Пролог

Дождь лил уже третий час. Он барабанил по стеклянным панелям оранжереи, стекал по медным

желобам и срывался вниз тяжёлыми, холодными каплями, разбивавшимися о каменные плиты

дорожек. Внутри, за толстыми стенами старого поместья, было слышно, как ветер бьется в

ставни, как где-то на чердаке хлопает незапертая дверь, как потрескивают поленья в каминах

гостиной, где уже расставлены завтрашние цветы и где слуги в последний раз проверяют

расстановку стульев.

Грейсон Хоторн, пятый герцог Уэстклифф, не спал.

Он стоял у окна своего кабинета на втором этаже, одной рукой опираясь на подоконник, другой

сжимая бокал с бренди, который давно уже остыл и стал невыносимо горьким. Он смотрел в

темноту, но не видел ни дождя, ни деревьев, которые хлестали ветви о стёкла. Он думал о

завтрашнем дне.

Она будет в белом. Она будет стоять у алтаря с опущенными глазами и дрожащими ресницами,

как и подобает невесте. Она будет произносить слова клятвы тихим, чуть хрипловатым голосом,

который так нравился ему все эти месяцы. И он будет смотреть на неё и думать, что она — его.

Наконец-то его.

Он не был влюблён в неё в том смысле, о котором пишут в поэмах. Он не был юнцом, способным

терять голову от взгляда или улыбки. Ему было тридцать два года, и за спиной у него был

опыт, который научил его не доверять первому порыву чувств. Но Аурелия Блэквуд была другой.

Она не кокетничала, не строила глазки, не плела интриг, как делали дебютантки в Лондоне. Она

была тихой, задумчивой, немного печальной,словно носила в себе какую-то тайну, которую не

спешила открывать. Он полюбил эту её отстранённость, эту лёгкую грусть, которая пряталась в

уголках её губ, когда она думала, что никто не смотрит.

Он сделал ей предложение через два месяца после их первой встречи на балу у леди Джерси.

Она не бросилась ему на шею, не заплакала от счастья. Она просто посмотрела на него своими

серо-зелёными глазами, долго, внимательно, словно взвешивала что-то, и сказала: «Я согласна,

ваша светлость. Но я боюсь, что вы разочаруетесь во мне».

Тогда он рассмеялся. Он сказал, что ни одна женщина ещё не разочаровывала его настолько,

чтобы он жалел о своём выборе. Он был уверен в себе. Слишком уверен.

Теперь, стоя у окна в канун собственной свадьбы, он чувствовал смутную тревогу, которую не

мог объяснить. Ему казалось, что всё слишком хорошо, слишком гладко. Его мать, вдовствующая

герцогиня, была довольна выбором сына: Аурелия происходила из хорошей, хоть и обедневшей

семьи, была скромна и не стремилась к светским победам. Его друзья поздравляли его с тем,

что он наконец остепенится. Даже его младший брат, вечно недовольный всем на свете, признал,

что невеста «по крайней мере, не глупа».

Всё было правильно. Всё было хорошо.

И всё же он не спал.

Грейсон поставил бокал на подоконник и провёл рукой по лицу. Бренди не помогал. Он подумал

о том, что неплохо бы пройтись по дому, проверить, всё ли готово к завтрашнему дню. Это была

бессмысленная затея. За порядком следила экономка, а церемонию планировала его мать, которая

не доверила бы такое дело даже самому королю. Но ему нужно было движение. Нужно было выйти

из этого кабинета, где воздух казался спёртым, несмотря на открытое окно.

Он вышел в коридор. Свечи в канделябрах догорали, отбрасывая длинные, дрожащие тени на

стены, увешанные портретами предков. Половики глушили шаги, и тишина была такой плотной, что

слышно было, как тикают часы внизу, в холле.

Грейсон не знал, зачем он пошёл в сторону восточного крыла. Может быть, ноги сами несли его

туда, где располагалась комната Аурелии — её выделили в гостевой половине, поскольку свой

дом в этих краях у неё был, но ехать накануне свадьбы в Лондон не имело смысла. Он не

собирался нарушать приличия. Он просто хотел пройти мимо её двери, представить, что она там,

за дубовой дверью, спит или, может быть, тоже не спит, и от этого ему станет легче.

Но он не дошёл до её комнаты.

Потому что, проходя мимо малой гостиной, выходившей окнами в оранжерею, он заметил, что

дверь приоткрыта, и из-за неё пробивается слабый свет. Он знал, что слуги уже закончили

уборку в этой части дома. И он знал, что Аурелия любила оранжерею, особенно поздно вечером,

когда в ней зажигали лампы и стеклянные стены отражали сотни маленьких огоньков, создавая

иллюзию звёздного неба.

Он хотел окликнуть её. Он хотел войти и сказать что-нибудь неловкое, например: «Я тоже не

сплю» — или: «Вам не холодно?» или даже: «Я не могу дождаться завтрашнего утра». Он хотел

увидеть её улыбку, ту самую, редкую, которая появлялась только тогда, когда она забывала о

своём горе или о своей печали, которая делала её лицо почти прекрасным.

Вместо этого он замер на пороге.

Потому что она была не одна.

Он узнал его сразу. Николас Фэрбенкс. Художник, которого его мать наняла для написания

свадебного портрета — подарка молодожёнам. Художник без титула, без состояния, без имени,

которое стоило бы упоминать в одном ряду с Хоторнами. Сын разорившегося торговца шерстью,

который пробился в общество благодаря таланту и наглости, которую в Лондоне называли

«артистическим темпераментом».

Фэрбенкс стоял слишком близко к Аурелии. Он держал её за руку. Хотя нет, не так. Он держал

её за запястье, и она не вырывалась. Она стояла неподвижно, с опущенной головой, и свет

лампы падал на её волосы, делая их похожими на расплавленное золото.

— Я прошу вас, — услышал Грейсон её голос. Тихий. Почти умоляющий. — Уходите. Завтра моя

свадьба.

— Я знаю, — ответил Фэрбенкс, и в его голосе было что-то такое, от чего у Грейсона свело

челюсть. — Именно поэтому я здесь, моя дорогая. Это ваш последний шанс. Вы не можете

выходить за него. Он скучный, богатый, надменный болван, который будет смотреть на вас как

на дорогую картину, а не как на женщину.

— Вы не имеете права…

— Я имею право говорить правду. Вы это знаете. Вы знаете, что между нами было.

Грейсон хотел войти. Хотел схватить этого наглеца за шиворот и вышвырнуть вон, в дождь и

грязь, где ему и положено быть. Но что-то удержало его. Желание услышать, что скажет она.

Желание убедиться, что она сейчас оттолкнёт этого человека, назовёт его лжецом, призовёт

слуг.

Она не сделала ничего из этого.

Она подняла голову, и в свете лампы Грейсон увидел её лицо. Оно было бледным, глаза

блестели от слёз, которые она сдерживала из последних сил. Она посмотрела на Фэрбенкса

долгим взглядом, и в этом взгляде было что-то, что Грейсон не мог понять. Не любовь. Не

страх. Что-то другое. Отчаяние? Покорность?

— Вы обещали мне, что никому не скажете, — произнесла она.

— Я и не скажу, — усмехнулся художник. — При одном условии. Вы поцелуете меня. Один

прощальный поцелуй. И я исчезну из вашей жизни навсегда. Слово джентльмена.

Она замерла. Грейсон замер. Тишина длилась несколько секунд, которые показались ему

вечностью.

А потом она сделала шаг вперёд. И поцеловала его.

Это был не лёгкий поцелуй в щёку, нет.Это был поцелуй в губы, долгий, медленный, со

вздохом, который Грейсон услышал даже сквозь шум дождя. Фэрбенкс обнял её за талию, притянул

к себе, и она не сопротивлялась. Она даже, как показалось Грейсону, положила руки ему на

плечи.

В этот момент мир для Грейсона Хоторна рухнул.

Он не помнил, как вошёл. Не помнил, как его нога переступила порог. Не помнил, как

скрипнула дверь под его рукой. Он помнил только, что Фэрбенкс поднял голову первым. Увидел

его и улыбнулся.

— Ваша светлость, — произнёс художник с ленивой, почти издевательской грацией, не торопясь

убирать руки с талии Аурелии. — Какой приятный сюрприз. Мы с невестой как раз обсуждали, как

ей повезло с будущим мужем.

Аурелия отшатнулась. Её лицо стало белым как мел. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но

не издала ни звука.

Грейсон смотрел на неё. Он ждал. Он ждал объяснений. Ждал, что она скажет: «Это не то, что

вы подумали». Или: «Он заставил меня». Или: «Я не хотела». Он был готов поверить. Он был

готов простить, если бы она сейчас упала перед ним на колени и сказала правду.

Она не сказала ничего.

Она стояла, опустив глаза, и молчала.

— Не волнуйтесь, — продолжил Фэрбенкс, поправляя свой сюртук. — Я всего лишь заканчивал

портрет. Аурелия позировала так… Воодушевлено, что я не мог не попросить её задержаться ещё

на несколько минут. Клянусь, ничего предосудительного.

Он улыбался. Эта улыбка была хуже любой пощёчины. Хуже плевка в лицо.

Грейсон перевёл взгляд с художника на будущую жену. Она стояла, вцепившись пальцами в юбку,

и дрожала. Дрожала мелкой, нервной дрожью, которую невозможно было подделать. Но она не

подняла глаз. Не сказала ни слова в свою защиту.

— Убирайтесь, — произнёс Грейсон. Голос его был ровным. Слишком ровным. Он сам не узнал

этого голоса. — Убирайтесь вон, мистер Фэрбенкс. И если вы когда-нибудь приблизитесь к моей

жене или к моему дому, я пристрелю вас как бешеную собаку.

Художник поклонился. С насмешливой, отвратительной грацией. И вышел, не оглядываясь.

Они остались вдвоём.

Грейсон сделал шаг к ней. Она вздрогнула, но не отступила. Она стояла, вжав голову в плечи,

и ждала.

— Посмотрите на меня, — приказал он.

Она подняла глаза. В них стояли слёзы. Настоящие. Горячие. Они текли по её щекам, и она не

вытирала их.

— Завтра свадьба, — сказал он. — Вы выйдете за меня замуж. Вы будете носить моё имя. Вы

будете спать в моей постели. Вы будете рожать моих детей. Но знайте, Аурелия. Я никогда не

прощу вам того, что я увидел. Никогда.

Она открыла рот. Она хотела что-то сказать. Он видел это по тому, как дрожали её губы, как

судорожно вздохнула её грудь.

— Я…-начала она.

— Молчите, — оборвал он её. — Я не желаю слышать ваших оправданий. Вы сделали свой выбор. Я

сделаю свой.

Он развернулся и вышел. Он не хлопнул дверью. Он закрыл её за собой медленно, аккуратно,

как закрывают гроб.

******

Церемония состоялась в полдень.

Аурелия была в белом. Она была прекрасна. Бледная, как статуя, с красными от слёз глазами,

которые она тщательно припудрила. Грейсон смотрел на неё, когда она шла к алтарю, и

чувствовал только холодную, ледяную ярость, которая сковала всё его существо.

Он произнёс свои клятвы. Она произнесла свои. Её голос дрожал, но она не заплакала.

Он поцеловал её после церемонии. Коротко. Формально. В щёку, как целуют тётку, которую не

выносят, но с которой вынуждены поддерживать приличия.

А потом, прямо в церкви, он повернулся к ней и сказал так, чтобы слышали только они двое:

— Я возвращаюсь в Блэк-Вуд Холл. Вы останетесь здесь, с моей матерью. Я не желаю вас

видеть. Я не желаю слышать ваш голос. Если у вас есть хоть капля совести, вы не будете

искать встречи со мной.

Она не ответила. Она только кивнула. Кивнула так, словно ожидала этого.

И он уехал.

В карете, увозящей его в дальнее поместье, где не было ни её, ни свидетелей их позора,

Грейсон Хоторн сжал кулаки и поклялся себе, что никогда, ни за что на свете он не позволит

этой женщине войти в его сердце снова.

Она предала его. Она предпочла ему выскочку без рода и племени. Она опозорила его перед

этим наглецом, который теперь, наверное, рассказывает в лондонских тавернах, как целовал

герцогиню Уэстклифф за день до её свадьбы.

И хуже всего было то, что он всё ещё любил её. Любил эту тихую, печальную женщину с её

опущенными глазами и дрожащими ресницами. И эта любовь, перемешанная с ненавистью, была хуже

любой боли, которую он когда-либо испытывал.

Он зажёг сигару и уставился в окно на бесконечные английские поля, серые под низким небом.

«Несколько дней, — подумал он. — несколько дней я не буду о ней ничего знать. А потом я

подпишу бумаги о раздельном проживании. И она исчезнет из моей жизни навсегда. Как и должна

была исчезнуть в тот самый момент, когда предпочла мне этого ничтожного маляра».

Карета тряслась на ухабах. Дождь барабанил по крыше, и этот звук был единственным, что

заполняло тишину. Грейсон докурил сигару до половины, затушил её о край подоконника и

откинулся на сиденье.

Он закрыл глаза.

Перед его внутренним взором снова возникла та сцена: оранжерея, жёлтый свет ламп, её лицо.

Бледное, мокрое от слёз, и губы, прижатые к губам другого. Не к его губам. К губам человека,

который стоял на две ступени ниже его по рождению и, наверное, на сто — по воспитанию.

Унижение обжигало горло сильнее бренди.

Он думал о том, что скажет завтра матери. Что скажут слуги. Что подумают гости, которые

видели его стремительный отъезд сразу после венчания. Он что-нибудь придумает. Скажет, что

его вызвали неотложные дела в поместье. Что он устал от свадебной суеты. Любая ложь лучше

правды.

Правда была в том, что он, герцог Уэстклифф, один из богатейших людей Англии, был обманут,

унижен и выброшен, как старая перчатка, женщиной, которую он выбрал себе в жёны. И эта

женщина предпочла ему нищего художника.

Карета свернула на просёлочную дорогу. Дождь усилился, и стёкла затянуло мутной пеленой.

Грейсон смотрел на эту пелену, и ему казалось, что вся его дальнейшая жизнь будет такой —

мутной, холодной и бесконечно одинокой.

Он не знал, что будет дальше. Он не хотел знать.

Он хотел только одного — забыть.

Но забыть было невозможно. Потому что в его кармане лежало свадебное кольцо. Он снял его с

пальца, как только сел в карету. Маленький золотой ободок, который должен был

символизировать вечность, теперь жёг кожу через ткань камзола.

Грейсон вытащил кольцо, посмотрел на него несколько секунд, а потом со всей силы швырнул в

окно. Кольцо ударилось о стекло, звякнуло и упало на пол кареты, закатившись под сиденье.

Он не стал его искать.

— Проклятье, — выдохнул он одними губами. Будь она проклята, и этот выскочка, и эта свадьба

и я сам, за то,что я был таким глупцом.

Карета остановилась. Кучер что-то крикнул снаружи, но Грейсон не расслышал слов. Он толкнул

дверцу и шагнул под дождь.

Блэквуд-Холл стоял перед ним — мрачный, серый, с заколоченными ставнями и запущенным садом.

Именно сюда он приезжал, когда хотел побыть один. Теперь здесь не будет никого, кроме слуг,

которые знали, что их хозяин не терпит лишних вопросов.

Он вошёл в дом, сбрасывая мокрый плащ на руки дворецкому, и приказал подать вина. Много

вина.

А потом он сел у камина в своём кабинете и уставился на огонь.

Он не плакал. Мужчины его круга не плачут.

Он просто сидел и смотрел, как огонь пожирает поленья, и думал о том, что внутри него

теперь такая же пустота, как в этом зале, и такая же темнота, как за окном.

И в этой пустоте не осталось места ни для чего, кроме ледяной, бесконечной злобы.

Глава 1

Я открыла глаза и увидела незнакомый потолок.

Он был очень высоким, выше потолка в моей московской квартире, и весь в лепных украшениях.

Гирлянды из цветов, маленькие крылатые головки по углам, тяжёлый карниз, с которого свисала

тёмная ткань. В центре, на бледно-голубом фоне, были изображены пухлые розовощёкие ангелы,

парящие среди облаков. Я смотрела на них несколько секунд, ожидая, что картинка исчезнет, но

ангелы не исчезали.

Голова гудела. Не острой болью, а глухим, тяжёлым гулом, как будто внутри черепа что-то

перекатывалось с боку на бок. Я попыталась приподняться на локтях, но руки не слушались. Они

были слишком слабыми, слишком тонкими, и кожа на них оказалась белой, почти прозрачной, с

синими прожилками. Мои руки, были смуглыми и крепкими, с мозолями от турника. Эти руки я не

узнавала.

Я опустила взгляд на одеяло. Тяжёлое, стёганое, из тёмно-зелёного шёлка, с вышитыми по краю

цветами. Под ним я чувствовала себя маленькой и плоской, как монетка на дне колодца. Я

пошевелила ногами. Они тоже были чужими,длинными и худыми. На мне была ночная сорочка из

тонкой ткани, вся в кружевах и лентах, каких я никогда не носила.

«Ты попала в какую-то историю, Настя», — сказала я себе. Голос получился тихим и чужим, с

хрипотцой.

Я села, наконец, преодолевая головокружение. Кровать подо мной была огромной. С балдахином

на четырёх столбиках, с пологом из зелёного бархата, задернутым с трёх сторон. В комнате

царил полумрак, но сквозь щель между портьерами пробивался серый утренний свет. Я разглядела

камин, в котором ещё тлели угли, большой платяной шкаф из тёмного дерева, трюмо с овальным

зеркалом в резной раме и, у окна, маленький столик с графином и стаканом.

Мне нужно было встать и посмотреть в это зеркало, но я боялась. Не того, что увижу чужое

лицо. Я поняла, что тело не моё. Я боялась, что не смогу принять то, что со мной случилось,

что разрыдаюсь или упаду в обморок, а этого нельзя было допускать, потому что я понятия не

имела, где нахожусь и кто может войти в любую минуту.

Дверь открылась без стука.

Вошедшая женщина была одета в строгое серое платье с белым воротником и таким же белым

передником. Её седые волосы были гладко зачёсаны под чепец, а лицо казалось вырезанным из

старого дерева. На нём не было ни улыбки, ни хмурости, только глубокие морщины вокруг рта и

глаз. В руках она держала поднос, на котором дымилась чашка, стояла тарелка с тостами и

маленькая вазочка с вареньем.

— Ваша светлость, — сказала она негромко. — Вы проснулись. Я принесла завтрак.

«Ваша светлость». Обращение, которое в Англии полагалось герцогам и их жёнам. Значит, я —

герцогиня. Или, по крайней мере, меня так называют.

— Спасибо, — ответила я. Голос прозвучал ровнее, чем я ожидала. — Поставьте на столик,

пожалуйста.

Женщина прошла к круглому столику у окна, поставила поднос, поправила салфетку и

повернулась ко мне. Её взгляд скользнул по моему лицу, по ночной сорочке, по тому, как я

сижу на краю кровати, вцепившись в край матраса побелевшими пальцами.

— Вам нездоровится? — спросила она. Вопрос прозвучал как простая констатация факта, без

тени сочувствия.

— У меня кружится голова, — ответила я честно. — И я очень хочу пить.

— Вы спали почти сутки, ваша светлость, — сказала женщина. — С тех пор как его светлость

уехал, вы не выходили из комнаты. Мы уж думали посылать за доктором.

«Его светлость уехал». Муж? Брат? Отец? Я не знала. Но интуиция подсказывала, что лучше не

задавать вопросов напрямую. Нужно слушать и запоминать, а спрашивать осторожно, исподволь.

— Мне уже лучше, — сказала я. — Простите, я не помню, как вас зовут. Голова совсем плохая.

Женщина посмотрела на меня с лёгким недоумением, но ответила:

— Миссис Хилл, ваша светлость. Я экономка в Хоторн-хаусе. Мы с вами знакомы уже три месяца.

Три месяца. Значит, я — невеста или молодая жена, которую привезли в этот дом. И меня

знают, но, судя по тону миссис Хилл, не любят.

— Конечно, миссис Хилл, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал естественно. — Просто

голова болит, и мысли путаются. Вы не могли бы помочь мне одеться? Я бы хотела спуститься к

завтраку.

— Вдовствующая герцогиня завтракает в своей гостиной, — ответила экономка. — Вы обычно

завтракали в своей комнате.

«Обычно». Значит, у меня был распорядок, и я его нарушаю. Но я не могла сидеть в незнакомой

комнате и ждать неизвестно чего. Мне нужно было увидеть людей, услышать разговоры, понять,

куда я попала.

— Сегодня я бы хотела спуститься, — сказала я твёрдо. — Если её светлость будет не против.

Миссис Хилл кивнула, не выражая ни одобрения, ни недовольства.

— Как вам будет угодно, ваша светлость. Я пришлю горничную.

Она вышла, и я осталась одна.

Я подошла к окну и отодвинула портьеру. За стеклом был типично английский пейзаж. Зелёные

луга, пологие холмы на горизонте, живая изгородь из кустов, уже тронутых желтизной. Деревья

стояли в золоте и багрянце, и ветер срывал с них листья, закручивая их в медленные вальсы.

Небо было низким, бледно-голубым, с тяжёлыми облаками на западе.

На дворе стоял октябрь. Я поняла это по цвету листьев и по тому, как низко стояло солнце.

Англия, примерно начала девятнадцатого века — об этом говорили и платье миссис Хилл с

завышенной талией, и отсутствие электричества, и камин, в котором ещё тлели угли.

Я была в прошлом. В чужом теле. И я не знала, как сюда попала и как вернуться обратно!

В дверь постучали, и вошла девушка лет семнадцати, с круглым румяным лицом и рыжими

волосами, выбивавшимися из-под белого чепца. Она улыбалась мне так открыто и радостно, что я

почти успокоилась.

— Доброе утро, ваша светлость! — сказала она звонким голосом. — Я Молли, ваша горничная.

Миссис Хилл сказала, вы хотите одеваться.

— Доброе утро, Молли, — ответила я. — Да, пожалуйста. И помоги мне, я ещё не совсем

проснулась.

Одевание заняло почти полчаса. Сначала была нижняя юбка, потом корсет, который Молли

зашнуровала с такой силой, что у меня перехватило дыхание.

— Полегче, — попросила я, хватая ртом воздух. — Я не могу дышать!

— Но, ваша светлость, — удивилась Молли, — я так всегда зашнуровывала его. Вы сами просили,

чтобы талия была как можно тоньше.

«Значит, прежняя хозяйка этого тела была модницей», — подумала я с недоброй ухмылкой.

— А сегодня я прошу чтобы ты сделала всё иначе, — сказала я. — Ослабь на два пальца.

Молли пожала плечами, но ослабила шнуровку. Следом пошло платье. Из мягкой шерсти цвета

слоновой кости, с высокой талией, длинными рукавами и вышивкой по подолу. Молли помогла мне

застегнуть его сзади, потом причесала. Она подняла волосы наверх, закрепила гребнями и

оставила несколько локонов свободно падать на плечи.

Я наконец подошла к трюмо.

Из зеркала на меня смотрела незнакомая женщина лет двадцати двух — двадцати трёх. Светлые

волосы, почти льняные, серо-зелёные глаза, тонкие брови, бледная кожа без намёка на загар.

Она была красивой, но усталой. под глазами залегли тёмные круги, губы казались сухими и

бледными, а в уголках рта таилась горькая складка.

Я поднесла руку к лицу. Женщина в зеркале сделала то же самое.

— Вы сегодня другая, ваша светлость, — заметила Молли, когда я повернулась к ней. — Смелее,

что ли. И глаза блестят.

— Мне надоело быть грустной, — решительно ответила я….

******

Вдовствующая герцогиня завтракала в малой гостиной на первом этаже. Комната была обита

бледно-зелёным шёлком, с высокими окнами, выходившими в сад. Мебель — светлое дерево, обивка

с цветочным рисунком — выглядела дорогой, но не новой. В воздухе пахло пыльцой и старыми

духами, тяжёлыми, с нотками жасмина.

Герцогиня сидела за круглым столом, накрытым белой скатертью, и пила чай из тонкой

фарфоровой чашки. На вид ей можно было дать лет пятьдесят пять. Седые волосы, уложенные в

сложную причёску, тёмное платье с высоким воротником, пальцы, унизанные кольцами. Она не

подняла головы, когда я вошла, и это было демонстративным неуважением, которое я поняла без

слов.

— Доброе утро, ваша светлость, — сказала я, останавливаясь в дверях.

Она подняла глаза. Её взгляд был холодным и оценивающим.

— Доброе утро, — ответила она. — Я не ожидала вас увидеть. Миссис Хилл сказала, вы плохо

себя чувствовали.

— Мне уже лучше, — ответила я, проходя к столу. Лакей в ливрее тут же пододвинул мне стул,

и я села напротив вдовствующей герцогини. — Спасибо, что разрешили присоединиться.

— Это ваш дом, — сказала она, ставя чашку на блюдце с лёгким звоном. — Пока вы здесь

живёте.

Я взяла чашку, которую наполнил лакей, и сделала глоток. Чай оказался крепким, да ещё и с

молоком. Я чуть не поморщилась. В Москве я пила чай без молока, но заставила себя

сдержаться.

— Грейсон уехал в Блэквуд-Холл, — продолжила вдовствующая герцогиня, и в её голосе

появились нотки удовлетворения. — Вы, вероятно, уже это знаете.

Грейсон. Значит,моего мужа зовут Грейсон. И он уехал в какое-то поместье, оставив меня

здесь.

— Да, — ответила я спокойно. — Миссис Хилл сказала.

— Он не сказал, когда вернётся.

Она ждала. Ждала, что я расстроюсь, или заплачу, или спрошу, почему муж бросил меня сразу

после свадьбы. Но я не знала, что произошло, и не собиралась показывать свою уязвимость.

— У его светлости, несомненно, были важные дела, — сказала я, намазывая масло на тост. — Я

не смею его обсуждать.

Вдовствующая герцогиня посмотрела на меня с каким-то новым выражением. В её глазах

мелькнуло что-то похожее на удивление.

— Вы очень спокойны, — заметила она. — В день свадьбы вы были в истерике.

Я ничего не знала о дне свадьбы. Но если я была в истерике, значит, случилось что-то

ужасное.

— Свадьба уже позади, — ответила я, откусывая тост. — Теперь нужно думать о будущем.

Герцогиня хмыкнула, но ничего не сказала. Мы завтракали в тишине, нарушаемой только звоном

ложек и шорохом юбок.

После завтрака, когда лакеи убрали посуду, вдовствующая герцогиня поднялась и прошла к

окну. Она стояла ко мне спиной, и её голос, когда она заговорила, был тихим, но твёрдым.

— Я не знаю, что произошло в ночь перед свадьбой между вами и моим сыном, — сказала она. —

Грейсон ничего не объяснил. Он просто объявил, что уезжает, и что вы остаётесь здесь. Но я

не слепая, Аурелия. Я видела ваши глаза в церкви. Вы были напуганы. Вы плакали.

Аурелия. Меня зовут Аурелия. Я повторила имя про себя, чтобы запомнить.

— И я видела, как он на вас смотрел, — продолжила вдовствующая герцогиня. — Как на пустое

место. Как на врага. Что вы натворили?

— Я не знаю, что, по мнению вашего сына, я сделала, — сказала я медленно. — Но я знаю одно:

я не заслужила того, чтобы меня бросали в день свадьбы без объяснений.

Вдовствующая герцогиня обернулась и посмотрела на меня в упор.

— Вы отрицаете, что между вами и мистером Фэрбенксом что-то было?

Фэрбенкс. Незнакомое имя.

— Я ничего не отрицаю и не подтверждаю, — ответила я. — Я просто говорю, что у меня не было

возможности объясниться. Меня не выслушали.

Вдовствующая герцогиня долго смотрела на меня. Потом медленно кивнула.

— В вас появилась сталь, Аурелия, — сказала она. — Раньше вы были тенью. Женщиной, которая

боялась собственного голоса. Может быть, это к лучшему.

Она вышла из комнаты, оставив меня одну.

Я сидела у окна и смотрела в сад, где ветер гонял опавшие листья по мокрой траве. У меня

было имя. Аурелия. У меня был муж — Грейсон, который бросил меня сразу после свадьбы, потому

что заподозрил связь с каким-то Фэрбенксом. У меня была свекровь, которая меня не любила.

И у меня было тело, которое мне не принадлежало, и прошлое, которого я не знала.

Я подошла к письменному столу, стоявшему в углу гостиной. На нём лежали бумаги. Счета,

письма, какие-то списки. И карта — старая, нарисованная от руки, с названиями поместий и

дорог.

Я нашла Хоторн-хаус — он был отмечен жирной точкой. И нашла Блэквуд-Холл — красный крестик

в сорока милях к северу.

Я не собиралась сидеть здесь и ждать. Я не знала, что произошло, но я знала одно: если меня

в чём-то обвиняют, я имею право защищаться.

Я позвонила в колокольчик, стоявший на столе.

Вошедшая Молли смотрела на меня с любопытством.

— Прикажите подать карету, — сказала я. — Я еду в Блэквуд-Холл.

******

Карета тряслась на ухабах уже третий час. Дождь, начавшийся сразу после полудня, барабанил

по крыше, и стёкла затянуло мутной пеленой. Молли сидела напротив меня, прижимая к груди

саквояж и испуганно оглядываясь по сторонам.

— Ваша светлость, — сказала она в сотый раз. — А если его светлость прикажет нас выгнать?

— Тогда мы вернёмся, — ответила я терпеливо. — Но сначала я скажу ему всё, что о нём думаю.

Молли ахнула.

— Вы не можете так говорить о герцоге! Он же ваш муж!

— Именно поэтому я имею все права, — сказала я.

Карета свернула на просёлочную дорогу, и дождь усилился. Я смотрела в окно на серое небо,

на мокрые поля, на деревья, которые теряли последние листья. Вдалеке показались тёмные крыши

и высокая башня, окружённая запущенным парком.

Блэквуд-Холл.

Карета остановилась у массивных дубовых дверей. Я откинула капюшон плаща и толкнула дверцу.

Дождь хлестал по лицу, холодный и колючий. Подол платья сразу намок, прилип к ногам. Я

смотрела на дом, в котором мне предстояло жить.

Блэквуд-Холл оказался старым, сложенным из серого камня, с узкими окнами и массивной

дверью, окованной железом. Плющ, потемневший от времени, полз по стенам. В нескольких окнах

горел свет — тусклый, жёлтый. Из трубы поднимался дым.

Я подошла к двери и подняла тяжёлое кольцо-молоток.

Удар получился громче, чем я ожидала.

Молли стояла рядом, дрожа от холода и страха.

— Ваша светлость, — прошептала она. — Может, не надо?

— Уже поздно,Молли, — ответила я, не собираясь отступать.

Дверь открылась.

На пороге стоял мужчина в чёрном сюртуке. Высокий, худой, с лицом, похожим на старую маску.

Его седые волосы были гладко зачёсаны, а глаза смотрели на меня без всякого выражения.

— Ваша светлость, — произнёс он негромко. — Мы не ожидали вашего приезда.

— Это очевидно, — хмурясь ответила я. — Где герцог?

Дворецкий на секунду замялся.

— Его светлость… Принимает гостей.

За его спиной, из глубины дома, донёсся звук. Женский смех, громкий и неестественный, а

следом мужской голос, что-то неразборчиво прокричавший.

Я перевела взгляд с дверей на свет в окнах, снова на дворецкого.

— Проводите меня к его светлости, — потребовала я.

И шагнула через порог.

Глава 2

Я шагнула через порог, и дом принял меня.

Внутри было тепло — слишком тепло, словно зажгли все камины не жалея дров. Пахло дымом,

воском, дорогими сигарами и ещё чем-то сладковатым, приторным, от чего у меня защекотало в

носу. Этот запах витал в воздухе, оседал на шторах, на коврах, на кожаных переплётах книг,

которые я заметила в маленькой библиотеке слева от входа.

— Ваша светлость, — раздался за спиной голос дворецкого. — Я должен доложить его светлости

о вашем прибытии.

— Не утруждайтесь, — ответила я, не оборачиваясь. — Я сама доложу о себе.

И пошла на звук.

Коридор был длинным, с высоким потолком, с канделябрами на стенах, в которых догорали

свечи. Половики глушили шаги, но я слышала собственное дыхание. Ровное, спокойное, хотя

сердце колотилось где-то в горле. С каждой секундой шум становился громче. Фортепиано,

женский смех, мужские голоса, звон бокалов… Всё это сливалось в один пьяный, разгульный гул.

Я повернула за угол и оказалась в большой гостиной.

Свет свечей и камина заливал комнату жёлтым, дрожащим светом. На стенах висели охотничьи

трофеи. Рога оленей, чучела лис, старые ружья, — и в этом свете они казались живыми,

подглядывающими за происходящим. Посередине стоял длинный стол, заваленный бутылками,

тарелками с объедками, картами и пеплом от сигар. На полу валялись скомканные салфетки и ещё

что-то, что я не стала разглядывать.

На диване, развалясь, сидели трое мужчин в расстёгнутых сюртуках. У одного из них галстук

съехал набок, у другого рубашка выбилась из брюк. Две женщины в ярких платьях, слишком ярких

для этого дома и этого часа, сидели у них на коленях. Одна из них, брюнетка с густо

накрашенными губами, пила прямо из горлышка бутылки. Другая, белокурая, с растрёпанными

локонами, сидела на коленях у мужчины с красным лицом и чмокала его в щёку.

У камина, с бокалом в руке, стоял четвёртый мужчина.

Он повернулся, когда я вошла.

Я увидела его впервые, но сразу поняла, кто это. Не потому, что кто-то сказал мне. Не

потому, что я что-то вспомнила. Просто он смотрел на меня так, как может смотреть только

мужчина, имеющий на это право. Собственнически. Враждебно. И в то же время в его взгляде

было что-то ещё, чего я не могла разобрать, но что заставило моё сердце пропустить удар.

На нём не было сюртука, только белая рубашка, расстёгнутая у ворота, открывающая ключицы и

начало груди, и тёмные бриджи. Волосы, тёмные и густые, падали на лоб небрежными прядями. Он

был высоким, намного выше меня, и широкоплечим, с резкими чертами лица, которые в другом

освещении могли бы показаться красивыми. Сейчас они казались просто опасными. Его глаза

серые, с зеленоватым отливом, как море перед бурей — смотрели на меня из-под полуопущенных

век, и в них не было ни капли тепла.

Он был пьян. Не так, чтобы не стоять на ногах, но достаточно, чтобы взгляд стал тяжёлым, а

движения — резкими, как у человека, который с трудом сдерживает себя. Бокал в его руке был

почти полным, но он не пил — просто сжимал его, словно искал опору.

— А это ещё кто? — спросил один из мужчин, тот, что сидел на диване с брюнеткой. Он

прищурился, разглядывая меня, и его губы расплылись в пьяной ухмылке. — Новая игрушка,

Грейсон? Признайся, ты заказал её по почте?

Кто-то засмеялся. Женщины захихикали. Блондинка на коленях у краснолицего даже захлопала в

ладоши.

Грейсон не смеялся. Он смотрел на меня, и я смотрела на него, и между нами, через всю эту

гостиную, наполненную дымом и чужим весельем, протянулась нить. Тонкая, звенящая, как

струна, которую вот-вот перережут.

— Что вы здесь делаете? — спросил он. Голос был низким, хриплым, и в нём не было ни

удивления, ни радости. Только холодная, ледяная ярость, приправленная бренди.

Я не знала, что произошло между ним и той женщиной, чьё тело я попала. Я не знала, почему

он бросил её в день свадьбы. Я не знала, кто эти люди и почему они смеются надо мной.

Но я знала одно: я не собиралась стоять на пороге собственного дома как непрошеная гостья.

И уж точно я не собиралась позволять какому-то пьяному герцогу запугать меня.

— Я приехала к мужу-сказала я, и мой голос прозвучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Это

считается преступлением?

На диване перестали смеяться. Брюнетка округлила глаза, и бутылка в её руке замерла на

полпути к губам.

— К мужу? — переспросила она, поворачиваясь к Грейсону. — Так это же…

— Молчать! — бросил Грейсон, не глядя на неё. Он сделал шаг ко мне. — Я приказал вам

оставаться в Хоторн-хаусе. Я ясно выразился.

— А я захотела приехать сюда, — сказала я, не двигаясь с места. — И, кажется, мои желания

для меня важнее, чем ваши.

Он сделал ещё шаг. Теперь нас разделяло меньше трёх шагов. Я чувствовала запах бренди,

исходивший от него, и запах дыма, въевшийся в его рубашку, и ещё что-то — мыло, дорогой

одеколон, и чисто мужской запах, который заставил мои ноздри раздуться.

— Вы нарушили мой приказ, — произнёс он тихо, так, чтобы слышала только я. — Вы приехали

без приглашения. Вы опозорите меня перед гостями.

— Это вы опозорили меня,ответила я так же тихо, чувствуя, как гнев поднимается в груди

горячей волной. — Вы бросили меня в день свадьбы. Вы уехали, не сказав ни слова. Вы устроили

здесь… Это — я повела рукой, обводя гостиную, развал на столе, женщин на коленях, пустые

бутылки, — а я всего лишь приехала в дом своего мужа. Где, по закону, имею полное право

находиться.

— Закон? — переспросил он, и в его голосе появилась насмешка. — Вы решили заговорить о

законе? Вы, которая целовалась с другим мужчиной за день до свадьбы?

В гостиной стало тихо. Даже фортепиано, которое до этого бренчало где-то в углу, замолкло.

Все смотрели на нас.

Я сжала кулаки под плащом.

— Я не знаю, что вы видели, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Я не знаю, что вам

сказали. Но я знаю одно: вы не спросили меня. Вы не дали мне сказать ни слова. Вы вынесли

приговор, даже не выслушав обвиняемую.

— А что тут слушать? — Он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. Только горечь. — Я

видел своими глазами. Вы целовались с ним. Вы положили руки ему на плечи. Вы не

сопротивлялись.

— А если меня заставили?спросила я. — Если мне угрожали? Если я сделала это не по своей

воле?

Он замер. На его лице на мгновение мелькнуло что-то… Неуверенность? Сомнение? Но они тут же

исчезли, сменённые прежней ледяной маской.

— Ложь, — сказал он. — Это всё пустые оправдания лгуньи!

Я шагнула к нему. Теперь нас разделял всего один шаг. Я чувствовала жар его тела, слышала

его дыхание. Неровное, прерывистое.

— Вы называете меня лгуньей, ваша светлость, — сказала я, и мой голос дрожал, но не от

страха,а от злости. — А вы сами? Вы дали мне шанс объясниться? Вы спросили меня, что

произошло? Вы хоть на минуту предположили, что я могла быть не виновата?

Он молчал. Только желваки ходили на его скулах.

— Нет, — продолжила я. — Вы просто развернулись и уехали. Вы оставили меня в чужом доме, с

вашей матерью, которая смотрит на меня как на грязь под ногтями. Вы приехали сюда и устроили

этот… Этот балаган. — Я обвела рукой гостиную. — И теперь вы стоите передо мной, пьяный, с

бокалом в руке, и смеете называть меня лгуньей?

— Как вы смеете! — Он сделал ещё шаг, и теперь мы стояли так близко, что я видела отражение

свечей в его глазах. — Вы приехали в мой дом, вы оскорбляете меня перед моими гостями, вы…

— Ваш дом? «-перебила я. — Это и дом тоже. Я ваша жена. Или вы забыли?

— Я ничего не забыл, — прошипел он. — Я не забыл, как вы стояли в оранжерее, как вы

целовали этого… Этого маляра. Я не забыл, как вы смотрели на него. И я не забуду этого

никогда.

— Тогда зачем вы женились на мне? — спросила я. — Зачем вы пришли в церковь? Зачем

произносили клятвы?

Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. И в этом взгляде я увидела то, чего не

ожидала. Боль. Настоящую, живую боль, которую он прятал за яростью и бренди.

— Потому что я — дурак, — сказал он тихо. — Потому что я надеялся, что смогу простить.

Потому что я…-Он замолчал, сжал челюсти и отвернулся.

В гостиной по-прежнему было тихо. Гости замерли, глядя на нас. Женщины на диване притихли,

прижавшись к своим кавалерам. Даже брюнетка опустила бутылку.

— Ваша светлость, — раздался голос дворецкого из коридора. — Комната для герцогини

подготовлена.

Грейсон не оборачивался. Он смотрел в стену, на чучело лисы, которое скалилось в ответ.

— Вы можете остаться, — сказал он наконец. Голос его был ровным, почти безразличным, но я

видела, как напряжены его плечи, как побелели костяшки пальцев, сжимающих бокал. — У вас

будет своя спальня. Вы не будете появляться в моём кабинете. Вы не будете вмешиваться в мои

дела.

— А вы не будете меня оскорблять, — добавила я. — И не будете приказывать мне уехать. Я

останусь здесь столько, сколько сочту нужным.

Он усмехнулся. Горько, одними уголками губ.

— Договорились.

— Договорились, — сказала я.

Я повернулась к выходу, но на пороге остановилась и обернулась.

Он стоял всё там же, у камина, в круге жёлтого света. Бокал в его руке дрожал или это у

меня дрожали руки? Я не могла понять.

— Ваша светлость, — произнесла я. — Вы сегодня много выпили.

— А вам какое дело? — спросил он, не поворачиваясь.

— Никакого, — ответила я. — Просто завтра у вас будет болеть голова. А мне будет жаль, что

мы не поговорили по-настоящему.

Я вышла.

В коридоре меня ждала Молли, белая как мел, прижимающая к груди саквояж.

— Ваша светлость, — прошептала она. — Вы живы?

— Жива, — ответила я. — И никуда отсюда не уезжаю. Проводите меня в мою комнату.

*****

Комната оказалась на втором этаже, в конце длинного коридора. Она была небольшой, но

уютной. Камин, в котором уже горел огонь, кровать с пологом из тёмно-синего бархата, трюмо,

платяной шкаф. У окна стояло кресло-качалка, а на столике — графин с водой и стакан.

Молли помогла мне раздеться, расшнуровала корсет, подала ночную сорочку из тонкого батиста.

Я отпустила её, сказав, что справлюсь сама.

Оставшись одна, я подошла к окну.

Дождь всё ещё шёл. Внизу, под моими окнами, был сад — запущенный, тёмный, с голыми ветвями

деревьев, которые хлестал ветер. Где-то в доме снова заиграли на фортепиано — теперь уже

тише, словно музыкант устал или выпил лишнего.

Я слышала голоса, смех, звон бокалов. Грейсон продолжал веселиться со своими гостями,

словно мой приезд ничего не изменил. Но я знала, что изменил. Я видела его лицо, когда он

сказал «потому что я — дурак». Я видела боль в его глазах.

Он любил Аурелию. Ту, настоящую. И её предательство (или то, что он считал предательством)

разбило его.

Но он не знал правды. И я не знала. Но я собиралась узнать.

Я села в кресло-качалку и закрыла глаза.

