров, крашеных зеленой краской, и в буфетах всегда пахнет одинаково. Потому что готовят одно и тоже на всей одной шестой части земного шара и в гостях у наших союзников тоже», — узнаю я свою Родину на запах.

Табличка с Ковальчуком объясняет, что он целый майор, смутно я вспоминаю, что он мой непосредственный начальник по комитетским делам. Впрочем, мне здесь все начальники, такое я тоже помню уже отчетливо.

Майор Ковальчук совсем по гражданке ждёт меня в маленьком кабинете на первом этаже. Пиджак висит на спинке стула, верхняя пуговица рубашки расстёгнута. Рядом с зелёным телефоном стоит стакан воды и открытая жестянка соды. Увидев меня, майор машинально убирает ладонь из-под правого ребра.

— Соболев, где вы были с половины шестого вчерашнего вечера до семи сегодняшнего утра?

Ни «здравствуйте», ни предложения сесть. Свои всегда экономят время на вежливости, когда собираются спасать тебе жизнь или начать портить её.

«Признаваться нельзя, дыра может быть и здесь. Если я расскажу про схватку с Биндером и погоню за ним, придется рассказывать все остальное. Сдавать Биндера и лишаться источника», — понимаю я.

Я повторяю историю про подстанцию в Нидерзедлице: ночные испытания, монтажная бригада, пропущенный трамвай, балка над лестницей. По-русски она звучит заметно хуже, чем по-немецки. Родной язык вообще плохо приспособлен для мелкой лжи, здесь слишком хорошо слышно, когда человек начинает выбирать слова.

Ковальчук молча выслушивает меня, не перебивая, с заметно скептическим выражением лица.

— Фамилия начальника бригады?

— В наряде. Контора откроется в понедельник.

— Удобно, — признает он мой ловкий ход по введению в заблуждение своего же начальства.

Вызвонить контору «Заксенверка» и потребовать список выездной бригады он никак не может без согласования с немецкими товарищами. Которые всегда суют свои длинные носы в наши дела, как и мы к ним тоже. Так что это не вариант, начнется слишком много вопросов.

— Производственный календарь составлял не я, — скромно улыбаюсь я.

Он смотрит на ссадину у скулы, потом на плечо.

— Балка тоже в понедельник откроется?

— Балка уже открылась. Я проиграл ей вчистую, — признаю свое поражение я.

— В Пишене вчера стреляли. Немцы утром прислали ориентировку: раненый иностранец, высокий, тёмный плащ. Описание дрянь, но плащ у вас тёмный и рост подходящий, — открывает уж знакомые мне карты Ковальчук.

— В Дрездене есть ещё несколько высоких иностранцев, — даже удивляюсь я подобному вопросу. — И даже в темных плащах.

— Поэтому вы пока сидите на стуле, а не отвечаете на вопросы в другом месте, — отрезает Ковальчук.

Тогда я всё-таки сажусь, Ковальчук придвигает лист бумаги.

— Пишите объяснение. Коротко. Без литературных способностей.

Пока я пишу, дверь открывается без стука. Входит плотный подполковник с серебряными висками и лицом человека, которого с утра уже несколько раз просили подтвердить очевидное. За ним — молодая женщина с немецкой папкой под мышкой.

— Нашёлся? — спрашивает подполковник.

— Сам пришел, — отвечает Ковальчук.

— Я говорил, наши инженеры возвращаются к завтраку. У них дисциплина желудка крепче служебной, — усмехается подполковник.

Он оглядывает меня, задерживается на повязке, проступающей под чистой рубашкой, но ничего не спрашивает.

— Мазур, — представляется он так, словно фамилия должна всё мне объяснить. — Вашу поездку я согласовывал. Машину в пятницу меняли по моей команде. Если кто-нибудь спросит, почему меняли, направляйте ко мне.

— Уже спрашивают, Пётр Семёнович, — говорит Ковальчук.

— Вот и хорошо. Значит, люди в правильном направлении работают.

Молодая женщина кладёт перед майором немецкий запрос.

— Вера Лебедева, переводчик из комитета. Народная полиция уточняет, не обращался ли кто-нибудь из советских граждан за медицинской помощью после происшествия в Пишене.

Говорит она спокойно, но смотрит не на Ковальчука, поглядывает только на мой рукав. Взгляд задерживается ровно на тот миг, который можно объяснить небрежностью.

— Не обращался, — говорит майор.

— Они отдельно спрашивают про огнестрельное ранение, — поясняет Вера Лебедева.

— Тем более не обращался, — усмехается Ковальчук.

Вера переводит ответ карандашом на полях. Почерк мелкий, быстрый, без украшений.

— Здесь ещё есть фамилия офицера МГБ, — говорит она. — Гауптман Лоренц. Он просит сообщить, если описание совпадёт с кем-нибудь из наших.

Вот такая фамилия тут же цепляется в моей памяти. В старом деле гауптман Лоренц появлялся часто и всегда сбоку основного следствия: запросил, возражал, не согласовал, настоял на дополнительной проверке.

«Полезный человек для любого расследования и неудобный для каждого начальника», — вспоминаю я его участие в деле.

— Ответьте, что совпадений нет, — говорит Ковальчук. — И попросите прислать подробную ориентировку официальным порядком.

— Официальный порядок у вас сейчас стоит в приёмной, — говорит Вера. — Машинистка звонила, что гауптман приехал сам.

Мазур хмурится.

— В субботу?

— Видимо, у немцев тоже отменили выходной без вашего согласования, — улыбается Лебедева

Уголок ковальчуковского рта дёргается. Мазур шутки не принимает и выходит встречать гостя. Вера забирает папку, но у двери оборачивается ко мне.

— Плащ лучше почистить, Андрей Николаевич. На тёмной ткани пыль виднее.

Нас не представляли по имени, кроме одной сказанной фамилии, однако она знает моё. В советской колонии, вероятно, знают уже все.

Ковальчук дожидается, пока дверь закроется.

— Сегодня вы возвращаетесь в пансион не позже десяти. Завтра утром звоните дежурному. До понедельника никаких самостоятельных поездок на объекты.

— Мне нужно проверить участок у Пильница, — вспоминаю я неотложное дело.

— Вот в понедельник и проверите, — отрезает майор.

— После дождя там может уйти откос, — придумываю я правильное обоснование.

— Тогда в понедельник проверите, куда он ушёл, — Ковальчук пока не преклонен.

Он берёт моё объяснение и читает. На словах «ударился о балку» стучит ногтем по бумаге.

— Если выяснится, что вы врёте, лучше бы причина оказалась очень хорошей, — конкретно так намекает майор.

— А если не выяснится? — осведомляюсь я.

— Тогда причина мне уже не понадобится. Идите, Соболев.

Это не какое-то разрешение, просто честное описание допустимой границы.

Из приёмной доносится голос Мазура — громкий, представительский. Ему отвечают по-немецки значительно тише.

Я иду к выходу, пришла мне пора исчезнуть и не встречаться с гауптманом Лоренцом, он сразу меня заметит.

В коридоре меня перехватывает широкий человек, пахнущий табаком и машинным маслом. Одной рукой он несёт коробку с радиолампами, другой застёгивает пальто.

— Николаич, живой? Рита уже решила, что вас немцы женили и не отпускают, — весело спрашивает он.

— Передайте, что немецкие невесты меня не выдержали, — поддерживаю я шутливый тон.

Явно мы хорошо знакомы, но я пока не могу вспомнить весельчака.

— Сам передашь. Завтра в семь у нас хоккей, селёдка под шубой и Мазур с настоящим кофе. Отказ не принимается, Рита его всё равно не услышит, — слышу я.

Он записывает адрес на обороте ведомственной квитанции и суёт мне в карман, не дожидаясь ответа. Квитанция заполнена по всей форме, с подписью и расшифровкой: «Бортник П. П.». Пал Палыч, стало быть. Имя приходит ко мне само собой — как всё в этом доме, где людей я знаю куда хуже, чем они меня. Потом Бортник замечает, как я осторожно держу левую руку.

— Врач нужен?

— Уже нет.

— Значит, нужен. Когда русский говорит «уже нет», это обычно означает «ещё вчера».

Во дворе лозунг наконец натянут. Теперь «МИР» виден целиком, зато правый угол полотнища закрывает часы над проходной. Парень на стремянке уверяет, что само время к Первому мая не относится. Дежурный велит ему слезть и не заниматься идеологией на высоте.

У ворот мы расходимся с немецкой группой. Впереди идёт Мазур, уже объясняющий устройство советско-германского взаимодействия. Рядом с ним невысокий худой мужчина лет сорока пяти, в коротком тёмно-синем пальто, без портфеля. Лицо усталое, но внимательное, такие лица редко попадают на фотографии удачно и почти никогда ничего не пропускают вживую.

— Гауптман Лоренц, — говорит дежурный, возвращая ему удостоверение.

Имя и человек сходятся, мы встречаемся взглядами.

Лоренц смотрит на моё лицо, на левое плечо, затем шагает ближе, как человек, пропускающий из ворот женщину с хозяйственной сумкой. Его пальцы коротко касаются моего локтя и поправляют завернувшийся край рукава рубашки. Жест почти хозяйский, секундный. Так поправляют одежду знакомому или проверяют, насколько человек бережёт раненую руку.

— Благодарю, — говорю я по-немецки.

— Не за что, — отвечает он.

Мазур уже зовёт его с крыльца. Лоренц проходит внутрь, ни разу не обернувшись.

Я выхожу за ворота и только на углу позволяю себе посмотреть в витрину. Никто следом пока не появляется. Но теперь у местной госбезопасности есть не только описание раненого иностранца. У неё есть моё лицо, советское имя и рукав, который сам товарищ гауптман поправил собственными пальцами.

До воскресного рассвета остаётся меньше семнадцати часов.

Я складываю газету объявлением внутрь и подхожу к остановке. Пильницкий трамвай показывается за поворотом — старый вагон с двумя прицепами, окна в пыли, на передней площадке корзины и свёрнутая рыболовная сеть. Люди у таблички с остановкой подбирают сумки.

Я поднимаюсь вместе со всеми, опускаю монеты в кассу-копилку у входа, отрываю билет и сажусь у окна. Газету пока кладу на колени.

Трамвай на Пильниц идёт через город, совсем не торопясь. На каждой остановке в вагон поднимаются люди с ящиками рассады, свёртками мешковины, ведёрками и складными стульчиками. Монеты постоянно звенят за стеклом кассы-копилки, рычаг ходит вперёд и назад, очередной пассажир дисциплинированно отрывает узкий билет.

Многие немецкие семьи, не сказать, чтобы выживали сейчас с огородов, но разнообразить свое питание вполне могут со своих нескольких соток.

«Тем более здесь самая высокая плотность маленьких садовых участков в мире», — вспоминает мое сознание.

Немолодая женщина с двумя корзинами не может дожать рычаг. Тянет ещё раз, тоже неуверенно, но из коробки показывается только край бумажной ленты. Мужчина в рабочей куртке помогает ей оторвать билет, ставит одну корзину между сиденьями и потом долго доказывает, что ничего особенного не сделал. Женщина так же долго его благодарит. К следующей остановке они уже обсуждают, что именно нужно сажать в тени и куда девать битую яичную скорлупу.

Я сижу у окна с газетой на коленях. Бумага пахнет свежей типографской краской. Под пиджаком пахнет йодом, этот запах пока слышен мне сильнее всего остального. Повязка заметно натирает рану, на каждом стыке в плече она отзывается тупым жаром. Тридцать семь и две остались в пансионе, но тело о них все равно не забыло.

На Шиллерплац вагон заметно пустеет, состав лезет на мост. Стальные арки Голубого чуда плывут за стёклами, выцветшие до цвета апрельского неба. Внизу видна Эльба, сама река высокая после дождей, мутная, с белыми царапинами течения у быков. На том берегу река остаётся справа, слева поднимаются склоны с виноградными террасами и виллами под черепицей. Город расходится, между домами становится видно небо.

Люда любила смотреть на воду. Не купаться, не кататься на лодке — просто сидеть на берегу. Говорила, у воды глаза от людей отдыхают.

Я смотрю на баржу, которая медленно идёт против течения, и вижу, как она повернула бы голову вслед её гудку. Потом разворачиваю газету и принимаюсь смотреть объявления, хотя заметку об аквариуме уже знаю наизусть.

На конечной вагон огибает петлю и останавливается. Корзины и ящики движутся к выходу. Я не тороплюсь, пропускаю людей и выхожу последним. Водитель меняет табличку за лобовым стеклом и принимается за бутерброд. Никто из сошедших не остаётся ждать меня у кольца. Если хвост за мной и есть, дорогу он пока не показывает.

Я иду к дворцу вместе с дачниками. У пристани стоит белый колёсный пароход. От него пахнет мокрым канатом и каменным углём, по трапу стучат каблуки. В парке пахнет сырой землёй, цветами и вафлями от лотка у входа. Музыканты под навесом играют вальс, скрипач всякий раз запаздывает на полтакта и всякий раз догоняет остальных к концу фразы.

Пильницкая камелия ещё стоит под зимней защитой. Вокруг дерева громоздится высокий футляр из крашеных деревянных рам и стёкол. Стёкла запотели, за ними темнеют ветви и горят красные цветы. Седая смотрительница повторяет группе посетителей, что придворный садовник посадил камелию на этом месте в тысяча восемьсот первом году.

— Почти двести лет, — говорит мужчина с фотоаппаратом. — И каждую зиму такое укрытие строят заново?

— Каждую зиму, — отвечает смотрительница. — И весной разбираем. Человек устаёт, а она нет.

Мужчина наводит «Практику». Его жена поправляет волосы и встаёт так, чтобы попасть в кадр вместе с камелией. Я задерживаюсь поблизости, дожидаюсь, пока смотрительница повторит дату для новой группы, покупаю кулёк тонких вафель и иду дальше по парку.

К дамбе я сразу не иду. Сначала выхожу к реке у дворца, прохожу немного вверх по течению, возвращаюсь к оранжерее и только оттуда забираю ниже по течению. Один раз останавливаюсь у карты парка, дважды перекладываю газету из руки в руку. Если кто-то смотрит за мной от конечной, ему приходится либо показаться, либо потерять меня за живыми изгородями. Никто не показывается, пожалуй, ко мне еще никого не успели приставить, ведь я сразу из представительства махнул на трамвае.

Участок Ц существует для меня в трёх видах. В блокноте Соболева это буква и время: «16.IV. Ц. До 5.30». В архивном деле — чёрная тушь на серой бумаге, там дамба, старый водоспуск, межевой столб, кружок на месте задержания. Пунктир показывает последние семьдесят метров пути безымянного связного группы Хофмана от лестницы к водоспуску. Рядом стояло карандашом: «Вероятный, по следам». Откуда он вышел к лестнице, как добирался и не пришёл ли совсем с другой стороны, схема не говорила.

Теперь передо мной земля, на которой всё подобное случилось.

Дамба лежит вдоль реки длинным травяным валом. По гребню идёт грунтовая дорога. С речной стороны откос спускается к воде почти голым; с луговой его съедают ивняк, промоины и кусты вдоль осушительной канавы. В низинах ещё стоит вода. Над ней кричат чибисы, показывая белую исподнюю сторону крыла.

На дамбе есть люди. У лодочных мостков сидят рыбак и мальчик. По гребню медленно едет женщина на велосипеде, к багажнику привязан свёрнутый плед. Дальше, у самой реки, гуляет пара с собакой. Субботний день не делает это место многолюдным, но пустым оно не бывает ни минуты.

Первый проход я делаю поверху. Ем вафли, изредка поглядываю на реку, один раз уступаю дорогу велосипедистке. Старый водоспуск узнаю по каменной горловине и ржавой решётке. Бузина на кладке только начинает выпускать лист. В двух шагах от неё стоит межевой столбик с обитой краской. В деле они были вычерчены почти вместе. В жизни между ними легко помещается человек.

С речной стороны подход к водоспуску открыт на многие сотни метров. Светлая грунтовка идёт по гребню без единого дерева. Человек, который вышел бы на неё на рассвете, оставался бы виден до самого камня. Снизу, с луговой стороны, всё иначе. Ивняк закрывает нижнюю часть откоса. Прошлогодний стог осел и почернел, но всё ещё закрывает часть дамбы. Канава уходит к дальним кустам и даёт отход, не показываясь на гребне.

Там есть несколько мест, откуда можно смотреть на горловину и не торчать на фоне неба. Наиболее удобным кажется пологий бугор в ивняке: обзор через развилку ветвей, сзади канава, слева стог. Я не знаю, выбрали ли его те, кого жду здесь завтра. Но если бы место пришлось выбирать мне, то я начал бы с него.

У съезда я останавливаюсь затянуть шнурок. Пока сижу на корточках, вижу на обочине две колеи. Одна старая, размытая дождём, в другой колее края земли ещё блестят, а протектор проходит поверх подсохшей корки. Машина заезжала сюда по меньшей мере дважды, до ночного дождя и после него. Та же самая или две разные — по колее не определишь. Но частота поездок говорит мне, что это то самое наблюдение.

Велосипедистка возвращается. Я встаю, пропускаю её и иду дальше.

Второй проход идёт низом. По тропе вдоль промоины я спускаюсь к лугу, потом поворачиваю к канаве. Грязь под каблуками плотная, жирная. Один раз нога скользит, я взмахиваю левой рукой и тут же приседаю от боли, раздирающей плечо. Сижу на корточках, пока в глазах не перестают бегать мелкие серые точки, потом продолжаю путь.

На бугор я не лезу напрямую. Обхожу его по дуге, прохожу по канаве дальше, выбираюсь к ивняку со стороны стога. Там, за тремя тонкими стволами, и находится ожидаемая мной лёжка.

Трава примята не круглым пятном, как после косули, а длинным овалом. В передней части темнеют две ямки от локтей. Ветви над ними разведены, одна привязана к соседней узкой полоской зелёной ткани. С левого края даже прокопана неглубокая канавка. Она отводит воду вниз по склону.

Вчерашний дождь успел пройти по ней. На дне лежит тонкая полоса песка, вымытого из свежего среза. Значит, канавку прокопали до дождя — до выстрела в «Цур Линде» и до бегства Биндера. Сколько здесь лежали и кого ждали, по траве не прочтёшь.

«Но позицию присмотрели и обустроили заранее. Если она относится к участку Ц, значит, засада была частью старого плана, а не ответом на пятничный провал, — понимаю я. — Здесь будут ждать сегодня связного».

Через развилку ветвей видны решётка, межевой столбик и пятнадцать метров подхода сверху. Из-за стога не видно нижней лестницы и куска тропы за ней, там получается небольшая слепая зона. Пока она ничего мне не даёт, кроме отметки в памяти.

Я отползаю назад к канаве, выхожу к промоине и поднимаюсь на дамбу дальше по течению. На брюках теперь темнеют пятна, правая ладонь в грязи. У воды на меня лает собака. Я делаю вид, что ищу уроненную вещь, прохожу ещё метров сто и на третьем проходе нахожу второе укрытие.

Оно сделано основательнее: лапник на кривом настиле, пригнутые ветви, узкий вход с луга. С дамбы его почти не видно. Я обхожу по краю воды, пригибаясь за кустами, минут десять трачу на то, чтобы не войти прямо в чужой сектор обзора.

Под лапником лежат дощатый ящик, рогатка без резинки, ржавая консервная банка с гвоздями и журнал «Мозаик», зачитанный до мягкости по сгибу. С него мне те самые Дигедаги улыбаются с обложки. На доске огрызком карандаша коряво написано: «Посторонним вход запрещён».

Я сажусь на край настила и сижу минуту, держась за ноющее плечо. Мне очень жарко, хотя по лугу тянет холодом. Тихо смеюсь, ведь мальчишки обошли меня метров на двести. Журнал кладу точно, как он был, собираю с пиджака прилипшую хвою, тщательно чищу подсохшие брюки и выбираюсь наружу.

Ложная тревога ничего не меняет в первой находке, но дальше я осторожнее с выводами. Третий проход довожу до конца, больше ничего не нахожу, к самому водоспуску не подхожу. На сырой земле и так остаётся больше моих следов, чем хотелось бы.

К лодочным мосткам я выхожу с речной стороны. Рыбак сидит на перевёрнутой плоскодонке. Рядом стоит термос, на коленях у старика лежит газета. Мальчик лет восьми сидит на корточках у ведра и проверяет его содержимое так часто, словно рыба может появиться там только от его нетерпения.

— Если ты ещё раз туда заглянешь, там останется только дыра, — созвучно моим мыслям говорит старик.

— Она и сейчас почти дыра, — отвечает мальчик.

В ведре плещется вода и лежит одна маленькая плотва.

— Добрый день, — говорю я. — Похоже, река сегодня вообще не в настроении.

— После обеда она всегда не в настроении, — говорит рыбак. — Мы с полпятого. К семи взяли двух, потом она закончилась.

— А эту? — я показываю на ведро.

— Это Йорг поймал сачком у берега. Поэтому не считается.

— Считается еще как, — возражает Йорг. — Она же настоящая рыба.

Старик смотрит на мои испачканные брюки.

— А вы не рыбу искали.

— Глину. Я инженер. Пришёл посмотреть, как держит откос после дождя, зато узнал больше, чем хотел.

Йорг оглядывает меня с новым интересом. Взрослый человек, добровольно измазавшийся в грязи, в его глазах сразу поднимается на несколько ступеней по сравнению с остальными скучными взрослыми.

— А там глина какая? — спрашивает он.

— Сырая, — улыбаюсь я. — Как видишь!

— Я же говорил, — объясняет Йорг деду. — Ночью был дождь.

Дед смотрит на него серьёзно и кивает.

— Завтра опять с полпятого? — спрашиваю я со смыслом для себя.

— Если этот господин проснётся. — Рыбак кивает на внука. — Он настоящего угря хочет поймать. Говорит, сегодня мы слишком поздно пришли.

— Мы в четыре двадцать пришли, — упрямо говорит Йорг. — Но завтра надо в четыре.

— В четыре даже цапля на рыбалку не встаёт, — спорит с ним дед.

— Цапля тут ночует! — не уступает Йорг.

Они спорят о цапле. Из спора выясняется, что на рассвете у мостков обычно бывают они двое, цапля и иногда худой человек по имени Хайнц, который ставит свои удочки немного ниже по течению. В пять проходит молочный грузовичок по верхней дороге, но к реке не сворачивает. К половине шестого начинают появляться велосипедисты, кто едет на раннюю работу.

С мостков видны гребень дамбы, лестница и верхняя часть водоспуска. Ивняк закрывает от рыбаков нижнюю позицию, но всякого, кто вышел бы наверх, дед с внуком увидели бы сразу. Завтра они становятся не лишним фоном в бинокле, а двумя свидетелями, один из которых прекрасно запоминает грязных инженеров.

Я отдаю Йоргу оставшиеся вафли. Он принимает их после короткого взгляда на деда. Рыбак разрешает взять одну, потом сам берёт вторую. После этого мы прощаемся, Йорг уже хрустит и смотрит в ведро, не появилась ли там вторая рыба.

Я возвращаюсь на дамбу дальше от водоспуска и иду к парку. Собранного хватает, чтобы отказаться от трёх простых решений.

Искать безымянного связного далеко от дамбы негде и некого. Я не знаю ни фамилии, ни лица, ни даже того, с какого берега он придёт. Останавливать на предрассветной дороге каждого немолодого мужчину и спрашивать, не служит ли он в группе Хофмана, может только сумасшедший. Самого Хофмана ещё можно попытаться найти в Радеберге — имя и город сохранились в деле, но тогда предупреждение, переданное начальнику группы, может не успеть к человеку у воды.

Снять закладку означает показаться в центре сектора. Даже если мне удастся найти тайник незаметно, пустая ячейка не предупредит связного. Он может решить, что закладку уже забрали, задержаться и тогда дождаться тех, кто лежит в ивняке.

Остаётся только заметное предупреждение. У каждой серьёзной линии есть свой знак отбоя. У Соболева он тоже был, наверняка, но ни блокнот, ни дело его не сохранили. Можно надеяться на другое, человек, который много лет ходит к тайникам, следит не только за меткой. Он смотрит, не трогали ли камень, не обломаны ли ветви, не появилась ли свежая земля там, где её вчера не было.

Это получается никакой не код. Скорее, только попытка вызвать чужое недоверие.

Пунктир на полицейской схеме начинался у нижней лестницы. Значит, в тот раз безымянный связной, скорее всего, прошёл по ней. За прошлогодним стогом лестницы не видно из найденной лёжки. Если до рассвета сдвинуть одну из плит на нижней ступени, выворотить из щели свежую глину и оставить на камне грязный отпечаток ботинка, то опытный связной может насторожиться ещё до того, как выйдет в сектор наблюдения.

«Может и не насторожиться. Может прийти иной дорогой. Может увидеть грязь, решить, что плиту сдвинула вода, и пойти дальше. Метка даёт шанс, не больше», — признаю я.

Только другого выхода пока нет.

Я прикидываю время. К четырём утра нужно вернуться на дамбу, успеть до рыбаков, сделать метку и уйти по канаве. Если наблюдатели придут к рассвету, я опережу их. Если они сядут с ночи, план кончится до начала. Какой из двух вариантов выберут люди в засаде, я пока не знаю.

До парка остаётся минут двадцать хода. Солнце спускается за склоны, тени от ив ложатся поперёк грунтовки. По реке тянет холодом, поэтому мое плечо начинает ныть ровно, без толчков. Теперь мне приходится следить, чтобы левая рука не прижималась к груди.

«Воспаление усиливается», — понимаю я, но пока не могу свернуть в сторону со своего пути.

Сзади слышится мотор легковой машины.

Я не оборачиваюсь. Схожу с гребня на луговую тропу, спускаюсь на несколько шагов и присаживаюсь перевязать шнурок. Из-за ивняка меня не видно с дороги. Сам я вижу её кусками между ветвями.

Серый «Вартбург» проходит медленно, не поднимая пыли, потом сворачивает к съезду с двумя колеями. Машина встаёт на свежей колее почти точно.

Мотор замолкает. Первым выходит мужчина лет сорока, коротко остриженный, с простым лицом, на котором не задерживается взгляд. Его я видел у буфета на Нойштадте, потом в хвосте ночного поезда. Вторым появляется человек в коричневом плаще. Журнала при нём теперь нет.

«Хорошо, что им лень шагать пешком и натружать лишнего свои ноги. Вот так красиво и очень вовремя появились прямо под мой взгляд. Западники приехали брать связного Соболева, про которого мне пока ничего не известно», — в том, кто они такие, я теперь хорошо уверен.

