— Ну ты мразь, — прошипел я.

Подскочил и со всей дури врезал ему в подбородок… снизу, с проносом. И он опрокинулся к стене и сполз по ней на пол… Я сдёрнул подушку. Старуха с хрипом задышала, выгибаясь на постели дугой.

В дверном проёме стояла Мария Борисовна… и за её плечом двое курмышских. Успели увидеть всё.

— ВЫ! — рявкнул я воинам. — Ничего не видели! Поняли?

— Да, господин, — ответили они в один голос и закрыли дверь. Разумеется, с той стороны.

Мария Борисовна осталась внутри.

Я повернулся к митрополиту и навис над ним.

— Что, владыко… пришлось подчищать за собой?

Он сидел у стены, трогал челюсть… из разбитой губы тянулась красная нитка в бороду.

— Дмитрий… это не то, что ты…

— Он! — захрипела с постели старуха. — Он душить пришёл!

— Молчи, ведьма! — Кирилла сорвало. — Всё она, Дмитрий! Её люди стреляли! Я твоей жене худого не желал…

— Я⁈ — старуха закашлялась и сквозь кашель засмеялась.

— Да, ты! — и плюясь слюной, воскликнул. — Или может не ты велела разъезды слать на нижегородскую дорогу… детей малых резать⁈ Я крови не хотел! Я говорил, что надо работать словом, на Думе, без ножа! Жену его… — голос у него сорвался, — жену его я не велел трогать! Слышишь, боярин⁈ НЕ ВЕЛЕЛ!

— Не велел он, — старуха отдышалась и скривила разбитый рот. — Глазки прикрыл… и не велел. Вся ваша порода поповская такая. Руки в рукава… а грех пополам.

Они орали друг на друга, перебивая и захлёбываясь… а я стоял между ними и слушал. Каждое слово из этой грызни ложилось у меня в голове на своё место.

А потом старуха вскинулась.

Рука её метнулась к изголовью… и в руке оказался медный подсвечник. Замах у неё вышел неожиданно резвый для человека, которого пять минут назад душили… Кирилл шарахнулся.

Ударить она не успела. Мария Борисовна перехватила её запястье… и каким-то образом вывернула руку, что подсвечник упал на ковёр.

И тогда старуха повернула голову. Медленно… Она посмотрела на невестку в упор, снизу вверх, и произнесла раздельно, смакуя.

— По-тас-ку-ха.

— Замолчи, — тихо сказала Мария Борисовна.

— Потаскуха и есть, — старуха даже не повысила голоса. — Думаешь, не знаю? Всё-о-о я знаю, голубушка. С Глебкой Ряполовским блудила… с убийцей мужа своего по постелям миловалась, пока Иван мой княжеством правил! Через твой блуд новгородцы до него и добрались… через твою течку сына моего болтом в шею! А последыш твой… Тимофейка… — она вытянула шею, как гадюка. — Не Иванова кровь! Ряполовское семя!

У Марии Борисовны отхлынула кровь от лица.

— Откуда ты узнала? — спросил я.

Старуха перевела глаза с невестки на меня. Потом… медленно, с наслаждением… на Кирилла.

И я понял.

Филипп… Старик всё-таки не унёс это с собой.

— Говори, — сказал я Кириллу.

Он молчал, зажимая губу рукавом. Я подтащил табурет и сел напротив… глаза в глаза.

— Владыко. Несколько минут назад ты давил подушкой старую женщину… Изображать святость тебе больше не с руки. Рассказывай!

И он заговорил. Как на исповеди… только исповедовался он теперь мне, и отпускать ему грехи я не собирался.

Филипп рассказал ему всё на смертном одре. Про Глеба и Великую княгиню. Про то, чья кровь в Тимофее… Про духовную грамоту… кто писал, и чья подпись легла под ложь.

— Ты так долго молчал! Почему сейчас? — спросил я.

— Ты пушки нехристям продаёшь, — говорил Кирилл. — Ты речи ведёшь про земли церковные… думаешь, я не слышал? Стены тоже имеют уши. И я никогда бы не дал тебе дозволения обокрасть церковь… обокрасть Бога!

— Кажется, я в тебе ошибся, — сказал я. — Думал, мы за одно. Думал, ты поможешь мне сделать Русь великим государством. Но вместо этого ты погнался за личными благами. И не смотри на меня так… — немного подумав, я махнул рукой. Говорить о вере у меня не было никакого желания.

Кирилл опустил голову.

— Про жену твою я не знал, — раскаиваясь сказал он. — Клянусь Спасителем… Я узнал, когда всё уже случилось. Это она… сама.

Старуха на постели хмыкнула. Не возразила…

— Кто ещё знает? — спросил я. — Про Тимофея. Про грамоту.

— Никто, — быстро ответил он. Слишком быстро… — Никто, Дмитрий. Богом живым клянусь. Паисий слышал исповедь твоего сотника… но там имён не было, ты знаешь сам. А про это… — он не смог выговорить, о чём «про это», — ни одна живая душа. Я не безумец, чтобы такое знание раздавать.

— Как она узнала? — я кивнул на старуху.

— Я рассказал, — признался он.

Я повернулся к старухе.

— Кто стрелял на моём подворье?

Она отвернулась, давая понять, что не собирается отвечать.

— Кто подменил тело? Кто жёг дом Захарьиных?

— Она не скажет, — произнесла Мария Борисовна.

Я посмотрел на Марию Борисвону. Она на меня…

И мы поняли друг друга без единого слова. Эти двое не должны выйти из этой комнаты. То есть выйти-то они выйдут… но недалеко. И ненадолго. Если до этого разговора я прикидывал для старухи монастырь да келью построже… то теперь это стало невозможно.

Кирилл всё понял по нашим глазам.

Он не стал просить. Не стал торговаться… он тяжело поднялся с пола. Но не на ноги, а на колени. Развернулся к образу Спаса в углу, перекрестился широко, истово… и начал молиться.

— Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей… и по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие мое…

К середине псалма его голос дрогнул… На словах «сердце чисто созижди во мне, Боже» он осёкся и замолчал. Долго стоял, упершись лбом в сложенные руки… потом начал сначала. О теле он не просил вовсе… Он просил о душе…

Если честно, мне было его жаль.

В другом раскладе мы могли бы работать вместе много лет… и наработать на век вперёд. Но он стоял у смерти Алёны. Пусть боком, пусть «не велел»… стоял. Он принёс старухе тайну о Тимофее и веры ему больше не было.

Я поднял с ковра медный подсвечник и поставил на место, к изголовью, вышел в коридор и приказал моим бойцам развести митрополита и Великую княгиню по разным комнатам. И стеречь обоих пока не пришлю им замену.

Следующие два дня были крайне насыщенными.

Обыски начались в то же утро. Покои Дмитрова и Меньшого перетряхнули до последней половицы… нашли серебро, нашли переписку с воеводами, что вернулись с похода на Казань. И они настоятельно просили прибыть в Москву на Боярскую Думу. Для чего, и так очевидно… Кирилл раскрыл их планы касательно Думы.

Но главное нашлось у старухи.

За печью в её крыле был тайник… и в тайнике лежала стопка грамоток, писанных её рукой. Она записывала. Всё… Имена и прозвища. Суммы… кому и за что плачено. Двое из кремлёвской стражи, что закрыли глаза, когда под видом купеческого обоза в кремль въехал её литвин… Остап Генрихович… Там же было имя человека, что сидел ушами в лазе за стеной Машиного кабинета и таскал старухе каждое наше слово. Черноволосого стрелка, убившего Алёну, звали Феофан и был он из боярского рода Матвеевых.

Все эти записи она, судя по всему, готовила для сыновей. Так сказать, на тот случай, если она погибнет, чтобы дело её подхватили они.

Там же я нашёл сведения про Тимофея…

Этот лист я сжёг сам, при Марии Борисовне, в её печи. Ни слова не сказала.

Второй лист, с такими же сведениями, нашёлся в кабинете митрополита, среди заметок, писанных быстрым почерком… Сжёг и его.

В какой-то момент я поймал себя на мысли, что если бы не Мария Борисовна, то всего этого не было. Получалось, я подчищал за ней… снова.

С казни прошёл месяц… и Москва зажила дальше.

Когда всё закончилось. Некоторое время я чувствовал себя не в своей тарелке. Благо дел навалилось столько, что горевать стало попросту некогда… и, подозреваю, именно это меня и держало на плаву.

Из Кремля я съехал, как только улеглась суета. Подворье к тому времени отстроили… казна расстаралась, как и обещала Мария Борисовна. Крыльцо перестелили заново… по старым доскам я ходить не мог… и объяснять никому ничего не собирался.

Дальше начались дела.

Первым делом я взялся за закрытие вопроса кремлевской стражи. Из Курмыша пришли триста воинов, во главе с Воиславом. Год, а может и дольше, им придётся нести службу здесь, пока не наберём других…

Старый порядок я поломал без сожалений. После двух подряд измен со стороны рынд, говорить тут было не о чем… Боярам это, разумеется, не понравилось. Сыновья, племянники… почётная служба, ступенька к чинам. И вдруг всё…

Но мне было плевать.

Сотником кремлёвской стражи встал Ратмир. Мария Борисовна утвердила его, не дослушав… ведь она ту ночь помнила не хуже меня. Воислав принял под руку ворота и стены. И вдвоём они за неделю расписали службу так, что мышь без спроса не проскочит. Пропуска, смены, ночные обходы да караульные росписи…

Давно пора. Я ещё в ту ночь обещал себе… блядюшник этот закрыть.

А в воскресенье, после службы, я награждал людей.

Собрал всех у себя на дворе, при дружине… Десятерых курмышских, что стояли у дверей детской, когда по переходам резали стражу. Онисима с его штопаной рукой я поднял в десятники… заслужил. Тех, кто брал Рюриковичей на моём подворье и не дрогнул. Богдана я поставил головой над всей моей московской дружиной. Даже над теми, что обитали в Кремле.

И в конце я вызвал пятерых.

Степана, Фадея, Толика, Глава и, разумеется, Митрия. Всех, кто остался жив из тех, кто в тот день дрался за мой дом. Они не спасли Алёну… её нельзя было спасти. Но они легли между убийцами и детьми… и купили Богдану время.

Я просто не мог их не отблагодарить.

Каждый получил от меня по пятьдесят рублей серебром и чин выше прежнего. Деньги огромные… на них двор можно поставить и хозяйство завести. Я и хотел, чтобы огромные. Пусть вся Москва знает… за моих людей я плачу щедро.

— А за глаз надбавка будет? — вполголоса поинтересовался Глав, принимая кошель.

— Будет, — ответил я. — Дом тебе ставлю с каменным низом… рядом с моим.

Он хмыкнул и поклонился. Кошель исчез в недрах кафтана быстрее, чем я моргнул… Одноглазый чёрт. Так и хотелось назвать его Кутузовым, жаль, что он не поймёт…

Дома тем временем оттаивало.

Первые недели после переезда дети ходили тихие… особенно Анфиса. Она уже большая… и многое помнила. По ночам приходила ко мне, молча забиралась под бок и сопела в плечо… Я, разумеется, не гнал. Укрывал одеялом и так засыпал.

А потом двор завалило снегом… и детство взяло своё.

Иве пришло в голову строить крепость. Настоящую, с башней и валом… Почти пятнадцать лет девке, а глаза горят, как у Севы когда-то. Она согнала в работники всех. Анфиса таскала снег, Юра, по уши в снегу, лепил у стены что-то своё. Аня просто увлеченно отгребала снег и была всем довольна.

Я вышел на крыльцо посмотреть… и поймал снежок точно в ухо.

Двор замер. Анфиса спрятала руки за спину… но улыбку-то куда денешь.

— Ах так, — сказал я. — Ну всё, держись…

Следующие полчаса воевода московский, глава Боярской думы… брал приступом снежную крепость и был позорно бит. Дети визжали. Ива била снежками без промаха… лучница, чтоб её. Под конец на меня свалились всем скопом, и мы кучей рухнули в сугроб.

Я лежал в снегу, на мне сидело трое хохочущих детей… и мне было хорошо. Впервые за много недель… по-настоящему.

С крыльца на нас смотрела Олена. Она вынесла сбитень… Смотрела на нас и смеялась. А когда я поймал её взгляд… смутилась и отвела глаза.

С Оленой вообще выходило… всё сложно.

После гибели Алёны хозяйство само собой легло на неё. Никто её не просил… просто однажды я заметил, что ужин на столе вовремя, что бельё стирано, что слуги слушаются её с полуслова. Позже узнал, что она занимается закупками и… честно, я упустил этот момент, но началась зима. Дети выросли, а платья новые я им не заказывал. Но они чудесным образом БЫЛИ!

Думаю, всем очевидно, кто расстарался. По сути, дом держался на Олене…

А ещё она была рядом.

Засиживаюсь ночью над схемами пистолетов, и на краю стола появляется миска с пирогами и горячий взвар. Порвал рубаху на тренировке, а к утру зашита…

Как-то за полночь она ставила свечи, потянулась через стол… и коса скользнула мне по руке. Мягко так… Олена пискнула «прости» и вышла быстрее, чем я открыл рот. Уши у неё горели.

А через пару дней я, разгорячённый после сабель, стянул во дворе рубаху… снегом обтереться. Обернулся, Олена стояла в трёх шагах с ворохом чистого белья. И смотрела… не отворачивалась. Потом опомнилась, развернулась… и ушла в дом, едва не снеся дверной косяк.

Нет… разумеется я всё видел, благо не слепой. И как она смотрит, и как вспыхивает, и как замирает, когда вхожу, и как торчит вечерами у окна, если я задерживаюсь… Она любила меня с самого детства, это давно ни для кого в доме не было тайной.

Я не железный, и женщины у меня давно не было. Но…

— «Рано, — обрывал я себя каждый раз. — Это будет нечестно к памяти об Алёне».

Как и не забывал про поползновения Марии Борисовны… хотя, к её чести, она не предпринимала никаких действий в отношении меня. Что тоже мне казалось странным. Нет, разумеется, я был рад. И дело не в том, что Мария Борисовна была некрасивой. Наоборот, внешность у неё была яркой, и что уж говорить, собеседницей она была отличной. НО ОНА БЫЛА ПРИ ВЛАСТИ! А я не хотел мешать личное с рабочим.

В середине месяца я собрался на Строгановку.

Про остров я и без поездки знал многое… Глав докладывал исправно, у него там сидели свои глаза. Пока я воевал под Казанью и разгребал кремлёвскую грязь, Строгановка жила своей жизнью… и жизнь эта, доложу я вам, вышла не самой тихой.

В ту осень, когда на моё подворье пришли убийцы… весть на остров прилетела к вечеру того же дня.

Доброслав в те месяцы жил с семьёй в доме, что ставили под меня… свой ему только рубили. И вот он, литейный мастер, человек сугубо мирный… поднял остров по-военному. Настил с моста раскидали за час. Ворота заперли, к частоколу встали посменно… литейщики с молотами, кузнецы с ломами, рыбаки с баграми, охрана с арбалетами. Единственную готовую «рысь», что стояла на пробе, выкатили к воротам и зарядили картечью… наводить Доброслав взялся сам. Три ночи остров не спал.

Никто не пришёл.

А на четвёртое утро Доброслав снял людей со стен… и встал к печи. И работал дальше, как работал всегда. Потом дошёл слух, что Глава освободили, и Доброслав отправился в город, чтобы узнать всё от него.

В итоге, Божьей милостью, опасность обошла Доброслава стороной.

Ехали мы с Богданом по льду… Река встала, плотину сковало, колёса на зиму подняли… Мужики у ворот узнали меня издали. Поклоны, улыбки… Меня тут любили. И было за что… на жалованье я не скупился.

Доброслав вышел встречать в прожжённом фартуке поверх тулупа…

Обнялись, поздоровались, посмеялись. И не тратя время пошли обходить хозяйство.

Он вёл меня от печи к печи. Доменные и тигельные печи работали исправно. Процесс был отлажен, и ученики Доброслава набивали руку. К слову, за всеми уже вёлся контроль со стороны Глава. Чтобы мастеров никто не перекупил или не выкрал дабы выкрасть секреты.

Очень повезло, что соседи не успели воспользоваться неразберихой, что творилась в Москве.

Сделал заказ Доброславу на пятьсот броней из тигельной стали. Работа трудоёмкая, но очень уж нужная. Ведь я хотел из своих курмышских воинов сделать нечто вроде гвардии. Они уже на фоне других дружин заметно отличались, разумеется, в лучшую сторону.

— Перебирайся-ка ты назад на подворье, — сказал я, когда мы вышли на воздух. — Дом отстроен, места много… Семье твоей спокойней будет, да и мне ты нужен под рукой.

Доброслав помялся… и мотнул головой.

— Благодарствую, Дмитрий Григорьевич… только мне уж дом рубят. Вон, в полуверсте, за ельником… к весне взойду. Тут печи, тут работа моя… чего мне в городе делать?

Я подумал… и решил, что темнить с ним смысла нет. С кем угодно, только не с ним.

— А ведь поторопился ты с домом, Доброслав.

— Это как?

— А вот так. Строгановка… она, по чести сказать, княжеская. Казна её строила, казне доля со всякого дохода идёт… Если разобраться, я тут значусь мастером… а хозяин тут — Великий князь, — я кивнул на литейную. — А своё я скоро начну ставить в другом месте. Свои печи, свои мастерские… без казённой доли. И дома там же срубим, для всех наших. Для мастеров, для работников с семьями. Чтобы жить и работать в одном месте… и чтобы всё это было наше. — И чуть тише добавил: — И безопасность нашим я там обеспечу ещё бОльшую.

Доброслав нахмурился.

— Об этом я не подумал… — наконец протянул он. И глянул на меня исподлобья. — А раз так… примешь назад на подворье-то?

Я улыбнулся.

— Приму. Куда ж я без тебя.

А в конце месяца Москва зазвонила во все колокола… съезжался Освященный собор. Русской церкви выбирали митрополита.

К этому собору я готовился, пожалуй, не меньше, чем к иной битве.

Пустым это место оставлять было нельзя. А отдавать чужому… я уже раз отдал. Кирилла ставил не я… хотя будем честны, тогда у меня и влияния было в разы меньше, но чем это закончилось, не только я, но и всё княжество помнило.

Охотников на белый клобук хватало. Громче прочих звучал новгородский владыка Иона… за ним стояли уцелевшие новгородские рода и немалое серебро. Каково, а? Четыре года не прошло, как Новгород слал убийц к Шуйским… а теперь новгородский владыка метил в пастыри всея Руси. Были конечно же и другие… тише, но зубастее.

Я же поставил на Варлаама.

И весь месяц работал. Расписывать всё не буду… скажу коротко. Хотя вникать мне в эту кухню пришлось очень тяжело.

Епархии живут в долгах… Благодаря тому, что Мария Борисовна компенсировала похищенное серебро, и доле с Казанского похода, я смог закрыть владыкам эти долги. Кому-то ссудил под слово… Условий я не ставил и имён не называл.

С теми, кто был поупрямее, беседовал иначе. У Ощеры в приказе за эти годы скопились занятные бумаги… владычные суды, земельные тяжбы, межевые споры да духовные грамоты, писанные за умирающих. Захарьинская деревенька была не первой и не сотой… Я никому не грозил, упаси Бог. Я приезжал и делился заботами. Вот, дескать, велено мне навести порядок в судах… с чего бы начать, не подскажешь, владыко? Владыки подсказывали… и как-то сами собой остывали к новгородскому Ионе. Хотя, скажу честно, авторитет у него был большой. Но мне лисы в Москве не нужно было.

Помогла грамота, составленная Марией Борисовной. Конечно же составленная с моей помощью. Суть там сводилась к одному: престолу угоден пастырь, коего он знает не первый год.

Варлаам приехал за две недели до Собора… и доделал остальное сам. Я всегда догадывался, что у него есть своя команда. И хоть он вначале этого знакомства находился почти в самом низу, смог быстро подняться по иерархической лестнице.

Собор нарёк его в три дня.

Я стоял в соборной церкви и смотрел, как на Варлаама возлагают белый клобук… и вспоминал о том, что десять лет назад этот человек приехал в Курмыш проверять меня на колдовство. Тогда, за семь рублей серебром, Ратибор сговорился с ним. А сейчас… что такое для меня семь рублей?

Разобравшись с Собором, я взялся за Думу.

Собирать её решили, как вернётся войско. К слову, полки из-под Казани уже шли домой, вёл их Ярослав. По первому крепкому льду ждали их в Москве. А следом и бояр из вотчин.

Дел на эту Думу накопилось изрядно.

Казанская казна. Тридцать одна тысяча серебром да золотой посуды с каменьями тысяч на девять. Пятина отписана князю ещё под Казанью остальное расписать по полкам и родам.

Земли казанские. Было решено раздавать поместьями, а не вотчинами. Как под Новгородом делали. Служишь, держишь… перестал род служить на благо страны — вернул.

Ну и Шуйский. Алексей шёл с войском, а в его обозе ехала невеста Айсылу, дочь мурзы Кара-Булата. Про эту свадьбу в боярских теремах шипели уже сейчас, мол «татарку — в род Шуйских».

Оставалась и ещё одна забота… щекотливая. По Москве гулял слушок про нас с Марией Борисовной. Не удалось вовремя перехватить слухача Марии Ярославны. И каким-то образом он ушёл в массы.

Встал вопрос, как гасить слух, в который половина города уже влюбилась? Народу нравилось. Воевода и княгиня — красиво же.

По правде сказать, я пока понятия не имел, что делать. Проще всего было игнорировать слухи.

А под самый конец месяца пришли две вести. Одна другой стоила.

Первую принёс Глав. Из немецких земель, через третьи руки барон фон Вальдбранд сговорён с дочерью герцога Альбрехта. Свадьба по весне.

Я долго сидел над этой грамоткой.

Нильс Васса врастал в чужую землю, как когда-то врастал я. Женитьба и наследство, а дальше удел и своя дружина. Я слишком хорошо понимал, что он делает… потому что сам делал то же самое.

— Узнай мне про его писарей, — сказал я Главу. — Помнишь, я просил? Кто при нём записывает. Что записывают и где хранят.

— Помню, — кивнул Глав. — Дорого выйдет. Далече…

— Дороже выйдет не узнать.

А вторая весть пришла с ганзейским обозом письмо. Руку я узнал раньше, чем сломал печать и заулыбался.

Послание было от Лёвы.

Писал он коряво, вперемешку про верфи, про корабли, против которых наши лодьи корыта. Спрашивал про Авдотью, писал, что извёлся. Да про османский хлеб, что стоит ему поперёк горла. Узнал он от посла, что Алёну убили — соболезновал и спрашивал нужна ли его помощь.

Честно, очень хотелось написать в ответе: да, возвращайся. Но то, что он делал… чему учился, нам в будущем сильно пригодится. Поэтому я, не вдаваясь в подробности, написал, чтобы он постигал науку дальше. А я уже во всём разобрался. И виновные лежат в земле.

Я отложил письмо и подошёл к окну, тяжело вздохнул. Сквозь слюду было ничего не видно.

Хотелось уже остеклить окна, но к созданию стекла я пока что даже не прикасался. Однако уже планировал, что, когда начну стройку поместья близ Москвы, обязательно займусь этим вопросом. Как и многими другими…

Январь 1471 года.

Войско пришло по первому крепкому льду.

Весть о нем принесли дозорные разъезды, когда я находился в Кремле. И уже на следующий день Москва высыпала встречать. Народ облепил валы и крыши, мальчишки гроздьями висели на заборах, колокола ударили раньше, чем из-за поворота показались первые сотни.

Я ждал у ворот верхом, с Богданом и полусотней. Смотрел, как втягивается в город живая река. Мария Борисовна и Иван задерживались, и я выехал Ярославу на встречу.

Мы съехались посреди улицы, при всём народе… и обнялись, не слезая с сёдел. Толпа взревела.

— Довёл, — радостным тоном сказал он. — Всех довёл, Дмитрий. Девятерых потерял в дороге. Обморожения, да двое под лёд ушли вместе с санями.

— Ты провёл десять тысяч через полстраны, зимой, — ответил я. — А за девятерых отмолимся. Дома поговорим.

Народ вдоль улицы кричал, бабы совали воинам хлеб, а я смотрел на тех, кто стоял молча. Таких было немного, но они были. Те, кому махать стало некому ещё под Казанью. И знал, что после дележа первым пойдёт столбец вдовьих долей. Это не обсуждалось.

За полками тянулся обоз и в середине его, среди пороховых саней, катился крытый возок с чужим узором. Москва пялилась на него во все глаза. Айсылу, дочь мурзы Кара-Булата, наречённая боярина Шуйского. Сам Алексей ехал рядом с возком.

Наконец-то прибыла на санях Великокняжеская семья. Иван подошёл к Ярославу, поблагодарил того за службу и поздравил с возвращением.

И пока я смотрел на проходящие сотни, вспомнил про старое обещание. Памятник Я ведь обещал воинам камень с именами всех павших на Суре. Руки так и не дошли — война, сыск, переезд, Дума.

— «Весной, — зарубил я себе. — Как встанет стройка, обязательно займусь этим вопросом».

Вечером мы сидели в бане. Я, Ярослав и Шуйский.

Говорили о деле. О том, что Яков в Казани сидел крепко. Кара-Булат стал ему опорой, торг открыт, смешанный суд разбирает склоки. Знатные семьи притихли и присматриваются. Весной в Москву должна приехать Софья с маленькой Екатериной — пока просто присмотреться, как обставлена столичная жизнь.

— А про Юру не спросишь? — не удержался я.

Ярослав засопел и уставился в пол.

— Растёт? — выдавил он наконец.

— Растёт. Бегает так, что нянька не догоняет. — Я помолчал. — Ты бы зашёл хоть раз, Ярослав. Не признавай, коли духу нет… просто зайди и глянь. Он не виноват, что ты благородных кровей. К тому же Софья твоя знает чей это ребёнок.

— Да-а? — удивился он.

— Да, — ответил я, продолжил. — Когда у вас по осени гостил, она сама мне об этом сказала.

Некоторое время он молча смотрел в пол. Наконец-то произнёс.

— Зайду…

И по тому, как он это буркнул, я понял — не зайдёт. Пока не зайдёт… Ну что ж, вода камень точит.