Прошло, наверное, около часа. Дождь стих, превратившись в мелкую морось. В доме постепенно

затихали голоса. Гости, видимо, разошлись по комнатам или уснули прямо в гостиной.

Фортепиано замолкло.

Я уже начала засыпать, когда услышала шаги в коридоре.

Тяжёлые, нетвёрдые, с паузами между шагами.

Я открыла глаза и села прямо. Сердце забилось быстрее.

Шаги приближались. Они остановились у моей двери.

Тишина. Я слышала тяжелое дыхание. чужое, с хрипотцой.

Потом дверь открылась.

Грейсон стоял на пороге.

Он был без сюртука, в одной рубашке, которая выбилась из брюк и висела неровно. Волосы

растрепались, падая на глаза. Бокала в руке не было, но запах бренди ударил в нос, как

только он переступил порог.

— Ваша светлость, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Вы ошиблись дверью.

Он не ответил. Он вошёл в комнату, закрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной.

— Вы, — сказал он, глядя на меня мутными, тяжёлыми глазами. — Зачем вы приехали?

— Я уже ответила на этот вопрос, — сказала я, поднимаясь с кресла. — Я приехала к мужу.

— Вы мне не жена, — произнёс он, и в голосе его прозвучало что-то детское, словно он был

обиженным мальчишкой. — Вы — самозванка. Вы — та, кто разбила мне сердце.

Я подошла к нему на два шага, но не слишком близко.

— Я не разбивала вам сердце, — сказала я, на мгновение забыв об осторожности. — Я не знаю,

что произошло между вами и той женщиной, которую вы называете Аурелией. Но это была не я.

— Как вы это не вы? — Он нахмурился, словно пытался понять сложную математическую задачу. —

Вы — Аурелия. Я вижу ваше лицо. Я слышу ваш голос.

— Лицо по-прежнему моё, — отозвалась я. — И голос — мой. Но я не та Аурелия, которую вы

знали.

Он оттолкнулся от двери и сделал шаг ко мне. Теперь мы стояли лицом к лицу, и я чувствовала

жар его тела, видела, как расширены его зрачки.

— Тогда кто вы? — спросил он.

— Я та, кто хочет узнать правду, — ответила я. — Та, кто не сбежит, когда её обвиняют. Та,

кто будет драться за своё имя.

Он поднял руку и коснулся моего лица — кончиками пальцев, почти невесомо, как будто

проверял, настоящая ли я. Его пальцы были горячими и шершавыми.

— Вы не холодная, — произнёс он. — Аурелия всегда была холодной. А вы… Вы огонь.

Я не отстранилась. Я смотрела на него, и внутри меня боролись два чувства страх и странное,

почти безумное притяжение.

— Отойдите, ваша светлость, — потребовала я. — Вы пьяны.

— Пьян, — согласился он. — Но в таком состоянии я вижу яснее, чем когда трезв. Вы не она.

Вы кто-то другой.

— Пустите, — сказала я, хотя он не держал меня. Он просто стоял слишком близко.

— А если не пущу? — спросил он, и в его голосе появилась та самая наглая, дерзкая нотка,

которая, наверное, делала его невыносимым в спорах. — Что вы сделаете?

— Ударю вас, — ответила я.

Он усмехнулся.

— Ударите? Герцогиня Уэстклифф? Жена одного из самых влиятельных людей Англии бьет своего

мужа?

— Именно, — сказала я. — Жена. А мужья не должны пугать своих жён по ночам.

Он сделал ещё полшага, и теперь я чувствовала его дыхание на своей щеке. Тёплое, с запахом

бренди.

— А если я не пугаю? — прошептал он. — Если я просто хочу понять, кто вы?

— Тогда отойдите и поговорим завтра, когда вы будете трезвы, — сказала я, хотя голос мой

дрогнул.

Грейсон посмотрел на меня долгим взглядом. Потом отступил на шаг. Потом ещё на шаг.

— Завтра, — повторил он. — Хорошо. Завтра.

Он развернулся, открыл дверь и вышел, не попрощавшись.

Я стояла посреди комнаты, дрожа всем телом. Сердце колотилось так, что, казалось, выскочит

из груди. Я подошла к двери и заперла её на засов который, к счастью, оказался на месте.

Потом вернулась в кресло-качалку, села и уставилась на огонь в камине.

«Что это было?»-спросила я себя. И не нашла ответа.

Он был пьян. Он был зол. Он был обижен. Но он пришёл. Он пришёл ко мне, а не к своим ярким

женщинам, не к брюнетке с бутылкой, не к блондинке на коленях.

Он пришёл ко мне.

Я закрыла глаза и попыталась успокоить дыхание. Завтра будет новый день. Завтра я начну

расследование. Завтра я найду этого Фэрбенкса и вытрясу из него правду.

А сегодня… Сегодня я просто выжила.

И это было моей маленькой победой.

Глава 3

Грейсон не спал всю ночь.

Он лежал на широкой кровати в своей спальне на втором этаже Блэквуд-Холла, смотрел в

потолок и слушал, как ветер бьется в ставни. Дождь кончился ещё до полуночи, но ветер не

утихал. Он гулял по парку, срывал с деревьев последние листья, завывал в трубах, заставлял

скрипеть половицы в коридоре.

В доме было тихо. Гости разошлись около двух часов ночи. Кто в свои комнаты, кто просто

уснул там, где сидел. Лорд Мортон, самый шумный из компании, так и заснул в гостиной, в

кресле у камина, с пустой бутылкой в руке. Женщины ушли раньше. Брюнетка, кажется и вовсе

уехала, обидевшись на то, что Грейсон не обратил на неё внимания после приезда жены.

Жены.

Грейсон закрыл глаза, но перед внутренним взором снова возникло её лицо. Не то бледное,

испуганное лицо, которое он запомнил в оранжерее в ночь перед свадьбой. Нет — другое. Живое.

Глаза Аурелии горели, щёки раскраснелись, губы сжаты в тонкую линию. Она стояла перед ним,

мокрая от дождя, с подолом, выпачканным в грязи, и смотрела на него так, будто он был не

герцогом Уэстклиффом, а нашкодившим мальчишкой.

«Вы бросили меня в день свадьбы. Вы уехали, не сказав ни слова».

Она сказала это ему! Ему — человеку, которого боялись даже его враги, которого уважали в

Палате лордов, перед которым заискивали самые влиятельные люди Англии. Она сказала это ему,

и в её голосе не было ни страха, ни почтения. Только злость. Чистая, незамутнённая злость.

И ещё кое-что. Боль. Такая же, как у него.

Грейсон повернулся на бок и уставился в стену. Обои были тёмно-зелёными, с золотым узором —

они остались ещё от предыдущего герцога, его отца, который не любил перемен. Грейсон всегда

ненавидел эти обои. Но сейчас он смотрел на них и не видел. Он видел Аурелию.

Он вошёл в её комнату. Он помнил это . с

Смутно, словно сквозь туман, потому что бренди сделал своё дело, но он помнил. Он помнил,

как толкнул дверь, как увидел её в кресле у камина, в белой ночной сорочке, с распущенными

волосами, которые золотом стекали по плечам. Он помнил, как подошёл к ней, как коснулся её

лица.

«Вы холодная. Аурелия всегда была холодной. А вы… вы огонь».

Он сказал это. Он помнил. И он помнил, как она не отшатнулась, не закричала, не позвала на

помощь. Она смотрела на него в упор, и в её глазах не было страха.

Кто она? Та же женщина, которую он полюбил и потерял?

Грейсон сел на кровати, свесил ноги на пол и провёл рукой по лицу. Голова раскалывалась.

Бренди давал о себе знать тяжёлой, пульсирующей болью в висках. Во рту пересохло, и язык

казался ватным.

Он встал, подошёл к графину с водой, стоявшему на столике у окна, и выпил стакан залпом.

Вода была холодной, почти ледяной, и на мгновение боль отступила.

За окном светало. Небо на востоке окрасилось в бледно-розовый цвет, обещая ясный, но

холодный день. Деревья в парке стояли голые, мокрые, с лужами у корней. Где-то вдалеке

прокричал петух.

Грейсон посмотрел на свои руки. Они дрожали. Не от похмелья, от чего-то другого. От злости?

От страха? Он не знал.

Он думал о том, что сказала Аурелия: «Если меня заставили. Если мне угрожали. Если я

сделала это не по своей воле».

Он не хотел в это верить. Ему было удобнее думать, что она — лгунья и предательница. Что

она предпочла ему этого ничтожного художника. Что она опозорила его перед всем светом.

Но если нет?

Если она говорит правду? Если кто-то действительно заставил её? Если тот поцелуй в

оранжерее был не добровольным?

Грейсон сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Проклятье! — гневно воскликнул он.

Он ненавидел Аурелию. Он хотел ненавидеть её. Но он не мог. Потому что каждую ночь,

закрывая глаза, он видел её — тихую, печальную женщину с опущенными глазами, которая сказала

ему: «Я боюсь, что вы разочаруетесь во мне». Она знала. Она знала, что что-то произойдёт.

Она пыталась предупредить его.

А он не послушал.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказал Грейсон, не оборачиваясь.

Дворецкий Харрис, худой, седой, молчаливый как рыба, вошёл в спальню с подносом в руках. На

подносе дымился кофе, и стояла тарелка с тостами и маленький графин с бренди — на тот

случай, если он решит начать день с более крепких напитков.

— Доброе утро, ваша светлость, — сказал Харрис, ставя поднос на столик. — Гости ещё спят.

Лорд Мортон изволил заснуть в гостиной. Я распорядился не будить его.

— Хорошо, — ответил Грейсон, наливая себе кофе. — Пусть спит.

Харрис помедлил, явно собираясь что-то сказать, но не решаясь.

— Если вы хотите что сообщить мне, говорите, — бросил Грейсон, не глядя на него.

— Герцогиня…-начал Харрис. — Её светлость уже встала. Она спустилась вниз около часа назад

и сейчас находится в библиотеке.

Грейсон замер с чашкой у губ.

— В библиотеке?

— Так точно, ваша светлость. Она попросила показать ей библиотеку и сказала, что хочет

ознакомиться с вашим собранием книг.

Собранием книг. В библиотеке Блэквуд-Холла было около трёх тысяч томов. Философия, история,

поэзия, естественные науки. Грейсон сам собирал эту библиотеку последние десять лет, и она

была его гордостью. Он не разрешал никому, даже самым близким друзьям, прикасаться к книгам

без его ведома.

И теперь эта женщина — его жена, которую он бросил в день свадьбы , сидела в его библиотеке

и читала его книги.

— Она одна? — спросил Грейсон.

— Да, ваша светлость. Я предложил подать ей завтрак, но она отказалась, сказав, что сначала

хочет найти одну книгу.

Какую книгу, чуть не спросил Грейсон, но сдержался. Его не должно было интересовать, что

она делает. Он приказал ей не появляться в его кабинете, но о библиотеке он ничего не

говорил.

— Хорошо, — сказал он, отпуская дворецкого. — Можешь идти.

Харрис поклонился и вышел.

Грейсон выпил кофе, съел тост, но вкуса не почувствовал. Все мысли были там — в библиотеке,

где сидела Аурелия и перелистывала страницы его книг.

Он оделся медленно, не торопясь. Белая рубашка, тёмный сюртук, бриджи, сапоги. Он

причесался, завязал шейный платок… Всё как обычно, но каждое движение давалось с трудом. Он

чувствовал себя не в своей тарелке. Не потому, что болела голова. А потому, что в его доме,

в его крепости, появился враг, которого он не мог победить.

Враг с лицом женщины, которую он любил.

Грейсон вышел из спальни и направился вниз. Коридоры Блэквуд-Холла были пусты и тихи. Слуги

ещё не начали уборку, а гости спали. Только где-то на кухне слышались приглушённые голоса и

звон посуды.

Он прошёл мимо гостиной, где в кресле по-прежнему спал лорд Мортон, издавая носом свистящие

звуки. Рядом с ним на полу валялась пустая бутылка из-под портвейна. Грейсон

усмехнулся.Мортон всегда славился своей способностью засыпать в самых неподходящих местах.

Библиотека находилась в восточном крыле, на первом этаже. Это была большая комната с

высокими окнами, выходившими в сад, с дубовыми стеллажами от пола до потолка и с двумя

каминами по бокам. Грейсон любил эту комнату больше всех других в поместье. Здесь он

чувствовал себя защищённым от всего мира.

Он остановился перед дверью и прислушался. Тишина. Ни звука.

Он толкнул дверь.

Аурелия сидела в кресле у окна, спиной к нему, с книгой в руках. Свет падал на её волосы, и

они горели золотом в утренних лучах. На ней было платье из тёмно-синей шерсти. сСромное,

почти строгое, с высоким воротником и длинными рукавами. Её волосы были убраны в простой

узел на затылке, и только несколько прядей выбились и падали на шею.

Она не обернулась, хотя он не скрывал своего присутствия. Может быть, не слышала. А может

быть, делала вид, что не слышит.

Грейсон вошёл в комнату и закрыл за собой дверь.

— Вы рано встали, — громко сказал он, обозначив своё присутствие.

Аурелия подняла голову, но не обернулась.

— Я плохо спала, ваша светлость. В незнакомом месте это часто случается.

— Вы спали в этом доме и раньше, — сказал он, подходя ближе. — За два месяца до свадьбы вы

гостили здесь три дня.

Она повернулась. В её глазах что-то мелькнуло. Удивление? Растерянность? Но чтобы это не

было оно тут же исчезло.

— Возможно, — наконец ответила она. — Я плохо помню те дни.

Грейсон остановился в двух шагах от неё. Он смотрел на неё, и в груди у него росло странное

чувство. Не ненависть, не любовь, а что-то среднее, что-то, что не поддавалось названию.

— Что вы читаете? — спросил он.

Она подняла книгу, показывая обложку.

— Путешествие по Италии» доктора Мура. Вы привезли её из Неаполя пять лет назад. На

титульном листе есть ваша подпись и дата.

Он удивился. Она успела не только найти книгу, но и прочитать титульный лист.

— Вы интересуетесь Италией?

— Я интересуюсь многим, — невозмутимо ответила она. — В частности, я интересуюсь тем,

почему вы женились на женщине, которой не доверяли.

Это был прямой вопрос. Без обиняков. Она смотрела на него в упор, и в её взгляде не было ни

страха, ни желания угодить. Только любопытство.

Грейсон сел в кресло напротив неё. Между ними стоял маленький столик, на котором лежала

стопка других книг.

— Я уже ответил на этот вопрос, — сказал он. — Я был дураком.

— Это не ответ, — возразила Аурелия. — Дураком можно быть один раз. Но вы продолжаете быть

дураком и сейчас.

— Вы оскорбляете меня, — возмущено произнёс Грейсон, но в голосе не было гнева.

— Я говорю правду, — ответила она. — Вы бросили меня. Вы уехали. Вы не дали мне шанса

объясниться. Вы предпочли поверить своим глазам, а не мне. И теперь вы пьёте бренди с

сомнительными женщинами и приглашаете в дом друзей, которые спят в креслах с бутылками в

руках. Это похоже на поведение умного человека?

Грейсон усмехнулся. В ней было что-то такое, что заставляло его забыть о правилах приличия.

— Вы стали очень дерзкой, Аурелия.

— Я стала честной, — ответила она. — Честной с вами и с собой. А теперь скажите мне: что

именно вы видели в ту ночь в оранжерее?

Грейсон замолчал. Он не хотел говорить об этом. Он не хотел вспоминать. Но она смотрела на

него, и он понял, что не сможет уклониться.

— Я видел, как вы целовались с Фэрбенксом, — сказал он наконец. — Вы стояли у окна, он

держал вас за талию, вы положили руки ему на плечи. Вы целовались долго. Я слышал, как вы

вздохнули.

Она не отвела глаз. Она слушала внимательно, не перебивая.

— А что вы слышали до этого? — спросила она, когда он замолчал.

— До этого?

— Да. Что говорил Фэрбенкс? Что говорила я?

Грейсон нахмурился, пытаясь вспомнить.

— Он сказал что-то о том, что вы не можете выходить за меня замуж. Что я скучный, надменный

болван. А вы сказали… Вы сказали: «Уходите. Завтра моя свадьба».

Она кивнула.

— А потом? Что было потом?

— Он сказал, что это ваш последний шанс. Что вы не можете выходить за меня замуж. Потом он

попросил поцелуй. Один прощальный поцелуй. И вы… Вы поцеловали его.

Она закрыла глаза на секунду, потом снова открыла.

— Вы не спросили себя, почему я согласилась? — спросила она. — Вы не подумали, что меня

могли шантажировать? Что у Фэрбенкса могло быть что-то на меня?

— Что? — переспросил Грейсон. — Что могло быть на вас у этого ничтожества?

— Не знаю, — решительно заявила Аурелия. — Но я обязательно узнаю.

Она встала, положила книгу на столик и подошла к окну. Грейсон смотрел на её спину — прямую

и напряжённую.

— Вы говорите так, будто это была не вы, — вдруг произнёс Грейсон. — Будто вы не помните

того, что произошло.

Она обернулась.

— Может быть, я и не помню, ваша светлость. Может быть, та Аурелия, которую вы знали,

умерла в ту ночь. И теперь вы имеете дело с другой женщиной.

Грейсон встал и подошёл к ней. Они стояли у окна, и солнечный свет падал на их лица.

— Кто вы? — спросил он тихо.

— Я — ваша жена, — ответила Аурелия. — И я хочу, чтобы наш брак был настоящим. Но для этого

вы должны мне верить.

— Я не могу вам верить, — сказал Грейсон. — Я видел…

— Вы видели то, что вам показали, — перебила она. — теперь ответьте мне: откуда Фэрбенкс

узнал, что вы будете в оранжерее в тот час?

Грейсон замер.

— Что?

— Откуда он узнал, что вы придёте? — повторила она. — Вы сказали, что пошли туда случайно.

Что не планировали. Но Фэрбенкс был там. Он ждал. Он знал, что вы появитесь. Кто ему сказал?

Грейсон молчал. Он никогда не думал об этом. Он был так ослеплён яростью и болью, что не

задал себе этого вопроса.

— Я не знаю, — произнёс он наконец.

— А я узнаю, — уверено заявила Аурелия. — И когда узнаю — вы мне поверите.

Она развернулась и вышла из библиотеки, оставив его одного.

Грейсон стоял у окна и смотрел в сад, где ветер гонял опавшие листья. Он думал о том, что

она сказала. О Фэрбенксе, который ждал его в оранжерее. О том, кто мог предупредить

художника.

Его мать? Нет, она была довольна этим браком. Его брат Эдмунд? Возможно. Эдмунд никогда не

скрывал, что не хочет, чтобы у Грейсона появился наследник. Но Эдмунд был в Лондоне в ту

ночь. Или нет?

Грейсон потёр виски. Голова болела всё сильнее.

Он вернулся к себе в спальню. Харрис уже приготовил всё для бритья — тазик с горячей водой,

мыло, кисточку, опасную бритву с рукоятью из слоновой кости. Грейсон сел перед зеркалом,

взбил пену и начал бриться. Медленно, тщательно, как делал каждое утро. Лезвие скользило по

щекам и подбородку, снимая щетину, которая отросла за вчерашний день. Он смотрел на своё

отражение — уставшие глаза, тени под ними, резкие морщины у рта. Он выглядел старше своих

тридцати двух лет.

Закончив, он ополоснул лицо холодной водой, вытерся полотенцем и провёл рукой по гладкой

коже. Так то лучше! Теперь он чувствовал себя человеком, а не опустившимся пьяницей.

Он решил, что ему нужно освежиться. В Блэквуд-Холле был бассейн. И не просто бассейн, а

настоящий грот, вырубленный в скале, с подогревом от горячих источников. Его отец построил

его много лет назад, вдохновившись римскими термами. Грейсон любил плавать там по утрам,

особенно когда хотел остаться один.

Он вышел из спальни, прошёл по коридору, спустился в цокольный этаж. Здесь было прохладно и

темно. Свечи горели только в нишах, отбрасывая слабый, дрожащий свет. Пол был каменным, и

шаги гулко разносились по пустым залам.

Грот находился в конце длинного коридора, за тяжёлой дубовой дверью. Грейсон толкнул её и

вошёл внутрь.

Воздух был влажным и тёплым, пахло известью и серой. Бассейн был выложен тёмно-зелёной

мозаикой, вода в нём казалась чёрной, но на самом деле была прозрачной и чистой. Свет

проникал через небольшие окна под самым потолком, и в этом свете капли на стенах блестели,

как драгоценности.

Грейсон огляделся. В гроте никого не было. Он снял сюртук, аккуратно повесил его на крючок

у входа. Потом стянул рубашку через голову. Ткань на мгновение задержалась на лице, и он

вдохнул запах собственного тела, смешанный с запахом дыма и бренди. Он бросил рубашку на

скамью рядом с висящим сюртуком. Затем снял сапоги, поставил их у стены. Бриджи и нижнее

белье последовали за ними.

Он стоял обнажённым у края бассейна, и прохладный воздух касался его кожи. Его было

мускулистым, загорелым. Он много времени проводил на охоте и верховой езде, и отсутствие

сюртука не могло скрыть ширины плеч и силы рук. На груди, чуть ниже ключицы, был старый

шрам. След от удара саблей, полученный на дуэли много лет назад. Он не гордился этим шрамом,

но и не стыдился его.

Грейсон опустил ногу в воду. Вода была тёплой. Не горячей, не холодной, а именно такой,

какая нужна, чтобы расслабить мышцы и успокоить голову. Он вошёл в бассейн, сначала по

колено, потом по пояс, потом по грудь. Тёплая влага обняла его со всех сторон, смывая

напряжение последних часов. Он нырнул, проплыл несколько метров под водой, чувствуя, как она

скользит по его голому телу, как волосы шевелятся на затылке.

Он вынырнул у противоположного края, откинул волосы со лба и прислонился спиной к каменному

бортику. Вода доходила ему до подбородка, и он мог расслабиться, не опасаясь, что его

увидят. Здесь, в этом гроте, в тишине и полумраке, он мог думать. И он думал о Аурелии.

Она изменилась. Это было очевидно. Та Аурелия, которую он знал, была тихой, застенчивой,

почти безвольной. Она боялась смотреть ему в глаза, говорила шёпотом, краснела, когда он

брал её за руку. Эта же женщина — дерзкая, смелая, с горящими глазами и острым языком — была

другой. Совсем другой.

И он не знал, что с этим делать.

Он закрыл глаза и откинул голову назад, положив затылок на мокрый камень. Вода покачивала

его, как в колыбели. Где-то капала вода. Мирно и успокаивающе. Грейсон почти заснул,

расслабившись в тёплой воде, забыв о головной боли, о гостях наверху, о вчерашней ссоре.

И не услышал, как открылась дверь…

Глава 4

Я вышла из библиотеки быстрым шагом, но, оказавшись в коридоре, остановилась и прислонилась

спиной к холодной каменной стене.

Сердце колотилось где-то в горле, и я никак не могла унять дрожь в руках. Разговор с

Грейсоном вымотал меня больше, чем я ожидала. Он смотрел на меня так, будто пытался

заглянуть под кожу, будто искал там ответы на вопросы, которые сам себе боялся задать.

«Кто вы?» — спросил он.

Я не ответила. Потому что правда — что я из другого века, из другой страны, из чужой

жизни,прозвучала бы как бред сумасшедшей. Он бы не поверил. Или поверил бы и запер меня в

комнате с доктором.

Нет. Правду он узнает потом. Когда начнёт доверять мне. То есть если начнёт.

Я прошла по коридору, не зная, куда идти. Дом был огромным, и я ещё не успела его изучить.

Вчера, когда мы приехали, было темно, и Молли сразу провела меня в спальню. Сегодня утром я

спустилась в библиотеку, единственное место, которое показалось мне безопасным.

Теперь мне нужно было найти Грейсона. Я хотела продолжить разговор, задать ему ещё

несколько вопросов о Фэрбенксе, о той ночи, о свидетелях. Но он ушёл из библиотеки сразу

после меня, и я понятия не имела, где его искать.

Я остановила горничную, которая проходила мимо с охапкой свежего белья. Девушка была

молодой, с веснушчатым лицом и испуганными глазами, видимо, новенькая.

— Извините, — сказала я. — Вы не знаете, где его светлость?

Девушка покраснела и присела в книксене.

— Их светлость, кажется, пошли в грот, ваша светлость. Они часто купаются там по утрам.

— В грот? — переспросила я.

— Это бассейн, — пояснила девушка, ещё больше краснея. — В цокольном этаже. Там горячие

источники.

Я поблагодарила её и двинулась в сторону лестницы. Цокольный этаж значил, что нужно

спустится вниз. Я шла по широкой каменной лестнице, миновала несколько дверей, за которыми

слышались голоса слуг и звон посуды, и оказалась в длинном коридоре с низким сводчатым

потолком. Здесь было прохладно и сыро, пахло известью и старой кладкой. Свечи в нишах горели

тускло, отбрасывая на стены дрожащие тени.

Коридор заканчивался массивной дубовой дверью, окованной железом. Я подошла к ней и

прислушалась. За дверью было тихо, и слышался только мерный звук, похожий на плеск воды.

Я толкнула дверь.

Она открылась беззвучно, и я шагнула внутрь.

Грот оказался небольшим, но красивым помещением, вырубленным прямо в скале. Стены были

неровными, с выступами и углублениями, кое-где облицованными тёмно-зелёной мозаикой. Свет

проникал через узкие окна под самым потолком, и в этом приглушённом, рассеянном свете всё

вокруг казалось подводным, нереальным. В центре комнаты находился бассейн. Овальный,

глубиной не меньше двух метров, с водой такого чистого изумрудного оттенка, что я сразу

поняла: здесь действительно бьют горячие источники.

И в этом бассейне, прислонившись спиной к противоположному краю, полулежал Грейсон.

Он был совершенно обнажён.

Я замерла на пороге, и время для меня остановилось. Вода доходила ему до подбородка, но

грудь и плечи были видны. Широкие, мускулистые, с чёткими линиями мышц, которые я не ожидала

увидеть под его сюртуком и рубашкой. Кожа была смуглой, с лёгким блеском от воды. Влажные

волосы прилипли ко лбу и затылку, и несколько прядей падали на глаза, закрывая их. Он

выглядел расслабленным, почти беззащитным. Совсем не таким, как час назад в библиотеке,

когда он сжимал кулаки и сверлил меня взглядом.

Я должна была уйти. Я знала, что должна уйти. Вместо этого я сделала шаг вперёд, и моя нога

зашуршала по каменному полу.

Грейсон открыл глаза.

Он увидел меня. Я увидела, как его лицо изменилось. Расслабленность тут же исчезла,

сменившись сначала изумлением, потом чем-то ещё, что я не успела распознать. Он не сделал

попытки прикрыться, не нырнул под воду, не отвернулся. Он просто смотрел на меня, и вода

вокруг него чуть колыхалась от движения его тела.

— Ваша светлость, — сказал Грейсон, и в его голосе не было ни смущения, ни гнева. Только

лёгкая насмешка. — Вы не постучались.

— Дверь была не заперта, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — И я не знала,

что вы… Принимаете ванну.

— Это не ванна, — поправил он. — Это бассейн. Купальня. Мой отец построил её по образцу

римских терм. Вы, вероятно, заметили мозаику на стенах.

Грейсон говорил о мозаике. Он находился голым в бассейне и говорил о мозаике, словно это

было самым обычным делом в мире.

— Я заметила, — сказала я, делая ещё один шаг вперёд. — Очень красиво.

— Вы покраснели, — заметил он.

— Вам показалось.

— Мне не показалось. — Грейсон чуть приподнялся, и вода спустилась ниже, открывая его

ключицы и верхнюю часть груди. — У вас щёки розовые, и вы смотрите куда угодно, только не на

меня.

Он был прав. Я смотрела на мозаику, на потолок, на свои руки… Куда угодно, но только не на

него. Потому что если бы я посмотрела на него, я бы, кажется, забыла, зачем пришла.

— Я пришла поговорить, — сказала я, делая над собой усилие и переводя взгляд на его лицо. —

А не купаться.

— Я вижу, — ответил он. — Вы полностью одеты. Это несколько несправедливо, вам не кажется?

— Я не собираюсь раздеваться, ваша светлость!

— Жаль, — сказал Грейсон, и в этом коротком слове прозвучало столько наглой

самоуверенности, что у меня перехватило дыхание.

— Вы невыносимы! — гневно выпалила я.

— Я герцог, — поправил он. — Мне позволено быть невыносимым.

Он оттолкнулся от бортика и поплыл ко мне. Медленно, мощными гребками, и я видела, как

движутся его плечи, как вода стекает по его спине, когда он приближается. Я сделала шаг

назад, но споткнулась о порог и чуть не упала.

Грейсон остановился у края бассейна, в двух шагах от меня, и посмотрел на меня снизу вверх.

Вода доходила ему до пояса.Теперь я видела это отчётливо, потому что он стоял, а не лежал. И

я видела его торс. Широкий, с чёткими мышцами, с тёмными волосками на груди, с тонкой

полоской, уходящей вниз, под воду. На груди, чуть ниже ключицы, белел старый шрам. Длинный,

похожий на след от удара.

— В библиотеке вы смотрели на меня, — начал он, — как на врага. А теперь вы смотрите на

меня, как на… На что?

— Как на наглеца! — ответила я, стараясь не смотреть ниже его подбородка.

— Неправда, — возразил он. — Вы смотрите на меня, как женщина смотрит на мужчину. Впервые с

тех пор, как мы знакомы.

— Вы ошибаетесь, — сказала я, но голос мой дрогнул.

— Я никогда не ошибаюсь, — парировал он. — Особенно когда дело касается женщин.

Грейсон опёрся локтями о край бассейна и чуть приподнялся, так что вода спустилась ещё

ниже, открывая его живот и верхнюю часть бёдер. Я сделала ещё шаг назад и упёрлась спиной в

дверной косяк.

— Зачем вы пришли, Аурелия? — поинтересовался он, и насмешка исчезла из его голоса. — Вы

хотели что-то сказать? Говорите.

Я глубоко вздохнула, стараясь унять дрожь.

— Я пришла сказать, что если вы мне не верите,если вы по-прежнему считаете меня лгуньей и

предательницей, — то нам лучше расстаться. Я прошу развода.

Грейсон замер. Его лицо, ещё секунду назад насмешливое и расслабленное, окаменело.

— Развода? — переспросил он тихо.

— Да, — утвердительно сказала я. — Развода. Или раздельного проживания. Я не собираюсь жить

с мужчиной, который смотрит на меня как на врага и каждую ночь пьёт бренди с сомнительными

женщинами.

Он молчал. Течение в бассейне успокоилась, и в тишине было слышно, как где-то капает вода.

— Вы не можете просить развода, — сказал наконец Грейсон. — Женщина не может просить

развода. Это решает мужчина.

— В церкви перед Богом мы давали клятвы друг другу, — спокойно ответила я. — Значит, и

просить развода мы можем друг у друга. И я прошу.

Он выпрямился во весь рост, и я увидела его целиком — мокрого, обнажённого, и прекрасного в

своей ярости. Вода стекала по его груди, по животу, по бёдрам, и я заставила себя смотреть

ему в глаза.

— Вы не понимаете, чего просите, — сказал Грейсон, и в его голосе зазвучали стальные ноты.

— Развод — это скандал. Это позор для обеих семей. Вы будете изгоем. Ни один порядочный дом

не примет вас. Ни одна женщина не подаст вам руки. Вы умрёте в одиночестве, в какой-нибудь

деревушке, под чужим именем.

— Я готова, — сказала я. — Лучше одиночество, чем жизнь с человеком, который меня

ненавидит.

— Я не ненавижу вас, — сказал он тихо.

— Тогда что вы чувствуете? — спросила я.

Грейсон не ответил. Он смотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом, и я видела, как на его

скулах ходят желваки.

— Я не дам вам развода, — наконец выпалил он.

— Тогда я уеду, — ответила я. — Я вернусь в Хоторн-хаус или сниму дом в Лондоне. Буду жить

отдельно. Вы будете платить мне содержание, как и положено по закону, и мы не будем

видеться.

— Вы не можете уехать без моего разрешения, — возразил он.

— Могу, — гневно ответила я. — И уеду!

Грейсон вышел из бассейна.

Я не ожидала этого. Я думала, он будет спорить, кричать, угрожать — но не выходить из воды,

не стоять передо мной голым, с катящимися по телу каплями, с мокрыми волосами, прилипшими к

лицу. Он был великолепен — и это было ужасно. Потому что я не должна была думать о нём так.

Потому что он был моим врагом.

Он сделал шаг ко мне. Я вжалась спиной в дверной косяк, но отступать было некуда.

— Вы не уедете, — спокойно сказал он. — Потому что вы хотите доказать свою невиновность. Вы

хотите найти Фэрбенкса и заставить его говорить. И вы не сможете сделать этого, если будете

прятаться в Хоторн-хаусе или в лондонском особняке.

— Смогу, — ответила я, но голос прозвучал неуверенно.

— Не сможете, — повторил Грейсон. — Вы останетесь здесь. В Блэквуд-Холле. Потому что отсюда

вы сможете действовать. Потому что здесь у вас есть свобода. Моя мать не будет вмешиваться.

Слуги будут выполнять ваши приказы. Вы сможете писать письма, посылать людей в Лондон,

нанимать сыщиков. Здесь вы хозяйка. А в Хоторн-хаусе вы будете пленницей.

Я молчала. Он был прав. И это ужасно бесило.

— Хорошо, — согласилась я. — Я останусь. Но на моих условиях.

— Каких? — спросил он.

— Мы не будем жить как муж и жена, — сказала я. — У меня будет своя спальня. Вы не будете

входить в неё без моего разрешения. Я не буду вмешиваться в ваши дела, а вы — мои. Я буду

заниматься расследованием, а вы — тем, чем вы занимались до моего приезда. Пить, играть в

карты и развлекаться с сомнительными женщинами.

Грейсон усмехнулся.

— Вы ревнуете?

— Нет, — стараясь говорить невозмутимо ответила я. — Мне всё равно.

— Лжёте, — сказал он. — Вы ревнуете. И это хорошо.

— Почему это хорошо?

— Потому что если вы ревнуете — значит, я вам не безразличен, — ответил Грейсон. — А если я

вам не безразличен — значит, у нас есть шанс.

Он подошёл ещё ближе. Теперь нас разделяло меньше шага. Я чувствовала жар его тела,

чувствовала запах воды и мыла, смешанный с запахом его кожи. — Я не дам вам развода, —

повторил он. — Но я частично согласен на ваши условия. Вы будете жить в Блэквуд-Холле,

заниматься своими делами, искать правду. Я не буду к вам прикасаться. Я не буду входить в

вашу комнату. Я не буду вмешиваться.

— И? — спросила я, чувствуя, что это не всё.

— И я ставлю одно условие, — сказал он. — Если вы согласитесь на него — я подпишу любые

бумаги, какие вы захотите. Через год, через два, через пять. Когда вы докажете свою

невиновность или когда поймёте, что доказать её невозможно.

— Какое условие? — нервно спросила я.

Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом.

— Вы родите мне наследника, — просто сказал он.

Я замерла.

— Что?

— Вы слышали, — сказал он. — Мне нужен наследник. Сын, который продолжит род. Я не хочу

снова жениться. Не хочу проходить через всё это — сватовство, помолвку, свадьбу. Не хочу

рисковать, что следующая жена окажется такой же…-Он запнулся, подбирая слово. — Что

следующая жена разобьёт мне сердце.

— Вы предлагаете мне стать лишь матерью вашего наследника? — спросила я, чувствуя, как гнев

поднимается в груди.

— Я прошу вас выполнить свой долг, — сказал он. — Вы моя жена. У нас есть брачный контракт.

По закону вы обязаны дать мне наследника.

— По закону я обязана делить с вами постель, — возразила я. — Но не обязана рожать детей.

— Вы обязаны, — сказал он. — Брачный контракт, который подписал ваш отец, чётко

оговаривает: в случае отсутствия наследника мужского пола в течение трёх лет, герцог имеет

право требовать развода.

— Вы этого хотите? — спросила я. — Развода?

— Нет, — сказал Грейсон. — Я хочу наследника. А потом делайте что хотите. Можете уехать в

Лондон, можете жить в Хоторн-хаусе, можете путешествовать по Европе. Я не буду вас

удерживать.

— А если я откажусь?

— Тогда вы останетесь здесь, в Блэквуд-Холле, и мы будем жить под одной крышей как кошка с

собакой, — заявил он. — Я не дам вам развода. Вы не сможете уехать без моего разрешения. И

мы будем мучить друг друга до конца наших дней.

Грейсон говорил спокойно, ровно, но я видела, что он не шутит. Он был готов на это. Он был

готов на годы войны, на ежедневные перепалки, на ненависть, которая будет разъедать нас

обоих.

— Вы чудовище! — возмущено воскликнула я.

— Я герцог, — спокойно ответил Грейсон. — Мы все чудовища, когда речь идёт о продолжении

рода.

Я смотрела на него и думала. О том, что он прав. Я не смогу вести расследование, если буду

прятаться в Хоторн-хаусе. О том, что мне нужна свобода, а свободу он даст мне только в обмен

на наследника. О том, что я не хочу рожать ребёнка от мужчины, который меня не любит и

которому я не доверяю.

Но я также думала о том, что у меня нет выбора.

— Хорошо, — сказала я. — Я согласна.

Грейсон прищурился.

— Так быстро? — спросил он. — Я ожидал большего сопротивления.

— Разве сопротивление имеет смысл? — спросила я. — Вы поставили условия. Я их приняла. Но я

добавлю к ним свои.

— Какие? — с интересом спросил он, внимательно глядя на меня своими серо-зелёными глазами.

— Первое: ребёнок будет зачат только тогда, когда я сама этого захочу. Вы не будете

принуждать меня. Вы не будете входить в мою комнату без моего приглашения. Вы не будете

прикасаться ко мне без моего согласия.

— Согласен, — быстро сказал он.

— Второе: вы поможете мне в расследовании. Вы дадите мне людей, лошадей, деньги. Вы

напишете письма в Лондон, чтобы найти Фэрбенкса. Вы будете моим союзником, а не врагом.

Он помолчал.

— Согласен, — сказал он наконец.

— Третье: когда я рожу наследника — вы подпишете бумаги о раздельном проживании. Я уеду. Вы

останетесь. Мы не будем видеться, если только этого не потребуют обстоятельства.

Грейсон смотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Я не отводила глаз.

— Согласен, — вновь произнёс он.

— Тогда мы договорились, — продолжила я.

— Договорились, — повторил Грейсон.

Он протянул руку. Такую мокрую и горячую. Я пожала её, чувствуя, как его пальцы смыкаются

вокруг моей ладони. Кожа была шершавой, с мозолями — руки человека, который держит не только

перо, но и шпагу, и поводья.

— Вы проиграете, — вдруг сказал он тихо.

— В чём? — спросила я.

— Вы думаете, что сможете жить со мной под одной крышей, делить со мной постель, родить мне

ребёнка — и не полюбить меня, — сказал он. — Вы ошибаетесь.

— Это вы ошибаетесь, ваша светлость, — ответила я, высвобождая руку. — Я не из тех женщин,

которые влюбляются в своих мучителей.

— Посмотрим, — сказал с высокомерной усмешкой заявил этот наглец.

Грейсон развернулся и пошёл к скамье, где лежала его одежда. Я отвернулась, чтобы не видеть

его обнажённого тела, но краем глаза всё равно заметила, как играют мышцы на его спине, как

вода стекает по ягодицам и ногам.

— Вы можете идти, — сказал он, не оборачиваясь. — Или остаться и полюбоваться. Я не против.

— Вы наглец! — возмущено воскликнула я, выходя за дверь.

— Я герцог, — услышала я его смех.

Я вышла в коридор и прислонилась спиной к холодной каменной стене. Сердце колотилось так,

что, казалось, выскочит из груди. Щёки горели. Руки дрожали.

Я только что согласилась родить ребёнка мужчине, который меня ненавидит. Мужчине, который

бросил меня в день свадьбы. Мужчине, который стоял передо мной голым и предлагал сделку.

«Вы думаете, что сможете жить со мной под одной крышей, делить со мной постель, родить мне

ребёнка — и не полюбить меня».

Он был уверен в себе. Слишком уверен.

Но он не знал, кто я на самом деле. Он не знал, что я из другого века, из другой жизни. Он

не знал, что я уже пережила предательство, уже научилась не доверять мужчинам, уже построила

вокруг себя стену, которую невозможно разрушить.

Или всё-таки можно?

Я тряхнула головой, отгоняя эту мысль.

Нет. Я не влюблюсь в него. Я буду выполнять свою часть сделки. Рожу наследника, получу

свободу и уеду. А он останется здесь, в своём Блэквуд-Холле, со своими книгами, своими

гостями и своей ненавистью.

Я выпрямилась и пошла по коридору, стараясь, чтобы шаги были твёрдыми.

Сзади, из грота, донеслись приглушённые звуки. Грейсон одевался. Я не оборачивалась.

Впереди были месяцы жизни под одной крышей с человеком, который одновременно притягивал и

отталкивал меня. Месяцы перепалок, споров, искушений. Месяцы, которые должны были

закончиться либо моей победой, либо моим падением.

Я не знала, чем это кончится.Но я знала одно: я не сдамся!

Глава 5

Грейсон стоял у скамьи, на которой лежала его одежда, и смотрел на дверь, за которой только

что исчезла Аурелия.

Она ушла. Хлопнула дверью. Не сильно, но достаточно, чтобы эхо разнеслось по гроту. Теперь

в помещении было тихо, только вода плескалась о бортики бассейна да капало где-то с потолка.

Он не двигался. Стоял голый, мокрый, сжимая в руке полотенце, которое так и не поднёс к

телу. Вода стекала по груди, по животу, по ногам, собиралась в лужицу на каменном полу.

Грейсон не чувствовал холода. Он вообще ничего не чувствовал, кроме пульсирующего, почти

болезненного желания, которое скрутило внутренности в тугой узел.

— Проклятье, — прошептал он одними губами.

Грейсон хотел Аурелию. Он хотел эту женщину — свою жену, которую он бросил, которую

ненавидел, которой не верил. Он желал её так неистово, что дыхание сбивалось и рвалось из

груди, руки дрожали от жгучего нетерпения, а внизу разгоралось тугое, почти мучительное

напряжение, не оставлявшее ни тени сомнения в силе его желания.

Грейсон хотел её, когда она стояла на пороге и смотрела на него — не на его лицо, а на его

тело, и не могла скрыть этого взгляда, как ни старалась. Он хотел её, когда она говорила о

разводе, о свободе, о том, что не будет жить с мужчиной, который её ненавидит. Грейсон хотел

её, когда она согласилась на его условие — родить наследника, и в её глазах вспыхнул тот

самый огонь, который он увидел вчера вечером.

Грейсон провёл рукой по лицу, стирая капли воды, и тяжело выдохнул.

Он был зол. Зол на себя, на Аврелию, на всё это проклятое положение, в котором он оказался.