Они не расходятся сразу по местам. Коротко стоят у машины, глядя в разные стороны. Простолицый поворачивается к дороге и парку, мужчина в плаще смотрит на дамбу. Потом первый открывает багажник и вынимает из него узкую брезентовую сумку, большой термос и скатанное одеяло. Передает второму, сам тут же поворачиваясь к своему сектору обзора.

Мужчина в коричневом плаще идёт по откосу. Но не так прямо к лёжке, сначала проходит выше неё, проверяет гребень, смотрит на мостки. Рыбак с Йоргом ещё сидят там, коричневый плащ проходит между ветвями и исчезает. Через несколько минут в ивняке заметно качается ветка над найденной мной позицией.

«Дал отмашку, что все в порядке, он на месте», — ясно мне.

Через пять минут он показывается снова, уже ниже, у самой лестницы. Спускается на две ступени, трёт носком камень, наклоняется к щели между плитами. Потом выпрямляется и оглядывает тропу к парку. Лестница остаётся слепой только для человека, лежащего на бугре. Двое могут обходить её с обеих сторон.

Связь между колеями, канавкой для дождя и участком Ц почти не оставляет места другой версии. Эти двое вели Биндера в последний путь, теперь один из них проверяет лёжку над водоспуском. Кого именно они собираются здесь ждать, подсказывают архив и блокнот, но не их собственные слова. Есть ли у них другие люди и кто ищет сейчас Клауса, из этого не следует. Операция западников может идти по нескольким дорогам сразу, просто не пересекаясь между собой.

«Зато поезд, „Цур Линде“ и дамба теперь точно лежат внутри одной работы. Это одна группа, оба теперь будут ждать связного. Не пора ли их сдать Штази? — задумываюсь я. — Так можно здорово упростить свою жизнь и выдернуть у Запада несколько ядовитых зубов сразу? Наши не имеют права громко работать здесь, а само задержание точно будет не слишком простым делом. Наверняка, бесшумная снайперская оптика есть у одного из них, сейчас у коричневого плаща с его лежки».

Простолицый остаётся у машины. Он закуривает, но дым выпускает строго в подветренную сторону, не закрывая себе обзор. Потом смотрит на часы, склоняется к открытому багажнику и начинает перекладывать там вещи.

План прийти к четырём заканчивается. Даже если эти двое не останутся на всю ночь, участок уже взят под контроль. Они могут меняться, проверять подходы, убрать стог или пересесть. Возвращаться с плитой и грязью теперь уже некуда.

Со стороны парка слышится звонок парома. На переправу спускаются трое дачников с пустыми ящиками и мужчина с велосипедом. Я дожидаюсь, пока простолицый снова поворачивается к вещам, спокойно иду к переправе за дачниками. Между нами и машиной стоят ивы и прошлогодний стог.

Паром низкий, широкий, с цепочками у съезда и маленькой рубкой сбоку. На палубе стоит грузовой «Баркас», перед ним — два велосипеда. Паромщик закрывает цепь. Под палубой гудит электромотор, над водой натягивается трос. Течение подхватывает паром, разворачивает его наискось, мы медленно идём к левому берегу.

С реки дамба видна почти целиком. Серый «Вартбург» стоит у съезда. Простолицый курит у багажника. Второго не видно, но над ивняком иногда дрожат верхние ветви. У мостков рыбак сматывает леску, Йорг стоит над ведром. Все четверо пока занимаются своим делом.

На левом берегу цепь снимают. Грузовик выезжает первым, потом дачники разбирают ящики и идут к домам. Я выхожу последним и на съезде ещё раз смотрю на тот берег.

До темноты остаётся меньше двух часов. Биндер ждёт хлеб и газету, Опиц, сам того не зная, назначает мне время своим обходом. Поэтому следует возвращаться к техблоку. Но на другом конце завтрашней засады остаётся человек, лица которого я все равно не знаю.

Зато у пристани висит телефонная книга округа, прикованная к столику цепочкой. Страницы разбухли от сырости, углы чёрные от чужих пальцев. Хофманов в Радеберге оказывается целых одиннадцать. Но Эрнстов из них всего трое: слесарь, зубной техник и учитель в отставке. Напротив последнего стоит адрес на Кирхгассе.

Автобус до Вайсига уже ушёл, а следующий обещают только через час. Поэтому я сразу выхожу к дороге и через десять минут останавливаю молочный грузовичок, возвращающийся с пустыми ящиками. Водитель, краснолицый парень в синей кепке, соглашается подбросить до развилки, если я помогу забрать у следующего магазина две корзины пустых бутылок.

— С рукой-то справитесь? — спрашивает он.

— Это не рука. Это производственное недоразумение, — вздыхаю я.

— У нас все недоразумения тяжелее двадцати килограммов, — замечает он.

Корзины я несу правой. Он делает вид, что не замечает моих затруднений.

Дальше меня подбирает попутная машина пивоварни, пахнущая мокрыми бочками, потом два километра пешком. К Радебергу день начинает гаснуть. Над крышами висит густой солодовый запах пивного завода, на окраине мальчишки гоняют обод от бочки, возле уже закрытой булочной женщина выскребает мелом с доски сегодняшнюю цену на хлеб.

Суббота сворачивает свою ежедневную торговлю и постепенно переходит к семейным ссорам.

Кирхгассе идёт вдоль кладбищенской стены. Номера домов начинаются с другого конца, и я дважды прохожу мимо нужного переулка. У калитки соседнего дома лежит крупный лохматый пёс. Он поднимается без лая и встаёт поперёк дорожки.

— Кайзер, — говорит из сада веселый мужской голос. — Если человек пришёл пешком, это ещё не повод считать его социал-демократом.

Из-за сирени появляется хозяин, широкоплечий старик в подтяжках, с деревянным протезом вместо левой ноги. В руке он держит садовые ножницы.

— Мне нужен Эрнст Хофман.

— Всем нужен Эрнст. Почте — подпись, приходу — пожертвование, дочери — чтобы не лез на чердак. А вам зачем? — довольно жестко спрашивает он.

— Я от наших общих знакомых.

— У Эрнста половина общих знакомых уже умерла, вторая половина не называет себя у калитки, — получаю я снова достойный ответ.

Пёс обнюхивает мои брюки, задерживается на грязи с дамбы и чихает.

— Инженер, — говорю я. — Андрей Соболев.

— А я Гизеке. Пивовар без пивоварни и солдат без ноги. Теперь мы представлены, но Кайзер всё ещё сомневается в вас.

В соседнем доме открывается дверь. На крыльцо выходит женщина лет тридцати пяти в домашнем платье и вязаной кофте. Лицо усталое, волосы собраны наспех. Она смотрит на меня, потом на Гизеке.

— Что случилось?

— Этот господин ищет твоего отца, но плохо объясняет, зачем именно ищет, — сообщает старик. — Значит, либо служба, либо любовь. Для любви поздновато.

— Я Криста Хофман.

— Мне нужно поговорить с вашим отцом. Сегодня, — добавляю я просящую ноту в низкий голос Соболева.

— Он занят.

Из дома доносится детский кашель, затем спокойный мужской голос велит кому-то не высовывать руку из-под одеяла. Криста оглядывается.

— У Петера температура. Доктор ещё не закончил.

— Я подожду, — согласен я дождаться ухода доктора, но потом понимаю, что доктор Хофмана как раз тот самый человек, который мне сейчас очень нужен.

— За калиткой подождите, — слышу я.

Она уже собирается закрыть дверь, когда я громко говорю, идя уже ва-банк:

— Завтра, шестнадцатого апреля, до половины шестого. Участок Ц.

Криста меня не понимает, Гизеке перестаёт щёлкать ножницами. А в глубине прихожей возникает пожилой мужчина в жилете и белой рубашке, с очками в тонкой оправе. Седые волосы зачёсаны назад, в одной руке он держит детский деревянный вагон.

— Входите, — говорит Эрнст Хофман.

Криста поворачивается к нему.

— Папа.

— На улице холодно. Петеру от этого лучше не станет, что ты держишь дверь открытой.

Он пропускает меня в дом и запирает дверь. Гизеке остаётся у своей калитки, но Кайзер теперь ложится так, чтобы видеть и стеречь оба крыльца. Серьезный защитник у нашего человека есть, такое радует.

В гостиной на диване лежит мальчик лет восьми. Поверх одеяла тянется деревянная железная дорога, станция стоит у его коленей, мост нависает на подушке, один вагон сошёл с рельсов возле градусника. Рядом сидит врач, сухой человек с седой бородкой и круглыми очками. Он слушает грудь мальчика и одновременно следит, чтобы паровоз не столкнул фонендоскоп на пол.

— Ещё раз глубоко, — говорит доктор. — Нет, не поезд. Только ты.

Петер вдыхает и закашливается.

— Горло, температура и желание не ходить в школу в понедельник, — подводит итог врач. — Первые два пункта настоящие, третий лечению не подлежит. Тёплое питьё, покой. Если ночью станет хуже — тогда звоните.

Он складывает прибор в чёрную сумку и только тогда смотрит на меня.

— А вы кто?

— Это не к вам, Функе, не по медицине, — говорит от двери Хофман.

— Инженер, — говорит Криста.

Петер высовывается из-под одеяла.

— Шпион, — говорит он заговорщическим тоном.

— Почему шпион? — удивляюсь я точности его детских слов.

— Инженеры приходят чинить. А он ничего не принёс, — раскалывает меня ребенок.

— Наблюдательный ребёнок, — говорит Функе. — Берегите его, а то в школе испортят.

Я понимаю, что не стоит тянуть кота за причиндалы, поэтому сразу снимаю пиджак. Ткань рубашки под левой рукой потемнела, пока я шёл от развилки, свежая повязка снова пропиталась.

Доктор видит кровавое пятно и перестаёт улыбаться.

— Садитесь, — приглашает он меня на стул перед собой.

— Мне нужно сначала поговорить с герром Хофманом, — отвечаю всем сразу.

— Можете говорить сидя. Человечество придумало стулья раньше вашей потрясающей конспирации, — усмехается доктор.

Слово он произносит буднично, но Криста резко смотрит на отца.

— Какая ещё конспирация, папа?

— Та самая, Криста, из-за которой мужчины приходят без приглашения и без инструментов, еще пачкают кровью мебель, — отвечает Функе. — Эрнст, кабинет свободен?

Хофман открывает дверь в маленькую комнату, где стоят письменный стол и узкая кушетка. На стене висит школьная фотография, два ряда мальчиков в одинаковых куртках времен веймарской республики, учитель стоит между ними ещё молодой и черноволосый.

Я прохожу в комнату, доктор за мной, потом Хофман закрывает за собой дверь. Доктор велит снять рубашку.

Бинт сильно присох к ране. Функе размачивает его тёплым раствором и снимает медленно, не из жалости ко мне, а из уважения к ткани, которую предстоит сохранить живой. Когда открывается борозда, он наклоняет лампу.

— Давно?

— Вчера вечером.

— Чем?

— Металлом.

— Металл летел примерно со скоростью пули и почему-то оставил по краям ожог от пороха, — замечает он.

— Неудачная конструкция вышла.

— У вас, инженеров, всё неудачное имеет калибр.

Тут я молчу, потому что не знаю, можно ли ему правильно ответить.

— Кто стрелял? — спрашивает он.

— Остального вам лучше не знать.

— Тогда не тратьте кровь на объяснения.

Он меняет круглые очки на тяжёлые, в роговой оправе, и берёт длинный пинцет.

— Кость цела. Мышцу задело по касательной. Зато внутри грязь, нитки от одежды и, судя по запаху, половина дрезденской железной дороги. Температура есть?

— Утром было тридцать семь и две.

— Теперь уже больше.

Градусник быстро подтверждает, что уже тридцать восемь и одна.

— В клинику, — говорит Криста из дверей.

— В клинике огнестрельную рану запишут, — отвечает Функе. — Потом позвонят полиции. Полиция позвонит ещё кому-нибудь, к полуночи у нас будет совещание вместо пациента.

— Вы обязаны сообщить, — настаивает Криста, которой явно не нравится вся подобная суета вокруг раненого иностранца.

— Я обязан лечить. Остальные обязанности любят приходить уже после, — усмехается Функе. — Но решаю все равно я.

Он смотрит на меня поверх роговых очков.

— Если потеряете сознание или начнётся озноб, я отвезу вас независимо от ваших тайн. Сейчас промою, вычищу и оставлю дренаж. Два свободных шва — только, чтобы края не расходились. Пенициллин переносите?

— В прежней жизни переносил, — отвечаю я, не задумываясь о двусмысленности своего ответа, наверно, меня уже сильно знобит.

Функе задерживает руку на секунду.

— В какой прежней?

— До этой раны, — успеваю я найти быстрый выход.

— Хорошо. Значит, бред пока умеренный.

Он работает долго и очень тщательно. Новокаин действует не сразу, поэтому первые минуты боль идёт чистая, белая, без краёв. Я считаю до ста по-немецки, потом обратно по-русски, но на семидесяти трёх сбиваюсь. Хофман стоит у окна и смотрит во двор, но по неподвижной спине ясно, слушает каждое мое слово.

— Теперь говорите, — говорит он, пока чистка не заканчивается. — Кто сообщил вам про участок?

Значит, доктор в курсе его деятельности.

— Никто.

— Тогда откуда вы знаете обозначение и время?

Функе вынимает из раны тёмное волокно, бросает в лоток.

— Если хотите, чтобы он отвечал связно, не задавайте вопросы, когда я лезу железом в плечо.

— Завтра у водоспуска будут ждать, — говорю я. — Позицию подготовили до пятничного дождя. Сегодня туда приехали двое на сером «Вартбурге». Одного я видел в поезде, другого — в том же поезде.

— Вы были в той пивной, — тихо говорит Криста.

— Был, — уже не спорю я.

— Иностранец, которого ищет полиция, — теперь догадывается Функе.

— Возможно, — я не собираюсь что-то подтверждать или отрицать.

— Папа, ты его знаешь?

— Нет, — отвечает Хофман. — Именно поэтому разговор довольно неприятный.

Функе затягивает первый шов. Я пережидаю болевую вспышку.

— Если я лгу, — сквозь зубы говорю я, — герр Хофман потеряет только одно воскресное утро. Если говорю правду — сохранит всё остальное. Мне нечем доказать больше свое знание.

Ссылаться на знания из будущего не имеет никакого смысла, смысл есть только предупреждать события.

Хофман снимает очки и протирает их краем жилета.

— Люди, которые знают обозначение «Ц», не приходят через мою парадную дверь, — наконец роняет он. — У них другие выходы.

— Люди, которые сейчас лежат над «Ц», уже знают достаточно. Привычный порядок больше ничего не защищает, — говорю я. — Я только что в этом убедился.

— А вы защищаете? — вмешивается Функе, только что затянувший второй шов, но обезболивание уже действует на меня.

— Сегодня пытаюсь защитить. Вот вычислил их и нашел вас, дела все же делаются.

Это плохой ответ. Поэтому, вероятно, звучит честно.

В гостиной Петер пускает паровоз. Колёса простукивают по деревянным стыкам и останавливаются у закрытой двери. Криста молчит, обняв себя за локти. На её лице страх спорит со злостью, но пока проигрывает попеременно.

Функе обеззараживает второй шов, вставляет узкую резиновую полоску в рану и закрывает саму рану чистой салфеткой.

— Руку выше груди не поднимать. Сегодня никуда не ехать. Ночью лежать. Завтра тоже лежать. Если вам очень нужно совершить подвиг, совершите его горизонтально, — говорит мне короткими фразами.

— Мне нужно обязательно вернуться в Дрезден, — я помню про «Заксенверк» и очень одинокого, запертого там инженера.

— Тогда я зашью вас вместе с пиджаком и приколочу к кушетке.

Доктор достаёт из сумки ампулу. Криста приносит кипяток и чистое полотенце. Укол он делает сам, быстро, после чего заставляет выпить две таблетки и стакан воды.

— Полчаса не вставать. Лучше два часа. Эрнст, у вас есть диван, на котором не построена железная дорога?

— Только в этом кабинете.

— Вот и пользуйтесь достижениями мебели, — это уже приказ мне.

Я ложусь только затем, чтобы доктор перестал спорить, но тут же отрубаюсь. Просыпаюсь оттого, что кто-то накрывает меня пледом. За окном стало темно, в соседней комнате тихо говорят Криста и Функе я различаю их голоса. Петер уже спит, деревянный поезд остался на ковре, один вагон лежит колёсами вверх. Хофман сидит у письменного стола и читает мою сложенную газету. Она раскрыта на объявлении об аквариуме.

— Во сне вы звали Люду, — говорит он.

Я сажусь слишком резко, плечо отзывается, поэтому приходится переждать.

«Вот так и сыпятся разведчики, когда вместо имени жены по легенде называют совсем другую женщину».

— Моя жена, — здесь можно не скрывать.

— В Дрездене?

— Очень далеко.

Он больше не спрашивает. Старые подпольщики и хорошие врачи похожи одним, они знают цену вопросу, который можно не задать.

— К водоспуску идёте не вы, — говорю я.

Хофман складывает газету вдвое, совмещает края и только потом отвечает:

— Вы проделали весь этот путь раненым, чтобы рассказать мне, куда я не хожу?

— Чтобы понять, кого ещё надо предупредить. Что ваш человек должен забрать?

Он смотрит на меня поверх очков.

— Вы задаёте вопросы, ответы на которые советский офицер должен знать лучше меня. Такое не кажется вам немного странным?

— Советского офицера вчера пытались застрелить. Поэтому сегодня полезно произносить ответы вслух.

Хофман молчит. В соседней комнате Криста опускает крышку печки, железо сухо щёлкает, дом снова затихает.

— Контрольный пенал, — говорит он. — Полоса одноразового шифра, пароль и дата следующей поверки. Никакого донесения. Ничего, ради чего стоило бы рисковать своим человеком.

— Пенал уже лежит в ячейке?

— Это была ваша часть, еще в четверг. Отбойного знака не пришло, поэтому я считаю, что вы её выполнили, — узнаю я самое главное.

— Но человеком все время рискуют? — поражаюсь я.

— Не ради пенала, только ради маршрута. Это просто запасная дверь на Запад и с Запада. Когда понадобится вывести человека или срочно передать материал, поздно будет выяснять, цела ли лодка, открывается ли ячейка и помнит ли связной порядок. Дверь проверяют, пока она заперта, — любезно объясняет мне старый подпольщик.

— Это линия МГБ? — еще очень важный вопрос.

— Ваша. Советская.

— Тогда почему не Баутцнер-штрассе? У них люди, машины, право перекрыть берег. Можно было бы сдать им обоих красавцев!

— Потому что Баутцнер-штрассе об этой дороге ничего не знает. Не из какого-то недоверия — из разделения. Если западный источник провалится, одна картотека должна привести в тупик, а не во вторую картотеку, — Хофман снимает очки. — А теперь кто-то оттуда уже знает место и час. Пока я не понимаю, с какой стороны пришло такое знание, я не понесу в незнакомый кабинет остальные фамилии.

— Значит, утром вы остаётесь дома, — понимаю я про незнакомый кабинет.

— У воды — да. Но если к назначенному часу не будет контрольного знака, мне придётся закрыть запасную связь, — сухо отвечает учитель.

— Через кого закрыть?

— Пока достаточно того, что он есть, — уклончиво объясняет мне Хофман.

Я его хорошо понимаю, должен сам знать лучше всех порядок действий, а не выспрашивать у него куски информации.

Но я не знаю.

Буквы в блокноте Соболева наконец обретают смысл. «Л», «Б», «Ц» — не заводские участки, а точки резервной дороги. Инженерная командировка позволяла настоящему Соболеву проверять замки, условные знаки и людей, не вызывая вопроса, почему он снова оказался у реки, станции или подстанции. Пенал он успел положить в четверг, ещё до моей первой минуты в его теле, воскресная «поверка» означала просто обычную рутину, то есть контрольное изъятие. Прикрытие и работа срослись так плотно, что даже я разобрал шов не сразу.

— Не придётся никуда идти. Я постараюсь вывести вашего человека от воды, — говорю я ему.

— Молодой человек, в семьдесят один год человек уже умеет отличать предупреждение от приказа.

— А в мои годы умеет выдавать одно за другое.

Он впервые улыбается — устало и без особого доверия.

— Функе сказал, вам около тридцати.

— Доктора часто ошибаются в безнадёжных случаях.

Хофман складывает газету объявлением внутрь и возвращает мне.

— Кто бы вы ни были, про участок вы сказали вовремя. Этого пока достаточно. Если завтра увидите возле моего дома чужую машину, не подходите, — предупреждает он.

— Какую?

— Любую, которой там быть не должно.

Из коридора входит Гизеке с эмалированной кастрюлей.

— Криста сказала, у вас тут раненый русский и никто его не кормит. Я принёс суп. Кайзер утверждает, что русский, но в национальностях он слаб.

— Я не говорил, что русский.

— Вы сказали «инженер» так, точно это воинское звание. У нас так не умеют.

Функе показывается в дверях, уже в пальто, сурово наставляет на Гизеке палец.

— После супа он лежит. Если увидите его сегодня на улице — возвращайте сюда. Можно вместе с улицей.

— Я слышал, герр доктор, — говорит Гизеке. — Собственными ушами.

Суп оказывается густым, с картошкой и тмином. Я съедаю две тарелки. Гизеке сидит напротив и рассказывает, как потерял ногу под Харьковом, причём в его версии виноваты были по очереди русский танк, немецкий штаб и сапожник, выдавший тесный ботинок. Хофман терпеливо слушает эту историю, вероятно, в сотый раз, но поправляет только название деревни.

В половине десятого Функе везёт меня к станции. Его старый «Вартбург» пахнет эфиром, яблоками и собачьей шерстью, хотя собаки у доктора, по его словам, никогда не было. Перед тем как я выхожу, он хватает меня за рукав.

— К утру повязка останется сухой — считайте, что вам здорово повезло. Намокнет — вернётесь ко мне. Температура выше тридцати восьми — снова вернётесь. И если сегодня сядете на велосипед, я об этом точно узнаю.

— Каким образом?

— В Радеберге я основной врач. Здесь половина города рассказывает мне то, что болит, а вторая — что делала первая. Потом они быстро меняются между собой.

Поезд приходит через семь минут. В вагоне едут три солдата, женщина с пустой корзиной и рабочий, спящий над раскрытой газетой. Я сажусь у окна и впервые за двое суток позволяю себе закрыть глаза не для маскировки.

Доктор Функе остаётся на платформе и смотрит, пока поезд не трогается. Наверное, проверяет, не выпрыгну ли я с другой стороны поезда.

К техблоку я добираюсь только к одиннадцати вечера, переждав в тени у ветки стариковский обход.

Сначала Опиц шаркает со своим фонарём по двору, проверяет ручку, говорит темноте «порядок» и удаляется, мурлыча «Катюшу». По этому мурлыканью в ночном «Заксенверке» можно сверять часы. Старик обходит свой мёртвый субботний завод так, как обходят спящий дом, не службу несёт, а только присматривает. Дай бог каждому объекту такого защитника.

Клаус ждёт меня, как ждут сидящие в одиночке, слышит условный стук, отпирает малую дверь и отступает в темноту склада, где за сутки успел обжиться по инженерному весьма основательно. Лёжка за стеллажами переложена ровнее, банки расставлены по ранжиру, на ящике-столе, аккуратно разобранный на части, лежит мой фонарик.

— Контакт барахлил, — говорит он вместо приветствия, смущённо, как школьник у доски. — Я перебрал. И вот ещё…

Он сразу показывает, на малой двери изнутри теперь стоит самодельный крюк из монтажной скобы, новая подпорка, выточенная, выгнутая и посаженная так ладно, точно её ставил заводской ОТК. Сутки в темноте, со страхом и мышами, инженер Биндер лечился единственным известным ему лекарством, своими руками. Руки просили дела, и я его понимаю.

Я выкладываю хлеб, большой кусок сыра, бутылку зельтерской. Он ест молча, экономно, даже по тому, как он ест, хорошо видно, что за сутки человек передумал много и в основном страшного.

— Твои дали объявление, — говорю я, когда он доедает. — Сегодняшняя «Зэксише». Аквариум, шестьдесят литров, с рыбками.

Рука его с бутылкой останавливается на полпути.

— Плановый вызов, — говорит он тускло. — Подан заранее, до… до всего. По аквариуму встреча в среду: Гроссер-гартен, третья скамейка от каменного льва, одиннадцать утра, я с сеткой-авоськой. Если я не отвечу…

Он говорит все такое очень ровно, прямо наизусть, как таблицу умножения, но мне на секунду становится не по себе от того, как глубоко в человека врастает чужая механика. Три года она жила в нём, все подобные скамейки, авоськи, бантики, среды. Её будут выкорчёвывать дольше, чем ставили.

— Если ты не ответишь, они узнают то, что и так узнают завтра-послезавтра, что гильза укатилась. Вопрос не в этом, Клаус. Вопрос — что отвечает покойник, когда его окликают по имени.

Он смотрит на меня, и в глазах его медленно, трудно ворочается мысль.

— Покойник молчит, — говорит он наконец.

— Покойник молчит, — соглашаюсь я. — Молчание покойника — единственное алиби, которое нельзя проверить. Пока молчим. А вот когда заговорим, то заговорим так, что у них зазвенит в ушах. Твой «Крокус» я держу на самой ценной полке, и день для него придёт. Не завтра.

— А что завтра? — спрашивает он тихо.

— Завтра тебе — сидеть тише мыши и слушать «Катюшу». Остальное не твоё. Чем меньше ты знаешь о завтрашнем дне, тем дольше проживёшь. Когда станет можно — я расскажу.

Он кивает. За последние сутки движения у него стали медленнее, а паузы перед ответом — длиннее.

— Я тут думал, — говорит он в темноту, говорит не мне даже. — Целые сутки думал, больше-то нечего делать. Всю жизнь я боялся не того. Боялся, что узнают, что посадят, что брату навредят. А бояться надо было другого, что однажды окажется — я никому не нужен живой. Никому на свете, ни одной стороне. Знаешь, каково это? Это как… как деталь без чертежа. Лежит на складе, и никто уже давно не помнит, от чего она, из какого прибора.

— Знаю, — говорю я.

И ведь не вру, семьдесят лет, четвёртый этаж без лифта, телефон на кухне в четырёх метрах.

— Только ты ошибаешься, Клаус. Живой ты нужен мне. А я, как выяснилось, человек очень настойчивый.

Он коротко хмыкает.

— Там, в углу, — говорит он, когда я собираюсь уходить. — За стеллажами. Я нашёл, пока… пока руки занимал.