— А у меня просьба, — сказал Шуйский, когда дошло до его свадьбы. — Венчаться буду в Москве… — он помолчал. — Встань у меня дружкой, Дмитрий.

— Для меня это будет честью, — сказал я.

Шуйский посмотрел на меня и молча сгрёб в охапку.

— Пусти, чёрт, — просипел я. Он отпустил и я, усмехнувшись, спросил: — Смотрю, вы двое в форму себя привели. Занимались что ли?

— Да, — переглянувшись, одновременно ответили они. Потом слово взял Шуйский.

— Хотим как-нибудь проверить, не забыл ли ты с какой стороны за саблю браться?

— Что… кха-кха… блин? — аж поперхнулся я пивом от такой наглости.

После чего мы заржали в три глотки, как не смеялись, наверное, с самой Казани.

* * *

Расчёт с войском начали на другое же утро. И тут у меня было одно правило — воинам надо платить первым.

Боярин потерпит, у боярина амбары полные, и он от голода не сдохнет. А ратник шёл домой к пустому двору и семья его жила ожиданием этого серебра.

Дьяки сели в приказе в три стола. Бумаги были готовы заранее. Первым столбцом шли вдовы и сироты. Вторым — увечные. Третьим, воины с разделением на полки, так сказать, по спискам, кто где стоял. Последними стояли обозные. Серебро возили из казны под охраной курмышских. Мария Борисовна выдала его без единого спора.

Три дня шла эта работа, и у приказа всё это время было не протолкнуться. Ратники выходили от дьяков, зажимая кошели за пазухой, и лица у них были такие, что смотреть было приятно. Слух о том, что Великий князь платит сперва вдовам, а после живым разошёлся по Москве сам, без моих стараний. Что сильно подняло авторитет Ивана.

Митрия в те дни я использовал для личных поручений. Парень доказал верность, и я решил приблизить его. Он носился между приказом и подворьем с грамотами, гордый до невозможности. Был бы лимон под рукой, точно бы приказал ему съесть.

* * *

Накануне Думы меня позвали в Кремль.

Сперва я зашёл к Ивану, он сам просил. Великий князь сидел над писчей доской и мучил цифирь новую, мою. Получилось это случайно. Как-то раз он увидел мои записи, где я столбиком проводил расчёты денег, которые мне должна казна за мои пушки.

Увидел, спросил и попросил научить. Конечно же мой способ был удобнее, чем здешний.

Потом подхватили дьяку. К слову, получалось у князя лучше, чем у них.

— Дядя Дима, — он отложил уголёк, — мама сказала, что завтра мне надо быть на Думе…

— И в чём вопрос? — спросил я.

— Если бояре кричать станут. Мне что делать?

— Сидеть и молчать, — немного подумав ответил я. Присел рядом и, смотря глаза в глаза, продолжил. — И смотреть, кто кричит, кто молчит, кто на кого оглядывается, прежде чем рот открыть. Запоминай оглядывающихся. Кричащий боярин не страшен. Страшен тот, на кого оглядываются.

Иван подумал и кивнул. Учителя, поход на Казань сделали своё дело. Иван рос правильным, но каким он станет, говорить было, конечно же, рано.

Я вышел и направился к Великой княгине, где следующие три часа раскладывали завтрашний день. Работали слаженно, как когда-то в Казани. Всё шло хорошо, пока я не дошёл до последнего пункта.

— И ещё, — сказал я. — Слух… про нас с тобой. Про «помолвку». Завтра на Думе я его погашу.

Она отложила перо.

— Зачем?

— Затем, что это неправда.

— А если я не хочу его гасить? — спросила она.

— Маша…

— Молчи, — она поднялась и подошла, встав напротив меня. — Я знаю всё, что ты сейчас скажешь. Про Алёну. Про траур и про то, что такие слухи могут быть палкой о двух концах. Я это наизусть знаю, Дмитрий… Всё-таки меня с десяти лет учили хотеть только того, что полезно престолу. — Она сделала паузу. — Гаси. Я даю на это своё дозволение. Только не жди, что я скажу тебе спасибо.

Я поклонился и вышел.

И до самого подворья ругал себя. За то, что не нашёлся с ответом, и за то, что отвечать, по совести, было нечего.

* * *

Дума собралась через два дня. Съехались из вотчин даже те, кто годами сказывался хворым. Ещё бы… делили Казань.

Иван сидел на возвышении, с серьёзным выражением лица смотрел на бояр. Рядом с ним Мария Борисовна. По правую руку от престола стояло митрополичье место — Варлаамово.

Вопрос с серебром расписали за час. Я нарочно пустил его первым — сытый боярин сговорчивее. Спорили, конечно, но как-то лениво, я б даже сказал больше для порядка.

А потом я встал и сказал про земли.

— Казанские земли, бояре, пойдут в поместья, а не в вотчины. Служишь князю — держишь землю и кормишься с неё. Оставил службу, вернул. Сыну передать можно. Вместе со службой. Так делали под Новгородом. Так будет и под Казанью.

Палата загудела.

Первым поднялся боярин Хромой Степан Михайлович.

— Деды наши за Русь кровь лили и вотчинами жалованы были! — он обвёл палату рукой. — А ныне что ж выходит: боярин у князя вроде наймита? Отслужил и ступай вон с земли⁈ С Новгородом мы промолчали, там люд по-другому жил. Но с Казанью, так поступать бесчестно! НЕ ПО СТАРИНЕ.

— Не по старине!.. — поддержали с лавок. — Отцы вотчинами держались!..

Я ждал этого и ответ у меня был готов давно.

— По старине, говоришь, Степан Михайлович. — Я вышел на середину палаты. — Изволь. Давай по старине. Скажи-ка мне при всех, где стояла твоя дружина, когда Ахмат жёг сурские берега?

В палате стало тихо.

— Не помнишь? А я помню. В вотчине она стояла. Вся, до последнего коня. А под Казанью кто из твоего рода саблю тупил? — Я подождал. Ответа не было. — Тоже никто. Вот тебе и вся старина, боярин. Землю твой дед взял за кровь, а внуки с неё кормятся и никому не должны. Поместье — дело другое. Земля за службу. Есть служба — есть земля. Кто под Казанью стоял, тот её и получит, хоть завтра. А кто по вотчинам отсиживался… — я развёл руками, — тому и делить нечего.

— Ты родами нам не тычь, — сдавленно начал кто-то с дальних лавок.

— Боярин Строганов дело говорит! — Бельский (я ему руку лечил) поднялся во весь рост. Святослав Алексеевич оглядел толпу. — Я под Казанью стоял и землю возьму поместьем. И сыновьям накажу служить князю, как я это делал, чтобы его уважали не за мои дела, а за собственные. К тому же служилая земля дороже стоит, бояре. Её криком не возьмёшь и пропить не выйдет.

По лавкам прошёл смешок. У половины присутствующих в палате были на памяти вотчинники, спустившие дедовы сёла в зернь да в мёд.

А потом встал Варлаам. И палата стихла. К новому митрополиту ещё присматривались.

— Скажу и я, бояре, — тихим голосом начал он, но от этого его меньше слышать не стало. — Церковь земли свои нынче переписи открывает. По доброй воле, для государева порядка. И новых земель без государевой грамоты впредь не принимает — так мы с престолом уговорились. — Он неторопливо обвёл лавки глазами. — Коли уж церковь Божия поступается для державы, то бояре, чай, не святее Церкви?

Вот это был удар. Крыть стало нечем. Если сам митрополит признал княжий порядок над церковной землёй, боярский крик о старине повис в тишине.

Поместья прошли. Против осталось меньше трети голосов. Я, честно говоря, ждал худшего.

Дальше пошло легче. Как-то всплыл вопрос о Хасане, сыне Ахмата. Забавно, что от Муртазы и от Шейх-Ахмеда, через купцов до меня доходили одинаковые просьбы. Каждый из братьев слёзно молил третьего из плена не выпускать… Такая вот в степи семейная любовь. Но нам она была на руку.

Про школы объявили под конец, и палата уже почти не спорила. Устала. Один только старик с задней лавки проворчал, что грамота смерду, что козе седло. На что Варлаам, не вставая, заметил, что козу с седлом хоть продать можно дороже. Палата хохотнула. На том и порешили.

А под самый конец я попросил у Думы слова о деле личном.

— Бояре, ходит по Москве молва… про меня и про Великую княгиню, — сказал я. — Молву эту распустили заговорщики. Те, чьи головы вы видели на помосте. Так вот, чтобы впредь никто не смел трепать имя Великой княгини… скажу при всех, один раз. Я вдовец. Жена моя, боярыня Алёна Андреевна, убита прошлым летом… и по ней я держу траур. До годовщины её смерти о женитьбе моей, чьей бы то ни было волей, речи быть не может. А на помин её души кладу вклад на московскую школу. Чтобы сирот в ней учили грамоте безденежно. Вот и всё, бояре. Кто после этого молву понесёт… понесёт её через меня.

Бояре крестились, кто-то из стариков одобрительно стукнул посохом об пол. Тесть посмотрел на меня через всю палату и медленно наклонил голову.

На возвышение я не смотрел. Но затылком чувствовал взгляд Марии Борисовны…

Вечером был пир. И на пиру меня начали… женить. ДА! Вы не ослышались. Дело было так.

Не успел я допить первую чарку, как ко мне подсела дородная тётка в жемчугах, чья-то вдовая сестра, я даже не запомнил чья. Начала издалека: о погоде, о ценах на новый воск. Видимо она не знала, что это мои мастерские в Курмыше его делают. Уже к третьей фразе выяснилось, что у неё есть племянница… красавица и умница, а приданого пол-Твери. К пятой, что племянница «уже наслышана о боярине и сохнет».

— Траур у меня. Год и…

— Так год-то пролетит и не заметишь, боярин! — она всплеснула руками. — А девка не залежится.

За ней подошла вторая. Эта заходила от рязанской родни. В итоге я насчитал за вечер пятерых. Тверская настырность, к слову, была мне понятна. Михаилу Борисовичу очень хотелось оттянуть меня от сестры.

Вскоре я сбежал к Ярославу с Шуйским и до конца пира просидел между ними, как за частоколом. Шуйский громко ржал, узнав причину моего бегства.

Позже подсел тесть. Мы выпили молча, не чокаясь, о своём. После того, как с убийцами вопрос был закрыт, Ольга вернулась в Нижний. А тесть остался в Москве, ждать сына.

— Ольга письмо прислала, — сказал он. — Зовёт внуков на лето в Нижний, истосковалась. Отпустишь?

— Отпущу, конечно, — кивнул я. — И сам, может, доберусь. Помянем по-семейному.

Тесть накрыл мою руку своей лапищей и ничего не ответил. Мы с ним вообще научились разговаривать без слов. Родство, оплаченное такой ценой, слов уже не требует.

Через неделю мы с Доброславом и Богданом поехали смотреть землю.

Место я искал давно. По расспросам, по купеческим байкам, по старым писцовым книгам, через людей Ощеры. Требований у меня было немного, но все жёсткие. Вода с добрым падением. Лес строевой рядом. Глина под кирпич. Дорога, живая и зимой, и летом. Хотя это не главное. Ведь если у меня будет ходовой товар, купцы эту дорогу быстро прокатают. Но главное, чтобы ни пяди казённой земли. Своё. От межи до межи.

Нашлось. В дне пути от Москвы. Речка с порогом, на пороге когда-то стояла мельница, да сгорела. Берег высокий, за ним сосняк на много вёрст.

Доброслав вылез из саней и пропал на два часа. Ходил по берегу, копал снег до земли, мял мёрзлую глину в кулаке, шевелил губами. Богдан тем временем читал место по-своему. Где ставить частокол, откуда ждать лихих людей, где рубить дозорную вышку. Каждый из нас видел здесь своё и это было правильно.

Землю купили через дьяка, честь по чести. Купчая легла на род Строгановых.

Строгановка была княжеской. А это будет наше. Печи, кузни и лесопилка дай Бог к приезду Лёвы будут готовы, ведь корабельная наука без пилёного леса мертва. И дома. Целая улица домов: для мастеров, для работников, с банями и огородами. Я строил такое в Курмыше, построю и здесь. Только теперь сделаю всё умнее.

А в самом конце месяца Глав принёс новое донесение из немецких земель. И я понял одно — миром с этим человеком мы не разойдёмся. И даже посреди огромного озера будем сражаться на смерть за капельку воды. Только не потому, что нам её будем жалко. Нет. Главное, чтобы она не досталась другому.

Думаю, уже стало понятно о ком я веду речь.

Писари при Вальдбранде нашлись, что недавно закончили работу над книгой. Глав обещал, что скоро мне её доставят. Но уже по некоторым обрывкам фраз из книги было понятно, о чём она: прописывались догматы о чистоте крови, об избранном народе, о праве сильного и о прочей дряни. К слову, первые книги уже разошлись по орденским домам Ливонии. И, писал человек Глава, чтут её там едва ли не наравне с Писанием.

Была и вторая нить. Вскользь, от рижских купцов. Ливонский орден тихо скупал по Европе пушечных мастеров. Платили вдвое против любой цены и везли всех в Ригу.

Я отложил грамотку.

Нильс писал книгу и лил пушки. Я строил школы и лил пушки. Похоже, мы оба хорошо понимали, что одним железом войны не выигрываются, а страны не становятся сильными. Железо берёт города, а книги берут головы. И его книга была страшнее его пушек, потому что я знал, чем она кончается. Хоть и по телевизору, но видел в первой жизни.

Что-то мне подсказывало… это только начало.

В этот момент ко мне вошла Ива.

— Чем занимаешься? — спросила она.

— Да… — отмахнулся я. — Читаю, что в мире творится.

Ива хитро посмотрела на меня.

— На торге сегодня была.

— И? — спросил я.

— Слухов много ходит о тебе. — Я откинулся на спинку стула, ожидая продолжения. Ива, увидев, что завладела моим вниманием, продолжила. — Все гадают кого ты в жёны возьмёшь себе.

— Тьфу, ты блин, — выругался я. — Думал, что-то важное скажешь, а ты…

Ива села напротив.

— Братец, ты ещё долго будешь Олену мучать? А?

— Сестренка, а тебе не кажется, что ты лезешь не в своё дело, а? — И, наклонив голову, перешёл в атаку. — Кажется, кто-то стал достаточно взрослым и кому-то пора замуж!

— Ой, — тут же сообразила куда сместился разговор. — Была не права, раскаиваюсь, больше так не буду.

Мы посмотрели друг на друга, и рассмеялись.

— Ива, — обратился я к сестре, когда немного успокоились. — Давай прямо. — Она кивнула. — Ты умная девушка, должна всё понимать. Мы только стали осваиваться в Москве. И боярство просто не примет мой брак с Оленой. На нас будут смотреть… — не стал я договаривать, но Ива меня и так поняла.

— Шуйский женится на бусурманке. Получается, ему плевать на шёпоты боярства, а тебе нет?

— Айсылу дочь МУРЗЫ! — выделил я слово. — Она благородных кровей и принадлежит древнему роду. Олена ничем таким похвастаться не может. Но даже это не главное, — сказал я, не став продолжать свою мысль.

— А что? — тут же подхватила Ива.

Я посмотрел на сестру размышляя, стоит ей говорить или нет. И немного подумав, решил, что она достаточно взрослая, чтобы я мог начать посвящать её в мои дела.

— Дело в Великой княгине, — ответил я.

— Так слухи не врали? — спросила она.

— Врали. Между мной и Марией Борисовной ничего нет и не было.

— Но? — Ива поняла, что это ещё не всё.

— Но Мария даёт мне понять, что хотела бы изменить это.

Ива серьёзно посмотрела на меня.

— Этого я не знала.

— Знают об этом только отец, Семен и Богдан, — ответил я. — К слову, я не просто так объявил траур на год. Тем самым я дал себе время решить, что делать дальше. Но одно могу сказать точно. Если я женюсь на Олене, то Мария Борисовна будет крайне недовольна. По крайней мере сейчас. Пока я дорог её сердцу.

— Даа-а уж, братец… — произнесла Ива. — Никогда бы не подумала, что в делах сердешных у тебя такой бардак.

— На самом деле ты не права, — возразил я. — Любил… и ещё люблю я только Алёну. Она была потрясающей женщиной, с которой мы понимали друг друга с полуслова. Олена мне как младшая сестра, может, чуточку больше… но о любви там речи нет.

— А с Великой княгиней? — спросила Ива.

— С ней всё сложнее. Нас связывают непростые отношения и дела. С ней очень легко говорить на любые темы, всё-таки образование она получала одно из лучших. К слову, она мне тоже не безразлична. Но есть причины, по которым я остерегаюсь делать этот шаг. И не проси рассказать какие. Это моё и только.

— Ясно, — сказала она, как вдруг сменила тему. — Не хочешь сабелькой помахать?

Идея мне показалась неплохой. Немного отвлечься от дел звучало заманчиво.

— А давай, — сказал я, и добавил: — Встречаемся на заднем дворе.

— Ага, — улыбнулась Ива, и побежала в свою комнату надевать кольчугу.

— «Как же ты быстро растёшь, — подумал я. Перед глазами встала картина, когда Григорий сообщил мне, что Глафира с детьми будут жить у нас. Как сердился на Григория, потому что нам самим тогда кушать было нечего. Потом вспомнил как мастерил для Ивы и Севы кровать. Ловил рыбу, ходил обменивать её у соседей на другие продукты… — Боже, как быстро время летит!»

Школу открывали после Крещения.

Первой, по уговору, значилась владимирская. Митрополита я уважил, и Варлаам о том уже раструбил по всем епархиям. Но владимирскую открывали грамотой, а московскую я открывал руками.

Под школу отвели просторную избу при соборном подворье. Три печи, тёсаные столы, лавки в четыре ряда… На стену я велел прибить широкую доску, выскобленную и промазанную салом, чтобы уголь не впитывался сильно глубоко и её можно было использовать много раз.

Запись объявили с амвона, и наутро у подворья выстроилась очередь. Правда, очередь эта больше топталась, чем записывалась.

Посадские мялись. Подходили, выспрашивали и… отходили. Страх у них был древний, и обоснованный: запишут дитё в казённую бумагу, а потом поди докажи, что ты не холоп. Я вышел к ним сам и объяснял, что учение вольное, из школы заберёшь, когда захочешь, а грамота писана на то, чтобы учеников кормить, а не закабалять.

— Я правильно понял, кормить будут? — прищурился на меня, судя по шубе, купец. — А кафтан казённый дадут? А ежели мой оболтус к цифири окажется туп?

— Кормить будут, — терпеливо отвечал я. — Кафтана не будет. И оболтуса вернём тебе в целости.

— Ну хоть так, — вздыхал купец и ставил крест против имени сына.

А потом пришёл Богдан и привёл восьмерых. Сирот с торга и с папертей — он собирал их по Москве.

— В новики потом? — спросил я у Богдана. Практика у меня уже такая была. И она показала себя хорошо.

— Да, — ответил он. — Если позволишь, потом в казарму нашу размещу.

Немного подумав, я кивнул.

— Этих, на полный кошт, — сказал я дьяку. — По вкладу боярыни Алёны Андреевны запиши.

Первый урок цифири я давал сам. Было интересно почувствовать себя в роли учителя.

Три десятка голов, от семи лет до тринадцати, смотрели на меня во все глаза. Я вышел к доске, взял уголь и вывел десять знаков от единицы до нуля.

— Вот это, — сказал я, — цифирь. Ей считают деньги, версты, зерно и людей. Кто её выучит, того ни один купец не обвесит и ни один дьяк не обсчитает.

За спиной кашлянули. Соборный поп, приставленный в учителя.

— Боярин, — он понизил голос, — а знаки-то… басурманские. Не выйдет ли соблазна?

— Соблазн, отче, выходит от пустого брюха, — раздалось от дверей.

Я оглянулся и глазам своим не поверил. Там стоял Варлаам. Он приехал без предупреждения. Стоял у входа, стряхивал снег с рукавов. Прошёл к доске, оглядел мои цифры и повернулся к попу.

— Цифирь не ересь. Ересь — это пустая казна и поп, что десятину сосчитать не умеет. — Он перекрестил притихших учеников. — Учитесь, чада. Боярин худому не научит, а за хорошим я пригляжу.

Считать начали с простого. Палочки, гуси, копейки да версты. Быстрее всех схватывал щуплый мальчишка с торга, из богдановских сирот. Я отметил его про себя. Таких надо вести отдельно, из таких вырастают либо первые дьяки, либо первые воры. Всё зависит от того, кто приберёт их к рукам раньше… Разумеется я собирался успеть первым.

К вечеру того дня в списках стояло шестьдесят одно имя.

Я, к слову, и Митрия своего засадил за грамоту. Вечерами, после службы. Он уже умел кое-что, но проверка показала, что его знаний мало. Я собирался в него вкладываться, чтобы получить толкового помощника. И, кто знает, может когда-нибудь я его приму в ближний круг.

Начавшаяся стройка за зиму съела прорву серебра и просила ещё. Основания под тигельную выстояли, кирпичная печь дымила без продыху. Доброслав мотался между Строгановкой и новым местом, как заведённый. Кремнёвый замок мы с ним довели до семи искр из десяти. Мало, но уже неплохо.

А в конце апреля меня позвали в Кремль.

В кабинете, помимо Марии Борисовны и меня находились Варлаам и Иван. Великий князь сидел рядом с матерью. Было очевидно, что она решила вводить его в курс дел княжества. И его задача была сейчас внимательно слушать и запоминать.

В итоге весь разговор он и молчал, только глаза бегали от меня к матери и обратно.

Но ко всему по порядку.

Вначале я разложил на столе карту. Рисовали по моим указкам всю зиму, с границами наших и ближайших государств, реками, переправами и городами.

— Говори, — уставившись на карту сказала Мария Борисовна.

Как уже стало понятно, я готовился к этому дню и заготовил небольшую речь.

— Благодарю, — поклонился я. — Все у нас нынче смотрят далеко, на Астрахань да Сибирь. Ощера про Литву толкует… как бы Смоленск вернуть. Бояре про степь шепчутся, про сарайское наследство. Только я предлагаю сперва посмотреть на те земли, что находятся у нас под носом.

Я повёл пальцем по карте.

— Вот Ростов, Псков, а вот Тверь. — Про Рязанское княжество я пока молчал. Оно выполняло свою особую роль, а именно служило щитом от Большой орды. Но это не значило, что мой взор на него не распространялся. Просто чуть позже подумать о присоединении. Через брак или ещё как-нибудь…

Варлаам подался вперёд. Мария Борисовна не шевельнулась.

— Начну с Ростова, — продолжил я. — Половина его давно под Москвой ходит, ещё с прежних князей. А вторую половину делит между собой такая прорва ростовских княжат, что дьяки со счёту сбиваются. У иного князя удел сорок дворов да три пруда, — я посмотрел на митрополита, Марию Борисовну с князем, — по сути они нищие. Они грызутся между собой за каждую межу. И они уже сейчас без Москвы шагу ступить не могут. Поэтому я предлагаю эту половину выкупить. Не воевать, выкупить. Серебром, поместьями, чинами. Незачем нам понапрасну кровь русскую лить.

— Допустим, — сказала Мария Борисовна. — Дальше.

— Дальше Псков. Псков испокон веку сам к Москве жмётся, князей себе у нас просит, от Ордена нашим именем отбивается. А теперь послушай, что мне люди Глава из Риги пишут. Орден скупает по Европе пушечных мастеров. Платит вдвое против любой цены и везёт всех к себе. Сейчас они это делают дабы от Османов отбиться. Но позже, — я сделал паузу, — как думаете, против кого эти пушки направит Орден? Великий Новгород наш, остался Псков. Одному ему не выстоять, и на Вече это наверняка понимают. Потому надо успеть взять его, пока Ливонский орден не опередил нас.

Иван перевёл внимательный взгляд с меня на маму, но когда я продолжил, он снова повернулся ко мне.

— И третье, — я положил ладонь на карту. — Тверь.

Вот тут в кабинете стало тихо.

— Посмотрите на карту, — сказал я. — Просто посмотрите. Новгород наш, Казань наша. А между Москвой и Новгородом, поперёк всех дорог, поперёк всей торговли лежит Тверь. Это буквально клин в нашем княжестве. Мы начали мостить дорогу на Новгород и вот вопрос: почему мы делаем чужому княжеству дорогу, с которой он будет получать прибыль? Каждый обоз, каждый гонец, каждый полк пойдёт через чужую землю.

— Через чужую? — переспросила Мария Борисовна.

— Великая княгиня, я честно искал слово помягче, но не нашёл. Тверь не может оставаться отдельной. Пока она стоит клином между нашими землями, всё, что мы строим, стоит на чужом пороге.

Мария Борисовна медленно поднялась из-за стола.

— Ты понимаешь, что ты мне сейчас предложил?

— Понимаю.

— Нет, — она покачала головой, — не понимаешь. Ты предложил мне отнять стол у родного брата. У Михаила, который на Суре свои полки под твои пушки ставил. Который за меня перед боярами горой стоял, когда меня регентшей утверждали. Который мне брат, Дмитрий. Брат… это слово тебе о чём-нибудь говорит?

— Говорит, — с серьёзным выражением лица, ответил я. — Только я не отнимать предлагаю. Я предлагаю решить, чем Тверь станет через двадцать лет. Потому что сама по себе она не удержится. Не выйдет у неё удержаться. Она либо к нам врастёт, либо Литва её приберёт. Третьего пути у неё нет.

— Михаил в Литву не побежит!

— Михаил, нет, — согласился я. — А сын его? А внук? Ты за них поручишься?

Я знал, о чём говорил. В той истории, которую я когда-то учил по книжкам, Тверь взяли, но взяли тогда, когда Марии Борисовны уже не было в живых. Некому было встать между Москвой и тверским столом.

— Пока я жива, — раздельно произнесла Мария Борисовна, — брата моего никто не тронет. Ни словом, ни грамотой, ни полком. Ты меня услышал, воевода?

— Услышал, — ответил я, покачав головой.

— Вот и хорошо…

— Дозвольте и мне, — Варлаам покосился на меня. — Дмитрий, ты меня давно знаешь, и я в этом вопросе с Тверью не могу согласиться с тобой. — Он посмотрел на карту. — Разумеется, церковь за собирание земли русской стоит и стоять будет… Но собирать землю через раздор в княжеской семье, это не собирание.