Он герцог Уэстклифф, один из богатейших людей Англии, мужчина, которого боялись и уважали, и

он не мог справиться с собственным телом, которое тянулось к женщине, предавшей его.

«А если она не предавала?» — вдруг послышался внутренний голос. — «А если она говорит

правду?»

Грейсон тут же отогнал эту мысль. Аурелия была опасной. Если он поверит ей,если позволит

себе поверить, что та ночь в оранжерее была не тем, чем казалась,тогда вся его жизнь за

последние дни превратится в фарс. Тогда его гнев, его отъезд, его унижение — всё окажется

напрасным. Тогда он будет не прав.

А Грейсон не мог быть не прав. Он был герцогом. Он всегда был прав.

Грейсон наконец взял полотенце и начал вытираться. Резкими, злыми движениями, растирая кожу

до красноты. Он вытер грудь, живот, руки, ноги, потом набросил полотенце на плечи и подошёл

к скамье, где лежала одежда.

Грейсон одевался медленно, с трудом застёгивая пуговицы на рубашке — пальцы не слушались,

дрожали. Он вспомнил лицо Аурелии, когда она смотрела на его шрам. Её глаза расширились,

губы приоткрылись, и она замерла, как лань перед бегством. Она хотела убежать. Но не

убежала. Она стояла и смотрела.

И он стоял и смотрел на неё. На её платье — скромное, тёмно-синее, с высоким воротником,

которое скрывало всё, что должно быть скрыто, но при этом подчёркивало тонкую талию и

округлость бёдер. На её волосы уложенные в простой узел, из которого несколько прядей

выбились и падали на шею, и он хотел убрать их, провести пальцами по её затылку, наклониться

и…

Грейсон затянул шейный платок так сильно, что чуть не задушил себя, и ослабил узел.

— Харрис! — крикнул он, хотя не знал, услышит ли его дворецкий.

Дверь открылась почти сразу. Харрис стоял на пороге с непроницаемым лицом, делая вид, что

не замечает, в каком состоянии находится его хозяин.

— Вы звали, ваша светлость?

— Принесите бренди в мой кабинет, приказал Грейсон. — И распорядитесь, чтобы через час

подали завтрак в малой столовой. Я буду завтракать один.

— Слушаюсь, ваша светлость, — ответил Харрис и исчез.

Грейсон натянул сапоги, поправил сюртук и вышел из грота. Он шёл по коридору быстрым шагом,

не глядя по сторонам. Слуги, попадавшиеся навстречу, прижимались к стенам и опускали глаза.

Они знали: когда герцог в таком настроении, лучше не попадаться ему под руку.

В кабинете уже горел камин, и на столе стоял графин с бренди и пустой бокал. Грейсон налил

себе щедрую порцию, выпил залпом, не чувствуя вкуса, и налил ещё.

Он сел в кресло у камина и уставился на огонь.

«Ты дурак, Грейсон», — сказал он себе. «Ты сам загнал себя в ловушку. Ты сам предложил

Аурелии сделку. Ты сам сказал: роди мне наследника и будь свободна. Что ты ожидал? Что она

бросится тебе на шею? Что она скажет: „О да, ваша светлость, я с радостью рожу вам сына,

потому что я безумно вас люблю“?»

Аурелия не бросилась. Она согласилась. Холодно, спокойно, как будто речь шла о покупке

лошади или аренде дома. Она поставила свои условия, он принял их, и они ударили по рукам.

Аурелия не дрожала, когда говорила о ребёнке. Она не краснела, не опускала глаза. Она

смотрела на него в упор, и в её взгляде не было ни страха, ни желания — только холодная

решимость.

И это бесило его больше всего.

Грейсон хотел, чтобы Аурелия боялась. Хотел, чтобы она умоляла. Хотел, чтобы она плакала и

говорила, что не виновата, что он должен ей верить, что она сделает всё, что он скажет,

только бы он не выгонял её.

Вместо этого его дражайшая супруга приехала сама. Ворвалась в его дом, в его гостиную, в

его жизнь. Устроила скандал при гостях. Обвинила его в том, что он её не выслушал. И

заставила его — его, герцога Уэстклиффа! — оправдываться.

Грейсон допил второй бокал и налил третий.

Он думал о том, как Аурелия стояла на пороге грота. Как её глаза скользнули по его телу.

Быстро, украдкой, но он всё видел. Он видел, как расширились её зрачки, как приоткрылись

губы, как дрогнули ресницы. Она хотела его. Он был в этом уверен. Она хотела его так же

сильно, как он хотел её, но она не показывала этого. Она прятала желание под маской

холодного спокойствия.

«Она играет», — подумал он. «Она играет в недотрогу, в оскорблённую добродетель, в женщину,

которую можно купить за свободу. Но я видел её глаза. Я знаю, что она чувствует».

Грейсон поставил бокал на стол и провёл рукой по лицу. Голова слегка кружилась — бренди

давал о себе знать, но не так, как вчера. Сегодня он пил не для того, чтобы забыться. Он

пил, чтобы успокоиться.

Это не помогало.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказал Грейсон, не оборачиваясь.

Вошел Харрис.

— Ваша светлость, завтрак подан. И ещё… Герцогиня спрашивала, где вы. Я сказал, что вы в

кабинете и не велели беспокоить.

— Правильно сделали, — согласился Грейсон. — Пусть завтракает одна. Я спущусь позже.

Харрис поклонился и вышел.

Грейсон остался один. Он смотрел на огонь, и в голове у него роились мысли. Злые,

противоречивые, нелогичные.

Он должен был ненавидеть Аурелию. Он хотел ненавидеть её. Но тело не слушалось разума. Тело

помнило, как она смотрела на него в гроте. Тело помнило каждый её жест, каждый вздох, каждое

движение.

Грейсон встал и подошёл к окну. В саду было серо и пусто. Ветер срывал с деревьев последние

листья, и они кружились в медленном, унылом танце. Где-то вдалеке прокричал ворон.

«Ты не должен её желать», — сказал он себе. «Она предала тебя. Она целовалась с другим. Она

опозорила тебя перед всем светом. Ты не должен хотеть её. Ты не должен думать о ней. Ты не

должен…»

Но он думал. И хотел. И не мог ничего с собой поделать!

Он подумал о том, что сказала ему вчера Аурелия: «Вы не спросили себя, почему я

согласилась? Вы не подумали, что меня могли шантажировать?»

Шантаж. Это слово не выходило у него из головы. Если это правда, если Фэрбенкс

действительно что-то имел на неё,тогда его гнев был направлен не на того человека. Тогда он

должен был искать не виноватую жену, а того, кто заставил её сделать то, что она сделала.

Но кто? Кому было выгодно разрушить их брак?

Его мать? Нет. Она была довольна выбором сына. Аурелия была тихой, скромной, послушной —

идеальная жена для герцога, по мнению вдовствующей герцогини.

Его друзья? Тоже нет. Они поздравляли его с женитьбой, желали счастья, шутили о

наследниках.

Его брат Эдмунд?

Грейсон замер. Эдмунд. Младший брат, который никогда не скрывал, что завидует положению

Грейсона. Который вечно жаловался на то, что ему, второму сыну, достаются крохи с барского

стола. Который не раз говорил, что если бы не Грейсон, он был бы герцогом.

Эдмунд был в Лондоне в ту ночь. Или нет? Грейсон не помнил. Он не спрашивал брата, где тот

был. Он вообще не думал об Эдмунде у него были другие заботы.

Но теперь он подумал.

— Харрис! — крикнул Грейсон.

Дворецкий появился в дверях мгновенно.

— Да, ваша светлость?

— Где сейчас лорд Эдмунд?

— Лорд Эдмунд в Лондоне, ваша светлость. Он приезжал на свадьбу, но уехал на следующий

день.

— Он знал о том, что случилось в ночь перед свадьбой?

Харрис помедлил.

— Не могу знать, ваша светлость. Лорд Эдмунд не обсуждал со мной этого.

— Хорошо,можете идти.

Харрис вышел. Грейсон остался у окна, сжимая кулаки.

Эдмунд. Он всегда был завистливым, лживым, готовым на подлость. Но смог бы он зайти так

далеко? Смог бы он нанять художника, чтобы тот соблазнил его невесту? Смог бы он разрушить

брак собственного брата ради наследства?

«Да, — сказал внутренний голос. — Смог бы. Ты сам знаешь, на что способен Эдмунд».

Грейсон вспомнил, как пять лет назад Эдмунд проиграл в карты крупную сумму и потребовал,

чтобы Грейсон заплатил его долги. Как он угрожал, что расскажет отцу о… О чём-то, чего не

было. Как он врал, изворачивался, унижался.

Тогда Грейсон заплатил. Не потому, что боялся угроз, а потому, что не хотел скандала. Но

после этого он стал держать брата на расстоянии.

А теперь — этот брак. Эта свадьба. Эта ночь в оранжерее.

Грейсон почувствовал, как в груди поднимается новая волна гнева. Не на Аурелию, а на того,

кто мог быть настоящим виновником. Он ещё не знал, виновен ли Эдмунд, но он собирался это

выяснить.

Он подошёл к письменному столу, сел и взял перо. Бумага была чистой, белой, и он смотрел на

неё несколько секунд, подбирая слова. Потом начал писать.

«Дорогой Эдмунд, я надеюсь, что это письмо застанет тебя в добром здравии. Мне нужна твоя

помощь. Приезжай в Блэквуд-Холл как можно скорее. Дело не терпит отлагательств. Твой брат,

Грейсон».

Он перечитал письмо, сложил его, запечатал сургучом и поставил печать. Потом позвонил в

колокольчик.

Вошедший лакей взял письмо и вышел.

Грейсон откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Если Эдмунд виновен, он испугается и

начнёт заметать следы. Если не виновен — приедет и поможет. В любом случае, это был первый

шаг к правде.

Он открыл глаза и снова позвонил в колокольчик. На этот раз вошёл Харрис.

— Гости всё ещё в доме? — спросил Грейсон.

— Так точно, ваша светлость. Лорд Мортон изволили проснуться и сейчас завтракают в

гостиной. Лорд Честерфилд и мистер Блэквуд уехали на охоту, но обещали вернуться к вечеру.

Дамы тоже здесь.

Грейсон кивнул. Ему не нужны были свидетели. Не нужны пьяные лица, женский визг, карты и

пустые бутылки. Ему нужна была тишина. И Аурелия.

— Передайте лорду Мортону и остальным, что я благодарю их за визит, но вынужден просить их

покинуть Блэквуд-Холл до наступления темноты. Скажите, что у меня неотложные дела. Пусть

экипажи подадут через час.

Харрис не выразил удивления. Он слишком долго служил Грейсону, чтобы удивляться его

приказам.

— Слушаюсь, ваша светлость.

— И ещё, — добавил Грейсон, когда дворецкий уже взялся за дверную ручку. — Чтобы ни одна

душа не осталась в доме к семи вечера, кроме необходимой прислуги. Я ужинаю с герцогиней.

Наедине.

Харрис поклонился и вышел.

Грейсон остался один. Теперь не останется ни гостей, ни шума, ни лишних глаз. Только он,

Аурелия и тишина, в которой предстояло сказать самые важные слова.

Он подошёл к гардеробу и открыл дверцу.

Сюртуков было много — тёмно-синий, чёрный, серый, зелёный. Грейсон выбрал тёмно-синий, с

серебряными пуговицами — тот, что особенно шёл к его глазам. Рубашку — белую, тонкого

батиста, с кружевными манжетами. Шейный платок — шёлковый, пепельного цвета. Бриджи —

чёрные, безупречно отглаженные. Сапоги — до блеска начищенные Харрисом.

Грейсон одевался медленно, тщательно, как перед важной встречей. Каждое движение было

выверенным, каждое решение обдуманным. Он смотрел в зеркало и поправлял то шейный платок, то

воротник, то манжеты.

Грейсон хотел быть безупречным.

Он хотел, чтобы Аурелия смотрела на него и не могла отвести взгляд.

Он хотел, чтобы она думала о нём так же, как он думает о ней. С желанием, с болью, с

отчаянием.

Закончив, Грейсон ещё раз оглядел себя в зеркале и остался доволен. Он был красив,он знал

это. У него были правильные черты лица, выразительные серо-зелёные глаза, сильное тело.

Женщины падали к его ногам, не дожидаясь приглашения. Он не привык добиваться. Он привык,

чтобы добивались его.

Но сейчас Грейсон был готов добиваться. Потому что Аурелия стоила того.

Он вышел из спальни и направился вниз. Часы в холле показывали половину седьмого. Ужин был

назначен на семь.

У него было полчаса, чтобы подготовиться. Он прошёл в малую столовую, проверил, как накрыт

стол — белая скатерть, серебряные приборы, хрустальные бокалы, свечи в канделябрах. Всё было

идеально.

— Зажгите свечи за десять минут до прихода ее светлости, — сказал он лакею. — И чтобы в

камине был огонь.

— Слушаюсь, ваша светлость.

Грейсон подошёл к окну и посмотрел в сад. Смеркалось. Небо на западе окрасилось в багряный

цвет, обещая холодную ночь.

Он подумал о том, что скажет Аурелии. О том, как начнёт разговор. О том, как будет смотреть

на неё через стол, как будет наливать вино, как будет касаться её руки, когда передаст

солонку.

Он будет вежлив. Он будет терпелив. Он будет ждать.

Но он не отступит.

Он не отступит, потому что эта женщина — его жена. Потому что она носит его имя. Потому что

она обещала родить ему наследника.

И потому что он — Грейсон Хоторн, пятый герцог Уэстклифф — никогда не проигрывает.

Он отошёл от окна, поправил шейный платок в последний раз и вышел в холл, чтобы встретить

её.

Сердце колотилось где-то в горле, но лицо было спокойным, как у человека, который знает,

чего хочет.

Грейсон знал, чего хочет.

Он хотел Аурелию.

И он собирался это получить!

Глава 6

Я поднялась к себе на второй этаж быстрым шагом, но, оказавшись за дверью своей спальни,

остановилась и прислонилась спиной к дубовой створке.

Сердце колотилось где-то в горле, и я никак не могла унять дрожь в руках. В гроте я

держалась. Держалась из последних сил, но теперь, когда дверь закрыла меня от глаз Грейсона,

от его обнажённого тела, от его низкого голоса, которым он говорил «вы покраснели», меня

затрясло.

Я закрыла глаза и увидела его снова. Вода, стекающая по широким плечам. Мышцы, двигающиеся

под кожей, когда он плыл ко мне. Шрам на груди. Белый, чуть выпуклый, такой близкий, что я

могла бы дотронуться до него, если бы протянула руку.

— Чёрт, — прошептала я, растирая ладонями лицо. — Чёрт, чёрт, чёрт.

Я не должна была смотреть на него так. Я не должна была краснеть. Я не должна была

позволять ему видеть, что он на меня действует. Но я смотрела. И краснела. И Грейсон это

видел.

«Вы смотрели на меня, как женщина смотрит на мужчину», — сказал он.

И он был прав. Чёрт бы его побрал!

Я отошла от двери и прошла в глубь комнаты. Камин уже зажгли. Кто-то из слуг побывал здесь,

пока меня не было,и в комнате было тепло и уютно. На столике у кресла стоял графин с водой и

чистый стакан. Я налила себе воды, выпила залпом, потом налила ещё.

Вода была холодной, почти ледяной, и на мгновение жар, разлившийся по телу, отступил.

Я села в кресло-качалку у окна и посмотрела в сад. Я не знала сколько времени просидела

так, придя в себя когда день клонился к вечеру, а небо на западе окрашивалось в

бледно-розовый цвет. Деревья стояли голые, мокрые после вчерашнего дождя, и ветер всё ещё

гонял по земле опавшие листья.

Я думала о том, что произошло за последние сутки.

Вчера утром я открыла глаза в чужом теле, в чужом веке, в чужой стране. Я ничего не знала.

Ни как меня зовут, ни где я нахожусь, ни кто эти люди вокруг. У меня не было воспоминаний

Аурелии. У меня не было никаких подсказок, кроме тех, что я могла вытянуть из разговоров с

миссис Хилл, с Молли, и вдовствующей герцогиней.

И всё же я не впала в истерику. Я не забилась в угол, не начала кричать, не потеряла

сознание. Я оделась, спустилась к завтраку, поговорила со свекровью, собрала вещи и поехала

к мужу, которого никогда не видела.

Почему?

Я задумалась над этим вопросом, глядя на огонь в камине. В моей прошлой жизни, в Москве, в

двадцать первом веке, я была дизайнером интерьеров. Я работала с людьми, которые не знали,

чего хотят, которые меняли решения по десять раз, которые паниковали из-за цвета обоев. Я

привыкла к хаосу. Я привыкла принимать быстрые решения. Я привыкла держать лицо, даже когда

всё идёт не так.

Но дело было не только в этом.

Дело было в Кости.

Мой бывший жених. Тот, кто бросил меня за два дня до свадьбы, потому что ему прислали

фотографии. Поддельные фотографии, где я была с другим мужчиной. Он не спросил меня. Не дал

мне объяснить. Он просто пришёл, швырнул распечатки на стол и сказал: «Я всё знаю».

Я пыталась поговорить с ним. Я кричала, что это не я, что это фотошоп, что кто-то хочет нас

рассорить. Костя не слушал. Он смотрел на меня с таким же холодным презрением, с каким

вероятно Грейсон смотрел на Аурелию в день свадьбы.

И ушёл.

А я осталась. Одна. В пустой квартире, с разбитым сердцем и чувством, что меня обокрали.

Украли моё будущее, мою любовь, мою веру в справедливость.

Я поклялась себе тогда: если мне когда-нибудь снова предъявят ложное обвинение, я не буду

молчать. Я не буду плакать в углу. Я буду драться. Я докажу свою невиновность, даже если для

этого придётся перевернуть весь мир.

И вот мир перевернулся. Буквально.

Я попала в прошлое, в тело женщины, которую обвинили в измене. Обвинили несправедливо, я

чувствовала это каждой клеточкой своего нового тела. Та Аурелия, чьё тело я теперь носила,

была невиновна. Её оклеветали. Её предали. Её бросили.

Как и меня.

И теперь у меня был шанс исправить то, что не удалось исправить в прошлой жизни. Доказать,

что я, что она не виновата. Заставить Грейсона выслушать правду. И, может быть, обрести

покой.

Но для этого нужно было играть по правилам этого мира. Или, точнее, заставить этот мир

играть по моим правилам.

Я вспомнила разговор в гроте. Как Грейсон стоял передо мной. Голый, мокрый, прекрасный… И

говорил о наследнике. Как он смотрел на меня. С вызовом, с желанием, с ненавистью. Как он

сказал: «Вы думаете, что сможете жить со мной под одной крышей, делить со мной постель,

родить мне ребёнка и не полюбить меня».

Он был уверен в своей победе. Он думал, что я сломаюсь, что я поддамся, что я упаду в его

объятия, как только он щёлкнет пальцами.

Он ошибался.

Я не собиралась сдаваться. Но я собиралась дать ему бой. На его поле. По его правилам.

Если он хочет соблазнения. Что ж, он его получит. Но не так, как он ожидает. Я буду

дразнить его. Я буду заставлять его смотреть на меня, и знать, что он не может до меня

дотронуться. Я буду рядом с ним каждый день. Красивая, недоступная, манящая. Я заставлю его

хотеть меня так сильно, что он потеряет голову.

А потом, когда он будет готов упасть к моим ногам, я скажу: «Нет. Сначала докажи, что я не

виновата. Найди правду. Тогда, может быть…»

Это была опасная игра. Я могла проиграть. Я могла влюбиться сама.

Но выбора у меня не было.

Я встала с кресла и подошла к трюмо. Из зеркала на меня смотрела Аурелия. Бледная, с

тёмными кругами под глазами, с поджатыми губами. Я не могла появиться перед Грейсоном в

таком виде. Мне нужно было оружие. А моим оружием сейчас была внешность.

Я позвонила в колокольчик.

Через минуту в дверь постучали, и вошла Молли. Её рыжие волосы выбивались из-под чепца, а

лицо раскраснелось, видимо, она бежала по коридору.

— Вы звали, ваша светлость?

— Да, Молли, — сказала я.Помогите мне приготовиться к ужину. У меня будет особенный вечер.

Молли просияла. Она явно обрадовалась, что я наконец начала проявлять интерес к своей

внешности.

— Какое платье вы хотите надеть, ваша светлость? — спросила она, подходя к гардеробу.

Я задумалась. В гардеробе Аурелии было много платьев, я успела заметить это ещё утром,

когда Молли помогала мне одеваться. Большинство были скромными, бледных тонов, с высокими

воротниками и длинными рукавами. Платья женщины, которая не хотела привлекать внимание.

Но среди них было одно, которое я заметила сразу. Оно висело в самом конце, завёрнутое в

ткань, словно его прятали.

— То, что в конце, — приказала я. — Тёмно-бордовое.

Молли удивлённо посмотрела на меня.

— Но, ваша светлость, вы ни разу не надевали это платье. Вы сказали, что оно слишком

смелое, когда ваша матушка велела отправить его сюда перед свадьбой.

— Значит, пришло время для смелых решений, — ответила я. — Достаньте его.

Молли пожала плечами, но подчинилась. Она сняла платье с вешалки, расправила ткань и

повесила его на дверцу гардероба, чтобы я могла видеть.

Платье было великолепным. Тёмно-бордовый шёлк, почти цвета старого вина, переливался в

свете свечей. Вырез был глубоким, намного глубже, чем я ожидала, и открывал плечи и верхнюю

часть груди. Рукава были короткими, чуть ниже локтя, и заканчивались кружевными манжетами.

Талия была завышенной, как и полагалось по моде, но платье сидело так, что подчёркивало

каждый изгиб тела.

— Оно прекрасно, — восхитилась я.

— Вы уверены, ваша светлость? — спросила Молли с сомнением. — Герцог может подумать…

— Пусть думает, что хочет, — перебила я. — Помогите мне одеться.

Молли вздохнула, но начала приготовления. Сначала сорочка и нижняя юбка, тонкие, почти

невесомые. Потом корсет. На этот раз я не просила ослабить шнуровку. Наоборот.

— Затягивайте сильнее, — попросила я.

Молли округлила глаза.

— Но вы же просили ослабить…

— Сегодня я прошу затянуть, — повторила я. — Насколько сможете.

И Молли затянула. Я вцепилась в спинку стула, чтобы не упасть, и сделала глубокий вдох.

Корсет сжимал рёбра, но талия стала тонкой, как у осы.

— Хорошо, — выдохнула я. — продолжай.

Платье скользнуло по телу, как вторая кожа. Молли застегнула его сзади, поправила складки,

расправила рукава. Я подошла к зеркалу.

Из отражения на меня смотрела незнакомая женщина. Тёмно-бордовый шёлк делал её кожу белой,

почти фарфоровой. Глубокий вырез открывал грудь, не слишком вызывающе, но достаточно, чтобы

привлечь внимание. Талия была тонкой, бёдра округлыми, и каждое движение заставляло ткань

переливаться в свете свечей.

— Вы прекрасны, ваша светлость, — прошептала Молли.

Я не ответила. Я смотрела на свои губы — бледные, сухие. Нужно было что-то с этим сделать!

— У вас есть что-нибудь для губ? — спросила я. — Бальзам? Помада?

Молли кивнула и достала из ящика маленькую баночку с розоватой мазью.

— Это из розовых лепестков, ваша светлость. Дамы обычно используют её, чтобы губы блестели.

— Давайте, — сказала я.

Молли нанесла мазь кончиком пальца. Я провела языком по губам, распределяя, и посмотрела в

зеркало. Губы стали влажными, блестящими, чуть розоватыми. Я наклонилась ближе к зеркалу и

облизала их. Медленно, с вызовом, глядя на своё отражение.

«На, полюбуйся, Грейсон», — подумала я.

— Волосы, — сказала я, отворачиваясь от зеркала. — Распустите их.

— Но, ваша светлость, — запротестовала Молли, — замужние женщины не распускают волосы при

посторонних. Только мужья видят их распущенными.

— Герцог и будет смотреть, — ответила я. — Распускайте.

Молли сняла гребни, и волосы упали на плечи тяжёлой золотистой волной. Я провела рукой по

ним, расправляя пряди. Они были мягкими, шелковистыми, пахли лавандой.

— Так-то лучше, — сказала я. — Теперь украшения.

Молли открыла шкатулку на туалетном столике. Там были серьги с жемчугом, тонкая цепочка,

браслеты. Я выбрала длинные серьги. Они качались при каждом движении, привлекая внимание к

шее и плечам. И браслет. Тонкий, золотой, который обвивал запястье, как змейка.

— Туфли, — произнесла я.

Молли принесла туфли из тёмного шёлка, с небольшим каблуком. Я надела их и прошлась по

комнате. Платье шуршало, серьги покачивались, волосы струились по спине.

Я подошла к зеркалу в последний раз.

Женщина в отражении была не Аурелией. Не той тихой, испуганной Аурелией, которую бросили в

день свадьбы. Это была я,Настя. Девушка из двадцать первого века, которая знала цену себе и

не боялась играть по-крупному.

— Вы сегодня удивитесь, ваша светлость, — сказала я своему отражению.

— Что, ваша светлость? — переспросила Молли.

— Ничего, — ответила я. — Это я сама с собой.

Я взяла с туалетного столика маленький флакон с духами. Молли сказала, что это жасмин и

бергамот, и капнула на запястья, за уши, на ложбинку между грудями. Запах был нежным, но

стойким.

Всё. Я была готова.

— Ваша светлость, — сказала Молли, запинаясь. — Вы уверены, что это хорошая идея? Герцог

может… Он может подумать, что вы…

— Что я хочу его соблазнить? — закончила я за неё. — Именно это я и хочу, чтобы он подумал.

Молли открыла рот, но не издала ни звука. Она явно не знала, что сказать.

— Не волнуйтесь, Молли, — сказала я, улыбнувшись. — Я знаю, что делаю.

Я не знала. Но я хотела, чтобы она думала, что знаю.

Я вышла из спальни и направилась к лестнице. Сердце колотилось, как бешеное, но я держала

спину прямой, подбородок высоко поднятым, а шаги медленными и уверенными. Платье шуршало по

каменным плитам, серьги покачивались, волосы струились по спине.

В коридоре мне встретился лакей. Он увидел меня, остановился как вкопанный, потом быстро

опустил глаза и прижался к стене, пропуская меня. Я прошла мимо, чувствуя на себе его

взгляд.

Хорошо. Это была хорошая реакция.

В холле никого не было. Часы показывали без десяти семь. Я подошла к малой столовой, у

дверей которой стоял Харрис.

— Добрый вечер, ваша светлость, — сказал он, открывая дверь. — Его светлость уже ожидает

вас.

Я вошла.

Комната была освещена свечами. Десятками свечей, которые горели в канделябрах на столе, в

подсвечниках на стенах, в маленьких стеклянных шарах, развешанных под потолком. Свет был

тёплым, золотистым, он отражался от белой скатерти, от серебряных приборов, от хрустальных

бокалов.

В камине горел огонь, и в комнате было тепло и уютно.

Грейсон стоял у окна, спиной ко мне. Он был в тёмно-синем сюртуке с серебряными пуговицами,

в белой рубашке и пепельном галстуке. Его волосы были гладко зачёсаны, и он выглядел

безупречно. Как картинка из глянцевого журнала, как портрет в музее.

Он услышал шум моего платья и обернулся.

Я увидела, как его глаза расширились.

Он смотрел на меня. На моё платье, на мои волосы, на мои губы. Он смотрел так, будто видел

меня впервые. Его взгляд скользнул по лицу, по шее, задержался на вырезе, спустился ниже, к

талии, к бёдрам, и поднялся обратно к глазам.

Я не отводила взгляда. Я стояла и смотрела на него, и мои губы были чуть приоткрыты, и я

знала, что они блестят в свете свечей.

— Добрый вечер, ваша светлость, — произнесла я, и мой голос прозвучал низко и чуть хрипло.

— Надеюсь, я не заставила вас ждать.

Грейсон молчал несколько секунд. Потом сделал шаг ко мне, и в его глазах загорелся тот

самый огонь, который я видела в гроте.

— Вы…-начал он и замолчал, сглотнул, поправил галстук. — Вы выглядите иначе.

— Иначе? — переспросила я, медленно облизывая губы. — В каком смысле, ваша светлость?

Грейсон смотрел на мой язык, скользнувший по нижней губе. Его кадык дёрнулся.

— В смысле…-Он снова замолчал и провёл рукой по волосам,жест, которого я за ним не

замечала. — Вы очень красивы сегодня.

— Сегодня? — спросила я, подходя к столу. Платье шуршало, и я знала, что он смотрит на мои

бёдра. — А в другие дни я была некрасива?

— Вы были красивы всегда, — сказал Грейсон. — Но сегодня вы…

Он не закончил.

Я села на стул, который лакей, появившийся из ниоткуда, отодвинул для меня. Грейсон всё ещё

стоял у окна, глядя на меня так, будто не мог наглядеться.

— Вы будете стоять весь вечер, ваша светлость? — спросила я, поправляя вырез. — Или вы

присоединитесь ко мне?

Грейсон словно очнулся. Он подошел к столу, сел напротив меня. Его глаза всё ещё были

прикованы ко мне, и я видела, как он пытается взять себя в руки.

— Вы распустили волосы, — сказал он.

— Да, — спокойно отозвалась я. — Вам не нравится?

— Мне очень нравится, — произнёс Грейсон, и его голос сел. — Но это… Не принято.

— Мы не на балу, — сказала я. — Мы ужинаем вдвоём. Я могу позволить себе расслабиться.

Лакей разлил вино. Красное, густое, с терпким запахом. Я взяла бокал, поднесла к губам и

сделала маленький глоток, глядя на Грейсона поверх стекла. Он смотрел на мои губы.

— Вы будете пить, ваша светлость? — поинтересовалась я, ставя бокал на стол.

Грейсон молча взял свой бокал и выпил половину залпом. Я улыбнулась.

— Вы нервничаете?

— Нет, — сказал он слишком быстро.

— Мне кажется, да, — хрипло произнесла я. — Вы покраснели.

— Это от вина, — ответил Грейсон, тряхнув головой.

— Конечно, — сказала я, снова облизывая губы. — От вина.

Он смотрел на мой язык. Его пальцы сжимали бокал так сильно, что побелели костяшки.

Лакей принёс суп. Я взяла ложку и начала есть. Медленно, аккуратно, наклоняясь над тарелкой

так, чтобы вырез стал ещё заметнее. Грейсон не прикасался к своей тарелке. Он смотрел на

меня.

— Вы не будете есть? — спросила я.

— Я не голоден, — ответил он.

— А я голодна, — сказала я. — недавняя дорога отняла много сил.

Я съела суп до конца. Грейсон сидел неподвижно, глядя на меня, как удав на кролика. Только

я была не кроликом.

Лакей убрал тарелки и принёс второе — форель в сливочном соусе, с запечёнными овощами. Я

взяла вилку, отломила кусочек рыбы, поднесла к губам и медленно, очень медленно, положила в

рот.

— Вкусно, — заметила я, облизывая вилку. — Вы не пробуете?

— Я сказал, что не голоден, — повторил Грейсон. Его голос был хриплым, почти грубым.

— А вы выпейте, — предложила я, кивнув на его бокал. — Вино просто отличное.

Грейсон выпил. Опять залпом. Я улыбнулась.

Мы ели, или, точнее, ела я, а он смотрел на меня, в тишине, нарушаемой только звоном

приборов и потрескиванием огня. Я чувствовала на себе его взгляд — тяжёлый, жаркий, почти

осязаемый. Грейсон раздевал меня глазами. Я позволяла ему.

Наконец он не выдержал.

— Что вы делаете? — спросил он, откидываясь на спинку стула.

— Ужинаю, — ответила я, отрезая кусочек рыбы. — А что?

— Вы знаете, что я не об этом, — сказал Грейсон. — Вы намеренно дразните меня.

— Я? — Я положила вилку и посмотрела на него с невинным видом. — Я просто веду себя

естественно.

— Естественно? — Грейсон усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Вы распустили волосы.

Вы надели платье с вырезом до пупа. Вы облизываете губы каждые пять секунд. Вы делаете это

специально.

— Может быть, — сказала я, медленно улыбаясь. — А может быть, вы просто хотите видеть то,

что хотите видеть.

— Я хочу видеть правду, — произнёс он. — А правда в том, что вы меня дразните.

— А если и так? — спросила я, наклоняясь вперёд, чтобы свет свечей упал на мою грудь. — Что

вы сделаете?

Грейсон замер. Его глаза потемнели, и я увидела, как он сжал кулаки на столе.

— Вы играете с огнём, Аурелия, — тихо произнёс он.

— Я не боюсь огня, — ответила я.

Мы смотрели друг на друга через стол. Я с вызовом, Грейсон с желанием, которое он пытался

скрыть. В комнате было тихо, только свечи потрескивали да дрова в камине.

— Вы говорили, что ребёнок будет зачат только тогда, когда вы сами этого захотите, — сказал

он. — Вы меняете своё решение?

— Нет, — невинно отозвалась я. — Не меняю.

— Тогда зачем всё это? — Он обвёл рукой меня, моё платье, мои волосы. — Зачем вы так

оделись? Зачем вы дразните меня?

— Потому что я хочу, чтобы вы смотрели на меня, — сказала я. — Я хочу, чтобы вы хотели

меня. Я хочу, чтобы вы сходили с ума от желания, но не могли меня тронуть, пока я не скажу.

Грейсон встал.

Я не отодвинулась. Я смотрела на него снизу вверх, и моё сердце колотилось где-то в горле,

но я не показывала страха.

— Вы жестокая женщина,Аурелия, — сказал он, подходя ко мне.

— Я честная женщина, — ответила я. — Я дала вам слово, что рожу наследника. Я сдержу его.

Но на моих условиях. А моё условие — вы ждёте, пока я не буду готова.

Грейсон становился рядом со мной, положил руки на спинку моего стула и наклонился так, что

его лицо оказалось в дюйме от моего.

— А если я не захочу ждать? — спросил он.

— Тогда вы нарушите наше соглашение, — ответила я. — И я уеду. Навсегда.

Грейсон смотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Я не отводила глаз, хотя запах его

одеколона и тепла его тела кружил голову.

— Вы выиграли этот раунд, — сказал он наконец, выпрямляясь. — Но игра ещё не окончена.

— Я и не думала, что окончена, — ответила я.

Он отошёл к окну и встал спиной ко мне.

— Убирайте со стола, — сказал он лакею, который стоял в углу, замерев как статуя. — И

оставьте нас.

Лакей быстро собрал посуду и исчез. Мы остались вдвоём. Я за столом, он у окна.

— Вы не должны были этого делать, — сказал он, не оборачиваясь.

— Чего?

— Одеваться так. Вести себя так. Дразнить меня.

— Почему? — спросила я.

— Потому что я могу не сдержаться.

Я встала и подошла к нему. Я встала рядом, почти касаясь плечом его плеча, и посмотрела в

окно.

— А я надеюсь, что сдержитесь, — сказала я. — Потому что если нет, я уеду.

— Вы жестоки, — повторил он.

— Я выживаю, — просто ответила я.

Повисла тишина. В саду было темно, и только луна освещала голые ветви деревьев. Я

чувствовала тепло его тела рядом, слышала его дыхание. Глубокое и прерывистое.

— Вы знаете, — произнёс Грейсон тихо, — что сегодня я разогнал гостей?

— Да, — сказала я. — Харрис сказал.

— Я сделал это, чтобы мы были одни.

— Я знаю.

— И вы всё равно оделись так?

— Именно поэтому, — с улыбкой заявила я. — Потому что вы хотели остаться со мной наедине. А

я хотела, чтобы вы пожалели об этом.

Он повернулся ко мне. Его лицо было в тени, но я видела блеск его глаз.

— Я не жалею, — с вызывали сказал Грейсон.

— Тогда мы квиты, — сказала я.

Я развернулась и пошла к двери. Платье шуршало, волосы струились по спине, и я знала, что

он смотрит мне вслед.

На пороге я остановилась и обернулась.

— Доброй ночи, ваша светлость, — сказала я. — Надеюсь, вы хорошо выспитесь.

И вышла, не дожидаясь ответа.

В коридоре я прислонилась к стене и выдохнула. Сердце колотилось, как бешеное, ноги

дрожали, и я едва держалась на каблуках.

Я сделала это. Я выдержала взгляд Грейсона, его близость, его дыхание. Я не сдалась. Я не

бросилась ему на шею.

Но Боже мой, как же трудно было не броситься.

Я провела рукой по лицу, стирая испарину, и пошла к себе.

В спальне меня ждала Молли с испуганными глазами.

— Ваша светлость! Вы живы?

— Жива, — ответила я, падая в кресло. — Помогите мне раздеться. И принесите бренди. Много

бренди.

— Но, ваша светлость, дамам не полагается…

— Сегодня я пью бренди, — повторила я. — Несите.

Молли вздохнула и вышла.

Я сидела в кресле, глядя на огонь, и думала о том, что произошло. О глазах Грейсона, когда

он смотрел на мои губы. О его голосе, когда он сказал «вы играете с огнём». О его теле,

когда он стоял рядом, так близко, что я чувствовала его жар.

Я выиграла этот раунд. Но игра только начиналась.

И я не знала, кто выйдет из неё победителем.

Глава 7

Грейсон стоял у окна в малой столовой и смотрел на дверь, за которой исчезла Аурелия.

Она ушла. Хлопнула дверью, не сильно, но достаточно, чтобы эхо разнеслось по пустому

коридору. Теперь в комнате было тихо, только свечи догорали в канделябрах да потрескивали

поленья в камине.

Грейсон не двигался. Стоял, сжимая в руке бокал, который так и не поднёс к губам после

того, как она вышла. Вино, стало терпким и горьким, но он не замечал вкуса. Он замечал

только одно: пульсирующее, почти болезненное желание, которое не утихало, а разгоралось всё

сильнее с каждой минутой.

— Проклятье, — прошептал он одними губами.

Аурелия сделала это намеренно. Всё от распущенных волос до роскошного платья, которое

облегало её тело как вторая кожа, до выреза, который открывал больше, чем скрывал. Она

облизывала губы, глядя на него, она наклонялась над тарелкой, чтобы он видел её грудь, она

смотрела на него глазами, в которых горел вызов и что-то ещё, что он не мог назвать.

Аурелия дразнила его. Она хотела, чтобы он смотрел. Она хотела, чтобы он хотел её. И она

добилась своего.

Грейсон поставил бокал на подоконник и провёл рукой по лицу. Ладонь была горячей, почти

огненной. Он чувствовал, как кровь стучит в висках, как напряжены мышцы, как тяжело дышать.

Он хотел её. Хотел так сильно, что готов был забыть о всех своих принципах, о своей

гордости, о своей ненависти. Хотел схватить её за руку, притянуть к себе, впиться в эти

губы, которые она так медленно облизывала, и целовать, целовать, целовать, пока она не

задохнётся.

Но он не мог. Потому что она поставила условия. Потому что она сказала: «Ребёнок будет

зачат только тогда, когда я сама этого захочу». Потому что она пригрозила уехать, если он

нарушит договор.

И он знал, что Аурелия уедет. Она не блефовала. В её глазах была та же сталь, которую он

увидел вчера, когда она ворвалась в гостиную. Эта женщина не сдавалась. Она не плакала, не

умоляла, не падала в обморок. Она сражалась.

И это бесило его. И притягивало. И заставляло хотеть её ещё сильнее.

Грейсон отошёл от окна и прошёлся по комнате. Свечи догорали, и в полумраке тени плясали на

стенах, делая комнату похожей на сцену из старой легенды. Он остановился у камина,

прислонился плечом к каминной полке и уставился на огонь.

Он думал о Аурелии. О том, как она изменилась. Та Аурелия, которую он знал, никогда бы не

надела такое платье. Никогда бы не распустила волосы при нём. Никогда бы не смотрела на него

с таким вызовом. Та Аурелия была тенью тихой, послушной, боящейся собственного голоса.

Эта Аурелия была огнём.

И он не понимал, что произошло. Как женщина, которая совсем недавно не смела поднять на

него глаза, превратилась в ту, кто стояла перед ним сегодня и дразнила его, как опытная

куртизанка?

«Она сказала, что та Аурелия умерла», — вспомнил он. «Она сказала: „Та Аурелия, которую вы

знали, умерла в ту ночь“. Что она имела в виду?»

Грейсон провёл рукой по волосам, взлохмачивая их. Он не находил ответа. И это сводило его с

ума.

Он вышел из столовой и направился в свой кабинет. Коридоры Блэквуд-Холла были пусты и тихи.

Слуги закончили уборку и разошлись, гости уехали.

В кабинете уже горел камин, и на столе стоял графин с бренди, Харрис предусмотрительно

оставил его. Грейсон налил себе полный бокал, выпил залпом, не чувствуя вкуса, и налил ещё.

Он сел в кресло у камина и уставился на огонь. Красные и жёлтые языки плясали перед

глазами, но он видел не их. Он видел Аурелию.

Как она сидела напротив него за столом. Как её пальцы сжимали ножку бокала. Как она

наклонялась, чтобы взять хлеб, и вырез платья открывал ещё больше. Как она облизывала губы.

Медленно, намеренно, глядя на него.

«Она играет со мной, — подумал он. — Она знает, что я хочу её. Она знает, что я теряю

голову. И она наслаждается этим».

Грейсон сжал бокал так сильно, что тот чуть не треснул.

Он не привык проигрывать. Он не привык, чтобы им манипулировали. Он привык, чтобы женщины

падали к его ногам, умоляли о внимании, плакали, когда он их оставлял. А эта… Эта женщина ,

его жена,стояла и смотрела на него с высоты своего роста, и в её взгляде не было ни мольбы,

ни страха. Только вызов.

«Ты проиграешь, Аурелия», — сказал он себе. «Я заставлю тебя сдаться. Я заставлю тебя

прийти ко мне. Но не так, как ты думаешь. Не грубо, не насильно. Нет. Я сделаю так, что ты

сама захочешь меня. Я сделаю так, что ты будешь умолять меня о близости».

Грейсон поставил бокал на столик и откинулся на спинку кресла.

План начал складываться в голове.

Он будет вежливым. Он будет терпеливым. Он не будет давить, не будет угрожать, не будет

пытаться войти в её комнату без приглашения. Он будет рядом с ней каждый день, но на

расстоянии. Он будет говорить с ней, шутить, спорить. Он будет показывать ей, что он не

только герцог и не только обиженный муж, но и мужчина. Умный, интересный, привлекательный

мужчина.

Грейсон будет заботиться о ней. Спросит, как она спала. Пришлёт ей цветы. Пригласит на

прогулку по парку. Будет подавать ей руку, когда она выходит из кареты. Будет смотреть на

неё так, чтобы она чувствовала его взгляд на своей коже.

Грейсон будет соблазнять её медленно, шаг за шагом, день за днём. Он будет завоёвывать её

доверие. А когда она начнёт доверять ему, завоюет её сердце.

А когда сердце будет его,то тело последует за ним.