В углу, под брезентом, стоит заводской велосипед, чёрный, со списанным инвентарным номером на раме и той особой статью, какая бывает у казённых вещей, переживших три инвентаризации. Клаус за вечер перебрал ему втулки, подтянул цепь и накачал шины найденным в ЗИПе насосом.

— Ход теперь мягкий, — говорит он со сдержанной гордостью мастера. — Я подумал, тебе ведь ходить нужно много. А трамваи ночью не ходят совсем.

Я смотрю на велосипед, потом на Клауса. Человек, ещё вчера пытавшийся меня убить, ночью в темноте на ощупь приготовил мне транспорт. Потому что догадался о единственном, о чём ему было позволено догадаться, этой ночью мне предстоит дальняя дорога.

Выезжать сразу нельзя. До часу по заводской дороге тянутся запоздалые грузовики, потом проходит патруль, Биндер знает их привычки лучше меня. На обороте старой ведомости он чертит дорогу к Эльбе, мост и подъём в сторону Пильница, отмечает два поста народной полиции и двор, где по ночам спускают собаку. Я меняю повязку на плече, ложусь поверх брезента и на пару часов проваливаюсь в тяжёлую, без всяких сновидений темноту.

Около двух Опиц проходит второй раз. Луч фонаря скользит по закрашенным окнам, ручка малой двери дважды дёргается под его ладонью, самодельный крюк выдерживает. Мы дожидаемся, пока «Катюша» растает за литейным корпусом, но ещё четверть часа слушаем пустой двор.

— Угон социалистической собственности, — говорю я, выводя машину к двери. — Ладно. Впишем Пуллаху в счёт.

— Осторожнее там, — говорит он мне в спину, как говорят соседу, выходящему в гололёд.

— Не беспокойся, — говорю я. — Живые покойники — народ осторожный. Нас так просто второй раз не возьмёшь.

Ночной Дрезден в половине третьего принадлежит кошкам и хлебовозкам. Я иду на педалях сквозь спящие окраины, мимо тёмных кнайп, кирх, казарм с одиноким светом дежурки. Но списанный велосипед несёт меня мягко, без скрипа, честно отрабатывая биндеровские втулки. Ночью город пахнет остывшим углём, речной сыростью и хлебом из пекарен, уже заступивших на смену. На пустых перекрёстках мигают жёлтые светофоры. Посёлки спят всеми окнами до единого, очень дисциплинированно, точно сон здесь сдают по графику. У нас в любом селе к третьему часу непременно не спит одно окно, кто-то читает, пьёт, ждёт или просто боится темноты. Мне, признаться, подобного окна здесь не хватает.

Мост через Эльбу я прохожу на полном ходу, пригнувшись к рулю. Велосипедист там виден с обоих берегов, поэтому этот километр получается очень длинным. Внизу лежит чёрная вода с дрожащими столбами редких огней, а где-то выше по течению уже собирается туман.

Дважды впереди маячит патруль, дважды я ухожу заранее, дворами, ориентируясь по холодку между лопаток. Велосипедист в ночи — законная дичь любого полицейского наряда, но у ночи есть свои слепые часы, а у окраин — свои сквозные дворы. Зато к четырём я оставляю машину в ольшанике за километр до дамбы, примотав тросиком к стволу, потому что чужое добро следует обязательно вернуть.

Дальше — ногами, лугом, канавой. Ночь стоит на последнем издыхании, восток ещё не сереет, но воздух уже меняется, становится предутренним, редким. Еще с Эльбы ползёт низовой туман, клочьями цепляясь за ивняк. Туман сейчас подарок и подлость сразу, он слепит их оптику, но и мои глаза тоже.

У осушительной канавы я ложусь и четверть часа слушаю. Луг живёт своим обычным делом, возятся ранние птицы, тянет тиной и холодом, где-то далеко на том берегу брёхнула и умолкла собака.

«Жалко, что нельзя заявиться в МГБ и сдать всех красавцев оптом гауптману Лоренцу. Но линия наша, МГБ не должен про нее ничего знать, — теперь хорошо понимаю я. — Если сотрудник комитета под легендой, отправленный проверить ниточку, сдаст ее по какой-то причине смежникам, прослужит в комитете он очень недолго. Тогда я не сделаю очень много, чего теперь знаю».

Бугор в ивняке вчера показался мне абсолютно естественным. Теперь, когда туман на минуту расходится, я вижу на склоне свежую тёмную поперечную черту. Кто-то прорезал узкий водосток, чтобы лёжку не залило росой сверху. Ниже белеет срезанный сучок, а у самой канавы трава примята двумя длинными овалами — один человек лежал, другой сменял его или работал с оптикой. Позицию готовили не на час.

Есть они уже там или ещё нет — не знает никто, кроме них. Я решаю считать, что там, с подобной веры дольше живут.

Через десять минут холод поднимается от земли к пояснице, ещё через десять затекают ступни. Я лежу, дышу в рукав и думаю о человеке, которого пришёл спасать и которого никогда в жизни не видел. В нашем ремесле самое обычная работа — фамилия в деле, псевдоним в сводке, чей-то почерк на донесении, но отвечаешь за него, как за знакомого.

А ещё я иду по запретному воспоминанию, как трогают языком больной зуб, что этим самым утром, тысячей километров восточнее, спит парень. Который через семь лет наденет лейтенантские погоны, напишет по этому рассвету справку на четырёх листах и получит приказ подшить её в самый низ. Я знаю того парня лучше всех на свете, но пока ничем не могу ему помочь кроме того, что ему не придется изучать данное дело.

Восток сереет, туман идёт над лугом слоями, как дым над остывающим пожарищем.

Слепой зоной за стогом, по-за кустами, где приходится не идти, а только перетекать, я выхожу к дальнему концу дамбы, к шлюзовому мостику с каменной лестницей. Свёрток несу под пиджаком в пакете, там лежит ветошь, пропитанную старым машинным маслом из ЗИПа, еще горсть битого белого фарфора, осколки изолятора. Заводское добро, грубое и необъяснимое утренней логикой. На нижних ступенях лестницы, там, куда идущий смотрит раньше, чем поднимает голову, я разворачиваю ветошь. Выдавливаю масляную грязь на камень жирно, свежо, безобразно, еще высыпаю фарфор белой горкой на перила. Стою секунду, оценивая работу глазами связного, чисто было место — теперь грязно.

Необъяснимо, очень свежо, значит — уходи поскорее.

И иду назад в канаву ждать рассвета.

Только он приходит совсем не так, как я жду. Он вообще не приходит, он приплывает.

Восток уже наливается серым, туман над водой редеет до клочьев, когда со стороны того берега, из мглы, проступает плоскодонка. Тёмная, гружёная снастями, с одиноким гребцом, работающим вёслами без плеска, по-хозяйски. Лодка идёт наискось через течение, целясь ниже водоспуска, к дальним мосткам, а я смотрю на неё из канавы, чувствуя, как внутри медленно, с оттяжкой, обваливается весь мой ночной план.

«По воскресеньям ещё Хайнц бывает. Ниже стоит, у старого водоспуска».

Хайнц. Воскресный рыбак с того берега, о котором вчера, посмеиваясь, рассказал мне дед. Вот кого старое дело спрятало за словами «безымянный связной группы Хофмана». Немолодой человек, из года в год по воскресеньям встающий со снастями у старого водоспуска, реальная легенда, отшлифованная до зеркального блеска, живущая все это просто у всех на виду.

За государственными тайнами Хайнц сегодня не плывёт. В водонепроницаемом пенале его ждут полоса одноразового шифра, пароль и дата следующей поверки. Взятый пенал и последующий контрольный знак означают только одно — резервная дорога на Запад всё ещё существует. Бумаги стоят копейки, только человек, который их забирает, ценой в целую линию.

Связной не ходил к тайнику по дамбе, мимо лестниц и меток, полицейский протокол был вообще не прав. Он приплывает с реки, встаёт «рыбачить» у самой горловины и легко берёт пенал, просто копаясь в собственных снастях.

А моя масляная грязь красуется сейчас на лестнице, по которой он в жизни не ходит.

— Старый дурак.

Вчера я услышал в дедовой фразе только рыбацкую болтовню и убрал её туда, куда складывают местный шум. Теперь этот шум приближается на вёслах. Моя схема — трамвай, лестница, подход логична, выверена и мертва, потому что живой человек много лет ходит другой дорогой. Пятьдесят лет я учил молодых не путать карту с местностью и сам только что ее перепутал.

На импровизацию остаются минуты, как раз столько, сколько лодке идти до мостков.

Мостки лежат в слепой зоне, стог и прибрежные кусты режут их из сектора бугра, я проверял вчера трижды. Я выкатываюсь из канавы и иду к ним по-пластунски, потом в рост за кустами, так быстро, насколько позволяет мокрый луг. На ходу вытягивая из-под пиджака пакет с остатками ветоши, масла в ней ещё хватает на одно хорошее свинство. Настил мостков, причальное кольцо, столбик, я вымазываю их размашисто, грубо, по-хулигански, вываливаю на доски остатки фарфора. И ухожу в кусты тем же следом, глотая воздух и слушая, как колотится молодое сердце, которому в очередной раз досталось за старую голову.

Успеваю все подобное свинство устроить минуты за две до первых голосов.

Первыми на тропе показываются дед с Йоргом со снастями, с термосом, с воскресной основательностью. Дед подходит к мосткам, непонимающе встаёт на месте и берег оглашается.

— Это что за свинство! — Голос у него обширный, годный командовать буксиром. — Маслом! Мостки! Кто, я спрашиваю, уделал мостки маслом⁈ Йорг, не трогай, вымажешься! Вот же люди пошли, фарфор ещё набили, наступишь, так сразу ноги вдрызг! Свиньи поганые! При Ульбрихте такого не было!

Йорг тем временем совершает открытие поинтереснее мостков, ведь у промоины стоит цапля. Он подкрадывается к ней с терпением, которого хватило бы на три наружных наблюдения, цапля подпускает его ровно на шаг ближе, чем рассчитывает дед, но ровно на три шага дальше, чем мечтает Йорг. Этим двоим хорошо по-настоящему, по воскресному, их простое утро работает сейчас на меня лучше всякой легенды. Ни дед, ни мальчишка не знают, что предупреждают человека на воде. Поэтому предупреждают очень убедительно.

Вторым событием становится лодка. Она входит в полосу чистой воды в полусотне метров от мостков, и я вижу, как гребец, не меняя ритма, ведёт головой на стариковский крик.

Масло. Фарфор. Свежее свинство на чистом вчера берегу, оглашенное на весь рассвет самым невинным голосом этого луга. Хайнц выслушивает всё, что дед думает о свиньях, табанит одним веслом, разворачивает плоскодонку поперёк течения, бросает якорь и начинает удить. Оттуда, с воды, даже не приставая. Четверть часа он честно пробует клёв, двигаясь по дуге всё ниже и ниже от водоспуска. Потом качает головой. что рыба не идет, складывает снасти, выгребает на стрежень, течение с туманом принимают его обратно.

К закладке он не приближается и на полсотни метров. Ни одного движения, которое можно предъявить, ведь рыбак приплывает, не дожидается клёва и уходит туда, откуда пришёл. Даже на обратном пути Хайнц остаётся рыбаком до кончиков вёсел, приподнимает шляпу деду, а тот, всё ещё ворча на хулиганов, машет в ответ. Знакомы, конечно, годами, воскресенье к воскресенью. Легенда вросла в берег, в соседей, в само течение.

Но я себя не обманываю видимостью случившегося. Те, кто лежит на бугре, тоже видят лодку и видят, когда она поворачивает. От взятия у закладки я Хайнца уберегаю, но от оперативного интереса — едва ли. Я просто покупаю ему время, сколько именно, еще не знаю.

Дед тем временем перебирается с внуком выше по берегу, продолжая ворчать. Еще одна цапля, помянутая вчера, действительно прилетает и встаёт у промоины серым часовым. Солнце вылезает из-за того берега и принимается красить туман в розовое. Дамба лежит пустая, мирная, воскресная, поэтому бугор в ивняке молчит час, потом другой.

Без четверти восемь из ивняка выбирается человек в брезентовой куртке. Идёт он, очень сильно согнувшись, так ищут в траве обронённую вещь, в руке несёт длинный парусиновый чехол, слишком короткий для удочки и в самый раз для оптики со складным штативом. Через пять минут второй спускается по обратному склону к дороге. За деревьями кашляет мотор, стихает, потом снова работает, уже удаляясь. Я предупредительно лежу ещё час, но позиция все равно остаётся пустой.

Рассвет проходит, закладка не тронута. Для протокола у них остаются лодка, грязные мостки и старик, ругавшийся про масло.

Воскресенье тем временем вступает в права, за дамбой, в самом Пильнице, плывёт колокольный звон. Звонит сначала одна ближняя кирха, потом, уже вперебой, остальные дальние. На грунтовке показываются первые велосипедисты с удочками, семейство с корзинами тянется к лугу на первый в году пикник, мальчишка снова гонит перед собой обруч, гремя им по всей набережной.

Мир просыпается, потягивается и не знает, что час назад на этом берегу очень тихо не случилась война. Так и надо, ведь лучшие наши победы — это дни, когда ничего не происходит и не случается.

Я ухожу в девятом часу, лугами, длинной дугой, уже в ольшанике, отвязывая велосипед, позволяю себе подвести итог, то есть подшить рассветные листы к делу, пока они не остыли.

Рассвет я у них выигрываю. Ведь человек, которого в том, старом воскресенье взяли у закладки, сегодня гребёт к своему берегу, поэтому цепочка арестов не начинается у замасленного камня. Дальше я ему ничего не гарантирую.

Мой продуманный план при этом не срабатывает ни на грош. Срабатывают импровизация, дедов голос и многолетняя выучка чужого связного, поэтому по-честному в сегодняшнем счёте моей победы разве, что треть.

— Ну и пусть.

Но уже в ольшанике, пока я вывожу велосипед на просыхающую грунтовку, в голове застревает заноза.

В том воскресенье связного взяли на рассвете, а за учителем в Радеберг пришли к обеду. Я всегда читал, это как одну связанную цепочку, взяли одного, раскрутили, пошли за вторым. Но это было моё чтение, моя гипотеза.

— А если нет? Если за учителем идут не от связного, а по списку, по готовому списку той самой «дыры», где Радеберг стоит отдельной строкой со своим собственным часом?

Тогда мой выигранный рассвет не значит для старика ничего. И всё, что я знаю о «дыре», эту вторую версию скорее подтверждает, чем рушит. Человек, который говорит «наш инженер», человек, который распоряжается, а не сливает, такой человек не работает подсказками. Такой работает списками, очень аккуратными, выверенными, где против каждой фамилии проставлен свой час.

Проверить мои мысли можно единственным способом — оказаться в Радеберге раньше обеда.

До Радеберга отсюда часа полтора хорошего велосипедного хода, если не жалеть ни втулок, ни себя. Я смотрю на солнце, оно стоит уже высоко и работает на совесть, вывожу машину на грунтовку и налегаю на педали.

Первые километры ноги идут легко. Потом молодой организм вспоминает, что ночь провёл на велосипеде, в канаве и на мокрой земле, а мое левое плечо, что его совсем недавно штопал доктор Функе. На подъёмах я встаю на педалях и считаю обороты до вершины, на спусках прижимаю локоть к боку и даю биндеровским втулкам делать своё дело. Дорога то ныряет между полями, то входит в деревни, где из труб уже тянется завтрак, а люди в воскресных рубашках идут к кирхе. Никто не торопится, зато я тороплюсь за всех.

В сам Радеберг я въезжаю в двадцать минут одиннадцатого. Над крышами по-прежнему стоит запах солода, из открытого окна булочной заманчиво тянет корицей. На площади две женщины переставляют горшки с рассадой и спорят, будет ли ещё мороз. Я сворачиваю раньше, чем показывается улица Хофмана, оставляю велосипед за кирпичной стеной старого сада. Подъезжать к его калитке на казённой машине с заводским номером было бы невежливо даже по моим нынешним меркам.

К дому я выхожу огородами, через знакомый проход между сараем Гизеке и живой изгородью. У соседа играет радио, сам Гизеке, в подтяжках поверх нижней рубахи, вытряхивает половик и бранится на диктора.

Всё обстоит пока так, как полагается воскресному утру.

Почти всё.

Серый «Вартбург» со знакомыми номерами стоит двумя домами ниже, носом к выезду. Машина чистая, но под задним крылом темнеет свежая грязь с просёлка. За запотевшим боковым стеклом тлеет папироса. Второй человек возится у телефонного шкафа на углу, рабочая куртка, отвёртка в руке, рядом никакого ящика с инструментом. За минуту он ни разу не поворачивает отвёртку, зато дважды смотрит на окна Хофмана в полированной дверце шкафа.

Я опускаюсь за изгородью. Из кухни доносится голос Кристы, звякает посуда. Петер что-то спрашивает и тут же сам себе отвечает так громко, как умеют только дети. Значит, семья дома.

Потом открывается входная дверь.

Эрнст Хофман выходит на крыльцо в тёмном воскресном костюме, с потёртым портфелем под мышкой. Запирает дверь, проверяет её привычным движением и надевает шляпу. Человек у телефонного шкафа убирает отвёртку в карман. В «Вартбурге» гаснет папироса, задняя дверца тихо щёлкает, отходя от замка.

На часах кирхи двадцать три минуты одиннадцатого. В старом деле за Хофманом пришли около полудня.

Я приезжаю раньше. Но все равно не первым.

Брать Хофмана у дома им вообще незачем, да просто не получится незаметно такое провернуть.

Здесь Криста, Петер, соседские окна, Гизеке с его голосом и собакой — слишком много глаз. Скорее всего, старику дадут отойти к центру или к лесной дороге, посмотрят, не выведет ли он их ещё на кого-нибудь, и только потом решат задачу. Значит, у меня теперь есть длина улицы. Метров триста — выходит довольно щедро, если знать, что с ними делать.

Я попятился от изгороди, обогнул сарай и пролез в сад Гизеке через знакомую дыру. Сухая ветка треснула под коленом. Кайзер, лежавший у крыльца, вскинул голову, втянул носом воздух, но даже не залаял, явно меня признал. Хозяин заметил меня секундой позже, половик застыл у него в руках.

— Вы опять? — сказал он. — Функе велел вам лежать. Я слышал собственными ушами.

— Потом отругаете. Видите человека у телефонного шкафа?

Гизеке покосился через забор.

— Который вроде работает?

— Именно вроде. Ни сумки, ни кабеля. И на дом Хофмана смотрит чаще, чем на шкаф.

Гизеке положил половик на перила. Лицо его стало тяжёлым и даже довольным, этот мир наконец предложил ему неисправность по старой специальности.

— Почта по воскресеньям, прямо на дом приносят, да еще через дыру в кустах, — пробормотал он. — Вот, значит, до чего дошёл прогресс.

— Мне нужно, чтобы он постоял здесь ещё минут десять. Только без драки, одними словами, — попросил я.

— Молодой человек, — сказал Гизеке с достоинством, — у меня всего одна нога. Я уже лет двадцать начинаю и заканчиваю драки исключительно словами. В конце концов, у меня есть Кайзер.

Он свистнул Кайзеру, открыл калитку и вышел на улицу, стуча протезом. Я пока остался стоять за сиренью.

— Эй, мастер! — гаркнул Гизеке.

Человек повернулся к нему лицом, когда до него Хофману оставалось шагов сорок.

— Вы мне? — удивленно спросил наблюдатель.

— А кому же ещё? Шкаф наш вскрыли — покажите наряд на работу!

— Проверка линии. Не мешайте работать, — довольно невозмутимо и уверенно ответил псевдоработник.

— Работать? У фрау Кунце телефон трещит с Рождества, у меня звонок пропадает каждый дождь, а вы битый час крутите одну отвёртку и всё никак не попадёте в первый винт! Показывайте удостоверение, хватит тут дурака валять!

На соседнем крыльце появилась женщина в переднике. Через дорогу отодвинулась занавеска. Кайзер сел перед человеком и поднял морду, очень спокойно и без рыка, но уходить теперь предстояло через него. Ремонтник взглянул на него и явно загрустил, просто послать наглого старика становилось затруднительно.

Наружник сказал что-то тихое. Гизеке не поддался на его слова, ответил так, что услышала вся улица:

— Ирма! Позвони обермейстеру Бёме. Скажи, тут какой-то неизвестный вскрыл государственную связь и отказывается назвать себя!

Сработано было шире, чем я просил, зато надёжно, теперь прикидываться неизвестным работником при телефонном шкафе наблюдателю стало сложно. Человек у шкафа достал из внутреннего кармана бумажник. Гизеке принялся изучать удостоверение, держа его на вытянутой руке и громко читая каждую строчку. От «Вартбурга» отделился короткий дымок, водитель завёл мотор.

«Серьезная контора, даже здешнее удостоверение приготовили к акции. Впрочем, время у них было, там тоже умные люди работают».

Хофман даже не обернулся на крик, только шаг его стал чуть короче. Он уже понял, что представление устроили именно для него.

Я ушёл огородами, перелез низкую стенку кладбища и двинулся вдоль могил, прикрытый живой изгородью. У поворота к кирхе Хофман на несколько секунд исчез от машины за каменной оградой. Этого мне хватало, чтобы оказаться совсем близко с ним.

Я вышел им кустов рядом, не глядя на него, оценивая свой запас невидимости.

— Не поворачивайте головы, за вами двое. Один у шкафа, второй в серой машине.

— Я заметил эту машину ещё вчера, — ответил он так же тихо. — Вы поздно появились.

— Знаю. Давайте в кирху. Через главный вход.

— Я шёл не туда, — попробовал поспорить со мной Хофман.

— Теперь идете туда.

Мы сделали вместе еще четыре шага. Потом я отстал и свернул между памятниками, Хофман продолжил один.

В кирхе заканчивается служба. Орган держит последний низкий аккорд, створки главного входа уже распахнули, на ступенях показались первые прихожане. Среди тёмных пальто белеют платья девочек-конфирманток, апрель в республике был месяцем двойного урожая. Когда кирха и государство делили детей по воскресеньям — одним конфирмация, другим Jungpioniere, когда осторожные родители молча платили за оба комплекта фотографий. Хофман поднялся им навстречу. Водитель «Вартбурга» увидел, как он вошёл в кирху, поэтому тут же подкатил ближе к площади. Теперь ему одному приходится следить сразу за дверями, толпой и зеркалами машины.

Пока Гизеке и его пес все еще контролируют второго шпиона, не давая ему рвануть на помощь подельнику.

Я обогнул апсиду. За старой липой в кладбищенской стене видна калитка, запертая только для тех, кто не знает, что ее надо приподнять и дернуть. В прежней жизни я видел её на схеме церковного участка. На месте схема оказалась абсолютно точной — редкая любезность со стороны архивов.

Пастор Барт стоит в ризнице, снимая облачение, рядом ждет Хофман. Судя по тому, как они молчат, объяснений между ними требовалось немного.

— У главного входа машина, — сказал я, закрывая дверь. — Второй человек задержан у вашего дома, но ненадолго. Нужен выход через сад.

Барт посмотрел на мою грязную одежду, на рукав, который я прижимал к левому боку, затем на Хофмана.

— У Функе задняя калитка открыта, — сказал он. — Он после службы пьёт кофе в саду и делает вид, что это отдых.

— Криста и Петер, — напомнил Хофман.

— Останутся дома, — ответил я. — Пока они живут обычным воскресеньем и ни о чем не подозревают, их не тронут. Если вы вернётесь, приведёте этих двоих прямо к ним.

Он посмотрел на дверь ризницы. За нею заговорили прихожане, заскрипели скамьи. Ему очень захотелось обратно, такое хорошо видно. Семьдесят один год, дом в двухстах шагах, дочь и внук, поэтому вся человеческая жизнь потянула его к парадному входу, а подпольное ремесло — к садовой калитке.

— Криста не простит, если я сейчас уйду, ничего не сказав ей, — наконец проговорил Хофман.

— Я скажу, — произнёс Барт. — Когда улица опустеет. Скажу, что Функе увёз вас с сердцем. Это даже не будет ложью, если вы ещё минуту постоите рядом с этим молодым человеком.

Хофман взял со стола пастора карандаш и на обороте церковного объявления написал три строки: «Криста, я у Функе. Из дома не выходите. Доверься Барту». Перечитал, зачеркнул слово «доверься» и написал его снова, но уже сильнее, продавив бумагу. Барт сложил записку вчетверо и убрал в карман.

В дверь ризницы дёрнули ручку.

— Герр пастор? — спросил незнакомый голос. — Здесь только что был пожилой господин, тёмный костюм, шляпа…

Барт приложил палец к губам и ответил через дверь:

— Здесь только что было сто двадцать пожилых господ. Подождите меня в нефе, я сейчас выйду.

Шаги все равно не ушли, видно, что человек остался ждать. Барт показал нам на садовую дверь.

Снаружи ударили колокола. Люди хлынули на площадь, заглушая всё: голоса, шаги, мотор. Мы вышли из ризницы в сад пастора. Барт запер за нами дверь и вернулся к пастве, чтобы задерживать всякого, кто вздумает искать старого учителя между алтарём и органом.

К дому Функе ведет узкий проход между кирпичной стеной и кустами смородины. Доктор действительно сидит в саду, но пить кофе уже бросил, сейчас подвязывает молодую грушу и бранится на плохую верёвку. Увидев меня, он снял очки.

— Если у вас разошлись швы, герр Соболев, я зашью вас вместе с пиджаком, — услышал я его угрозу.

— Сегодня пациент не я, — кивнул я на спутника.

— Вы все так говорите.

Он перевёл взгляд на Хофмана, на его лицо, на портфель, шутки сразу закончились. Функе провёл нас в кабинет через садовую дверь, посадил старика, затянул на его руке манжету. Стрелка поднялась, дрогнула и полезла выше.

— Двести двадцать, — сказал доктор. — Поздравляю, Эрнст. Теперь у вас есть настоящее основание лежать и не спорить.

— Снаружи двое, — сказал я. — Машина у кирхи. Они пришли за ним.

Функе ещё раз накачал манжету, точно второе измерение могло отменить первое.

— Кто они?

— Не народная полиция и не МГБ. Остального вам лучше не знать, — подумав, ответил я.

— Эту фразу я от вас уже слышал. Она не становится умнее от частого повторения, — проворчал доктор.

— Зато все равно остаётся верной, — пожал плечами я.

На улице послышался автомобильный мотор. Он приблизился, сбросил обороты у дома и несколько секунд работал почти под самым окном. Хофман посмотрел на меня. Функе даже не повернул головы, снял трубку фонендоскопа, приложил её к груди старика и велел глубоко дышать. Мотор снова набрал обороты и удалился к площади.