— Ты забыл про Рюриковичей, — возразил я. — Их земли мы присоединили к Москве.

— Они пошли против престола! Против крови… — поднял он вверх указательный палец, — и Господь покарал их. Князь Тверской же всегда стоял за сестру и племянника. И народ в княжестве считает его второй опорой престола, — Тут же добавил. — Тебя, Дмитрий, разумеется, первой.

Без поддержки Варлаама убеждать Марию Борисовну не было смысла. Конечно же я не собирался воевать с Тверью. Проще было договориться, но, кажется, я неправильно просчитал ситуацию. Поэтому решил на время отступить.

— Хорошо, — сказал я, — Тверь не трогаем. Но тогда давайте её привязывать. Дорога на Новгород пойдёт через тверские земли. Предложим Михаилу уговор. Дорогу мостим мы, за наш счёт, а пошлину на своём отрезке он не собирает с проезжих купцов, что в Москву идут. С тех, что к нему, пусть берёт, но и нам с этого четверть должна отходить. Также торговый ряд для московских купцов в Твери должен быть без лишних поборов. — Я оглядел собравшихся. — Пусть тверское серебро течёт через наши руки.

Мария Борисовна ненадолго задумалась.

— На это я согласна, — сказала она. — Брату выгода, нам дорога, и никто ни у кого ничего не отнял.

— А Ростов и Псков?

— А Ростов и Псков, — она улыбнулась, — у тебя моё дозволение есть. Ростовские княжата мне самой плешь проели своими тяжбами. Псковские земли тоже считаю, что не должны Ордену достаться.

— С твоего позволения тогда этим летом ростовских князей зовём в Москву на Петров пост. Псковичей следом.

— Посмотрим, — усмехнулась она.

И тут подал голос Иван, всё это время сидевший тихо.

— А когда дядя Михаил умрёт, Тверь чья будет?

В кабинете стало очень тихо.

Мария Борисовна побелела. Варлаам перекрестился.

А я смотрел на двенадцатилетнего пацана и думал, что учителя своё серебро отрабатывают сполна. Вопрос был жестокий и точный.

— Об этом рано говорить, — наконец выговорила Мария Борисовна.

— Рано, — согласился Иван. — Я просто спросил. — И, наклонив голову, посмотрел на меня. — Когда мои дядья умерли, все их земли, невзирая на детей и других близких родичей, были отобраны моим именем и…

— Сын, — перебила Ивана Борисовна, — тему Твери мы не поднимаем.

— Хорошо, мама, — понуро ответил Иван.

Мы с Варлаамом переглянулись. Растёт Великий князь. И я пока не понял, радоваться этому или уже начинать бояться.

Как я уже говорил, я готовился к разговору насчёт соседей. Не всё удалось просчитать, всё-таки я помнил, что Мария Борисовна с Михаилом частенько не находили общего языка. И пусть предметом споров почти всегда был я, но главное, что отношения между братом и сестрой были не самые лучшие… так я думал. Но, как показала практика, я ошибался.

— «Ну и пусть! Рим тоже не за один день строился. И с Тверью вопрос рано или поздно решится», — подумал я.

Вернёмся к разговору о подготовке. Самым главным моим сторонником стал боярин Ощера. Когда я обратился к нему, узнал, что у него в приказе на Ростов уже целая полка: тяжбы, закладные, межевые споры княжат. Он выкладывал свитки передо мной и чуть ли не облизывался.

— Гляди, Дмитрий Григорьевич. Князь Владимир Андреевич старший там. Заложил сельцо купцам ярославским три года назад и до сих пор не выкупил, — он сделал паузу, — и скорее всего уже никогда и не выкупит. Двоюродные его между собой за рыбные ловли судятся четвёртый год. Казны у них нет. — Он плюнул на пол, после чего хищно усмехнулся. — Гордости на десятерых, а казны нет. Такие всегда продаются, вопрос цены.

По Пскову было сложнее. Своих ушей у Глава там до сих пор не было. Новгород сидел, Рига сидела, а Псков как-то выпадал. Исправляли на ходу всё. Глав отправил туда четверых: двоих под купцов, двоих под артельщиков. Заодно я велел собрать всё, что можно по вечевым людям. Кто кому должен, кто с Орденом втихую торгует, кто на Вече кого топит… К лету я хотел знать псковский расклад и быть готовым к встрече с ними.

Вместе с этим я не забывал про обещание. Списки были готовы ещё на Суре, их оставалось только свести в один и по некоторым уточнить данные.

Делали это по полковым росписям, по вдовьим выплатам, по монастырским поминаниям. Девять тысяч с лишним имён, среди которых были мои, курмышские — пятьдесят один человек.

Артель я собрал из владимирских каменотёсов. Камень взяли мячковский, белый. Он резался послушно, а на морозе стоял веками*.

Иван за зиму вытянулся, сабля в его руке перестала болтаться, и он стал показывать первые фехтовальные связки. Пока с ошибками, но наконец-то настал момент, когда теория накладывается на практику. И ещё через полгодика-годик что-то будет получаться на одних рефлексах.

Правда, воином Иван вряд ли будет хорошим. Я в его годы всё свободное время посвящал работе с саблей. Он же, дай бог, три-четыре раза в неделю, и всего по паре часов. ЭТОГО БЫЛО МАЛО!

Поэтому за те пару часов я старался вложить в него как можно больше. И при этом следил, чтобы не навредить ему.

Связкой «шаг — уклон — укол» я гонял его до седьмого пота. К его чести, он не ныл и делал всё, что я от него требовал. Ильдар был ему постоянной парой, и было интересно за ними наблюдать.

И я был такой не один. Ива тоже была тут, и я стал замечать задумчивые взгляды на парнях. Ильдар был старше Ивана и на его фоне смотрелся лучше. К чему я это? Хм… к тому, что скоро надо будет убирать Иву от парней. Хотя бы на пару лет. А лучше вообще её выдать замуж, но не за этих, а за кого-нибудь попроще.

Не понимала Ива, что счастье — это не нестись с саблей на врага, а возвращаться домой, к семье, где тебя ждут.

Но судя по её взглядам, в её головке что-то такое стало мелькать… надеюсь.

— Локоть! — в этот момент крикнул я через весь двор. — Ильдар, локоть ниже!.. Иван, ты не дрова колешь!

Великий князь всея Руси засопел, зло зыркнул на меня и опустил локоть. Я же стоял в стороне и давился смехом.

В тот день я поставил Ивана с Ильдаром в учебную сшибку — до трёх касаний, клинки затуплены. Интересно мне было глянуть, чему оба выучились за зиму.

Первое касание Ильдар взял играючи. Обманул корпусом, качнулся вправо, а достал слева, по плечу. Иван разозлился. Вот это и было главное! Я ведь смотрел не на сабли, я смотрел на лица. Год назад он после такого бросил бы клинок и надулся. Теперь стиснул зубы и встал заново.

Второе касание вышло его. Он не полез размениваться. Выждал, принял удар на защиту и ткнул в открывшийся бок.

— Стой, — приказал я, когда оба запыхались на счёте два-два. Специально остановил их на ничьей. — Хватит. Ильдар, ты дерёшься лучше. Иван, ты дерёшься умнее. Знаете, кто из вас победил бы в настоящем бою?

Оба уставились на меня.

— Тот, у кого за спиной стояли бы товарищи, — сказал я. — Запомните это…

Ильдар подумал и поклонился, правда, по-своему, приложив руку к груди. В этот момент Иван покосился на Иву у мишеней, и Ильдар сделал то же самое.

— Ива, со мной домой. У меня есть для тебя дело, — сказал я, разворачиваясь к выходу с тренировочной площадки. Сестра тут же пристроилась рядом со мной.

— Ещё раз увижу, что глазки строишь им, в тот же день отправлю в Курмыш. Поняла?

— Дмитрий, я…

— Я всё сказал, — перебил я Иву и, тяжело вздохнув, добавил: — Эти двое тебе не пара.

Ива остановилась. И мне пришлось сделать то же самое.

— Ладно Иван, но Ильдар-то мог… — только тут она поняла, что сказала, и зажала ладонью рот.

— Мда… — произнёс я. — Добавила ты мне проблем.

— Я не это хотела сказать, — серьёзно посмотрев мне в глаза, сказала Ива.

— Нет, сестра, ты сказала то, что хотела. Просто, — сделал я паузу. — Мне было куда проще, когда ты с дружиной по лесам бегала. — Немного подумав, я добавил. — В Кремль больше ни ногой. Ослушаешься, отправлю в Курмыш.

— Но почему? — вспылила Ива и на её глазах появились слёзы.

— Ну, вот. Воин называется, — проворчал я, — а у самой глаза на мокром месте.

— Дмитрий, я же ничего не сделала и…

— Ива, ты человек… девушка. Причём очень красивая. Ивану 12 лет, а Ильдару 15. Они смотрят на тебя уже не как на друга, а как на женщину. И если ты выберешь одного из них, то второй обозлится. Этого я допустить не могу. Прости.

Ива зло посмотрела на меня. Она знала меня очень хорошо и понимала, что сейчас со мной на эту тему разговаривать бесполезно. Поэтому, ускорив шаг, чуть ли не бегом добралась до конюшни и, пришпорив своего коня, понеслась прочь из Кремля.

— «Кажись, проблема куда больше, чем я думал», — подумал я. Выведя Барса за поводья из конюшни я сел на него и спокойно выехал за ворота. Ивы уже и след простыл. Но я не волновался. Она хоть и повела себя импульсивно, но глупостей она не наделает. Голова была на нужном месте.

Однако, касательно амурных дел пускать всё на самотёк я не собирался. Хоть и выглядело всё невинно, но это только пока.

Влад (третий) Цепеш.

Через три недели после того, как я получил от Глава вести о битве при Кэлугэрень, в Москву пришло османское посольство.

Во главе посольства был мой старый знакомый — Сулейман-бек.

Официальную часть отстояли в тронной палате. Иван сидел на престоле. Мария Борисовна по правую руку, в тёмном платье с жемчугом. Я со своим местом главы Думы стоял чуть ниже.

Толмач четверть часа читал титулы Мехмеда, конечно, я утрирую, но их было и впрямь много. Повелитель двух морей и двух материков, тень Всевышнего на земле, и дальше по списку ещё на страницу. Я слушал вполуха и думал, что у канцелярии падишаха с самомнением всё в полном порядке. Впрочем, после Константинополя они имели на это право.

Дары были богатые. Шелка, ковры, серебряная посуда и жеребец текинской породы.

— «ХОЧУ!» –моя первая мысль, когда я увидел его на улице. Вот только взглянув на Ивана я понял, что этого коня мне не видать. Покачав головой я подумал, что хотя бы жеребёнка от этого коня должен получить…

Тем временем Иван отвечал заученными словами и в нужных местах делал паузы, чтобы толмач успевал.

Потом Мария Борисовна поднялась, сослалась на державные заботы и удалилась вместе с сыном. Так было уговорено ещё вчера, на вечернем совете. Почёт, титулы и милостивые улыбки — это к престолу. Торг, цифры и грязная работа… это ко мне.

С Сулейман-беком мы перебрались в посольские палаты. Знакомые стены, знакомый шербет из розы с лимоном. За прошлые приезды бек в Москве обжился, держал своего повара и, если верить людям Глава, прикормил половину нашего торга.

— Рад видеть тебя в добром здравии, Дмитрий-бей, — начал он, когда слуги разлили шербет и исчезли. — Дорога была долгой, но мысль о встрече с тобой её сокращала.

— И я рад, что дорога была милостива к тебе, почтенный Сулейман-бек. Как здоровье великого падишаха?

— Хвала Аллаху, повелитель здоров и твёрд духом, — бек огладил бороду. — А как здоровье Великого князя? Как здоровье его мудрейшей матери?

— Господь милостив к ним обоим.

Разминка заняла с четверть часа. Мы обсудили погоду, дороги, цены на кафский шёлк и здоровье общих знакомых до третьего колена. Пропускать этот ритуал на востоке считается хамством, а бек, при всей его сговорчивости, был человеком ритуала. К тому же с ним разминка меня даже не тяготила. Он был умён, слов на ветер не бросал и мёду в речь сыпал ровно столько, сколько нужно.

Потом перешли к делу, и бек выложил заказ.

Я мысленно присвистнул. Тридцать стволов, четыреста бочек пороха, ядра и картечь сколько дадим. Почти два года назад они брали пять орудий и торговались за каждую бочку, а сейчас…

— Большой заказ, почтенный, — сказал я. — Смотрю, рыси пришлись падишаху по душе.

— Повелитель ценит хорошее железо, — дипломатично ответил бек.

Торговались мы долго и со вкусом. бек давил на старую дружбу и на то, что берёт много. Я давил на войну, дорогой уголь и на то, что желающих купить — очередь от Кремля до Оки. Оба знали, что итог определён заранее, но торг доставлял беку удовольствие… да и мне, чего греха таить. Договорились о сумме в шестьсот рублей за ствол, порох — по прежнему уговору. Половина серебром и золотом вперёд, остальное по отгрузке, весной груз пойдёт на юг, до Кафы доведём под своей охраной, дальше забота падишаха.

Восемнадцать тысяч рублей одной грамотой.

— «Ощера, когда увидит роспись, помолодеет лет на десять», — подумав улыбнулся я.

Когда дьяк унёс черновики, я отставил пиалу.

— А теперь, почтенный, расскажи мне про Кэлугэрень. До Москвы вести доходят кружным путём и по дороге обрастают такими небылицами, что хоть сказителей нанимай. Тебе наверняка известно, как всё было на самом деле.

Бек помолчал. Я видел, как он взвешивает слова. Посол, рассказывающий чужому вельможе о неудаче своего повелителя, ходит по тонкому льду, и мы оба это понимали.

— Было тяжело, Дмитрий-бей, врать не стану, — наконец сказал он. — Гяуры выбрали поле сами и выбрали с умом, и воинам падишаха было негде развернуться. Сто двадцать тысяч упёрлись в поле, где встанет от силы двадцать. — Он сделал паузу и с гордостью продолжил. — Начали с поединка, и уважаемый Али-бей вскрыл противника на третьем съезде: нырнул под меч и достал клинком в прорезь забрала.

Рассказывал он с удовольствием, будто сам сидел в том седле. Я кивал. Про акынджи я знал достаточно, чтобы верить: лёгкая конница у османов была лучшей в этой части света.

— А дальше?

— А дальше поле сделало своё дело. Подходы оказались засеяны железным шипом. Под травой, в две полосы. Кони ломали ноги сотнями, задние напирали на передних, и всё это под картечью с холмов… — бек покачал головой. — Ночью случилась измена стражи. Иначе я объяснить не могу. Четыре сотни гяуров прошли через болото, что считалось непроходимым, и подожгли пороховой обоз. Весь, до последней бочки. Зарево видели с дунайских переправ.

— И тем не менее наутро вы пошли на штурм.

— Янычары трижды брали вал, — сказал бек. — Трижды, Дмитрий-бей. И если бы к вечеру из дубравы не ударил засадный полк… — он развёл руками. — На всё воля Аллаха.

— Кто командовал засадным полком? — спросил я, хотя ответ знал.

— Цепеш, — бек произнёс имя так, словно выплюнул косточку. — Казыклы. Тот, что девять лет гнил в венгерской яме. Немецкий барон вытащил его оттуда и поставил под знамёна.

Я слушал и отмечал про себя, что бек приукрашивает острые углы. Го всё сходилось к одному: османское войско потерпело поражение, но не разгром.

— Знаешь, бек, а ведь я с тобой согласен, — сказал я, и он вскинул на меня глаза. — Разбитой называют армию, которая бежит, бросив пушки и обоз. Мехмед увёл девяносто тысяч. Полководец, умеющий вовремя развернуться, опаснее полководца, который умеет только идти вперёд. Так что поражением я бы это не назвал. Неудачный поход, да. Разгром… нет.

Бек наклонил голову, и по глазам было видно, что эти слова уйдут дословно в Стамбул.

А сам я тем временем думал о другом.

По уговору двухлетней давности порох и орудия мы продавали обеим сторонам поровну. Венеции и османам, чтобы никто не получил перевеса. Только вот восемь моих рысей стояли под Кэлугэренью у барона Гюнтера.

Венеция нарушила уговор первой — передала моё оружие третьей стороне. А раз так, я был в своём праве. Османы будут получать больше. Насколько… решу по обстановке, но перекос заложу уже в эту поставку. Венецианцам скажем правду, только не всю, мол печи не поспевают, война на востоке, уголь дорог. Пусть жалуются дожу. А когда дож пришлёт людей с вопросами, я выложу перед ними рижские грамотки и спрошу, как мои стволы оказались у Гюнтера… посмотрим, что они запоют. И обида здесь дело десятое. Чем дольше Европа жжёт сама себя на юге, тем меньше у неё остаётся рук, серебра и пушечных мастеров для севера.

— Скажи, почтенный, — произнёс я, когда пауза дозрела, — а что при дворе падишаха говорят о бароне Гюнтере фон Вальдбранде?

Лицо бека закаменело.

— Недобрые вещи, Дмитрий-бей. Ночной поджог обоза это его рук дело. Люди, что ходили с ним через болото, зовут себя железной сотней, и пленных они не берут. Повелитель… — бек выбирал слово аккуратно, — повелитель был весьма разгневан.

— Понимаю его, — кивнул я и положил обе ладони на стол. — Тогда слушай. У падишаха руки длинные, много длиннее моих. В Баварии, в Венгрии, в орденских землях, везде найдутся люди, которые слышат его голос. Если эти руки дотянутся до барона… нож, яд, падение с лошади, несчастный случай на охоте… мне без разницы! — серьёзно посмотрел я на бека. — В общем, я подарю падишаху десять рысей. Бесплатно. С ядрами и огневым припасом. Разумеется, по исполнению.

На лице Сулейман-бека появилось удивление.

— Десять орудий… это шесть тысяч рублей серебром, Дмитрий-бей. Чем один гяур сумел настолько разозлить тебя?

Вместо ответа я поднялся, открыл ларец у стены и достал книгу. Толстый список в простом кожаном переплёте. Люди Глава сняли его с орденского оригинала в Риге, заплатив переписчику за три ночи работы больше, чем тот видел за год.

— Почитай, что пишет этот барон, — сказал я, кладя книгу перед беком, — и какие мысли он продвигает в Европе. Про чистую кровь и кровь грязную. Про народы-господа и народы-скот, которым дозволено жить, пока они полезны господам. Про право сильного, что выше любого закона. И про то, что слабых должно вырезать, как сорную траву, а жалость к ним, грех перед породой… Войско можно разбить, почтенный, а он строит веру. А вера переживает и своих создателей, и тех, кто вовремя над ней посмеялся.

Я вернулся на место и добавил уже спокойнее:

— Это страшный человек. И его надо заткнуть, пока его книгу переписывают десятки, а не тысячи. У меня до него руки коротки. — Я усмехнулся. — Пока коротки, но я надеюсь у падишаха длиннее.

Я знал, о чём говорил, хоть и не мог рассказать беку всего. В моём прошлом мире такую книгу уже писали. Я помнил, чем закончилось её чтение… и сколько миллионов легло в землю, прежде чем её дочитали.

Бек взвесил книгу на ладони. Открыл, пробежал глазами страницу-другую, написанную по-немецки. Чем немало меня удивил. Я знал немного английский и латынь. А бек говорил по-русски и, как оказалось, знает немецкий.

— Я изучу это на досуге, Дмитрий-бей, — произнёс он. — И передам твои слова тем, кому положено их услышать.

Больше к барону мы не возвращались. Напоследок я спросил о своих людях на стамбульских верфях.

— Ими довольны, — ответил бек, и голос его потеплел. — Старательны, в драки не лезут, к делу цепки. Лучших уже допустили к закладке галер. А про вашего Льва мастера говорят, что у него глаз корабела.

— Ещё бы, — хмыкнул я. — Этот глаз белке в глаз бил с седла на полном скаку.

— Тогда я спокоен за галеры падишаха, — улыбнулся бек.

Мы оба сделали вид, что не подумали об одном и том же. Учились мои люди у осман. А строить, дай Бог, будут против них.

Расстались мы довольные друг другом. Провожая посла до крыльца, я поймал себя на мысли, что из всех дипломатов, виденных мною за две жизни, этот нравился мне больше прочих. Что, разумеется, ничуть не помешает ему однажды стать моим врагом.

Но это будет потом.

Домой я вернулся затемно и первым делом велел найти Глава.

Пока его искали, я мерил шагами кабинет и гонял по кругу мысль, которая не давала мне покоя с сентября.

Васса прибрал к рукам Цепеша. По сути, живую легенду. Полководца, у которого огромный опыт войны с османами. И наверняка Цепеш будет верен Нильсу за то, что тот вытащил его из венгерской ямы, откормил и дал возможность отомстить.

Получалось, что Васса собирал людей. Штучных, редких, которых не купишь на торгу и не выкуешь в кузне.

А у меня тоже был список штучных людей. И первым в нём стояло имя, которое знало большинство людей на планете в моей прошлой жизни.

Глав вошёл без стука.

— Звал, Дмитрий?

— Звал. Садись.

Он сел, сложил руки на столе и приготовился слушать.

— Скоро поедешь в Европу.

Бровь над уцелевшим глазом чуть приподнялась.

— Когда?

— Как соберёшься. Тянуть не надо, но и пороть горячку тоже. Сначала пойдёшь до Великого Новгорода. Там сядешь с купцами, ганзейские караваны ходят исправно, и отправишься во Флоренцию.

— Зачем?

— Ты должен будешь пригласить ко мне на службу одного человека. Зовут его Леонардо. Леонардо да Винчи. Живёт во Флоренции, ходит в подмастерьях у мастера по имени Верроккьо… во всяком случае, должен ходить, если я ничего не путаю. Предлагай ему любые деньги и любые возможности. Мастерскую, людей, серебро, охранные грамоты. В общем всё, что попросит.

— Кто это такой?

— Учёный, художник, умнейший человек.

Глав помолчал. Потом поднял на меня единственный глаз и посмотрел очень серьёзно.

— Ты хочешь сказать, что он умнее тебя?

Я мысленно чертыхнулся. Похвала была приятна, врать не стану. Только вот, если разобраться, относилась она не ко мне. Я-то пользуюсь чужими знаниями. А этот девятнадцатилетний парень из Флоренции свои учебники пишет сам. Без подсказок из будущего.

— Да, — ответил я, — он умнее меня.

Глав медленно кивнул.

— Пойдёшь купцом, — продолжил я. — Меха, воск, что-нибудь ещё для отвода глаз. Серебра много не бери, возьмёшь сопроводительные письма… я всё подготовлю. Присмотрись к нему, прежде чем подходить. С кем водится, чем дышит, в чём нуждается. И запомни главное. — Я сделал паузу, и серьёзно посмотрел на Глава. — Позже я дам тебе несколько пергаментов. Покажешь их ему. Но только покажешь, из рук не выпускай. К посторонним они попасть не должны ни при каком раскладе. Если запахнет жареным — сожжёшь. Понял?

— Понял, — сказал Глав и поднялся. — Что-то ещё?

— Да. Если рядом с ним закрутятся немцы, особенно люди барона Вальдбранда, не геройствуй. Уходи и шли весть.

Глав кивнул и вышел.

Путь ему предстоял неблизкий. Новгород, оттуда морем до Любека, дальше на юг через немецкие земли и Альпы. Полгода в одну сторону, если повезёт с морем и перевалами. Ответ я увижу не раньше, чем через год. Крайне долго, но быстрее в 15 веке не получится.

Когда дверь закрылась, я запер кабинет изнутри, придвинул свечи и достал чистые пергаменты.

Первым я нарисовал сердце. Разрез: четыре камеры, дуга аорты, лёгочные сосуды, клапаны. Провел стрелки, рядом с которыми дописал, что где находится и куда бежит кровь. Пусть флорентиец поломает голову, откуда у московского боярина знания, до которых его Европе ползти ещё полтора века.

Вторым пошёл скелет. Этот вышел хуже. С пропорциями я намучился, но тому, кто понимает, рисунок говорил главное, есть человек, знающий, как мы устроены изнутри.

Третьим я начертил купол для хождения под водой. Колокол, запертый в нём воздух, груза по краю, человечек внутри. Начертил и засомневался. Сколько ему сейчас, девятнадцать? Вряд ли парень в такие годы уже думал о погружениях. Ладно, оставим. Тем сильнее зацепит. Я вообще рассчитывал на его любопытство больше, чем на серебро. Таких людей деньгами не берут. Их берут задачей, которую до них никто не решал.

А четвёртым, уже улыбаясь, я набросал параплан. Крыло, стропы, подвеска, человечек в ней. Схема была грубой, но суть читалась без слов, это летает. И если что-то способно выдернуть гения из тёплой Флоренции в московские снега, то вот эта штука.

— Олена, — я отступил на шаг и серьёзно посмотрев на неё сказал. — Сейчас ты развернёшься, выйдешь за дверь, и мы оба сделаем вид, что этого разговора не было.

Я быстро сообразил, что мой шаг у неё был просчитан заранее.

Олена потянула поясок, и халат соскользнул к её ногам. Под ним не было ничего.

В предбаннике горела одна лучина и переливы света играли на её теле.

Я тяжело вздохнул…

Я ведь помнил её девчонкой с прядями, обгоревшими у отцовского горна. А сейчас передо мной стояла женщина. Высокая грудь с тёмными от прилившей крови сосками. Плечи у дочери кузнеца были крепкие, всё-таки породу никуда не денешь. Но ниже угадывалась талия, которую я мог бы обхватить ладонями, и от неё расходились округлые бёдра. На внутренней стороне левого бедра виднелась тонкая ниточка шрама, оставленного татарской стрелой. Сразу вспомнилось, как по моему приказу Егора, тогда ещё ученика Артема, посадили в поруб. Как потом нёсся с дружиной по тракту в сторону границы с Большой ордой, чтобы догнать купеческий обоз, в котором находилась похищенная Олена и ещё какая-то девчонка, чьё имя я сейчас не вспомню. Ранение…

Тогда я спасал ей жизнь и меньше всего на свете думал, что однажды буду разглядывать этот шов вот при таких обстоятельствах.