Грейсон улыбнулся уголками губ. Это была не весёлая улыбка. Это была улыбка хищника,

который выследил добычу и теперь ждёт подходящего момента.

— Ты не устоишь, Аурелия, — сказал он тихо. — Ни одна женщина ещё не устояла.

Он подумал о том, что сказала она: «Я не из тех женщин, которые влюбляются в своих

мучителей». Но он не будет её мучителем. Он будет её… Завоевателем. Он покажет ей, что он не

враг. Он покажет ей, что он может быть нежным, заботливым, внимательным.

Он покажет ей, что он тот мужчина, которого она захочет видеть отцом своих детей.

Грейсон встал и подошёл к окну. В саду было темно, только луна освещала голые ветви

деревьев и мокрую землю. Ветер утих, и в тишине было слышно, как где-то вдалеке лает собака.

Он подумал о письме, которое отправил Эдмунду. Брат приедет через несколько дней. Грейсон

поговорит с ним, выяснит, где он был в ту ночь, что знает о Фэрбенксе. Если Эдмунд виновен —

он заплатит. Если нет — он будет искать дальше.

Но это было делом будущего. А сейчас, сейчас он думал о Аурелии.

Грейсон вернулся к столу, налил себе ещё бренди, но пить не стал. Он держал бокал в руке,

смотрел на янтарную жидкость и думал о том, как начнёт завтрашний день.

Он встанет рано. Покатается верхом чтобы выпустить пар. Вернётся к завтраку. Спросит у

Харриса, что делает герцогиня. Если она уже встала, пригласит её на прогулку. Если

нет,подождёт.

Он будет одет безупречно. Будет вести себя как джентльмен. Будет говорить с ней о книгах, о

музыке, о путешествиях…О том, что ей интересно. Он узнает, что она любит. Узнает, чего она

боится. Узнает, о чём мечтает.

И он использует эти знания.

Грейсон подошёл к гардеробу, открыл дверцу и посмотрел на свои сюртуки. Тёмно-синий он уже

надевал сегодня. Завтра будет серый — он шёл к его глазам и делал его старше, солиднее. Или

зелёный? Зелёный особенно хорошо подчёркивал цвет его глаз, делал их более яркими. Женщины

это замечали.

Он выбрал зелёный.

Потом он подошёл к туалетному столику, открыл шкатулку с украшениями. Запонки — золотые, с

сапфирами. Часы — тонкие, на золотой цепочке. Кольцо с печаткой на мизинец. Всё должно быть

идеально.

Грейсон сел на край кровати и снял сапоги. Бренди начинал действовать. Голова слегка

кружилась, но мысли стали яснее. Он знал, что делал. Он знал, что этот план был рискованным.

Он мог провалиться. Аурелия могла оттолкнуть его, высмеять, снова пригрозить отъездом.

Но он не хотел верить, что она уедет. Она слишком хотела доказать свою невиновность. Она

слишком хотела найти правду. Она останется. И пока здесь у него есть шанс.

Грейсон лёг в постель, но не закрыл глаза. Он смотрел в потолок. тёмный, с лепными

украшениями, и думал о ней.

Она была там, наверху, в своей комнате. Может быть, уже спала. Может быть, тоже не спала.

Может быть, думала о нём.

Он представил, как она лежит в своей постели, в белой ночной сорочке, с распущенными

волосами, разметавшимися по подушке. Он представил, как её грудь поднимается и опускается

под тонкой тканью. Как её губы, те самые губы, которые она так медленно облизывала за

ужином, чуть приоткрыты во сне.

Его тело отреагировало мгновенно. Желание скрутило внутренности, стало трудно дышать.

Грейсон перевернулся на живот и уткнулся лицом в подушку.

— Успокойся, — приказал он себе. — Успокойся. Она не пришла к тебе сегодня. И не придёт,

пока ты не завоюешь её доверие.

Но тело не слушалось. Тело помнило её запах. Жасмин и бергамот, который он чувствовал,

когда она прошла мимо него к выходу. Тело помнило тепло, которое исходило от неё, когда она

стояла рядом у окна. Тело помнило каждый её взгляд, каждое движение, каждый вздох.

Грейсон сжал подушку в кулаках и замер.

«Завтра, — сказал он себе. — Завтра я начну. Завтра я сделаю первый шаг».

Он не знал, сколько времени прошло. Может быть, час. Может быть, два. Он лежал неподвижно,

слушая тишину дома, и постепенно мысли начали путаться, уступая место усталости.

Перед самым сном он подумал о том, что сказала она: «Я хочу, чтобы вы смотрели на меня. Я

хочу, чтобы вы хотели меня. Я хочу, чтобы вы сходили с ума от желания, но не могли меня

тронуть».

«Ты добилась своего, Аурелия, — подумал он, закрывая глаза. — Я схожу с ума. Но игра только

начинается. И я выиграю».

Он уснул с этой мыслью.

*****

Солнце светило ему прямо в лицо, когда Грейсон открыл глаза.

Он приподнялся на локтях и посмотрел в окно. Небо было ясным, голубым, без единого облачка.

День обещал быть холодным, но солнечным идеальным для прогулки.

Грейсон сел на кровати и провёл рукой по лицу. Голова не болела. Он выпил достаточно

бренди, чтобы уснуть, но не настолько много, чтобы страдать утром. Тело было напряжённым, но

это было привычное утреннее напряжение.

Он позвонил в колокольчик.

Харрис вошёл почти сразу, с подносом в руках.

— Доброе утро, ваша светлость.

— Доброе утро, Харрис. — Грейсон взял чашку с кофе. — Что делает герцогиня?

— Её светлость уже встала. Она завтракает в своей комнате.

— Передайте ей, что после завтрака я жду её в библиотеке. Я хочу показать ей свою коллекцию

книг.

Харрис кивнул, не выражая удивления.

— Слушаюсь, ваша светлость.

Грейсон выпил кофе, съел тост и встал. Он подошёл к умывальнику, умылся холодной водой,

побрился тщательно, не торопясь, как делал каждое утро. Лезвие скользило по щекам и

подбородку, снимая отросшую за ночь щетину. Он смотрел на своё отражение в зеркале — свежее,

отдохнувшее, с ясными глазами.

Сегодня он был готов.

Он надел зелёный сюртук, который выбрал накануне, белую рубашку, пепельный галстук, чёрные

бриджи и начищенные до блеска сапоги. Запонки с сапфирами, часы на цепочке, кольцо с

печаткой. Он смотрел на себя в зеркало и остался доволен.

Он вышел из спальни и направился в библиотеку.

Комната была залита утренним солнцем. Свет падал на дубовые стеллажи, на кожаные корешки

книг, на старый глобус в углу. В камине ещё не зажгли огонь, но в комнате было тепло. Солнце

нагрело стены, и воздух был сухим и приятным.

Грейсон прошёл к креслам у окна и сел в то, где вчера сидела Аурелия. Он провёл рукой по

подлокотнику. Ткань была мягкой, чуть тёплой. Он представил, как она сидела здесь, читала

книгу, поправляла волосы. Её запах — жасмин и бергамот — всё ещё витал в воздухе.

Он ждал.

Шаги в коридоре послышались через несколько минут. Лёгкие, быстрые, уверенные. Он узнал их

это была Аурелия.

Дверь открылась.

Она вошла в библиотеку, и Грейсон забыл, как дышать.

На ней было простое платье из мягкой шерсти цвета слоновой кости, с длинными рукавами и

высоким воротником. Волосы были убраны в пучок — гладкий, строгий, без единой выбившейся

пряди. Она выглядела скромно, даже аскетично — полная противоположность вчерашнему вечеру.

Но она была прекрасна. Прекрасна этой тихой, сдержанной красотой, которая не нуждалась в

глубоких вырезах и распущенных волосах.

— Доброе утро, ваша светлость, — сказала она, останавливаясь в дверях. — Харрис сказал, вы

хотели меня видеть.

— Доброе утро, — ответил Грейсон, вставая. — Да. Я хотел показать вам библиотеку. Вчера вы

выбрали книгу по Италии. Может быть, вас заинтересует что-то ещё?

Аурелия посмотрела на него с лёгким подозрением.

— Вы пригласили меня в библиотеку, чтобы показать книги?

— А что вас удивляет? — поинтересовался Грейсон. — Вы любите читать. У меня большая

коллекция. Мне кажется, это естественно.

Аурелия помолчала, разглядывая его. Потом медленно кивнула.

— Хорошо. Показывайте.

Он подошёл к стеллажу и снял с полки книгу в тёмно-красном переплёте.

— Это стихи Байрона. Первое издание. Я привёз его из Лондона год назад.

Аурелия взяла книгу, открыла, провела пальцем по странице.

— Вы любите Байрона? — спросила она.

— Люблю, — сказал он. — Особенно его поэму «Паломничество Чайльд-Гарольда».

— Я читала её, — сказала она. — В переводе на французский. Мой французский намного лучше,

чем английский.

— Вы говорите по-французски? — спросил Грейсон, делая шаг к ней.

— Да, — ответила Аурелия, не поднимая глаз от книги. — И по-немецки. Немного по-итальянски.

Она была образованна. Грейсон не знал этого. Та Аурелия никогда не говорила о своём

образовании.

— Вы удивлены? — поинтересовалась она, наконец поднимая глаза.

— Да, — признался Грейсон. — Вы никогда не говорили об этом.

— Вы никогда не спрашивали, — ответила Аурелия.

Она поставила книгу на место и прошла вдоль стеллажей, проводя пальцами по корешкам.

Грейсон смотрел на её руки. Тонкие, белые, с длинными пальцами. На левой руке было

обручальное кольцо — то самое, с сапфиром, которое он надел на неё в день свадьбы. Он не

знал, почему она не сняла его.

— Что вы ищете? — спросил он.

— Не знаю, — ответила она. — Ещё не решила.

Аурелия остановилась у стеллажа с поэзией, сняла тонкую книжку в зелёном переплёте, открыла

и начала читать — тихо, почти шёпотом.

Грейсон подошёл ближе. Он слышал её голос. Низкий, чуть хрипловатый, который вчера дразнил

его, а сегодня звучал серьёзно и спокойно.

— Это Вордсворт,сказал он.

— Да, — просто ответила она. — «Я бродил одиноким облаком».

— Вы любите Вордсворта?

— Люблю — отозвалась Аурелия, закрывая книгу. — Он пишет о природе так, будто она живая.

Как будто деревья и облака чувствуют то же, что и мы.

Она поставила книгу на место и повернулась к нему.

— Зачем вы пригласили меня сюда, ваша светлость? — с ноткой сарказма поинтересовалась

Аурелия. — Не для того же, чтобы обсуждать поэзию.

— А почему бы и нет? — вопросом на вопрос ответил Грейсон. — Мы муж и жена. Мы живём под

одной крышей. Нам нужно как-то общаться.

— Мы общались вчера, — заявила Аурелия. — Достаточно бурно.

— Вчера был ужин, — мягко произнёс Грейсон. — А сейчас утро и я хочу, чтобы мы узнали друг

друга лучше.

Аурелия посмотрела на него долгим, изучающим взглядом.

— Вы что-то задумали, — сказала она.

— Я всегда что-то задумываю, — ответил он с лёгкой улыбкой. — Это моя природа. Я герцог.

— Герцоги тоже могут быть искренними, — заметила она.

— Я искренен, — произнёс Грейсон. — Я хочу, чтобы мы перестали быть врагами. Я хочу, чтобы

мы стали… Партнёрами.

— Партнёрами в чём? — настороженно спросила Аурелия.

— В расследовании, — сказал он. — В поиске правды. Вы не можете сделать это одна. Вам нужны

мои деньги, мои люди, мои связи. А я… Я хочу узнать правду. Не только потому, что это важно

для нашего брака. А потому, что я не могу жить с мыслью, что меня обманули.

Аурелия молчала. Грейсон видел, что она обдумывает его слова.

— И вы готовы помогать мне? — поинтересовалась она.

— Да, — сказал он.При одном условии.

— Каком?

— Вы не будете меня дразнить, — сказал Грейсон. — Вчера вы вели себя так, будто хотите

свести меня с ума. Я признаю: это у вас получилось. Но если мы хотим работать вместе нам

нужны ясные границы.

Аурелия усмехнулась.

— Вы ставите мне условия, ваша светлость?

— Я предлагаю вам сделку, — поправил Грейсон. — Предлагаю. А не заставляю на неё

соглашаться.

Аурелия подошла к окну и встала спиной к нему. Свет падал на её волосы, делая их

золотистыми.

— Хорошо, — сказала она. — Я согласна. Никаких игр. Только правда. Но вы должны кое-что

сделать для меня.

— Что? — спросил он.

— Вы должны рассказать мне всё, что знаете обо мне. О той Аурелии, которую вы знали. Что я

по вашему любила, чего боялась, о чём мечтала.

Грейсон подошёл к ней и встал рядом.

— Она любила цветы, — сказал он. — Особенно белые розы. Она боялась грозы. Всегда

вздрагивала, когда гремел гром. Она мечтала… Я не знаю, о чём она мечтала. Она никогда не

говорила о своих мечтах.

Аурелия повернулась к нему. В её глазах было что-то похожее на грусть.

— Вы плохо знали свою жену, ваша светлость, — заявила она.

— Плохо, — ответил Грейсон, вынужденный согласиться.

Они стояли у окна, и солнечный свет падал на их лица. Грейсон смотрел на неё, и в груди у

него росло странное чувство. Не ненависть, не желание, а что-то среднее. Что-то, что он не

мог назвать.

— Я найду правду, — сказал он. — Клянусь вам.

— Я не прошу клятв, — ответила Аурелия. — Я прошу действий.

— Вы их получите, — твердо произнёс Грейсон.

Она кивнула и вышла из библиотеки, оставив его одного.

Грейсон стоял у окна и смотрел ей вслед. План завоевания только начинался. Сегодня он

сделал первый шаг — предложил партнёрство. Завтра он сделает второй. А потом третий. И

четвёртый.

Он не отступит. Он не проиграет.

Он завоюет её. И когда Аурелия будет его — он покажет ей, что значит быть женой герцога

Уэстклиффа.

Грейсон улыбнулся своим мыслям и вышел из библиотеки.

День только начинался….

Глава 8

Я вышла из библиотеки, прикрыла за собой дверь и прислонилась спиной к холодной каменной

стене коридора.

Смех подкатывал к горлу, и я с трудом сдерживала его, потому что в любую минуту мимо мог

пройти кто-нибудь из слуг, а герцогине не пристало хихикать в одиночестве, как девчонке. Но

внутри всё клокотало.

Только что этот напыщенный герцог, который вчера стоял передо мной голым в гроте и требовал

наследника, сегодня надел зелёный сюртук с серебряными пуговицами, сапфировые запонки,

надушился терпким одеколоном и начал читать мне стихи Вордсворта.

«Я бродил одиноким облаком», — процитировал он.

Боже мой. Грейсон пытался быть романтичным. Он пытался быть утончённым. Он пытался быть тем

идеальным джентльменом, которого женщины любят в романах. Он пригласил меня в библиотеку,

чтобы показать книги, и всё это время смотрел на меня так, будто я была не женой, которую он

бросил, а незнакомкой, которую он хотел покорить.

И это было так смешно, что у меня заболели щёки от сдерживаемой улыбки.

Я поднялась к себе на второй этаж медленным шагом, стараясь успокоиться, но стоило мне

закрыть за собой дверь спальни, как я рассмеялась. Тихо, но от души.

— Ваша светлость? — Молли подняла голову от вязания, которое она коротала время в моём

отсутствии. — Вы чему-то радуетесь?

— Радуюсь, Молли, — ответила я, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Я радуюсь тому, что

мой муж — самый предсказуемый мужчина на свете.

Молли ничего не поняла, но вежливо улыбнулась. Она уже привыкла к моим странностям.

Я подошла к окну и отодвинула портьеру. Сад был залит холодным осенним солнцем, деревья

стояли голые, но в этом была своя строгая красота. И в этой красоте, прямо на дорожке,

ведущей к конюшне, вышагивал Грейсон.

Я узнала его сразу. Даже отсюда, с высоты второго этажа, я разглядела зелёный сюртук,

который так шёл к его глазам, и высокую шляпу-цилиндр, и трость с серебряным набалдашником,

которую он держал в руке с такой грацией, будто родился с ней. Он выглядел так, будто

собрался не на прогулку по собственному парку, а на приём к королю.

— Молли, — сказала я, не оборачиваясь. — Помогите мне переодеться. Я тоже пойду гулять.

Но, ваша светлость, вы только что вернулись, — удивилась она.

— Я хочу подышать свежим воздухом, — ответила я. — И, возможно, увидеть кое-что интересное.

*****

Парк Блэквуд-Холла оказался огромным. Я ещё не успела его изучить, но сегодняшнее утро

казалось подходящим временем для знакомства. Молли помогла мне надеть тёплое платье из

тёмно-зелёной шерсти, не такое нарядное, как вчерашнее, но удобное для ходьбы, и я вышла на

крыльцо.

Воздух был холодным и прозрачным, пахло мокрой землёй, и чем-то ещё, неуловимым, от чего на

душе становилось легко и свободно.

Я пошла по главной аллее, усыпанной опавшими листьями, которые шуршали под ногами, и через

несколько минут увидела Грейсона.

Он стоял у пруда, спиной ко мне, и смотрел на воду. Его поза была идеальной. Прямая спина,

чуть согнутая в локте рука с тростью, шляпа, чуть сдвинутая на затылок. Он напоминал героя

старинной гравюры. Такого же неподвижного, такого же красивого и такого же ненастоящего.

Я подошла тихо, остановилась в нескольких шагах и сложила руки на груди.

— Вы кого-то ждёте, ваша светлость? — спросила я.

Грейсон обернулся. В его глазах мелькнуло удивление. Он не ожидал меня увидеть, но быстро

взял себя в руки и чуть приподнял шляпу в приветствии.

— Аурелия, я не ожидал вас здесь встретить. Вы решили подышать воздухом?

— А вы решили устроить модный показ, — ответила я, кивнув на его наряд.

— Что вы имеете в виду? — спросил он с лёгкой настороженностью.

— Зелёный сюртук, — начала перечислять я, загибая пальцы. — Сапфировые запонки. Цилиндр.

Трость. Вы выглядите так, будто собираетесь на бал, а не на прогулку по собственному парку.

Грейсон посмотрел на меня с лёгкой обидой. Такой искренней, что мне стало почти жаль его.

— Я всегда так одеваюсь, — хмурясь произнёс он.

— Не всегда, — возразила я. — Вчера вы были в тёмно-синем сюртуке. И без трости. И без

шляпы. Вы меняете гардероб каждый день?

Грейсон молчал. Я видела, как на его скулах заиграли желваки. Он злился, но сдерживался изо

всех сил.

— Вы наблюдательны.

— Я внимательна, — поправила я. — Это разные вещи.

Я подошла ближе к пруду. Вода была тёмной, почти чёрной, и на поверхности плавали последние

жёлтые листья. Где-то в камышах квакала одинокая лягушка — уныло и надсадно.

— Вы любите природу, ваша светлость? — спросила я, не глядя на него.

— Люблю, — ответил Грейсон. — Особенно в это время года.

Он подошёл к каменной скамейке, стоявшей у самой воды, и сел. Потом похлопал по месту рядом

с собой.

— Присоединяйтесь.

Я села. Скамейка была холодной, и я поёжилась, хотя платье было тёплым, а на плечи Молли

накинула мне шерстяную шаль. Грейсон заметил это, он вообще замечал всё, что касалось меня,и

через секунду его сюртук уже лежал у меня на плечах.

— Что вы делаете? — спросила я.

— Согреваю вас.

На мне был его сюртук. Тёплый, пахнущий одеколоном и дымом, с серебряными пуговицами,

которые холодили шею. Я почувствовала себя неловко. Это было слишком интимно, слишком

близко.

— Вы не должны были, — начала я.

— Должен. Вы моя жена. Я отвечаю за ваше здоровье.

— Вы отвечаете за моё здоровье, но не за моё счастье, — сказала я.

— Счастье производное от здоровья, — ответил он. — Больной человек не может быть счастлив.

— Это Софокл? — поинтересовалась я. — Или вы сами придумали?

Грейсон усмехнулся. И это была не усмешка которой он награждал меня вчера за ужином,

холодная и насмешливая, а тёплая, почти человеческая.

— Сам придумал. Прямо сейчас.

— Вы импровизатор, ваша светлость, — заметила я.

— Я герцог, — ответил Грейсон. — Мы все импровизаторы. Иначе нас съедят заживо.

Мы сидели на скамейке, глядя на пруд, и молчали. Ветер стих, и в тишине было слышно, как

где-то в лесу стучит дятел и как шуршат под ногами белки, собирающие жёлуди.

— Вы знаете, — начал он после долгой паузы, — когда я был мальчиком, я ловил здесь лягушек.

Мой отец запрещал мне приближаться к пруду, боялся, что я утону. Но я всё равно приходил.

— И что с ними случилось? — спросила я, имея ввиду бедных лягушек.

— Я отпускал их, — сказал он. — После того, как они обещали больше не квакать по ночам.

Я рассмеялась. Громко, открыто, запрокинув голову к бледному осеннему небу.

— Лягушки не умеют обещать, ваша светлость.

— Умеют, — возразил Грейсон. — Просто на лягушачьем языке. Я не понимал их слов, но верил.

— Вы всегда были таким доверчивым? — спросила я, вытирая выступившие от смеха слёзы.

— Только к лягушкам, — ответил он, и в голосе его прозвучала горечь. К людям никогда.

Я посмотрела на него. На его профиль. Прямой нос, волевой подбородок, чёткую линию скул,

которую подчёркивал утренний свет. Он был красив. Я не могла отрицать этого. Но он был не

просто красив. Он был ранен. И он прятал эту рану под зелёным сюртуком и сапфировыми

запонками, под шляпой и тростью, под всеми этими дурацкими попытками казаться тем, кем он не

был.

— Зачем вы надели зелёный сюртук? — спросила я.

Грейсон осмотрел на меня с подозрением.

— Я уже ответил. Потому что он мне нравится.

— Неправда.Вы надели его, потому что он идёт к вашим глазам. Вы хотели, чтобы я заметила.

Грейсон молчал. Я видела, как он сжимает и разжимает пальцы, как напряглись его плечи.

— И я заметила, — продолжила я, не давая ему времени на возражения. — Ваши глаза сегодня

очень красивые. Зелёный сюртук их подчёркивает.

— Вы смеётесь надо мной, — сказал он, и в его голосе не было обиды. Только усталое

смирение.

— Немного, — призналась я. — Но я говорю правду.

Грейсон отвернулся к пруду, но я успела заметить, как покраснели его уши, даже под полями

шляпы. Герцог Уэстклифф, один из богатейших людей Англии, краснел, потому что женщина

сказала ему, что у него красивые глаза.

— Вы невыносимы!

— Я герцогиня, — ответила я, передразнивая его интонацию. — Мне позволено быть невыносимой.

Грейсон встал и протянул мне руку.

— Пойдёмте, — сказал он. — Я покажу вам оранжерею. Она старая и заброшенная, но красивая.

Я взяла его руку и встала. Сюртук всё ещё был на моих плечах. Тёплый, тяжёлый, пахнущий им.

Я не вернула его. Да он и не попросил.

Мы пошли по аллее, и я смотрела на него краем глаза. Грейсон шёл рядом. Высокий, прямой, с

тростью в руке и шляпой на голове. Он всё ещё был пижоном в зелёном. Но теперь это вызывало

у меня не насмешку. Что-то другое. Тёплое, щемящее, опасное… Оно поднималось в груди, и я не

хотела признавать, что это было.

Оранжерея показалась из-за поворота. Она была старой, с облупившейся краской, с выбитыми

стёклами, но всё ещё величественной. Вокруг неё росли дикие розы, уже отцветшие, с голыми

шипастыми стеблями, которые цеплялись за юбку, когда я проходила мимо.

— Здесь красиво.

— И запущено, — добавил Грейсон. — Моя мать любила это место. Она приходила сюда каждый

день, поливала цветы, читала книги. Когда она умерла, отец заколотил дверь. Он не мог

смотреть на это место без неё.

— А вы? — спросила я.

— А я могу. И я думаю о том, что жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на ненависть.

Грейсон подошел к двери и дёрнул за ручку. Дверь не поддалась. Она была заколочена снаружи.

— Я прикажу слугам открыть её, — сказал он. — Если хотите.

— Хочу, — отозвалась я. — Я люблю цветы.

Мы пошли обратно к дому. Солнце поднялось выше, и в парке стало светлее. Грейсон шёл рядом,

и я чувствовала тепло его тела даже через его же сюртук, который был на мне.

— Грейсон, — сказала я, когда мы подошли к крыльцу.

— Да?

— Зелёный вам идёт. Правда.

Он остановился и посмотрел на меня. В его глазах загорелся тот самый огонь, который я

видела вчера в гроте.

— Спасибо, — хрипло произнёс он. — Я учту.

Он вошёл в дом, а я осталась на крыльце, глядя ему вслед.

Сердце колотилось где-то в горле, и я никак не могла унять дрожь в руках. Не от холода,

нет. От чего-то такого, что я не хотела признавать даже самой себе.

Этот напыщенный герцог в зелёном сюртуке, который читал мне стихи Вордсворта и ловил

лягушек в детстве, начинал мне нравиться. Не как муж, не как враг, не как партнёр по сделке.

А просто как мужчина.

И это было опасно.

«Ты влипла, Настя», — сказала я себе.

И улыбнулась.

Глава 9

Грейсон вошёл в дом, снял шляпу и трость, отдал их ожидавшему в холле Харрису и прошёл в

свой кабинет. Он не обернулся, чтобы посмотреть, идёт ли Аурелия следом, он знал, что не

идёт. Она осталась на крыльце, и это было правильно. Ему нужно было побыть одному.

Кабинет встретил его запахом воска и старой бумаги. Харрис уже успел зажечь камин, и огонь

весело потрескивал, отбрасывая блики на полированную поверхность стола. Грейсон сел в

кресло, откинулся на спинку и закрыл глаза.

Аурелия сказала, что зелёный ему идёт. Она сказала это дважды. Сначала с усмешкой, потом

серьёзно. И он поверил ей. Он, который не верил никому, который научился распознавать ложь

за версту, который видел, как женщины врут ему в глаза, когда говорят о любви, — он поверил

женщине которая предала его.

Или она не предавала,и он ошибался?

Грейсон открыл глаза и уставился в потолок. Мысли путались, как нитки в старом клубке. Он

хотел ненавидеть её, ведь это было бы проще всего. Ненавидеть и не думать о ней. Не

замечать, как она смеётся, запрокинув голову. Не замечать, как её глаза меняют цвет в

зависимости от освещения. Не замечать, как его тело отзывается на каждый её шаг, каждый

взгляд, каждое слово.

Но Грейсон замечал. И ничего не мог с собой поделать.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказал Грейсон, не меняя позы.

Вошел Харрис.

— Ваша светлость, прибыл лорд Эдмунд. Он ждёт в малой гостиной.

Грейсон сел прямо. Брат приехал быстрее, чем он ожидал. Письмо было отправлено только

вчера, но Эдмунд всегда славился своей способностью появляться в самый неожиданный момент.

— Он один?

— С камердинером, ваша светлость.

— Хорошо. Скажите, что я сейчас спущусь.

Харрис вышел. Грейсон подошёл к зеркалу, поправил галстук, провёл рукой по волосам. Он не

хотел, чтобы брат видел его растерянным или уставшим. Эдмунд был как акула — чувствовал

слабость и сразу начинал кружить.

Грейсон вышел в коридор и направился к лестнице. На полпути он услышал голоса — женский и

мужской и замедлил шаг.

— …не ожидал увидеть вас здесь, — говорил Эдмунд. В его голосе слышалась та самая

вкрадчивая сладость, которую Грейсон ненавидел с детства. — Вы выглядите прекрасно. Просто

прекрасно.

— Благодарю, милорд, — ответила Аурелия. Её голос был ровным, почти холодным, но Грейсон

уловил в нём лёгкую ноту настороженности. — Я тоже рада знакомству.

— Рады? — Эдмунд рассмеялся. — Сомневаюсь. Но вы любезны, как и все красивые женщины.

Грейсон свернул за угол и увидел их. Аурелия стояла у окна в холле, спиной к свету, и

солнце золотило края её волос, выбившихся из пучка. На ней было то же тёмно-зелёное платье,

в котором она гуляла по парку, и шаль всё ещё лежала на плечах. Эдмунд стоял напротив неё,

чуть наклонив голову, с той своей вечной полуулыбкой.

Аурелия смотрела на Эдмунда внимательно, как смотрят на незнакомца, которого видят в первый

раз. Она не знала, кто это, пока он не представился. И сейчас она, видимо, оценивала его. Он

был таким же, как Грейсон, но в тоже время немного другим. Мягче чертами, ниже ростом, с

каким-то неуловимо скользким выражением глаз.

Эдмунд был младше Грейсона на пять лет, но выглядел старше, не столько возрастом, сколько

образом жизни. Сегодня на брате был дорожный сюртук мышиного цвета, высокие сапоги

измазанные в грязи и небрежно завязанный шейный платной. Он не утруждал себя приличиями,

когда ехал в поместье брата.

— Грейсон! — воскликнул Эдмунд, заметив его. — Брат мой! Как я рад тебя видеть!

Он шагнул навстречу и протянул руку. Грейсон пожал её. Коротко, без лишних эмоций.

— Эдмунд. Ты быстро приехал.

— Ты писал, что дело не терпит отлагательств, — ответил брат. — Я и бросил всё. Буквально

выскочил из Лондона, даже не переоделся.

— Я вижу, — произнёс Грейсон, вновь окидывая брата внимательным взглядом.

Аурелия отошла от окна и подошла ближе. Она переводила взгляд с одного брата на другого, и

Грейсон видел, как она их сравнивает. Такие похожие и в тоже время разные.

— Аурелия, — сказал Грейсон, — позвольте представить вам моего брата, лорда Эдмунда

Хоторна. Эдмунд, это моя жена.

— Мы уже познакомились, — сказал Эдмунд с улыбкой. — Я сам представился, пока ты не

спустился. Мне терпелось увидеть невестку.

Аурелия чуть склонила голову.

— Лорд Эдмунд был так любезен, что дождался вас в холле, — произнесла она-Мы говорили о

погоде.

— О погоде и о том, как прекрасен Блэквуд-Холл в это время года, — добавил Эдмунд. — Я

говорил твоей жене, что она счастливица, ведь ей повезло жить в таком месте.

Грейсон сжал кулаки в карманах сюртука. Ему не нравилось, как брат смотрит на Аурелию. Не

как на жену брата,а как на женщину. Слишком пристально, слишком оценивающе.

— Эдмунд, — сказал Грейсон, — пройдём в кабинет. Нам нужно поговорить.

Эдмунд усмехнулся и кивнул в сторону Аурелии.

— А как же твоя жена? Ты хочешь оставить её одну в холле? Это невежливо, Грейсон.

— Аурелия не против, — сказал Грейсон. — Она говорила, что хочет в библиотеку.

— И то верно, — сказал Эдмунд. — Тогда не смею задерживать.

Он поклонился Аурелии, и братья направились в кабинет.

******

Они вошли в кабинет. Грейсон указал Эдмунду на кресло у камина, сам сел напротив. Харрис

бесшумно появился с подносом, на котором стояли два бокала и графин с портвейном.

— Оставь, — махнув рукой произнёс Грейсон. — Мы сами.

Харрис вышел. Эдмунд сразу же налил себе портвейна, выпил половину бокала залпом и

откинулся на спинку кресла.

— Ну, — сказал он, — выкладывай. Зачем ты меня позвал?

Грейсон смотрел на брата несколько секунд, собираясь с мыслями.

— Ты знаешь, что случилось в ночь перед моей свадьбой? — спросил он прямо.

Эдмунд поднял брови. Слишком быстро, слишком наигранно.

— В ночь перед свадьбой? — переспросил он. — Понятия не имею, о чём ты. Я был в Лондоне.

— Где именно в Лондоне? — поинтересовался Грейсон.

Эдмунд усмехнулся.

— Это допрос? Серьёзно, Грейсон? Мы не в суде.

— Ответь на мой вопрос.

Эдмунд допил портвейн и налил ещё. Его рука чуть дрожала или Грейсону показалось?

— Я был у леди Харрингтон на вечере, — начал перечислять он. — Потом поехал в клуб. Потом…

А потом не помню. Пил много. Но у меня есть свидетели. Десятки свидетелей. Я никуда не

отлучался.

— Ты уверен?

— Абсолютно, — заявил Эдмунд. — А почему ты спрашиваешь? Что случилось?

Грейсон помолчал. Он не хотел посвящать брата в подробности, но и скрывать не было смысла —

Эдмунд всё равно узнает от слуг.

— В ту ночь я застал Аурелию в оранжерее с художником Фэрбенксом, — сказал он. — Они

целовались.

Эдмунд вытаращил глаза, кажется на этот раз вполне искренне.

— Что? — воскликнул он. — Твоя невеста? С каким-то художником?

— Да, — вздохнув отозвался Грейсон. — Я видел своими глазами.

— И ты…-Эдмунд запнулся, — ты всё равно женился на ней?

— Женился, — согласно кивнул Грейсон. — И уехал в Блэквуд-Холл. А она осталась в

Хоторн-хаусе с матерью.

— А теперь она здесь, — сказал Эдмунд, посмотрев в сторону двери. — Вы помирились?

— Нет, — заявил Грейсон. — У нас… Договор.

— Договор? — Эдмунд усмехнулся. — Звучит заманчиво. И в чём суть?

— Это не твоё дело, — отрезал Грейсон. — Я позвал тебя не для этого.

— А для чего?

Грейсон встал и подошёл к окну. В саду было тихо. Ветер стих, и деревья замерли в

неподвижности.

Я хочу, чтобы ты вспомнил, — сказал он, — не говорил ли ты кому-нибудь о моей свадьбе. Не

упоминал ли при Фэрбенксе, что я буду в оранжерее в тот вечер.

— Я не знаком с Фэрбенксом, — отшатнулся Эдмунд.

— Ты мог встретить его в Лондоне. Он бывает в свете.

— Я не помню, — сказал Эдмунд. — Но даже если бы я с ним и встречался, зачем мне говорить

ему о твоих планах?

— Я не знаю.Может быть, затем, чтобы разрушить мой брак.

Повисла тишина. Эдмунд смотрел на брата расширенными глазами.

— Ты думаешь, я причастен?

— Я не знаю, — повторил Грейсон.

— Поэтому я спросил.

— Я твой брат, — сказал Эдмунд. — Я никогда бы не сделал тебе больно.

— Ты делал, — произнёс Грейсон, поворачиваясь к нему. — Не раз. Не буду перечислять.

Эдмунд встал. Его лицо покраснело. От портвейна или от гнева?

— Ты всегда считал меня ничтожеством, — зло произнёс Эдмунд. — Всегда смотрел сверху вниз.

Но я не предатель. И я не разрушал твой брак.

Грейсон смотрел на брата долгим, тяжёлым взглядом.

— Хорошо, — согласился он. — Тогда помоги мне.

— Чем я могу помочь?

— Найди Фэрбенкса. Узнай, кто ему платил. У тебя связи в Лондоне, ты знаешь всех этих

художников, актёров, карточных шулеров. Кто-то должен знать, где он сейчас.

Эдмунд помолчал.

— Хорошо, я попробую. Но ты должен кое-что сделать для меня.

Что?

— Не смотри на меня как на врага, — сказал Эдмунд. — Я твой брат. Единственный. И я хочу,

чтобы мы были в мире.

Грейсон подошёл к брату и положил руку ему на плечо.

— Я хочу того же, — сказал он. — Но правда мне нужна больше, чем мир.

Эдмунд кивнул, допил портвейн и поставил бокал на стол.

— Когда обед?

— Через час, — отозвался Грейсон. — Ты можешь подняться в свою комнату и отдохнуть с

дороги.

— Отдохнуть? — Эдмунд снова усмехнулся. — Я бы лучше прогулялся по парку. Воздух здесь

чудесный.

— Как хочешь, — невозмутимо отозвался Грейсон.

Эдмунд вышел. Грейсон остался у окна, глядя ему вслед. Брат шёл по аллее быстрым шагом, не

оглядываясь.

«Ты врёшь, Эдмунд, — подумал Грейсон. — Я чувствую это. Но я не знаю, в чём именно».

******

Час спустя Грейсон спустился вниз. Обед подавали в малой столовой. Свечи уже горели, и

огонь в камине разгорелся вовсю.

Эдмунд уже сидел за столом. Он успел переодеться в чистый сюртук тёмно-синего цвета и

причесаться. Аурелия вошла через несколько минут. На ней было бледно-голубое платье с

кружевным воротником. Волосы были снова убраны в пучок.

— Добрый вечер, — сказала она, садясь напротив Грейсона.

— Добрый вечер, — одновременно ответили братья.

Обед прошёл в напряжённой вежливости. Эдмунд рассказывал о лондонских сплетнях. Аурелия

слушала, иногда задавала вопросы. Умные, точные, но Грейсон заметил, что она ни разу не

назвала Эдмунда по имени. Только «милорд» или вовсе никак.

После обеда Эдмунд предложил сыграть в карты.

— В вист, — сказал он. — Ты играешь, Грейсон? Аурелия, вы играете?

Аурелия покачала головой.

— Нет, милорд, — сказала она. — Мой отец не одобрял карточных игр для женщин. Я никогда не

училась.

Грейсон удивился. Он ожидал, что она согласится, как вчера за ужином — с вызовом, с огнём в

глазах. Но сейчас она отказалась спокойно, без объяснений.

— Жаль, — произнёс Эдмунд. — Тогда мы с Грейсоном сыграем вдвоём. А вы составите нам

компанию? Посидите у камина.

— С удовольствием, — ответила Аурелия.

Они перешли в гостиную. Грейсон и Эдмунд сели за карточный стол, Аурелия устроилась в

кресле у камина с книгой, которую взяла из библиотеки. Свечи горели, огонь потрескивал, и в

комнате было тепло и уютно.

Грейсон играл небрежно, думая о другом. Он смотрел на Аурелию. Как она перелистывает

страницы, как поправляет выбившуюся прядь, как кусает губу, когда читает что-то интересное.

Она не смотрела на него. Или делала вид, что не смотрит.

Эдмунд выигрывал партию за партией, но Грейсону было всё равно.

— Ты не в своей тарелке, Грей, — заметил Эдмунд, тасуя карты. — Что-то случилось?

— Всё в порядке, — ответил Грейсон. — Я просто устал.

— От жены? — Эдмунд усмехнулся, понизив голос. — Она красива, но, кажется, холодна как лёд.

— Не говори так о ней, — тихо попросил Грейсон.

— Я просто заметил, — пожал плечами Эдмунд.

После игры Эдмунд поднялся.

— Я устал, — сказал он. — Дорога была долгой. Пойду спать. Аурелия, приятного чтения.

— Спокойной ночи, милорд, — ответила она, не поднимая головы от книги.

Эдмунд вышел. Они остались вдвоём. Свечи догорали, и в комнате стало темнее.

— Вы не умеете играть в карты? — спросил Грейсон.

— Нет, — ответила Аурелия, закрывая книгу.

— Это вас удивляет?

— Немного, — признался он. — Вы такая… Уверенная в себе. Я думал, вы умеете всё.

— Я умею многое, — произнесла Аурелия. — Но не играть в карты. И не лгать.

Грейсон подошёл к камину и встал рядом с её креслом.

— Вы знаете, зачем я позвал брата? — спросил он.

— Догадываюсь. Вы подозреваете его.

— Да.

— У вас есть основания?

— Интуиция, — отозвался Грейсон. — И то, что он вечно в долгах, завидует мне и не

остановится ни перед чем.

— Жестокие слова о брате.

— Правдивые.

Аурелия повернулась к нему. В свете камина её глаза казались похожими на грозовые тучи.

— Если он виновен, — сказала она, — что вы сделаете?

— Заставлю его заплатить, — сказал Грейсон. — Не деньгами. Честью.

Она кивнула.

— Вы хороший брат. Лучше, чем он заслуживает.

— Вы хорошая жена. Лучше, чем я заслуживаю.

Аурелия улыбнулась. Чуть-чуть, одними уголками губ.

— Мы оба заслуживаем правды, Грейсон, — сказала она. — И мы её получим.

Она встала и вышла из гостиной, оставив его одного.

Грейсон сидел у камина и смотрел на огонь.

Он думал о брате, который врал ему в глаза. О жене, которая стала чужой. О правде, которая

пряталась в прошлом, в словах художника, которого нужно было найти.

Он найдёт правду. Чего бы это ни стоило.

Глава 10

Я медленно поднялась к себе, держась за перила. Ноги дрожали. Не от усталости, от

напряжения этого долгого дня. Слишком много событий для одного существа, которое всего два

дня назад открыло глаза в чужом теле.

Молли уже ждала меня в спальне. Её ловкие пальцы распустили мои волосы, расстегнули крючки

платья, ослабили шнуровку корсета. Я дышала полной грудью, наслаждаясь свободой, и смотрела

в окно на тёмный сад, где ветер качал голые ветви.

— Вы сегодня устали, ваша светлость, — заметила Молли, аккуратно перекладывая платье на

стул.

— Устала, — согласилась я, растирая онемевшие плечи. — Идите спать, Молли. Я сама

управлюсь.

Девушка колебалась, переминаясь с ноги на ногу, но кивнула и вышла, пожелав мне спокойной

ночи.

Я осталась одна. Надела ночную сорочку — тонкую, батистовую, с кружевами на груди и

рукавах, и села в кресло у камина. Огонь почти догорел, но в комнате ещё держалось тепло. Я

подбросила полено, и пламя вспыхнуло с новой силой, отбрасывая пляшущие тени на стены, на

полог кровати, на тёмное стекло окна.

Мысли текли медленно, как талая вода.

Грейсон в зелёном сюртуке. Грейсон, читающий стихи Вордсворта. Грейсон, который ловил

лягушек в детстве и верил их обещаниям. Он был смешным, напыщенным, невыносимым, и в то же

время трогательным. Под всей этой герцогской бронёй прятался мальчик, который хотел, чтобы

его любили.

А потом приехал его брат.

Эдмунд. Я сразу почувствовала в нём что-то не то. Его улыбка была слишком сладкой, взгляд

слишком цепким. Он смотрел на меня так, будто оценивал товар на рынке. И при этом он был

похож на Грейсона. Те же серые глаза, те же тёмные волосы,но в нём не было той внутренней

силы, той честности, которую я начинала различать в муже.

Грейсон подозревал брата. Я видела это по тому, как он сжимал кулаки, как напрягались его

плечи, когда Эдмунд смотрел на меня. Он не говорил мне всего, но я догадывалась: он думает,

что Эдмунд мог быть причастен к тому, что произошло в оранжерее.

Но зачем Эдмунду разрушать брак брата? Из зависти? Из-за наследства? Грейсон говорил, что

тот вечно в долгах. Может быть, он надеялся, что если Грейсон не родит наследника, титул

перейдёт к нему?