— Они хорошо подготовились. Знают даже, где вы можете быть, — заметил Функе.

Доктор снял манжету и открыл шкаф. Из него появились пузырёк, стакан воды и серое больничное одеяло.

— Повезу в районную клинику через старый лесной выезд, — решил он. — В приёмном сегодня дежурит мой однокурсник. До утра Эрнст будет больным с гипертоническим кризом. Это скучно, официально и потому относительно безопасно.

— А потом? — спросил Хофман.

— Потом будете спорить с теми, кто доживёт до понедельника. Сейчас просто выпейте.

Хофман проглотил таблетку, потом открыл портфель.

Внутри лежали газета, очки в футляре, завёрнутый в бумагу бутерброд и плотный коричневый конверт. Никаких шифров, микроплёнок и пистолетов. Просто набор пенсионера, вышедшего на полдня из дома. Только конверт был заклеен по краям чёрной изолентой.

— Я шёл к Отто Кесслеру, — сказал Хофман. — Северная горловина станции, пост сигнализации. После реки Хайнц должен был отметиться у него. Если к одиннадцати знака нет, Отто закрывает запасную связь и уезжает. Здесь деньги и адрес, где его станут ждать до вечера.

— Хайнц предупреждение увидел. К берегу не подошёл и ушёл обратно, — теперь смог рассказать я.

Хофман медленно выдохнул.

— Значит, вы всё-таки успели.

— Там — точно успел. Кесслер знает, что Хайнц отошёл?

— Нет. Поэтому я и вышел, что Отто ждёт меня до одиннадцати.

Он протянул конверт. Фамилия Кесслер уже поднялась во мне со дна памяти — не лицо, не агентурная кличка, а две машинописные строки из приложения к делу:

«16 апреля 1972 года на станции Радеберг в результате несчастного случая погиб электромеханик железнодорожной сигнализации Отто Кесслер, сотрудник нашей сети. Связь его гибели с основной разработкой не установлена».

Связь не установлена. Я сам читал эту фразу десятки раз и проходил мимо. В папке Кесслер лежал рядом с дорожной сводкой и перечнем изъятых вещей, один из мелких фактов, которыми обрастает большое дело. Теперь этот мелкий факт держал меня за горло.

— Что? — спросил Хофман.

Я посмотрел на часы. Без десяти одиннадцать.

— Мне знакома эта фамилия. Где именно пост?

Он объяснил, за товарным двором, у третьего входного сигнала, красная кирпичная будка. Функе тем временем помог ему лечь на заднее сиденье и накрыл одеялом до подбородка.

— Это обязательно? — спросил Хофман.

— При вашем давлении — да. Для конспирации можете считать, что нет.

Машина доктора стояла в глубине двора. Ворота выходили не к кирхе, а в узкий проезд между садами, откуда можно было уйти на лесную дорогу, не показавшись на площади. Функе сел за руль. Перед тем как закрыть дверцу, Хофман удержал меня за запястье.

— Не геройствуйте возле Отто. Если опоздали — просто уходите, — попросил он.

— Разумный совет, — согласился я.

— Вы никогда не следуете разумным советам, — он недоверчиво посмотрел мне в глаза.

— Поэтому я пока и жив.

Он отпустил руку. Функе поправил медицинскую табличку под ветровым стеклом, выкатил машину в проезд и свернул к лесу. Через минуту между заборами стало тихо.

Я вернулся к кладбищенской стене. На площади ещё толпились прихожане. Серый «Вартбург» стоял у ступеней, водитель курил, не выходя из машины. Человек от телефонного шкафа появился только через семь минут, очень злой, но все еще с удостоверением в руке. За ним до самой площади идет Гизеке и громко объясняет двум соседкам, почему государственная почта нанимает людей, не умеющих отличить отвёртку от шила. Кайзер старательно замыкает шествие.

Наружник тут же сел в машину и хлопнул дверцей. «Вартбург» рванул к главному шоссе, только туда, где Функе не ехал. Я подождал, пока за крышами исчезнет серый верх, и выбрался через сад.

«Хофмана мы сняли с крючка. Пусть некрасиво и не по учебнику, соседским скандалом, церковной калиткой и настоящим давлением в двести двадцать. Но без выстрелов и без людей в наручниках, — в тот момент мне этого хватает. — Трудно спасать сеть, когда ты знаешь, что с ней случилось, но не знаешь ее саму».

До станции я добрался за двенадцать минут. Велосипед дрожит всеми втулками на булыжнике, плечо жжет под повязкой, в нагрудном кармане похрустывает конверт для Кесслера.

Северная горловина начинается сразу за товарным двором. Рельсы расходятся веером, над ними стоят семафоры с красно-белыми крыльями, тянутся провода и металлические тяги. Маневровый паровоз толкает три крытых вагона, коротко покрикивая свистком. Воскресенья для железной дороги не существует.

Красную будку я увидел издалека. Возле неё стоят дрезина, машина транспортной полиции и человек десять железнодорожников. Они не работают, просто держатся кучкой и говорят вполголоса, как говорят там, где уже нечего делать руками. На верёвке у будки сохнет брезентовые рукавицы — парами, по-домашнему, хозяин повесил их утром, собираясь вернуться к обеду.

Я поставил велосипед у забора и подошёл к пожилому путейцу в промасленной фуражке.

— Кесслер здесь?

Он посмотрел на меня устало.

— Был. Вы родственник?

— От Хофмана.

Это имя он знает, что-то такое промелькнуло в глазах, но спрашивать ничего не стал.

— Увезли Отто.

— В больницу?

Путеец снял фуражку и провёл ладонью по волосам.

— Какая больница? Насмерть.

Слова оказались тише паровозного свистка, но после них весь товарный двор словно отодвинулся.

— Когда?

— В восемь семнадцать. Полез к третьему сигналу, сорвался на путь. Маневровый уже шёл, машинист ничего не мог сделать, — путеец помолчал. — Только Отто туда не полез бы без второго номера, ведь по инструкции не положено. И ремень он всегда проверял сам, даже если снизу мастер орал. Тридцать два года проверял, а вот сегодня почему-то забыл.

— Почему он вообще туда полез? — спрашиваю я, чтобы знать причину.

— В восемь пять поступила заявка, что погасло верхнее крыло. Отто оставил помощника за пультом и пошёл смотреть. Заявку передали якобы от станционного диспетчера, только диспетчер теперь клянётся, что ничего подобного вообще не передавал. В журнале есть одна строка, почерк чужой, — путеец оглянулся на будку. — Хотят сказать, что ночная смена записала. Ночная смена говорит, страницы утром были чистые.

У третьего сигнала двое рабочих смывают с головки рельса тёмное пятно. На щебне лежит монтажный пояс. Один карабин раскрыт, гладкий металлический язычок блестит так, словно его недавно протёрли.

К нам направился сотрудник транспортной полиции. При виде его путеец сразу надел фуражку.

— Вам лучше уйти, — сказал он. — Жене уже сообщили. Дом у переезда, третий в ряду.

Я отошёл прежде, чем полицейский успел задать мне вопрос.

«Восемь семнадцать? В это время я лежал в канаве у Эльбы и следил, как пустеет позиция в ивняке. Кесслер был мёртв ещё до того, как я отвязал велосипед, — понимаю я. — Эти двое из „Вартбурга“ здесь не при чем. Людей у западников здесь все же хватает, идут несколькими путями».

Заполнять список все-таки начали не с Хайнца и не с Хофмана. Конверт под рубашкой больше не похрустывает. Он давит на грудь всей своей небольшой бумажной тяжестью.

Дом Кесслеров стоит возле переезда, в ряду одинаковых служебных домиков с палисадниками. У первых двух калиток разговаривают женщины. Когда я подошёл к третьей, они сразу замолчали. Только младшая сказала вполголоса — не мне, своей соседке:

— К Марте. Значит, правда.

Дверь открыла невысокая седая женщина в синем переднике. Глаза у неё были сухие, видимо, слёзы уже прошли или ещё не начались.

— Фрау Кесслер?

— Да.

— Я из профсоюзной кассы. От товарищей Отто.

Ложь вышла плохо. В грязных брюках, с разбитой ладонью и заводским велосипедом у калитки я походил на кого угодно, только не на профсоюзного служащего.

Она посмотрела на конверт, потом снова на меня.

— Председатель профкома живёт через два дома, — устало сказала она. — Он пришёл вместе с полицией.

— Тогда я не из профсоюза.

— Это я уже поняла.

Она могла закрыть дверь, но вместо этого отступила в прихожую.

— Входите. Соседкам сегодня и без вас хватит работы языком.

На кухне было накрыто на двоих. Картофель в кастрюле давно перестал парить, на сковороде застыл жир. Возле одной тарелки лежала жестяная коробка для завтрака, помятая по углам. Личные вещи Кесслера успели принести раньше меня.

Я оставил конверт с одними деньгами, вытащив записку с адресом укрытия, ей она теперь ни к чему. Марта Кесслер села напротив, заглянула в конверт и сложила руки на столе.

— От кого деньги?

— От людей, которым помогал ваш муж, — больше я не смог ничего придумать, да и не надо такое ни ей, ни мне.

— Имена есть у этих людей?

— Не могу сказать. Извините.

Она кивнула без удивления. Значит, о второй жизни Отто не знала подробностей, но само её присутствие в доме почувствовала давно.

— Его убили из-за этих людей?

Ответить «не знаю» было бы гораздо безопаснее, только я сам устал от безопасных ответов.

— Да.

Марта закрыла глаза. Ненадолго — только на один вдох.

— Они сказали, это был несчастный случай. Не застегнул карабин, нарушил инструкцию. Отто проверял за мной оконные шпингалеты перед каждой грозой. Дважды проверял. А свой карабин застегнуть, выходит, забыл, — я вижу, что она не поверила словам бывших передо мной коллег с работы.

Марта встала, поправила крышку на остывшей кастрюле и снова села. Руки ищут привычную работу, но на кухне всё уже сделано.

— Вчера вечером он спросил, хватит ли мне одной его пенсии, — сказала Марта. — За тридцать четыре года ни разу не спрашивал. Я ещё рассердилась, что за странные разговоры прямо перед сном. Потом он достал страховой полис и положил поверх белья, чтобы я нашла. Значит, что-то он все-таки знал.

— Догадывался, — сказал я.

— Отто не тревожил меня догадками, — просто ответила женщина.

Я показал на конверт на столе.

— Там деньги. Это не компенсация. Просто деньги на первое время.

— Я понимаю разницу.

Она не стала считать. Открыла жестяную коробку, вынула завёрнутые в пергамент бутерброды и положила конверт внутрь. Один бутерброд был с сыром, второй с колбасой. Обычный завтрак человека, собиравшегося вернуться домой к обеду.

— Хоть кто-нибудь успел? — спросила она.

— Двое, — я помолчал, прежде, чем ответить.

— Отто знал?

— Не знаю. Но то, что он держал, не досталось им.

Она провела большим пальцем по краю коробки и защёлкнула крышку.

За окном опустился шлагбаум. Вскоре прошёл товарный состав — медленно, вагон за вагоном. Стёкла в буфете мелко задребезжали. Марта неподвижно слушала колёса, пока последний вагон не скрылся за домами.

— В заключении напишут, что он сам виноват, — сказала она. — У них уже всё готово. Если вы действительно от его товарищей, сделайте хотя бы это, не дайте им оставить такую бумагу детям.

— Я постараюсь.

Она посмотрела прямо на меня.

— Нет. Вы скажите — сделаете или нет?

— Сделаю.

Это было первое обещание за шестнадцатое апреля, для которого у меня нет никакого плана.

До этого утра молчание отделяло советскую линию от чужой картотеки и тем самым её защищало. После смерти Кесслера то же молчание отделяет случайную смерть по неосторожности, которое на самом деле просто убийство, от настоящего расследования. Правило, переставшее защищать людей, начинало теперь защищать только само себя.

От Кесслеров поэтому еду не к техблоку, где меня ждет один несостоявшийся убийца.

Обещание, данное мной Марте, никак не исполняется велосипедом, деньгами или ещё одной удачной уловкой. Чтобы из заключения исчезло «нарушил инструкцию», обязательно требуется человек, имеющий право положить на полицейский акт другую папку — потолще и с нужным грифом.

Подходящего человека я видел вчера у проходной советской колонии, у него было худое лицо и усталые глаза. Еще между нами случилось короткое касание локтя, которым одни профессионалы предупреждают других, что узнали их в толпе.

— Мне нужен гауптман Лоренц, — говорю себе я, отъехав от дома Марты Кесслер.

В старом деле его фамилия встречалась часто и всегда сбоку — запросил, возражал, не согласовал, настаивал на дополнительной проверке. Такими глаголами в бумагах обычно обозначают людей, мешающих начальству слишком быстро принимать удобные решения и легко ошибаться. Поэтому такие люди не радуют начальство и сами не делают карьеру.

Потом подписи Лоренца в деле исчезли, неудобного служаку, примерно такого же принципиального, как я сам в прошлой жизни, задвинули подальше. Что-то не мешал неудобными вопросами слишком вялотекущему расследованию. Что с ним тогда стало, я не знал и особенно не интересовался.

«Но вот теперь он мне нужен. Больше из МГБ я не знаю никого лично, — хорошо понимаю я безальтернативность своего выбора. — Его тоже не слишком знаю, но помню все его правильные требования к моему и своему начальству».

До Дрездена можно крутить пятнадцать километров, но плечо снова настойчиво горит под повязкой, а ноги при каждом подъёме отзываются на вчерашние и сегодняшние долги. Придется ехать поездом, но велосипед нужно куда-то девать. Я оставляю заводской велосипед в станционной кладовой. Здешняя приёмщица, круглая женщина в вязаном жилете, вешает на руль жестяной номерок и выдаёт мне его полного близнеца за десять пфеннигов.

— До десяти вечера, — говорит она. — После десяти ещё десять пфеннигов. И если ваш красавец потечёт маслом на чужие велосипеды, будете сами вытирать.

Тонкий намек на то, что выглядит мой спаситель здорово потрепанным и заметно уставшим, да еще весь в свежей грязи. Рядом в решётчатом загоне стоят десятки таких же красавцев, дамские, рабочие, детские, один с привязанными к раме граблями. Чужие воскресенья на неблизких от станции дачах и садовых участках терпеливо ждут своих хозяев.

В кассе женщина передо мной покупает билет до Каменца и одновременно доказывает кассирше, что пятилетнего ребёнка нельзя считать полноценным пассажиром, если он всю дорогу сидит у неё на коленях. Ребёнок тем временем вкусно облизывает латунную решётку окошка. Очередь совсем как дома, в СССР, только тише на полголоса, ведь у нас в кассах ругаются сразу со всей страной, здесь — строго с кассиршей и строго по тарифу. За спиной двое немецких солдат спорят, успеют ли они к вечерней поверке, если поедут еще куда-то дальше в гости, передают друг другу свёрток с домашними котлетами, из которого пахнет луком на весь зал.

Поезд приходит из Гёрлица набитым. Я стою в тамбуре между корзиной с живой курицей и молодым отцом, держащим спящего мальчика. Курица время от времени активно возмущается устройством немецких железных дорог, зато отец качается вместе с вагоном, не просыпаясь сам и не будя сына. За дверью купе кто-то настраивает переносной приёмник на спортивную передачу. Каждый гол встречают три вагона сразу — сначала дальний крик, потом ближний, потом запоздалое ругательство человека, которому результат матча вообще не нравится.

Контролёр прокалывает мой билет фигурным компостером и задерживает взгляд на грязных брюках.

— С воскресной смены? — интересует его.

— Можно сказать и так, — улыбаюсь я, подумав о своем.

— А у нас начальство говорит, что воскресные смены добровольные.

— Начальство очень многое говорит по воскресеньям, когда само дома отдыхает, — позволяю я себе немного критики существующего строя.

Он хмыкает и идёт дальше, ловко удерживаясь в проходе без помощи рук.

В Дрезден-Нойштадте пассажиров выплёскивает на платформу. Солдаты бегут к трамваю, женщина с ребёнком немедленно теряет ребёнка и находит его у автомата с газированной водой. Носильщик в синем халате везёт гору чемоданов, из-под которой торчит клетка с канарейкой. Город занимается сам собой. Над улицами висят свежие красные полотнища к Первому мая, у киоска смеются девушки в одинаковых плащах. Из открытого окна первого этажа ближайшего к вокзалу дома доносится репетиция гамм — там кто-то медленно и очень упорно портит воскресный день всему дому.

Первомай здесь готовят, как у нас — загодя и всерьёз.

«Разница в Первомаях окажется всего одна, во всём городе её знаю только я. У нас таких Первомаев остаётся еще девятнадцать. У них — всего восемнадцать», — приходит ясная мысль про наше будущее.

До Баутцнер-штрассе я доезжаю трамваем. Кондукторша отлавливает двух безбилетных школьников ещё до того, как они успевают спрятаться за взрослыми, выписывает обоим штраф и велит одному застегнуть куртку: «Мать потом скажет, что тебя в транспорт простудили».

Служебная машина государства может не знать, кто убил Кесслера. Зато кондукторша знает свой участок полностью.

У серого здания я стою минуту, рассматривая окна. Войти в местную госбезопасность под собственным, то есть чужим именем — очень плохая идея для разведчика нашего ведомства. Только другой у меня нет, действовать требуется очень быстро, пока предварительное расследование смерти на железной дороге в Радеберге не закончилось.

Потом я все же решаюсь, ведь приехал сюда именно для того, чтобы войти в дверь.

«Ведь тихое дело, для которого сюда прибыл Соболев — проверка резервного пути эвакуации с Запада и на Запад, касающееся только нашей одной конторы, перестало быть настолько тихим. Стрельба в пивной, смерть Кесслера, засада на Хофмана, пропавший куда-то Клаус Биндер — все подобное заставляет местное Штази задавать настойчивые вопросы моей конторе. Теперь им придется сотрудничать, потому что проблемы одной конторы случились на территории другой, которая здесь все плотно контролирует. И поэтому хочет знать побольше», — напоминаю я себе имеющиеся сейчас расклады.

Дежурный за стеклом с удивлением изучает советский паспорт, потом меня, потом снова паспорт. В караульной негромко работает радио, диктор сообщает результаты матчей, их молодой солдат у стены пытается слушать, не поворачивая головы.

— Цель посещения?

— Гауптман Лоренц.

— У вас назначено?

— Нет.

— Тогда приходите завтра в рабочее время, — пытается спасти Лоренцу сегодняшнее воскресение хотя бы частично дежурный.

— Передайте ему три вещи: Отто Кесслер, третий сигнал, восемь семнадцать сегодня, — решаюсь я.

Дежурный ещё раз смотрит на фотографию в моем паспорте, потом снимает трубку внутреннего телефона и передает мои слова.

Теперь ждать приходится недолго. По лестнице спускается молодой человек в штатском плаще, слишком широком в плечах и слишком коротком в рукавах. В одной руке он держит служебную папку, в другой бумажный пакет с тёмным жирным пятном. Из пакета пахнет яблочным пирогом.

— Лейтенант Шульц, — представляется он. — Следуйте за мной, пожалуйста.

— Пирог тоже вами задержан? — стало интересно мне.

Шульц смотрит на пакет так, точно только сейчас вспоминает о нём.

— Мать мне передала. У неё воскресный обед не заканчивается, пока все не взяли с собой по куску, поэтому брат завез.

— Разумная женщина.

— Она считает, что я худой. Поэтому пытается откормить, — объясняет мне Шульц.

Он действительно худой. Лет двадцать пять, но уши ещё не решили, как им располагаться на взрослом лице, ботинки начищены с усердием человека, только недавно получившего право носить штатское. На втором этаже Шульц сдаёт мой паспорт машинистке за столом. Та печатает через три слоя копирки, ударяя по клавишам так, словно каждая буква лично виновата перед ней. Под столом стоит хозяйственная сумка с луком-пореем и бутылкой молока.

— Ида, это герр Соболев, — говорит Шульц.

— Вижу, что не почтальон, — мрачно отвечает машинистка, не прекращая печатать. — Почтальоны по воскресеньям сюда не ходят. У них есть правильный профсоюз, который не дает начальству издеваться над своими людьми.

В коридоре пахнет табаком, мастикой и разогретой на батарее тушёной капустой. За одной дверью звонит телефон, за другой кто-то диктует фамилии по буквам. У окна уборщица передвигает стулья и ворчит, что секретность секретностью, а грязь во всех учреждениях совершенно одинаковая.

Лоренц сидит в небольшом кабинете с двумя окнами в тихий двор. На стене карта округа, государственный герб и календарь с экскаватором на строительстве нового микрорайона. На подоконнике желтеет фикус, в пепельнице лежат три окурка, каждый погашен на половине.

«Гауптман пытается беречь здоровье, — понимаю я. — На очень нервной работе».

Сам гауптман без пиджака, с ослабленным галстуком. Он выглядит как человек, которому воскресенье сначала обещали, а потом внезапно отозвали приказом.

— Герр Соболев, — говорит он. — Вчера вы сделали вид, что не заметили меня у проходной.

— Как же я мог не заметить вас, герр гауптман? — делаю вид, что удивляюсь я. — Когда вы сделали благородный жест, просто поправили мне рукав, герр Лоренц. Я очень вам благодарен.

— Значит, оба были вежливы. Тогда садитесь, — показывает он мне на стул напротив.

Шульц кладёт папку на стол и выходит вместе со своим пирогом. Лоренц не предлагает мне ни снять пиджак, ни объяснить, как человек с моим плечом добрался сюда из Радеберга. Зато он открывает папку, которая оказывается почти про меня.

— Пятница, стрельба в «Цур Линде», два пулевых отверстия в местной уборной, но трупа нет. Кто-то смог выжить при стрельбе в упор, находясь в неудобном положении, — констатирует он. — Суббота, по городу ищут раненого иностранца, который почему-то настойчиво избегает больниц. Воскресенье, в Радеберге погибает электромеханик Кесслер, а старый учитель Хофман исчезает между домом и кирхой. Теперь вот вы входите в моё здание и называете время смерти, которого ещё нет в газетах. Для человека, приехавшего из Советского Союза проверять заводское оборудование, у вас получается слишком насыщенная командировка. Вы так не считаете?

— Оборудование попалось довольно сложное, — неопределенно отвечаю я.

— Я такое заметил, — сухо говорит он.

В дверь стучит машинистка Ида и вносит поднос. На нём стоят две толстые фаянсовые кружки на блюдцах, сахарница без крышки и кофейник с отбитым носиком.

Рядом с подносом она кладёт мой паспорт — номер и срок визы уже переписали в журнал.

— Настоящий кофе закончился еще в пятницу, — сообщает она. — Остался мукефук. Жалобы принимаются в письменном виде, но только после понедельника.

— Ида мечтает о переводе в отдел по работе с населением, — говорит Лоренц.

— Ида мечтает успеть на последний трамвай, — отрезает она и выходит.

Одна кружка синяя, со сколом на ручке, другая — белая, чистая и повёрнутая ручкой точно ко мне. Лоренц придвигает белую двумя пальцами за край блюдца в мою сторону. Я беру её за ручку и, прежде чем поднять, медленно проворачиваю в ладони. На фарфоре остаётся широкая серая полоса с моей ладони от велосипедной цепи поверх того места, где могли лечь отдельные отпечатки. Прохожусь и по самой ручке, чтобы завершить процесс маскировки отпечатков.

Лоренц наблюдает за моими действиями без улыбки.

— Кружки помнят пальцы, — говорит он. — В «Цур Линде» они все равно остались. На недопитой кружке с пивом.

— Пусть эта запомнит, что я приехал на велосипеде, — улыбаюсь я в ответ.

— В Радеберге вы оставили его на станции, — теперь сразу удивляет меня Лоренц.

— Значит, ваши люди работают быстрее местных поездов, — я заметно удивлен скоростью работы МГБ.

— Нет. После вашего ухода с товарного двора транспортная полиция расспросила вашего собеседника, потом передала ваши приметы на вокзал. Кладовщица сразу вспомнила заводской номер, чужого человека и кровь на его манжете. У неё хороший глаз и скучная смена.

Я осторожно отпиваю глоток. В кружке горячий напиток из жареного ячменя и цикория, цветом обещающий кофе и вкусом осторожно отказывающийся от подобных обязательств. Дома такой помол честно назывался ячменным напитком. Здесь он зовётся «мукефук» и притворяется кофе с полной немецкой добросовестностью. Здесь даже суррогат обязан работать по специальности.

— Отпечатки всё равно можно снять, — говорит Лоренц.

— Можно. Но сначала придётся отделить мои от ваших.

Он смотрит на синюю кружку перед собой. Затем без суеты меняет кружки местами, синюю ставит мне, белую берёт себе и обхватывает ручку всей ладонью.

— Теперь это просто посуда, — говорит он. — Давайте поговорим, герр Соболев.

До этой секунды Лоренц остаётся для меня фамилией под запросами и возражениями. Теперь за бумагами появляется человек, способный отказаться от дешёвого преимущества, если оно мешает получить настоящее знание.

— Кесслера убили, — говорю я. — Ложная заявка, чужая запись в журнале, раскрытый и протертый карабин. Люди, которые это сделали, утром потом держали Хофмана. Один изображал работника телефонной службы, второй сидел в сером «Вартбурге».

— Откуда вы знаете, что люди одни и те же?

— Не знаю. Считаю так, пока не доказано обратное, — осторожно отвечаю я.

— Наконец-то осторожная формулировка, — признает Лоренц.

Я называю номер и приметы машины. Лоренц записывает его на полях папки, не переспрашивая.

Затем он достаёт сложенную схему Радеберга. На ней уже обведены дом Хофмана, северная горловина и телефонный шкаф. Четвёртый кружок стоит у кирхи. Дамбы на схеме нет. «Заксенверка» — тоже. Биндер пока остаётся за краем его карандаша.

— Четыре точки за одно утро, — говорит Лоренц. — Учитель исчез, железнодорожник погиб, человек с удостоверением телефонного ремонтника испарился до приезда патруля, а мимо церковного сада выехал врач. Какой рисунок видите вы?

— Кто-то зачищает приготовленный список, — признаю я.

— Чей список? — тут же спрашивает гауптман.

— Если бы знал, пришёл бы с фамилией, а не с номером машины, — не могу честно ответить я.

Лоренц стучит карандашом по кружку у дома Хофмана.

— Вы всё время оказываетесь на полшага раньше списка, — признается он, что уже в курсе моих движений.

— Сегодня одного полшага мне не хватило. Не могло хватить, — вздыхаю я. — Именно поэтому я здесь.

— Что вам нужно от меня?