Наши глаза встретились. Ей было страшно. Это читалось по частому дыханию, по пальцам, которые она не знала куда деть. И стеснялась она так, что румянец со щёк уполз на шею и ниже, на грудь. Несмотря на это она сделала ко мне шаг.

Её руки потянулись к моему полотенцу, и оно упало на пол.

— Я сделала свой выбор, — глядя мне в глаза, сказала Олена. — И я ничего не прошу у тебя взамен.

Смотреть мне в глаза у неё получалось через силу. Взгляд то и дело срывался вниз… что вызвало мою невольную улыбку. Она торопливо вскидывала подбородок обратно, но ненадолго. Она хотела прижаться ко мне, но не знала, как ко мне подойти, кое-что мешало ей.

И… я сдался.

Можно долго рассказывать себе про траур, про честь, про то, что я ей вместо старшего брата. Можно вспоминать Варлаама с его предостережениями. Я всё это прекрасно помнил, пока притягивал её к себе, после чего поцеловал.

Целоваться она не умела совсем. Тыкалась губами наугад, прикусила мне губу, тут же испуганно замерла. Зато неопытность она возмещала напором. Она вцепилась мне в плечи и целовала так, будто я сейчас передумаю и уйду.

Никуда я уже не собирался.

Олена потянула меня к лавке, и я пошёл. Но дальше командовать перестал позволять. У неё это было впервые, я знал это, а первый раз запоминается на всю жизнь. И я собирался сделать всё, как надо.

Уложил её на широкую лавку, на брошенный халат. Начал с губ, с шеи. Ласкал грудь, чувствуя, как под ладонью колотится её сердце, и медленно спускался ниже. По животу, по бедру, мимо белой ниточки шрама.

Она схватила меня за голову.

— Что ты… что ты делаешь?

Я не ответил и опустился ниже.

Секунду она ещё пыталась свести колени, а потом по бане поплыл протяжный, совершенно не девичий стон. Пальцы в моих волосах сжались до боли. Хватило её на пару минут. Потом она выгнулась, содрогнулась всем телом и затряслась, зажимая себе рот запястьем.

Я лёг рядом и стал неторопливо гладить её. Живот, бёдра, грудь, круглую крепкую попу. Позволял ей вернуться в этот мир и насладиться моментом. Она лежала с закрытыми глазами, и по лицу её бродила блаженная улыбка.

Наконец глаза открылись.

— Это было… приятно, — хрипло сказала она. — Я даже не думала, что так бывает.

— Вообще-то, — усмехнулся я, — мы даже половины дела не сделали. НО, — я выдержал паузу и стал серьёзным, — у тебя есть прекрасная возможность остановиться. Ещё ничего не случилось такого, чего нельзя…

— Помолчи, — она приподнялась и заткнула меня поцелуем. А потом, отстранившись на палец, выдохнула мне в губы: — И сделай меня уже женщиной.

Я уложил её обратно и посмотрел сверху. Она глядела на меня влюблёнными, шальными глазами, и в них не было ни капли сомнения. Только страх пополам со счастьем. Я наклонился к её губам, она обвила меня руками, и когда я сделал движение… Она охнула, закусила губу, и я замер, давая ей привыкнуть. Дальше мы двигались медленно, и я старался уловить любую мимику на её лице.

Учитывая, что для Олены всё было впервые, мучить её я не стал и, когда её накрыла очередная дрожь, мы остановились, оба мокрые и запыхавшиеся.

И на несколько минут в бане стояла тишина.

— Не пожалела? — спросил я.

Олена перевернулась на живот, упёрлась локтями в лавку и посмотрела на меня сверху вниз. Волосы у неё растрепались и падали на лицо, и она сдувала их, смешно оттопыривая губу.

— Нет, — сказала она. — Даже немного жалко, что раньше к тебе в баню не пришла. Знал бы сколько раз я себя останавливала.

Я покачал головой, провел ладонью по лицу. Так и хотелось спросить: «что ты во мне нашла⁈», но смолчал.

Вместо этого я сел, опёрся спиной о стену и уставился в тёмный угол. Ощущение было не то, чтобы гадкое, но сами посудите. Олена сирота, живёт под моей крышей, ей некуда идти, и отказать мне она, по совести говоря, не могла бы, даже если бы захотела. Боярин взял дворовую девку, эка невидаль, у половины Думы таких девок по три на каждом подворье. И пусть она была свободной, это никого не будет волновать. Я-то знал, как это называется.

— Олена, — начал я, — то, что сейчас случилось…

— Не смей! — перебила она. — Я вижу, что ты себе сейчас надумал. Что ты злодей, что попользовал дурёху… — она фыркнула. — Дмитрий, я шла сюда сама. Я уже тебе говорила, что готовилась и знала, вернее надеялась на то, что всё случится. Тем более я знаю, какие душевные сомнения тебя одолевали.

— Ты сейчас о чём? — посмотрел я на Олену.

— Я о тебе и Великой княгине.

В этот момент надо было видеть моё выражение лица.

— Кто? — спросил я.

— Ива просветила. Я-то дура понять не могла, что тебя удерживает. Уже думала, что не нравлюсь тебе и…

— Да-а уж… — перебил я Олену.

Видимо, умственные способности сестрицы я перехвалил. Или она нашла способ поквитаться за то, что я отлучил её от Кремля.

— «Ну, Ива, ну, погоди! Придумаю я тебе наказание, и ненавистная тебе вышивка в этом наказании будет самым мягким пунктом».

Повисло молчание.

— Ты подарил мне счастье, — вдруг сказала Олена. — Слышишь? Мой первый раз был с человеком, которого я люблю. Люблю с тех пор, как ты мальчишкой пришёл к отцу в подмастерья и удочки свои строгал. Все эти годы любила. Когда ты женился, когда… — она запнулась, — когда Алёны не стало. И я не собираюсь тянуть тебя под венец, Дмитрий. Я всё понимаю. Когда-нибудь тебе придётся жениться на знатной деве, чтобы усилить род. Так устроено, и я на это не в обиде. А я… — она снова запнулась, и голос у неё дрогнул совсем чуть-чуть. — Я буду рядом. Всегда.

Я покачал головой. Возразить было что. Хотелось сказать, что она заслуживает мужа, дома, детей, а не угла при чужой судьбе. Что через десять лет она, может статься, проклянёт и этот вечер, и меня заодно. Только я ничего этого говорить не стал. Сегодня любые мои слова прозвучали бы либо жестоко, либо лживо, а врать ей после всего произошедшего было бы совсем свинством. Вместо этого я поднялся и протянул ей руку.

— Пойдём в парную. Выстыла ты вся.

И она согласилась.

Вот что меня удивило, так это то, что стесняться она перестала начисто. Взяла полотенце, чтобы подстелить на полок, забралась наверх и уселась в чём мать родила, неспешно перебирая волосы. Было полное впечатление, что она нарочно позирует передо мной и, судя по лукавому взгляду искоса, впечатление меня не обманывало.

А я поймал себя на том, что подумываю о повторении, но потом вспомнил, что после первого раза болевые ощущения не доставят Олене радости.

— «СТОП! — мысленно остановил я себя. — Добрался до сладкого и стал думать той головой, что между ног? То, что произошло, неправильно. Будь на ее месте другая девушка, а не та, с которой я прожил бок о бок почти всю жизнь, меня бы меньше снедали сомнения. Но Олена, она другая! Так нельзя!»

В этот момент Олена перебралась ко мне за спину, положила руки на плечи и начала их разминать. Пальцы у дочери кузнеца были сильные, и давила она ровно с той силой, с какой нужно. Это было чертовски приятно. Настолько, что все мысленные «стоп» я отложил куда подальше.

Минут через пятнадцать я согнал её с полка, взял веник и попарил как следует. После чего отправил её мыться, а сам остался и попарился в одиночку, выгоняя из головы остатки этого вечера вместе с потом. Помогло слабо.

Когда я вышел, Олены и след простыл. Только мокрые следы маленьких ступней на досках предбанника.

В доме меня встретила Нува. Стояла у лестницы со свечой, поклонилась, как положено, пожелала доброй ночи. И лишь лёгкая усмешка в уголках губ намекала мне, что эта чертовка знает всё.

Спал я спокойно. Как не спал ни разу за последний год.

А утром, спустившись в горницу, я застал Олену за обычными хлопотами. Встретившись со мной взглядом, она поклонилась и весь следующий день вела себя так, как будто вчера ничего не было. Это повторилось на второй день, третий… И я сам поймал себя на мысли, что хочу повторения.

Двери распахнули, и дьяк ударил посохом в пол.

— Посольство великое от его милости Казимира, Божьей милостью короля польского и великого князя литовского, русского*, жемайтского и иных! Князь киевский Михаил Александрович Олелькович со товарищи!

По дороге домой я думал о поцелуе.

Барс шёл шагом, торопить его не хотелось. Я ехал, смотрел на собственную ладонь и улыбался. Этой самой ладонью я час назад зарядил по заднице Великой княгине всея Руси.

— «Боже, и что я творю», — подумал я.

Только вот ни стыда, ни раскаяния не было. Наоборот, внутри сидела дурацкая, мальчишеская радость. Я с удивлением для себя осознал, что могу так поступать. И да, я прекрасно понимал, что меня обуяла гордость и вседозволенность. Но поставьте себя на моё место… разве вы отказались бы шлёпнуть княгиню, конечно же на сто процентов зная, что вам за это ничего не будет. Думаю, что нет.

Москва тем временем жила своей жизнью. Торг шумел, у ворот бранились возчики, не поделившие проезд.

Город строился, вернее перестраивался. Вместо деревянных изб начали появляться каменные дома. Пока немного, но начало было положено. Скот ещё держали на подворьях, но на центральных улицах его уже было не встретить. На окраинах его ещё держали, но туда современная инфраструктура ещё не скоро придёт. Москва уже выглядела иначе, в сравнении с тем, когда я впервые приехал сюда.

Это тоже радовало.

Хотя веселиться, по-хорошему, было рано. Через два дня Олельковичу нужно давать ответ. И про сватовство, и про Хасана. С Хасаном я для себя уже почти решил. А вот со сватовством… выходило сложнее.

С такими думами я и въехал на подворье.

А там меня уже ждали.

Сопровождавшие меня люди ещё с Кремля знали, что у нас завёлся доносчик. И пока я передавал поводья Барса конюху, двое вытащили из людской ученика Фёдора — Агафона.

Тот сперва дёрнулся.

— Там же… там больные ждут, мне бежать надо, учитель Фёдор заругает… — пятясь, забормотал он.

Потом увидел моё лицо. И замолчал.

В груди сразу стало холодно. Предатель из-за своей жадности мог столкнуть нас с Марией Борисовной лбами. И я был очень рад, что княгиня повела себя не как обиженная дура. Брошенная кружка не в счёт. По сути, это мелочи.

Я снял с крюка у конюшни кнут.

И первый удар лёг поперёк спины. Агафон взвыл и повалился мне в ноги.

— Боярин! Батюшка! Не губи!

За что бьют, он ни разу не спросил. Это, к слову, о многом говорит. Невиновные всегда спрашивают за что.

Народ на подворье собрался быстро. Конюхи, бабы от летней кухни, пара плотников с недостроенного амбара. Я никого не гнал. Пусть смотрят.

Я успел отвесить ему ещё три удара, когда из соседнего дома выбежали Инна и Фёдор. Фёдор шагнул к ученику, Инна следом. Я поднял руку и сделал знак Богдану. Тот молча встал у них на пути, развернул обоих и увёл ко мне в дом. Инна на ходу оглянулась, и в её глазах отразилось непонимание.

Она ни разу не видела, чтобы я вот так кого-то бил кнутом на глазах у людей. Но мне некогда было отвечать, что произошло. Тем более для этого ещё будет время.

Я присел на корточки перед Агафоном. Тот лежал, вжав голову в плечи, и подвывал.

— Хватит выть. Жить будешь, — сказал я. — А теперь слушай сюда, повторять не стану. Ты подслушал то, чего слышать был не должен. И понёс это не ко мне… в Кремль понёс. Продавать.

— Боярин… бес попутал…

— Бес, — согласился я. — Я тебе позволил при Фёдоре лекарскому делу учиться. Кормил тебя, поил, крышу дал. А ты с моего двора кормился и моим же двором торговал. Я прогоняю тебя!

Он ткнулся лбом в землю. Честно, смотреть на это было противно.

— Боярин, а куда ж я… меня ж без твоего слова никто не возьмёт…

— Об этом надо было думать, когда в Кремль бегал, — сказал я и поднялся. — Чтоб к вечеру духу твоего на моей земле не было. В Москве живи, где хочешь, мне всё равно. Но запомни одно. Спросят, за что бит и выгнан был… молчи. Придумай, что угодно, но ляпнешь правду хоть словом… поверь, я узнаю. Ты уже видел, как быстро я узнаю. И тогда кнутом не отделаешься.

Агафон закивал и схватился за шею. Он понял, о чём я говорю.

— Уведите, — велел я дружинникам. — Пусть соберётся и уходит.

Кнут я повесил обратно на крюк. После чего народ во дворе начал расходиться.

Вскоре я поднялся в кабинет Марии Борисовны. У дверей стояли мои дружинники, которые, завидев меня, тут же поклонились.

В кабинете уже находились Мария Борисовна и князь Ощера.

— Садись, Дмитрий Григорьевич, — княгиня кивнула на лавку против себя. — Владыка на вечерне, подойдёт после. Начнём без него.

Я пошёл на своё место и на миг задержал взгляд на стене, на которой темнело пятно от вчерашней кружки.

— С кого начнём? С жениха или с пленника?

— С пленника, — Мария Борисовна придвинула к себе чистый лист. — О женихе без владыки говорить пусто. А про Большую Орду ты, Дмитрий Григорьевич, что-то мне подсказывает, знаешь побольше нашего.

Я собрался с мыслями.

— Как всем нам известно, в Орде нынче два хана. Сарай взял Муртаза. А Шейх-Ахмед тем часом взял Укек. Город второй после Сарая, весь низовой торг через него идёт, соляные караваны, рыба, ясырь.

— А прочие ахматичи? (имеются в виду дети хана Ахмата) — спросил Ощера.

— Прочих можно не считать, — я стал загибать пальцы. — Ахмат и Сайид легли на Сурской дуге. Хасан сидит у нас. Остаются Музаффар, Хаджи-Ахмад, Бахадур-султан да Джанай… но это дети. За ними стоят матери да дядья по матерям, а сами они пока никто и зовут их никак.

Переход кончился, и я вышел на улицу.

Меня не покидали слова Варлаама. Он ведь всё сделал красиво. Слова прямого не произнёс, а просто сказал: «Я отпущу тебе этот грех».

И если я правильно всё понял, церковь только что благословила меня на постель ради всеобщей пользы.

Варлаам быстро разобрался, что к чему. И видел за какие верёвочки нужно подёргать. Их видел и я…

И Варлаама в моих глазах оправдывало только одно — он думает о престоле. О том, чтобы у трона стоял свой, проверенный человек, а учтивый Гедиминович уехал с дарами домой.

«Ладно, — сказал я себе, — с княгиней потом. Сперва посмотрим на чингизида».

Ехали мы к сельцу Остров, в старые великокняжеские угодья.

Стоит оно на Москве-реке, вёрст пятнадцать вниз по течению от города. Сельцо княжье с незапамятных времён, и лес при нём был объявлен засечной чертой (то есть заповедным). Рубить лес там было запрещено, за самовольную порубку наказывали быстро и больно. Косуля в островских лесах расплодилась сверх всякой меры, секачи же до того осмелели, что по ночам повадились к деревенским гумнам, и старосты слали княжьему ловчему слёзные жалобы. Облавы здесь устраивали ещё при прежних князьях.

Обратно к лагерю ехали шагом. Кони после гона просили отдыха, да и людям не мешало остыть.

И примерно через полчаса мы уже были в лагере.

Слуги носились между палатками, псари растаскивали собак по коробам, у коновязей ухаживали за лошадьми. Под большим навесом растянули столы и там уже вовсю шло приготовление. Печень и вырезку с наших косуль разобрали первым делом — печень на угли, вырезку под ножи. Повара орудовали так, что любо-дорого смотреть.

Мы расселись, и по кубкам пошло хмельное. Мёд, вино фряжское, пиво для тех, кто попроще. Наливали, понятно, только взрослым. Ива покосилась на меня, и я сдался, плеснул ей вина.

— Спасибо, Дим! — просияла она.

— Пей медленно и добавки не проси.

Она просияла и закивала.

Наконец принесли мясо. Печень с угольков, с солью, с диким чесноком. Вырезку, обжаренную на сале. Под неё хмельное пошло на ура, и за столом стало шумно.

Мясо было обалденным, тут не поспоришь.

А мне всё равно чего-то не хватало.

Я сидел, жевал и никак не мог понять, чего именно. Вроде, всё на месте. Огонь есть, мясо есть, компания подобралась не худшая и тут меня осенило.

— «А что мне, собственно, мешает?» — подумал я и оглядел стол.

Додумать мысль мне не дали. Рядом вырос Олелькович с кубком.

— Давай выпьем, Строганов, — сказал он без церемоний. — Твои воины добрую охоту нам устроили. Давно я так славно зверя не гонял.

— Ничего не имею против, — ответил я, и мы чокнулись.

Выпили. Литовец улыбнулся и посмотрел на меня с весёлым прищуром.

— А сестрица твоя… это ж надо, секача под ухо. Я таких стрелков по пальцам пересчитаю, и половина из них опытные мужи.

— Есть в кого, — сказал я. — Отец у нас с ней воин. Да и наставник у неё лучший лучник, какого я знаю.

— Повезло девице с роднёй.

— Это родне с ней повезло, — ответил я, и Олелькович рассмеялся.

Вскоре подали ещё — похлёбку на костях, рыбу копчёную, пироги, что везли из Москвы, солёные грузди. Стол набирал ход и торопиться никто не собирался. Я успел сбегать в свой шатёр, переодеться в чистое и вернуться к веселью.

Картина за это время сложилась занятная. Ива устроилась между Иваном и Ильдаром и трещала без умолку, размахивая руками. Судя по жестам, в лицах показывала, как сняла секача. Парни слушали, раскрыв рты. Мария Борисовна стояла чуть в стороне, в окружении Олельковича и Шуйского, и те развлекали её наперебой.

А я решил, что пора бы заняться шашлыком, и таким образом перевести внимание на себя.

— Ратмир, — позвал я. — Пойдём, поможешь мне.

Мы отошли к разделочным столам. Туши висели на слегах, и я сам выбрал заднюю часть помоложе. Вырезал куски посочнее, порубил их ровно, на два пальца.

— Лука мне найди, — попросил я, — и побольше.

Лук нашёлся тут же, в поварском припасе. Я нарезал его толстыми кольцами прямо в глиняную корчагу, посолил и принялся мять руками. Давить, пока кольца не заскрипят и не пустят сок.

Следом в корчагу отправилось мясо, соль и перец. Настоящий, чёрный, из моих седельных сумок — я эту забаву вожу с собой с прошлого года. Купил на торге за огромные деньги. Но зажиматься мне было никак нельзя. Нищим меня в этом стане представить не мог никто, вот и нечего давать поводы.

— Теперь сметаны раздобудь, — сказал я, перемешивая мясо с луком. — Поспрашивай у слуг, у княгининых наверняка есть.

Сметана нашлась. Я вывалил её в корчагу, перемешал ещё раз, накрыл холстиной и отставил в тень.

— И что теперь? — спросил Ратмир.

— Теперь ждём. А мы с тобой пока печь строить будем.

— Печь?

— Увидишь.

Мангал я соорудил по науке. Выкопали ямку в два локтя длиной, обложили её камнями, так, чтобы они стали подставками. Из соседнего костра натаскали углей, разровняли. Ратмир тем временем нарезал ореховых прутьев, и я показал, как их стругать. Готовые шампуры я велел бросить в ведро с водой.

— А мочить-то зачем? — не выдержал Ратмир.

— Чтоб не сгорели раньше мяса.

Он хмыкнул, но промолчал.

Мясо к тому времени дошло. Я насадил куски вперемежку с луком, разложил прутья на камни и присел рядом на корточки. Угли давали жар именно такой, какой нужно.

Дальше началась магия, иначе процесс приготовления шашлыка я назвать не могу.

Сок капал на угли, шипел, и над ямкой поднялся дым. Тот самый дым, от которого у любого нормального человека сводит желудок, и он пополз по лагерю.

Первыми, кого притянуло, были подростки. Детьми называть эту троицу у меня уже язык не поворачивался.

— Дмитрий Григорьевич, а что это ты делаешь? — Иван склонился над ямкой, втянул носом.

— Мясо жарю.

— Так его вон, на столах гора.

— Такого там нет.

— А какое — такое?

— Через десять минут сам попробуешь, — ответил я. — Если дождёшься.

Они переглянулись и остались стоять.

Потом подтянулась тяжёлая артиллерия. Мария Борисовна собственной персоной, а по бокам Олелькович с Шуйским. И вот честно, наблюдать, как эта троица голодными глазами следит за прутьями над углями, было отдельным удовольствием. Княгиня держала лицо лучше всех. Но и она нет-нет да и косилась на дым.

— Дмитрий Григорьевич, — не выдержал Шуйский, — ну а всё-таки, что готовишь-то?

— Шашлыки.

— Чего?

— Шашлыки, Алексей Васильевич.

Название ему не дало ровным счётом ничего, и он открыл было рот для следующего вопроса, но тут первая партия подошла. Я снял крайний прут, оглядел и протянул его Марии Борисовне.

— Великой княгине первой.

— Благодарю, Дмитрий Григорьевич, — она приняла прут, примерилась и откусила с края.

И зажмурилась.

— Умм… — протянула она, прожевав. — Как вкусно! Дмитрий Григорьевич, скажу тебе честно — не будь ты главой Думы и воеводой отменным… без дела бы всё равно не остался. На кухне бы тебя устроила.

— Спасибо за честь, — ответил я с таким сарказмом, что Шуйский заржал в голос.

Второй и третий прутья ушли Олельковичу с Шуйским. Потом я оделил молодёжь, и троица тут же отошла в сторонку со своей добычей, как волчата с костью. А следом я сделал то, что делал всегда и везде.

— Богдан! Ратмир, Воислав! Идите сюда.

Они подошли, и каждый получил по пруту с мясом. Из тех же рук, из той же партии, что и Великая княгиня. Воислав, только что сменившийся с обхода, кивнул и вгрызся сразу. Богдан степенно поблагодарил. Ратмир ухмыльнулся… он-то это мясо со мной и мариновал.

И вот тут я заметил взгляд Олельковича. Литовец смотрел на моих сотников, на прутья в их руках, и в глазах его читалось лёгкое недоумение.

— Вот уж не думал, — сказал он, когда я и себе снял мяса, — что сурский палач так с людьми своими себя ведёт.

— Дмитрий такой, — ответил за меня Шуйский, обгладывая прут. — За своих людей он глотку любому перегрызёт. И они ему тем же отвечают. Ты спроси как-нибудь на досуге, почему у него из дружины не уходят. Ни к кому. Хоть втрое жалованье сули.

— Скажешь тоже, — отмахнулся я.

Хотя Алексей был прав, чего уж. Только Олельковичу об этом знать было незачем. Литовец умён, а умным людям лишних сведений о себе выдавать не стоит. Даже таких… приятных.

Я откусил свой кусок и прикрыл глаза. Ну, что сказать. Пятнадцатый век, ореховый прут, косуля вместо свинины… а вкус был тот же. Вкус майских праздников, реки и чужой гитары у соседнего костра.

— Добавки! — хором потребовала молодёжь.

— Вторая партия через полчаса, — объявил я и пошёл к корчаге.

И вот тут случилось то, чего я никак не ждал. Ко мне присоединились оба князя.

Олелькович снял перстни, закатал рукава и деловито спросил, что делать. Шуйский уже тащил от стола нож. Я выдал обоим по заданию: литовцу резать лук, Алексею насаживать мясо, а сам занялся углями. Наука-то, по большому счёту, нехитрая. Следи за цветом мяса да не давай углям выйти в огонь. Но оба князя взялись за дело с такими серьёзными лицами, будто минимум крепость штурмовали.

— Глаза не три, — посоветовал я.

— Поздно, — буркнул он, моргая. — Коварный овощ. Похуже иного соседа.

Я засмеялась незамысловатой шутке. При мне ещё никто так о луке не отзывался.

Рядом с мангалом сам собой возник кувшин пива, и потёк разговор.

— А у нас в Литве охота другая, — рассказывал Олелькович, поворачивая прутья. — На зубра ходим. Видал когда-нибудь зубра, Дмитрий Григорьевич?

Я отрицательно покачал головой.

— Гора мяса, злобы и рогов. Конь его чует за версту и начинает пятиться назад. Охота на него не простая. И бьют его с рогатиной, в пешем строю, довелось мне однажды встать против него. Влетел в строй и… Благо, меня лишь слегка приложило. — он посмотрел на меня с Шуйским. — Всего три дня отлёживался. Так несколько душу Богу отдали, а ещё двое калечными остались. — Он тяжело вздохнул. — Каждый год кого-нибудь да приберёт. Оттого у нас говорят, что на медведя идёшь — стели постель, а на зубра идёшь — заказывай гроб. Дед мой на зубрах два ребра оставил и полщеки. Говорил, что дёшево отделался.

— А я на первой своей охоте с коня упал, — хмыкнул Шуйский. — Прямо перед отцом и боярами. Осень, грязь… встаю, а отец смотрит на меня сверху и говорит: «Ну что, сын, землицу московскую поцеловал? Теперь она тебя точно не забудет».

— И что ты?

— А что я? Обиделся, конечно. Все так ржали надо мной. В итоге в хвосте всю дорогу плёлся.

Литовец мне… нравился. Нормальный он был.

Несколько раз я ловил на себе взгляды Марии Борисовны. Она сидела у большого костра, слушала наш трёп… в какой-то момент она спросила через головы:

— Дмитрий Григорьевич, а что мы завтра делать будем?

Я посмотрел на неё. Честно, в моей голове завтрашний день выглядел просто. Выспаться, позавтракать, свернуть стан да воротиться в Москву. Об этом я и сказал.

Мария Борисовна выдержала паузу.

— Жаль, — уронила она. — Значит, завтра будем скучать.