Я потёрла виски. Слишком много загадок для одной женщины, которая всего два дня назад была

дизайнером интерьеров в Москве и единственной проблемой был выбор обоев для гостиной.

Но я была здесь. И я должна была распутать этот клубок. Ради себя. Ради Аурелии, в чьё тело

я попала. Ради правды.

Я подошла к кровати, откинула тяжёлое стёганое одеяло и легла. Подушки пахли лавандой,

простыни были прохладными и гладкими. Я закрыла глаза и попыталась уснуть, но сон не шёл.

Перед моим внутренним взором стоял Грейсон. То, как он смотрел на меня сегодня в гостиной,

когда я делала вид, что читаю книгу. Как его взгляд скользил по моему лицу, по шее, по

рукам. Как он сказал: «Вы хорошая жена. Лучше, чем я заслуживаю».

Он не знал, кто я на самом деле. Он не знал, что я не Аурелия. И если он узнает, что будет

тогда? Он выгонит меня? Запрёт в сумасшедшем доме? Или… Поверит?

Я не знала. И боялась узнать.

Где-то в доме пробили часы. Один удар, потом второй, третий. Три часа ночи. Я всё ещё не

спала.

А потом я услышала шаги.

Тяжёлые, нетвёрдые. Они приближались по коридору. Я замерла, прислушиваясь. Сердце забилось

где-то у горла.

Шаги остановились у моей двери.

Там была тишина и слышалось только чужое дыхание.

Потом дверь открылась.

Грейсон стоял на пороге.

Он был в одной белой рубашке, расстёгнутой у ворота, с закатанными рукавами. Его волосы

растрепались, падая на глаза, делая его похожим на мальчишку, который только что встал с

постели. На ногах не было сапог, только чулки. В одной руке он держал бутылку бренди —

наполовину пустую. От него пахло спиртным, дымом и ещё чем-то. Мылом, кожей, мужским

запахом, от которого у меня перехватило дыхание.

— Грейсон, — выдохнула я, садясь на кровати и натягивая одеяло до подбородка. — Который

час? Вы не можете…

— Могу, — перебил меня Грейсон, переступая порог.

Он вошёл в комнату нетвёрдой походкой, задев плечом дверной косяк. Бутылка в его руке

качнулась, и янтарная жидкость плеснула на пол, оставив тёмное пятно на светлом дереве.

— Вы пьяны, — констатировала я, хотя это было очевидно без слов.

— Немного, — ответил он. Голос был низким, хриплым, почти неузнаваемым, словно говорил

кто-то другой, более уставший и более честный. — Совсем немного.

— Вам нужно идти в свою спальню.

— Не хочу.

Грейсон прошёл к креслу у камина и рухнул в него, тяжело, неловко, как мешок с мукой.

Бутылку поставил на пол у ног, прислонив к резной ножке.

— Я хочу побыть с вами, — произнёс он, уставившись на огонь.

Я молчала. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот выскочит из груди. Я не

знала, что делать. Позвать слуг? Вытолкать его? Или… Оставить?

— Вы сегодня были прекрасны, — сказал Грейсон, не глядя на меня. — В голубом платье. Я

люблю, когда вы надеваете голубое. Оно делает ваши глаза…-Он запнулся, провёл ладонью по

лицу, пытаясь собрать мысли. — Не серыми, а синими. Как море в хорошую погоду.

Я не знала, что ответить. Комплимент от пьяного мужа, это всё равно комплимент.

— Вы говорите глупости, ваша светлость, — выдавила я, стараясь придать голосу строгость.

— Глупости? — Грейсон повернул ко мне голову. В свете камина его глаза блестели. — Я говорю

правду. Самую настоящую правду. Я хотел сказать это сегодня за ужином, но не мог. Эдмунд

сидел и смотрел на вас, и я… Я ревновал.

Я замерла, перестав дышать.

— Ревновали?

— Как безумец, — выдохнул он. — Я видел, как он на вас смотрит, и хотел вышвырнуть его вон.

Вы моя жена. Моя. А он… Он не имеет права.

— Он ваш брат, — напомнила я.

— Брат, который завидует мне с детства, — ответил он, и в голосе его зазвучала горечь. —

Брат, который проигрывает состояния в карты и требует, чтобы я платил. Брат, который…

Грейсон не закончил. Он замолчал, уставившись в огонь, и я видела, как напряжены его плечи,

как побелели костяшки пальцев, сжимающих подлокотники кресла.

— Который что? — тихо спросила я.

— Который, возможно, разрушил мой брак, — сказал он так тихо, что я едва расслышала.

Повисла тишина. Я слышала, как потрескивают дрова в камине, как где-то за окном ухал филин,

как скрипнула половица в коридоре.

— Вы думаете, это он подослал Фэрбенкса? — поинтересовалась я.

— Не знаю, — ответил он, качнув головой. — Но я обязательно узнаю. Клянусь вам. Я узнаю

правду, чего бы это ни стоило.

Грейсон поднялся с кресла, шатаясь, держась за спинку. Он сделал шаг ко мне, потом другой.

— Что вы делаете? — спросила я, отодвигаясь к стене.

— Иду к вам, — ответил он. — Хочу быть рядом.

— Вы пьяны, Грейсон. Вы не соображаете, что говорите.

— Соображаю, — возразил он, и в голосе его прозвучала почти детская обида. — Как никогда. Я

всю жизнь соображал слишком много. А сейчас я просто хочу… Хочу побыть с вами. Пять минут. А

потом уйду.

Он подошёл к кровати и сел на край — тяжело, неловко, чуть не упав. Я отодвинулась ещё

дальше, прижалась спиной к изголовью, сжимая одеяло у груди.

— Вы обещали, что не будете входить в мою комнату без разрешения, — напомнила я.

— Я помню, — ответил Грейсон, глядя на свои руки. — Я не буду к вам прикасаться. Я просто

посижу.

— Вы сидите на моей кровати.

— Да. — Он провёл ладонью по одеялу, словно проверяя ткань на ощупь. — Это ваша кровать.

Она пахнет вами. Лавандой и… И ещё чем-то. Я не знаю чем. Но мне нравится.

Он был пьян. Он был нелеп. Он был опасен. И в то же время в нём было что-то такое, от чего

у меня сжималось сердце и перехватывало дыхание.

— Грейсон, — произнесла я мягко, почти шёпотом, — вам нужно лечь спать. В своей постели.

— Не могу, — сказал он, покачиваясь. — Там пусто. Холодно. А здесь… здесь вы.

Он лёг. Прямо на мою кровать, поверх одеяла, не раздеваясь. Вытянулся во весь рост, положил

руки на грудь и закрыл глаза.

— Грейсон! — воскликнула я, дёрнувшись к нему. — Вы не можете здесь спать!

— Могу, — ответил он, не открывая глаз. — Я герцог. Я могу всё.

Он уже засыпал. Я видела, как его дыхание становится глубже и ровнее, как расслабляются

мышцы лица. Исчезает напряжение, которое всегда было на его лице, когда он смотрел на меня.

Он выглядел уставшим ю, не только от выпитого бренди, но от всего происходящего: от

подозрений, от ненависти, от любви, которую он не мог признать даже самому себе.

— Вы невыносимы, — прошептала я.

Грейсон не ответил. Он спал.

Я сидела в углу кровати, прижавшись к изголовью, и смотрела на него. Свет камина падал на

его лицо, и я видела каждую морщинку у глаз, каждую тень под скулами. Он был красив, даже

пьяный, даже нелепый, даже спящий в моей постели без разрешения.

Его рубашка задралась, открывая полоску кожи на животе.Он был твердым, с чёткими мышцами. Я

отвела взгляд, но через секунду снова посмотрела. Вспомнила Грейсона в гроте — обнажённого,

мокрого, с водой, стекающей по груди. Жар разлился по телу, и я заставила себя думать о

другом.

Грейсон спал. Я не могла его разбудить,он был слишком пьян, слишком тяжёл. И я не могла

уйти ведь это была моя комната. Я осталась сидеть, глядя на него, и постепенно веки начали

слипаться.

Я не заметила, как уснула.

*****

Проснулась я от того, что кто-то смотрел на меня.

Открыв глаза, я встретилась взглядом с Грейсоном.

Он лежал на боку, повернувшись ко мне, и смотрел. Трезвыми глазами. Ясными. В них не было

ни капли вчерашнего тумана, только удивление, растерянность и что-то ещё, очень тёплое, от

чего у меня заныло под ложечкой.

— Доброе утро, — произнёс он. Его голос был низким и хриплым от сна, но твёрдым.

Я села, прижимая одеяло к груди. Сорочка за ночь сползла с плеча, обнажая ключицу, и я

поспешила поправить её.

— Что вы делаете в моей постели? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал строго, но

выходило жалко и сонно.

— Я…-Грейсон помолчал, и я увидела, как на его щеках выступил румянец, такой настоящий,

мужской, который делал его похожим на провинившегося школьника. — Я не помню.

— Не помните?

— Я помню, что пришёл к вам, — медленно проговорил он, морща лоб, словно пытался собрать

разбежавшиеся воспоминания. — Помню, что сел на кровать. А потом… Потом провал. — Грейсон

провёл рукой по лицу, взъерошил волосы. — Боже мой. Я спал в вашей постели?

— Вы спали, — подтвердила я. — Вы пришли с бутылкой бренди, сели в кресло, сказали, что я

прекрасна, потом перебрались на кровать и уснули. Я не смогла вас разбудить.

Грейсон сел, и одеяло сползло, открывая его торс. Рубашка расстегнулась почти до пояса, и я

увидела его грудь. Широкую, с тёмными волосками, с тем самым шрамом ниже ключицы. Я поспешно

отвернулась к окну, где только начинало светать.

— Простите, — услышала я его голос. — Я не должен был…

— Не должны, — согласилась я, упорно глядя на бледно-розовое небо за стеклом.

Скрипнула кровать, и я поняла, что Грейсон встал. Затем послышались твёрдые, уверенные,

шаги и направились к двери.

— Я ухожу, — хрипло произнёс Грейсон.

— Уходите, — ответила я, по прежнему не оборачиваясь.

Он остановился у двери. Я слышала его глубокое дыхание.

— Аурелия.

Я повернулась. Грейсон стоял спиной ко мне, держась за дверную ручку. Рубашка болталась,

наполовину выбившись из брюк, волосы торчали в разные стороны, на щеке отпечатался след от

подушки — красная полоса, которая делала его совершенно беззащитным.

— Вы выглядите ужасно, — не удержалась я.

Он обернулся. В глазах мелькнула усмешка.

— Знаю. — Грейсон провёл рукой по волосам, пытаясь пригладить их, но это только ухудшило

ситуацию. — И пахну, наверное, ужасно.

— Ужасно, — подтвердила я.

Он усмехнулся — грустно, но искренне, и в этой усмешке не было ни капли той надменности,

которая так бесила меня в первые дни.

— Я больше не буду пить, — сказал Грейсон. — По крайней мере, так много.

— Обещаете?

— Обещаю. — Он посмотрел на меня долгим взглядом, тёплым, почти нежным. — Вы сегодня

красивая. Даже со спутанными волосами и заспанными глазами.

— Вы с ума сошли, — возмущено выдохнула я.

— Возможно, — согласился он. — Возможно, я сошёл с ума. С того самого момента, как вы

приехали в Блэквуд-Холл.

Грейсон вышел и закрыл за собой дверь.

Я осталась одна, сидя на кровати, прижимая одеяло к груди. Сердце колотилось как бешеное.

Щёки горели. В ушах стучала кровь.

Он сказал, что я красивая. Сказал, что сошёл с ума. Сказал, что не помнит, как пришёл, но

помнил, что сел на кровать. Он врал? Или действительно не помнил?

Я не знала. И не хотела знать.

Я упала на подушку и закрыла глаза.

«Ты влипла, Настя, — сказала я себе. — Ты влипла по-крупному».

В дверь тихонько постучали.

— Ваша светлость? — раздался голос Молли. — Вы проснулись? Я принесла завтрак.

Я села, поправила сорочку и накинула халат, висевший на спинке кровати.

— Входите, Молли.

Девушка вошла с подносом, на котором дымился кофе, стояла тарелка с тостами и маленькая

вазочка с вареньем. Она поставила поднос на столик у окна и вдруг замерла, глядя на кровать.

— Ваша светлость, — прошептала она, — а почему… Почему одеяло смято с двух сторон?

Я посмотрела туда, куда она смотрела. И правда. Подушка Грейсона ещё хранила вмятину от его

головы, а одеяло на его половине было сбито в ком.

— Герцог приходил ночью, — сказала я, решив не лгать. — Ему было нехорошо. Я позволила ему

прилечь.

Молли округлила глаза, но ничего не сказала. Она уже привыкла к моим странностям.

— Не говорите никому, — добавила я.

— Никому, ваша светлость, — закивала она. — Клянусь.

Я взяла чашку с кофе, сделала глоток и подошла к окну.

Солнце только вставало, и сад был залит розовым светом. Деревья стояли голые, но красивые.

Строгие, честные, как сам Грейсон, когда он не надевал маску.

«Может быть, — подумала я, — может быть, у нас что-то получится. Не сейчас. Не сразу. Но

когда-нибудь».

Я улыбнулась своим мыслям и начала одеваться.

Глава 11

Грейсон вышел в коридор и прикрыл за собой дверь спальни Аурелии. Сердце колотилось где-то

в горле, а в висках стучало, не от похмелья, хотя голова слегка гудела, а от чего-то

другого, более смутного и тревожного.

Он прислонился спиной к холодной каменной стене и закрыл глаза.

Он спал в её постели. Он, герцог Уэстклифф, который клялся себе никогда не приближаться к

этой женщине, который построил вокруг своего сердца неприступную крепость… Он проснулся

сегодня в её кровати, укрытый её одеялом, с её запахом в ноздрях.

И Аурелия была прекрасна. Спящая, с распущенными волосами, разметавшимися по подушке, с

приоткрытыми губами, с ресницами, отбрасывающими тени на бледные щёки. Он смотрел на неё

несколько минут, не в силах отвести взгляд, и в груди росло что-то тёплое и мучительное.

«Ты дурак, Грейсон», — сказал он себе, открывая глаза и отталкиваясь от стены.

Коридор был пуст. Слуги ещё не начали утреннюю суету, и только где-то внизу слышались

приглушённые голоса и звон посуды. Грейсон прошёл к себе быстрым шагом, стараясь не шуметь,

хотя каждый скрип половицы казался ему оглушительным.

В спальне его встретил Харрис,как всегда, бесшумный и невозмутимый. Дворецкий уже

приготовил всё для бритья: тазик с горячей водой, мыло, кисточку, опасную бритву с рукоятью

из слоновой кости. На столике дымился кофе.

— Доброе утро, ваша светлость, — произнёс Харрис, не поднимая глаз. — Я распорядился подать

завтрак в кабинет, как вы любите.

— Благодарю, — ответил Грейсон, садясь перед зеркалом. — Харрис.

— Да, ваша светлость?

— Вы ничего не видели сегодня ночью?

Харрис замер на секунду, потом медленно покачал головой.

— Я спал, ваша светлость. Как и вся честная прислуга.

Грейсон усмехнулся уголками губ. Харрис служил его отцу тридцать лет, а ему самому уже

двенадцать. За это время дворецкий научился не замечать того, что не положено замечать.

— Хорошо, — сказал Грейсон. — Можете идти.

Харрис поклонился и вышел.

Грейсон взбил пену, нанёс её на щёки и подбородок и начал бриться. Медленно, тщательно, как

делал каждое утро. Лезвие скользило по коже, снимая отросшую за ночь щетину, и он смотрел на

своё отражение в зеркале. Усталые глаза, тени под ними, морщины у рта… Он выглядел на свой

возраст, хотя обычно казался моложе.

Грейсон думал о Аурелии. О том, как она сидела в углу кровати, прижимая одеяло к груди, и

смотрела на него — испуганно и в то же время с каким-то странным теплом. Она не выгнала его.

Она могла бы его выгнать, разбудить, позвать слуг, устроить скандал. Вместо этого она

позволила ему уснуть, а сама примостилась рядом.

«Я не должен был этого делать, — подумал он, проводя бритвой по шее. — Я нарушил своё

слово. Я обещал не входить в её комнату без разрешения».

Но он вошёл. И она не прогнала его.

Закончив бриться, Грейсон ополоснул лицо холодной водой, вытерся полотенцем и провёл рукой

по гладкой коже. Так то лучше! Теперь он чувствовал себя человеком, а не опустившимся

пьяницей.

Он оделся,выбрав серый сюртук, который делал его старше и солиднее, белую рубашку,

тёмно-серый галстук. Сегодня не нужно было никого соблазнять. Сегодня нужно было работать.

В кабинете его уже ждал завтрак. Кофе, тосты, ветчина и сыр. Грейсон ел без аппетита,

механически жуя и запивая горьким кофе. Мысли возвращались к Аурелии снова и снова.

«Хватит, — сказал он себе, отодвигая тарелку. — Ты герцог. У тебя есть дела».

Он подошёл к письменному столу, сел и взял перо намереваясь ответить на несколько писем.

Но он даже не успел начать. В дверь постучали.

— Войдите, — сказал Грейсон, откладывая перо.

На пороге появился Харрис.

— Ваша светлость, прибыл курьер из Лондона. С письмом от мистера Уилсона.

Грейсон выпрямился. Поверенный ответил быстрее, чем он ожидал. Возможно, новости были

важными.

— Пусть войдёт.

Курьер, запылённый, уставший, в дорожном плаще, вошёл и протянул запечатанное сургучом

письмо. Грейсон взял его, сломал печать и развернул лист.

Почерк Уилсона был мелким, аккуратным, почти женским.

«Ваша светлость, — писал поверенный. — По вашему поручению я навёл справки о Николасе

Фэрбенксе. Художник покинул Лондон примерно в то же время, что и вы. Последний раз его

видели в Дувре, где он садился на корабль до Кале. По слухам, он отправился в Париж, но

точных сведений у меня нет. Я нанял человека, который проследит его путь. Как только

появятся новости, я незамедлительно сообщу.

Также я позволил себе навести справки о вашем брате, лорде Эдмунде. В ночь перед вашей

свадьбой он действительно был у леди Харрингтон, как и утверждал. Однако один из моих людей

видел его выходящим из дома художника Фэрбенкса за два дня до того. Встреча была короткой,

но лорд Эдмунд явно знал этого человека. Я не делаю выводов, ваша светлость, но счёл нужным

сообщить вам об этом.

«Остаюсь вашим покорным слугой, Джеймс Уилсон».

Грейсон перечитал письмо дважды. Потом положил его на стол и откинулся на спинку кресла.

Эдмунд знал Фэрбенкса. Встречался с ним за два дня до свадьбы. И не сказал об этом ни

слова.

«Ты врал мне, брат, — подумал Грейсон. — Ты сказал, что не знаком с художником. А ты был у

него в доме».

Он взял перо, чтобы написать ответ, но снова отложил. Нужно было подумать. Нельзя

действовать сгоряча. Если Эдмунд виновен, он должен получить доказательства, а не просто

слова поверенного.

Грейсон позвонил в колокольчик.

Вошедший Харрис застыл в ожидании.

— Где лорд Эдмунд? — спросил Грейсон.

— Лорд Эдмунд ещё почивают, ваша светлость. Вчера он поздно лёг.

— Разбудите его. Скажите, что я жду его в кабинете через полчаса.

— Слушаюсь.

Харрис вышел. Грейсон встал, подошёл к окну и уставился в сад. Солнце поднялось выше, и

парк залило золотистым светом. Деревья стояли голые, но красивые. Строгие линии ветвей,

чёрные силуэты на фоне бледного неба.

Он думал о том, что скажет брату. Нельзя обвинять того прямо.Эдмунд будет отпираться,

врать, изворачиваться. Нужно заставить его сказать правду самому. Или хотя бы выдать себя.

В дверь снова постучали.

— Войдите, — сказал Грейсон, не оборачиваясь.

На пороге появилась Аурелия.

Он повернулся и замер. На ней было утреннее платье из мягкой шерсти цвета топлёного молока,

с высоким воротником и длинными рукавами. Волосы были убраны в простой узел на затылке, и

только несколько прядей выбились и падали на шею. Она выглядела свежей, отдохнувшей и такой

же красивой, как когда он смотрел на неё спящую.

— Ещё раз доброе утро, — сказала она, останавливаясь в дверях. — Харрис сказал, что я смогу

найти вас здесь.

— Доброе утро, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я думал вы ещё будете

отдыхать?

— Я не смогла уснуть, — сказала Аурелия. — После того, как вы ушли.

Грейсон почувствовал, как кровь приливает к щекам. Ему захотелось провалиться сквозь землю.

— Простите меня за вчерашнее, — произнёс он, делая шаг к ней. — Я не должен был приходить.

Я не должен был…

— Вы уже извинились, — перебила она. — И приняла ваши извинения.

— Тогда зачем вы пришли?

Аурелия вошла в кабинет и закрыла за собой дверь. Подошла к столу, увидела письмо Уилсона,

но не стала его читать, только скользнула взглядом.

— Я пришла спросить, — сказала она, поворачиваясь к нему, — что вы узнали.

— Откуда вы знаете, что я что-то узнал?

— У вас такое лицо… Вы чем-то взволнованы. Я вижу.

Грейсон усмехнулся. Аурелия была наблюдательной, он уже заметил это.

— Пришло письмо из Лондона, — сказал он, протягивая ей лист. — Читайте.

Она взяла письмо, пробежала глазами, потом перечитала медленно, вдумчиво. Её лицо не

изменилось, только брови чуть сошлись к переносице.

— Ваш брат встречался с Фэрбенксом, — сказала она, возвращая письмо. — И солгал вам об

этом.

— Да.

— Что вы будете делать?

— Сейчас он придёт, — ответил Грейсон. — Я хочу поговорить с ним.

— Один?

— Один, — произнёс Грейсон. — Вы не будете присутствовать.

— Почему?

— Потому что если он виновен, он будет врать и изворачиваться. А если он увидит вас, он

может заподозрить, что мы действуем заодно. И тогда он станет осторожнее.

Аурелия кивнула, соглашаясь.

— Хорошо. Я оставлю вас. Но потом вы расскажете мне всё.

— Расскажу, — пообещал Грейсон.

Она повернулась, чтобы уйти, но на пороге остановилась.

— Грейсон.

— Да?

— Вы не спали в своей постели. Вы пили. Вы пришли ко мне. — Она говорила тихо, почти

шёпотом. — Я не злюсь на вас. Но в следующий раз, если вы захотите побыть рядом… Просто

скажите. Не надо пить столько бренди.

Она вышла, закрыв за собой дверь.

Грейсон стоял посреди кабинета, глядя на закрытую дверь, и не мог пошевелиться.

«Просто скажите», — сказала Аурелия.

Она не прогнала его. Она не оскорбила его. Она сказала: «Просто скажите».

Грейсон провёл рукой по лицу и тяжело вздохнул. Эта женщина сводила его с ума. И он начинал

подозревать, что это было взаимно.

****

Эдмунд вошёл в кабинет ровно через полчаса. Заспанный и недовольный, в халате поверх

рубашки.

— Ты разбудил меня, — заявил он, падая в кресло. — Нельзя было подождать до обеда?

— Нельзя, — ответил Грейсон, садясь напротив. — У меня есть к тебе вопросы.

— Опять вопросы? — Эдмунд зевнул, прикрывая рот ладонью. — Ты вчера уже их спрашивал.

— Вчера ты сказал, что не знаком с Фэрбенксом, — произнёс Грейсон, глядя брату прямо в

глаза. — Сегодня я узнал, что это неправда.

Эдмунд замер. Его лицо на мгновение потеряло всякое выражение, как у актёра, забывшего

текст.

— Что ты сказал? — переспросил он.

— Ты встречался с Фэрбенксом за два дня до моей свадьбы, — Грейсон не повышал голоса,

говорил ровно, холодно. — Ты был у него в доме. Зачем?

Эдмунд молчал несколько секунд. Потёр переносицу. Отвернулся к окну.

— Кто тебе сказал? — спросил он.

— Не важно, кто сказал. Важно, что это правда.

— Это была случайная встреча, — произнёс Эдмунд, не глядя на брата. — Я зашёл к нему,

потому что хотел купить картину. Он писал портреты. Я слышал, что он талантлив.

— Ты не покупаешь картины, Эдмунд. Ты проигрываешь деньги в карты и занимаешь у меня.

— В этот раз я хотел купить, — упрямо ответил брат.

— Зачем ты солгал мне вчера?

Эдмунд повернулся. В его глазах мелькнуло что-то похожее на отчаяние.

— Потому что ты бы не поверил, — сказал он. — Ты всегда думаешь обо мне худшее. Если бы я

сказал, что знаю Фэрбенкса, ты бы сразу решил, что я причастен.

— А ты причастен? — спросил Грейсон.

— Нет! — воскликнул Эдмунд вскочив с кресла. — Клянусь тебе, Грейсон, нет! Я не имею

никакого отношения к тому, что случилось в оранжерее. Я не подсылал к ней художника. Я не

разрушал твой брак.

— Тогда зачем ты ходил к нему?

Эдмунд замялся. Провёл рукой по волосам. Вздохнул.

— Я хотел…-он запнулся, потом выдохнул: — Я хотел заказать твой портрет. В подарок на

свадьбу. Я думал, что это будет хороший жест. Что ты перестанешь смотреть на меня как на

врага.

Грейсон молчал. Он не знал, верить или нет. Эдмунд всегда умел врать, но сейчас в его

голосе было что-то похожее на правду.

— Почему ты не сказал мне об этом раньше? — спросил Грейсон.

— Потому что я не хотел, чтобы ты смеялся, — ответил Эдмунд. — Я знаю, что ты считаешь меня

никчёмным. Но я пытаюсь… Пытаюсь быть лучше.

Повисла тишина. Грейсон смотрел на брата, и в груди у него росло сомнение.

— Хорошо, — наконец сказал он. — Я поверю тебе. Но только потому, что ты мой брат.

— Спасибо, — тихо ответил Эдмунд.

— Но если я узнаю, что ты солгал, — добавил Грейсон, — ты очень сильно пожалеешь.

Эдмунд кивнул и вышел из кабинета, не оборачиваясь.

Грейсон остался один. Он подошёл к столу, взял письмо Уилсона, перечитал ещё раз. Потом

поднёс лист к свече и поджёг.

Бумага занялась огнём, скорчилась, почернела и упала пеплом на мраморную подставку.

Он не знал, виновен ли брат. Но он знал, что правда где-то рядом. И он найдёт её.

Глава 12

Я поднялась к себе после ужина, и пальцы всё ещё сжимали маленький серебряный цветок.

Брошь, которую Грейсон нашёл в оранжерее. Ту самую, что он подарил Аурелии в день помолвки.

Свет свечи отражался от гладкой поверхности, и гравировка «А.Б. — Г.У.» бросала крошечные

тени на мою ладонь. Подарок. Символ любви, которая, возможно, была настоящей, до того, как в

неё вонзили нож.

В комнате было тихо. Молли ещё не приходила, и я сидела в кресле у камина, перебирая в

памяти каждое слово сегодняшнего вечера.

«Вы не помните, как она упала?» — спросил Грейсон, и в его голосе слышалась надежда,

смешанная с отчаянием.

«Нет», — ответила я, и это была правда. Я не помнила, потому что меня там не было. Та

Аурелия, возможно, знала, но она ушла, оставив мне только тело и пустоту вместо

воспоминаний.

Дверь тихо скрипнула, и в спальню вошла Молли с подносом, на котором дымился травяной чай.

— Вы не спите, ваша светлость, — заметила она, ставя поднос на столик

— Мне не спится, Молли. Меня посещают разные мысли.

— О чём же, если не секрет?

Я колебалась. Девушка была предана мне, это чувствовалось. Она не сплетничала, не

перешёптывалась с другими слугами, не осуждала меня. Может быть, именно ей можно было

довериться.

— О той ночи, — сказала я, не уточняя, о какой именно. — О ночи перед свадьбой. Я пытаюсь

вспомнить, но не могу. Как будто кто-то стёр это из моей головы.

Молли присела на край кровати, сложила руки на коленях. Её лицо в свете камина казалось

бледным и серьёзным.

— Ваша светлость, — начала она нерешительно, — я не должна это говорить…

— Говори. Я не рассержусь.

— В тот день перед свадьбой вы были сами не своя, — произнесла Молли, понижая голос. — Я

помогала вам одеваться к ужину, а вы всё смотрели в окно. Будто кого-то ждали. Или боялись.

— Боялась?

— Очень боялись, — подтвердила девушка. — Ваши руки дрожали, когда я застёгивала браслет.

Вы даже уронили гребень и не заметили. Я подала его вам, а вы смотрели сквозь меня, как

сквозь стекло.

— Что ты подумала тогда?

Молли отвела взгляд.

— Я подумала, что вы не хотите выходить замуж. Что вас заставляют. Но потом, когда вы

сказали, что любите герцога… Я не знала, чему верить.

Та Аурелия любила Грейсона, в этом я не сомневалась. Иначе зачем соглашаться на брак,

стоять под венцом, позволить ему уехать, не сказав ни слова в свою защиту? Кто-то

использовал эту любовь против неё.

— Вы не помните, — продолжала Молли, — но после той ночи я нашла в вашей комнате клочок

бумаги. Он лежал на полу, у трюмо. Я хотела выбросить его, но… Я его сохранила.

Я замерла.

— Что за бумага?

Молли встала, подошла к комоду, выдвинула ящик и достала маленькую шкатулку. Оттуда,

сложенный вчетверо листок, пожелтевший по краям. Протянула мне.

Я развернула бумагу. На ней было торопливо написано карандашом и неровными буквами:

«Приходи в оранжерею в полночь. Если не придёшь, я расскажу ему всё. Ты знаешь, о чём я».

Ни подписи. Ни обращения. Только эти слова.

— Вы нашли это после свадьбы? — спросила я, стараясь унять дрожь в голосе.

— Да, ваша светлость. Когда его светлость уехал, я пришла убирать вашу комнату. Бумага

лежала под ковром, у двери. Видимо, вы выронили её, когда выходили.

Я перечитала записку ещё раз. «Я расскажу ему всё». Кому — «ему»? Грейсону?

— Молли, — сказала я, пряча листок в карман халата, — ты никому не говорила об этой

записке?

— Никому, ваша светлость. Я боялась, что вас обвинят в чём-то ещё.

— Ты поступила правильно. Спасибо тебе.

Молли кивнула и вышла, пожелав спокойной ночи.

Я осталась одна.

Сжимая в пальцах пожелтевшую бумагу, я подошла к окну. Ночь была тёмной, безлунной, ветер

раскачивал голые ветви, создавая на стекле причудливые тени.

Кто написал эту записку? Фэрбенкс? Или кто-то другой, действовавший через него? Какая тайна

была у Аурелии, что её можно было использовать как рычаг?

Не ответов, только вопросы. Но теперь появилась нить. Маленькая, тонкая, но такая

настоящая.

******

На следующий день я проснулась рано, до рассвета. Молли ещё не приходила, в доме было тихо.

Только внизу переговаривались слуги, готовящие завтрак.

Я оделась сама, наскоро зашнуровав корсет. Не так туго, как полагалось, но достаточно,

чтобы платье сидело. Волосы стянула в пучок, заколола гребнями и вышла в коридор.

Мне нужно было попасть в оранжерею. Туда, где всё случилось. Может быть, там, среди

облупившейся краски и разбитых стёкол, найдётся ещё один кусочек мозаики.

Спустилась по лестнице, миновала холл, вышла через боковую дверь в сад. Утро было холодным,

трава покрылась инеем, каждый шаг оставлял на ней тёмный след. Парк спал. Голый, прозрачный,

с чёткими линиями ветвей на фоне бледного неба.

Оранжерея была старой, заброшенной, с выбитыми стёклами и покосившейся дверью. Я толкнула

дверь и она поддалась легче, чем ожидалось, видимо, Грейсон не закрыл её после того, как

нашёл брошь.

Внутри было сыро и темно. Свет едва пробивался сквозь запылённые стёкла, несколько секунд я

стояла, привыкая к полумраку. Кадки с засохшими растениями, накрытые простынями стулья,

старый мольберт в углу… Здесь явно работал художник.

Фэрбенкс.

Я подошла к мольберту. На нём ещё оставался холст, накрытый тканью. Я дернула её и увидела

портрет.

Аурелия. Настоящая, та, в чьё тело я попала. Она смотрела с холста печальными серо-зелёными

глазами, и в этом взгляде было что-то, от чего защемило сердце. Белое платье с высоким

воротником. Распущенные волосы, падающие на плечи. Ни улыбки, только тихая, безысходная

грусть.

Внизу, в углу холста, подпись: «Н. Фэрбенкс». А ниже — дата. Та самая ночь.

Перевернув холст, на обратной стороне, на деревянной раме, заметила надпись, нацарапанную

гвоздём. Наклонилась, вглядываясь.

«Э.Х. — 500 гиней».

Эдмунд Хоторн.

Дыхание перехватило.

Пятьсот гиней. Сумма, которую Эдмунд заплатил Фэрбенксу. За что? За картину? Или за услугу?

Теперь картина начинала складываться. Завистливый брат, вечно нуждающийся в деньгах,

подсылает художника, чтобы скомпрометировать невесту. Фэрбенкс пишет портрет, для отвода

глаз, а заодно выполняет грязную работу. Аурелия приходит в оранжерею из-за записки, её

шантажируют тайной, она вынуждена поцеловать художника и в этот момент входит Грейсон.

Всё слишком гладко. Слишком хорошо срежиссировано.

Я сняла холст с мольберта, свернула трубочкой и вышла из оранжереи. Воздух показался почти

горячим после сырости внутри.

Мне нужно было немедленно найти Грейсона!

******

Он был в кабинете, работал с бумагами. Когда я вошла без стука, он поднял голову, и его

лицо изменилось, увидев, что я держу в руках.

— Что это? — спросил он, вставая.

Я положила холст на стол и развернула его. Портрет Аурелии смотрел на него всё с той же

печалью.

— Это писа́л Фэрбенкс, — сказала я. — Я нашла его в оранжерее.

Грейсон перевёл взгляд с портрета на меня.

— Вы ходили туда одна?

— Да. И нашла кое-что ещё.

Перевернула холст и указала на надпись на раме.

Грейсон наклонился быстро прочитав написаные слова, и лицо окаменело.

— Э.Х. — Эдмунд Хоторн, — произнёс глухо. — Пятьсот гиней.

— Ваш брат платил Фэрбенксу, — сказала я. — Зачем,не знаю. Но это не случайность.

Грейсон выпрямился, прошёлся по кабинету. Его шаги были резкими и злыми.

— Я говорил с ним вчера. Он утверждал, что заказывал портрет в подарок. Надпись на обороте

могла появиться после. Фэрбенкс записывал суммы за работу.

— Пятьсот гиней,слишком много для портрета. Я не знаю здешних цен, но это явно не обычная

плата.

Он остановился у окна, упёрся ладонями в подоконник, не заметив моей оговорки,

сфокусирувшись на Эдмунде.

— Вы предлагаете, чтобы я обвинил брата на основании царапины на раме?

— Я предлагаю не закрывать глаза на очевидные вещи, — ответила я. — Ваш брат знал

Фэрбенкса. Платил ему. Мог подстроить ту встречу в оранжерее.

— Зачем? — Грейсон повернулся ко мне. — Зачем ему разрушать мой брак?

— Вы сами говорили, что он завидует вам, и по уши в долгах. Может быть, он надеялся, что вы

не женитесь, что титул перейдёт к нему?

— Я был почти женат. Даже если бы брак не состоялся, наследником оставался бы я.

— А если бы вы умерли бездетным? — спросила я.

Тишина повисла в комнате, тяжёлая и холодная, как осенний туман.

— Вы думаете, он хотел моей смерти? — произнёс он наконец.

— Я думаю, он хотел вашего наследства. А брак с женщиной, которую он мог бы опорочить,

пришелся как раз кстати. Оставалось заставить вас развестись.

Грейсон молчал. Пальцы, лежавшие на подоконнике, побелели.

— У вас есть доказательства? — спросил он.

— Пока нет. Но я их найду.

— Как?

— Для начала поговорю с вашим братом, — сказала я, и Грейсон дёрнулся, словно собираясь мне

это запретить. — Не в открытую. Я просто понаблюдаю за ним. Может быть он проговорится.

— Это опасно.

— Всё, что мы делаем, опасно. Но я не из тех, кто сидит сложа руки.

Грейсон подошёл ко мне, и взял за руку и неожиданно сжал мои пальцы.

— Я не хочу, чтобы вы пострадали.

— Я не пострадаю. У меня есть вы.

Он посмотрел долгим взглядом, потом отпустил руку и кивнул.

— Хорошо. Но будем действовать вместе. Не прячьтесь от меня.

— Договорились.

Я свернула холст и взяла под мышку.

— Что вы сделаете с портретом? — спросил он.

— Спрячу. Это улика.

Он кивнул, и я вышла из кабинета, чувствуя его взгляд на себе.

******

Вечером, когда часы пробили девять, я сидела в гостиной с книгой. Я читала, но одним

глазом, нервно поглядывала на дверь. Эдмунд задерживался.

Грейсон вошёл первым, сел в кресло у камина, взял бокал с вином, но не пил. Он был

напряжён, я видела это по пго пальцам, сжимающим ножку бокала, по взгляду, устремлённому на

дверь.

Наконец Эдмунд появился. Посвежевший, выбритый, в тёмно-синем сюртуке. Он улыбнулся мне,

кивнул брату, и сел за стол.

— Извините за опоздание, — произнёс. — Я зачитался.

Ужин прошёл в молчании. Только звон приборов нарушал тишину.

После десерта я откинулась на спинку стула.

— Лорд Эдмунд, вы знаете мистера Фэрбенкса?

Вилка в его руке замерла на мгновение, но он быстро взял себя в руки.

— Я встречал его пару раз в Лондоне. Талантливый художник. А почему спрашиваете?

— Я видела его портрет в оранжерее. Тот, что он писал ко дню свадьбы. Вы заказывали его в

подарок брату?

Эдмунд помедлил.

— Да. Хотел сделать сюрприз. Но планы изменились.

— Планы изменились, — повторила я. — Или вы передумали его дарить, когда поняли, что он не

понадобится?

— Я не понимаю, о чём вы, — голос Эдмунда стал тише, напряжённее.

— Вы заплатили Фэрбенксу пятьсот гиней. Этого достаточно, чтобы купить целую коллекцию

картин. Что вы купили на самом деле?

Эдмунд побледнел. Он перевел взгляд на Грейсона, потом снова на меня.

— Это мой долг. Я проиграл Фэрбенксу в карты. Он был на том вечере у леди Харрингтон. Я

хотел отыграться, но проиграл.

— В карты? — переспросил Грейсон. — Ты говорил, что познакомился с ним за два дня до

свадьбы. А вечер у леди Харрингтон был за неделю до того?

Эдмунд сжал губы.

— Я ошибся. Я очень плохо помню те дни.

— Ты помнишь их достаточно хорошо, чтобы врать.

Комнату накрыла тишина. Я смотрела на братьев. Эдмунд лгал. Это чувствовалось. Но

доказательств не было, только надпись на раме, которую можно объяснить десятком способов.

— Я устал, — сказал Эдмунд, вставая. — Пойду спать. Грейсон, завтра я уезжаю в Лондон. Буду

искать твоего художника, как ты просил.

Он вышел, не прощаясь.

Грейсон проводил его взглядом, потом повернулся ко мне.

— Вы зашли слишком далеко, — сказал он, но без упрёка.

— Я всего лишь спросила.

— Вы обвинили его.

— Я всего лишь спросила. А он испугался.

Грейсон подошёл к камину, бросил полено в огонь.

— Боюсь, правду добровольно он не скажет. Придётся искать другие пути.

— Какие?

— В Лондоне есть люди, которые умеют развязывать языки. Я наведу справки о делах Эдмунда.

Кто его кредиторы, где он берёт деньги, и кому должен.

— Думаете, он взял у кого-то в долг, чтобы заплатить Фэрбенксу?

— Возможно. А потом, когда я оплатил его долги, он рассчитался с ростовщиками. Это можно

проверить.

— Проверьте.

Он кивнул и замолчал.

Я встала, взяла книгу, направилась к двери.

— Аурелия, — окликнул он меня.

Я обернулась.

— Спасибо. За то, что не боитесь.

Я улыбнулась не оборачиваясь.

— Я боюсь, Грейсон. Очень. Но я не позволяю страху управлять мной.

Я поскорей вышла в коридор, оставив его одного с огнём и мыслями.

*****

В спальне меня ждала тишина.

Я достала из-под подушки записку, и перечитала её ещё раз. «Приходи в оранжерею в полночь.

Если не придёшь, я расскажу ему всё. Ты знаешь, о чём я».

Кто написал? Фэрбенкс по приказу Эдмунда? Или сам Эдмунд, прикидываясь художником?

Я поднесла бумагу к свече, вглядываясь в буквы. Неровные, некоторые с нажимом, другие,

тонкие, едва заметные. Может быть, почерк можно сравнить с какими-то документами Эдмунда? С

письмами, которые он писал брату?

Я спрятала записку обратно и села на край кровати.

Завтра Эдмунд уезжает. Это и хорошо, ведь он не будет мешать, и плохо, потому он ускользал

из-под надзора. Но Грейсон обещал навести справки в Лондоне. Может быть, там, среди

карточных игроков и сплетников, найдётся нить к правде.

А пока оставалось ждать.

Я легла, погасила свечу и закрыла глаза. Перед моим внутренним взором возник портрет

Аурелии. Печальные глаза, белое платье, безмолвный крик, застывший на холсте.

«Я найду правду, — пообещала мысленно той, кого уже не было. — Очищу твоё имя. И он узнает,

что ты была невиновна».

Ветер за окном стих. В тишине дома часы пробили полночь.

Правда скоро откроется, я чувствовала это. И она должна была прийти сама.

Глава 13

Грейсон проснулся затемно. Голова была тяжёлой от мыслей, которые не отпускали его всю

ночь. Портрет с надписью на обороте. Записка, найденная Молли. Пуговица, которую он подобрал

в оранжерее...

Эдмунд был везде. Это казалось почти спектаклем — кто-то заботливо разложил улики, чтобы

Грейсон пошёл по следу брата.

Он сел на кровати, провёл рукой по лицу. Если Эдмунд виновен, все эти нити вели к нему. Но

если нет,то за ними стоял кто-то другой, кто направлял расследование в нужную сторону. И

этот кто-то знал, где оставить улики.

В дверь тихо постучали.

— Войдите, — сказал он.

Харрис вошёл с подносом и письмом в руке.

— От мистера Уилсона, ваша светлость, — сказал дворецкий, ставя поднос на столик.

Грейсон взял письмо, сломал печать. Почерк поверенного был мелким, аккуратным.

«Ваша светлость, во исполнение вашего поручения я навёл справки о финансовом положении

лорда Эдмунда. Долг ростовщику Гревиллу составляет восемьсот гиней. Срок уплаты истёк месяц

назад. Мистер Гревилл угрожает разорением.