— Забрать дело Кесслера у транспортной полиции до того, как они подпишут нарушение техники безопасности. В заключении не должно быть сказано, что он сам виноват.

Лоренц откладывает карандаш и удивленно смотрит мне в лицо.

— Вы пришли в окружное управление госбезопасности ради одной фразы в акте для вдовы?

— Да. Именно поэтому, — подтверждаю я.

— Либо вы очень хороший человек, либо очень плохой разведчик, — усмехается Лоренц.

— Одно другому обычно мешает. Но не всегда. Сегодня я решил добиться правды для его вдовы, — признаюсь я.

— Вы обещали ей?

— Да.

Он молчит, глядя не на меня, а на телефон. Потом снимает трубку.

— Шульц, соедините с дежурным транспортной полиции. Нет, пирог можете доесть… Я подожду.

Из трубки доносятся щелчки, далёкий голос телефонистки, обрывок чужого разговора. Лоренц нетерпеливо барабанит пальцами по столу. Через минуту ему отвечают из трубки.

— Гауптман Лоренц, окружное управление. Материал по Кесслеру передать нам. До экспертизы монтажного пояса формулировку о личной неосторожности исключить. Да, сегодня. Нет, воскресенье не является обстоятельством непреодолимой силы… Запишите номер.

Он диктует номер, дожидается, пока его повторят, и кладёт трубку.

Шульц входит с блокнотом и двумя маленькими тарелками. На каждой лежит по куску яблочного пирога.

— Ида разделила, — объясняет он. — Сказала, государственная собственность должна распределяться равномерно.

— Что из Радеберга? — спрашивает Лоренц.

Шульц сразу перестаёт быть молодым человеком с маминым пирогом.

— Патруль прибыл к дому Гизеке через девять минут после вызова. Человек у шкафа уже уехал от кирхи. Наряда на работы у почты нет, в журнале выездов пусто. Гизеке запомнил фамилию в удостоверении и утверждает, что фотография была приклеена криво.

— Гизеке утверждает или фотография была приклеена криво?

— Оба пункта, товарищ гауптман.

— Описание и номер машины — всем дорожным постам. Без задержания. Только время, направление, пассажиры.

Шульц записывает. Перед уходом подвигает одну тарелку ко мне. Пирог пахнет корицей и воскресным домом, из которого лейтенанта выдернули прежде, чем мать успела поставить чайник во второй раз.

— Обещание выполнено наполовину, — говорит Лоренц. — Формулировки пока не будет никакой. За вторую половину придётся заплатить вашими ответами.

— Сколько?

— Начнём с простого. Где сам Хофман?

— У врача.

— У какого?

— У хорошего.

— А плохих вы, я вижу, не посещаете. Кто такой Клаус Биндер?

Я медленно ставлю кружку. Лоренц следит уже не за пальцами.

— Технолог «Заксенверка».

— Это написано у него в личном деле. Я спрашиваю, кто он для вас? — недовольно морщится Лоренц.

— Человек, который пытался меня убить, — отрицать очевидное я не хочу, такое будет совсем глупо выглядеть.

— И где он сейчас?

— Если бы знал, пришёл бы не к вам.

Моя ложь весьма тонкая, я действительно пришёл не из-за Биндера. Лоренц слышит разницу, но доказывать не пытается.

— В «Цур Линде» стреляли два раза, — говорит он. — Одна пуля задела вас и вошла в стену уборной, одна просто вошла в стену. На вас свежая повязка, еще левую руку вы бережёте, даже когда ставите кружку. И всё же вы предлагаете мне поверить, что не знаете, где теперь находится человек, пытавшийся вас убить.

— Я предлагаю вам другую вещь, уважаемый герр, настоящий номер машины людей, которые сегодня убили вашего гражданина. Это гораздо полезнее моего признания для вашей службы.

— Моего гражданина, — повторяет Лоренц. — Хороший выбор слов для советского гостя.

В коридоре быстро проходят несколько человек. Машинистка перестаёт печатать, потом дверь открывается без стука.

— Товарищ оберст-лейтенант, — говорит Лоренц, не поднимаясь.

Вошедший подполковник красив той служебной красотой, которую каждое утро собирают перед зеркалом: безупречный пробор, свежая рубашка, партийный значок ровно над лацканом. Пиджак сидит так, словно портной знает не только размеры, но и будущую должность владельца. Еще пахнет от него настоящим кофе.

Он видит меня, задерживает взгляд на советском паспорте возле папки и обращается к Лоренцу:

— Я просил доклад, а не международную конференцию, гауптман!

— Герр Соболев проходит свидетелем по материалу Кесслера, — невозмутимо отвечает Лоренц.

— Свидетели обычно не выбирают формулировки в наших актах, — показывает свою осведомленность оберст-лейтенант.

— Этот выбирает очень настойчиво.

Гость садится без приглашения. Белую кружку Лоренца отодвигает от себя, чтобы не касалась рукава.

— Через одиннадцать дней голосование в Бонне, — говорит он. — Труп, от которого нитка тянется на Запад, может стать подарком противникам договоров. Вооружённый советский гражданин, ведущий в округе собственную войну, — вторым подарком. К завтрашнему утру я должен знать, где факт, а где наша с вами личная самодеятельность.

— Факты никак не успеют, — говорит Лоренц. — Советский гражданин никак не вооружен, а сам является жертвой западных разведок.

— Тогда пусть поторопятся ваши сотрудники, — приказывает начальник Лоренца.

— Они не умеют допрашивать факты, — отказывается тот.

Оберст-лейтенант смотрит на него почти ласково.

— У вас трудности с дисциплиной, гауптман. Не превращайте их в трудности с карьерой.

Он раскрывает принесённую папку и вынимает лист, не показывая его мне.

— Советские товарищи передали перечень людей, имевших доступ к пятничному маршруту Соболева. Кроме самого Соболева — четыре фамилии. Проверить нужно сегодня. К утру я хочу имя, за которое вы готовы отвечать.

«Ну и заявочка!» — прямо поражаюсь я наглости лейтенанта.

— Виновного или удобного? — серьезно переспрашивает гауптман.

— Не заставляйте меня делать вашу работу, Лоренц, — отмахивается от его возражений оберст-лейтенант.

«Вот это подход, наши все же поделились списком подозреваемых, можно их так назвать, даже с Штази. Похоже, очень сильно приперло, — понимаю я. — С другой стороны, информатор, стреляющий своего куратора, тоже очень редкий случай».

Он красиво поднимается, товарищ оберст-лейтенант вообще все делает красиво и элегантно. У двери останавливается возле машинистки, которая снова стучит по клавишам, велит прислать ему кофе.

— Только настоящий.

Ида отвечает, что настоящий закончился в пятницу для всего здания. Его взгляд надолго задерживается на ней, но машинка в ответ стучит еще громче. Через минуту оберст-лейтенант все же сдается перед стуком и уходит, в коридоре хлопает дальняя дверь.

Лоренц дожидается тишины и пытливо смотрит на меня

— У оберст-лейтенанта Кранца редкий дар, — говорит он. — Мой начальник заранее знает, какой вывод понравится людям наверху, ещё даже не читавшим дела.

— Далеко пойдёт, — признаю сам тоже.

«Сколько таких удобных для начальства людей прошло мимо меня в той жизни. Сколько они завалили и испортили простых дел, думая только про себя и свои интересы», — вздыхаю я.

— В этом и состоит его несомненная опасность для дела социализма, — вроде в шутку, но очень серьезно отвечает мне Лоренц.

Он берёт лист Кранца, читает и кладёт передо мной текстом вниз.

— Почему вы хотите показать его мне?

— Пока не показываю. Сначала мы договоримся таким образом. Вы ищете среди своих человека, который сдал ваш маршрут и прикрытие. Я проверяю машину, телефонное удостоверение и смерть Кесслера. Хофман остаётся у хорошего врача и не появляется дома. Биндер, когда вы его все-таки найдёте, нужен мне обязательно живым.

Его условия слишком много требуют от меня и совсем не так много от самого гауптмана.

— А если я не соглашусь? — кидаю я пробный шар.

— Тогда Шульц вернёт вам паспорт после беседы, которая продлится до тех пор, пока советская сторона сама не попросит забрать вас отсюда. Если вы согласитесь, оберст-лейтенант получит удобное имя. Марта Кесслер — удобное заключение. Все учреждения закончат воскресную смену вовремя.

Лоренц говорит спокойно. Угроза от этого не становится меньше, просто в ней нет удовольствия.

— Биндер живым, — повторяю я за Лоренцом. — Если это будет зависеть от меня.

— От вас здесь подозрительно многое зависит, — прямо отвечает мне Лоренц.

— Ненадолго.

Он переворачивает лист.

— Запоминать будете здесь. Бумагу не вынесете, конечно.

На машинописном листе стоят четыре фамилии. Три принадлежат людям, которых я видел вчера в советской колонии.

Четвёртую я знаю по будущему, которого для неё ещё не существует.

Фамилии стоят столбиком, без должностей и пояснений.

Мазур.

Ковальчук.

Лебедева.

Одинцов.

На четвёртой я задерживаюсь на долю секунды дольше, чем следует. Лоренц такое замечает. Он вообще замечает то, что люди делают на долю секунды дольше.

— Знакомая фамилия?

— В нашей конторе половина знакомых фамилий. Что у вас на них?

Он поворачивает лист к себе.

— Подполковник Мазур согласовывал прикрытие поездки и замену машины. Майор Ковальчук составлял режимную часть. Фрау Лебедева переводила изменения для немецкой стороны. Одинцов оформлял командировочные документы и транспорт. Четверо держали в руках либо весь маршрут, либо достаточно, чтобы его полностью восстановить.

— И ещё десяток человек слышали куски по телефону, печатали, носили на подпись и наливали чай тем, кто обсуждал поездку вслух.

— Поэтому вы займётесь именно этим десятком, а я пока начну с четырёх, — решает Лоренц.

Через много лет фамилия Одинцова появится в закрытой сводке. Он попросит убежища на Западе и отдаст всё, что успеет запомнить и вынести. В моём времени это было старым делом, страницей из учебной папки. Здесь человек ещё сидит за своим столом и, может быть, все еще даже сам не знает, кем станет потом.

Будущее даёт мне его фамилию. Только никаких доказательств оно не даёт.

— Кто составлял список? — спрашиваю я.

— Ваш майор Ковальчук. Свою фамилию вписал сам.

— Кранц хочет ответ к утру, — продолжает Лоренц. — Я хочу ответ, который не рассыплется после первого вопроса. Постарайтесь не перепутать наши желания.

Он подносит лист к пепельнице, чиркает спичкой и дожидается, пока огонь съест фамилии до нижнего края. Пепел сворачивается чёрной трубочкой, Лоренц раздавливает её ложкой.

— Вас проводят, — значит, разговор уже окончен.

Я чувствую большое облегчение, потому что гауптман не стал выкручивать мне руки, хотя легко мог бы такое сделать. Сейчас внешне все козыри у него в руках, но он поступает достаточно благородно, признает важность моей информации тоже.

— Мой паспорт?

— Шульц вернёт внизу. Он уже два раза проверил, не просрочена ли ваша фотография.

— У фотографий бывает срок? — вот сейчас я удивился.

— У лейтенанта Шульца бывает всё.

Внизу Шульц действительно возвращает паспорт, прижав его ладонью к стойке, точно документ может передумать и улететь. На улице — четвёртый час воскресенья. Дождь кончился, брусчатка блестит, город торопится с толком прожить остаток выходного. Мужчина в майке моет у подъезда «Трабант», двое мальчишек пускают по канаве бумажный корабль, из окна над булочной вытряхивают половик. За красным полотнищем к Первому мая, ещё не натянутым, а свисающим с балкона, ссорятся женские голоса. Один требует держать левый край выше, другой напоминает, кто в доме отвечает за общественную работу.

До советского представительства я добираюсь двумя трамваями. Во втором вагоне свободных мест много. Семья напротив везёт из пригорода рассаду, ящик с тонкими помидорными стеблями стоит на коленях у отца, мать прикрывает его газетой от сквозняка, девочка лет семи держит банку с землёй и время от времени спрашивает, когда помидоры можно будет есть. Родители отвечают по очереди и каждый раз по-разному.

У входа в представительство воскресенье кончается. Дежурный «Москвич» стоит с распахнутым капотом, в окнах второго этажа горит свет. После смерти немецкого связника и стрельбы в Пишене безопасники подняли тех, кто имел отношение к пятничной поездке. В коридоре пахнет мастикой, бумагой и котлетами, повариха, которую всё здание зовёт тётей Зиной, пришла в воскресенье кормить вызванных. Поэтому теперь гремит в буфете посудой с личной обидой на сложную международную обстановку.

На подоконнике сидит худой большерукий парень лет двадцати, с красной гуашью на пальцах, старательно выводит по рулону ватмана: «ПЕРВОМАЮ — ДОСТОЙНУЮ ВСТРЕЧУ».

До праздника остаётся две недели, только достойная встреча уже не помещается в строку.

— Голубев, — устало говорят из дежурки, — ватман казённый, между прочим.

— Учту, — отзывается парень и тут же забывает.

— Андрей Николаевич, — радуется он, — как лучше: «встречу» сжать или всё заново?

— Заново. Если сожмёшь, рабочий класс решит, что ты экономишь на празднике, — серьёзно отвечаю я.

Здесь невинный совет о ширине букв, попав не в те уши, может неожиданно превратиться в неправильное мнение о важном празднике, неуважении к рабочему классу и отрицательное мнение о самом советчике.

Голубев вздыхает, переворачивает ватман и начинает сначала. Рядом, на батарее, сохнут три неудачных красных буквы.

Ковальчук ждёт меня у себя. На столе рядом с зелёным телефоном стоит открытая жестянка соды, на блюдце лежит засохший кусок белого хлеба. Майор держится прямо, но ладонь время от времени сама находит место под рёбрами.

— Садитесь, — говорит он. — И объясните, какого чёрта вы делали на Баутцнер-штрассе, Соболев?

— Разговаривал с Лоренцем.

— Это я уже понял. Вас видели, когда вы входили. Потом мне позвонили немцы и вежливо спросили, действительно ли советским инженерам теперь разрешено самостоятельно посещать их министерство. Очень содержательный был разговор.

— Я принёс им номер машины, на которой уехали убийцы Кесслера, — выкладываю я первое объяснение своего визита в МГБ

Ковальчук убирает ладонь от живота с пораженным видом.

— Откуда он у вас?

— Увидел.

— Где?

— Там, где убили Кесслера.

Он прикрывает глаза. Не от удивления, только от усилия не начать разговор заново и громче.

— Вы понимаете, Соболев, что обязаны были прийти ко мне?

— Если бы пришёл, вы бы понесли номер немцам. Я сэкономил нам целый круг.

— Круг, — повторяет он. — Вы сэкономили круг, а мне оставили объяснять, почему мой сотрудник ходит по Дрездену с простреленным плечом, присутствует при гибели гражданина ГДР и заводит личные отношения с контрразведкой союзного государства.

— Не личные. Лоренц мне не нравится, — считаю нужным отметить я.

— Слава богу. Хоть один пункт можно не докладывать.

Он наливает из графина воды, бросает в стакан соду и дожидается, пока перестанет шипеть. Пьёт мелкими глотками, глядя на меня поверх края.

— Лоренц показал список?

— Показал.

— И что вы решили?

— Что человек, включивший туда самого себя, либо честен, либо очень любит красивые жесты.

— Красивые жесты любит Мазур. Я люблю только правильный порядок. Бумага лежала у меня на столе сорок минут. Если исключить себя только потому, что я проверяющий, проверка гроша не стоит.

— А если маршрут ушёл не с бумаги?

Ковальчук смотрит на стену, где под стеклом висит схема оповещения. Стрелки тянутся от прямоугольника к прямоугольнику, в каждом прямоугольнике сидит живой человек, умеющий говорить.

— Тогда список надо расширять до всего этажа, — говорит он. — Потом уже до семей. Потом до шофёров, немцев на объекте и телефонисток. К утру мы получим двести фамилий и оберст-лейтенанта Кранца с истерикой.

— Кранц все подобное переживёт, — уточная я.

— Не сомневаюсь. Такие всегда переживают. — Ковальчук ставит стакан. — Вы, главное, не вздумайте выбрать виновного потому, что он удобен Лоренцу.

— Он просил о том же насчёт вас.

Угол рта у майора дёргается.

— Значит, хоть чему-то немца учили правильно.

Из соседней комнаты доносится стук машинки, обрывается, потом женский голос зовёт кого-то проверить немецкое слово. Ковальчук поднимается.

— Одинцов в кабинете учёта. Лебедева заканчивает перевод. Мазур к вечеру обещал появиться у Бортников. Маргарита Тихоновна устраивает хоккей и кормление страждущих. Вас, насколько я знаю, тоже ждут.

— А вы?

— Подполковник велел быть обязательно, — он берёт со стола хлеб, думает и кладёт обратно. — У Маргариты Тихоновны труднее сохранить государственную тайну, чем на допросе у Лоренца. Зато гораздо быстрее выясняется, кто чем дышит.

Кабинет учёта находится в конце коридора. Перед дверью ждёт молодая женщина в коричневом пальто, хотя в здании тепло. Рядом мальчик катает по подоконнику деревянный грузовик без одного колеса. Женщина прижимает к груди телеграмму и беззвучно повторяет текст, словно от повторения он может измениться.

Одинцов выглядывает из кабинета, видит её и сразу снимает очки.

— Елена Сергеевна, в Москву сегодня уже не отправлю. Есть ночной до Берлина, оттуда утром самолёт, но билет только мягкий и через кассу посольства. Получается дороже, поэтому требуется согласование.

— У меня мама в больнице, — отчаянно говорит женщина.

— Я прочёл. Сейчас позвоню дежурному. Заходите, не стойте в пальто. Миша, а ну покажи, что у тебя там отвалилось.

Мальчик отдаёт ему грузовик. Одинцов сажает колесо на торчащий гвоздик, прижимает пресс-папье, проворачивает. Машинка снова становится машинкой. Миша немедленно везёт её по папке с грифом «Для служебного пользования»; Одинцов спокойно переставляет папку на верхнюю полку.

— Вы ко мне, Андрей Николаевич? Минутку.

Он устраивает женщину у телефона, набирает номер, называется и начинает выцарапывать для неё дорогу через воскресные учреждения. Говорит вежливо, без нажима, но каждый раз знает, кому напомнить прежнюю услугу и чьё имя произнести. Через пять минут на полях телеграммы уже стоят номер поезда, время самолёта и фамилия дежурного. Женщина уходит, ведя сына за руку. Миша оглядывается у двери и показывает Одинцову грузовик.

— Садитесь, — говорит тот. — Сегодня у нас не учёт командированных, а бюро спасения на дому. Что у вас?

На нём серые нарукавники, один у локтя залоснился. Пальцы в синей копировальной пыли, на манжете не хватает пуговицы. Пока нет ничего от лица, которое много лет спустя напечатают на плохой ведомственной фотографии. От будущего в нём сейчас имеется только фамилия.

— Хочу восстановить пятницу, — говорю я. — Кто и когда брал документы на мою поездку.

Одинцов не спрашивает зачем, потому что уже все знает. Выдвигает ящик, находит карточку, затем журнал с бечёвкой в корешке.

— В среду поступило задание. В четверг утром товарищ Мазур согласовал замену автомобиля, вместо вашего «Москвича» — заводская машина. В одиннадцать Вера Алексеевна забрала приложение для перевода. В пятнадцать двадцать вернула. Василий Тимофеевич подписал режимную часть в шестнадцать десять. Мне пакет принесли в половине шестого, я оформил пропуск и командировочное.

— Копии?

— Три. Немецкой дирекции, транспортному отделу, вам. Ваш экземпляр забрал Геннадий утром в пятницу.

— Кто мог видеть журнал?

— Сегодня? Вы, — Одинцов осторожно улыбается. — В четверг — любой, кто вошёл бы в кабинет. Я сам два раза выходил, в архив и к начальству. Запирал дверь, но ключи есть у дежурного. Андрей Николаевич, вы ведь понимаете, это не сейф с золотом. Здесь у меня билеты, анкеты, вызовы, чьи-то тёщи и дети. За день здесь проходит человек двадцать.

«Да, у него продумано все, как объяснить и на кого сослаться. Держится уверенно, потому что никаких особых данных на него быть не может, — понятно мне. — Знает, что в случае с „Цур Линде“ виновных так быстро не найти. Или вообще не найти. Только эпизод в пивной не заканчивается потом. Зато про сданный список пока не переживает или очень умело такое скрывает».

Он перелистывает страницы. В ровных строчках люди едут в Москву, возвращаются из Киева, встречают жён в Шёнефельде, просят продлить визы. Возле некоторых фамилий стоят маленькие карандашные пометки: «реб. болен», «мест нет», «встр. Гена». Чужие беды сведены к сокращениям, но не забыты.

— Мазур сам звонил насчёт машины? — спрашиваю я.

— Сам. Сказал, что не хочет повторения мартовского безобразия. Потом ещё раз звонил — уточнял, закрыли ли окно между выездом с объекта и контрольным докладом. Очень сердился при этом.

— Насколько подробно уточнял?

Одинцов поднимает глаза.

— Вплоть до минут уточнял. Он всегда так, когда хочет показать, что держит вопрос. Но говорил по внутреннему телефону.

Внутренний телефон стоит у него под локтем — чёрный, тяжёлый, с витым шнуром. На аппарате не написано, что он сохраняет секреты лучше внешнего.

— Ещё одно, — говорю я. — В четверг я не оставлял у вас синюю заводскую копию?

Одинцов не лезет в ящик. Сначала смотрит на меня, только не испуганно, скорее с той осторожностью, с какой отвечают человеку после удара головой.

— По серебряным контактам. Оставляли. Четвёртый экземпляр. Просили придержать до утра.

— Где он?

— Копии — нет. В пятницу в восемь вашей синьки в папке уже не было. Я решил, вы зашли перед объектом и забрали.

— Я заходил?

— Меня вызвали к Мазуру. Кабинет открывал дежурный, — Одинцов разводит пальцы, испачканные копиркой. — Андрей Николаевич, здесь за час проходит больше бумаги, чем людей через вокзал. Если записывать каждый лист, понадобится второй Одинцов. А этого наше государство не выдержит.

— Что было на копии, помните?

— Контакты, вес, восемь каких-то накладок. Вы сердились и сказали: «От перевода четыре не становятся восемью». Поэтому я и запомнил. Потом пришли два шофёра, переводчица и экспедитор с транспортными ведомостями. Все хотели срочно и до обеда.

— Ковальчуку про пропавший лист говорили?

— Он спрашивал маршрут. Про контакты — нет. А вы нашлись, значит, я решил, что лист у вас, — Одинцов замолкает. — Его тоже нет?

— В портфеле нет.

— Тогда надо поискать.

Говорит он это без суеты и без попытки убедить меня в собственной готовности что-то искать. Его рассказ может быть правдой от первого слова до последнего. Может оказаться аккуратной крышкой, заранее подогнанной к ящику. Пока в нём я обнаруживаю самое главное — до выстрела Соболев успел показать кому-то, что старательно считает чужое серебро.

— Спасибо.

— Не за что, — Одинцов возвращает журнал в ящик. — Вы всё-таки будьте осторожнее, Андрей Николаевич. У нас здесь каждый знает, кто когда едет, потому что каждый кому-нибудь заказывает билет, машину или передачу. Не обязательно быть шпионом. Иногда достаточно иметь родственников.

«Совет чисто демагогический. Как я могу быть осторожнее — просто не понятно. Но уже есть отмазка, что утечка может быть случайной, а не преднамеренной. Наверно. все-таки именно он», — решаю я.

В буфете тётя Зина ставит передо мной тарелку со вторым, хотя я ничего не прошу.

— Ешьте. Мужчина с пустым желудком либо злой, либо идейный. И то и другое в воскресенье ни к чему.

Я, конечно, идейный, но есть очень хочу.

Котлета вчерашняя, пюре — сегодняшнее, огурец — из банки, открытой к празднику слишком рано. За соседним столом машинистка спорит с водителем Геной, можно ли достать новую иглу для проигрывателя. Гена уверяет, что можно достать всё, если не спрашивать когда. Голубев входит с переписанным лозунгом, теперь «достойная встреча» помещается, зато не хватает восклицательного знака.

— Дима, гуашью над столами не маши, — тётя Зина даёт ему чистую ложку вместо линейки.

Пал Палыч Бортник находит меня над пюре и считает нужным повторить приглашение лично.

— В семь у нас, Николаич. Без всяких фокусов. Рита уже селёдку разделала и велела передать, что отсутствие она расценит, как определенно политическую близорукость.

— Я помню. В семь. А повод какой? — задумываюсь я.

— Воскресенье. Хоккей. Пётр Семёныч Мазур кофе принёс. У Риты есть целых три повода, а больше ей не требуется, — он наклоняется и добавляет тише: — Ковальчук будет с лицом служебной необходимости, Вера — просто с лицом. Скучать не дадут.

Дом Бортников стоит в квартале, где живут советские специалисты, здесь стоят одинаковые светлые коробки, молодые липы на подпорках, песочницы с сырым песком. На бельевых верёвках между балконами висят детские колготки и две мужские рубахи. Во дворе мальчишки гоняют мяч, назначив один подъезд московским «Динамо», другой — магдебургским. Вратарь Магдебурга защищает дверь так самоотверженно, что жильцам приходится выходить через соседнюю.

«В этом году Магдебург впервые станет чемпионом ГДР. Можно было бы сделать ставку, но подобного тотализатора на чемпиона в ГДР нет. Есть VEB Sporttoto, но там совсем другой принцип, именно на победу в чемпионате не поставишь. Зато через пару лет Магдебург выиграет Кубок Кубков, обыграв в финале Милан. Но для того, чтобы правильно сыграть в подобное знание из будущего, нужно самому находиться в это время за границей», — вспоминаю я.

Задумываюсь пока не в меркантильных целях, но деньги всегда нужны.

На лестнице пахнет варёной капустой, мастикой и чьими-то духами. У Бортников дверь просто не закрывается, из квартиры выходит соседка с чашкой, прикрытой блюдцем, за ней вбегает девочка с двумя пустыми бутылками из-под лимонада.

— Сдачу матери, не потеряй! — кричит Маргарита Тихоновна вслед и тут же поворачивается ко мне: — Андрей, наконец-то. Пальто сюда. Плечом не машите, я уже всё вижу. Версии оставьте Василию Тимофеевичу, он ими питается.