А я подумал: с чего это, собственно, я должен развлечения выдумывать? Скомороха она во мне разглядела, что ли?

— Не будем мы скучать! — Шуйский пришёл на выручку. — Великая княгиня, дозволь, пока не поздно, я людей пошлю в Москву. К завтрашнему полудню сюда бояре с семьями приедут, кого позовём. Скоморохов возьмём, гусляров, дударей… медведчика с учёным медведем, коли сыщут. Столы поставим, такой пир закатим, что про него до Крещения говорить будут! А пока всё это соберётся да доедет, мы с утра ещё разок дичь погоняем. Верно я говорю, Дмитрий?

— Верно, — улыбнулся я Алексею.

А что мне ещё оставалось.

Мария Борисовна улыбнулась, и в улыбке этой мелькнуло что-то очень довольное. Как у кошки, у которой всё пошло по плану. Вот только какому, я так и не понял.

— Ну, вот это мне уже больше нравится, — сказала она. — Распорядись, Алексей Васильевич.

Шуйский умчался слать гонцов, а вечер покатился дальше сам собой. Вторую партию шашлыка смели быстрее первой. Третью я жарить отказался, к большому горю молодёжи.

Стан стянулся к кострам, и наш, большой, собрал вокруг себя всех, кто был рангом повыше.

О делах совсем не говорили. Получилась дружеская посиделка.

Первой сдалась молодёжь. Иван начал зевать, и Мария Борисовна отправила его спать. С ним же увели Ильдара. Иву я растолкал и отконвоировал в свой шатёр, ей там с вечера отгородили угол занавеской, поставили лежанку. Сестра доползла до неё и отключилась, кажется, раньше, чем легла.

Мы просидели ещё пару часов. Потом Мария Борисовна поднялась, и за ней встали все.

— Благодарю за вечер, — сказала она. — Давно мне не было так… хорошо. Доброй ночи всем. И помните, завтра день длинный, — намекнула она, чтобы мы не засиживались.

Она ушла к своему шатру в сопровождении охраны. Мы и впрямь не стали засиживаться. Завтра с утра гон, потом пир, на который съедется полгорода… и, чтобы не ударить в грязь лицом, здоровья понадобится куда больше, чем сегодня. Олелькович откланялся первым. Шуйский, поклявшийся мне, ушёл почти не шатаясь.

А я, прежде чем ложиться, пошёл обходить лагерь.

Обошёл посты по кругу. Всё стояло, как надо. Костры караульные горели по местам, дозорные не спали, у коновязей дежурил человек.

У дальнего костра я нашёл Ратмира.

— Где Воислав?

— Спать ушёл, — ответил он. — Мы поделили. Первую половину ночи за караулами я смотрю, вторую он.

— А Богдана чего не привлекли?

— Ему завтра загоны ставить, успеет намаяться, — ответил Ратмир.

Я кивнул, радуясь, что товарищи у меня подобрались хорошие.

— Правильно поделили, — я похлопал его по плечу. — Ну, бди.

И пошёл к себе.

До шатра оставалось метров тридцать, когда я заметил движение. От леса, со стороны, где за деревьями лежал пруд, к стану шла женщина. Судя по платью, по тёмному платку служанка Марии Борисовны. Шла быстро, придерживая подол. Наши дорожки сходились, и через десяток шагов мы поравнялись.

Я глянул мельком. Потом ещё раз.

Это была не служанка.

Под простым платком, в чужом мешковатом платье, шла сама Великая княгиня.

— Маша, — тихо сказал я, — это что за маскарад?

Она вскинула голову, открыла рот для ответа…

И тут я увидел второе. Из того же леса, той же тропой шёл Олелькович. Неспешно, вразвалочку, поправляя ворот.

Я посмотрел на княгиню в платье служанки. На литовца, идущего от пруда. Снова на княгиню. Внутри всё разом похолодело, как будто на меня опрокинули ведро из проруби. Картинка сложилась сама, и была она крайне неприятной для меня.

— А-а, — сказал я, — понял.

И, не дожидаясь ответа, повернулся и пошёл к своему шатру.

Двух шагов сделать не успел. Пальцы сомкнулись на моём запястье, и рванули меня назад с силой, которой я от неё не ждал.

— ЧТО ты понял⁈ — прошипела она мне в лицо. — А⁈

Я открыл рот. Она сжала руку сильнее.

— Молчи! — приказала она, стрельнув глазами через моё плечо.

Только сейчас до меня дошло, что Олелькович нас не видит. Мы стояли за грузовым возком, в его тени, а между нами и литовцем горел караульный костёр. Кто хоть раз стоял ночью у огня, знает эту простую вещь. Пламя слепит. Идёшь на свет, смотришь на свет, и всё, что за светом, для тебя чёрная стена. Олелькович шёл и щурился на костёр… а мы для него были частью темноты. Ещё и возок с горой тюков прикрывал нас со спины от второго костра, чтоб не дать силуэтов.

Литовец прошагал мимо, шагах в двадцати, и скрылся меж шатров своей свиты.

Княгиня, не отпуская моего запястья, потянула меня в сторону. Мы нырнули за полог ближайшего малого шатра. Внутри стояла темень, хоть глаз коли.

— Стой, — шепнул я. — А если здесь кто-то есть?

— Это шатёр моей служанки, — так же шёпотом отозвалась она. — А сама она у меня. Ждёт моего возвращения, так что никого здесь нет.

Мария Борисовна отпустила мою руку и чем-то зашуршала. Потом я догадался, что стукнуло кресало о кремень… раз, другой, на третьем искры поймали трут. Тлеющий комочек она поднесла к фитилю масляной лампы, дунула, и огонёк занялся. Она тут же прикрутила фитиль, оставив пламя с ноготь. Ровно столько, чтобы видеть лица, но не просветить стенки шатра наружу.

Она повернулась ко мне. В крошечном свете глаза её казались чёрными.

— СТРО-ГА-НОВ, — по слогам произнесла она, — скажи мне, будь любезен: что ты там успел себе навыдумывать? Ну? Думал я, как девка подзаборная, в лес бегала? Миловаться с Олельковичем? Да?

Говорить, что подумал именно это, я не стал. Но ей мои слова уже были не нужны. У меня, видимо, всё было написано на лице крупными буквами.

— Какой же ты дурак, Строганов, — выдохнула она, и злость из голоса вдруг ушла. — Я тебя искала. Ходила по стану в этом… — она дёрнула ворот, — чтобы стража за мной хвостом не таскалась. И ждала, когда ты наконец к себе в шатёр пойдёшь. А с Олельковичем я даже не пересекалась. Видела издали, как он за лес ходил, к пруду. Купался, надо думать, твой «жених», — выделила она это слово интонацией, — ненаглядный. Вот и всё.

Я молчал. Потому что сказать мне было нечего. Теперь выходило одно… я ревнивый дурак. Тем временем княгиня шагнула ко мне ближе. Подняла руку и медленно провела пальцами по моей по щеке.

— Зато вот ты и показал наконец своё отношение ко мне, — тихо сказала она. — Ревнуешь. А раз ревнуешь… значит, мила я твоему сердцу. Что, Строганов, будешь спорить?

Спорить я не стал. Не успел бы при всём желании… потому что она поцеловала меня.

А я ответил.

Сколько это длилось, я сказать не возьмусь. Лампа моргала на сундучке, снаружи потрескивал костёр, где-то фыркали кони. Моя рука уже пролезла под полог её платья, пальцы легли на горячую кожу, и она подалась навстречу… и тут снаружи послышался шёпот.

— Госпожа?.. — звала женщина тихонько. — Мария Борисовна?..

Служанка, видимо, потеряв княгиню, пошла её искать. И хватило же ей ума начать со своего шатра… а может, углядела свет сквозь щель полога.

Мария Борисовна оторвалась от меня. Посмотрела снизу вверх, и в глазах её не было ни капли смущения. Одно упрямство.

— Ну нет, — шепнула она, — сегодня ты от меня точно не уйдёшь.

И не успел я ответить, как она двумя пальцами сняла нагар, придушив огонёк, и всё в шатре потонуло в темноте.

— Здесь я, Дуня, — позвала она обычным голосом, — заходи.

Полог откинулся. Служанка скользнула внутрь, в темноте споткнулась о сундучок, охнула. Я стоял за плечом княгини, в шаге, и не дышал. Видеть в столь кромешной темноте она не могла. Нужно было время, чтобы глаза успели привыкнуть.

— Госпожа, я обыскалась, — зашептала служанка. — Думала уж…

— Воздухом дышала, — оборвала её Мария Борисовна и неспешно двинулась к выходу, спиной вперёд, оттесняя служанку к пологу. Я шёл за её плечом, шаг в шаг, как приклеенный. — Слушай теперь. Завтра к полудню гости съедутся, так что с утра всё должно быть готово. Платье достань зелёное, с золотой обнизью. Воды согреть пораньше. Разбудишь меня после заутрени, не раньше… и Ивана Ивановича не тормошите, пусть отсыпается, набегался за день. Волосники (небольшая шапочка) проверь, и жемчужную (элемент украшения) поднизь тоже. Всё запомнила?

— Всё, госпожа…

Мария Борисовна поймала в темноте мою ладонь, и мы вышли в тень всё того же возка.

И тут она потянула меня. К моему шатру.

— Там Ива спит, — остановил я её шёпотом.

Она замерла. В темноте я скорее почувствовал, чем увидел, как она беззвучно ругнулась.

— Тогда идём ко мне, — решила она. — Только в шатёр через полог залезать будешь. С задней стороны. Справишься?

— Обижаешь.

— Посмотрим, — хмыкнула она и растворилась в темноте, на ходу превращаясь из Маши обратно в Великую княгиню.

А я остался стоять у возка и честно спросил себя: что я, собственно, творю?

Ответа не было. Был хмель, гулявший в крови. Был адреналин и дурацкий, мальчишеский азарт.

Шатёр Великой княгини охранялся не в пример шатру служанки. У входа двое, при них костёр. По кругу, я знал, ходил обходной караульный. Свет от входного костра выхватывал переднюю треть шатра, зато тыльная сторона тонула в темноте, упираясь в кусты у оврага.

Я сделал крюк через коновязи. Постоял за крайним возком, вслушиваясь. Я услышал шаги обходного: он неспешно шёл по кругу на тыльной стороне. Я дождался, пока шаги пройдут мимо и стихнут за шатрами, сосчитал до десяти и двинулся.

Двадцать шагов открытого места я прошёл, тихо переступая с носка на пятку. У тыльной стенки шатра я присел, слился с темнотой и замер, пережидая. Внутри стучало. Чёрт побери, мне нравилось это чувство. Ощущал себя ребёнком, бегущим на свидание.

Шелест шагов снова накатил и снова стих.

— «Пора», — подумал я.

Я взялся за нижний край полога, приподнял… и в этот момент затылком почуял взгляд. Медленно повернул голову.

В десяти шагах, у коновязи, стоял Ратмир.

Стоял и смотрел прямо на меня. Обходя ночью стан, он вышел вдоль коней… и обнаружил своего боярина сидящим на корточках у шатра Великой княгини, с задранным пологом в руке. Лунного света хватало, чтобы он узнал меня. И чтобы я увидел его лицо.

Наши глаза встретились.

Я медленно поднёс указательный палец к губам.

Ратмир смотрел на меня ещё секунду. Потом молча кивнул, развернулся на сто восемьдесят градусов и ушёл в темноту. Я знал, что ни завтра, ни через год он не скажет об этом ни слова. Ни мне, никому другому.

Я выдохнул, приподнял полог и пролез внутрь.

Единственная свеча горела за резной ширмочкой, дававшей больше тени, чем света. Меня ждали.

— А ты не торопился, — произнесла Мария Борисовна.

Платок и чужое платье исчезли. На ней был едва скрывающий грудь халат. Волосы были распущены, и спадали на плечи.

Оправдываться я не собирался. Вместо этого я сделал шаг и поцеловал её. А потом подхватил на руки… она пискнула, совсем не по-княжески, в то время как я понёс её на спальное место.

К слову, оно у Великой княгини было княжеским даже в поле. Настоящая походная кровать на точёных ножках, с периной, с горой подушек в шитых наволоках. Поверх лежало покрывало собольего меха, а над изголовьем висел лёгкий полог от ночной мошкары.

Я опустил её на перину. Она тут же потянула меня следом, обвила руками за шею и притянула ухом к своим губам.

— Вот ты и попался, Строганов, — прошептала она с хищной ухмылкой.

Из шатра Великой княгини я выбрался тем же путём, каким и попал внутрь. Приподнял тыльный полог и растворился в темноте между возками.

До рассвета оставалось часа полтора. Самое сложное время, когда даже караульные держатся на одном упрямстве. Для моих целей лучше не придумаешь. Под покровом темноты я прошёл через весь стан, и никто меня не заметил.

Ива спала за занавеской, и я, стянув сапоги, лёг на лежанку и уснул.

Проснулся сам и несколько минут лежал с закрытыми глазами, вспоминая минувшую ночь…

Как прежде уже не будет, это я понимал. И понимание это одновременно пугало и захватывало.

— Сестра, вставай, — поднимаясь, окликнул я. — Уже утро. Пойдём разомнёмся, пока лагерь спит, а потом и на охоту отправимся.

За ширмой заворочалось, потянулось и зевнуло.

— Вста-аю… — протянула Ива сквозь зевок.

Через четверть часа мы стояли на краю поляны. Начали как обычно. Разогнали кровь бегом вокруг поляны, потом размяли суставы, после чего перешли к растяжке. Ива гнулась так, что мне оставалось только завидовать.

Потом я достал из седельной сумы учебное дерево. Себе саблю, ей пару кинжалов.

Работали мы вполсилы, обозначая лишь касания. До ударов дело не доводили. Она пошла по кругу и попыталась нырнуть мне под руку. Я довернул корпус и тронул её деревянным клинком по плечу.

— Убита.

— Ещё раз.

Второй заход она построила хитрее. Показала обманный удар в бедро, после чего перевод (смена стойки), попытка связать мою саблю левым кинжалом и достать правым в бок. Задумка взрослая, но исполнение подкачало. Я разорвал дистанцию одним шагом, и её клинок ткнулся в пустоту, а мой замер у её ключицы.

— Убита.

— Да как так-то! — Ива сдула прилипшую ко лбу прядь и тут же попробовала ещё раз, надеясь застать меня врасплох. Раз, другой, пятый. До меня она так ни разу и не дотянулась, зато к концу двигаться стала заметно чище.

— Всё, хорош, — я опустил саблю. — На сегодня достаточно.

— Блин, вся вспотела, — Ива оттянула ворот рубахи и поморщилась.

— За тем лесом пруд есть, — я кивнул на кромку деревьев и повёл рукой в сторону стана. — А вон в том шатре служанка Великой княгини живёт. Сходи к ней и попроси, чтобы покараулила, пока купаешься.

Ива просияла и умчалась в шатёр за чистой одеждой. Уже на бегу, обернувшись, крикнула на всю поляну.

— Ты самый лучший!

— Тише ты, — проворчал я ей вслед, но она уже не слышала.

Я постоял, подумал… и решил, что тоже не прочь искупаться. Осень не осень, а после вчерашнего дня и минувшей ночи окунуться стоило. Хотя бы для того, чтобы голова встала на место.

Лагерь тем временем просыпался. Слуги тащили воду, у коновязей фыркали кони, над кострами потянулись первые дымки. У ближнего костра я нашёл Воислава.

— Как ночь прошла?

— Спокойно, Дмитрий. Дозоры чужих не видали, в стане тихо было, — он кивнул на котелок. — Взвар как раз поспел. Будешь?

— Наливай.

Он разлил травяной взвар по кружкам. Пили молча, глядя, как стан оживает.

Едва я отставил кружку, из-за леса вернулась Ива. Следом шла Дуня, служанка княгини.

— Вода просто ледяная! — сообщила сестра таким тоном, будто хвасталась.

— Вот и проверим, — ответил я и пошёл к пруду.

Пруд лежал за перелеском. Я разделся, выдохнул и вошёл с ходу, не давая себе времени передумать. Вода ожгла так, что перехватило дыхание. Три взмаха туда, три обратно, и на берег. Растёрся насухо, оделся, и дышать сразу стало легче.

Когда я вернулся, Мария Борисовна уже сидела за столом под навесом. По правую руку от неё устроился Олелькович, по левую Шуйский, а слуги проворно расставляли перед ними миски и блюда.

— Доброго утра, Великая княгиня, — я поклонился. — Князья.

— И тебе, Дмитрий Григорьевич, — отозвалась она спокойным голосом.

А вот взгляд ровным не был. Она неспешно окинула меня с головы до ног и в уголках губ дрогнуло что-то очень довольное. Знаете, эдакий взгляд победительницы? Вот у неё был именно такой. По крайней мере, именно так я его для себя расшифровал. И, зная Машу, вряд ли ошибся.

Завтракали неторопливо. Каша с маслом, вчерашние пироги, копчёная рыба. Шуйский вслух прикидывал, сколько гостей соберётся к полудню и хватит ли столов. Олелькович расспрашивал про здешние угодья. Я ел и кивал в нужных местах.

К концу завтрака подъехал Богдан.

— Загонщики на местах, Дмитрий Григорьевич. Ждут сигнала.

— Добро. Составы вчерашние, никого не переставляем.

Разъехались по крыльям. В этот раз путь вышел дальним, гнать зверя решили с других угодий, и до места мы добирались почти полтора часа. Я снова расставил всех сам. Иван с Ильдаром впереди, на выстрел, Ратмир справа, Богдан у моего плеча, дружинники позади дугой.

Пропела труба, и лес вдалеке ожил. Трещотки, крик, собачий лай. Мы ждали.

И дождались.

Вскоре послышался треск, будто через чащу ломился обоз. Я вгляделся в заросли и увидел, как качаются вершины молодых берёзок, а под ними прёт бурая туша.

Огромный лось, горбоносый, с лопатами рогов.

— Товьсь! — скомандовал я. — Все разом! Ждём, когда выскочит на чистое пол!

Тут уже было не до охотничьих церемоний с первой стрелой для князя. Такая туша, раздразнённая гоном, опаснее секача. Луки поднялись по всей линии. Богдан вскинул арбалет, лук он при всём желании не удержал бы. С тремя уцелевшими пальцами на правой руке тетиву не потянешь.

Лось вылетел из зарослей шагах в двадцати пяти от нас.

— «Огромный!» — пронеслась у меня мысль.

— Бей!

Ударили из всего, что было. Стрелы, болты… промазать на такой дистанции было практически невозможно, и зверь разом стал похож на ежа. Другой бы лёг на месте, а этот пробежал ещё с полсотни метров на одной ярости, потом передние ноги подломились, он взревел и рухнул на бок, почти сразу затих.

Некоторое время над полем висела тишина. Потом Иван шумно выдохнул, а Ильдар что-то восхищённо пробормотал по-своему.

Мы подъехали. Вблизи лось оказался ещё здоровее, чем на бегу. Пудов двадцать пять-тридцать* живого веса, никак не меньше (почти полтонны).

— Думаю, этого лося на всех сегодняшних приезжих хватит, — сказал я и повернулся к Богдану. — Ты хорошо постарался.

Его болт торчал у зверя под лопаткой и, скорее всего, достал до сердца.

— Благодарю, — Богдан слегка поклонился.

Иван, услышав, как я хвалю сотника, завозился в седле. Видно было, что ему тоже хочется сказать что-то весомое. И он нашёл способ.

— Держи, — Иван вытянул из ножен свой кинжал и протянул рукоятью вперёд. — Это тебе мой дар.

Богдан за подарком не потянулся. Сначала посмотрел на меня. Правильно посмотрел. Дары от князей… штука с двойным дном, и брать их без хозяйского слова мой сотник не спешил.

— Благодарю, Великий князь, — Богдан принял кинжал и поклонился уже в пояс.

Иван расцвёл. А я отметил про себя, что жест вышел княжеский, вовремя и по делу.

Ко второму крылу мы подъехали победителями. Там похвастаться было нечем. На линию выскочило два зайца, и взять удалось одного, да и того снял Ратмир. Даже Иве в этот раз удача не улыбнулась, о чём красноречиво говорило её надутое лицо.

Зато весть о лосе примирила всех с действительностью. Иван тут же подлетел к матери и принялся расписывать, как зверь ломился через лес и как мы били всем крылом.

Через минуту к Богдану прискакали двое загонщиков. Пять коз ушло через болото, доложили они. Если сделать небольшой крюк и обойти низиной, можно попробовать выкурить их на чистое поле.

Мария Борисовна услышала и отрицательно качнула головой.

— Не нужно. Мяса добыто вдоволь, а остальная живность пусть живёт.

На том и порешили, и колонна развернулась к стану.

Дорога шла полем, широко, и в какой-то момент мы с Марией Борисовной оказались стремя в стремя, одни. Шуйский с Олельковичем приотстали и разговорились о своём, судя по жестам, о конях.

— Ну что, — негромко произнесла она, глядя перед собой. — Оказалось, не всё так страшно?

— Маш, не начинай, а. Ты же знаешь, почему я не хотел сближаться с тобой.

— Ну уж нет, Дмитрий, — она повернула голову, и глаза у неё блеснули. — Я столько лет добивалась тебя, что пока не отведу душу, не успокоюсь. Тем более… — на её щеках проступил румянец, — никогда бы не подумала, что ты такой умелый окажешься.

Я усмехнулся. Где-то внутри эго довольно замурлыкало и принялось нашёптывать, какой я молодец.

— Я не показал и трети своих умений, — сказал я самым будничным тоном. — Так что учиться тебе ещё и учиться.

Надо было видеть её лицо. Великая княгиня… женщина, перед которой иные бояре подбирают слова… сидела в седле с приоткрытым ртом. Обескураженная и ошеломлённая моей наглостью.

— Ну, знаешь! — прошипела она наконец, ударила лошадь пятками и ушла вперёд, всем видом давая понять, что ехать рядом со мной не желает.

Я ухмыльнулся ей в спину. Маша привыкла повелевать. Привыкла, что последнее слово в любом разговоре остаётся за ней, хоть в тронном зале, хоть в шатре. А тут я нагло перехватил инициативу, и её это выбило из колеи.

— «Ничего… — подумал я. — Пусть привыкает, что со мной эти правила не работают!»

В лагерь мы вернулись к полудню, успели передохнуть и переодеться. А потом на тракте показались первые телеги, и понеслось.

Гости съезжались весело, семьями, с чадами и домочадцами. Прибыл Холмский, Данила Дмитриевич, с женой и целым выводком. Следом Бельские, Святослав Алексеевич сам правил передним возком. Подтянулся Ощера с семейством, за ним потянулись дворы поменьше. Бледных, понятно, не было, тесть с Ярославом сидели в Нижнем Новгороде. И как только зима возьмёт своё, я отправлю детей к ним в гости.

Столы поставили длинными рядами под открытым небом, благо погода держалась. Лось пошёл на вертела целиком, оставшиеся со вчерашнего дня туши косуль порубили в котлы и на угли. Из Москвы привезли гусляров с дударями, следом вывалилась ватага скоморохов в тряпичных колпаках. Учёного медведя, о котором мечтал Шуйский, так и не сыскали, о чём Алексей сокрушался.

Пир начался засветло и набирал ход. Здравицы в честь Великой княгини, в честь Ивана, добывшего вчера козла, в честь удачной охоты. Я ел, пил в меру, наблюдал за происходящим.

Опыт не подвёл.

Первым подсел Бельский. Издалека начал: про руку, которую я ему спас, про то, что добро он помнит. Потом плавно съехал на то, что дочь у него растёт, шестнадцатый год пошёл, красавица и рукодельница, и что дом Бельских для меня всегда открыт. Я поблагодарил, сослался на траур и дела. Он покивал с пониманием, но по глазам было видно, что заход этот у него в списке далеко не последний.

Вторым пришёл Ощера. Этот церемоний разводить не стал. У него, оказывается, имелась племянница, и приданое за ней он расписал мне так подробно, будто зачитывал купчую грамоту. Всё-таки Мария Борисовна приняла правильное решение, назначив его после Сурской дуги главой Дьячего приказа.

Деревеньки, угодья, серебро. Я слушал и давился смехом. Даже сватовство Ощера вёл, как торг.

— Подумай, Дмитрий Григорьевич, — закончил он. — Союз наших домов обоим на пользу.

— Подумаю, Василий Иванович, — пообещал я, твёрдо зная, что думать не буду.

Третьим, к моему удивлению, оказался Холмский. Данила Дмитриевич подошёл с кубком, глянул на меня с прищуром и произнёс.

— А у меня, боярин, свояченица есть. Вдовая, собой хороша, нравом кроткая… — он выдержал паузу и хмыкнул в бороду. — Что, и мне откажешь?

— И тебе откажу, — улыбнулся я.

— Ну и правильно, — неожиданно легко согласился он. — Я, признаться, для порядка спросил. Чтобы никто не подумал, что я породниться с тобой не хочу. Сам же знаешь, что глупые головы могут понапридумывать.

Я рассмеялся.

— Знаешь, может, мне вредность проявить, и посмотреть на твою свояченицу?

Холмский повернулся, но быстро понял, что я шучу.

Досмеяться нам не дали. Над столами поднялась Мария Борисовна.

— Дмитрий Григорьевич, — голос её прозвенел над пиром. — Уважь свою княгиню. Пойдём танцевать.

За столами стало ощутимо тише.

Отказать я не мог при всём желании. Поднялся, поклонился и вышел с ней на утоптанную площадку перед столами, где до этого кувыркались скоморохи.

Гусляры грянули плясовую, дудари подхватили, и мы пошли.

Тому, кто вырос на фильмах про балы, здешние танцы показались бы насмешкой. Никаких объятий, никаких рук на талии. Мария Борисовна плыла по кругу, мелко перебирая ногами под подолом, поводя плечами, а я шёл рядом и чуть позади, притопывая в лад. На сходах мы кланялись друг другу. Касание дозволялось одно — кончики пальцев, да и то на переходе, когда я вёл её через круг. Всё остальное… глазами.

— Ты уверена, что это была хорошая идея? — спросил я вполголоса на очередном сходе.

— А что такого? — она повела бровью. — Я танцую со своим воеводой. В этом нет ничего зазорного.