Также мне удалось выяснить, что за две недели до свадьбы на счёт лорда Эдмунда поступила

крупная сумма — тысяча гиней. Источник перевода не установлен, деньги пришли из провинции,

через подставное лицо.

Продолжаю расследование. Остаюсь вашим покорным слугой, Джеймс Уилсон».

Грейсон перечитал письмо дважды. Тысяча гиней от неизвестного отправителя. У него был долг

в восемьсот гиней, и пятьсот гиней стали платой Фэрбенксу. Эдмунд получил деньги незадолго

до свадьбы. Кто-то заплатил ему за услугу.

Не просто так. Не из дружеских побуждений.

Он отложил письмо, подошёл к окну. В саду начинало светать. Розоватые лучи скользили по

голым ветвям, иней на траве сверкал, как рассыпанные бриллианты.

Кто мог дать Эдмунду тысячу гиней? У кого были причины желать Аурелии зла?

Грейсон не знал. Но он знал, что скоро узнает.

*****

После завтрака он спустился в кабинет и застал там Аурелию. Она сидела в кресле у камина,

поджав под себя ноги, которую леди не должна была принимать в присутствии мужчин, но они уже

давно отбросили условности.

— Вы рано, — произнёс он, закрывая дверь.

— Мне не спалось, — ответила она, не глядя на него. — Я всё думала.

— О чём?

— О том,что я ничего не помню. О том, кто мог желать мне зла. О том, что будет дальше.

Грейсон сел напротив, протянул ей письмо Уилсона.

— Прочитайте. Мой поверенный нашёл кое-что любопытное.

Она взяла письмо, пробежала глазами.

— Тысяча гиней, — произнесла она тихо. — Кто-то заплатил вашему брату.

— Кто-то, кому выгодно разрушить наш брак, — добавил он. — И этот кто-то имеет деньги.

Аурелия вернула письмо.

— Эдмунд не был бы так глуп, чтобы оставить следы, — сказала она. — Но он их оставил.

Слишком много следов для одного человека.

— Вы думаете, его подставили? — спросил Грейсон.

— Я думаю, он был пешкой, — ответила Аурелия. — Кто-то использовал его слабости — долги,

зависть, желание быть значимым. Пообещал деньги, может быть, даже долю в будущем наследстве.

А он согласился.

— И теперь все улики ведут к нему, — закончил Грейсон. — А настоящий заказчик остаётся в

тени.

Аурелия посмотрела на огонь.

— Вы знаете, что я не помню ту ночь, — сказала она. — Совсем. Но мне кажется, я чего-то

боялась.

— Чего вы боялись?

— Не помню. Но я знаю, что это было сильнее меня. Сильнее чувства долга, сильнее любви к

вам. Кто-то держал меня на крючке.

Грейсон встал, подошёл к камину, опёрся рукой о каминную полку.

— Записка, которую нашла Молли, — сказал он. — «Я расскажу ему всё». Что значит «всё»?

Какая у вас была тайна?

— Я не знаю. Не помню…-ответила Аурелия. — И это пугает меня больше всего. Что моё прошлое

скрывает нечто настолько страшное, что я готова была опозориться, лишь бы оно не всплыло.

— Мы узнаем, — пообещал Грейсон. — Я найду тех, кто знал вас до свадьбы. Ваших друзей,

старую няню. Кто-то должен знать.

Аурелия кивнула, но ничего не сказала.

******

После полудня Грейсон снова пошёл в оранжерею. Ему нужно было пересмотреть место, где всё

произошло, с холодной головой. Аурелия осталась в доме,сказав, что хочет написать письма.

Солнце стояло высоко, но не грело. Оранжерея выглядела ещё более заброшенной, чем вчера:

стёкла пыльные, рамы покосились, дверь болталась на одной петле.

Он вошёл внутрь. Сырость ударила в нос, смешанная с запахом гнилой древесины и старой

краски. Простыни на мебели пожелтели от времени, кое-где на них выступила плесень.

Грейсон прошёл к тому месту, где стоял мольберт. Аурелия забрала портрет, и теперь там

осталась только пустая подставка. Он опустился на корточки, осмотрел пол. Ничего нового.

Пыль, сухие листья, осколки стекла.

Он уже собирался уходить, когда заметил в дальнем углу, под рваной простынёй, что-то

блеснувшее. Подошёл, отодвинул ткань. Старый, пыльный секретер, с выдвижными ящиками. Один

был не заперт.

Грейсон выдвинул его. Внутри лежали бумаги — счета, наброски, несколько писем. Он взял

верхнее, развернул. Почтовый штемпель был датирован днём за неделю до свадьбы. Адрес — на

имя Фэрбенкса.

«Сэр, — прочитал он. — Во исполнение нашей договорённости вы получите остальную сумму после

того, как всё будет сделано. Пятьсот гиней уже переведены через третье лицо. Ещё пятьсот,

когда я увижу результат.

Что касается обещанных мною сведений о мисс Блэквуд, они достоверны и будут вам переданы в

условленный час.

Действуйте».

Подписи не было. Только инициалы внизу, нацарапанные торопливо: «Э.Х.».

Эдмунд Хоторн.

Грейсон сжал письмо в кулаке. Вот оно — прямое доказательство, что брат был не просто

пешкой, а одним из заказчиков. Инициалы его. Обещание денег. Сведения о мисс Блэквуд,

которые должны были помочь шантажу.

Но кто стоял за Эдмундом? Откуда у него взялись пятьсот, а потом ещё пятьсот гиней? И кто

знал тайну Аурелии, которую можно было использовать против неё?

Ответов не было. Но теперь у Грейсона появилась новая нить, и он намеревался потянуть за

неё.

******

Вечером, когда свечи в столовой уже горели, а за окном сгущалась темнота, Грейсон сидел за

столом напротив Аурелии. Ужинали они в полном молчании, оба думали о своём. Только изредка

их взгляды встречались.

После ужина, когда слуги убрали посуду, Грейсон вытащил из кармана письмо и положил на

стол.

— Я нашёл это в оранжерее, — сказал он. — В секретере. Письмо от Эдмунда к Фэрбенксу.

Аурелия взяла письмо, прочитала. Её лицо побелело, но голос остался ровным.

— Ваш брат, — произнесла она. — Он заплатил художнику. Он обещал ему сведения обо мне.

— Да, — ответил Грейсон. — Но откуда у него взялись деньги? Пятьсот гиней это не шутка.

— Кто-то дал их ему, — сказала Аурелия. — Кто-то, кому выгодно разрушить наш брак.

— И этот кто-то знает вашу тайну, — добавил Грейсон. — Тайну, которая была сильнее вашей

любви ко мне.

Аурелия опустила глаза.

— Я не помню, — сказала она. — Но я знаю, что это было достаточно страшно, чтобы я

подчинилась.

— Мы найдём того, кто это сделал, — пообещал Грейсон. — И вы узнаете свою тайну. И я узнаю.

Она подняла на него взгляд. В её глазах блестели слёзы, но она не плакала. Только смотрела,

как смотрят на человека, от которого зависит жизнь.

— Вы верите мне, Грейсон? — спросила она. — Верите, что я не изменяла вам?

— Не знаю, — ответил он честно. — Но я хочу верить. И я докажу вашу невинность.

Он взял её руку, сжал пальцы. Она не отняла.

— Спасибо, — тихо сказала она.

Грейсон отпустил её руку, встал.

— Идите спать, — сказал он. — Завтра будет новый день.

Аурелия кивнула и вышла.

Он остался один в пустой столовой, глядя на огонь в камине.

Правда была где-то рядом. Он чувствовал это, как запах грозы перед ливнем. Оставалось

только идти вперёд.

Глава 14

Утро началось с шума в холле. Я сидела в библиотеке с книгой, которую не читала, когда

сквозь закрытую дверь донеслись женские голоса. Громкие, требовательные. Молли, подававшая

мне чай, замерла с чашкой в руках.

— Ваша светлость, — прошептала она, — кажется, приехали гости.

Я отложила книгу и вышла в коридор. С лестницы открывался вид на холл, где Харрис стоял у

входной двери, вытянувшись в струну. Перед ним — две дамы. Дворецкий, заметив меня, произнёс

с обычной невозмутимостью:

— Ваша светлость, леди Маргарет Блэквуд и мисс Летиция Грейвз пожаловали с визитом.

Старшая — высокая, седая, с острым птичьим лицом — оглядывала холл так, будто оценивала, не

ободрали ли здесь стены после её последнего визита. Её платье из тёмно-синего шёлка было

дорогим, но не новым, на рукавах виднелись следы переделки. Младшая, белокурая, с кукольным

лицом и капризно поджатыми губами, вертела головой, рассматривая люстру.

Я никогда не видела этих женщин. Но теперь я кажется понимала, кто они — мачеха Аурелии и

её сводная сестра. При виде их внутри шевельнулось смутное беспокойство. Не знание, не

память, а просто ощущение: эти две женщины явились не с добром.

Я спустилась по лестнице медленно, держась за перила, чтобы унять дрожь в коленях.

— Аурелия! — воскликнула леди Маргарет, заметив меня. — Дитя моё! Наконец-то мы тебя нашли.

Она раскрыла объятия, но я не сделала шага навстречу.

— Леди Маргарет, — произнесла я, останавливаясь на нижней ступеньке. — Какой сюрприз.

— Мы так волновались, — продолжала мачеха, опуская руки. — Ты не писала, не отвечала на

письма. А потом до нас дошли слухи, что ты уехала в Блэквуд-Холл. Мы решили навестить тебя

сами.

— Без предупреждения, — к слову заметила я.

— Мы боялись, что ты откажешь, — вмешалась Летиция. Её голос был высоким, почти детским, но

в глазах читалась неприязнь. — Ты всегда была скрытной.

Я перевела взгляд с одной на другую. Мне не нужна была память, чтобы понять: эти женщины не

любили Аурелию и вряд ли приехали из заботы.

— Проходите в гостиную. Харрис подаст чай.

Они двинулись за мной, и я чувствовала на себе их изучающие взгляды. Летиция оглядывала моё

платье (скромное, домашнее), причёску (простую), украшения (только обручальное кольцо). В её

глазах мелькнуло удовлетворение. Я выглядела не так блестяще, как она ожидала.

Мы сели в гостиной у камина. Харрис принёс чай и печенье и удалился, плотно притворив

дверь.

— Как вы меня нашли? — спросила я, наливая себе чай.

— Твой муж написал моему поверенному, — ответила леди Маргарет. — Спрашивал о твоём

детстве, о семье. Мы удивились, что он не обратился прямо к нам.

Грейсон писал её поверенному? Я ничего об этом не знала. Но виду не подала.

— Герцог хочет знать всё о своей жене, — сказала я. — Это естественно.

— Естественно, — повторила Летиция с усмешкой. — После того, как бросил её в день свадьбы?

— Летиция, — одёрнула её мать. — Веди себя прилично.

— Я просто говорю правду. Все в Лондоне только об этом и судачат.

— О чём именно судачат? — спросила я, беря в руки чашку, чтобы скрыть дрожь.

Летиция склонила голову набок.

— Говорят, ты изменила герцогу с художником в ночь перед свадьбой. Он застал вас в

оранжерее. С тех пор вы не живёте вместе.

Я поставила чашку на блюдце. Слишком резко, так, что чай плеснулся через край.

— То, что говорят в Лондоне, не всегда правда, — ответила я. — И вы, леди Маргарет, должны

знать это лучше других. Сплетни редко имеют дело с истиной.

Леди Маргарет побледнела. Летиция раскрыла рот, но мать жестом остановила её.

— Твой отец болен, Аурелия, — сказала леди Маргарет, меняя тему. — Он очень скучает. Ты

должна навестить его.

Отец. Я ничего не помнила о нём, но само слово отозвалось в груди чувством — чужим, не

моим, от той, чьё тело я носила. Тепло, тоска, что-то похожее на любовь.

— Как его здоровье? — спросила я.

— Говорит с трудом, — ответила мачеха. — Но его разум ясен. Он спрашивал о тебе.

— Я напишу ему.

— Он хочет видеть тебя, а не письмо, — вмешалась Летиция.

Я посмотрела на неё. В её красивых глазах не было сочувствия. Только любопытство и,

кажется, злорадство.

— Я приеду, когда смогу, — ответила я. — Сейчас у меня здесь дела.

— Дела с мужем, который не живёт с тобой? — усмехнулась Летиция.

— Летиция! — Леди Маргарет встала. — Мы переночуем, а завтра вернёмся в домой, — она

посмотрела на меня.

— Нет, — сказала я. — Останавливайтесь здесь. Гостевых комнат много.

Она улыбнулась. Той улыбкой, которая не касалась глаз.

— Ты очень добра, дорогая. Мы не хотели тебя обременять.

— Вы не обременяете, — ответила я. — Харрис проводит вас.

Я позвонила в колокольчик. Дворецкий появился мгновенно.

— Проводите леди Маргарет и мисс Летицию в голубую и розовую комнаты.

Харрис поклонился. Женщины поднялись. На пороге Летиция обернулась.

— Аурелия, — сказала она, — ты очень изменилась. Раньше ты была такой… Тихой.

— Люди меняются, — сухо ответила я.

Они вышли. Я осталась одна в гостиной, глядя на догорающие угли в камине.

Мачеха и сестра приехали не просто так. Они что-то искали. Может быть, подтверждение

слухам, может быть, доказательства того, что брак распался окончательно. Или что-то другое,

более важное.

Я не знала их. Но достаточно было нескольких минут разговора, чтобы понять: эти женщины не

желают мне добра. Слишком много колкостей, слишком пристальные взгляды, слишком сладкие

улыбки.

И теперь они были здесь. В моём доме. Под одной крышей.

Я подошла к окну. В саду темнело, только луна освещала голые ветви деревьев.

«Берегись, Настя, — сказала я себе. — Ты не знаешь этих женщин. Но они знают Аурелию. И они

могут оказаться опаснее, чем кажется».

В дверь тихо постучали.

— Войдите, — сказала я.

Вошла Молли.

— Ваша светлость, я распорядилась насчёт багажа. Леди Маргарет привезла три сундука. Мисс

Летиция два.

— Много для короткого визита, — заметила я.

— Я то же подумала, — прошептала Молли. — И ещё… Я слышала, как мисс Летиция говорила своей

горничной: «Побудем здесь сколько понадобится, пока не узнаем правду».

Я повернулась к ней.

— Какую правду?

— Не знаю, ваша светлость. Дверь была приоткрыта, но я не расслышала.

— Вы хорошо сделали, что сказали мне. Присматривайте за ними. И предупредите Харриса.

— Слушаюсь, ваша светлость.

Молли вышла. Я осталась у окна, глядя в темноту.

«Пока не узнаем правду». Какую правду искала моя сводная сестра? Правду о том, что

произошло в оранжерее? Или правду о том, что я не та Аурелия, которой они меня помнят?

Где-то в доме пробили часы. Полдень.

Грейсон был в своём кабинете. Мне нужно было рассказать ему о приезде родственниц. Но

сначала немного подумать. Обдумать каждое слово, каждое движение.

Эти женщины приехали не с добрыми намерениями. Я чувствовала это по тому, как они смотрели,

как говорили, как улыбались.

И я должна была узнать почему.

Глава 15

Грейсон узнал о приезде гостей от Харриса, когда спускался к завтраку. Дворецкий встретил

его на лестнице с непроницаемым лицом, но в голосе чувствовалось напряжение — лёгкое, едва

уловимое, как трещина на идеально гладкой поверхности.

— Ваша светлость, леди Маргарет Блэквуд и мисс Летиция Грейвз прибыли час назад. Герцогиня

принимает их в малой гостиной.

Грейсон остановился на середине лестницы, положив руку на полированные перила. Мачеха

Аурелии и её сводная сестра. Они здесь, в его доме, без приглашения.

— Герцогиня уже распорядилась насчёт комнат? — спросил он.

— Так точно, ваша светлость. Леди Маргарет определили в голубую спальню, мисс Летицию в

розовую, с видом на сад.

Грейсон кивнул и продолжил спуск. Жена опередила его, это было правильно. Ей, как хозяйке

дома, и полагалось заботиться о гостях, даже если эти гости явились без предупреждения.

— Они что-то объяснили? — спросил он, проходя в холл.

— Беспокоились о здоровье герцогини, — ответил Харрис, и в его тоне послышалась лёгкая

нотка сомнения. — Пожелали остаться на несколько дней.

Грейсон усмехнулся про себя. Беспокоились. Конечно.Совпадение ли это? Он не верил в

совпадения.

Он прошёл по коридору, мимо портретов предков, мимо высоких окон, за которыми серело

осеннее утро, и остановился перед дверью малой гостиной. Из-за закрытой двери доносились

голоса. Женские, приглушённые, но различимые. Один голос он узнал сразу. Низкий, спокойный,

с лёгкой хрипотцой. Голос Аурелии. Два других были не очень знакомы. Один скрипучий, с

металлическими нотками, другой молодой, звонкий, но с неприятными визгливыми интонациями.

Он толкнул дверь и вошёл.

В комнате, обитой бледно-золотистым шёлком, стояла тишина. Аурелия сидела в кресле у окна,

держа на коленях чашку с чаем, который она, судя по всему, не пила. Чай давно остыл, и на

поверхности образовалась тонкая плёнка. Её лицо было спокойным, почти безмятежным, но

Грейсон заметил, как напряжены её плечи, как побелели пальцы, сжимавшие фарфоровую ручку.

Она смотрела на своих гостей с вежливым вниманием, но в её взгляде не было ни тепла, ни

радости.

Напротив неё, на диване, обитом тёмно-зелёным бархатом, расположились две дамы. Старшая,

леди Маргарет Блэквуд, оказалась высокой женщиной лет пятидесяти, с острыми, как лезвие,

чертами лица. Её седые волосы были уложены в сложную причёску, которая, должно быть, стоила

её горничной не менее часа работы. Платье из тёмно-синего шёлка было дорогим, но не новым.

Грейсон заметил следы переделки на рукавах, чуть заметную потёртость на локтях. Семья

Блэквуд, как он знал из донесений Уилсона, давно испытывала финансовые трудности.

Младшая, мисс Летиция Грейвз, сидела рядом с матерью, сложив руки на коленях. Она была

красива той кукольной красотой, которая привлекает внимание на балах, но быстро надоедает.

Белокурые волосы, голубые глаза, пухлые губы, сложенные в капризную гримасу. На ней было

платье из бледно-розового муслина, слишком лёгкое для осенней погоды, слишком нарядное для

утреннего визита. Она явно хотела произвести впечатление.

Когда Грейсон вошёл, Летиция подняла голову и улыбнулась ему «, такой улыбкой, которая не

касалась глаз. Улыбка хищницы, которая оценивает добычу.

— Ваша светлость, — произнесла леди Маргарет, поднимаясь с дивана. Её движения были

медленными, выверенными, словно она участвовала в театральной постановке. — Как мы рады вас

видеть. Простите, что не предупредили о визите, но мы так волновались о нашей дорогой

Аурелии…

Она говорила слишком сладко, слишком театрально, и каждое слово падало в тишину комнаты,

как камень в воду.

— Леди Маргарет, — ответил Грейсон, кланяясь ровно настолько, насколько требовали приличия.

Его поклон был холодным, формальным, без намёка на радушие. — Мисс Грейвз. Добро пожаловать.

Он перевёл взгляд на Аурелию. Её лицо оставалось спокойным, слишком спокойным для женщины,

которую внезапно навестили нелюбимые родственницы. Только пальцы, сжимавшие ручку чашки,

чуть дрожали.

Он подошёл к ней, положил руку на спинку её кресла, собственнический, защитный. Она

взглянула на него, и в её глазах он прочитал благодарность.

— Харрис, должно быть, уже показал вам комнаты, — сказал он, обращаясь к гостьям.

— О да, ваша светлость, — ответила леди Маргарет. — Ваша жена была так любезна, что

распорядилась обо всём. Мы чувствуем себя почти как дома.

— Насколько долго вы планируете оставаться? — спросил он прямо.

Леди Маргарет переглянулась с дочерью. Между ними пробежал безмолвный разговор, быстрый,

едва уловимый. Грейсон заметил, как Летиция чуть кивнула, и мать продолжила:

— Неделю-другую, если позволите. Мы так давно не видели Аурелию. Хотим побыть с ней,

узнать, как она живёт, чем дышит.

— Разумеется, — сказал Грейсон, и его голос прозвучал ровно, хотя внутри поднималась волна

раздражения. — Чувствуйте себя как дома.

Он вышел, но на пороге задержался и сделал едва заметный знак Аурелии. И она поняла его.

Она поднялась и последовала за ним, извинившись перед гостьями каким-то общим словом.

В коридоре, когда дверь закрылась, приглушив голоса оставшихся в гостиной женщин, Грейсон

повернулся к жене. Она стояла близко. Так близко, что он чувствовал запах её духов, жасмин и

бергамот, смешанный с тонким ароматом лаванды от платья.

— Они приехали не просто так, — тихо сказала она, и в её голосе впервые за этот день

прорвалось напряжение. — Летиция проболталась своей горничной, что останется здесь столько,

сколько понадобится, «пока не узнает правду». Молли слышала своими ушами.

— Какую правду? — спросил он.

— Не знаю. Но Молли слышала это собственными ушами.

Грейсон посмотрел на дверь гостиной. За ней раздавались приглушённые голоса. Мать и дочь о

чём-то перешёптывались. Он не мог разобрать слов, но тон был оживлённый, почти возбуждённый.

Леди Маргарет что-то быстро говорила, а Летиция время от времени вставляла короткие реплики.

— Я приставлю к ним слуг, которые будут докладывать мне об их разговорах, — сказал он,

понижая голос до шёпота. — Харрис найдёт надёжных людей. И вы будьте осторожны. Не

оставайтесь с ними наедине.

Аурелия кивнула, и он заметил, как благодарно блеснули её глаза.

— Спасибо, — сказала она. — За то, что верите мне.

— Я ещё не решил, чему верить, — ответил он, и это была правда. Сомнения всё ещё грызли

его, въедались в сознание, как ржавчина в железо. — Но я точно не верю им.

Она чуть улыбнулась. Той редкой улыбкой, которая появлялась на её лице только тогда, когда

она забывала о своих страхах. Улыбкой, которая делала её почти прекрасной.

— Этого достаточно, — сказала она. — Для начала достаточно.

Она вернулась в гостиную, а Грейсон поднялся к себе, чтобы переодеться к завтраку.

******

День тянулся медленно, как патока в холодную погоду. Грейсон заперся в кабинете, делая вид,

что работает с бумагами. Перед ним лежали отчёты по имению, письма от поверенного, старые

счета, но мысли его были далеко. Там в гостиной, где его жена сидела рядом с двумя

женщинами, которые, возможно, желали ей зла.

Он думал о донесениях Уилсона. О долгах Эдмунда, о таинственной тысяче гиней, поступившей

на счёт брата перед свадьбой. О том, что леди Маргарет и её дочь навещали Фэрбенкса

незадолго до церемонии. Тогда он не придал этому значения, мало ли зачем дамы приходят к

художнику. Теперь это казалось зловещим намёком.

Ближе к обеду он вышел из кабинета и спустился в столовую. Солнце уже клонилось к закату, и

длинные тени ложились на паркетный пол, на белоснежную скатерть, на хрустальные бокалы,

расставленные слугами.

Женщины уже сидели за столом. Леди Маргарет заняла место во главе. Жест, который Грейсон

счёл несколько наглым для гостьи. Летиция сидела рядом с матерью, сложив руки на коленях и

время от времени бросая быстрые взгляды в сторону двери, где должен был появиться хозяин

дома. Аурелия напротив, лицом к окну. Свет заходящего солнца падал на её волосы, делая их

золотистыми, и Грейсон на мгновение замер, поражённый этой картиной.

Он занял своё место рядом с женой. Когда его рука случайно коснулась её локтя, она чуть

вздрогнула, и он почувствовал, как напряглись её мышцы под тканью платья.

— Вы нервничаете, — тихо сказал он, наклоняясь к ней так, чтобы остальные не слышали.

— Я не люблю ложь, — так же тихо ответила она, не поворачивая головы. — А эти женщины лгут

с первого слова.

Обед прошёл в натянутых разговорах. О погоде, которая стояла холодная и дождливая, о

лондонских новостях, которые леди Маргарет пересказывала с подробностями, явно рассчитывая

произвести впечатление. Она упомянула, что недавно видела лорда Эдмунда в театре — « Он

такой приятный молодой человек, ваша светлость, почему вы не пригласили его погостить?»-и

Грейсон едва сдержался, чтобы не ответить резко.

— Мой брат в Лондоне по делам, — сухо ответил он. — Он приедет, когда сможет.

Летиция, до этого молчавшая, вдруг оживилась.

— А говорят, он уехал во Францию, — сказала она, стрельнув глазами в сторону Аурелии. —

Вслед за тем художником, который писал ваш портрет.

Грейсон почувствовал, как Аурелия замерла рядом с ним. Её пальцы, лежавшие на скатерти,

сжались в кулак, но лицо осталось спокойным.

— Откуда вам это известно, мисс Грейвз? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал как

можно более безразлично.

Летиция пожала плечами. Изящно и так по-кукольному.

— В Лондоне все об этом говорят, — сказала она. — Лорд Эдмунд и тот художник, кажется, были

в приятельских отношениях. Может быть, они вместе отправились искать вдохновения в Париже.

— Летиция, — одёрнула её мать, — оставь эти сплетни. Герцога не интересуют пересуды.

— Отчего же? — вмешалась Аурелия, и её голос прозвучал ровно, но Грейсон уловил в нём

стальные нотки. — Мне кажется, его светлости очень интересно, где находится его брат и с кем

он путешествует.

На мгновение за столом повисла тишина. Летиция опустила глаза, леди Маргарет взялась за

бокал с вином, делая вид, что не заметила колкости.

Затем мачеха сменила тему, заговорив о здоровье сэра Ричарда Блэквуда. Она сообщила, что

отец Аурелии тяжело болен, что он почти не встаёт с постели, что каждое утро просит привести

к нему дочь. Рассказывала она это с такими трагическими интонациями, что Грейсону захотелось

проверить, не натёрла ли она луком платок, который прижимала к глазам.

— Он так скучает, — всхлипнула леди Маргарет. — Каждый день спрашивает о тебе, Аурелия.

Каждый день.

— Я приеду, когда смогу, — ответила Аурелия тем же ровным тоном.

— Когда? — вмешалась Летиция, и в её голосе прозвучала неприкрытая насмешка. — Через год?

Твой отец может не дожить, Аурелия.

— Летиция, — произнёс Грейсон, и его голос заставил ту умолкнуть. — Сейчас не время для

таких разговоров.

Девушка опустила глаза, но в уголках её губ он заметил довольную улыбку. Она добилась

своего. Она заставила Аурелию почувствовать вину, заставила Грейсона обратить на неё

внимание.

Обед закончился в тяжёлом молчании. Слуги убрали посуду, и дамы удалились в гостиную,

оставив Грейсона одного в столовой. Он подошёл к окну, посмотрел в темнеющий сад. Ветви

деревьев качались на ветру, и последние листья срывались с них, кружась в холодном воздухе.

Он думал о том, что сказала Летиция. Об Эдмунде и Фэрбенксе, об их возможном путешествии во

Францию. Если это правда, то брат не просто скрывается, он бежит. От правды, от улик, от

разоблачения.

Но если он бежит, значит, есть чего бояться.

*****

Через час, когда гости поднялись к себе, Грейсон сидел у камина в своём кабинете. Огонь

весело потрескивал, отбрасывая блики на полированную поверхность стола, на корешки книг в

дубовых шкафах, на тяжёлые портьеры на окнах. В руке он держал бокал с портвейном, но не

пил, только смотрел на тёмно-рубиновую жидкость, отражавшую пламя свечей.

В дверь тихо постучали.

— Войдите, — сказал он, не поворачивая головы.

Дверь открылась, и в кабинет вошла Аурелия. На ней было тёмно-голубое домашнее платье из

мягкой шерсти. Волосы были распущены и струились по плечам, как золотистый водопад. Она

выглядела уставшей. Под глазами залегли тени, губы были бледными, но в её взгляде горел тот

самый огонь, который он полюбил (или начинал любить).

— Вы не спите, — заметила она, подходя к камину.

— Мне не спится, — ответил он, наконец отставляя бокал на столик. — Слишком много мыслей.

— У меня тоже много мыслей, — сказала она, садясь в кресло напротив. — Я всё думаю о том,

что сказала Летиция. Об отце. Может быть, он действительно болен. Может быть, я должна

навестить его.

Грейсон повернулся к ней, положив руку на подлокотник кресла.

— Навестим, — сказал он. — Вместе.

Она подняла на него взгляд. В её глазах отражался огонь камина, делая их почти золотыми.

— Вы не обязаны ехать со мной, — сказала она. — Это моя семья. Мои проблемы.

— Вы моя жена, — ответил он, и в голосе его прозвучала твёрдость, не терпящая возражений. —

Я уже говорил это сегодня. И я не привык бросать то, что принадлежит мне.

— Я не вещь, ваша светлость, — сказала она, и в её голосе послышалась знакомая насмешка.

— Знаю, — ответил он, и его голос смягчился. — Вы самая упрямая женщина, которую я

встречал. И самая смелая.

Она усмехнулась. Грустно, без прежнего вызова.

— Смелая? — переспросила она. — Я боюсь каждую минуту. Боюсь, что не найду правду. Боюсь,

что вы никогда не поверите мне. Боюсь, что эти женщины…

Она замолчала, сжав губы, и Грейсон увидел, как дрожит её подбородок.

— Что эти женщины? — спросил он мягко.

— Боюсь, что они знают обо мне что-то такое, что разрушит всё, что мы пытаемся построить, —

выдохнула она. — Боюсь, что они расскажут вам это, и вы снова отвернётесь от меня.

Грейсон встал, подошёл к её креслу и опустился на корточки рядом. Его лицо оказалось

вровень с её, и он видел каждую тень под её глазами, каждую ресницу, каждую капельку влаги,

выступившую на её щеках.

— Мы пытаемся построить что-то? — спросил он тихо.

Она отвела взгляд, но он взял её за подбородок. Осторожно, почти невесомо,и повернул к

себе. Её кожа была прохладной и гладкой под его пальцами.

— Аурелия, сказал он. — Я не знаю, могу ли я верить вам. Я не знаю, что произошло в ту

ночь. Но я знаю одно: с того момента, как вы появились в этом доме, я не могу думать ни о

чём другом, кроме вас.

— Грейсон…-начала она, но он не дал ей договорить.

— Не перебивайте, — попросил он. — Я должен сказать это. Я должен сказать, что вы сводите

меня с ума. Что я хочу быть рядом с вами, даже когда злюсь на вас. Что я боюсь потерять вас,

хотя никогда по-настоящему не имел.

Она молчала. Её глаза блестели, и он не знал, были ли это слёзы или отблески камина.

— Я не та Аурелия, — сказала она наконец. — Та умерла в ту ночь. Я другая.

— Какая? — спросил он, не отпуская её подбородка.

— Та, которая не сдаётся, — ответила она. — Та, которая будет драться за правду. И за вас,

если понадобится.

Он смотрел на её губы. Бледные, чуть приоткрытые, с лёгкой дрожью. Он думал о том, что она

сказала: «драться за вас». За него. За человека, который бросил её в день свадьбы, который

ненавидел её все эти недели, который всё ещё сомневался в её невиновности.

Он наклонился.

Поцелуй был мягким, почти невесомым. Как первый снег, который касается земли и тает, не

успев упасть. Грейсон чувствовал тепло её губ, их лёгкое сопротивление, а потом, как она

расслабилась, как её рука легла ему на плечо, как пальцы вцепились в ткань его сюртука.

Поцелуй был коротким. Не страстным, не требовательным. Он был скорее вопросом, чем ответом.

Грейсон отстранился, заглядывая ей в глаза. В них не было страха, только удивление и,

кажется, надежда.

— Зачем вы это сделали? — прошептала она, и её дыхание коснулось его губ.

— Потому что хотел, — ответил он так же тихо. — Впервые за долгое время я сделал то, что

хотел, а не то, что должен.

Она коснулась пальцами своих губ, провела по ним, как будто проверяя, не приснилось ли ей.

Этот жест был таким трогательным, таким наивным, что Грейсон едва удержался, чтобы не

поцеловать её снова.

— Я не думала, что вы способны на нежность, — сказала она.

— Я и сам не думал, — признался он.

Он помог ей встать, и они оказались так близко, что он чувствовал тепло её тела через ткань

платья. Он не убрал руку с её талии, и она не отстранилась.

— Вам нужно отдохнуть, — сказал он, хотя меньше всего на свете хотел, чтобы она уходила. —

Завтра будет долгий день.

— Завтра мы поговорим с моей мачехой, — сказала она. — Я хочу знать, зачем они приехали.

Хочу знать, что им нужно.

— Хорошо, — согласился он. — Но не одна. Я буду рядом.

Она кивнула и направилась к двери. На пороге обернулась, и в этом жесте было что-то

детское, беззащитное, что кольнуло его прямо в сердце.

— Грейсон?

— Да?

— Спасибо, — сказала она. — За то, что поцеловали меня. Я боялась, что никогда этого не

случится.

Она вышла, закрыв за собой дверь.

Грейсон остался один, стоя посреди кабинета, и смотрел на закрытую дверь. Его губы хранили

тепло её губ, и это чувство было таким новым, таким пугающим и таким желанным, что он не

знал, что с ним делать.

Он подошёл к окну. В саду было темно, только луна освещала голые ветви деревьев, и в этом

свете всё казалось призрачным, нереальным, как сон, который вот-вот рассеется.

«Ты влип, Грейсон», — сказал он себе. — «Ты влип по-настоящему».

Но, как ни странно, он не хотел искать выход.

Глава 16

Я закрыла за собой дверь спальни и прислонилась к ней спиной.

Сердце колотилось где-то в горле, и я никак не могла унять дрожь в руках. Губы всё ещё

хранили тепло его губ. Невесомое, пугающее, желанное. Грейсон поцеловал меня. Мой муж,

который бросил меня в день свадьбы, который ненавидел меня все эти дни, который всё ещё не

знал, верить ли мне… Он поцеловал меня!

Я провела пальцами по губам и улыбнулась. Глупо, по-девчоночьи, хотя никогда не была

девчонкой. В прошлой жизни, в Москве, я целовалась много раз. Но этот поцелуй был другим. Он

был вопросом. И обещанием. И началом чего-то, чему я пока не могла найти названия.

Я отошла от двери и прошла к кровати. Камин уже прогорел, и в комнате было прохладно, но я

не стала звать Молли. Мне нужно было побыть одной. Нужно было подумать.

Сев на край кровати, я уставилась на тлеющие угли. Мачеха и сводная сестра спали двумя

этажами выше, в голубой и розовой комнатах. Эдмунд или в Лондоне, или уже во Франции, за ним

следовали ищейки Грейсона. Фэрбенкс, художник, который всё начал, исчез, растворился, как

дым. А мы — я и Грейсон, стояли посреди всего этого хаоса, держась друг за друга, как за

соломинку.

«Зачем вы это сделали?»-спросила я его.

«Потому что хотел», — ответил он.

Просто. Честно. Без прикрас.

Я легла, не раздеваясь, и укрылась одеялом. В голове крутились обрывки разговоров, лица,

письма, которые мы нашли в оранжерее. Леди Маргарет, которая навещала Фэрбенкса. Эдмунд,

который платил ему пятьсот гиней. Таинственная тысяча, появившаяся на его счету.

Но главный вопрос оставался без ответа: Какая тайна была у Аурелии? Что могло быть

настолько страшным, что она согласилась на поцелуй с чужим мужчиной, рискнула всем: своей

репутацией, своим браком, своей любовью?

Я закрыла глаза и попыталась вспомнить. Вспомнить хоть что-нибудь из жизни Аурелии, той,

чьё тело я носила. Но передо мной была только тьма. Ни лиц, ни голосов, ни имён. Пустота.

Вместо воспоминаний пришли сны,обрывки, клочья. Я бежала по длинному коридору, а за мной

кто-то гнался. Я не видела лица преследователя, но слышала дыхание. Тяжёлое, злое. Потом я

упала, и тьма поглотила меня. В этой тьме я слышала женский голос. Скрипучий, с

металлическими нотками. Голос моей мачехи.

«Ты не дочь сэра Ричарда, — говорила она. — Твоя мать родила тебя от другого. Ты нищая,

незаконнорождённая. Если герцог узнает, он никогда на тебе не женится».

Я проснулась, когда за окном уже серело. Лоб был влажным, сердце колотилось как бешеное.

«Не сон, — поняла я. — Воспоминания. Её воспоминания!».

Я села, свесила ноги с кровати и провела рукой по лицу. Значит, вот она, тайна. Аурелия

была незаконнорождённой. Её настоящий отец, не сэр Ричард Блэквуд, а кто-то другой. Мачеха

знала это и использовала как оружие.

Если бы правда выплыла на свет до свадьбы, Грейсон расторг бы помолвку. Аристократ, герцог

Уэстклифф, не мог жениться на незаконнорождённой. Это было бы неслыханным позором. Аурелия

боялась потерять его. Она боялась, что он отвернётся от неё, узнав правду. И она подчинилась

шантажу.

Бедная девочка. Она любила его так сильно, что готова была на всё, лишь бы не потерять. А

он… Он даже не дал ей шанса объясниться.

Я оделась быстро. Выбрала простое утреннее платье из серой шерсти, с длинными рукавами и

высоким воротником. Волосы стянула в пучок, заколола гребнями. В зеркале отражалась женщина

с бледным лицом и тёмными кругами под глазами, но в её взгляде горел огонь.

Мне нужно было поговорить с Грейсоном. Рассказать ему о сне. И о том, что я теперь знаю.

*****

Внизу, в малой столовой, его уже ждали. Грейсон сидел во главе стола с чашкой кофе в руке,

и, когда я вошла, он сразу поднял голову.

— Вы не спали, — заметил он, и это было не вопросом.

— Не спала, — ответила я, садясь напротив. — И я кое-что вспомнила.

Он отставил чашку и посмотрел на меня долгим взглядом. Я рассказала ему всё. Сон, голос

мачехи, слова о том, что я не дочь сэра Ричарда. Грейсон слушал молча, не перебивая. Только

пальцы его сжимали край стола всё сильнее.

— Вы думаете, это правда? — спросил он, когда я закончила.

— Я думаю, моя мачеха верит в это. И она использовала эту тайну, чтобы шантажировать

Аурелию.

— Аурелию, — повторил он, и в голосе его прозвучала горечь. — Не вас.

— Меня, — твёрдо сказала я. — Я не отделяю себя от той женщины, даже если не помню всего.

Он встал, подошёл к окну.

— Если это правда, — сказал он, — если вы незаконнорождённая… То это ничего не меняет.

Я замерла.

— Что?

Он повернулся ко мне.

— Я сказал: это ничего не меняет. Вы моя жена. Я дал клятву перед Богом. И ваш отец…

Настоящий или нет… Не имеет значения.

Я смотрела на него и не верила своим ушам. Герцог Уэстклифф, который мог выбирать любую

невесту в Англии, говорил, что происхождение его жены не имеет значения.

— Вы говорите это сейчас, — сказала я. — Но если правда выплывет наружу…

— Пусть выплывает, — перебил он. — Я не отрекусь от вас.

Он подошёл и взял меня за руку.

— Сегодня мы поедим к вашему отцу. Мы поговорим с ним. И мы узнаем правду, всю, до конца.

*****

Карета тряслась на ухабах, и я смотрела в окно на бесконечные поля, на голые деревья, на

серое небо. Впервые за всё время я ехала в дом, где Аурелия выросла. Где жила, дышала,

мечтала, страдала. Где её предали. Где, возможно, прятались ответы на все мои вопросы.

Грейсон сидел напротив, но потом пересел ко мне и обнял. Он просто прижал меня к себе,

положив подбородок на мою макушку. Я чувствовала тепло его тела, слышала, как бьётся его

сердце.

— Я не знаю, что мы там найдём, — сказал он. — Но мы найдём это вместе. Обещаю.

Я закрыла глаза и позволила себе поверить.

На мгновение, просто поверить, что всё будет хорошо. Что правда восторжествует. Что мы

сможем быть счастливы.

Карета катилась по осенней дороге, а впереди ждал старый дом, полный тайн и лжи.

И я была готова встретить их лицом к лицу.

Глава 17

Карета подпрыгнула на ухабе, и Грейсон, вынырнув из тяжёлой задумчивости, поднял глаза на

Аурелию. Она сидела напротив, прижавшись спиной к обитой бархатом стенке, и смотрела в окно.

За мутным стеклом проплывали бесконечные осенние поля. Серые, голые, покрытые инеем, который

ещё не растаял под низким солнцем. Её лицо было бледным, почти прозрачным в этом холодном

свете, и он заметил, как тени залегли под её глазами. Было ясно, что она не спала всю ночь.

Он держал её за руку, чувствуя тепло её пальцев, и думал о том, что ждёт их в

Блэквуд-холле. О том, что она не говорит ему. О страхе, который она прячет за маской

спокойствия.

— Вы боитесь? — спросил он, нарушая тишину.

Она повернулась к нему. Её глаза были ясными, но в их глубине он увидел то, что она не

могла скрыть, тревогу, смешанную с решимостью.

— Я не знаю, чего ждать, — ответила она, и голос её прозвучал тихо, почти шёпотом. — Я

чувствую,что сегодня что-то случится, что-то что изменит всё.

Грейсон хотел сказать что-то ободряющее, сказать, что он рядом, что он защитит её, что они

справятся. Но слова застряли в горле. Внутри у него самого была тревога. Не предчувствие, а

уверенность, выросшая из всех тех писем, которые он читал, из всех тех улик, которые они

собрали. Леди Маргарет не сдастся просто так. Она будет биться до конца. И он не знал, на

что она способна.

— Мы справимся, — сказал он наконец, хотя в голосе его не было той твёрдости, с которой он

хотел бы говорить. — И сделаем это вместе.

Аурелия посмотрела на него долгим взглядом, и в этом взгляде было что-то такое, от чего у

него сжалось сердце.

— Я надеюсь, — сказала она.

****

Поместье появилось из-за поворота внезапно. серое, массивное, с узкими окнами, в которых не

горел свет, и крыльцом, заросшим мхом. Дом казался старым, усталым, как человек, который

давно смирился со своей судьбой и не ждёт от жизни ничего хорошего. Грейсон смотрел на него

и понимал, почему Аурелия была такой тихой и печальной. Такие дома не рождают счастья.

Карета остановилась. Грейсон первым вышел и подал жене руку. Воздух был холодным, пахло

прелыми листьями и дымом из каминных труб. Небо затянули низкие облака, и казалось, что

вот-вот пойдёт снег, первый в этом году.

На траве у конюшни он заметил свежие следы колёс. Глубокую колею, которая явно принадлежала

не их экипажу. Кто-то приехал недавно и торопился, гнал лошадей, не жалея их.