Она снимает с меня пальто одной точной хозяйской рукой, другой освобождает место на вешалке, передвигая Мазурову шляпу выше. В прихожей все еще стоят детские лыжи, хотя снег давно сошёл, под телефоном лежит раскрытая тетрадь с рецептами, из комнаты доносятся голоса и треск радиоприёмника.

— Рита, дрожжи завтра верну! — кричат с площадки.

— Не завтра, а когда подойдут! — отвечает она. — От календаря тесто не растёт.

В гостиной стол раздвинули до шкафа. Под белой салфеткой горит жёлтый абажур, на серванте теснятся хрустальные рюмки, фарфоровая балерина и фотография Пал Палыча в Крыму, ещё худого и заметно недоверчивого к своему семейному счастью. Телевизор показывает рябую Прагу без звука. Гена стоит возле окна, держит комнатную антенну за один ус и по команде Димы поворачивает её к социалистической Чехословакии.

— Стой! Есть картинка!

— Это не картинка, это снег, — отвечает Гена.

— В Праге тоже погода.

— Не умничай, держи стул.

Подполковник Мазур сидит в кресле, закинув ногу на ногу. Костюм на нём слишком хорош для воскресного вызова, туфли блестят даже в домашнем свете. На столе перед ним лежит пачка настоящего кофе с золотой надписью и стоит бутылка армянского коньяка. Подарки он расположил так, чтобы никто не ошибся насчёт личности дарителя.

— Вот и наш путешественник, — благожелательно говорит он. — Говорят, немцев уже по кабинетам строите.

— Немцы плохо строятся, Пётр Семёнович, — нейтрально говорю я.

— Значит, мало командовали, — усмехается он.

У стены Ковальчук пьёт минеральную воду и смотрит на сельдь с тоской человека, которому врач оставил от жизни только одно внешнее наблюдение. Симпатичная Вера сидит с чешским журналом, у нее прямая спина, тёмные волосы убраны без малейшего кокетства, спокойные внимательные глаза, которые сначала взвешивают и только потом здороваются. Увидев меня, она закрывает журнал пальцем на нужной странице.

Маргарита Тихоновна рассаживает нас, не спрашивая ничьего мнения. Мазура — во главе, где он меньше мешает носить блюда, Ковальчука — подальше от маринованных грибов, меня — сразу возле Веры, потому что «у Андрея одна рука, а у Веры обе и прекрасное воспитание». Пал Палыч получает табурет у двери и не возражает, в собственном доме он давно служит при жене не слишком важной дружественной державой.

За столом говорят сначала не о пятнице. У Гены таможня отобрала две пластинки и не заметила третью, Диме из дома прислали шерстяные носки, банку варенья и письмо на восьми страницах. Причём про носки он сообщает гордо, про письмо — заметно краснея. У соседей сверху мальчик получил двойку по немецкому, хотя родился в Лейпциге. Маргарита знает такое от его матери, Ковальчук — из заявления на перевод в другую школу, Одинцов, как выясняется, уже ищет семье билеты на июнь.

— Одинцов без выходных скоро начнёт людей в чемоданы оформлять, — говорит Маргарита. — Я ему вечером звоню насчёт Лилиной сестры, а он мне — место есть только через Варшаву. Сестра ему, выходит, посылка.

— Вы и вечером ему звоните? — спрашиваю я на всякий случай.

— А когда ещё? Днём у него очередь, — разводит руками Маргарита Тихоновна. — Паша, передай картошку. Андрей, не делайте вид, что сыты, Зинаида Максимовна уже доложила, сколько вы съели.

Пал Палыч передаёт блюдо.

После второй рюмки Мазур становится громче. Он не пьян, просто окружающие наконец достигают той степени внимания, которую он считает естественной для себя.

— Немцы теперь устроят показательную деятельность, — говорит он, разламывая хлеб. — Кранц потребует виновного, Лоренц потребует доказательств, теперь оба придут к нам. Я ещё в четверг сказал, что окно у Соболева не закрыто.

Ковальчук ставит бутылку воды на стол и страдальчески морщится.

— Пётр Семёнович.

— Что «Пётр Семёнович»? Здесь все свои. Я сказал, двадцать минут между выездом с объекта и контрольным звонком — это не окно, а ворота. Машину заменили, а время оставили. Теперь все удивляются случившемуся.

Он обводит стол взглядом, ожидая общего признания своей прозорливости. Маргарита подкладывает ему сельди, а Вера не поднимает глаз от тарелки.

— Кому сказали? — спрашиваю я, уже заинтересовавшийся, но скрывающий свой интерес.

— Ковальчуку, Одинцову. Потом в транспортный звонил. Не в этом дело вообще. Дело в системном подходе. Вот у нас любят латать, когда уже потекло…

Ковальчук слушает его с каменным лицом. Я вспоминаю чёрный телефон на столе Одинцова. За четверг Мазур успел сообщить слабое место минимум в три кабинета, но совсем не потому, что хотел продать маршрут. Просто потому, что предвидел беду и заранее собирал свидетелей собственной правоты.

«Да, здорово прикрыл свою задницу, — признаю я. — Поэтому само предательство здесь может реально обойтись даже без предателя. Но оно случилось все же именно с ним».

Телевизор наконец обретает Прагу, по льду бегут маленькие тёмные фигурки, изображение плывёт и снова собирается. Комментатор говорит о чемпионате и канадцах, которые не участвуют в мировом хоккее. Гена немедленно бросает антенну и садится.

— Вот пустили бы профессионалов, — говорит Дима. — Тогда и посмотрели бы, кто сильнее по-настоящему.

— Они не поедут, — отрезает Мазур. — Канадцы любят считать себя чемпионами, пока играют отдельно от всех.

— Поедут, — уверенно говорю я.

Это выходит легко, почти лениво. Так говорят о вещи, которую помнят всю жизнь — сентябрь, ночные дворы, окна с синим телевизионным светом, фамилия Харламова в каждом мальчишеском рту. Я очень хорошо помню и вот теперь вдруг проговариваюсь, но не могу остановиться.

— Осенью сыграют восемь матчей. Четыре у них, четыре в Москве.

Гена перестаёт жевать. Дима поворачивается ко мне всем корпусом.

— С профессионалами?

Теперь я уже слышу собственную ошибку. Но мои слова уже стоят на столе между тарелками, обратно их никак не собрать.

— Если договорятся в Праге, — добавляю я. — Разговоры идут.

— Разговоры, — тянет Мазур. — Про разговоры я слышал. А про восемь и четыре на четыре — нет. Откуда сведения, Соболев?

— В пятницу на заводе чехи обсуждали. Кто-то из спортивной делегации родственник, кто-то кому-то позвонил. Обычная цеховая разведка, — решаю я сослаться на такой источник, который никак не проверить.

Пал Палыч смеётся первым.

— Вот видишь, Петя. Пока ты по закрытым телефонам системно подходишь, простой слесарь уже всё решил за канадцев.

Все заговаривают разом, Гена требует назвать состав, Дима прикидывает, дадут ли матчи по телевидению, Маргарита велит не кричать и одновременно спрашивает, сколько стоит билет до Москвы в сентябре. Мазур обижается на моего слесаря, которого не существует, и принимается неопровержимо доказывать, что идея серии наверняка исходила от людей, с которыми он лично знаком.

Только Вера упорно молчит. Утром она переводила для Мазура пражскую справку, поэтому знает цену словам «обсуждают», «предлагают» и «согласовано». Её взгляд задерживается на мне, потом переходит на календаре у серванта. Там пока стоит — воскресенье, шестнадцатое апреля.

Соглашение подпишут только во вторник. Я знаю это теперь не хуже, чем она знает, что сегодня его ещё нет.

В дверь звонят, Маргарита уходит открывать и возвращается не одна.

— Товарищи, у нас в гостях Европа, — объявляет она тоном, каким сообщают о внеплановой ревизии. — Генрих Оттович, проходите. Тапки не предлагаю, вы всё равно откажетесь.

Гостю около шестидесяти. Хороший тёмный костюм, не новый и не здешнего покроя, седые волосы зачёсаны назад, на левом мизинце тонкий белый рубец. В руках он держит жестяную коробку печенья и бутылку минеральной воды, коробку вручает хозяйке с лёгким поклоном.

— Печенье гостям, вода мне. В моём возрасте, Маргарита Тихоновна, из всех излишеств человеку остаётся одна только пунктуальность.

— Генрих Оттович Вайс, — говорит мне Маргарита, пристраивая коробку между сельдью и хлебом. — Консультант по торговой части и старый друг этого дома. А это Андрей Николаевич, наш инженер.

— Наш инженер, — повторяет Вайс, пожимая руку. Ладонь у него сухая и прохладная. — В вашем доме это звучит как звание.

"Вот и первый намек про нашего инженера. «Unser Ingenieur».

Мазур оживляется и подвигает гостю стул, появление европейца означает для него свежего слушателя. Вайс садится, достаёт белый платок и коротким машинальным движением протирает пальцы между делом, как другие поправляют очки. Потом наливает себе минеральной и, прежде чем поднять стакан, снимает ногтем с кромки прилипший пузырёк. Стеклу в его руках полагается всегда быть идеально чистым.

«Неужели сам Аптекарь пожаловал? — поражаюсь я настолько быстрому знакомству и подчеркнуто показному потиранию рук. — Это же Биндер два раза встречался с ним и каждый раз вспомнил о том, как он постоянно протирает руки платком?»

Гена с Голубевым тем временем не могут успокоиться.

— Генрих Оттович, слышали? Осенью — с канадцами! С профессионалами, восемь матчей!

— Гена, — говорю я.

— А что? Это же всё равно все узнают!

— Вот когда узнают все, тогда и станет правдой, — миролюбиво говорит Вайс, выравнивая стакан по кромке стола. — А пока это лучший сорт новостей, именно те, которых ещё нет. И кто же поставщик?

— Цеховая разведка, — говорю я, понимаю, что сейчас непременно покажут на меня. — Чехи на заводе болтали.

— Ах, завод, — он кивает с удовольствием. — Заводы знают всё раньше министерств. Я тридцать лет вожу товары через границы, и поверьте, у каждой границы, у каждого плана и у каждого дома есть двери, которых нет на чертеже. Сама торговля, в сущности, только из них и состоит.

— А контрабанда? — весело спрашивает Пал Палыч.

— Контрабанда, — Вайс поднимает стакан, — это торговля, у которой не хватило терпения.

Стол весело смеётся. Мазур немедленно вспоминает знакомого из министерства внешней торговли. Я уже вижу, как Вайс слушает с той профессиональной полнотой внимания, от которой у собеседника растут крылья и развязывается язык. За четверть часа он не задаёт ни одного вопроса, но узнаёт об этой комнате больше, чем я за весь вечер.

Часы на его запястье старые, на потёртом кожаном ремешке. Когда он поворачивает руку, стрелки ловят свет абажура двумя зеленоватыми точками.

«Или все же не Аптекарь? Тот, из Вартбурга? Заказчик моей смерти? — я начинаю догадываться, что сей господин пришел сегодня в гости неспроста, а именно на встречу ко мне. — Но платок Аптекаря не бьется с часами! Похоже на попытку прокачать меня и попробовать узнать, что мне успел рассказать Биндер. Поэтому и часы „Командирские“ на темном ремешке, и платок в руках теребит. Ждет моего внимания к таким моментам? Что из этого правда, а что подстава все равно непонятно, даже с тем же Биндером могли легко сыграть в ложные факты. Специально при встрече протирать руки платком и даже засветить часы, чтобы в будущем использовать такое знание».

С кухни кричат в панике:

— Рита, оно из миски лезет!

— Я же говорила, не ставь у батареи!

На кухне звенит посуда. Телевизор снова теряет изображение, Гена лезет к антенне, Дима спасает от кофе журнал. Разговор уходит дальше уже без меня, к чешской сборной, дрожжам, майским билетам и тому, можно ли достать для мальчика сверху учебник русского языка без очереди.

Я помогаю Маргарите отнести тарелки. На кухне жарко, окно запотело. В раковине плавает укропная веточка, на холодильнике под магнитом висит записка Пал Палычу: «Купить лампочку, соль, забрать брюки». Рядом карандашом дописано: «ЛАМПОЧКУ!!!» — по числу восклицательных знаков дело явно тянется не первую неделю.

— Не трогайте, — говорит хозяйка, отбирая у меня стопку. — Вы гость и раненый. Две категории бесполезных мужчин сразу.

— Рита, где у нас сахар? — кричит Пал Палыч из комнаты.

— Там же, где восемь лет! — отзывается она.

Вера входит с пустыми чашками. У стола она заметно касается локтем моего рукава.

— Андрей Николаевич, поможете открыть окно? Заедает.

Окно не заедает. Она дожидается, пока Маргарита вынесет кофе, и легко поворачивает ручку сама. С улицы тянет влажным воздухом, доносится удар мяча о стену и чей-то зов с балкона: «Серёжа, домой!»

— Я утром переводила для Петра Семёновича пражскую справку, — говорит Вера, глядя во двор. — Там было предложение о серии. Без количества матчей. Без городов. Канадцы ещё спорили об условиях.

— Значит, чехи на заводе знают больше министерства, — улыбаюсь я.

— Возможно. Только чехов на объекте в пятницу не было, — негромко отвечает она.

За стеной Мазур рассказывает, как однажды беседовал с человеком из Спорткомитета. Пал Палыч нашёл сахар и требует признать это его личным достижением.

— Доложите Ковальчуку? — спрашиваю я девушку.

— О чём? Что инженер Соболев интересуется хоккеем? — невинно поднимает ресницы Вера.

— Что инженер Соболев откуда-то знает вторник в воскресенье, — поясняю я ей.

Она поворачивается ко мне.

— Я сообщаю своему начальству только то, что сама понимаю. Непонятное гораздо выгоднее оставить себе.

«Ого, какой интересный намек!» — заметно поражаюсь я, но все же спрашиваю:

— До каких пор?

— Пока не станет понятным. Или выгодным, — откровенно отвечает Вера.

Вера не служит ни одному столу в этой квартире. Она сама выбирает, кому и когда отдать услышанное.

Из комнаты зовёт Маргарита, успевающая присматривать за всеми, у нее для подобного дела особый талант:

— Вера, не мучайте человека, ему завтра снова шагать на работу!

— Иду, — отвечает она. Потом смотрит на мою повязку. — Вы слишком часто ошибаетесь временем, Андрей Николаевич. Однажды кто-нибудь, кроме меня, все-таки сверится с календарём.

Она берёт чашки и возвращается к гостям.

Я остаюсь у открытого окна. Во дворе мать уводит Серёжу домой, вратарь Магдебурга один продолжает отбивать мяч от подъезда, а на соседнем балконе мужчина в нижней рубахе осторожно снимает с верёвки высохшие детские колготки.

В гостиной смеются, Пал Палыч всё-таки купил лампочку, оказывается, поэтому теперь активно доказывает, что записка на холодильнике была заведомо несправедливой.

На листе Лоренца четыре фамилии стояли порознь. Здесь между ними тянутся телефонные шнуры, просьбы о билетах, семейные разговоры и чужое тщеславие.

Я стою у остывающего окна и раскладываю вечер по листам, как раскладывают на столе спички, когда объясняют молодым расстановку сил.

Лист «наши». Мазур — откровенный громкоговоритель, слабое место маршрута он с четверга разносил по внутренним телефонам, собирая свидетелей собственной прозорливости. Ковальчук — сода, язва и список, в который он вписал себя. Одинцов — бюро добрых услуг, через которое проходят все и всё, еще за ним остается пропавшая синяя копия. Есть еще Вера — единственный человек, понявший сегодня, что я знаю вторник в воскресенье.

Лист «немцы». Лоренц, которому нужна правда, и Кранц, которому нужна бумага, годная к докладу.

Лист «Запад». Голос у кладбища. Серый «Вартбург». Лёжка над водоспуском. Люди, работающие по списку и по часам.

И отдельный лист, пока без номера — сегодняшний гость с белым рубцом на мизинце, который за вечер не спросил вообще ничего, зато узнал всё. Голос его я подшиваю туда же, в нем чистый русский, твёрдые согласные, спокойный, как у людей, которым некуда спешить. Очень похожий на пересказ Клауса, как, впрочем, похожи между собой все спокойные голоса.

«Генрих Оттович, друг здешнего дома. Очень непростой друг дома».

Еще одна из четырёх фамилий только что поймала меня на знании послезавтрашнего дня.

В понедельник меня будит молочник, я просыпаюсь в своей кровати.

«Наконец-то мирно будит, — радуюсь я, проснувшись. — Последние пару дней мне такого утра очень не хватало».

Во дворе звякают бутылки, скрипят ящики, кто-то с верхнего этажа спускает корзинку на верёвке, теперь торгуется насчёт простокваши, не сходя с балкона. Молочник отвечает снизу терпеливо и громко, поэтому весь пансион узнаёт, что фрау Зайдель опять перепутала дни и что пустую посуду следовало выставлять с вечера. Когда готовится поставка, а теперь уже поздно что-то требовать.

Город начинает рабочую неделю без всякого отношения к моим четырём фамилиям.

Фрау Кемпе ставит передо мной варёное яйцо, две полоски хлеба и чашку суррогатного кофе. Обычный завтрак в недорогом немецком пансионе, как я понимаю, потому что раньше его еще не пробовал. На её собственном месте лежит раскрытая тетрадь домовых расходов, возле каждой суммы хозяйка ставит маленький строгий крест.

— В воскресенье вы вернулись довольно поздно, — говорит она.

— Был в гостях, — улыбаюсь я скромному завтраку, у нас всегда есть второе яйцо.

— Я не спрашивала, где именно вы были, — замечает фрау Кемпе.

— А я не оправдываюсь, я хвастаюсь, — снова улыбаюсь я.

«Да, поход к Бортникам мне очень много дал для понимания ситуации. Учитывая, какие интересные люди к ним ходят. Именно посмотреть на меня, и еще кое-что проверить», — вспоминаю я господина Европу.

Она поднимает глаза, точно проверяя, не заболел ли постоялец вдобавок к плечу.

— Значит, хорошо посидели, герр Соболев.

С такими ее словами я не спорю.

На улице светло и холодно, когда я на нее выхожу. Ночной дождь вымыл мостовую, но солнце ещё не добралось до нее между домами. У газетного киоска стоит человек в тонком коричневом пальто и читает «Трибюне», держа газету слишком низко.

«Страница у него вообще не меняется, надо бы ему на подобное несоответствие указать», — думаю я, оценивая его, как настоящего филера.

Когда я выхожу, он смотрит не на меня, только на стекло киоска, где я отражаюсь целиком.

«Лоренц все-таки приставил ко мне хвоста. После вчерашнего визита было бы невежливо поступить иначе», — понимаю я.

Киоскёр, сухой старик с металлической скобой вместо левой кисти, подаёт мне «Зэксише цайтунг», сам пересчитывает сдачу, прижав монеты большим пальцем к деревянному лотку.

— Ваши опять выигрывают в Праге, — сообщает он. — Если так пойдёт, к субботе у нас кончится типографская краска на восклицательные знаки.

— Одолжите у Первого Мая, — улыбаюсь снова я.

— У Первого Мая всё уже распределено, — как будто говорит ответ на пароль, заговорщически отвечает мне киоскер.

Я покупаю ещё пачку сигарет, старик недоуменно косится на неё.

— Вы же не курите.

— Понедельник длинный, — отвечаю я ему.

Человек в коричневом пальто нетерпеливо шевелит газетой. Я иду к остановке, он даёт мне полквартала и двигается следом.

На моих глазах около трамвайной остановки на Бюргервизе девушка на велосипеде попадает передним колесом в трамвайный рельс. Велосипед ложится сразу, а девушка ещё шаг бежит по инерции, нелепо взмахивая руками, потом все же падает на рассыпавшиеся папки. Трамвай звенит метрах в тридцати, вожатая ударяет по тормозу, пассажиры дружно подаются к окнам.

Я оказываюсь рядом раньше, чем успеваю решить, стоит ли оказываться.

— Не вставайте. Головой ударились? — спрашиваю девушку.

— Только достоинством, — раздосадованно отвечает она.

Она лет двадцати, в красном берете, с короткими светлыми волосами. На колене разорваны чулки, из ссадины выступает кровь. По мостовой разлетаются большие листы ватмана, угольные руки, гипсовое ухо, обнажённая мужская спина. Один рисунок вода уже тащит к решётке стока.

— Листы сначала соберите! — приказывает девушка. — Колено новое вырастет, а это мой сегодняшний зачёт!

К нам подбегает школьник с ранцем, за ним женщина из булочной, вытирая руки о передник. Трамвай наконец-то останавливается. Вожатая высовывается из кабины и спрашивает, вызывать ли «скорую». Девушка отвечает, что скорее вызовет смерть, чем опоздает второй раз к профессору Кляйну.

Я поднимаю её велосипед. Руль свёрнут, цепь слетела. Человек в коричневом пальто останавливается у афишной тумбы и делает вид, что внезапно нашёл в газетах продолжение интересной статьи.

— Господин, подержите колесо, — зову я его.

Он не сразу понимает, что обращаются к нему. На нас уже смотрит трамвай, булочница и половина улицы, отказаться означает запомниться сильнее, чем согласиться. Он складывает газету и подходит.

— Вот здесь, — говорю я. — Крепче. Вас как зовут?

— Такое обязательно? — с недовольным видом отвечает он.

— Велосипеду всё равно, конечно, а мне удобнее командовать по имени, — усмехаюсь я над его конспирацией.

Он молчит, но пальцы у него красные от холода.

Пока он держит переднюю вилку, я ставлю руль на место и набрасываю цепь. Плечо от хлопот отзывается тупым жаром. Девушка сидит на своей папке, булочница промывает ей колено водой из бутылки и ругает городские рельсы так, словно прокладывает их лично бургомистр.

— Готово. Ехать сможете, но медленно, — предупреждаю я ее.

— Медленно я уже опоздала, — девушка встаёт, проверяет ногу и протягивает мне испачканную углём ладонь. — Аннет Краузе. Академия художеств. Если профессор меня убьёт, передайте полиции, что вы последний видели меня живой.

Она смотрит мне прямо в лицо, настолько внимательно, как смотрят художники, не умеющие просто глядеть. Потом суёт рисунки в папку, привязывает её к багажнику ремнём и катит велосипед вдоль тротуара. Школьник бежит рядом, неся забытый берет. Трамвай трогается, пассажиры ещё несколько секунд провожают нас глазами, довольные бесплатным происшествием.

Человек в коричневом пальто возвращается было к своей газете. Я протягиваю ему открытую пачку.

— Заслужили.

— Не курю на службе, — сухо отвечает он.

— Зато мёрзнете? — смеюсь я.

Он смотрит на меня впервые без стекла и газетной полосы между нами. Лицо молодое, усталое, нос красный. После короткой паузы берёт сигарету.

— Иногда.

Я даю ему прикурить, убираю пачку и иду к следующей остановке. За спиной он выжидает положенное и тоже идёт следом. Теперь мы знакомы на одну сигарету, довольно немного, но наружка вообще складывается из мелочей.

В представительстве уже висит Димин лозунг. Ночью гуашь высохла, из-за этого восклицательный знак сполз вправо. Теперь получается, что достойную встречу Первомаю обещают уверенно, но с некоторой оговоркой. Под лозунгом машинистка из приёмной вынимает из волос шпильки и по одной прикалывает ими свежие распоряжения.

— Вас Ковальчук ищет, — говорит она. — И вообще все ищут всех. Понедельник.

Майор разговаривает по телефону. Увидев меня, показывает на стул и продолжает слушать. На блюдце перед ним лежит вчерашний кусок хлеба, за ночь он точно не стал свежее.

— Нет, — говорит Ковальчук в трубку. — Одну фамилию я вам не дам. Потому что у меня нет одной фамилии… Передайте оберст-лейтенанту, что советская сторона предпочитает медленную правду быстрому удобству с ошибкой. Да, можете перевести мои слова дословно.

Он кладёт трубку и на секунду прижимает пальцы к виску.

— Кранц?

— Лоренц. Кранц слушал рядом и сильно портил воздух. Что выяснили вчера?

— Бумага была у четверых, разговоров о ней — у двадцати или тридцати. Мазур сам разнёс по трём кабинетам точное окно маршрута. Подобное ведь не делает его предателем? — рассказываю я.

— Знаю. Делает только моей головной болью. Одинцов? — второй вопрос от Ковальчука.

— Пока только человек, через которого проходит слишком много чужой жизни, — пожимаю я плечами.

Я отлично знаю, кем он станет через двенадцать лет, но сейчас у меня нет никаких доказательств.

— Лебедева?

Я вспоминаю кухонный календарь и послезавтрашний день, интересную беседу около раскрытого окна.

— Умнее нас обоих.

— Это я тоже знаю, — Ковальчук берёт карандаш и перечёркивает что-то в блокноте. — Полковник Гурьев хочет вас видеть. Сегодня в восемь. Адрес получите у дежурного. Не опаздывайте и не пытайтесь угадать, зачем вызвали. Он не любит, когда ему помогают вести разговор.

— А если у меня планы? — сомневаюсь я.

— Теперь уже нет, — прекращает все мои сомнения майор.

В дверь заглядывает молодой человек с папкой шифротелеграмм. Под мышкой он держит западногерманский шахматный журнал. Худой, бледный, волосы зачёсаны с водой, галстук затянут так старательно, словно от крепости его узла зависит дисциплина всей группы.

— Василий Тимофеевич, Прага наконец пришла.

— На стол, Аникин. Идите завтракать, вы опять с утра на одном чае.

— Я не голоден, — спорит шифровальщик.

— Это не состояние организма, а ошибка учёта. Зинаида Максимовна все исправит.

Аникин кладёт папку, журнал оставляет под мышкой. Гладкая цветная бумага резко отличается от ведомственных листов. Ковальчук замечает мой внимательный взгляд.

— Алексей Сергеевич у нас шифрами занимается, — говорит он, когда дверь закрывается. — И шахматами. Шифры пока получаются хуже, чем играть слонами.

— Откуда у него западный, узкоспециализированный журнал? — задаюсь я понятным вопросом.

— Спросите у него в буфете, — отправляет меня Ковальчук.

В буфете тётя Зина действительно исправляет Аникина. Перед ним стоят каша, два бутерброда и чай, он ест кашу с видом человека, выполняющего взыскание.

— Нина, твой стынет! — кричит тётя Зина от стойки.

Машинистка из приёмной сидит за соседним столом и делает вид, что читает газету. Когда Аникин просит соль, она подаёт раньше, чем он заканчивает фразу. Он благодарит ее, не отрываясь от журнала, что явно не нравится девушке.

На обложке два явных гроссмейстера пожимают друг другу руки над доской.

— Хорошее издание? — спрашиваю я.