Формально она была права. Княгиня оказывает честь верному слуге, обычай дозволяет. Вот только по Москве и так гулял слух о нас двоих. А теперь три десятка боярских семей смотрели, как мы кружим по площадке и глядим друг на друга, и каждая боярыня к завтрашнему обеду перескажет увиденное десяти подругам. С подробностями, которых не было.

Музыка стихла, я проводил княгиню к её месту и поклонился.

И тут своего часа дождался Олелькович. Литовец поднялся, приложил руку к груди и попросил у Марии Борисовны следующий танец. Она бросила на меня едва заметный взгляд… и приняла приглашение.

Что тут началось за столами. Бояре загудели одобрительно и празднично, кто-то захлопал в ладоши, боярыни зашушукались с горящими глазами. Жених! Литовский князь с Великой княгиней! Половина стола, судя по лицам, уже прикидывала свадебные чины и считала, кому, где стоять на венчании. Гусляры наддали, и Олелькович повёл княгиню по кругу, легко и уверенно, поклоны его были глубоки и учтивы.

Чтобы не пялиться на площадку, я повёл глазами по столам. И, как оказалось, вовремя.

Иван с Ильдаром бочком-бочком отходили от дальнего стола, где хлопотали слуги. У Ильдара под полой что-то характерно оттопыривалось. Кувшин, судя по очертаниям. И что-то мне подсказывало, что квас в такой таре не носят.

Я догнал их за палатками в три десятка шагов.

— Стоять.

Парни замерли, буквально как суслики вжали головы в шеи. Кувшин перекочевал ко мне. Я понюхал… вино.

— Чья затея?

Иван смотрел в землю, уши у него полыхали. Ильдар открыл рот, взять вину на себя, но я поднял ладонь.

— Не трудись. Затея княжья, по глазам вижу, — я присел на корточки, чтобы наши с Иваном глаза оказались вровень. — Иван, тебе всего двенадцать лет. И ты Великий князь. Знаешь, в чём разница между тобой и любым мальчишкой на этом пиру?

— В чём? — буркнул он.

— Мальчишку, если он стащит кувшин и напьётся, выдерут ремнём, и к вечеру все забудут. А тебя запомнят. Каждый, кто сегодня увидит тебя хмельным, запомнит это на всю жизнь. И через двадцать лет, когда ты будешь править, найдётся боярин, который шепнёт другому: «А помнишь, как князь наш отроком вино воровал да пьяный по кустам валялся?» Такой след в истории ты хочешь оставить о себе?

Иван молчал, но желваки у него ходили на скулах.

— Захочешь попробовать вина, подойди ко мне и скажи прямо. Налью глоток, за столом, при матери, как мужу взрослому. А тайком таскать, это холопье дело. Уговор?

— Уговор, — Иван поднял на меня глаза, и обиды в них уже не было.

Я отправил обоих к столам и отдал кувшин пробегавшему слуге. А сам пошёл искать сестру, и нашёл её быстро.

Рядом с Ивой сидела незнакомая мне боярыня. Чья жена, я не знал, лет тридцати на вид, лицом вполне неплоха… только образ ей портило чрезмерное количество украшений. Перстни на каждом пальце, поднизи, мониста в три ряда. При каждом движении она позванивала, как сбруя.

Я встал неподалёку и прислушался.

— … а девице при дружине быть — срам и погибель, — журчала боярыня наставительно. — Добродетель женская в смирении, в рукоделии да в послушании. Лук же — это забава мужеская, а твоё дело… дом, муж да дети. Вот выйдешь замуж, узнаешь женский долг…

— Сестра, пойдём! — позвал я, сделав самое невинное лицо, будто и не слышал ничего.

Иву с лавки как ветром сдуло. Она обогнала меня и пошла вперёд, к столам, и только отойдя на десяток шагов, выдохнула.

— Господи, как же ты вовремя.

— Достала?

— Не то слово.

— Слушай, — я понизил голос. — Я только что поймал Ивана с Ильдаром. Кувшин вина со стола стащили. Кувшин я забрал, но ты не могла бы проследить за ними и надоумить, что это плохая идея?

Ива прикусила губу.

— Знаешь… наверное, нет.

Я удивлённо поднял брови.

— А что так?

Она посмотрела на меня серьёзно, снизу вверх.

— Мальчики выросли.

И, кажется, я понял, какой смысл она вкладывала в эти слова. Что-то между ними произошло, что она сама решила посторониться Ивана с Ильдаром. И кто знает, может, мальчишки из-за этого вино-то и хотели стащить. Так сказать, обиду запить.

— Я тебя услышал, — сказал я. — Забудь о моей просьбе.

— Спасибо, братик, — Ива коротко улыбнулась и ушла к столам, смотреть на веселье.

Вскоре я нашёл глазами Ратмира и переадресовал заботу об Иване и Ильдаре ему. Ратмир кивнул без единого вопроса и растворился в толпе. Я же вернулся за стол, где Шуйский как раз рассказывал Холмскому что-то такое, отчего оба ржали в голос.

Мария Борисовна покинула праздник затемно. Поднялась, поблагодарила гостей, пожелала доброй ночи, и стража увела её к шатру. Я проводил её взглядом и трезво оценил обстановку. Слишком много глаз. И не дай бог я попадусь…

Так что я допил кубок, отловил Иву и отконвоировал её спать. По дороге меня грызло любопытство, что же там Иван с Ильдаром вычудили за вечер. Но я решил, что у каждого есть право на свои тайны. Захочет Ива, сама расскажет. Тем более сегодня сестра ясно показала, что здравый рассудок у неё есть, и на её суждения можно полагаться.

Гуляние за стенками шатра длилось до самого утра. Отдельные вопли меня будили, я переворачивался на другой бок и засыпал снова. В итоге выспался вполне сносно.

Наступило утро.

Бояре с помятыми лицами выползали из шатров, щурились на свет и первым делом требовали рассолу. Слуги сновали между возками, увязывая добро. Повара раздавали остатки вчерашнего пира дворне, кострища заливали водой. Стан сворачивался…

К полудню колонна вытянулась на московский тракт. Гости пристраивались следом, растянув обоз на добрую версту.

Где-то на середине пути меня нагнал Иван.

— Дмитрий Григорьевич, а ты помнишь, что в баню к себе звал?

— Помню, — ответил я.

И тут заметил занятное. Иван, поравнявшись, сделал Иве знак подбородком, мол, надо поговорить. Ива этот знак прекрасно увидела… и сделала вид, что не заметила. Отвернулась к обочине и по развороту плеч читалась обида.

— «Тааак, значит что-то серьёзное вычудили! Ладно, не моё дело. Пока не моё…» — пронеслись у меня мысли.

— Так, может, сегодня? — продолжил Иван. — Я с мамой разговаривал. Она сказала, что не против побывать у тебя в гостях.

— Вот оно как, — усмехнулся я.

Немного подумал. Великая княгиня в гостях у боярина Строганова, на следующий день после охоты, о которой завтра будет говорить вся Москва. С другой стороны, приглашал в баню я сам, слово сказано. Да и врать себе не стоило… я был не против.

— Скачи к княгине, — сказал я, — и передай, что для меня будет честью принимать её у себя.

Ивана как ветром унесло. Я поднял руку, и ко мне подъехал Воислав.

— Пошли людей домой. Предупреди, что у нас будут гости, пусть накрывают столы. И баню пусть уже начинают топить.

— Сделаю, — кивнул он, пришпорил коня и ушёл к дружинникам.

Ещё немного подумав, я догнал Шуйского с Олельковичем и пригласил обоих. Отказываться никто не стал. Литовец так и вовсе расцвёл, ему, похоже, было любопытно всё, что связано со мной. Алексею я предложил захватить жену.

— Ксению? — он хлопнул себя по лбу. — Слушай, точно! Мы же с тобой говорили… её с Ивой твоей свести. Вот и случай!

— Вот и случай, — согласился я.

Остаток пути я проехал с ними. К нам пристроилась Ива. В разговор она не лезла, ехала и думала о чём-то своём. Я не мешал.

Впереди показались городские стены, колонна втянулась в ворота, и начался ливень. До моего подворья добирались буквально рысью, пригнувшись к гривам. Мария Борисовна ещё на въезде в город перебралась в возок и, наверное, одна из немногих ехала с относительным комфортом.

Во дворе я спрыгнул с Барса и подал княгине руку.

— Вовремя мы вернулись, — распахивая дверцу возка, сказал я.

— И не говори, — Мария Борисовна оперлась о мою ладонь, спрыгнула на землю и, подобрав подол, добежала до крыльца быстрее иной девчонки.

Остальные гости тоже не мешкали. Шуйский слетел с коня и понёсся к дому, прикрывая голову ладонью. Олелькович добрался, переступая образовавшиеся лужи широким шагом. Дворня разводила лошадей, возки закатывали под навесы, чтобы не промочить добро. Богдан уже орал на кого-то у амбара.

В сенях я отряхнулся и позвал Нуву.

— Покажи Великой княгине комнату. Воды подай, полотенца, всё, что попросит.

— Сделаю, господин, — Нува поклонилась княгине и повела её наверх.

Олельковичу и Шуйскому комнаты я показал сам. Литвин, поднимаясь по лестнице, вдруг остановился и приложил ладонь к стене.

— Тёплая, — сказал он с удивлением.

— Печи внизу, — пояснил я. — От них трубы в стенах. Тепло идёт по всему дому.

— Слышал я про твои чудеса, боярин, — Олелькович покачал головой. — Теперь вот пощупал. Занятно это и, честно сказать, не ожидал такое в Москве встретить. — Он сделал паузу. — А каменный дом тоже греть так будет?

— Да, — ответил я. — За тем и строилось.

Он кивнул и пошли дальше.

Разведя гостей, я пошёл к себе переодеться. И по дороге заметил, что дверь детской приоткрыта.

Олена сидела на полу среди кукол. Аня устроилась у неё на коленях и сосредоточенно мяла тряпичную лошадку. Анфиса руководила игрой. У неё куклы, судя по всему, играли свадьбу. Юра сидел за столом, высунув от усердия язык, и возил углём по бересте.

— Привет, — сказал я, входя. — А ты чего не внизу?

— Я подумала, что лучше нам с княгиней не пересекаться, — ответила Олена, не поднимая головы от кукольного пира.

Я немного подумал и кивнул. Доводы были здравые.

Олена пересадила Аню на лавку, поднялась и подошла ко мне. Посмотрела в глаза. И словно прочитала на моём лице всё, что там было написано за последние двое суток.

— Ты был с ней, — сказала она. И прозвучало это не как вопрос, а как констатация факта.

Оправдываться я не собирался. Врать тем более.

— Да, — ответил я.

Несколько секунд она смотрела мне в глаза. Я ждал чего угодно: слёз, обиды, истерики… Вместо этого Олена улыбнулась.

— Что ж. Я знала, что так будет, — сказала она. — И я всё понимаю, помнишь? Об одном прошу. Не отсылай меня никуда.

Говорила она совсем тихо, почти шёпотом. Но у моей дочери слух был отменный. Именно эти слова Анфисе и надо было услышать.

— Папа! — кукольная свадьба полетела на пол. — Куда ты собираешься отослать Олену⁈ Я не хочу, чтобы она нас бросала! Я…

Договорить она не смогла. На глазах мгновенно набухли слёзы, губы задрожали. Ещё секунда, и рёв поднял бы на ноги весь дом вместе с гостями.

— Анфиса! — я шагнул к дочери и присел перед ней. — Никуда. Слышишь? Олена будет жить с нами столько, сколько сама пожелает. И я никогда её не прогоню.

— Точно? — Анфиса смотрела на меня с недоверием, шмыгая носом.

Аня сползла с лавки, встала рядом с сестрой, скопировала её взгляд и для верности упёрла руки в боки. Зрелище было убийственное.

— Конечно, — сказал я со всей серьёзностью, на какую был способен.

И покосился на Олену. Мол, полюбуйся, что натворила. Она виновато развела руками, но глаза у неё смеялись.

Анфиса обдумала мой ответ, признала его удовлетворительным. И тут же, без всякого перехода, выдала.

— Папа, а когда ты женишься на Олене?

Я мысленно выругался.

— Так, Анфиса Дмитриевна! — я изобразил самое строгое выражение лица. — А с каких это пор ты решила, что вправе задавать мне такие вопросы?

Дочь притихла и попятилась. По отчеству я её называл, когда она где-то косячила. И дочь уже знала мою манеру обращения в такие моменты.

— Ладно, — я поднялся и повернулся к выходу. — У нас сегодня полон дом гостей, так что ведите себя хорошо. И… — я сделал паузу, глянув на Олену. — Сводишь детей помыться, пока взрослые в баню не пошли?

— Свожу, — ответила она.

Я вышел, прикрыв дверь.

В коридоре я на секунду остановился. Детский вопрос застал меня врасплох. Женюсь ли я на Олене?

Вспомнились слова Варлаама, сказанные давным-давно, ещё в Курмыше. Про зависть, про безответную любовь под одной крышей и про то, чем такое кончается. Но, как оказалось, он ошибался. Она была хорошей подругой Алене. А сейчас взяла на себя воспитание детей и хозяйство на подворье.

— «Ну почему всё так непросто⁈» — подумал я. Покачав головой я зашёл к себе в спальню.

У себя я стянул отсыревший кафтан, переоделся в чистое и спустился вниз.

Внизу выяснилось, что жизнь на месте не стояла. Пока мы добирались от ворот, на подворье прибыла Ксения Шуйская. Алексей встретил жену, выйдя под дождь, и проводил наверх. От слуг я узнал, что проводил он её в комнату к Иве.

Я усмехнулся. Шуйский без дела не сидел. Разговор наш на охоте он помнил и случай свести Иву с Ксенией решил не упускать. Ну и правильно. Пусть девицы знакомятся… глядишь, Ива наберётся ума-разума.

Я выглянул на крыльцо. В небе громыхнуло так, что задребезжала слюда в окнах, а тучи, как мне показалось, стали ещё чернее. Ливень и не думал стихать. Возки уже разгрузили, добро занесли под крышу, лошадей развели по стойлам. Дворня попряталась кто куда, а по двору неслись потоки воды.

Я вернулся в дом. В горнице столы были почти накрыты, девки носили последние блюда. Оставалось дождаться гостей.

У поварни я поймал Нуву.

— Собирайся с детьми и идите в баню, пока свободна.

— Я потом схожу, — покачала она головой. — После всех. Пока за гостями хожу, всё равно упарюсь. Что толку мыться, если потом снова идти?

Логика в этом была, и спорить я не стал.

— Делай, как знаешь.

Нува кивнула и убежала к поварне.

Гости спускались по одному. Первым явился Шуйский, переодевшись в сухую одежду. Следом сошли Ива с Ксенией, и по тому, как они щебетали на лестнице, было ясно, что знакомство состоялось и пошло как по маслу. Ива размахивала руками, изображая, надо полагать, позавчерашнего секача. Ксения смотрела на Иву с восхищением, и что-то мне подсказывает, как только Ксения разрешится от бремени, тоже напросится на охоту.

Олелькович спустился без своей свиты, только слуга его встал за спиной у лавки. Последней сошла Мария Борисовна, в платье, со свежеубранными волосами, и горница как-то сама собой подобралась.

— Хороший дом, Дмитрий Григорьевич, — сказала Мария Борисовна, оглядывая горницу. — У меня в Кремле полы такие же. И я, кажется, знаю кто их строил. — На её лице появилась усмешка, ведь тепло в Кремле проводили с моей подачи. И хоть всю тяжёлую работу делали европейские мастера, но проект готовил я и пара итальянских архитекторов.

— Мастера одни и те же, — оценив шутку слегка поклонился я.

— А скажи, Дмитрий, — Олелькович отложил нож, — ты сказал, что трубы от печей идут. А правда, что в них вода течёт?

— Правда. Внизу котёл, от него трубы. Наверху лохань с краном.

— И зимой не стынет?

— Трубы в тёплых стенах. Чему там стыть.

Литвин покрутил головой и посмотрел на Шуйского, ища поддержки в своём удивлении.

— Привыкнешь, князь, — сказал Алексей с набитым ртом. — Дмитрий по весне обещал мне такое же сделать.

— Обещал, — подтвердил я.

Иван за дальним концом стола дождался паузы и влез в разговор со своим, наболевшим.

— А мой аргамак сегодня всю дорогу играл! — сообщил он Олельковичу с гордостью. — Под уздцы вели, так он приплясывал. Конюший говорит, кровь горячая, застаиваться не любит.

— Верно говорит, — литвин с удовольствием повернулся к мальчику. — Эту породу выгуливать надо каждый день, иначе дуреет. Ты его гоняй, Великий князь, не жалей. Такому коню жалость страшнее плети.

Иван кивнул.

Я посмотрел на Марию Борисовну. Она больше слушала, поглядывая то на меня, то на Олельковича, и что было в голове у княгини я мог только предположить.

Когда с горячей едой было покончено, она отставила кубок и поднялась.

— Дмитрий Григорьевич, баня твоя, я слышала, готова?

— Готова, Великая княгиня.

— Вот и славно, — она повернулась к девушкам. — Ксения, Ива. Пойдёмте со мной. Заодно и поговорим о своём, пока мужи о своём говорят.

Отказываться от такого приглашения ни одна из них, разумеется, не стала. Ива вспыхнула от удовольствия, честь была немалая. Ксения поклонилась и мягко оговорилась, что париться ей нельзя, лекарка не велит, но помыться тёплой водой она с радостью. Мария Борисовна кивнула с пониманием, и женская половина стола поднялась разом. Следом ушли Дуня и ещё две служанки с коробами.

Мы остались вчетвером. Я, Шуйский, Олелькович и кувшин фряжского. Пить, впрочем, никто не рвался.

— Скучно сидим, панове, — объявил Олелькович через четверть часа и обернулся к своему слуге. — Стась, принеси-ка тавлеи.

Слуга поклонился и исчез. Вернулся он с плоским дорожным ларцом, а из ларца князь достал складную доску в два цвета и мешочек костяных шашек, тёмных и светлых.

— Про меня?

— Да. Его интересовало всё, что мне известно. — Олелькевич сделал глоток пива из кружки, продолжил. — Он расспрашивал про Москву про боярство, про тех, кто властью недоволен, и всё в таком роде. Про тебя. — сказал он и выразительно посмотрел в мою сторону. — Но дело в том, что я тогда тебя в глаза не видел, знал по слухам, так сказать, через третьи руки. Так что не волнуйся, Дмитрий, ничего я ему сказать не мог, потому что знать мне было нечего.

— А что было дальше? — спросил я.

— А ничего, — ответил Олелькевич. — После он быстро потерял ко мне интерес и сославшись на дела покинул моё общество.

Олелькович ненадолго задумался. Потом спросил в лоб.

— Вы знакомы? И почему мне кажется, что неприязнь у вас взаимная?

— Тебе показалось, — попытался отмахнуться я.

— Может, и показалось, — легко согласился князь.

Но по глазам было видно, что он не поверил мне ни на грош.

— А рассказать можешь, какой он? — попросил я. — Просто любопытно, что за человек османов бьёт.

— Умный, — сказал Олелькович подумав. — Очень умный. И в меру хитрый. У герцога он в большом почёте, недавно взял за себя его дочь. И если слухи не врут, Павел в Риме готов даровать Альбрехту корону над германскими землями. Сам понимаешь, кто в этом случае встанет за троном.

— Он уже всё взял под контроль? — тут же спросил Шуйский.

— Да, — просто ответил литвин. — Двор, казну, войско. Тесть без него шагу не ступает. И мы с Казимиром, к слову, сходимся в одном, что рано или поздно этот барон начнёт смотреть на соседей. Своей земли ему станет мало. Такие люди, как он, мне кажется, не умеют довольствоваться малым.

Я кивнул и глотнул пива, чтобы занять руки.

— Дмитрий Григорьевич? — окликнул меня Олелькович. — Ты где витаешь?

— Прикидываю, сколько твой Казимир согласился бы платить за спокойные западные рубежи, — соврал я, и литвин рассмеялся, поняв, что это шутка.

— А что в Париже? — спросил я, уводя разговор в сторону.

— Не знаю, — Олелькович пожал плечами. — Париж от нас далеко. Людовик с бургундцем грызётся, ему не до османов и не до Венеции. Королевство сильное, спору нет, людное и богатое, но смотрит оно нынче не на восход, а на Бургундию. А нам, честно скажу, ближние соседи спать не дают крепче дальних. Большая Орда с Крымом заботят. Вильн куда больше, чем все французские дела вместе взятые.

Через час я вышел от Олены и придержал дверь, чтобы та не хлопнула.

В себя она пока не пришла, хотя уже прошёл целый час.

За это время я успел прощупать её от макушки до пяток дважды, и второй раз медленнее первого.

Начал я, как положено, с головы. Рассечения не было… как и ссадин, вмятин под волосами, только на затылке, чуть выше кости, наливалась шишка размером с гусиное яйцо. Кость под пальцами держалась цельной, без крошева и без проваленных участков. Уже хорошо.

Дальше я приподнял ей веки и посветил лучиной в один глаз, потом в другой.

Зрачки сузились. Оба, одинаково, разом.

Я выдохнул. Это была самая важная проверка за весь вечер, и объяснить её тут никому невозможно, потому что для объяснения нужны слова, которых в этом веке нет. Скажу проще. Если после удара по голове один зрачок стоит широкий и на свет не отвечает, а второй работает как надо, значит внутри черепа набухает кровь. Она давит на мозг, мозгу деваться некуда, кость не расходится, и человек тихо умирает за несколько часов. Спасти его можно, только вскрыв череп, и это не та операция, которую я стал бы делать в подворье, при лампах, с двумя помощниками.

Но зрачки были ровные. Значит, крови внутри пока нет. Или её слишком мало, чтобы себя показать. И я понимал, что надо продолжать наблюдать.

Пульс и дыхание тоже держались спокойными. Ещё две хорошие новости, потому что при растущем давлении внутри головы сердце начинает биться реже, а дыхание сбивается на рваное.

Потом я ущипнул её за кожу над ключицей.

Олена поморщилась и слабо повела плечом. Значит боль чувствует, значит отвечает, значит это не та беспамятность, из которой не возвращаются.

Кровь у неё шла из угла рта, я видел это ещё во дворе. Я разжал ей зубы и посветил внутрь.

Язык был прикушен сбоку. Прилично так прикушен, до мяса. Вот и вся кровь.

Отдельно я проверил, не идёт ли пена. Розовой пузырящейся крови не было, а это значило, что лёгкое цело и рёбра его не проткнули. Живот при надавливании оставался мягким, и это тоже говорило, что внутри ничего не разорвано и кровью не залито. Ноги, таз, позвоночник по остистым отросткам… всё ровное.

А вот плечевой пояс мне не понравился сразу.

Правая ключица провалилась. Под пальцами ясно читалась ступенька, а когда я чуть надавил кость отозвалась мелким сухим потрескиванием. Ощущение мерзкое до тошноты, как будто под кожей перекатывают мешочек с ореховой скорлупой. Сломана в середине, концы разошлись. Наружный отломок утянуло вниз весом руки, внутренний потащило вверх, туда, куда тянет мышца от шеи.

Левую я щупал уже без всякой надежды.

И правильно делал. То же самое. Ступенька, хруст, расхождение.

Хотя, если разобраться, ничего удивительного. Конь бил грудью, на скаку, и весь удар пришёлся вразмах поперёк плеч. Ключица же кость тонкая и стоит распоркой между грудиной и лопаткой, она первой и ломается, если приложить спереди. По-хорошему, Олене ещё повезло. Прими она копытом чуть выше, и разговаривать нам было бы не о чем.

Я стянул с неё мокрое полотенце, укрыл одеялом и оставил у изголовья двух холопок с наказом, если начнёт рвать, поворачивать голову набок и звать меня немедленно.

И вышел.

В коридоре, как и во всем доме, царила тишина. В этот момент я тяжело вздохнул, попытался успокоиться.

Вот как так получается, я не понимал. Казалось, что всё хорошо, всё, что можно было, я предусмотрел, усилил охрану, еду проверяли, прежде чем подать на стол, с детьми было все нормально. Но всё равно прилетело откуда не ждал…

Я постоял, потёр лицо ладонями и пошёл к Ивану.

Комната, где мы его положили, была через две двери. Мария Борисовна сидела на низком стуле у изголовья и гладила сына по волосам. Медленно, одним и тем же движением, будто заведённая.

Иван спал.

Он очнулся через полчаса после того, как его внесли в дом. К слову, его я осмотрел первым, как бы мне не хотелось вначале оказать помощь Олене, здравый рассудок я не потерял. Хотя тут тоже спорный момент. Помню в будущем слышал вопрос: кого ты будешь спасать, если в море будет тонуть ребёнок и взрослая женщина. Беда в том, что правильного ответа нет. Кто бы что не говорил.

— Удалось с ним поговорить? — спросил я от двери у Марии. — Узнала, что он делал в конюшне?

— Да, — отозвалась она и поправила на сыне одеяло, подоткнула край, поднялась и пошла к выходу. У двери оглянулась на кровать и позвала Дуню.

— Сиди здесь. Если он проснётся, если его затошнит, если что-то тебе не понравится, беги за нами обоими. Хоть среди ночи, хоть посреди слова.

Дуня поклонилась и села на освободившийся стул.

Мы вышли, и я повёл княгиню к себе.

— Как Олена? — спросила она в коридоре.

— Вроде обошлось, — сказал я. — Обе ключицы сломаны. Кости разошлись, но кожу не порвали, и это главное. Голову приложило хорошо, оттого и лежит. К утру, думаю, придёт в себя.

— Думаешь или знаешь?

— Думаю, — честно сказал я. — Знать в таких делах не дано никому.

Мы вошли в мою спальню, и я прикрыл дверь.

Мария Борисовна прошла к тёплой стене, приложила к ней ладонь и постояла так, спиной ко мне. Потом обернулась.

— Знаешь, — сказала она. — Это, наверное, Господь меня наказал. И заодно урок преподал.

— О чём ты?

Она долго на меня смотрела. Потом вздохнула и рассказала про то, как позвала Олену к себе, пока мы парились. Про приданое, про жениха из добрых дворян, про дом в любом городе и деревеньку в кормление. И про монастырь на краю земли, если Олена откажется или проговорится мне.