— Они уже здесь, — сказал он тихо, наклоняясь к уху Аурелии. — Леди Маргарет и Летиция.

Следы совсем свежие.

Аурелия кивнула, и он почувствовал, как её пальцы крепче сжали его локоть.

— Она не хотела, чтобы мы застали её врасплох, — ответила Аурелия. — Приехала раньше, чтобы

подготовиться. Наверное, что-то прятала или, может быть, настраивала отца.

Он помог ей подняться по ступеням. Дверь была приоткрыта. Ни слуги, ни дворецкого на пороге

не оказалось. Грейсон толкнул её, и она с протяжным скрипом отворилась, пропуская их внутрь.

Внутри царил полумрак. Все портьеры были задёрнуты, и только редкие свечи горели в

канделябрах на стенах, отбрасывая длинные дрожащие тени. Пахло сыростью и старым воском, и

этот запах напоминал склеп, а не жилой дом. Грейсон услышал, как Аурелия тихо вздохнула Но

не от страха, от удивления.

— Здесь как в могиле, — прошептала она. — Как можно жить в такой темноте?

— Ваша мачеха не любит свет, — ответил он, хотя сам чувствовал, как давит эта атмосфера.

Они поднялись по лестнице. На второй площадке, у двери в спальню сэра Ричарда, никого не

было. Грейсон прислушался. Из-за двери доносились приглушённые голоса. Женские. Один

скрипучий и властный, другой молодой, срывающийся на плач.

Он взялся за ручку и толкнул дверь.

*****

Сэр Ричард Блэквуд лежал на кровати под тяжёлым стёганым одеялом. Его лицо было серым, щёки

ввалились, и он казался живым скелетом. Кожа да кости. Но глаза… Глаза были живыми, и когда

они увидели дочь, в них вспыхнула такая радость, что Грейсону стало не по себе. Старик

приподнялся на локтях, и это движение, такое слабое, почти беспомощное, стоило ему видимых

усилий.

Рядом с кроватью, в резном кресле, сидела леди Маргарет. На ней было тёмно-зелёное платье с

высоким воротником, седые волосы уложены в сложную причёску, и вся она напоминала паука,

застывшего в ожидании жертвы. Она держала на коленях книгу, но не читала. Она просто

смотрела на дверь, ожидая их появления. Летиция стояла у стены, сложив руки на груди, и её

плечи вздрагивали. Девушка не поднимала глаз, смотрела в пол, и Грейсон заметил, как она

кусает губы. Толи от страха толи от злости, он не понял.

— Аурелия, дорогая, — леди Маргарет поднялась с кресла. Её голос был сладким, как патока,

но в глазах читался холод. — Как хорошо, что ты приехала. Отец так скучал.

— Не называйте меня дорогой, — сказала Аурелия, и в её голосе зазвучала та сталь, которую

Грейсон так любил. — Я приехала не ради вас.

— О, я знаю, — леди Маргарет перевела взгляд на Грейсона, и в её глазах мелькнуло что-то

похожее на насмешку. — Ваша светлость, какая честь. Вы наконец-то решили побаловать нас

своим визитом.

Грейсон не стал отвечать на любезности.

— Леди Маргарет, — сказал он, — мы здесь не для светских бесед.

— А для чего же? — прищурилась она.

— Для того, чтобы узнать правду.

Сэр Ричард открыл глаза шире. Он смотрел на дочь, и его губы дрожали.

— Аурелия… Ты пришла…

— Я пришла, отец, — Аурелия опустилась на колени у кровати и взяла его руку. — Я пришла,

чтобы всё узнать.

Старик заплакал. Слёзы текли по его морщинистым щекам, и он не вытирал их. Грейсон увидел,

как тяжело ему даются эти слёзы. Не от слабости, а от стыда.

— Я виноват перед тобой, девочка моя, — прошептал он. — Я был слаб. Я позволил ей… Я

позволил ей делать с тобой, что она хотела…

— Тише, — Аурелия погладила его руку. — Мы всё исправим.

Леди Маргарет усмехнулась. Усмешка была сухой, безжизненной, и в ней не было ни капли

раскаяния.

— Исправите? Что ты можешь исправить, Аурелия? Прошлое не вернуть.Ты приехали сюда с

герцогом, и думаешь, он защитит тебя? Он даже не знает, что ты за женщина.

— Зато я знаю, что вы за женщина, — сказал Грейсон, и его голос зазвучал сталью. — Вы

шантажировали мою жену. Вы подговорили моего брата. Вы наняли художника, чтобы опорочить её

передо мной.

— Не надо делать из меня злодейку, ваша светлость, — леди Маргарет покачала головой, но в

её глазах заплясали злые огоньки. — Я просто хотела, чтобы моя дочь получила то, что ей

положено по праву.

— Что ей положено? — Аурелия поднялась с колен. Её плечи расправились, и она встала

напротив мачехи, готовая к бою. — Вы хотели украсть мою жизнь. Мою любовь. Моё будущее. Вы

не имели права.

— Твоя жизнь? — мачеха шагнула вперёд, и Грейсон заметил, как напряглись её плечи. — Ты

получила всё благодаря тому, что родилась от первой жены. А моя Летиция? Она красивее тебя,

умнее, лучше воспитана. Она заслуживала герцога, а не ты.

— Вы говорите о том, чего не знаете, — сказал Грейсон, чувствуя, как в нём закипает гнев. —

Моя жена — самая смелая женщина, которую я встречал. Она прошла через ад и не сломалась.

— О, как трогательно, — леди Маргарет засмеялась. Смех её был похож на треск сучьев в

костре.Сухой, злой, безжизненный. — Вы хотите услышать правду, ваша светлость? Хорошо. Я

расскажу.

Она отступила на шаг, упёрлась спиной в подоконник, сложила руки на груди и начала

говорить. В её голосе появились торжествующие нотки, как у актрисы, которая наконец вышла на

сцену.

— Я нашла старые письма. Письма матери Аурелии к её кузине, которая уехала в Америку. В них

она писала о своей юношеской влюблённости в шотландского офицера, до того, как вышла замуж

за Ричарда. Невинные письма, ничего предосудительного. Девушка имела право на мечты.

— И что с того? — спросила Аурелия. Грейсон видел, как она побледнела, как её пальцы

вцепились в юбку.

— А то, что я поняла: эти письма можно использовать, — леди Маргарет улыбнулась, и в этой

улыбке было столько злорадства, что Грейсону стало не по себе. — Я сказала тебе, что эти

письма — доказательство твоей незаконнорождённости. Что твоя мать изменила мужу, и ты не

дочь Ричарда.

— Это ложь, — прошептал сэр Ричард.

— Конечно, ложь, — усмехнулась леди Маргарет, даже не взглянув на мужа. — Но ты поверила,

Аурелия. Ты была так напугана, так боялась потерять своего герцога, что готова была на всё.

Я сказала ей: если ты не сделаешь то, что я скажу, я покажу эти письма Грейсону. Он

расторгнет помолвку, и ты останешься ни с чем.

Грейсон обернулся к жене. Она стояла бледная, вцепившись в юбку, и в её глазах он увидел не

знание. Потрясение. Она не знала. Она слышала это впервые. Её губы дрожали, и она смотрела

на мачеху так, будто видела её в первый раз.

— Вы не знали? — тихо спросил Грейсон, касаясь её руки. Его голос дрожал, он сам не узнал

его.

— Нет, — ответила она, и её голос был слабым, почти неслышным. — Она не говорила мне о

письмах. Она говорила только о том, что если я не подчинюсь, она расскажет вам… Что-то…

Какая-то тайна… Я думала, у неё есть что-то настоящее. Какая-то настоящая тайна, которую я

не помню. Я боялась спросить.

— Дурочка, — леди Маргарет рассмеялась громче, и в этом смехе было торжество победителя. —

Ты поверила мне на слово. Ты даже не спросила, какие у меня доказательства. Ты просто

испугалась. Как всегда.

— Замолчите, — сказал Грейсон, делая шаг к ней. Его голос был низким, и в нём слышалась

угроза.

— Не замолчу, — мачеха выпрямилась, и её глаза загорелись безумным огнём. — Я хочу, чтобы

вы знали всё, ваша светлость. Я узнала, что ваш брат, лорд Эдмунд, задолжал крупную сумму

ростовщикам. Я навела справки в Лондоне. Оказалось, он отчаянно нуждается в деньгах. Я

предложила ему сделку: он находит человека, который поможет мне опорочить Аурелию в ваших

глазах, а я даю ему деньги. Тысячу гиней. Он согласился. И нашёл художника Фэрбенкса.

— Вы заплатили ему? — спросил Грейсон, чувствуя, как холодная ярость разливается по его

венам.

— Я перевела деньги через подставное лицо, — ответила мачеха, и в её голосе зазвучала

гордость, гордость за хорошо проделанную работу. — Эдмунд не знал, откуда они. Он думал, что

это его знакомый из Лондона, карточный игрок, которому он задолжал. А я осталась в тени.

Чистая, невинная, ни при чём.

— А записка? — спросила Аурелия, и в её голосе, несмотря на дрожь, зазвучала сталь. — Та,

что заставила меня прийти в оранжерею в полночь?

— Я написала её, — леди Маргарет улыбнулась, и в этой улыбке было столько злорадства, что

Грейсону стало не по себе. — От имени Фэрбенкса. Я знала, что ты боишься. Я знала, что ты

подчинишься. Я написала: «Приходи в оранжерею в полночь. Если не придёшь, я расскажу ему

всё. Ты знаешь, о чём я». И ты пришла. Ты пришла, поцеловала этого грязного художника, а я…

Я осталась ждать.

— Вы ждали, что кто-то узнает? — спросил Грейсон.

— Я ждала, что вы узнаете, ваша светлость, — ответила леди Маргарет, и в её глазах

заплясали бесенята. — И вы узнали. Вы сами пришли в оранжерею. Вы сами всё увидели. И я

подумала: свершилось. Он разорвёт помолвку, Аурелия опозорена, моя Летиция получит шанс.

— Но я не разорвал помолвку, — сказал Грейсон.

— Не разорвали, — в голосе мачехи зазвучала ненависть, и она сжала подлокотники кресла так,

что побелели костяшки. — Вы женились и уехали. Я не понимала, зачем. Вы видели, как она

целуется с другим, и всё равно надели ей кольцо на палец. Вы глупец, ваша светлость.

— Возможно, — ответил Грейсон, и его голос был спокоен, хотя внутри всё кипело. — Но я

женился на ней, потому что любил её. И до сих пор люблю.

— Любовь! — фыркнула леди Маргарет. — Что вы знаете о любви? Я двадцать лет сидела в этой

дыре, терпела своего мужа, смотрела, как он обожает Аурелию, а мою дочь даже не замечает. Я

заслужила награду. И я её получила.

— Какую награду? — спросила Аурелия, и в её голосе зазвучала ненависть.

— Ваши с отцом деньги, — ответила мачеха, и в её голосе зазвучало торжество. — Часть из них

я перевела Эдмунду, часть — Фэрбенксу. Остальное положила на счёт Летиции. Она теперь

богатая невеста. Ей не нужен герцог. Она найдёт себе мужа и без вашей помощи.

— Вы продали фамильные драгоценности? — не без гнева поинтересовался Грейсон.

— И не жалею, — ответила леди Маргарет. — Они всё равно достались бы Аурелии. А она

недостойна их носить.

— Вы чудовище, — прошептала Аурелия, и в её голосе впервые за этот разговор прозвучала

настоящая, глубокая ненависть.

— Чудовище? — леди Маргарет засмеялась, и в её смехе было безумие. Чистое, холодное

безумие, которое копилось годами. — Я — чудовище? А ты, тихая овечка, которая позволила себя

шантажировать, которая предала своего жениха — ты кто? Ты думаешь, ты заслужила его любовь?

— Я не предавала, — сказала Аурелия, и её голос дрожал, но она держалась. — Я защищала его.

Я не хотела, чтобы его имя было опозорено. Я думала, что если вы расскажете о письмах, он

отвернётся от меня. Как отвернулся в оранжерее.

— Ты просто трусиха, Аурелия, — прошипела леди Маргарет, делая шаг вперёд. — Ты всегда была

трусихой. Боялась отца, боялась меня, боялась герцога. И сейчас боишься. Я вижу, как дрожат

твои руки.

— Она не трусиха, — сказал Грейсон, вставая между женой и мачехой. — Она смелее вас, леди

Маргарет. Она приехала в мой дом, когда я выгнал её. Она выдержала мою ненависть и

холодность. Она не сдалась.

— О, как трогательно, — леди Маргарет покачала головой, и в её движении было что-то

змеиное. — Защищаете свою жену? Хорошо. Но знаете, ваша светлость… Я не закончила.

— Что вы ещё можете сказать? — спросил Грейсон.

— Я могу сказать, что вы проиграли, — ответила мачеха, и её голос стал тише, почти

ласковым. — Вы думаете, что победили, потому что нашли меня? Но вы не нашли Фэрбенкса. Ваш

брат сбежал. Доказательств у вас нет, одни слова. А слова, ваша светлость, ничего не стоят.

— У нас есть письма, — сказала Аурелия. — Письма, которые вы писали Фэрбенксу. Мы нашли их

в оранжерее.

— Письма? — леди Маргарет рассмеялась-громко, от души, и в этом смехе было столько

злорадства, что Грейсону стало не по себе. — Вы думаете, я была такой дурой, что подписывала

их своим именем? Я подписывалась чужими инициалами. Вы не докажете ничего.

— Мы докажем, — сказал Грейсон. — Судьи разберутся.

— Судьи? — леди Маргарет сделала ещё шаг. — Вы не отдадите меня судьям. Потому что если вы

это сделаете, весь Лондон узнает о письмах, о поцелуе, о том, что ваша жена целовалась с

художником. Скандал будет чудовищный. Ваше имя, ваша репутация… Всё полетит в тартарары. Вы

этого хотите?

Грейсон молчал. Она была права, в какой-то степени. Публичный скандал уничтожил бы Аурелию.

Её имя было бы опозорено, и никакая правда не смыла бы грязь.

— Так что, ваша светлость, — леди Маргарет стояла перед ним, торжествующая, — вы ничего не

можете мне сделать. Вы отпустите меня. Дадите денег. И я уеду. В Америку, во Францию, куда

угодно. А вы останетесь здесь, с вашей опозоренной женой, и будете вспоминать меня добрым

словом.

— Вы ошибаетесь, — сказала Аурелия, и в её голосе зазвучала такая сила, что Грейсон

обернулся к ней. — Я не боюсь скандала. Я не боюсь сплетен. Я боюсь только одного — жить во

лжи. И я больше не буду в ней жить.

— Ах, ты не боишься? — леди Маргарет шагнула к падчерице, и в её руке блеснуло лезвие. — А

зря.

Всё произошло в одно мгновение. Грейсон увидел нож. Небольшой, с тонкой рукоятью, которая

блеснула в свете свечей. Лезвие было длиной в ладонь, заточено до блеска. Он не знал, откуда

он у неё. Может быть, леди Маргарет взяла его из кухни перед их приездом, может быть,

хранила годами в тайнике. Но времени гадать не было.

— Аурелия, отойди назад! — крикнул он, бросаясь вперёд.

Он успел заслонить жену и почувствовал удар. Глухой, толчок в грудь, а потом боль. Острую,

пронзительную, как будто его тело разрывали изнутри. Лезвие вошло выше сердца, под правую

ключицу, глубоко. Грейсон слышал, как хрустнула плоть, как лезвие скользнуло между рёбрами.

Кровь хлынула из раны, заливая рубашку, сюртук, капая на пол тёмными, почти чёрными каплями.

Грейсон пошатнулся, но устоял. Он схватил леди Маргарет за запястье свободной рукой,

вывернул его, и нож со звоном упал на пол. Мачеха закричала. От боли или от ярости, он не

понял. Её глаза горели ненавистью.

— Грейсон! — закричала Аурелия, бросаясь к нему, подхватывая его под руку. — Грейсон,

держись!

— Не зовите никого, — прошипела леди Маргарет, глядя на него ненавидящими глазами. — Он всё

равно умрёт. Я попала глубоко. Кровь не остановить.

Грейсон почувствовал, как силы покидают его. Пол уходил из-под ног, и он опустился на стул,

который оказался рядом. Он зажал рану здоровой рукой, но кровь текла сквозь пальцы, заливая

рукав, штанину брюк, пол под ногами.

Аурелия подбежала к нему, разрывая нижнюю юбку на полосы. Её руки дрожали, но она делала

своё дело. Она перевязывала рану. Туго, умело, как солдат на поле боя. Она зажимала артерию,

накладывала повязку, плакала, но не останавливалась.

— Снимите сюртук, — приказала она, и он подчинился, хотя каждое движение отдавалось адской

болью.

— Вы не умрёте, — шептала она, накладывая повязку. — Вы не смеете умирать. Грейсон,

слышите? Вы не смеете!

Он хотел ответить, но слова застряли в горле. Он смотрел на её лицо. Бледное, мокрое от

слёз, но сосредоточенное. Её руки были в его крови, но они не дрожали. Она плакала, но

делала своё дело.

— Я люблю вас, — прошептал он, чувствуя, как темнота смыкается вокруг него.

— Я тоже люблю вас. А теперь молчите, ради Бога.

Она затянула повязку, и Грейсон почувствовал, как сознание покидает его. Он видел её глаза.

Полные страха и любви, и позволил себе закрыть свои.

Последнее, что он услышал, был её крик:

— Грейсон! Грейсон!

А потом осталась только тьма.

Глава 18

Дом сэра Ричарда Блэквуда погрузился в тишину. Не ту напряжённую, что была перед приездом

констеблей, а тяжёлую, усталую тишину после бури.

Леди Маргарет увезли в карете под конвоем двух констеблей из Бата. Грузный мужчина в

потрёпанном сюртуке, представившийся констеблем Тернером, записал мои показания, осмотрел

нож, пометил его и упаковал в холщовый мешок. Его молодой помощник, краснея и заикаясь,

переписывал какие-то бумаги.

— Всё чисто, ваша светлость, — сказал Тернер, обращаясь ко мне. — Мы доставим леди Маргарет

в Бат, где судья решит её участь.

Летиция уехала с матерью. Я не стала её удерживать. Девушка рыдала, прижимая к лицу платок,

и повторяла, что ничего не знала, что мать сошла с ума, что её нужно простить. Я молчала.

Мне нечего было ей сказать.

Сэр Ричард остался в своей комнате. Старая нянька поила его успокоительным, и он,

обессиленный, наконец уснул.

А я поднялась наверх, в бывшую спальню Аурелии, где на широкой кровати под тяжёлым стёганым

одеялом лежал Грейсон.

Он не приходил в себя уже несколько часов. Я села на стул у его кровати, взяла его руку в

свои и принялась ждать.

В комнате было тихо. Только потрескивали поленья в камине да ветер шумел за окном, срывая

последние листья с деревьев. Я смотрела на его лицо. Бледное, осунувшееся, с тёмными кругами

под глазами. Повязка на его груди темнела от крови, не свежей, той, что уже запеклась.

Я не сводила с неё глаз, боясь, что она начнёт снова пропитываться алым.

Сколько времени прошло? Я не знала. Час, два, три. Время потеряло смысл. Остались только

он, его дыхание, его пульс под моими пальцами.

— Только не умирай, — прошептала я, наклоняясь к его лицу. — Пожалуйста!Не умирай. Ты не

можешь умереть! Я не переживу этого!

Я не знала, когда это случилось. Когда он перестал быть просто мужем, с которым у меня

договор, и стал кем-то большим. Может быть, в тот момент, когда он бросился между мной и

ножом. Может быть, раньше когда смотрел на меня в гроте, и в его глазах горело желание. А

может быть, в самую первую минуту, когда я увидела его в гостиной, пьяного, злого,

растерянного, и поняла, что этот человек — моя судьба.

Я не верила в судьбу. В прошлой жизни, в Москве, я считала себя прагматиком. Костя был

удобным женихом. Стабильным, надёжным, предсказуемым. Я думала, что это и есть любовь. Но я

ошибалась.

Любовь, это когда ты готова умереть за человека. И когда он готов умереть за тебя.

— Ты слышишь меня, Грейсон? — шептала я. — Ты не имеешь права умирать. Ты обещал. Ты

сказал, что мы справимся. Вместе.

Он не отвечал. Его рука была горячей, сухой, и я прижимала её к своей щеке, чувствуя этот

жар.

Врач приехал только через два часа. Пожилой, с усталыми глазами и чёрным саквояжем, туго

набитым бинтами и склянками.

— Доктор Бейли, — представился он, склоняясь над Грейсоном.

Я молча смотрела, как он ощупывает рану, проверяет пульс, заглядывает под веки.

— Ваша светлость, — обратился он ко мне, — кто наложил повязку?

— Я, — ответила я.

Он взглянул на меня с уважением.

— Вы спасли ему жизнь. Если бы не вы, он истёк бы кровью уже через час.

Я кивнула, не сказав ни слова. Мне не нужны были похвалы. Мне нужен был он живым.

Доктор промыл рану, наложил новые швы, туго затянул бинты.

— Первые три дня самые опасные, — сказал он. — Если поднимется жар, обтирайте тело водой с

уксусом, поите отваром коры ивы, следите, чтобы не началось заражение.

Я запомнила каждое слово.

— Я останусь здесь, — сказала я, когда он собрался уходить. — Никуда не уйду.

Доктор поклонился и вышел.

*****

Три дня. Три долгих, бесконечных дня.

Я почти не спала. Сидела на стуле у кровати, меняла повязки, смачивала губы Грейсона водой,

когда он просил пить, ловила каждый его вздох, каждое движение.

Он метался в бреду. Говорил о письмах, о мачехе, о своей матери, которая умерла, когда он

был мальчишкой. Иногда звал меня — Аурелия, Аурелия, — и я отвечала шёпотом, гладила его

лицо, целовала в лоб, и он успокаивался.

— Я здесь, — повторяла я снова и снова. — Я рядом. Ты не один.

Я думала о том, как мы оказались здесь. О том, что я, Настя из Москвы, дизайнер интерьеров,

которую бросил жених за два дня до свадьбы, сижу в английской усадьбе XIX века и держу за

руку раненого герцога.

Если бы кто-то сказал мне об этом месяц назад, я бы рассмеялась ему в лицо.

Но я не смеялась. Я плакала. Плакала от страха, от бессилия, от того, что не могла ничего

сделать, кроме как сидеть и ждать.

На вторую ночь у Грейсона поднялась температура.

Он горел, как в печи. Я раздела его до пояса, намочила тряпки в прохладной воде с уксусом и

принялась обтирать его тело. Мои руки скользили по его груди, по плечам, по животу, и я

чувствовала под пальцами каждый мускул, каждое ребро, каждый шрам.

В свете свечей его тело выглядело уязвимым, почти беззащитным. Шрам ниже ключицы, который я

заметила ещё в гроте, сейчас казался бледнее на фоне красной, воспалённой кожи вокруг раны.

Я провела по нему пальцами, и он вздрогнул.

— Тише, — прошептала я. — Я здесь.

Он не слышал. Но его дыхание стало ровнее.

Я обтирала его снова и снова, пока жар не начал спадать. К утру температура упала, и я,

обессиленная, опустилась на стул, положив голову на край его кровати.

На третью ночь он открыл глаза.

Я сидела в кресле, привалившись к спинке, и дремала, впервые за много часов. Мне приснилось

что-то тёплое, светлое, но я не запомнила, что именно.

А потом я почувствовала, что кто-то гладит мои волосы.

Я подняла голову и увидела его.

Грейсон смотрел на меня. Его лицо было бледным, зелёные глаза мутными от слабости, но в них

читалось узнавание.

— Аурелия, — прошептал он.

— Я здесь, — ответила я, сжимая его руку.

Мой голос дрожал. Я не могла его сдержать.

— Я здесь. Я никуда не уходила.

— Сколько… — начал он, но голос сорвался.

— Три дня, — сказала я. — Три дня ты был без сознания.

Он закрыл глаза, и я испугалась, что он снова потерял сознание. Но он сжал мои пальцы.

— Ты плакала, — хрипло произнёс он.

— Нет, — соврала я.

— Врёшь.

— Да, — призналась я. — Плакала. Очень много. И ещё буду плакать, если ты умрёшь.

— Я не умру, — ответил он. — Обещаю.

Его голос был слабым, почти неслышным, но в нём слышалась та самая упрямая нотка, которую я

так любила.

Я наклонилась и поцеловала его в лоб. Его кожа была горячей, но уже не той обжигающей, что

вчера.

— Лежи, — сказала я. — Тебе нельзя двигаться.

Он хотел возразить, но силы оставили его, и он только выдохнул с досадой.

Я села рядом на край кровати и взяла его руку в свои.

Дни шли. Медленно, тягуче.

Грейсон поправлялся. Сначала он мог только лежать и смотреть в потолок. Потом сидеть,

опираясь на подушки. Потом вставать с моей помощью и делать несколько шагов по комнате.

Я была рядом каждый день. Помогала ему одеваться, приносила еду, читала вслух, когда он

уставал. Мы разговаривали обо всём и ни о чём. О книгах, о погоде, о его детстве.

— Ты не спрашиваешь о моём прошлом, — сказала я однажды.

— Ты расскажешь, когда будешь готова, — ответил он. — Я тебя не тороплю.

Я была благодарна ему за это.

Он становился сильнее с каждым днём. И я замечала, как он смотрит на меня.

Не так, как раньше, с вызовом, с желанием, с ненавистью. Теперь он смотрел иначе. Тепло.

Благодарно. И ещё с чем-то таким, от чего у меня перехватывало дыхание.

Грейсон хотел меня. Я видела это по тому, как его взгляд скользил по моему телу, когда он

думал, что я не смотрю. По тому, как он напрягался, когда я поправляла его подушки или

касалась его руки.

И я хотела его. Хотела так, что сводило скулы.

Но сначала он должен был поправиться.

*****

Прошло три недели.

Грейсон уже ходил без моей помощи. Медленно, осторожно, но ходил. Делал круги по комнате,

останавливался у окна, смотрел на сад, который постепенно засыпало первым снегом.

— Я почти здоров, — сказал он однажды вечером.

— Ты почти здоров, — согласилась я.

— Когда мы вернёмся в наше поместье?

— Когда врач разрешит.

Грейсон вздохнул, но спорить не стал.

В тот вечер мы сидели у камина. Он в кресле, укутанный в пледы, я на полу, прислонившись к

его ногам. Огонь потрескивал, отбрасывая тени на стены, и в комнате было тихо и спокойно.

— Аурелия, — сказал он.

— Мм?

— Иди ко мне.

Я поднялась и села на подлокотник его кресла. Он обнял меня здоровой рукой, притянул ближе.

— Я хочу тебя, — сказал он чуть слышно.

Голос его был низким, хриплым, и в нём не было ничего, кроме правды.

— Я хочу тебя так сильно, что не могу думать ни о чём другом.

Я посмотрела на него. В свете камина его глаза блестели.

— Ты ещё не полностью здоров, — ответила я.

— Я здоров настолько, чтобы любить свою жену.

В его голосе была такая уверенность, что я не стала спорить.

Я встала и подошла к двери. Заперла её.

Потом вернулась к камину и начала расстёгивать пуговицы своего платья.

Он смотрел на меня, не отрываясь. Я не торопилась. Пуговица за пуговицей, сантиметр за

сантиметром, я освобождала своё тело от дневной одежды.

Платье упало на пол, зашуршало, как опавшая листва.

Я расшнуровала корсет. Медленно, чтобы он видел каждое моё движение. Нижняя юбка скользнула

вниз.

Я осталась в одной сорочке. Тонкой, почти прозрачной, и в свете камина моё тело виднелось

сквозь ткань.

— Иди ко мне, — вновь позвал Грейсон.

Я подошла. Села к нему на колени, осторожно, чтобы не задеть его грудь. Он обнял меня,

притянул к себе, и я почувствовала, как его руки скользят по моей спине, по талии, по

бёдрам.

— Ты прекрасна, — шепнул Грейсон, и в его голосе было такое восхищение, что у меня замерло

сердце.

— А ты — очень нетерпелив, — с укором ответила я.

— Я ждал почти месяц. Это вечность.

Он поцеловал меня. Медленно, сладко, как будто пробовал на вкус.

Его губы двигались по моим с такой нежностью, что я забыла, где мы, и кто мы, и как мы

здесь оказались. Остались только он, только я, только этот миг.

Я положила руки ему на плечи, провела пальцами по его шее, по волосам. Он выдохнул, и я

почувствовала, как его дыхание сбивается.

— Помоги мне снять рубашку, — попросил он.

Я справилась быстро. Расстегнула пуговицы, стянула ткань с его плеч. Грейсон остался с

повязкой на груди, но я уже привыкла к ней, и она не мешала.

Я провела ладонями по его торсу, чувствуя под пальцами твёрдые мышцы, тёплую кожу, ровный

стук сердца.

— Тебе не больно? — спросила я.

— Нет, — ответил он. — Совсем не больно.

Я поверила ему.

Он поднялся с кресла, и мы переместились к кровати.

Он лёг на спину, я рядом. Свечи догорали, но света камина было достаточно. Мягкого,

золотистого, ласкового.

Я повернулась к нему, положила руку ему на грудь, на здоровую сторону, подальше от раны и

начала целовать.

Его губы, подбородок, шею. Ключицы, плечи, то место, где сердце билось гулко и сильно.

Он вздыхал, закрывал глаза, и его пальцы перебирали мои волосы.

— Что ты делаешь? — прошептал он.

— Любуюсь тобой, — ответила я. — Целую тебя. Я делаю всё, что хочу, потому что могу.

Я опустилась ниже, целуя его грудь вокруг повязки, его живот, дорожку тёмных волос, которая

вела вниз.

Он застонал, сжал простыни, и я почувствовала, как его тело напряглось под моими губами.

— Ты сводишь меня с ума, — сказал он.

— Я хочу, чтобы ты это запомнил, — ответила я. — Каждый миг.

Вернувшись к его губам, я помогла ему избавиться от остатков одежды, потом сняла с себя

сорочку.

Наши тела встретились. Его, горячее, сильное, почти зажившее, и моё, напряжённое, ждущее.

Он посмотрел на меня, и в его глазах был такой голод, что у меня перехватило дыхание.

Он провёл рукой по моему животу, по боку, по бедру, медленно, почти благоговейно.

— Я хочу тебя, — сказал он.Прямо мейчас.

— Тогда не мешай, — ответила я.

Я села на него сверху, чувствуя, как его тело напрягается подо мной.

Он был твёрдым, горячим, и я медленно опустилась, давая нам обоим привыкнуть.

Я почувствовала напряжение, лёгкую боль, не острую, скорее ноющую.

Это тело, в котором я жила, не знало мужчины.

Я закрыла глаза и сделала глубокий вдох.

В моей голове промелькнуло воспоминание. Другое тело, другая постель, другой мужчина.

Костя. Наша первая ночь в Москве, в его квартире, с видом на ночной город. Тогда я была

неопытной, и он вёл. Всё было быстро, неловко, и я думала, что так и должно быть.

Теперь я понимала — нет. Не так.

Я расслабилась, и боль ушла, сменившись полнотой, которую трудно описать словами.

— Ты в порядке? — спросил Грейсон, и в его голосе было беспокойство.

— Да, — ответила я, открывая глаза. — Всё хорошо.

— Ты дрожишь.

— Это не от холода, — я улыбнулась и начала двигаться.

Медленно, плавно, как волны, набегающие на берег.

Грейсон закрыл глаза, и я видела, как его лицо искажается удовольствием,то самое выражение,

которое я ждала так долго.

— Не останавливайся, — попросил он.

— Я и не собиралась!

Я двигалась, задавая ритм, чувствуя, как дыхание Грейсона становится глубже, как его руки

скользят по моей спине, по груди, по животу.

Он искал мои губы, находил, целовал, и в этих поцелуях было всё, и страсть, и нежность, и

благодарность, и обещание.

В моей памяти снова всплыл Костя. Его руки, его губы, его тело… Всё это было частью моей

прошлой жизни, той, которая теперь казалась сном. Я сравнивала, невольно, не желая этого. С

Костей всё было по-другому. Он брал, не спрашивая. Он спешил, не чувствуя. С ним я была

ведомой, почти послушной.

С Грейсоном я была собой. Я вела. Я выбирала. Я чувствовала каждое его движение, каждый

вздох, каждое биение его сердца под своими ладонями.

Это было не просто физическое наслаждение. Это было единение, такое, о котором я не знала

раньше.

Я ускорилась, и он застонал громче. Его пальцы впились в мою кожу, оставляя следы, которые

завтра превратятся в синяки, но мне было всё равно.

Я чувствовала, как его тело дрожит подо мной, как он старается не двигаться, чтобы не

повредить рану, как его дыхание становится прерывистым.

— О Боже,Боже, Аурелия…

— Я здесь любимый, — шепнула я, чувствуя приближение собственного удовольствия.

Грейсон кончил с тихим, надрывным стоном, и я почувствовала, как его тело содрогается. Я

замерла, давая ему закончить, и сама кончила следом, волной, которая накрыла меня с головой

и унесла куда-то далеко, где не было ни боли, ни страха, ни прошлого.

Потом я легла рядом, положив голову ему на плечо.

Моё тело ломило, и я чувствовала приятную усталость, которая бывает после долгой прогулки

или тяжёлой работы.

— Ты в порядке? — спросил он, гладя мои волосы.

— В полном.

— Я не сделал тебе больно?

— Нет, — ответила я. — Ты сделал мне очень хорошо.

Он улыбнулся, поцеловал меня в макушку.

— Теперь будем спать? — спросил он.

— Спать, — согласилась я.

Я закрыла глаза и уснула, чувствуя тепло его тела рядом.

*****

Утром я проснулась от того, что Грейсон гладил мои волосы.

Я открыла глаза и увидела его лицо. Бледное, но спокойное, с лёгкой улыбкой на губах.

— Ты не спишь? — спросила я.

— Сплю, — ответил он. — Но мне снится, что ты рядом.

Я улыбнулась, придвинулась ближе.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила я.

— Лучше, чем когда-либо.

— Не ври.

— Не вру. — Грейсон взял мою руку и прижал к своей груди. — Чувствуешь? Сердце бьётся.

Ровно. Это твоя заслуга.

— И твоя тоже, — сказала я. — Ты не умер.

— Я обещал.

Я поцеловала его. Долго, медленно, не торопясь.

Потом встала, накинула халат и подошла к окну.

За окном падал снег. Первый снег в этом году. Белый, чистый, укрывающий грязь и уродство

этого дома. Сад был белым, деревья белыми, и в этом было что-то успокаивающее.

— Что ты видишь? — поинтересовался Грейсон.

— Снег, — ответила я. — и новый день.

— И что ты думаешь?

— Думаю, что мы справимся, — сказала я, оборачиваясь к нему. — и пусть мы не знаем, что нас

ждёт дальше!

Грейсон улыбнулся.

— Иди сюда, — позвал он.

Я подошла и легла рядом. Он обнял меня, и мы смотрели на снег за окном. Вместе, в тишине, в

мире.

Глава 19

Грейсон проснулся затемно. Не от боли, не от шороха, а от ощущения, что рядом кто-то есть.

Он открыл глаза и увидел её.

Аурелия лежала на боку, повернувшись к нему лицом, и спала. Её волосы разметались по

подушке золотистым веером, ресницы дрожали во сне, губы были чуть приоткрыты. Она выглядела

умиротворённой, почти беззащитной, такой, какой он никогда её не видел. Первый бледный свет

утра пробивался сквозь щели в шторах, и в этом свете её кожа казалась фарфоровой, а тени под

глазами почти незаметными.

Грейсон не шевелился, боясь разбудить. Он просто смотрел. Смотрел на изгиб её шеи, на

родинку у ключицы, на то, как грудь поднимается и опускается под тонкой тканью сорочки.

Внутри разливалось тепло, не то, которое бывает от бренди, а другое, глубокое, почти

болезненное в своей полноте.

Он был счастлив. Впервые за много лет он мог сказать это слово без горечи.

Грейсон протянул руку и осторожно убрал прядь волос с её лица. Она не проснулась, только

чуть нахмурилась во сне, а потом улыбнулась, и он замер, поражённый этой улыбкой. Ей снился

он. Он был в её сне.

Желание нахлынуло внезапно, волной, которая поднялась из самого нутра. Он почувствовал, как

кровь приливает к паху, как напрягается тело, как дыхание становится глубже. Вчера Аурелия

вела медленно, нежно, осторожно, словно боялась причинить ему боль. Сегодня он хотел вести

сам. Он хотел показать ей страсть которую он прятал под маской холодного герцога, ту, о

которой в Лондоне ходили слухи. Он был порочным до встречи с ней. Теперь эта порочность,

казалось, вышла на свободу.

Он наклонился и поцеловал её в плечо, невесомо, едва касаясь губами. Аурелия вздохнула во

сне, пошевелилась, но не проснулась. Грейсон поцеловал её в шею, ниже, туда, где бился

пульс. Её кожа пахла жасмином и бергамотом. Этот запах преследовал его с первого дня их

встречи, который он вдыхал в гроте, когда она стояла на пороге и смотрела на него, краснея.

— Аурелия, — прошептал Грейсон, касаясь губами её уха.

Она открыла глаза. Сонные, серо-зелёные, с расширенными зрачками. Сначала в них было

недоумение,потом узнавание, а потом желание. Горячее, тёмное, отвечающее его собственному.

— Грейсон…-начала она, но он не дал ей договорить.

Он поцеловал её. Не так, как вчера, медленно и нежно. Сегодня он целовал глубоко, жадно,

почти грубо. Его язык скользнул в её рот, и он почувствовал, как она вздрогнула, а потом

ответила, неуверенно, но с готовностью. Её руки обвили его шею, пальцы запутались в его

волосах.

— Что ты делаешь? — прошептала она, когда он оторвался от её губ, чтобы перевести дыхание.

— То, что хотел сделать с первого дня, как увидел тебя в гостиной, — ответил он, проводя

рукой по её бедру. — Помнишь? Ты была мокрой, злой и прекрасной. Я хотел тебя тогда, хотя и

ненавидел.

— Ты ненавидел меня? — спросила она, и в её голосе не было обиды,только любопытство.

— Я ненавидел себя за то, что хочу тебя, — сказал он. — Но теперь я не ненавижу. Теперь я

просто хочу.

Он перевернул её на спину и навис сверху, опираясь на здоровую руку, чтобы не потревожить

рану. Она смотрела на него снизу вверх, и в её глазах не было страха. Только вызов,

смешанный с предвкушением.

— Ты уверен, что тебе можно? — спросила она, касаясь его повязки.

— Доктор сказал мне нужен покой, — ответил Грейсон, целуя её ключицы. — Но он не уточнил,

какой именно.

Аурелия рассмеялась и этот смех заставил его желать её ещё сильнее. Он нетерпеливо стянул с

неё сорочку, одним резким движением. Ткань затрещала, но ему было всё равно. Он хотел видеть

её. Всю.

Она лежала перед ним обнажённая, и он смотрел на неё с жадностью, которую не мог скрыть. Её

грудь была высокой, с тёмными сосками, которые напряглись от холода и его взгляда. Талия —

тонкой, бёдра — округлыми, кожа — гладкой и бледной, как фарфор.

— Ты прекрасна, — прошептал Грейсон, не прекращая своих ласк. — Я буду говорить это каждый

день, пока ты не устанешь слышать.

— А я никогда не устану, — ответила Аурелия, с трудом сдерживая стоны.

Он наклонился и взял её сосок в рот. Она выдохнула, выгнулась, и он почувствовал, как её

пальцы вцепились ему в волосы. Он ласкал её языком, покусывал, дул, и она стонала, тихо,

сдавленно, как будто боялась, что кто-то услышит.

— Ты можешь кричать, — сказал он, отрываясь от её груди. — нас никто не услышит.

— Я никогда не кричу, — с вызовом заявила Аурелия, хотя её голос дрожал.

— Сегодня будешь.

Он спустился ниже, целуя её живот, её бёдра. Она дрожала под его губами, и он чувствовал,

как её пальцы сжимают простыни. Он раздвинул её ноги и поцеловал там, где она была влажной и

горячей. Она застонала громче, и этот стон был музыкой для его ушей.

— Грейсон…-прошептала она, и в её голосе было что-то, чего он не слышал раньше и это была

полная капитуляция.

— Молчи, — произнёс он, не отрываясь. — Просто чувствуй.

Он ласкал её языком, медленно, ритмично, и она извивалась под ним, хватала ртом воздух,

сжимала его волосы. Он чувствовал, как её тело напрягается, как дыхание становится

прерывистым, и знал, что она близка.

— Аурелия, посмотри на меня, любимая, — прошептал Грейсон, подняв голову.

Она открыла глаза. Мутные, влажные и полные желания. Грейсон навис над ней, и вошёл в неё

одним глубоким толчком, и она закричала, негромко, но отчаянно, потому что её тело снова

принимало его, и снова было узко, туго, как в первый раз. Он замер, давая ей привыкнуть.

— Грейсон , прошу тебя, не останавливайся, — попросила она, тяжело дыша.

— Я и не собирал, — произнёс он, и начал двигаться. Медленно, глубоко, чувствуя, как её

тело принимает его, как её мышцы сжимаются вокруг него. Она отвечала на каждое движение,

приподнимала бёдра, встречая его. И вдруг он понял то, что не заметил вчера в полумраке и

усталости: она была опытной, а тело было девственным. Но её движения, её ответы, её

уверенность говорили об обратном.

Грейсон замедлился, посмотрел на неё.

— Ты не была с другим мужчиной.

Это был не вопрос. Скорей контракция факта.

Аурелия замерла на мгновение, потом выдохнула.

— Нет, — начала она. — Это тело не знало никого, кроме тебя. Я не знала, каково это, быть с

мужчиной, пока не приехала к тебе.

— Тогда откуда ты знаешь, что делать? — спросил Грейсон. В его голосе не было обвинения,

только любопытство. Он не ревновал, он хотел понять.

Аурелия посмотрела ему в глаза. В её взгляде было что-то, чего он не мог понять. Грусть,

тайна, может быть, даже страх. Но она не отвела глаз.

— Ты помнишь, я говорила тебе, что не помню своей жизни до свадьбы? — начала она. — Это

правда. Но я помню другую жизнь. Не здесь, не в Англии, не в этом времени. Там я была не

Аурелией. Меня звали Настя. И я была замужем, ну, почти. У меня был жених.Мы должны были

пожениться. И в той жизни я знала, что такое быть с мужчиной.

Грейсон слушал, не перебивая. Он всё ещё было внутри неё, но он почти не двигался, только

глубоко дышал, давая ей говорить.

— Тот мужчина предал меня, — продолжила она. — Он поверил лжи, как и ты в оранжерее. Я

осталась одна. А потом я очнулась здесь. В этом теле. В день, когда ты уехал после свадьбы.

— Ты хочешь сказать, что ты, не Аурелия Блэквуд?