Аникин закрывает журнал слишком быстро.

— Шахматное. Задачи, партии.

— Это я по фигурам уже понял, — смеюсь я.

Он краснеет.

— Знакомый дал посмотреть. Немец. Мы иногда играем в парке у Гроссер-гартена.

— Сегодня?

— В обед. Если погода не испортится.

— Посмотрю, как вы играете, — решаю я. — И сам сыграю.

Когда-то я неплохо играл в шахматы, на уровне кандидата в мастера спорта. Теперь можно проверить, что забылось, а что еще нет. Соседа с третьего этажа, орденоносного токаря, я мог обыграть в любом состоянии, но так играть было не интересно, поэтому я старательно поддавался.

— Я не очень… то есть приходите, конечно, — смущаясь, приглашает Аникин.

Нина переворачивает газетную страницу, не прочитав предыдущую. Аникин этого тоже не замечает.

До обеда я занимаюсь тем, для чего именно числюсь в Дрездене: сверяю заводские ведомости, ругаюсь по телефону из-за кабельных муфт, подписываю Диме расчёт, в котором тот дважды путает миллиметры с сантиметрами. С техникой гораздо проще общаться, чем с людьми. Схему можно прочесть, цифру — пересчитать, пометки Соболева на полях подсказывают, где он уже успел поругаться с поставщиком.

Только сейчас, когда в дверь заглядывает очередной мастер и обращается ко мне по имени, приходится ждать первой фразы. Из неё хотя бы становится понятно, кто он такой и чего вообще от меня ждёт.

Дима дважды выручает без просьбы. Сначала называет по фамилии человека у телефона, потом напоминает, что чертежи для ОТК лежат в синей папке, напоминает громко, как о рабочем моменте, даже не глядя на меня. В третий раз уже не подсказывает, просто наблюдает, как я сам выкручусь.

Нормальная работа успокаивает. Ведь железу абсолютно безразлично, кто ты и из какого времени. Если зазор окажется неверен, подшипник нагреется при любом строе и в любое время.

В половине первого я выхожу к Гроссер-гартену. Мой мёрзлый знакомый идёт сзади, сменив газету на сложенный зонт. Солнце поднимается, но в его тощем пальто теплее не становится.

У парковой ограды стоят три каменных шахматных стола. За крайним играют двое стариков, один в железнодорожной фуражке без кокарды, другой с белыми усами и слуховым аппаратом. Усач дважды переспрашивает каждый ход, а потом обвиняет соперника в том, что тот пользуется глухотой, как дебютным преимуществом.

— Шах — это не какое-то слово, Отто, — терпеливо говорит железнодорожник. — Его необязательно слышать. Его хорошо видно на доске.

— Тогда зачем ты орёшь? — усач все равно недоволен.

— Чтобы все в парке знали, что я ещё жив, — строго ему отвечает железнодорожник.

За средней доской сидит Аникин. Напротив него аккуратный немец лет тридцати пяти, в светлом дорогом плаще и тонких лайковых перчатках. Рядом на спинке скамьи лежат второй западный журнал и небольшая, но явно фирменная коробка с изображением шахматного коня. Немец говорит по-русски медленно, однако почти без акцента.

— В Лейпциге в следующем месяце будет закрытый турнир, — говорит он Аникину. — Неофициальный, только сильные любители. Я мог бы внести ваше имя в списки участников, Алексей. Разумеется, без учреждения — зачем нам лишняя бюрократия?

— Я не знаю, смогу ли выехать? — явно хочется попасть на турнир в Лейпциге Аникину.

— Всего один вечер. Даже машина отсюда будет по такому случаю, я тоже еду. Вы слишком хорошо играете, чтобы всю жизнь объяснять старикам вилку конём, — сейчас я даже не верю своим ушам, когда сам слышу начало довольно хитрой вербовки.

Хорошо, что вербовщик не обратил на меня внимания, приняв тоже за одного из любителей клуба «Четырех коней».

Она такая вербовка, как раз не меркантильная и не за какие-то нарушения с преступлениями, именно по интересам будущей жертвы. В этот раз интересом выступает любовь к шахматам, отсюда всякие фирменные журналы и будущие подарки. Далее ожидается встреча в неформальной обстановке и легкий подход с вербовкой. Основная надежда здесь на то, что вербуемый не доложит начальству о случившейся попытке, чтобы его тут же не отправили в Союз. Тогда уже жертву можно подсекать, ведь данное нарушение уже достаточно серьезный повод надавить посильнее.

Железнодорожник слышит и несогласно поднимает голову.

— Старики хотя бы платят за проигрыш кофе, — говорит он по-немецки. — Молодые только обещают машину.

Немец натужно улыбается, не глядя в его сторону.

— Подумайте. И возьмите книгу — подарок. Здесь партии Спасского, в ваших изданиях некоторых из них нет.

Коробка оказывается футляром для карманных шахмат, явно не из дешёвых. Аникин касается её и отдёргивает руку, увидев наконец меня.

Я подхожу к столу.

— Алексей Сергеевич, вас там Ковальчук потерял.

Аникин нервно вскакивает и задевает коленом доску, белая ладья падает.

— Я же сказал, что буду здесь, — не понимает он.

— Мне сказали найти, — сам я поворачиваюсь к немцу. — Андрей Соболев. А вы?

— Ганс Бернер. Просто шахматный знакомый.

Руку он подаёт спокойно, манжета белая, ногти короткие.

— Прекрасно, герр Бернер. Василий Тимофеевич как раз просил записать данные иностранных знакомых наших сотрудников. Чистая формальность, конечно, место работы, адрес, основание встреч. Можно сейчас, чтобы Алексея второй раз не вызывать.

Бернер продолжает улыбаться, но уже убирая футляр в портфель.

— Боюсь, вы неверно поняли. Мы случайно встречаемся за доской.

— Тем проще. Данная случайность займёт всего одну строку, — настойчиво не отступаю я.

Он смотрит на Аникина. Тот стоит белый, не понимая, кого именно должен бояться.

— В другой раз, — говорит Бернер. — Мне пора срочно идти.

Он убирает журналы и футляр в портфель. Первый журнал, тот, что уже у Аникина, не просит. Уходя, кивает старикам, железнодорожник отвечает двумя пальцами, не прерывая партии.

Мы с Аникиным остаёмся у рассыпанных фигур, но он уже все понимает.

— Я ничего ему не рассказывал, — говорит он быстро. — Мы только играли. Он сам подошёл недели две назад. Увидел позицию, подсказал ход. Потом ещё раз встретились. Журнал дал почитать.

— А откуда он знал, что вы можете выехать в Лейпциг?

Аникин смотрит туда, где исчезает светлый плащ.

— Наверное, предположил.

— И русский язык где выучил — тоже предположил. И ваше имя.

Усач за соседним столом стучит костяшкой по слуховому аппарату. Железнодорожник терпеливо ждёт, пока противник снова услышит поражение.

— Что теперь будет? — спрашивает все понявший уже Аникин.

— Сейчас — партия, сами фигуры ставьте. Потом сами отнесёте журнал Ковальчуку и расскажете всё с первой встречи. Не потому, что вы в чем-то виноваты. Потому, если промолчите сегодня, то завтра станете обязательно виноваты в молчании.

Он садится, но пальцы заметно дрожат, когда он расставляет пешки.

— Меня ведь отзовут, — негромко говорит он.

— Может быть. А может, дадут по затылку и оставят. Это гораздо лучше, чем однажды объяснять своим товарищам, почему вы приняли от незнакомого человека машину, подарок и вечер без бюрократии.

— Я не собирался принимать! — вскидывается Аникин.

— Верю. Но он рассчитывал тоже не на сегодняшний день, — заранее смотрю в будущее я. — Это ловушка на будущее.

Я сажусь напротив, теперь Аникин играет белыми. Первые ходы делает механически, потом доска забирает его целиком, плечи опускаются, дыхание ровняется. На двенадцатом ходу он ловит моего слона, тогда улыбается впервые.

— Вы специально?

— Если проиграю — да.

Железнодорожник хмыкает.

— Русский всегда готов объяснить поражение стратегией.

Мы все-таки доигрываем до ничьей, кое-что я еще помню. Вставая, я киваю на соседний стол.

— Завтра приходите к ним. Без журналов. И в буфете иногда отрывайтесь от шахмат, там тоже есть на что посмотреть.

Аникин краснеет сильнее, чем при появлении Ковальчука.

— При чём здесь Нина?

— Вот это вы сами выясните, но уже без моей помощи.

Возле выхода из парка мёрзлый стоит у киоска с мороженым. Мороженщица вяжет за прилавком носок, покупателей нет, конечно, но спущенный сверху план требует присутствия на работе. Я кладу на край стойки пачку сигарет.

— Передайте господину с зонтом. Он забыл утром.

— А если не возьмёт?

— Возьмите себе.

— Я не курю.

Она пожимает плечами и возвращается к носку.

После работы Вера ждёт меня у проходной. Не прячется, не делает вид, что оказалась случайно, просто стоит под часами с папкой и смотрит, как рабочая смена вытекает на улицу. Рядом продают первые весенние тюльпаны, по три штуки в бумажном кульке. Мужчины берут их неловко, держа подальше от промасленных спецовок.

Подумав, я решаю отказаться от покупки цветов, у нас не те отношения, только ведь подумают, что именно те.

— Пройдёмся, Андрей Николаевич? — приглашает она меня.

— Полностью свободен до восьми.

— Значит, вас уже пригласили, — понимает Вера.

— Вы знаете куда? — делаю вид, что удивляюсь я.

— В маленькой колонии неизвестен только тот разговор, который ещё не состоялся. Иногда и он известен.

Мы идём к реке. В витринах получается обыкновенная пара сослуживцев, женщина с папкой, мужчина с плечом, которое он боится побеспокоить. Один раз я замечаю в стекле коричневое пальто, но пачка сигарет уже исчезла со стойки мороженщицы.

— Я утром проверила пражскую сводку, — говорит Вера. — Восемь матчей там по-прежнему не появились.

— Значит, мой несуществующий слесарь всё ещё обгоняет министерство. Или просто ошибся и поэтому меня ввел в заблуждение, — нахожу я простой выход.

Она останавливается.

— Вы опять отнекиваетесь?

— Нет. Теперь я только не отступаю от своей вчерашней лжи. Резко отступить — значит признать её самому, — улыбаюсь я.

— Это должно меня успокоить?

— Нет. Просто показать, что вчерашнюю ошибку я помню.

Вера идёт дальше, ее каблуки ровно стучат по плитам.

— Вы спросили, когда мне станет выгодно молчание, — говорит она. — Отвечаю. Мне нужна аспирантура в Москве. Документы готовы, кафедра согласна. Здесь характеристику держит человек, который привык получать благодарность лично и без свидетелей.

Я сразу понимаю намек и даже знаю, про кого она говорит.

Вера не смотрит на меня. У набережной разгружают баржу, кран переносит над водой связки досок, рабочий внизу отмахивает красным флажком.

— Имя?

— Пока нет, — отвечает девушка.

— Тогда и обещать мне нечего.

— Я не прошу обещаний. Я хочу, чтобы у меня был ещё один выход, если остальные закроют, — слышу я объяснение.

— И решили, что выход — это человек, который путает воскресенье со вторником?

— Человек, которого за выходные успели заметить и Ковальчук, и немцы, по крайней мере интереснее парткома.

У парапета фотограф устанавливает складной штатив. Молодая пара спорит, встать ли лицом к реке или к городу. Пока девушка поправляет жениху галстук, он терпит, глядя на неё, а не в объектив.

— Товарищи, совместный портрет! — зовёт фотограф. — Дама у воды — вечная тема.

Вера отказывается прежде, чем я успеваю открыть рот.

— Не любим фотографироваться?

— Не люблю оставлять доказательства хорошего настроения.

Люда на общих фотографиях всегда закрывала глаза в последнюю секунду. Потом сердилась на солнце, на фотографа, на меня, но снимки не выбрасывала ни разу. Я прожил с ней сорок лет и только теперь понял, что почти на всех карточках она смеётся ещё до того, как щёлкнул затвор.

— Я не стану вас спасать, Вера Алексеевна, — говорю я. — И не обещаю открыть Москву. Если появится возможность убрать чужую руку с ваших бумаг, я это сделаю. Не в обмен на вас и не за вчерашний календарь.

— Просто Вера, — говорит она. — Когда без свидетелей.

— Тогда и я просто Андрей.

— Нет. Вы пока слишком непростой Андрей, — отказывается девушка.

Она почти улыбается, кажется, я ответил ей правильно.

— В четверг Маргарита снова собирает гостей. Будут, конечно, карты. Генрих Оттович воскресеньем не ограничился, напросился на скат и еще спрашивал, играете ли вы.

— Я его чем-то заинтересовал? — удивляюсь я предупреждению от Веры. которая все правильно понимает.

— Вы всех заинтересовали, Андрей Николаевич, в этом ваша беда, — она ненадолго замолкает. — Я перевожу чужие разговоры десять лет. Люди, которые ничего не спрашивают, пугают меня больше просто любопытных. Он тихий, пьёт мало и охотно проигрывает. Такие приходят не за выигрышем, такие приходят за информацией. Учитывая, кто там собирается, вопросы могут возникнуть не самые приятные.

Очень интересно, все подобное я уже и сам понял, но теперь Вера тоже предупреждает меня насчет Вайса. Если когда-нибудь всплывет, что он посещал вечеринки у Бортников для сбора информации, хозяев очень быстро отправят домой и сделают невыездными.

— Зачем вы меня предупреждаете? — удивляюсь я.

— Вкладываюсь в запасной выход, — откровенно говорит Вера.

У моста наши дороги расходятся, Вера протягивает руку.

— Пока стоим, Андрей Николаевич.

— Пока стоим, Вера.

Она уходит к трамваю, не оборачиваясь. Фотограф усаживает молодую пару на складную скамейку. Жених наконец смотрит в объектив, девушка продолжает смотреть на него.

В восемь без трёх минут я нажимаю кнопку звонка в доме на тихой улице за Альбертплац. На табличке значится управление советских специалистов. Дверь открывает сержант в гражданском костюме, проверяет паспорт и проводит на второй этаж.

В приёмной сидят трое, капитан из гарнизона с папкой, пожилая женщина с рецептом и Пал Палыч Бортник с коробкой автомобильных свечей на коленях. Он радостно кивает мне, я ему в ответ. Дверь кабинета открывается, из неё выходит незнакомый мне полковник, застёгивая китель, и сразу говорит женщине:

— Завтра после десяти зайдёте в аптеку на Веттинер-штрассе. Спросите фрау Кох. Лекарство будет там.

Женщина прижимает рецепт к сумке обеими руками.

— Спасибо, Михаил Аркадьевич.

— Не мне. Врачу спасибо скажете, если поможет.

Он невысок, плотен, с седыми висками и лицом человека, которого трудно представить торопящимся. Китель сидит просто, без парадной выправки. Гурьев кивает капитану, забирает у Бортника коробку, открывает, вынимает одну свечу.

— Для «Волги»?

— Для неё, родимой. Немцы клянутся, что новая партия.

— Две оставите дежурному, четыре — в гараж. Остальные можете считать своей победой над плановым хозяйством.

Пал Палыч заметно сияет.

— Я всегда говорил, Михаил Аркадьевич…

— Поэтому я считаю сам, — останавливает его благодарность Гурьев.

Бортник уносит коробку, теперь Гурьев смотрит на меня.

— Соболев? Заходите.

Кабинет меньше приёмной. Стол, сейф, узкий шкаф, карта округа, два стула. На подоконнике стоит детский кораблик с отломанной мачтой, рядом сохнет подклеенная деревянная рейка. Гурьев снимает китель, вешает на спинку и садится в одной рубашке.

— Чай будете?

— Нет, спасибо.

— Правильно. После восьми от него одна только лишняя беготня.

Он раскрывает тонкую папку. Моё, то есть соболевское лицо приклеено к внутренней стороне обложки.

— До пятницы вы работали тихо, — говорит Гурьев. — Иногда слишком тихо, вас никто не видел и не слышал. Все было в порядке, сама работа у вас как раз такая и должна быть. Потом в вас стреляют, вы выживаете, за выходные вы успеваете поссориться с Ковальчуком, войти без приглашения к местной контрразведке, найти номер машины, которую ищут два ведомства, еще заинтересовать людей, которым интересоваться вами не полагалось. Есть объяснение?

— Плохая пятница.

— Это обстоятельство. Я спросил объяснение.

Я молчу, но Гурьев не торопит. За стеной капитан в приёмной тихо кашляет, на улице проходит трамвай, стаканы в шкафу едва слышно звякают.

— Не придумали? — спрашивает полковник.

— Придумал три. Ни одно вам не понравится, — вздыхаю я.

— Тогда не тратьте мое и свое время.

Он закрывает папку.

— Кранц хотел получить к утру одну фамилию. Не получил. Получит четыре проверки и будет недоволен вчетверо. Это полезное для него состояние. Но если среди этих четырёх действительно есть дыра, закрывать её будем мы. Не Лоренц и не вы в одиночку. Понятно?

— Понятно, — киваю я.

— Нет, — спокойно говорит Гурьев. — Пока только услышано.

Телефон на столе звякает, полковник снимает трубку.

— Да… Пусть зайдёт сам. Нет, мать не вызывайте, у неё сердце. Сначала поговорю с мальчишкой… Завтра в девять.

Он кладёт трубку и делает пометку на маленьком листке. Ни фамилии, ни сути разговора я не узнаю, но кому-то неизвестному только что оставили ещё одну ночь без семейной беды.

— В парке вы сегодня вмешались в подход к Аникину, — говорит Гурьев.

Я не спрашиваю, откуда знает, потому что подобные вопросы — его территория.

— Поздно вмешался бы — пришлось бы вытаскивать его вместе с крючком, — отвечаю на его вопрос.

— Рано вмешались — спугнули человека, которого можно было вести. Ковальчук сейчас выражается по этому поводу. Мысленно, надеюсь, потому что язва.

— Аникин не приманка, — отвечаю я.

Гурьев смотрит на меня внимательнее.

— Хороший ответ. Не служебный.

— Другого у меня нет, — пожимаю я плечами.

— Есть всегда. Служба тем и удобна, что под каждую подлость заранее приготовлена разумная формулировка, — уверен полковник.

— Журнал Аникин принёс Ковальчуку сам, — продолжает полковник. — Рассказал всё. Отзывать пока не будем. Завтра машинистка Нина ведёт его в кино. Билеты уже купила неделю назад, только позвать не решалась. Ковальчук решил, что это тоже контрразведывательное мероприятие.

— А герр Бернер? — становится интересно мне.

— Герр Бернер сегодня уедет в Лейпциг и больше не вспомнит этот парк. По крайней мере под своим именем.

Гурьев придвигает мою папку к краю стола, но руки с неё не убирает.

— Вы умеете видеть чужую слабость, Соболев. Сегодня увидели одиночество Аникина. Вчера — тщеславие Мазура. Это вообще-то полезное умение, так видеть окружающих вас людей. Опасным оно становится, когда человек начинает считать, что только он один всё видит.

— Учту, товарищ полковник, — с серьезным видом отвечаю я.

— Не надо учитывать. Надо иногда оглядываться.

Он возвращает папку в ящик и поворачивает ключ.

— На сегодня всё. К Лоренцу без Ковальчука больше не ходить. Самодеятельность с немцами прекратить. Если появится что-то срочное — звоните дежурному и называйте мою фамилию. Но не привыкайте звонить.

Я поднимаюсь.

— Михаил Аркадьевич, зачем вы всё-таки меня вызвали? — решаюсь задать вопрос.

— Посмотреть.

— Посмотрели?

— Только начал.

У двери он вспоминает ещё что-то, поэтому перелистывает маленький блокнот.

— Немца, которому вы сегодня дали сигарету, зовут Пипер. Унтер-офицер, человек Лоренца. У него тонкое пальто и дурная привычка не завтракать. Сигареты оставьте себе — вы их слишком заметно не курите.

На улице Пипер стоит напротив входа под тёмной липой. Пачка выпирает из кармана коричневого пальто. Когда я выхожу, он отворачивается к пустой витрине.

Я иду к трамваю. В стекле видно, как он ждёт полквартала, поднимает воротник и двигается следом.

Во вторник в девять двенадцать оставленный на хранение на станции велосипед возвращается ко мне казенной бумагой с запросом.

Бумагу приносит Дима, синюю машинописную копию немецкого запроса. Он кладёт её поверх моих расчётов и прижимает край кружкой.

— Твоя епархия, Николаич. «Заксенверк» спрашивает, не брал ли кто-нибудь из наших сотрудников их рабочий велосипед. Нашли в Радеберге, на станции. Немцы уже дважды звонили, словно мы у них новенький паровоз угнали.

Внизу стоит номер рамы. Я помню его не весь, конечно, только последние три цифры, белые, стёртые возле каретки, но этого вполне хватает.

Воскресная приёмщица с хорошим глазом и скучной сменой не подвела Лоренца. Велосипед, который Клаус вытащил из-под брезента, перебрал и отдал мне, как самое естественное средство передвижения ночью, добрался обратно раньше меня. Сначала — в кладовую, потом — в протокол, теперь — на мой стол.

— Кто прислал?

— Заводская администрация. А им транспортная полиция, — Дима отпивает чай и морщится.

Ведь заварку у тёти Зины выдают по норме, кипяток — по совести.

— Просят установить цех и ответственного. В три часа приедет какой-то гауптман из окружного управления. У них, видать, этот велосипед государственную границу нарушил.

В дверях появляется Ковальчук. Он без шинели, с папкой под мышкой и тем выражением лица, с каким люди входят в комнату, уже зная, о чём там говорят.

— Лоренц, — говорит он. — Гауптмана зовут Лоренц.

Дима ставит кружку.

— А он-то здесь при чём?

— При том, что любит чужие велосипеды больше своих. Идите, Дмитрий. Расчёт Соболев вам вернёт до обеда.

Дима понимает, что чай внезапно стал секретным, быстро уносит кружку вместе с собой. Ковальчук дожидается, пока шаги стихнут.

— Вы на нём ехали?

— До Радеберга.

— Почему бросили?

— Плечо. Дальше поездом.

Он снимает очки и протирает их краем галстука. Без очков лицо у него становится старше и беззащитнее, но ненадолго.

— Гурьев вчера велел вам не заниматься с немцами самодеятельностью.

— Я слышал.

— Хорошо слышали?

— Достаточно, чтобы сегодня к Лоренцу не идти. И не поддерживать никаких отношений.

Ковальчук надевает очки и стучит пальцем по запросу.

— В три он будет на заводе с Шульцем и транспортной полицией. Вы едете туда по своему обычному графику, пусковая панель, кабельные вводы, заземление. В проверку велосипеда не лезете. Увидите Лоренца — здороваетесь и проходите мимо. Если он задаст вопрос, отвечаете ровно на вопрос. Понятно?

— Понятно.

— Тогда в три часа посмотрим, насколько все-таки поняли.

Он забирает копию, складывает вдвое и уходит.

На столе остаётся светлый прямоугольник среди чертежей. До визита Лоренца трёх без малого шесть часов.

В инвентарной книге номер приведёт к старому техблоку, а в его карточке будет стоять фамилия ответственного инженера — Клаус Биндер. Дальше Лоренцу останется пройти через двор, дёрнуть ручку, которую Опиц проверяет каждый вечер, и просто войти. Банки, брезент, следы жилья довершат остальное.

Я сам этот конец ему оставил, поэтому понимаю, что надо сейчас делать в первую очередь.

«Выводить Биндера куда-нибудь. Можно бы уже вроде и сдать его Лоренцу, другого пути для меня нет. Но он еще явно не все мне сказал. А своим скажет гораздо больше, они отрежут мне все входы и выходы тогда», — заранее понимаю я.

На завод мы выезжаем в половине десятого. Служебная «Шкода» везёт Диму, два ящика измерительных приборов и меня. Пипер провожает машину взглядом от остановки. На нём то же коричневое пальто, только под ним теперь свитер. Завтракать он, по словам Гурьева, еще не привык, но к погоде все же начинает приспосабливаться.

Дима замечает его в боковое стекло, увидев мой взгляд на остановку.

— Знакомый?

— Курить просил, — отвечаю я.

— И дал?

— Пришлось.

— Добрый ты, Николаич, — смеется Дима.

— Сам удивляюсь, — снова усмехаюсь я.

У проходной «Заксенверка» кипит своя утренняя жизнь. Из трамвая высыпает запоздавшая смена, женщины в синих халатах бегут к воротам, придерживая сетки с эмалированными судками. Зато пожилой токарь на ходу доказывает контролёру, что заводской гудок спешит на две минуты. Заводская проходная всюду одинакова, что в Дрездене, что в Туле. Те же судки, тот же гудок, тот же вечный спор о двух минутах. Разницу я нахожу одну, здесь опоздавшие бегут молча, экономя свое дыхание, а у нас объясняются уже на бегу, потому что объяснение и есть самая уважительная причина для опоздания.

Над административным корпусом натягивают красное полотнище к Первому мая. Ветер раз за разом накрывает им ученика-маляра, снизу советуют уже пятеро, лестницу опять не держит никто.

— Берендт с утра вас караулит, — предупреждает Дима, выгружая приборы. — Злой, как теща.

Сначала приходится действительно работать. Мастер Берендт ждёт меня у новой панели и встречает так, точно неисправность придумал лично я.

— При пуске греется третья шина. Ваши говорят, контакт хороший, — тут же выпаливает он.

— Наши всегда так говорят, пока не возьмёшь ключ, — пожимаю я плечами и снова чувствую боль.

Контакт оказывается не хорошим, а только закрашенным, потому что сборщик прошёлся по меди вместе с корпусом. Молодой электрик бледнеет и начинает объяснять, что красил не он, он только держал банку.

— Значит, банка виновата, — говорит Берендт. — Запишем ей выговор.

Краску счищают, соединение подтягивают, теперь все работает. Я подписываю лист испытаний и шагаю в архив.

В техническом архиве фрау Леман сидит за барьером, окружённая карточными ящиками. На локтях у неё чёрные нарукавники, на цепочке у пояса — ключи, а перед ней лежит разрезанная пополам булочка с мармеладом. Архив она бережёт строже, чем проходная сам завод.

— Рабочий велосипед, рама Т-317, — говорю я. — Утром пришёл запрос.

— Уже нашли.

Она вынимает из-под пресса жёлтую карточку, но в руки не даёт — поворачивает к себе и читает:

— Электротехнический блок номер три. Списан из транспортной группы, оставлен для внутрицеховых поездок. Ответственный — инженер Клаус Биндер.