Я слушал молча.

Сказать, что я разозлился, значит не сказать ничего.

И по правде сказать, головой-то я понимал. Понимал даже слишком хорошо. Мария Борисовна увидела препятствие и попыталась его убрать. Тем способом, каким тут убирают всё… деньгами по одну сторону, страхом по другую. По здешним меркам она поступила ещё и по-доброму, потому что могла обойтись одной стороной, второй.

Головой я это понимал, но сердцем — нет.

— Молчишь, — виноватым голосом произнесла Мария Борисовна.

— Молчу, — согласился я.

Она шагнула ко мне, обхватила руками и прижалась всем телом, уткнувшись лбом мне в грудь.

— Прошу, не сердись. Я уже поняла, что сделала глупость. И, как я сказала, Бог меня за неё наказал.

— И ты полагаешь, я должен вот так просто и легко тебя простить?

— Ди-и-ма-а, — она подняла голову, и глаза у неё были близко-близко. — Ну поставь себя на моё место. Как бы ты себя повёл?

Я немного подумал.

— Хм. Наверное, не стал бы заводить роман с той, у кого на стороне уже кто-то есть.

Кулак у неё оказался быстрый. Ударила она несильно, куда-то под ребро, но с чувством.

— Пожалуйста, — сказала она, — давай сделаем вид, что я тебе ничего не говорила. А со своей стороны обещаю, что больше к Олене не полезу. Ни словом, ни через людей.

Я посмотрел на неё сверху вниз.

— И что, вот так просто смиришься с тем, что я делю с ней постель? Да?

Мария Борисовна прищурилась.

— А будешь?

Я задумался, и поймал себя на мысли, что у женщин в природе, переворачивать спор таким образом, что при любом раскладе будешь чувствовать себя проигравшим.

— Честно, не знаю, — немного подумав ответил я, и добавил: — Я уже говорил Олене. Вы обе дороги моему сердцу. Выбирать между вами я не собираюсь.

Она отстранилась. Отошла на шаг, села на край лавки и сложила руки на коленях.

— Я не готова сегодня о таком говорить, — сказала она наконец. — Слишком много всего за один вечер.

Я кивнул.

— Иван рассказал тебе, зачем полез в конюшню? Расскажешь?

Вот тут её отпустило. Она даже усмехнулась, и усмешка вышла кривоватая, но живая.

— Не поверишь и ни за что не угадаешь.

— И что же?

— У сына моего, оказывается, на любовном поприще всё складывается не проще, чем у некоторых, — она выразительно на меня посмотрела. — Он приревновал твою сестру к Ильдару.

Я приподнял бровь.

— В смысле приревновал?

— В прямом. Они там из-за чего-то поругались, из-за чего именно, он мне так и не сказал. Он вышел, потом надумал вернуться и извиниться ещё раз. Вернулся и увидел через дверь, как Ильдар твою Иву целует.

Она помолчала и добавила, уже откровенно веселясь.

— Сестра твоя, гляжу, посмелее тебя будет.

Мне вот совсем не было смешно.

— Твою же… — я чертыхнулся сквозь зубы и поднялся.

— Ты куда?

— Поговорю с сестрой. Хочу знать, что там у них стряслось, и разобраться.

— А не всё ли равно? — Мария Борисовна тоже встала. — Сглупили-то не Ива и не Ильдар. Сглупил Иван. Повёл себя, как ребёнок…

— Так он и есть ребёнок, Маша, — перебил я. — А Ива, уж прости, девка не глупая… и я её предупреждал, к чему это всё может провести.

Я прошёлся по комнате и остановился у окна.

— Знаешь, — сказал я, — я ведь её почти два месяца в Кремль не пускал не из вредности. Мальчишки стали на неё заглядываться. Вот я её и отдалил.

— Я так и подумала, — кивнула Мария Борисовна. — Всё собиралась спросить, да не находила времени. А потом и забыла.

— Ну вот, — я развёл руками. — А после решил, что Ива уже достаточно взрослая и взял её на охоту. Умный, ничего не скажешь…

Княгиня подошла ближе.

— И что ты хочешь сделать?

Я тяжело выдохнул.

— По-хорошему, отправить её в Курмыш к отцу. Пусть он ей мозги вправляет, у него это выходит короче и доходчивее.

— Но ты же так не сделаешь?

— Не знаю, — сказал я. — Понимаешь, мы ведь скоро съезжаем из Москвы на новое подворье. А там до Кремля не набегаешься, там день пути. Может, оно само собой и разрешится… — я потёр переносицу. — Честно, не знаю, как поступить.

Мария Борисовна снова встала, обошла меня со спины и положила голову мне на плечо.

— Знаешь, — сказала она, — ты же вроде говорил, что хочешь детей отправить в Нижний Новгород?

— Говорил.

— Ну и отправь с ними Иву. Пусть побудет там несколько месяцев. За это время мальчишки помирятся, а мы им в этом поможем. — Она помолчала и добавила уже строгим тоном. — К слову, мне нравится, что ты решил её отдалить. Хотя бы на время. А то вот ещё чего не хватало. Великий князь всея Руси по девке страдает и из-за этого чуть шею себе не свернул в собственной… в чужой конюшне.

— Поосторожнее в словах, Маша. Ива моя сестра.

— Да куда уж осторожнее, — фыркнула она мне в плечо. — Или забыл, что только что именно я тебя остановила, и не пустила наводить разборки с сестрой. — Признавать этого не хотелось, но Мария была права. Поняв, что я не собираюсь спорить с этим, она продолжила. — Ты сам подумай, Дима, что сделал бы Иван, мой покойный муж, сложись такое при нём? Твоя Ива уже ехала бы в дальний монастырь.

— Ну уж, — отмахнулся я. — Ты его чересчур злодеем выставляешь.

— Разве?

Я хотел ответить сразу и не ответил.

Потому что задумался.

В той жизни, откуда я пришёл, Иван Васильевич Третий остался в учебниках собирателем земель и человеком, при котором кончилось иго. Но я видел, что в гневе он бывал такой, что бояре замирали от страха. Как он ломал людей, как выносил приговоры целым родам. Просто время всё стёрло в моей памяти и казалось, что это было в другой жизни.

Мария Борисовна спросила.

— Так что ты решил насчёт Ильдара и Ивы?

— А чего тут решать, — я пожал плечами. — Иве пятнадцать, ему столько же. По здешним меркам возраст для брака самый подходящий. Но я бы сейчас не торопился. Посмотрим.

— На что посмотрим?

— Во-первых, на то, как поведёт себя твой сын. От этого и буду плясать. А во-вторых, на них самих. Если у Ивы с Ильдаром это не блажь и через год-другой не выветрится, тогда сяду и подумаю всерьёз. — Я усмехнулся. — В конце концов, я рассчитываю, что ты мне позволишь, если понадобится, отправить Ильдара куда-нибудь подальше. В Великий Новгород или во Владимир, а там… конечно, дальше видно будет.

Мария Борисовна улыбнулась.

— Я-то не против. Только не забывай, Дмитрий, Ивану сейчас двенадцать. Ещё несколько лет, и это он сядет на престол, а я отойду в сторону.

Она сделала паузу и добавила уже без улыбки.

— Жду не дождусь, когда уже это случится.

Я посмотрел на неё внимательно.

— А я думал, тебе нравится править.

Мария Борисовна отошла к столу, где лежали пергаменты, исписанные моей рукой.

— Нравится, — сказала она. — Врать не стану, есть в этом своя сладость. Когда ты сказала слово, и по слову твоему поехали гонцы, встало войско, открылись житницы. Такое любого затянет.

Она подняла на меня глаза.

— Только я ведь и цену знаю. Я, Дмитрий, ни одного дела до конца сама не решила. Ни одного. Всегда рядом были вы… ты, владыка Филипп, потом не к месту будет вспомнен Кирилл, сейчас Варлаам… тот же Ощера, Холмский, Пронский и Шуйский. Вы приносите мне готовое, объясняете, отчего так, а не иначе, и я выбираю из того, что вы принесли.

— Ты…

— Погоди, — она подняла ладонь. — Дай договорить, второй раз я на это не решусь. Меня терпят… не любят, не чтут, а терпят, потому что за мной стоит сын. — Она тяжело вздохнула. — Я устала, Дима, и просто хочу побыть женщиной. Любимой женщиной…

В комнате стало тихо, я подошёл к ней и обнял.

— Тебе всего двадцать семь лет, — сказал я. — У тебя всё ещё будет.

Она посмотрела на меня.

— Хорошо было бы, если б ты сказал, что у нас всё ещё будет, — проворчала она.

В этот момент я вспомнил, что Маша наговорила Олене, и решил сделать вид, что обижен.

— Тебе придётся здорово постараться, чтобы я простил тебя за Олену.

Великая княгиня посмотрела на меня и, глядя глаза в глаза, сказала.

— Я сделаю всё, что ты мне прикажешь, — и в её интонации были очень интригующие нотки.

Я хотел сказать, что вскоре проверю её слова на деле, но не успел. В дверь постучали, и из-за неё раздался голос Нувы.

— Господин. Олена очнулась.

Я оказался у двери раньше, чем сообразил, что делаю.

Она лежала на спине, и глаза у неё были открыты.

— Ну наконец-то, — сказал я, опускаясь на колени у кровати. — Знаешь, я тут за час поседеть успел.

Губы у Олены дрогнули.

— Больно, — прошептала она.

— Верю. Сейчас разберёмся, где и как. Отвечай коротко, кивать не надо, головой мотать тем более. Меня видишь?

— Вижу.

— Сколько пальцев?

— Два.

— А теперь?

— Три… четыре.

— Четыре, — согласился я. — Хорошо. Голова кружится?

— Да. И тошнит.

— Рвало?

— Нет.

— Если начнёт — не терпи, поворачивайся на бок и зови. Помнишь, что было?

Она подумала.

— Огонь помню. Дым. Князя из ворот тащила. Потом ты… кони… — она сморгнула. — Потом ничего.

Память отшибло на сам удар и на несколько мгновений после. Так всегда бывает при таком ушибе.

Я снова посветил ей в глаза. Зрачки сработали одинаково. Пульс держался. Хорошо.

— Теперь терпи, — предупредил я. — Буду щупать. Где заболит, говори сразу.

И начал заново, потому что живой человек рассказывает о себе куда больше, чем беспамятный.

Ключицы подтвердились. Стоило коснуться правой, как Олена зашипела и попыталась отстраниться, а левая отозвалась не лучше. Ничего нового.

А вот дальше начались открытия.

Когда я положил ладони ей на грудную клетку по бокам, чуть ниже подмышек, и осторожно сдвинул их навстречу друг другу, она вскрикнула.

— Где? Покажи глазами. Тут?

— Ниже… вот тут, — она указала подбородком.

Я нащупал место. Справа, четвёртое, пятое и, кажется, шестое ребро по боковой линии. Кожа над ними уже наливалась тем сине-багровым, что к утру расплывётся во всю грудь. Под пальцами кости лежали ровно, ступенек не было, и хруста, которым отзывались ключицы, я тоже не услышал.

— Вдохни. Глубоко, до упора.

Олена вдохнула и охнула на середине.

— Ещё раз. Не жалей себя, мне надо услышать.

Она вдохнула снова. Я приложил ухо к её боку. Воздух заходил до самого низа… без бульканья и без свиста.

Значит, так. Три ребра справа, скорее всего, надтреснуты. Не сломаны насквозь, а именно надтреснуты… скорее всего.

Вот тут придётся объясниться. В моём прежнем мире такие вещи не гадали. Человека клали под рентген аппарат. Пять минут, и ты знаешь всё.

Здесь нет такого аппарата, и не будет ещё лет четыреста. Здесь у меня руки и собственное ухо, и всё, что я могу, сложить симптомы и назвать вероятное. Ребро надтреснутое и ребро сломанное, со смещением, ведут себя по-разному. Но поручиться, что внутри всё именно так, как я себе представил, не мог. И честно себе в этом признавался.

Дальше живот. Мягкий, при надавливании боли нет, при резком отпускании тоже. Значит, ни печень, ни селезёнка не порваны, иначе к этому часу она уже белела бы, а пульс частил.

Таз, ноги, спина… тоже чисто.

— Ну что ж, — подытожил я. — Ключицы обе, рёбра три. Хочешь хорошую новость?

— Хочу.

— Ты будешь ходить. И руками будешь работать. Через полтора месяца, но будешь.

— А плохую?

— Полтора месяца, — сказал я. — Из них недели три ты меня будешь ненавидеть.

Олена слабо усмехнулась.

— Не буду.

— Будешь, — пообещал я и повернулся к двери. — Нува! Неси холст, тот, что в две ладони шириной. И два полотенца потолще, чистых. И конопляного взвара.

Поймал себя на мысли, что не вовремя отправил Федора с Инной и дочкой, обживать новый дом за городом. Сейчас бы их помощь здорово пригодилась. Благо, что инструменты и лекарства у меня были свои и хранились дома.

Пока Нува бегала, я объяснял Олене.

— Значит смотри. Вот эти обе кости, — показал я на ключицы, — ты сломала, и теперьф их половинки разъехались. Одна вверх, вторая вниз, потому что рука тянет вниз своим весом, а мышца от шеи тянет вверх. Если оставить как есть, они срастутся вкривь, и ты до старости будешь носить на плече горб. Или, того хуже, острый конец обломка со временем передавит то, что под ним лежит, и рука начнёт неметь.

— И что ты будешь делать? — со страхом спросила Олена.

— Разводить тебе плечи назад. Чем сильнее лопатки сведены, тем ровнее становятся ключицы. Их не надо вправлять, их надо просто заставить лежать по одной линии и не давать разъехаться, пока между обломками нарастает новая кость.

— Больно будет?

— Врать не буду, очень, — ответил я. — Так что настраивайся терпеть.

Нува принесла холст и полотенца, и я взялся за дело.

Два полотенца я скатал в плотные валики, длиной с предплечье каждый, и обшил их наскоро холстом, чтобы не разматывались. Валики пойдут в подмышки, иначе повязка перетрёт кожу и передавит то, что идёт к руке.

— Взвар выпей весь, — приставил я к губам кружку, и напоил её.

Она выпила, поморщившись. Конопляный взвар горчит и вяжет язык. И настоящей боли он не снимает, он её только притупляет. Можно было использовать пузырёк эфира, но ключицы не тот случай.

Мы подождали четверть часа.

— Нува. Сядешь ей за спину, будешь держать плечи и тянуть назад, когда скажу. Тяни аккуратно, без рывка, и не отпускай, пока не разрешу.

— Поняла, господин.

Мы посадили Олену. Она почти сразу побелела и вцепилась зубами в нижнюю губу, а я придерживал её за затылок, потому что от боли и от сотрясения человека ведёт.

Валики легли в подмышки, дальше пошёл холст.

Восьмёркой. Через одно плечо сзади наперёд, поперёк спины наискось, через второе, снова наискось, и так виток за витком, чтобы полосы перекрещивались между лопатками. Каждые два оборота я командовал Нуве тянуть, и та разводила Олене плечи назад ещё на палец.

Олена не кричала. Она часто дышала и по щекам у неё катились слёзы.

— Терпи, — говорил я. — Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Молодец.

Понятия не имею, помогают ли такие слова. Но молчать в этот момент, как мне казалось, ещё хуже.

На восьмом витке я почувствовал под пальцами, как правая ключица встала. Не идеально, но ступенька ушла, и линия выправилась. Левая села следом.

Я закрепил концы узлом между лопатками, там, где она до него не дотянется и не расслабит, и подвязал обе руки косынками к телу, чтобы не болтались.

— Всё, — сказал я. — Кончено.

После чего я вместе с Нувой положил Олену на кровать. Когда она отдышалась, я спросил её.

— Ты мне вот что скажи. Что ты вообще делала в конюшне?

— Олена, ты мне ответишь на вопрос, как оказалась в конюшне? — повторил я.

— Я там была раньше, — наконец сказала она. — До того, как загорелось. Я туда… зашла.

— Зачем?

Она отвернула лицо к стене, а у меня только тогда в голове всё сложилось.

Конюшня. Единственное место на всём подворье, где вечером никого нет и куда никто не заглянет.

— Я так понимаю, — участливым голосом сказал я, — что ты плакала. После того, как поговорила с Великой княгиней.

Она повернула голову и по глазам я понял, что попал.

А следом в них встал ужас, потому что она вспомнила условие.

— Тихо, — я взял её за пальцы, — тихо. Она мне всё рассказала сама.

Олена не поверила. Я видел, что не поверила.

— Она сказала мне про приданое, про жениха и про дом в любом городе, — перечислил я. — И про монастырь на краю земли, если откажешься. Ничего не забыл?

Вот теперь поверила и заплакала.

— Не дёргайся, дурёха, — как можно теплее сказал я. — У тебя кости сломаны. Хочешь, чтобы горб на спине вырос? — приукрасил я, чтобы она успокоилась.

— Она меня…

— Она осознала свою ошибку, — перебил я. — Ты вытащила её сына из огня. У неё, знаешь ли, счёты со всеми на свете, но долги она помнит крепче обид. Поэтому она пообещала, что больше к тебе лезть не станет.

— А… — Олена сглотнула. — А наши с тобой… отношения?

— В них она тоже обещала не лезть.

Я помолчал. Потом решил, что врать сейчас будет хуже всего.

— Вообще, сейчас всё сложно. Я не берусь говорить, как оно дальше сложится, потому что не знаю. Но одно я тебе обещаю твёрдо. Никогда я тебя не выгоню из своего дома. Никогда. А если всё-таки твоё сердце однажды…

— Нет, — перебила она. — Я люблю и буду любить только тебя.

Что на такое отвечают, я не придумал ни тогда, ни потом.

Поэтому я просто наклонился и поцеловал её в щёку.

— Спи, — сказал я. — Спать тебе можно, но будить тебя будут каждые два часа. Не ругайся на девок, это мой приказ.

— Зачем?

— Просто так надо и всё, — не стал я грузить её медицинскими терминами.

Я приставил к ней двух холопок, растолковал им, что и как, и повторил дважды и только потом вышел.

Внизу, в горнице, меня ждали.

Шуйский сидел за столом в накинутом на плечи кафтане, Олелькович стоял у окна, и оба развернулись ко мне разом, стоило скрипнуть лестнице.

— Живы, — сказал я, опережая вопросы. — Великий князь пришёл в себя ещё до полуночи, голова у него будет болеть с неделю, и трогать его пока нельзя, но опасности нет. У Олены, моей подруги детства, тоже всё будет в порядке. Не стал я вдаваться в подробности.

Шуйский шумно выдохнул и перекрестился.

— Слава Богу.

— Слава Богу, — эхом отозвался Олелькович и добавил. — Дмитрий Григорьевич, а девка твоя… — он запнулся, поправился. — Подруга твоя. Она ведь сперва княжича из огня вытащила, а после тебя из-под копыт вытолкнула. Я с крыльца всё видел.

— Так всё и было, — согласился я.

— У нас за такое в грамоту вписывают, — задумчиво сказал литвин. — И в род поднимают.

— У нас тоже, — сказал я. — Иногда.

Мы постояли ещё немного, помолчали о своём, и разошлись по комнатам.

Дождь так и не кончился.

POV

Глав.

Глав отбыл из Москвы во Флоренцию, и первую часть пути прошёл легко.

До Новгорода добрались за две недели, с обозом в четыре подводы. Мех, воск, мёд — товар обычный, купец с таким товаром не вызывает вопросов ни на одной заставе. В Новгороде обоз задержался на девять дней, пока Глав искал корабль до Любека, и всё это время он ходил по торгу, приценивался, ругался с весовщиками и вообще старательно был тем, за кого себя выдавал.

Людей с ним шло трое. Пахом, Никита и Ждан.

До Любека шли на ганзейском когге.

Судно широкое, пузатое, с одной мачтой и высокими надстройками на носу и корме, оно шло по волне медленно, зато брало много груза.

Морскую болезнь Глав получил на второй день выхода.

Он до последнего не верил, что такое бывает. Человек, ходивший в набеги, спавший в снегу, бравший ножом часовых, сложился пополам у борта и провисел там половину суток. Внутри не осталось ничего, а желудок всё равно выворачивало, и было в этом такое унижение, какого он не испытывал даже в холопах.

Ждан подходил, молча совал ему сухарь и уходил.

На третий день Глав проснулся и понял, что всё прошло.

Просто прошло. Будто ничего и не было. Корабль качало так же, палуба уходила из-под ног так же, а мутить перестало совсем, и он с удивлением съел свою долю солонины и попросил вторую. Он потом спрашивал у корабельщиков, и старый шкипер объяснил, что так и бывает. Вначале человек два дня болеет, а на третий его отпускает, и это дело обычное, а вот кого не отпускает за неделю, того не отпустит уже никогда, и такому в море делать нечего.

В Любеке они простояли шесть дней.

Через горы Глав идти раздумал. Не из лени, а просто послушав разговоры купцов. Осень, перевалы, дожди, а с четырьмя подводами и товаром на горной дороге опасно. Там ты добыча для любого, кто умеет держать нож. Он походил по гавани, послушал и нашёл другое решение.

Из Любека до Брюгге ходили каботажем, а из Слёйса, что при Брюгге, каждую осень уходили на юг суда генуэзцев и венецианцев, гружённые сукном и оловом, вокруг Испании, через пролив, и дальше домой. Дорога долгая, но морем.

Он сговорился с генуэзцем.

Корабль назывался «Санта-Кьяра». Хозяином и капитаном шёл мессер Джакомо Спинола, человек пятидесяти лет, с длинными с проседью волосами и одним глазом, как и Глав.

Русского он не знал, немецкий понимал, и на этом ломаном немецком они и сторговались. За проезд четверых, за место под товар и за право продать этот товар в Пизе Спинола взял дорого. Глав почти не торговался, и это была его первая ошибка, потому что купец, который не торгуется, запоминается. Но Глав тогда не придал этому значения.

Вышли в конце сентября.

Беда пришла в проливе, на пятый день после Слёйса.

Их нагоняли два судна. Небольшие, вёрткие… и шли они уверенно наперерез. Даже Глав, ничего не понимавший в море, догадался, что это не случайная встреча и миром они не разойдутся.

Спинола заорал, и на палубе началась суета. Матросы тащили щиты, кто-то раздавал арбалеты, у борта складывали камни.

— Пираты? — спросил Глав.

Генуэзец обернулся к нему с перекошенным лицом и выплюнул длинную фразу, из которой Глав понял три слова… англичане, король и мразь.

Позже он разобрался.

Никакие это были не пираты. Это были английские купцы из западных портов, у которых имелась королевская грамота* на то, чтобы брать в море суда враждебных сторон и всё взятое считать своим. Бумага делала разбой законным ремеслом, а поскольку Англия последние годы резалась сама с собой сказывалась нехватка всего, начиная с продуктов заканчивая деньгами.

(От авторов: в 1469 — 1474 годах шла Англо-ганзейская война (конфликт Англии с Ганзейским союзом). В ходе неё английские каперы действительно захватывали ганзейские купеческие суда. Так что в 1471 году такая ситуация была вполне в духе времени).

Сближение шло два часа. Время тянулось медленно, но как только начался бой всё, наоборот, ускорилось.

Первым делом в англичан ударили из арбалетов и с их палубы посыпались люди. Потом ударили англичане, генуэзцы отвечали, но их было меньше, и стреляли они хуже.

Пахом умер в самом начале.

Он стоял у левого борта, за щитом, вместе с четырьмя матросами, и стрела вошёл ему в шею сверху, из-под вантов, откуда стрелял английский лучник, забравшийся на свою мачту. Пахом сел на палубу, посмотрел на Глава с недоумением и через полминуты завалился набок.

Дальше был абордаж.

Глав дрался, сколько мог. Он положил двоих на сходне, третьего сбросил за борт, а потом рядом с ним оказался Ждан, и они встали спина к спине у мачты и продержались ещё сколько-то…

Никиту убили в этой свалке. Глав даже не увидел как.

Кончилось всё быстро. Генуэзцев на «Санта-Кьяре» было тридцать с небольшим, англичан набежало вдвое больше, и когда Спинола поднял руки, драться стало не за что.

Их разоружили и загнали в трюм.

То, что было дальше, Глав вспоминал потом без всякого удовольствия.

Англичане своё дело знали. Сперва отделили тех, кто в дорогом платье, и переписали их поимённо, выясняя, кто за кого может заплатить и сколько. Знатный пленник — это тоже товар, за него берут выкуп, поэтому знатных не трогали и даже кормили.

Всех прочих согнали вниз и объявили добычей.

С генуэзскими купцами, которые не потянули на выкуп, обошлись весело.

Их выводили на палубу по одному и предлагали выбрать. Под весло на английский корабль или к торговцам в ближайшем порту. Выбора, разумеется, не было, слово оставалось за капитаном, но англичанам нравилось спрашивать. Одного, пожилого, который начал плакать и объяснять, что у него в Генуе дочери, подвесили за руки к рее и оставили висеть на ветру до вечера, чтобы прочие смотрели и не отнимали у команды время. Второму, который плюнул и назвал их пиратами, выбили зубы рукоятью, а потом заставили ползать по палубе и собирать их. Купцов помоложе связали по двое и уложили под настилом на баке, где вода заливала при каждой волне.

Мессера Спинолу не тронули. Потому что он шёл первым в списке на выкуп.

Настала их очередь.

Капитана звали Джон Тревельян, был он молод, лет тридцати. Наглый, самодовольный и считающий, что весь мир принадлежит одному ему. Немецкий он знал сносно, потому что торговал с Ганзой.

— Говори, — сказал он. — Быстро.

— Я не генуэзец, — сказал Глав. — Я московит. Мой государь никогда не воевал с твоим королём.

— Твой государь, — Тревельян хмыкнул. — И кто он таков?

— Великий князь Московский Иван, сын Ивана. При нём мать-правительница.

— Не слыхал.

— Зато ты слыхал про пушки, из которых ваш король бил Ланкастера при Тьюксбери. — Глав сказал, глядя англичанину в глаза. — Их продали вашему двору в прошлом году.

Тревельян перестал улыбаться.

— Их привезли из Фландрии.

— Их привезли через Фландрию, — поправил Глав. — А отлили в Москве. И тот, кто их отлил, сидит при дворе у нашей княгини и звать его боярин Строганов. Я его человек.