Фамилию она произносит без всякого интереса. Для неё Биндер пока строка между датой смазки и стоимостью покрышек.

— Карточку заберут?

— Сделают копию. Оригиналы я не отдаю никому. В прошлый раз полиция вернула мне папку с кофейным кругом на обложке, — фрау Леман откусывает булочку и, пережёвывая, добавляет: — Они будут в четырнадцать сорок пять. Герр Блюме просил приготовить ключ от старого блока.

Значит, уже не пять часов. Меньше четырёх.

— Ключ у вас?

— Запасной — у Блюме. Основной числится за Биндером. Сам он с пятницы не выходил. В отдел кадров передали, что заболел, жена подтвердила.

— У него нет жены, — заметно удивлен я.

Фрау Леман поднимает глаза поверх очков.

— Тогда отделу кадров вечером будет интересно, кто звонил за него.

— Когда звонили?

— В субботу утром. Женщина. Назвала цех, должность и табельный номер. Поэтому ей и поверили.

«Значит, чемоданом и поездом дело не ограничивалось. Исчезновение Клауса заранее прикрыли на заводе, причём человек на телефоне знал его служебные данные. Ещё одна чужая рука, до которой мы пока не дотянулись», — понимаю я.

Она убирает карточку под пресс, дальше разговор заканчивается.

К техблоку я иду не сразу. Сперва возвращаюсь к панели, спорю с Берендтом о сечении заземляющей полосы, отправляю Диму за ведомостью и только после второго гудка, когда цеха выпускают людей на обед, сворачиваю к ветке.

Заводской двор меняется. Тележки с термосами катят к столовой, у стены литейки рабочие едят прямо на солнце, подложив под себя газеты. Один черпает картофельный суп из эмалированного судка, другой режет хлеб и лук перочинным ножом, спорят они о вчерашнем футболе так, словно обед у них одинаковый. Две девушки делят яблоко, а ученик-маляр наконец слезает с лестницы весь красный от полотнища и очень важный, точно лично украсил республику. Маневровый паровоз толкает к складам три платформы. Между колёсами и кирпичными корпусами проходит короткая дрожь.

Опиц днём сидит у ворот ремонтного двора и чистит картошку в жестяную миску. Увидев меня, поднимает нож.

— В старый блок?

— Проверить ввод.

— Там пять лет нечего проверять.

— Поэтому и послали инженера.

Опиц думает и соглашается, мои слова полностью объясняют устройство этого странного мира.

— После обеда полиция придёт, — сообщает он. — Из-за велосипеда. Я им сказал, если найдут мой, пусть тоже вернут. У меня в сорок пятом русский ефрейтор забрал.

— Может ещё едет куда-то.

— Тогда втулки пора смазать.

Он снова занимается картошкой, старательно вырезая глазки.

Я огибаю склад, дожидаюсь, пока платформа закроет меня от двора, стучу в малую дверь, два коротких, пауза, один.

Клаус отпирает почти сразу, явно стоял у двери и смотрел в щель.

Дневной свет проникает через верхние окна и делает его убежище беднее, чем ночью. Видны пыль на банках, потёки на кирпиче, серый брезент, смятая постель. За три дня заключения Биндер оброс тёмной щетиной и научился двигаться совсем бесшумно. На ящике перед ним лежит разобранный выключатель, рядом — винты, выстроенные по размеру.

— Ты пришёл днём, — говорит он.

— Велосипед тоже пришел утром, — вздохнув, отвечаю я.

Он меня не понимает, поэтому я называю номер рамы велосипеда.

Клаус медленно садится на ящик.

— Я думал, его списали, — обескураженно говорит он.

— Его списали с транспорта, не из самой бухгалтерии. Карточка лежит у фрау Леман. Против номера — твоё имя. Поэтому без четверти три сюда войдёт Лоренц. Гауптман МГБ.

Биндер смотрит на дверь, потом на свой фибровый чемоданчик. Страх возвращается не сразу, сперва он всё рассчитывает, инженер до конца, только тогда лицо становится серым.

— Куда? — спрашивает он меня о новом месте. — Или пора сдаваться?

Сдаваться ему еще рано, пока мне он нужен не выпотрошенный Штази, которым расскажет гораздо больше, чем мне. Поэтому придется придумать новое место для укрытия и помочь ему туда перебраться. Пока он не перегорел совсем настолько, что уже будет рад сдаться первому попавшемуся полицейскому.

— Ты говорил о кабельной камере в Йоханнштадте. Под новой прачечной, — напоминаю я ему.

— Я только упомянул её, — сомневается Биндер.

— Теперь вспоминай подробно.

Он проводит ладонью по щетине.

— Девятый строительный квартал, ближе к набережной. «Заксенверк» ставил там распределительный шкаф. Дом готов, прачечная нет, не пришли давно заказанные двигатели из Лейпцига, поэтому ввод не приняли. Под ней сухая камера, два кабельных выхода и служебный люк со двора. Ключ трёхгранный, обычный. У меня такой есть, конечно.

— Обход?

— Один сторож на весь участок. Но с собакой. После шести ходит вдоль штабелей, потом греется в будке.

— Вода?

— Колонка у третьего блока.

— Люди?

— Монтажники днём. Ночью — никого.

Место явно хуже техблока, рядом строители, сторож, жильцы. И лучше в другом, с Биндером его не связывает ни одна карточка, а я во второй половине дня как раз еду принимать там кабельные вводы.

— Выйдешь в тринадцать пятьдесят через дыру у ветки, за штабелем шпал. Роба, вот эта, с собой инструментальная сумка, — я кладу на ящик припасенные робу и сумку.

— Сначала выходишь вдоль железной дороги, потом трамваем от Штрелена. В шестнадцать десять встречаемся у закрытого киоска напротив стройки. Увидишь меня с кем-нибудь — просто проходишь мимо.

— А если тебя не будет? — возникает правильный вопрос у Клауса.

— Ждёшь десять минут и идёшь в камеру один.

Он кивает и тянется к чемоданчику.

— Его оставь. Он привлекает внимание, особенно когда ты в рабочей робе, — напоминаю я.

— Там нужные бумаги и еще много чего, — возражает Биндер.

— Бумаги — в сумку и все важное тоже. Чемодан знают люди с поезда. Если понесёшь его через город, можно сразу надеть табличку с фамилией.

Биндер опускается на колени, открывает замки. В чемодане оказывается меньше жизни, чем полагается человеку его лет: две рубашки, бритва, пачка документов, носки, завёрнутые вокруг стеклянной банки. Пока он перекладывает вещи, из бумажника выпадает фотография в картонной рамке. На снимке стоят двое мужчин, женщина и две девочки в одинаковых белых гольфах. Клаус задерживает фотографию в руке.

— Брат?

— Вернер. Это Эльза, его жена. Девочки — Габи и маленькая Рут, — рассказывает он мне о том, что важно для него.

Он убирает снимок во внутренний карман, документы перекладывает в холщовую сумку. Рубашки, бритва и остатки еды помещаются между инструментами.

— Повязку сними. Сверху надень рабочую перчатку. Хромать не вздумай, — говорю ему я короткими фразами.

— Я не хромаю.

— Сегодня никто не хромает, не оглядывается и не торопится, — еще раз объясняю я.

Он смотрит на приготовленную синюю робу.

— Ты говоришь так, словно это просто, — спорит он.

— Если бы было просто, я бы не пришёл.

Мы замолкаем. За стеной паровоз снова берёт сцепку, удар проходит по рельсам и отзывается в полу. Клаус застёгивает робу, натягивает кепку. С щетиной, в очках без одной дужки и с сумкой он становится похож на любого заводского электрика, задержавшегося с обеда. Только глаза остаются слишком внимательными ко всему вокруг.

У двери он останавливает меня.

— Завтра встреча в парке.

— Не будет парка, — отказываю я ему.

— Они подали вызов. Если я не приду…

— Сначала доживи до вечера. Потом решим, что отвечать.

Я выхожу. Клаус запирает за мной дверь своим ключом.

До тринадцати пятидесяти я стою у панели вместе с Берендтом и смотрю на приборы. Дима переписывает показания, высунув кончик языка. В открытом окне виден кусок ветки и верх штабеля шпал.

В тринадцать пятьдесят два маневровый тянет пустые платформы. За ними, между рельсами, на секунду показывается рабочий в синей робе с холщовой сумкой. Он идёт к дальнему складу, не быстро и не медленно. У штабеля исчезает, никто не кричит ему вслед.

— Триста восемьдесят, — говорит Дима.

— Пиши.

В четырнадцать сорок к административному корпусу подъезжает чёрная «ЭМВ». Первым выходит Шульц, с папкой, в штатском плаще, который по-прежнему широк ему в плечах. Лоренц задерживается у машины и оглядывает двор. От панели до него метров сто, он видит меня.

Я сразу здороваюсь издали поднятием руки.

Лоренц приподнимает два пальца к полям шляпы. Не выказывает ни удивления, ни вопроса. Он просто отмечает — Соболев уже здесь.

Через пять минут наш грузовичок выезжает в Йоханнштадт. В кузове лежат кабельные муфты, катушка провода и Дима, которому поручили не дать приборам разбиться. Я сижу в кабине рядом с Берендтом. У ворот навстречу идёт Блюме со связкой ключей, за ним — Шульц и Лоренц. Опиц семенит последним, на ходу объясняя что-то про русского ефрейтора и втулки.

Лоренц провожает грузовик глазами, до старого техблока ему остаётся три минуты.

Йоханнштадт строится с торопливостью города, решившего за одно лето наверстать годы, проведённые кирпичной пустыней. Над кварталами ходят стрелы кранов, панели стоят рядами, как страницы ещё не собранной книги. Между новыми домами торчат старые стены — с обоями на высоте третьего этажа и печными трубами, выходящими в небо. Такие же панели этой самой весной поднимаются у нас в Чертанове.

Через полвека эти дома назовут безликими, но так скажут люди, никогда не жившие вдевятером при одной кухне и не видевшие чужих обоев на уцелевшей стене вместо своего дома. В заселённом блоке женщины вывешивают бельё на балконах без перил, внизу дети катают по доске подшипник и уверяют друг друга, что это настоящий поезд.

В подвале пятого дома кабель заведён правильно, а вот фазировка перепутана. Мы с Берендтом находим ошибку, Дима трижды сбегает за нужным ключом и всякий раз приносит не тот. К четырём всё исправлено.

— Завтра дадим напряжение, — говорит Берендт.

— Сначала измерю землю, — отвечаю я.

— Мы уже измеряли, — спорит он.

— Поэтому я измерю ещё раз. Отсюда пойду в пансион, устал сегодня.

Он пожимает плечами. Спорить с советским инженером о повторном измерении дольше, чем позволить ему остаться. Берендт забирает Диму и уезжает, грузовичок подпрыгивает на выбоине, из кузова доносится звон, Дима высовывается проверить приборы.

Я спускаюсь в подвал, действительно измеряю сопротивление, записываю цифру и выхожу с другого конца дома.

Клаус ждёт за закрытым киоском. Робу он застегнул до горла, кепку надвинул низко. Холщовая сумка стоит между ног. Рядом мальчик лет семи продаёт с ящика обломки кирпича, выдавая красные за говядину, а белые — за масло. Биндер уже купил у него полкирпича и держит в ладони.

— Ты опоздал на четыре минуты, — говорит он.

— Поставщик масла задержал.

Мальчик протягивает ко мне руку.

— Два пфеннига.

— За что?

— Вы вместе. Значит, едите вместе.

Я плачу, не споря, Биндер кладёт кирпич обратно на ящик.

— Не понравилось?

— Доктор запретил жирное.

Мальчик принимает возврат без обиды и зовёт следующего прохожего.

До камеры остаётся три квартал, вскоре мы проходим один.

У почтового отделения Клаус останавливается.

— Мне надо позвонить, — сейчас он становится настойчив.

— Нет, — отказываю я.

— Брату.

— Тем более.

— Его жена одна с детьми. Если они искали меня на заводе, к ней тоже придут, — пытается разжалобить меня.

— Уже пришли, скорее всего. Поэтому её телефон могут слушать, — отвечаю сразу же.

— Я скажу одну фразу.

— Твой голос и будет той самой фразой, — сразу же говорю я. — Больше им ничего не надо.

Он поднимает на меня глаза. За последние дни постоянный страх многое из него вынул — суетливость, угодливость, привычку объясняться. Осталось упрямство, которого раньше я не замечал.

— Тогда дальше я не пойду.

— Клаус…

— Ты вынес меня из поезда, запер в складе, теперь переносишь в другой ящик. Я всё понимаю. Но Эльза не знает, жив я или лежу в Эльбе. Вернер уехал в Карл-Маркс-Штадт, она с девочками одна. Только одну фразу.

Я соглашаюсь, понимая, что делаю хуже. Но упрямство Биндера не пройдет просто так. Если я не дам ему позвонить сейчас, он выберется один из подвала и много до чего договорится точно уже сам.

Немного думаю и решаю все же рискнуть. Время что-то сильно запрещать тому же Биндеру для меня явно проходит.

«Пусть даст весточку всему миру при мне, я не дам затянуться разговору», — решаю я и мы идем на почту.

У окошка выдают посылки. Женщина перевязывает бечёвкой картонную коробку с тортом, старик заполняет денежный перевод, прижав бланк к стене, а две школьницы покупают одну марку и никак не могут решить, кто её будет лизать. В телефонной кабине говорит полная дама в шляпке, судя по тону, от её разговора зависит судьба воскресного гуся. Пахнет сургучом, мокрой бечёвкой и чернилами, почта единственная из всех контор пахнет одинаково при любом строе и в любом веке.

— Одна фраза, — говорю я. — Без имени, без места, без вопросов. Скажешь, что ремонт затянулся и письмо будет позже. Потом кладёшь трубку.

Клаус кивает.

Дама освобождает кабину, оставив после себя запах пудры и горячего провода. Биндер набирает номер, я стою рядом, заслоняя стекло спиной. В трубке щёлкает, долго гудит, но отвечают быстро.

— Да? — произносит детский голос.

Клаус закрывает глаза.

— Габи…

— Дядя Клаус! Мама, это дядя Клаус!

Он не назвал себя, даже не успел.

В трубке гремят шаги, девочка что-то кричит вдали. Потом женщина срывает трубку.

— Клаус? Господи, Клаус, где ты? Здесь были двое, они сказали, что на заводе авария, что ты…

— Эльза, я жив. Слушай меня. Вернеру скажи…

Я быстро нажимаю на рычаг.

Связь обрывается. Клаус ещё секунду держит трубку у уха, слушая пустоту, потом медленно вешает.

Женщина с коробкой уже ждёт снаружи и смотрит на нас неодобрительно, её торт опаздывает из-за чужой семейной драмы.

Мы выходим на улицу.

— Она сама назвала меня, — говорит Биндер.

— Потому что узнала голос. Именно об этом я говорил.

— Они сказали ей про аварию.

— А теперь знают, что аварии не было.

— Зато она знает, что я жив.

Я хочу ответить и не нахожу слов, которые не звучали бы как приказ вещи оставаться на месте.

— Вы бы не позвонили? — спрашивает он.

Я вспоминаю свою старую кухню, телефон в четырёх метрах и людей, которым давно уже некому было звонить.

— Не знаю.

Мой ответ удивляет его больше, чем возможный выговор.

Мы доходим до перекрёстка. Клаус всё ещё идёт рядом, но теперь между нами лежит его голос, оставшийся в чужой трубке.

— Есть ответное объявление, — вдруг говорит он.

— Какое ещё объявление? — не сразу понимаю я, занятый своими мыслями.

— К аквариуму. Резервный порядок. Если вызов получен, но встреча засвечена, связник подаёт ответ: «Куплю аквариум на шестьдесят литров. Только без рыбок. Стекло целое». Это значит — жив, материал при мне, к месту не подходить, повторить вызов через неделю.

Я останавливаюсь.

«Вот и пошла дополнительная информация. Сколько еще ее осталось у Биндера, даже не представляю».

— В субботу ты об этом не сказал.

— В субботу ты решил, что покойник будет молчать. Я думаю, так лучше получится.

— Так и было лучше.

— До телефона было.

Он говорит все такое без оправдания, очень сухо, по существу.

На часах у булочной двадцать пять минут шестого. Приём объявлений в районной конторе «Зэксише цайтунг» заканчивается в шесть. Я уже изучил работу по приему объявлений от населения. До неё — четыре остановки трамваем.

— Идём, — говорю я.

Трамвай приходит набитый. Рабочие возвращаются со смены, у дверей стоят две корзины с рассадой, над головами едет свёрнутый ковёр, который при каждом торможении бьёт хозяина по затылку. Мы входим в разные двери. Клаус встаёт у задней площадки, я возле кондуктора. В оконном отражении он сейчас просто усталый электрик. На Альбертплац в вагон поднимается народный полицейский, Клаус даже не поворачивает головы, только сильнее сжимает поручень рабочей перчаткой.

Полицейский выходит через две остановки, унося под мышкой букет нарциссов.

В контору газеты мы успеваем без двенадцати шесть. Перед окошком остаются трое, вдова подаёт объявление о смерти мужа, молодой мужчина продаёт детскую коляску, потому что близнецы из неё выросли, а пожилой господин требует напечатать, что пропал зелёный попугай, говорящий по-чешски. Приёмщица в сером жакете считает слова синим карандашом и никому не позволяет сделать горе длиннее установленной строки.

— «Безвременно ушёл» — два слова, — объясняет она вдове. — «Слишком рано покинул нас» — четыре. Смысл тот же, но цена разная.

Вдова думает и оставляет четыре.

Клаус ждёт у стенда с тиражами, отвернувшись. Я заполняю бланк по-немецки:

«Куплю аквариум на шестьдесят литров. Только без рыбок. Стекло целое».

Приёмщица читает, недоуменно поднимает брови.

— Если стекло целое, почему без рыбок?

— Аллергия, — решаю объяснить ей подобную странность.

— На рыбок? — поражается она моему объяснению.

— У жены, не у меня.

— Тогда не покупайте аквариум.

— Это подарок, — объясняю я.

Она смотрит на меня с жалостью к неизвестной женщине, которой предстоит такой подарок, пересчитывает слова и называет сумму.

Я лезу во внутренний карман пиджака за мелочью и вместе с монетами вытаскиваю сложенный билет. «Кармен», пятница, девятнадцать часов, партер, двенадцатый ряд. Билет цел, контроль не оторван. Соболев собирался в театр в тот вечер, когда его тело вдруг понадобилось мне. Купил место заранее, положил билет в карман и просто не дошёл.

— Следующий, — говорит приёмщица.

Я убираю билет и отсчитываю деньги.

— В утренний выпуск попадёт?

— Если наборщик не сбежит в роддом. Жена сегодня звонила уже три раза.

Она ставит штамп на квитанции.

За стеклянной перегородкой звякает телефон. Девушка в зелёном переднике принимает от курьера пачку рукописей, из глубины здания доносится тяжёлый частый стук машин. Газета собирает воедино завтрашний день из партийных речей, футбольного счёта, потерянного попугая и нашего аквариума.

На улице Клаус читает квитанцию.

— Теперь они не придут к скамейке.

— Если прочтут.

— Прочтут. После звонка они всё равно знают, что я жив, — все уже понимает он.

Телефонные провода уходят вдоль улицы. Теперь поздно гадать, остался ли его голос у Эльзы в кухне или уже попал в комнату с аппаратом и блокнотом.

К стройке возвращаемся в сумерках. Краны застыли над домами. В одном окне женщина ставит банки с рассадой, этажом выше мужчина в майке прибивает карниз и ругается через каждый третий удар. Из форточки передают танцевальную музыку, на пустыре мальчишки доигрывают матч деревянным мячом. Ворота стоят между двумя кучами кирпича.

Сторож появляется у штабеля панелей ровно в семь. Высокий, в форменной куртке, он ведёт на коротком поводке немецкую овчарку. Собака молодая и идёт серьёзно, пока один из футболистов не бросает ей мяч. Она ловит его на лету и тут же забывает о службе.

— Лотта! — прикрикивает сторож. — Отдай! Ты здесь не нападающая.

Лотта нехотя выпускает мяч, мальчишки смеются. Сторож возвращает его ногой и ведёт собаку вдоль забора.

— Это она, — шепчет Клаус. — В темноте видит лучше хозяина.

Мы дожидаемся, пока поводок и шаги скроются за блоком. Служебный люк находится за кучей песка, почти вровень с землёй. Трёхгранный ключ Биндера поворачивается с первого раза и люк поднимается перед нами.

Внизу пахнет новым бетоном и кабельной мастикой. Вдоль стен идут пустые скобы, из пола выходят два кабеля с запаянными концами. Света нет, зато вентиляция сообщается с подвалом прачечной, а в дальней стене чернеет проход в коллектор. По нему можно уйти до соседнего дома, но дальше стоит кирпичная заглушка.

— Неделя, — говорю я, потому что надо что-то сказать. — Не больше.

Клаус ставит сумку и садится на бухту провода.

— В техблоке тоже говорили сутки.

— Значит, не верь срокам.

Я показываю, как закрывать люк изнутри, куда убрать еду, когда идти к колонке. Завтрашнюю скамейку запрещаю дважды. Но он слушает уже не так, как в поезде, теперь у него есть собственные решения и мнения.

— В четверг у Маргариты скат, — говорю я. — Будет Генрих Оттович Вайс, пожилой, тихий, друг дома. Вытирает пальцы платком, носит «Командирские часы». Общее сразу от Аптекаря и того русского из Вартбурга. В воскресенье он за вечер не задал ни одного вопроса., но узнал все. Вера считает, такие приходят не за выигрышем. Ты о нём слышал?

Биндер поднимает голову.

— Не видел. Один раз слышал.

— По телефону?

— У Инге. Он говорил негромко, она отвечала «да, господин доктор». После разговора вымыла пепельницу, хотя он её не видел. Инге никого не боится, а его боится.

«Вот еще новая информация, Инге где-то разговаривала при Биндере и даже назвала ему Вайса. Раньше он ничего подобного не говорил! И даже про настолько близкие отношения не заикался ни разу. Как бы она тоже не участвовала в его вербовке, хотя бы, как медовая ловушка», — ставлю я еще один плюсик на то, чтобы обязательно сохранить за собой информатора.

— Голос тот же, что у кладбища?

— По телефону все голоса немного мёртвые, — Клаус задумывается. — Не поручусь. Но в конце он сказал Инге: «Вы поняли достаточно». Точно так же, как тот человек мне в машине.

Одной фразы для опознания мало. Но для совпадения — уже достаточно.

— Не играй с ним! — вдруг говорит Клаус.

— Почему?

— Она сказала, он любит скат, потому что там достаточно тридцати двух карт, чтобы человек показал всё, что прячет, — Клаус замолкает. — Не садись с ним играть.

— Ещё не решил, — отвечаю я.

— Решил. Иначе не спрашивал бы.

В этот раз он полностью прав.

Снаружи цокают когти, собака Лотта идёт вдоль стены, мы гасим фонарь.

Собака останавливается у вентиляционной решётки, раздаётся короткое втягивание воздуха, потом тихое ворчание. Клаус замирает рядом, в темноте я нахожу его плечо и сжимаю.

— Лотта, дальше, — зовёт сторож. — Там крысы.

Поводок натягивается, собака явно не хочет уходить. Сторож свистит, шаги двигаются дальше, цокот становится тише.

Мы ждём ещё минуту.

— Хорошее место, — с иронией и явным упреком говорит Клаус.

— Других пока нет, — отвечаю я.

Перед уходом я оставляю ему фонарик и половину денег. У люка он спрашивает:

— Звонок был ошибкой?

— Да.

— Ты всё равно помог подать объявление.

— Ошибку нельзя отменить. Можно только решить, куда она приведет дальше, — объясняю снова я.

Он кивает, даже не соглашаясь, просто принимая к сведению.

Я выхожу после восьми, когда сторож запирается в будке и включает радио. Лотта лежит у порога, положив морду на лапы. Она поднимает уши, но ветер идёт от неё к реке, я пересекаю двор за спиной у крана.

У пансиона, под фонарём напротив, стоит человек в коричневом пальто и разглядывает тёмную витрину. Я киваю ему по привычке, за два дня Пипер сделался частью моей улицы, как почтовый ящик или молочные ящики у подъезда. Он не отвечает, я решаю, что в такую погоду вежливость стоит тепла, и быстро вхожу в дом.

Дома под дверью лежит записка дежурного: «Срочно позвонить тов. Ковальчуку. До 23.00».

Он отвечает после первого гудка.

— Где вы? — слышу я нетерпеливый голос.

— Дома.

— Теперь — да. Лоренц провёл на «Заксенверке» два часа. В старом техблоке кто-то жил. Ушёл сегодня, вероятно после полудня. Оставил пустой чемодан, банки, брезент и разобранный выключатель. На карточке велосипеда — Биндер. Знакомая фамилия?

— Заводской инженер.

— Это написано в карточке. Я спросил, знакомая ли.

Я молчу.

В трубке шуршит бумага. Где-то возле Ковальчука открывают дверь, спрашивают про машину, он прикрывает микрофон, отвечает, снова возвращается.

— Лоренц видел, как вы уезжали с завода, — говорит он. — Я подтвердил, что вы работали в Йоханнштадте. Пока это правда. Завтра в восемь будете у меня. И, Соболев…

— Да?

— Если этот человек у вас, одному вам его не удержать.

— Спокойной ночи, Василий Тимофеевич.

— Ночь уже не будет спокойной, — обреченно говорит он.

Ковальчук кладёт трубку.

Я достаю из кармана две бумажки. Театральный билет Соболева датирован прошлой пятницей. Квитанция за объявление — сегодняшним вторником. Билет я убираю обратно в бумажник, квитанцию сжигаю над раковиной и растираю пепел под водой.

За стеной сосед ловит на радиоле Прагу, музыка то возникает, то уходит в треск. Трамвай на ночном маршруте звонит у перекрёстка. Город укладывается спать, не зная ни о Биндере под недостроенной прачечной, ни о Лоренце в пустом техблоке.

А в типографии уже набирают утреннюю полосу. К рассвету по городу разъедутся тысячи одинаковых газет, в каждой между коляской для близнецов и зелёным попугаем будет стоять одна короткая строка:

«Куплю аквариум на шестьдесят литров. Только без рыбок. Стекло целое».

Покойник наконец-то заговорил. Теперь остаётся понять, кто услышит его первым.

Уважаемые читатели, первая часть книги «Назад в ГДР» закончена. Теперь две-три недели на следующую часть и еще нужно закончить 26 книгу Слесаря.

Есть книга понравилась — будьте добры, поставьте лайк или напишите коммент.

С уважением, Иннокентий Белов.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.