Глав не знал, поверит англичанин или нет. Он вообще не был уверен, что поступает правильно, потому что боярин велел ему не отсвечивать. Но выбор стоял между «не отсвечивать» и «сесть на весло», и Глав выбирал рискнуть.

Тревельян думал долго.

Потом он спросил, что за товар, был у московита. Потом уточнил, сколько подвод и какого меху. Потом велел привести Ждана и посмотрел на них обоих.

— Хорошо, — сказал он. — Товар мой. Всё, что у вас есть при себе, тоже моё. Оружие верну, потому что без оружия вы до Пизы не дойдёте, а мне ни к чему, чтобы люди твоего боярина сдохли в канаве, и он потом об этом узнал. Высажу вас в Кадисе, дальше сами.

— Мне надо в Пизу, — сказал Глав.

— Тебе надо туда, куда я тебя высажу, — отрезал англичанин и помолчав добавил. — Ладно, через двенадцать дней в Кадис приходит наш же корабль, идёт в Неаполь. Скажешь шкиперу моё имя, он тебя возьмёт. Плату сам с ним ряди.

Глав кивнул.

Хоть товар весь пропал, как и серебро, которое Глав вёз в поясе (англичане нашли и забрали), но то, что было зашито в подошвы, не нашли, и на это они со Жданом и жили следующие два месяца. К великой удаче англичан не заинтересовали рисунки Дмитрия. И их он смог сохранить.

Из Неаполя добирались берегом, потом опять морем до Порто-Пизано, и уже оттуда, вверх по реке и по дороге вдоль неё, в город.

Во Флоренцию они вошли в начале декабря.

Глав видел за свою жизнь Новгород, Казань и Москву, и полагал, что удивить его городом нельзя.

Он ошибался.

Первое, что его впечталило, был купол.

— «Как человек мог построить такое?» — пронеслась у него мысль.

Глав постоял, задрав голову, и не смог понять, на чём это держится. Внутри купола не было ни столба, ни подпорки, а ширины в нём хватило бы, чтобы поставить весь курмышский храм и ещё осталось бы место. Он потом узнал, что строил его человек по имени Филиппо, что строил сорок лет назад и что секрет кладки не понимают до сих пор даже здешние мастера.

Второе, что его удивило, была мостовая.

Улицы во Флоренции были мощёные. Все! В Москве только начали их строить. А здесь уже всё это было. Под каменной плитой шли стоки, а по краям тянулись канавки, куда с этих плит уходила вода.

Третье… люди.

Их было много. Очень много, тысяч сорок или больше, и они все куда-то шли: половина из них торговала, а вторая что-то делала руками. За открытыми дверями стучали, скребли, красили, били по металлу. Целые улицы шерстобитов, целые улицы красильщиков, и рядом с ними лавка, где продают очки для глаз!

Как позже узнал Глав, правил городом дом Медичи — здешние ростовщики или, как тут их называли, банкиры. Не были они ни князьями, ни герцогами, а просто семья, у которой формально не было никакой должности, а на деле без их слова в городе не решалось ничего. Молодому хозяину, Лоренцо, было двадцать два года, и держал он город, судя по всему, крепко.

Глав понял это на третий день и записал себе в память отдельной строкой. Боярину такое будет любопытно.

Встали они на постой в остерии «Ла Кампана», в квартале от площади Синьории. Место Глав выбирал по своим правилам. Два выхода, окно во внутренний двор, хозяин-вдовец с дурным характером, мало интересующийся тем, кто у него заселяется.

Тем не менее на четвёртую ночь в комнату забрался вор.

Ждан взял его на подоконнике.

Взял чисто и тот даже не крикнул. Просто не успел, как тут же оказался внутри с прижатой ко рту ладошкой и ножом к горлу.

— Свечу, — сказал Глав. — А ты молчи!

Не зная, понимает ли его воришка, Глав поднёс указательный палец к губам и тот быстро закивал головой.

Тогда Ждан дотянулся и запалил свечу.

Вору было лет пятнадцать. Худой, судя по всему, в чужих башмаках, потому как те были на три размера больше, а на левой руке не хватало половины мизинца.

— Закричишь, зарежу. Понял? — провёл ножом рядом с шеей Глав.

Мальчишка снова закивал и немедленно затараторил, но, как и думал Глав, он не понял ни слова.

За четыре месяца дороги он нахватался итальянского лишь настолько, чтобы спросить дорогу, купить хлеба и обругать возчика.

— Медленно, — сказал он. — Медленно говори. Я плохо понимаю.

— Понял, — выдохнул мальчишка.

— Тебя как звать?

— Нанни.

— Нанни, ты знаешь, что делают с ворами?

Мальчишка знал. Он побледнел так, что стало видно даже при свече.

За кражу в этом городе били кнутом на площади, а если брали второй раз, отрезали ухо, и потом человек всю жизнь ходил меченым, и никто не брал его ни в работники, ни в подмастерья.

— Синьор, — сказал Нанни, — я не крал. Я только смотрел.

— В окно на третьем ярусе. Ночью.

Нанни опустил голову, и Ждан хмыкнул.

Тем временем Глав сел поудобнее и положил нож рядом с собой.

— Слушай меня, Нанни. Я не позову стражу.

Мальчишка замер.

— Не позову, — повторил Глав. — Мне это невыгодно. Стража придёт сюда, начнёт спрашивать кто я, откуда, зачем приехал. Мне такие разговоры ни к чему. Понимаешь?

— Понимаю, — осторожно сказал Нанни.

— Умный. Теперь второе. Я тебя отпущу, но взамен ты будешь мне полезен.

— Я вор, синьор. Чем я полезен?

— Ты флорентиец, — сказал Глав. — Ты знаешь, где какая улица, кто в каком доме живёт, у кого какая лавка. Я же в этом городе слепой, а мне нужны глаза.

Нанни подумал.

— Сколько?

— Кормить буду каждый день. И платить по два сольдо, но, если соврёшь хоть раз, платить перестану, а вот это, — Глав кивнул на нож, — начну доставать.

— Три сольдо.

Глав посмотрел на него.

Мальчишка сидел на полу, растрёпанный, в чужих башмаках, с ножом в двух шагах от собственного горла и торговался.

— Два, — сказал Глав. — И ужин.

— И ужин, — согласился Нанни.

Так у него появился первый человек во Флоренции.

Нужный дом он нашёл через девять дней.

Искать пришлось иначе, чем он рассчитывал. Дмитрий дал ему имя и сказал, что Леонардо сын нотариуса Пьеро из городка Винчи, и что служит он подмастерьем у живописца по имени Андреа. Глав полагал, что этого хватит.

Не хватило. Мастерских в городе оказалось очень много.

Помог Нанни. Мальчишка выслушал описание, потряс головой и сказал, что мастеров Андреа в городе трое, но по-настоящему знаменит один, Андреа дель Верроккьо, и работает он не только красками, а всем сразу. Режет по камню, и льёт из бронзы, и золотит, и мастерская его на улице недалеко от церкви Сант-Амброджо. И что в тот год вся Флоренция про эту мастерскую говорит, потому что Верроккьо поставил медный шар на верхушку купола.

Про шар Глав уже слышал, и не раз.

Дело было громкое. Шар вышел в четыре локтя поперёк, из медных листов, и поднимать его на купол пришлось воротом с земли на страшную, как казалось Главу, высоту…

Дом нотариуса Пьеро он нашёл за три дня до того, но сразу знакомиться не пошёл.

И к мастерской в первый день тоже не пошёл.

Он встал через улицу, в подворотне напротив, и стал смотреть.

Так его учил Дмитрий. Прежде чем говорить с человеком, надо на него посмотреть.

Глав наблюдал одиннадцать дней. И то, что он увидел, сбило его с толку.

Он ждал учёного мужа, а из дверей мастерской каждое утро выходил парень.

Высокий, шире в плечах, чем Глав рассчитывал, с длинными светлыми волосами до плеч, одетый в короткий розовый плащ, какой в Москве не рискнул бы надеть и скоморох. Ходил он быстро, разговаривал со всеми подряд и смеялся громче всех в компании.

На четвёртый день Глав увидел, как этот парень остановил на улице возчика, который лупил упавшую лошадь, отобрал у него кнут и что-то ему выговаривал минуты три, а потом сам присел у морды и стал щупать лошади ногу.

На шестой день, как он купил на торгу двух птиц в клетке, отошёл за угол и выпустил их. Заплатил и выпустил. Торговка орала ему вслед, а он смотрел, как они уходят в небо, и стоял так, пока они не пропали.

Тогда Глав стал понимать, зачем боярин посылал его за полсвета. Этот человек был другим…

На седьмой день он подкупил подмастерье из соседней лавки и через Нанни выяснил остальное.

Леонардо, сын сера Пьеро. Был незаконнорожденным. Отец, нотариус при синьории, человек уважаемый, женат вторым браком, и сын от служанки в его дом хоть и вхож, но не наследник, и в цех нотариусов ему хода нет никогда, потому что незаконнорождённых туда не берут. Оттого его и отдали в живописцы, ремесло без роду.

В мастерской у Верроккьо он не первый год и давно вышел из учеников, но уходить и создавать свою мастерскую он не спешил. При нём там же постоянно тёрся Лоренцо, на вид шестнадцати лет. Но он мало интересовал Глава.

Но самое главное было в том, что три раза в неделю, ближе к полуночи, Леонардо уходил из мастерской через задний двор.

Глав проследил за ним дважды. И оба раза до одного и того же дома в квартале красильщиков, где жил мастер по золоту и серебру, и оба раза Леонардо не входил в дверь, а лез по стене на второй ярус, где ему открывали ставню.

У золотых дел мастера была дочь. Звали её Фьора, было ей семнадцать, и отец её, по словам Нанни, обещал её другому…

Глав записал и это.

Не потому, что собирался пользоваться. А потому, что человека надо знать целиком, и рычаг, который никогда не понадобится, всё равно должен лежать под рукой.

Потом Ждан принёс вести из Венеции.

Пришёл он к вечеру, сел на лавку и сидел молча, пока Глав не поднял на него глаза.

— Говори.

— Наших пожгли, — сказал Ждан. — В Венеции.

Глав отложил хлеб.

Выходило следующее, в Венеции при верфи держали дом, в котором жили чужеземные ученики. В том доме почевали и боярские дети, присланные учиться корабельному делу.

Ночью кто-то подпёр обе двери снаружи. Не заложил, а именно подпёр брёвнами, вбитыми враспор, и не только двери, но и оконные ставни на нижнем ярусе.

Потом дом подожгли с четырёх углов сразу.

Не выбрался никто.

— И вот ещё что, — сказал Ждан. — Двоих нашли на улице, позади дома. С перерезанными глотками. Видать, они как-то выбрались, а их там уже ждали.

Глав сидел и молчал долго.

Потому что тут не оставалось никакой возможности для «случая». Пожары в городах бывают каждый месяц, и никого этим не удивишь. Но дом, у которого подпёрты все выходы, и двое зарезанных под задней стеной, говорят одно… готовились и знали, кто внутри.

Глав поймал себя на том, что уже прикидывает дорогу. От Флоренции до Венеции недели полторы, если через Болонью. В Венеции первым делом на верфь, потом к тем, кто разбирал головни, потом к соседям. Кто чего видел в ту ночь, кто держал брёвна, откуда их взяли и чьи они.

Он был уверен, если бы поехал туда, то смог бы размотать этот клубок. Потом вспомнил, зачем его сюда послали.

Дмитрий говорил тогда: твоё дело — привезти мне этого человека.

Глав встал и прошёлся по комнате.

— Что делать будем? — спросил Ждан.

— Ничего, — сказал Глав.

— Как ничего?

— Так. Отпишем боярину с первой оказией всё, что ты слышал, слово в слово, и добавим, что проверить не могли. Пусть он и решает, ехать ли туда кому-то и когда.

Ждан насупился.

— Наших пожгли.

— Наших пожгли, — согласился Глав. — Но мы сюда пришли за Леонардо, Ждан.

Ждан подумал и кивнул.

— И как ты к нему подойдёшь? — наконец спросил Ждан. — Ты вторую неделю через дорогу стоишь и ничего не делаешь.

Глав промолчал.

Потому что это и была его главная беда. Он высмотрел про парня всё: где живёт, с кем ест, к кому лазает по стене и в котором часу возвращается. А как заговорить, не придумал.

Подойти на улице и сказать: поедем со мной в Московию? Так он тебя высмеет. Или сдаст страже, потому что чужестранец, который зовёт флорентийского мастера за три моря, для всякого умного человека — вербовщик, а таких нигде не любят.

Да и признаться честно, Флоренция… она впечатляла. И человек, что вкусил радость жизни в этом городе, вряд ли отправится в Москву. Тем более, что купцы о Руси отзывались нелестно, описывая суровую погоду, постоянные набеги и несправедливость правителя.

С чего они взяли последнее, Глав так и не смог разобраться.

Но возвращаясь к Леонардо, Глав понял одно. Нахрапом нельзя, нужен план…

* * *

POV

Леонардо да Винчи

Поздней ночью я возвращался домой от Фьоры. Как вдруг меня кто-то окликнул. Обернувшись, я увидел троих.

— Серы, вы что-то хоте…

Меня ударили сзади чем-то тяжёлым по спине под лопатку. Удар вышел скользящий, потому что я в тот момент оступился на мокром камне. Оступился и тем спасся, хотя тогда, конечно, ничего этого не сообразил.

Я развернулся, желая дать отпор… всё-таки я был сильным. В мастерской я подкову на спор гнул.

— У меня нет денег, — я подумал, что если воры услышат это, то потеряют ко мне всякий интерес.

Но не тут-то было. Меня взяли за плащ и дёрнули вниз.

Я успел ударить одного в лицо и почувствовал, как под кулаком хрустнуло. Потом мне попали в живот, и я упал на четвереньки.

Меня стали бить ногами. Забивали как какой-то скот…

Я закрыл голову руками и подтянул колени, и в тот момент думал только об одном… о пальцах. Об этих самых пальцах, которыми я утром держал перо и которыми послезавтра должен был заканчивать ангела. Боже, пожалуйста, пусть они останутся целыми.

В этот момент прилетел удар, и, судя по всему, в глаза попала кровь. Моя кровь.

Вдруг, кто-то потянул с меня пояс.

Один произнёс:

— Кошель!

Другой ответил, что кошеля нет…

Потом что-то произошло.

Я не видел, потому что лежал лицом в камень и закрывал голову. Честно, в тот момент я бы ни за что не поверил, что кто-то решит прийти мне на помощь! НО ЭТО ПРОИЗОШЛО!

— Пресвятая дева Мария… спасибо тебе! — взмолился я. И ориентируясь на слух я смог понять, что началась драка.

Как вдруг возникла тишина. И вскоре меня перевернули на спину. Я протёр глаза рукавом и увидел, что надо мной стоит одноглазый человек. Второй глаз закрывала кожаная нашлёпка на ремешке.

Он присел, взял меня за подбородок и повернул голову к свету.

— Живой, — сказал он.

Сказал по-нашему, но так, что я не сразу понял, что это наш язык.

— Кто ты? — спросил я.

Он помог мне сесть, привалив спиной к стене. Где-то рядом стоял ещё один. Он оттаскивал что-то тёмное с середины улицы к стене.

— Меня зовут Глав, — сказал одноглазый.

Я повторил про себя. Гла-ав. Ни на что не похоже имя: ни на наше, ни на немецкое, ни на греческое.

— Странное имя, — сказал я.

— Северное, — ответил он и, кажется, усмехнулся. — Встать можешь?

Я попробовал, и меня знатно шатнуло.

— Могу, — соврал я.

— Хорошо, — сказал одноглазый. — Тогда пойдём, проводим тебя до дома. Кстати, где ты живёшь?

Я ответил и Глав кивнул. После чего повернулся к товарищу.

— Ждан, разберись тут со всем и позаботься, чтобы на нас ничего не указывало.

Леонардо спустя десятилетия вспомнил этот момент. Тогда Глав сказал это на хорошем итальянском. Словно он заучивал это предложение…

Но он так и не узнал, что было, когда он и Глав свернули на другую улицу. Стоило этому произойти, как из тёмного угла показались трое человек, и товарищ Глава передал каждому по несколько серебряных монет.

— Хорошая работа, — сказал Ждан.

Иван с матерью прогостили у меня три дня.

Хотя отпускать Великого князя в Кремль можно было уже наутро. Не верхом, понятно дело. Сотряс у него был, но проехаться в телеге, спокойным шагом, он мог безо всякого вреда.

Однако великокняжеская семья никуда не торопилась.

Мария Борисовна нашла с десяток причин, почему сыну лучше отлежаться у меня. И лекарь под боком, если что случится… и всё в таком духе. Я покивал и не стал спорить. Во-первых, лекарь и вправду под боком. Во-вторых, истинную причину я знал и без объяснений.

Шуйский с Олельковичем, наоборот, прогостили только ночь. Утром Алексей усадил Ксению в возок, ещё раз взял с меня слово насчёт родов и укатил к себе. Литвин же, поблагодарив за хлеб и кров, отбыл в посольский приказ ждать ответа, ради которого проделал путь в тысячу с лишним вёрст.

Ответ, к слову, был уже готов. Но об этом позже.

Первую ночь мне было неуютно. Под одной крышей спали две женщины, с которыми я делил постель, и обе прекрасно знали друг о друге. Я лежал, пялился в потолок и прикидывал, как теперь ходить по собственному дому. К Олене заглянуть… Мария решит, что назло ей. Не заглянуть, Олена решит, что я её бросил, едва в доме появилась княгиня. И так плохо, и эдак нехорошо.

Думал об этом долго, а потом плюнул.

С какой стати я вообще должен греть себе этим голову? Обе знали, на что подписывались. Обеим я отказывал сколько мог, и отказывал честно, глаза в глаза. Не помогло ни там, ни там. Значит, пусть сами между собой разбираются, а мне с утра на стройку.

С этой мыслью я и уснул. И, что характерно, спал как младенец.

Наутро выяснилось, что разбираться они начали без меня. За завтраком Мария Борисовна как бы между делом велела Дуне отнести Олене мёду и печёных яблок со своего стола. Я едва кашей не подавился. А вечером девки доложили, что княгиня заходила к больной сама, просидела при ней с четверть часа, и о чём-то там говорили. После чего обе после этого стали задумчивые и, вроде как, довольные.

Расспрашивать я не рискнул ни ту, ни другую. Есть на свете вещи, в которые мужику лучше не лезть.

Дети, на все эти взрослые сложности плевать хотели. Анфиса за завтраком забралась к Марии Борисовне на колени, как к родной, и потребовала сказку. Аня стучала ложкой по столу, а Юра, смеясь, повторял за ней.

С Ивой вопрос решился просто. Я отправил её погостить к Шуйским. Официально, составить компанию Ксении. Та ходила на четвёртом месяце, а подруга с крепкими руками и весёлым языком беременной бабе никогда не помешает. Неофициально… даже не знаю, как сказать. В наказание что ли? Вот только за что наказывать? За чувства в пятнадцать лет? Так в эти года здесь уже женились. В общем, отправил я её подальше от Ильдара, которого, приставили ухаживать за князем. Подать, принести, помочь дойти до нужника, почитать вслух, посидеть рядом.

О поцелуе, который увидел Иван, я не заговорил ни с сестрой, ни с татарином. Но, судя по тому, как оба молча выслушали распоряжения и как старательно не смотрели мне в глаза, они прекрасно поняли, за что им прилетело. И наказание приняли без единого звука.

К сожалению, когда я приставлял Иву к Ивану, я не подумал, чем это всё может обернуться. Однако, я надеялся, что детство пройдёт и этот момент забудется.

На второй день, оставив дом на Богдана, я поехал в своё строящееся подворье. В Александрийск.

Название громкое, согласен. Только Македонский тут ни при чём. Когда Алёна была жива, она хотела назвать сына Александром. Сидела вечерами у печи, держала ладонь на животе и говорила: «Будет Сашка. Александр Дмитриевич Строганов». Я отшучивался, мол, рано делишь, вдруг девка родится. Она фыркала и отвечала, что материнское сердце не обманешь.

Не обманулось.

Когда пришло время дать имя новому месту, я перебрал десятка два названий. Второй Строгановкой называть не хотел. А вот Александрийск лёг на сердце сразу. И я уже ощущал это место как что-то родное.

Как дом.

Григорию в письме я название объяснять не стал. Отец поймёт и так. Он один из немногих, кто знает, как Алёна хотела назвать сына.

А остальным знать незачем. Пусть думают, что боярин тщеславен и метит в Македонские. Тщеславие — грех понятный, на Руси его любят и охотно прощают.

Выехали мы засветло, вдесятером, прихватив с собой Доброслава. День пути до Александрийска понадобилось бы для обоза, но налегке можно было добираться за три с небольшим часа, если при этом погонять коня.

Стоило нам подъехать, как послышались перестуки топоров. Пять домов стояли готовые, под тёсовыми крышами, с затянутыми слюдой окошками… про стекло я не забывал, и обязательно им займусь, прекрасно понимая, какие это принесёт мне деньги.

По близости, рядом с пятью срубами поднимались столько же домов. Между домами уже прокладывались мощённые улицы. У колодца бабы полоскали бельё, у крайнего сруба артельные подводили венцы. Стройка жила своей жизнью.

Первым делом я наведался к Фёдору.

— Дмитрий Григорьевич! — обрадовался он. — А мы тебя к концу недели ждали.

— Планы поменялись, — я спешился и пожал ему руку. — Собирайся-ка ты, друг мой, обратно в Москву. Великий князь головой приложился. Само по себе ничего страшного, но присмотр нужен. Неделю, может, дней десять. Будешь при нём.

Фёдор кивнул, ни о чём лишнем не спрашивая.

— Инна! — крикнул он в дом. — Собирай короб! Едем в Москву!

Из сеней выглянула Инна, всплеснула руками, увидев меня.

— Дмитрий! Рада тебя видеть! Что случилось? — я быстро объяснил ей, и она, позвав холопку, наказала ей собирать Свету. Я же напомнил ей, про Шуйскую, и она пообещала обязательно заехать.

В этот момент из дома, выскочила Света, уцепилась за материнский подол, но увидев меня, подняв руки, побежала ко мне.

— Дя! — воскликнула она.

— Привет, невеста, — поднял я её на руки. Дочка у них росла в мать, темноволосая, с таким же наглым взглядом.

— Вот ни к кому на руки кроме нас не лезет, а тебя увидит сразу же просится, — сказала Инна.

— Я просто неотразимый, — вскинул я подбородок.

— Ага, и скромный, — сказала Инна. После чего забрала дочь, пошла собираться.

Оставшись с Федором один, спросил у него как дела. Он сказал, что начали обживаться, но пока мы не переехали скучновато. Да и учеников пока селить негде. Поэтому придётся часто наведываться в Москву. На это я ему сказал, что зимой лес заготовим, а по весне поставим большой дом, для обучения с классами, а при нём поставим общий дом.

— К вечеру будете готовы? — спросил я.

— Будем, — заверил Фёдор. — А ты пока куда?

— А я пока постреляю. — И перед тем, как уйти, попросил послать мужиков за Доброславом, который тоже был где-то здесь.

Пистолет ждал меня в оружейной клети, завёрнутый в промасленную холстину.

Красивая всё-таки вещь получилась. Тёмное ореховое ложе, отполированное до маслянистого блеска. Ствол длиной в полторы пяди, кованный из тигельной стали и высверленный на малом станке, собранном по образцу пушечного, только с другим воротом.

Но главное пряталось внутри.

Кремнёвый замок. Курок с зажатым в губках кремнём… огниво, полка с крышкой, которая сдвигалась сама при спуске. Мы с Доброславом долго бились над этим. Вся хитрость была в пружине: обычное железо либо ломалось, особенно при перепадах температуры, либо садилось за месяц, и курок начинал бить слабо. Пружина из тигельной стали держала звонко удар. Из десяти спусков искру теперь давали восемь, а то и девять. Для этого века — почти чудо.

Дальше — нарезы.

Внутри ствола, по всей его длине, винтом шли четыре неглубокие канавки. Резец для их протяжки Доброслав ломал раз двадцать, прежде чем мы подобрали и сталь, и угол. Зачем эти канавки нужны, здесь не понимал никто, кроме меня, и объяснять я не собирался. А смысл простой. Круглая пуля из гладкого ствола… в общем, никогда не попадёшь куда целился. Нарезы же закручивали пулю вокруг своей оси, и пуля шла прямо!

Плата за это — скорость заряжания. Пулю, обёрнутую в промасленный лоскут, приходится вгонять шомполом с усилием, чтобы она врезалась в нарезы. Полминуты на выстрел, и это если руки не трясутся. Но в бою второго раза может и не быть.

По сути, это оружие одного выстрела. Зато какого!

Я отмерил порох из натруски, засыпал в ствол, обернул пулю лоскутом, вогнал шомполом. Подсыпал мелкого пороха на полку, прикрыл крышкой. Взвёл курок.

Доску для стрельбы мне уже поставили — сосновую, в дюйм толщиной, с намалёванным углём кругом в две ладони.

Двадцать шагов.

Я поднял пистолет на вытянутой руке, выдохнул и плавно потянул спуск. Курок щёлкнул, искры брызнули на полку, полыхнуло, и следом ударил ствол, выплюнув сизый клуб дыма.

В круге, чуть правее середины, чернела дыра.

Я перезарядил и выстрелил ещё дважды. Обе пули легли в круг, одна почти впритирку к первой. На двадцати шагах пистолет клал пулю туда, куда я смотрел.

Тридцать шагов.

Три выстрела, три дыры в доске. Разброс с две ладони, все в пределах человеческой груди. Вот с такого расстояния пуля, выпущенная из гладкого ствола, уже начала бы косить.

Потом было пятьдесят*.

Для пистолета этого века, дистанция из области небылиц. Я велел поставить доску в рост человека и расстрелял десяток зарядов, не торопясь, промеряя каждый выстрел.

Семь попаданий из десяти. Три пули мимо… при этом две легли по краю, но вышли за края очерченной мишени, в которую я целился. Одна ушла в молоко. Но семь из десяти на пятидесяти шагах! А бой такой, что пуля прошивала дюймовую доску насквозь и вязла во второй, поставленной позади.