— Я — Настя. Я ношу её тело, помню её отца, помню, как боялась её мачеху. Но я, не она. И я

люблю тебя, Грейсон. Не как жена, которую ты бросил. А как женщина, которая выбрала тебя.

Грейсон долго молчал. Слишком долго. Она уже вероятно испугалась, что он отвернётся,

скажет, что она сумасшедшая, что всё это, бред больного воображения.

— Ты веришь мне? — спросила Аурелия с тревогой.

— Странно было бы не верить, — наконец произнёс Грейсон. — Ты слишком отличаешься от той

Аурелии, которую я знал. Она никогда бы не приехала ко мне под дождь. Никогда бы не

ворвалась в гостиную. Никогда бы не смотрела на меня так, как смотришь ты. Как будто я не

герцог, а мужчина.

— Ты и есть мужчина, — перебила его она. — Самый упрямый, самый невыносимый, самый любимый.

— Даже если я верю, что ты из другого времени? — спросил Грейсон, и в его голосе мелькнула

усмешка.

— Даже тогда.

— Настя, — прошептал он,пробуя имя на вкус, одновременно целуя её в уголок губ. — Красивое

имя. Но я буду называть тебя Аурелией. Иначе запутаюсь в разговорах с прислугой.

— Договорились!

— И ещё, — добавил Грейсон, снова начиная двигаться. — В той жизни, что бы там ни было, ты

сейчас здесь. Со мной.

Аурелия застонала, и этот стон заглушил все вопросы, все сомнения, все тайны.

Он ускорился, и она закричала громче. Её ноги обвили его талию, пальцы впились в его плечи.

Он чувствовал, как её тело дрожит, как она сжимается вокруг него, и знал, что она достигнет

вершины через мгновение…

Когда всё закончилось, он упал на неё, но тут же перекатился на бок, чтобы не раздавить.

Она лежала рядом, тяжело дыша, и смотрела на него.

— Ты был прав, — сказала Аурелия, всё ещё задыхаясь. — Я кричала.

— Я же говорил, — ответил Грейсон, усмехаясь. — А ты не верила.

— Теперь верю.

Она ударила его подушкой, и он рассмеялся, громко, свободно, как не смеялся много лет. Смех

вырвался из груди, облегчённый и чистый, и она улыбнулась в ответ, глядя на него с таким

теплом, что у него замерло сердце.

Потом они лежали в тишине, и он гладил её волосы. Вопросы всё ещё вертелись на языке, но он

не задавал их. Он ждал.

Когда они наконец встали, солнце уже поднялось над крышами. Снег перестал, и мир за окном

был белым и тихим. Грейсон подошёл к окну, Аурелия осталась в постели, натянув одеяло до

подбородка.

— Ты не идёшь одеваться? — спросил он, оборачиваясь.

— Я думала, мы ещё немного полежим, — ответила она с лукавой улыбкой.

— У нас много дел, — сказал он, но в голосе его не было строгости. — Письма, распоряжения,

сборы.

— Ты становишься скучным, ваша светлость.

— Я всегда был скучным, — ответил он. — Ты просто не замечала.

Она рассмеялась, встала, накинула халат и подошла к нему. Он обнял её, прижал к себе,

поцеловал в макушку.

— Ты не скучный, — сказала она. — Ты самый лучший муж, который только может быть.

— Я знаю, — согласился Грейсон с довольной усмешкой.

После завтрака, когда Аурелия спустилась к отцу, Грейсон сел за письменный стол. Он взял

перо, обмакнул в чернила.

— Дорогой Уилсон, — начал он, но остановился.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказал он, не оборачиваясь.

Вошел лакей.

— Ваша светлость, — сказал он, — прибыл доктор Бейли.

— Пусть войдёт, — ответил Грейсон, откладывая перо.

Доктор осмотрел рану, похвалил уход, сказал, что заживление идёт хорошо. Грейсон слушал

вполуха, думая о другом. О том, что она сказала ему утром. О Насте. О другой жизни.

Когда доктор ушёл, Грейсон вернулся к письму.

«Дорогой Уилсон, — писал он. — Леди Маргарет Блэквуд арестована. Проследите, чтобы суд был

справедливым. Что касается моего брата, лорда Эдмунда, он во Франции. Найдите его и верните

в Англию. Он должен ответить за своё участие в заговоре».

Он дописал, запечатал письмо, поставил печать.

В дверь снова постучали. На этот раз вошла Аурелия.

— Отец спит, — сказала она. — Я принесла тебе суп.

Она поставила поднос на стол и села рядом.

— Ты пишешь письма? — поинтересовалась она.

— Пишу. Нужно закончить все дела.

После обеда они сидели у камина. Аурелия читала книгу, Грейсон смотрел на огонь и думал.

— О чём ты думаешь? — спросила она.

— О тебе, — ответил он. — О том, что ты сказала утром. Тебя не было здесь, но ты пришла. Я

не знаю, как это объяснить, но я благодарен. За то, что ты не Аурелия.

— Почему? — спросила она.

— Потому что та Аурелия сдалась бы, — сказал он. — Она бы не приехала. Не ворвалась бы в

мой дом. Не заставила бы меня поверить.

— Ты веришь мне? — спросила она.

— Верю, — сказал он.

Она отложила книгу и подошла к нему. Села на подлокотник кресла, обняла.

— Спасибо, — сказала она.

— За что?

— За то, что не отвернулся.

Он поцеловал её, и этот поцелуй был тихим, нежным, как огонь в камине.

******

Прошло несколько дней. Грейсон поправлялся быстро, и уже мог ходить без помощи Аурелии.

Сначала пришло письмо из Бата: леди Маргарет приговорили к пожизненной ссылке в Шотландию.

Потом пришло письмо из Лондона: Эдмунда задержали, его ждал суд.

— Ты будешь настаивать на наказании? — Спросила Аурелия,положив руку ему на плечо.

— Он предал меня, — сказал Грейсон. — Он должен ответить.

— Он твой брат.

— Да, — ответил он. — И это делает его предательство ещё более горьким.

Аурелия взяла его за руку и не отпускала ещё очень долго…

*****

Наконец наступил день отъезда.

Сэр Ричард, закутанный в пледы, сидел в кресле, которое слуги осторожно несли вниз по

лестнице. Аурелия стояла у окна в своей комнате.

— Ты будешь скучать по этому дому? — спросил Грейсон, подходя к ней.

— Нет, — ответила она. — Хотя я здесь и не жила, но мне кажется здесь было слишком много

боли.

— Хорошо. У тебя в любом случае есть новый дом.

Аурелия повернулась к нему, и в её глазах он увидел ту самую искру, которая заставила его

полюбить её.

— Наш дом, — поправила она.

— Наш дом, — согласился Грейсон.

Они спустились вниз, где их ждала карета.

Карета тронулась, и Грейсон почувствовал, как его плечо перестало напрягаться. Не от того,

что боль ушла, она всё ещё ныла, а от того, что дом, серый, промозглый, полный ненависти и

лжи, наконец оставался позади. Он смотрел в окно на снежные поля, на голые деревья, на

низкое небо, и думал о том, как легко дышится, когда знаешь, что домой.

— Ты молчишь, — нарушила тишину Аурелия.

— Думаю, — ответил Грейсон, не оборачиваясь.

— О чём?

— О том, что я не хочу больше никуда ехать. Ни в Лондон, ни в Бат. Я хочу остаться в нашем

поместье. Хотя бы месяц.

Она усмехнулась, и он услышал в этой усмешке не насмешку, а что-то тёплое.

— Месяц? Ты выдержишь неделю, и начнёшь рваться в парламент.

— Возможно, — согласился он. — Но сейчас я хочу просто лежать. На диване. С тобой.

— Лежать на диване скучно.

— Рядом с тобой, нет.

Аурелия не ответила, только сжала его руку. Грейсон наконец повернулся к ней. Её лицо было

спокойным, без той насторожённости, которая жила в нём все эти недели. Он подумал, что

впервые видит её по-настоящему расслабленной.

— Ты знаешь, — сказал он, — когда я был маленьким, я терпеть не мог ездить в карете. Меня

укачивало, и я плакал, пока отец не начинал рассказывать истории.

— Какие истории? — спросила она.

— Про рыцарей. Про драконов. Про то, как он победил в дуэли французского графа.

— Он правда побеждал на дуэли?

— Не знаю, — признался Грейсон. — Может быть он придумывал. Мне нравилось слушать.

— Расскажи и мне эту историю, — попросила Аурелия .

Он немного помолчал прежде чем ответить.

— Хорошо. Только обещай не заснуть.

— Не засну, — сказала она, устраиваясь поудобнее.

И Грейсон начал рассказывать. Но не про рыцарей и драконов, а про то, как впервые увидел её

в гостиной леди Джерси. Про то, как она стояла у колонны, тихая и печальная, и как он понял,

что должен подойти. Про то, как она сказала: «Я боюсь, что вы разочаруетесь во мне». Про то,

как он не послушал.

— Ты не разочаровался? — спросила Аурелия, когда он закончил.

— Я разочаровался в себе, — ответил он. Но не в тебе.

Она поцеловала его в щёку, и они замолчали.

За окном падал снег. Грейсон смотрел на него, и ему казалось, что мир стал чище. Не потому,

что снег белый, а потому, что ложь, наконец, осталась позади.

Карета въехала в ворота поместья, когда уже смеркалось. Сэр Ричард, уставший с дороги,

сразу попросил проводить его в комнату. Старая нянька повела его наверх, и Грейсон остался с

Аурелией в холле.

— Ты голоден? — спросила она.

— Да, — сказал он. — Но сначала я хочу выпить.

Она посмотрела на него с сомнением.

— Твоя рана…

— Не болит, — перебил он. — И я обещал тебе, что больше не буду пить много. Один бокал,

Аурелия. Для настроения.

Она вздохнула, но не стала спорить.

Они прошли в гостиную, где Харрис уже зажёг камин. Грейсон сел в кресло, Аурелия, рядом на

диван. Дворецкий принёс бокалы и графин с портвейном.

— Ты уверен? — спросила она.

— Абсолютно, — ответил Грейсон, наливая себе напиток.

Он сделал глоток. Вино было тёплым, терпким, и он почувствовал, как тепло разливается по

телу.

— Знаешь, — сказал он, — я думал, что счастье-это когда всё правильно. Когда нет ошибок,

нет сожалений. Когда ты знаешь, что сделал всё, что должен.

— А теперь? — спросила она.

— А теперь я думаю, что счастье это когда ты можешь ошибаться, но тебя всё равно прощают.

Она встала, подошла к нему, села на подлокотник.

— Ты не ошибался, — сказала она. — Ты просто не знал.

— Теперь знаю, — ответил он.

Она поцеловала его, и в этом поцелуе не было страсти, только усталость и облегчение. Как

будто они оба наконец могли выдохнуть.

Он поставил бокал, взял её за руку.

— Пойдём, — сказал он.

— Куда?

— Спать. Я устал от этого дня.

Она улыбнулась.

— Ты становишься старым, ваша светлость.

— А ты становишься наглой, ваша светлость.

Они поднялись наверх, и Грейсон, ложась в постель, чувствовал, как её тело прижимается к

его спине. Она обняла его, уткнувшись носом в затылок.

— Ты не будешь задавать мне вопросы? — спросила она.

— Какие?

— Про другую жизнь. Про Москву. Про всё.

— Буду, но не сейчас, — ответил он. — Сейчас я просто хочу спать.

— А завтра?

— Завтра я буду любить тебя. А вопросы подождут.

Она ничего не сказала. Только вздохнула и закрыла глаза.

Грейсон смотрел на огонь в камине, слушал её дыхание и думал о том, что дом, это не стены.

Это когда ты просыпаешься и знаешь, что не один.

Он закрыл глаза и уснул.

Глава 20

Прошло два месяца после нашего возвращения в Блэквуд-Холл.

Зима стояла на редкость мягкая. Снег падал почти каждый день, но не лютый, не колючий, а

пушистый, тихий, укрывающий сад и поля белым покрывалом, из-под которого кое-где

проглядывала тёмная земля. Дом дышал теплом. Во всех каминах горел огонь, и даже в самых

дальних коридорах воздух был сухим и уютным. Я привыкла к этому дому, к его запахам, к его

звукам, к тому, как по утрам просыпалась в объятиях Грейсона и чувствовала, что я дома.

Я стояла у окна в гостиной, глядя, как за стеклом кружатся медленные снежинки, и

чувствовала, как внутри поднимается что-то новое. Не только любовь к этому человеку, который

сидел за столом и читал письма. Не только благодарность за то, что я здесь, что я жива, что

у меня есть будущее. А что-то ещё. Тёплое, почти пугающее в своей неизбежности.

Грейсон поднял голову от бумаг.

— Ты стоишь у окна уже час. Что ты там видишь?

— Снег, — ответила я, не оборачиваясь.

— И что в нём такого?

— Он белый и чистый. Он укрывает всё, что было до. Грязь, уродство, зиму. А весной растает,

и останется только чистая земля.

Грейсон отложил письма.

— Ты становишься поэтичной. Это не похоже на тебя.

Я наконец обернулась.

— Просто я думаю.

Грейсон поднялся и подошёл ко мне. В его взгляде мелькнула тревога.

— Ты бледна. И ты не притронулась к завтраку.

— Я не хочу есть, — ответила я, хотя внутри всё переворачивалось при одном упоминании о

еде.

— Ты всегда хотела есть. Ты говорила, что я должен есть, потому что я растущий мужчина. Что

скажешь теперь?

— Теперь я скажу, что ты становишься навязчивым. И что я не голодна.

— Ты не голодна уже три дня. Это не похоже на тебя.

Я смотрела на Грейсона и чувствовала, как внутри поднимается волна. Не страха, не тревоги,

а чего-то другого. Я ждала этого момента несколько дней, хотела убедиться. Моё тело

подсказывало мне что-то новое, незнакомое. Тошнота по утрам, лёгкая усталость, странная

чувствительность к запахам. Я знала эти признаки.

— Грейсон, — произнесла я, и голос мой дрогнул. — Я думаю, я ношу твоего ребёнка.

Он замер. Его лицо, только что насмешливое и спокойное, вдруг стало серьёзным. Он смотрел

на меня так, будто я сказала ему, что война началась.

— Ты уверена?

— Нет. Но я чувствую. У меня тошнит по утрам, меня укачивает от запаха жареного мяса, я не

могу смотреть на жирную пищу. И у меня не было... Ну, ты понимаешь.

Он подошёл ближе, взял меня за руки.

— Как долго?

— Месяц. Может быть, чуть больше.

— Ты не шутишь?

— Я никогда не шучу о таких вещах. Я хочу, чтобы ты знал. Но я не хочу говорить об этом,

пока доктор не подтвердит.

— Я пошлю за ним сегодня же.

— Не нужно. Завтра. Сейчас я хочу побыть с тобой.

Он прижал меня к себе, обнял так крепко, как будто боялся, что я исчезну. Я чувствовала,

как его сердце бьётся у моей щеки, и думала о том, как сильно я люблю этого человека. Люблю

так, что готова родить ему ребёнка. Люблю так, что не боюсь боли и страха.

— У нас будет ребёнок, — прошептал он мне в волосы.

— Я знаю. И я боюсь.

— Чего?

— Всего. Что что-то пойдёт не так. Что я не справлюсь. Что ребёнок...

— Ничего не пойдёт не так. Ты справишься. Ты справлялась с большим. Ты самая сильная

женщина, которую я знаю.

— Я не знаю, как быть матерью.

— Я тоже не знаю, как быть отцом. Но мы научимся. Вместе.

******

Доктор подтвердил мои предположения через два дня. Он был тем же, что лечил Грейсона,

пожилой, с усталыми глазами и спокойными руками. Он осмотрел меня, задал несколько вопросов,

помолчал, а потом улыбнулся и поздравил. Срок был около месяца.

Когда он ушёл, Грейсон опустился передо мной на колени, взял мои руки в свои и заглянул в

глаза.

— Ты будешь отцом, — сказала я.

Он улыбнулся. Так, как я никогда не видела его улыбающимся. Искренне, широко, как

мальчишка.

— Ты уверена?

— Уверена. И я хочу, чтобы ты знал одну вещь. Я не собираюсь лежать в постели и ждать, пока

ребёнок родится. Я буду гулять, я буду делать всё, что делала раньше. Только чуть

осторожнее.

Его улыбка исчезла.

— Ты не можешь гулять на морозе.

— Могу. И буду. Если ты попытаешься запретить мне, я прикажу слугам заклеить тебя в твоей

комнате.

— Ты не посмеешь.

— Посмею. Ты забыл, кто я? Я та, что приехала к тебе под дождь и перевернула твою жизнь.

В его глазах мелькнула знакомая искра.

— Ты невыносима.

— Я герцогиня. Мне позволено быть невыносимой.

*****

Беременность протекала легко, хотя Грейсон пытался сделать из меня инвалида. Он запрещал

мне подниматься по лестнице без сопровождения, носить тяжёлые вещи, стоять у открытого окна.

Я высмеивала его заботу, но он не сдавался.

— Ты не можешь гулять одна, — заявил он, когда я надела плащ и собралась выйти в сад.

— Могу. Ты пойдёшь со мной или я пойду одна.

— Я пойду. Но если ты упадёшь, я не отвечаю за последствия.

— Если я упаду, я упаду. Но я не упаду. Я осторожна.

— Осторожна, — фыркнул Грейсон. — Ты ворвалась в мой дом под дождь, ты чуть не умерла от

лихорадки, ты...

— Я жива. И я рожу тебе здорового ребёнка. Прекрати беспокоиться.

— Я не беспокоюсь.

— Ты беспокоишься. И это так мило.

— Я вовсе не милый.

— Ты самый милый герцог в Англии.

Он рассмеялся. Громко, свободно, как не смеялся много лет.

— Ты убьёшь меня.

— Не убью. Ты мне нужен живым!

*****

Весна пришла внезапно. Снег растаял, и земля, чёрная и влажная, задышала. В саду зацвели

первые подснежники, а за ними крокусы и нарциссы. Я ходила на прогулки каждый день, и

Грейсон, несмотря на все свои возражения, сопровождал меня.

К лету мой живот округлился, и я чувствовала, как внутри шевелится новая жизнь. Грейсон

часто гладил мой живот, прижимался к нему ухом и уверял, что слышит её.

— Ещё рано, — смеялась я. — Она ещё не говорит.

— Она говорит, — настаивал он. — Я слышу.

Я не могла спорить с ним…

****

Роды начались в конце сентября, когда сад стоял в золоте и багрянце, а яблони гнулись под

тяжестью плодов. Я лежала в постели, сжимая руку Грейсона, и чувствовала, как боль приходит

волнами.

— Ты не должен здесь быть, — простонала я сквозь зубы.

— Я должен. И я не уйду.

— Это не для мужчин.

— Я твой муж. Я буду здесь.

Доктор сидел у моей постели и командовал, а я сжимала руку Грейсона и думала о том, что это

самый важный момент в моей жизни.

— Сделайте глубокий вдох,ваша светлость, — сказал доктор. — И тужитесь.

Я сделала глубокий вдох и изо всех сил потянула. Боль была невыносимой, но я знала, что это

пройдёт.

— Ещё, — скомандовал доктор.

— Я не могу, — выдохнула я.

— Ты можешь, — шепнул Грейсон, вытирая пот с моего лица. — Ты самая сильная женщина,

которую я знаю. Ты справишься.

— Я люблю тебя, — так же прошептала я.

— Я знаю, — ответил он, крепче сжимая мою руку.

Я сделала ещё один вдох, и крик ребёнка разорвал тишину.

— У вас девочка,ваши светлости, — объявил доктор.

Грейсон взял малышку на руки и посмотрел на неё таким взглядом, что у меня перехватило

дыхание. В его глазах стояли слёзы.

— Она похожа на тебя, — выдохнул он.

— Она похожа на нас, — поправила я.

— Виктория, — произнёс он, глядя на крошечное личико. — Моя маленькая Виктория.

Он принёс её ко мне, и я взяла её на руки. Она была лёгкой, тёплой, живой. Моя дочь. Наша

дочь.

— Я люблю тебя, Виктория, — прошептала я. — Я люблю тебя больше жизни.

Грейсон поцеловал меня в лоб.

— Я тоже. И я люблю тебя.

Я смотрела на него, на нашу дочь, на его руки, которые держали её, на его глаза, полные

слёз, и думала о том, что мы сделали это. Мы выжили. Мы справились. Мы стали семьёй.

— Грейсон.

— Да?

— Спасибо тебе. За всё.

— За что?

— За то, что ты есть. За то, что ты ждал. За то, что ты поверил.

— Я всегда буду ждать. И я всегда буду верить.

******

В комнате было тихо. Виктория спала у меня на руках, и я смотрела на её крошечное лицо, на

её ручки, на то, как она дышит. Грейсон сидел рядом, и мы молчали, но тишина была не

тяжёлой, а лёгкой, как снег за окном.

— Ты счастлива? — спросил он.

— Да, — ответила я просто.

— Ты не жалеешь, что осталась?

— Нет, — сказала я. — Я никогда не жалела.

Он взял мою свободную руку и сжал её.

— Я тоже.

Я посмотрела на него, на его усталое, но счастливое лицо, на глаза, в которых отражался

свет свечей, и поняла, что это главная победа. Не над мачехой, не над братом, не над ложью и

страхом. Победа над одиночеством. Победа над тем, что мы оба боялись признать: что мы нужны

друг другу.

— Я люблю тебя, — произнесла я сквозь слёзы.

Он наклонился, поцеловал меня в лоб.

— Я тоже люблю тебя.

И мы смотрели на огонь в камине, на снег, который снова начинал падать за окном, на нашу

дочь, которая спала у меня на руках.

Это было начало. Нашей жизни. Нашей семьи. Нашего будущего.

Эпилог

Четыре года спустя.

Грейсон спешился у крыльца Блэквуд-Холла и передал поводья груму. День выдался долгий. Он

ездил в соседнее поместье по делам, решал вопросы с арендаторами, обсуждал урожай и новые

посевы. Но когда он поднимал глаза к окнам дома и видел, как в одном из них мелькает светлая

головка, усталость отступала, словно её и не было.

Стоял поздний апрель, и сад утопал в зелени и цветах. Яблони, посаженные ещё его дедом,

цвели бело-розовыми облаками, и от них исходил сладкий, почти одурманивающий аромат. Грейсон

шёл по дорожке, усыпанной лепестками, и улыбался, не скрывая этой улыбки. Здесь, в своем

поместье, он мог позволить себе быть самим собой. Не герцогом, не пэром Англии, не членом

парламента. Просто мужем и отцом.

— Папа! — раздался звонкий крик, и из-за поворота вылетела Виктория.

Ей было четыре года, но держалась она с достоинством маленькой королевы. Светлые волосы,

собранные в два хвостика, развевались на бегу, а на лице сияла та самая улыбка, которая

заставляла Грейсона забывать обо всём на свете.

— Моя принцесса! — он подхватил её на руки и закружил. Она залилась смехом, обхватив его за

шею.

— Папа, ты так долго! Я уже думала, ты приедешь только завтра!

— Я не мог ждать так долго, — ответил он, усаживая её на плечо. — Мне нужно было увидеть

мою маленькую леди.

— А мама сказала, что я уже большая, — важно сообщила Виктория. — Она сказала, что леди не

называют маленькими.

— Мама иногда ошибается, — заметил Грейсон, подмигивая.

— Я всё слышала, — раздался голос из-за яблони.

Аурелия вышла из-за ствола, держа в руках корзинку с зеленью. Она была в простом платье

цвета лаванды, волосы небрежно заколоты, и в них запутался белый лепесток яблони. Грейсон

смотрел на неё и чувствовал, как в груди разливается то самое тепло, которое он когда-то

считал слабостью. Теперь он знал, что это сила.

— Ты портишь ребёнка, — сказала Аурелия, подходя ближе, но в голосе её звучала не

строгость, а лёгкая насмешка. — Она уже требует, чтобы её носили на руках, как младенца.

— Я не порчу, я балую, — возразил Грейсон. — Это разные вещи.

— Папа, я хочу к маме, — попросила Виктория, сползая с его плеча.

— Ты всегда хочешь к маме, — с лёгкой обидой сказал Грейсон.

— Потому что мама красивая, — ответила Виктория, подбегая к Аурелии и обнимая её за ноги.

Аурелия поставила корзинку и подхватила дочь на руки. Виктория тут же принялась

рассматривать её волосы.

— Мама, у тебя в волосах цветок, — заметила она. — Ты как фея.

— Спасибо, милая, — сказала Аурелия, целуя её в щёку. — А теперь беги в дом, Харрис

приготовил тебе молоко с печеньем.

Виктория, не заставляя себя упрашивать, соскочила с рук и побежала к дому, оставив

родителей одних.

Аурелия обернулась к Грейсону, и он увидел в её глазах тот самый огонь, который заставил

его полюбить её четыре года назад. Она шагнула ближе, и он обнял её, прижимая к себе.

— Я скучал, — сказал он, касаясь губами её виска.

— Ты уехал только утром, — усмехнулась она.

— Это слишком долго.

Она подняла голову, и он поцеловал её. Поцелуй был медленным, тягучим, полным обещания. Она

выдохнула в его губы, и он почувствовал, как её пальцы запутались в его волосах.

— Мы здесь, — прошептала она. — В саду. Нас могут увидеть!

— Я герцог, — ответил Грейсон, не отрываясь от её губ. — Мне позволено целовать свою жену в

собственном саду.

— Харрис будет сплетничать.

— Харрис никогда не сплетничает, — сказал он, и его руки скользнули по её спине, прижимая к

себе.

Аурелия отстранилась, и он увидел, что её щёки порозовели.

— Ты становишься всё более наглым, ваша светлость.

— Это твоё влияние, ваша светлость, — ответил он, и его голос стал низким, хриплым.

Она взяла его за руку и повела в дом.

*****

Вечером, после того как Викторию уложили спать, Грейсон сидел в гостиной у камина, глядя на

огонь. Аурелия подошла с бокалом вина в руке, села рядом, положив голову ему на плечо.

— Ты сегодня очень задумчив, — заметила она.

— Думаю о том, как всё изменилось, — ответил он. — Четыре года назад я не мог представить,

что буду стоять здесь и чувствовать себя счастливым.

— Ты счастлив? — спросила она.

— Да, — сказал он. — Благодаря тебе.

Она поставила бокал на столик и повернулась к нему. Её глаза блестели в свете камина, и он

почувствовал, как желание поднимается внутри.

— Помнишь, как мы впервые встретились? — спросила она.

— Я вспоминаю каждый день, — ответил он. — Ты была мокрой, злой и прекрасной.

— А ты был пьяным и невыносимым.

— Я всё ещё невыносим, — сказал Грейсон, и Аурелия рассмеялась.

Он взял её за руку и притянул к себе. Она оказалась у него на коленях, и он почувствовал

тепло её тела через тонкую ткань платья.

— Я хочу тебя, — прошептал он, касаясь губами её шеи.

— Я знаю, — ответила она, и в её голосе звучала та же страсть. — Я тоже хочу тебя.

Он поцеловал её, глубоко, жадно, и она ответила ему. Его руки скользнули по её спине, по

бёдрам, и она выгнулась навстречу.

— Виктория может проснуться, — прошептала Аурелия, но не остановила его.

— Она спит, — ответил Грейсон, расстёгивая пуговицы её платья. — И няня с ней.

— Грейсон…

— Я люблю тебя, — сказал он, глядя ей в глаза. — И я хочу тебя. Прямо сейчас.

Аурелия больше не спорила…

Позже, когда они лежали в постели, переплетя руки, и смотрели на огонь в камине, Грейсон

почувствовал, как она вздохнула.

— Сегодня пришло письмо из Шотландии, — сказала она. — Моя мачеха умерла.

Грейсон повернулся к ней.

— Ты расстроена? — спросил он, хотя знал ответ.

— Нет, — ответила она. — Я чувствую облегчение. Ужасно такое говорить, но я чувствую

облегчение.

— Это нормально, — сказал он. — Она причинила тебе много боли. И мне.

— Я знаю. Но я не хочу, чтобы Виктория знала о ней. Пусть она знает только хорошее.

— Она узнает, — сказал Грейсон. — Когда вырастет. И тогда ты расскажешь ей правду.

— Ты думаешь, она поймёт?

— Она умная, — ответил он. — Как её мать.

Аурелия улыбнулась и поцеловала его в плечо.

— Ты всегда знаешь, что сказать.

— Это мой талант, — ответил он.

Они замолчали, и Грейсон думал о том, как всё изменилось. Мачеха умерла в ссылке, одинокая

и забытая. Эдмунд, его брат, отсидел свой срок и теперь жил в маленьком поместье на севере.

Грейсон разрешал ему видеться с Викторией, но только когда сам был дома. Он не доверял

брату, но знал, что Эдмунд искренне сожалел о том, что сделал.

— Ты знаешь, — сказала Аурелия, — что твой брат приезжал сегодня?

— Виктория говорила, — ответил он. — Он привёз ей книгу.

— Он хочет быть частью её жизни, — сказала Аурелия. — Это хорошо, но я всё ещё боюсь.

— Я тоже боюсь, — признался Грейсон. — Но я думаю, он заслуживает шанса. И он никогда не

причинит ей вреда.

— Ты уверен?

— Я уверен, что если он попытается, я убью его, — сказал Грейсон, и в голосе его не было

шутки.

Аурелия прижалась к нему.

— Знаешь, я иногда думаю, что это всё сон, — сказала она. — Что я проснусь в Москве, одна,

и ничего этого не будет.

— Это не сон, — ответил он. — Ты здесь. Я здесь. Виктория здесь. Это твоя реальность.

— Самая лучшая реальность на свете, — довольно сказала Аурелия.

Грейсон поцеловал её в лоб.

— Я люблю тебя, Аурелия.

— Я тоже тебя люблю, — ответила она.

Они лежали в тишине, слушая, как ветер шумит за окном, и чувствуя тепло друг друга. Завтра

будет новый день, полный забот и радостей, но сейчас, в этот момент, они были только вдвоём.

Бонусная глава. Сын

Утро началось с того, что меня вырвало.

Я стояла на коленях перед тазиком, который Молли предусмотрительно поставила у кровати, и

чувствовала, как мир качается. Вчерашний ужин — рыба в сливочном соусе теперь казался мне

врагом номер один, хотя я съела его с удовольствием и даже попросила добавки.

— Ваша светлость, — Молли стояла рядом, прижимая к груди полотенце, и её глаза были полны

тревоги, — может быть, позвать доктора?

— Нет, — ответила я, вытирая губы. — Не нужно.

— Но вас тошнит уже третье утро подряд. И вы не едите.

— Я ем, — возразила я, хотя мы обе знали, что это неправда.

Я знала, что со мной. Знала с той самой минуты, как меня вырвало в первый раз, и я поняла,

что чувствую тошноту не от еды, а от запаха, от утра, от самой жизни, которая зарождалась

внутри меня. Это было похоже на то, что я чувствовала, когда ждала Викторию. Те же симптомы,

та же лёгкая усталость, те же странные пристрастия к еде, которой я раньше не выносила.

Я была беременна. Снова.

Второй раз. И хотя я уже знала, что меня ждёт, страх всё равно был. Не такой, как в первый

раз, когда я не знала, справлюсь ли, выживу ли. Теперь я знала, что справлюсь. Но страх

оставался. Страх за ребёнка, за то, что всё будет хорошо, за то, что Грейсон снова будет

носить меня на руках и кричать на слуг, если кто-то подойдёт ко мне слишком близко.

Я улыбнулась этой мысли. Он был невыносим, когда я ждала Викторию. Теперь, когда я скажу

ему, он станет ещё хуже.

******

Грейсон вернулся с прогулки через час. Я слышала его шаги в коридоре, быстрые, уверенные, и

как он спросил у Харриса, где я.

— В спальне, ваша светлость, — ответил дворецкий. — Её светлость нездоровится.

— Что? — Грейсон ускорил шаг, и через секунду дверь спальни распахнулась.

Он ворвался внутрь, и я увидела его лицо. Испуганное, бледное, с широко раскрытыми глазами.

— Что случилось? — спросил он, подходя к кровати. — Тебе плохо? Я пошлю за доктором.

— Не нужно, — сказала я, и мой голос был тихим, но спокойным. — Садись.

Он сел на край кровати и взял мою руку. Его пальцы дрожали.

— Что происходит? — спросил он, и в его голосе была тревога, которую я так любила.

— Я снова жду ребенка, — сказала я.

Он замер. Его лицо, только что испуганное, вдруг стало совершенно неподвижным. Он смотрел

на меня так, будто я сказала ему, что наступил конец света.

— Ты уверена? — спросил он, и голос его был хриплым.

— Да, — ответила я. — Уже несколько дней. Я ждала, чтобы убедиться, но я знаю.

Он сжал мою руку так сильно, что я чуть не вскрикнула, и тут же ослабил хватку.

— Прости, — сказал он. — Я не хотел.

— Всё в порядке, — ответила я. — Ты рад?

— Рад? — он посмотрел на меня так, будто я спросила его, рад ли он, что солнце светит. — Я

счастлив. Я так счастлив, что не могу найти слов.

Он наклонился и поцеловал меня, нежно, почти благоговейно. Я чувствовала, как его губы

дрожат.

— Ты самая невероятная женщина на свете, — сказал он. — Ты даришь мне жизнь. Снова.

— Я просто жду ребёнка, — сказала я, улыбнувшись. — Это не подвиг.

— Это подвиг, — сказал он. — И я буду носить тебя на руках, пока ты не родишь.

— Ты не будешь носить меня на руках, — сказала я. — Ты будешь давать мне спокойно жить.

— Я буду делать всё, что ты скажешь, — ответил он. — Я буду твоим рабом. Твоим слугой.

Твоим…

— Грейсон, — перебила я. — Просто дыши.

Он рассмеялся, громко, свободно, и этот смех был таким искренним, что я не могла не

улыбнуться.

*******

Следующие несколько недель были похожи на кошмар. Грейсон превратился в тирана заботы. Он

запрещал мне подниматься по лестнице, носить что-либо тяжелее книги, стоять у открытого окна

и даже смотреть на лестницу без сопровождения.

— Ты не можешь идти одна, — сказал он, когда я собралась спуститься к завтраку.

— Я спускалась сама каждый день последние четыре года, — ответила я.

— Теперь ты носишь моего сына.

— Откуда ты знаешь, что это сын?

— Я чувствую, — сказал он, и в его голосе была такая уверенность, что я не стала спорить.

Он взял меня за руку и повёл вниз, как будто я была сделана из стекла.

— Ты ведёшь себя так, будто я больна, — сказала я.

— Ты не больна, — ответил он. — Ты ждешь ребёнка. Это хуже.

Я рассмеялась, потому что иначе я бы закричала.

******

Через несколько недель, когда мой живот начал округляться, Грейсон стал ещё более

навязчивым. Он приносил мне еду в постель, проверял, не жарко ли мне, не холодно ли мне, не

нужно ли мне что-нибудь.

— Ты устала? — спросил он, когда я сидела в гостиной и читала книгу.

— Нет, — ответила я.

— Ты голодна?

— Нет.

— Ты хочешь пить?

— Грейсон, — сказала я, откладывая книгу. — Я не умру. Я просто беременна. Успокойся.

— Я не могу успокоиться, — сказал он, садясь рядом. — Я боюсь за тебя.

— Со мной всё будет хорошо, — сказала я, беря его за руку. — Со мной и с ребёнком.

— Я знаю, — ответил он. — Но я всё равно боюсь.

Я поцеловала его, и он расслабился.

********

Когда пришло время рожать, Грейсон снова был рядом. Он держал меня за руку, вытирал пот с

моего лица и говорил, что я справлюсь, что я сильная, что я самая лучшая женщина на свете.

— Это мальчик, — сказал доктор, передавая ребёнка Грейсону.

Грейсон взял его на руки и посмотрел на него так, будто увидел чудо.

— Уильям, — сказал он. — Мой маленький Уильям.

— Уильям? — переспросила я, улыбаясь сквозь усталость.

— В честь моего отца, — ответил он. — Если ты не против.

— Я не против, — сказала я.

Он подошёл ко мне и показал нашего сына. Он был маленьким, розовым и таким желанным, как

Виктория когда-то.

— Ты счастлива? — спросил он.

— Да, — ответила я.

Он поцеловал меня в лоб и тихо добавил:

— Я тоже. Но знаешь что? Теперь я знаю, что такое настоящее счастье. Это когда я смотрю на

тебя и вижу, как ты держишь нашего сына. Это когда наша дочь бегает по саду и смеётся. Это

когда я просыпаюсь утром и знаю, что вы все рядом.

— Ты становишься сентиментальным, ваша светлость, — прошептала я, чувствуя, как на глаза

наворачиваются слёзы.

— Это твоё влияние, — ответил он.

Он поцеловал меня снова, а затем присел на край кровати и принялся рассматривать Уильяма,

который спал у меня на руках.

— Смотри, — сказал он, показывая на крошечный кулачок, сжатый в кулак. — Он сжимает пальцы,

как я. И у него твои губы.

— Мы ещё не знаем, на кого он будет похож, — сказала я. — Но я надеюсь, что на тебя.

— Я надеюсь, что он будет похож на тебя, — ответил он. — Потому что тогда он вырастет таким

же смелым и прекрасным, как ты.

Я рассмеялась, и Уильям, почувствовав мои движения, открыл глаза. Он посмотрел на меня,

серьёзно, внимательно, как будто видел меня уже много раз.

— Привет, малыш, — сказала я.

Он моргнул и снова закрыл глаза.

— Он уже устал от нас, — заметил Грейсон.

— Он просто хочет спать, — ответила я. — Как и я.

— Тогда спи, — сказал он. — Я побуду здесь.

— Ты не должен сидеть здесь всю ночь.

— Я посижу, — сказал он. — Я хочу смотреть на вас.

Он пересел в кресло у кровати, снял сюртук и откинулся на спинку, глядя на нас. Я закрыла

глаза, чувствуя тепло Уильяма у своей груди и присутствие Грейсона рядом.

*****

Утром я проснулась от того, что кто-то гладил мои волосы. Я открыла глаза и увидела

Грейсона. Он стоял на коленях у кровати и смотрел на меня так, будто я была единственной

женщиной в мире.

— Доброе утро, — сказал он.

— Ты не спал? — спросила я.

— Нет, — ответил он. — Я смотрел на вас.

— Ты сумасшедший, — сказала я.

— Да, — согласился он. — Но я твой сумасшедший.

Он поцеловал меня, и я почувствовала, как его губы улыбаются.

— Я люблю тебя, — сказал он.

— Я тоже тебя люблю, — ответила я.

И мы смотрели на нашего сына, который спал между нами, и чувствовали, что всё будет хорошо.

Бонусная глава. Проект

Прошло пять лет после рождения Уильяма. Виктории уже было девять, она стала настоящей леди,

серьёзной и рассудительной, хотя иногда в ней просыпался тот самый озорной огонёк, который

она унаследовала от меня. Уильяму было почти пять, и он бегал по дому с такой скоростью, что

слуги едва успевали уворачиваться. Поместье наполнился детским смехом, топотом маленьких ног

и бесконечными вопросами, на которые у меня не всегда находились ответы.

Я сидела за столом в своей маленькой гостиной, которую оборудовала под рабочий кабинет, и

смотрела на чертежи, разложенные передо мной. Планы были моими. Я нарисовала их сама,

используя всё, что знала из своей прошлой жизни. Углы, освещение, воздуховоды, расположение

окон, чтобы солнце проникало внутрь в нужное время. Всё было продумано до мелочей.

Грейсон вошёл без стука, как всегда.

— Что ты делаешь? — спросил он, подходя к столу.

— Проект, — ответила я, не поднимая головы. — Новой оранжереи. Я подумала, что старую пора

заменить. Она не выдерживает зимних морозов, а я хочу, чтобы у нас были свежие овощи и

фрукты круглый год.

— Овощи и фрукты? — переспросил он, наклоняясь над чертежами. — У нас же есть оранжерея.

— В старой оранжерее стекла трескаются от холода, и там нет нормального отопления. Я

предлагаю построить новую, с двойным остеклением и отоплением от горячих источников.

— И ты знаешь, как это сделать?

— Знаю, — ответила я, и мой голос звучал увереннее, чем я себя чувствовала. — Я видела

подобное в одном месте. Книги.

Грейсон посмотрел на меня с тем особым выражением, которое появлялось у него, когда я

говорила о прошлой жизни. Он знал, что я не просто «видела в книге». Он знал, что это идёт

из другого времени, из той другой жизни, которую я прожила до него.

— Настя, — сказал он, и я вздрогнула, услышав это имя, которое он почти никогда не

произносил. — Ты не просто видела. Ты знаешь.

— Да, — подтвердила я. — Я знаю.

Грейсон сел рядом и внимательно изучил мои чертежи.

— Здесь есть вентиляция, — сказал он, водя пальцем по линии, которую я нарисовала.

— Чтобы воздух не застаивался, — ответила я. — Иначе растения будут болеть.

— И горячие источники, — продолжил он. — Ты хочешь провести воду через трубы в фундамент и

так отапливать оранжерею?

— Это должно сработать, — сказала я. — Я посчитала. Если мы правильно проложим трубы, тепло

будет равномерно распределяться по всей оранжерее.

Он посмотрел на меня с таким выражением, что у меня перехватило дыхание.

— Ты гений, — резюмировал он.

— Я не гений, — ответила я. — Я просто это помню.

Он взял мою руку и поцеловал её.

— Тогда давай построим эту оранжерею, — сказал он. — Вместе.

********

Строительство заняло почти год. Грейсон выделил лучших рабочих, и я каждый день выходила на

стройку, проверяя, как прокладывают трубы и закладывают фундамент. Я стояла в грязи по

колено, и мои руки пахли известью и деревом, но мне это нравилось. Это было моё. Моё дело,

моя идея, мой вклад в нашу жизнь.

Грейсон иногда приезжал на площадку, смотрел, как я командую рабочими, и улыбался. Я видела

его улыбку, и внутри разливалось тепло. Не от солнца, а от того, что он принимает меня

такой, какая я есть. Со всеми моими странностями, с моими знаниями из другой жизни.

— Ты выглядишь как королева строительства, — сказал он однажды, подходя ко мне.

— Я выгляжу как женщина, которая испачкала платье, — ответила я.

— Это одно и то же, — сказал он.

******

Оранжерею закончили к весне. Когда я впервые вошла внутрь, я замерла от восторга.

Стеклянные стены были чистыми, и солнце, проходя сквозь них, заливало пространство

золотистым светом. Воздух был сухим и тёплым, потому что вода из горячих источников

циркулировала по трубам под полом, и там не было ни сквозняков, ни сырости. Я провела рукой

по стеклу и улыбнулась.

— Ну как? — спросил Грейсон, входя следом.

— Прекрасно, — сказала я. — Лучше, чем я представляла.

— Это потому, что ты сделала это сама, — сказал Грейсон.

— Мы сами, — поправила я.

Он подошёл ко мне и обнял.

— Ты это придумала, — сказал он. — Ты нарисовала, ты всё рассчитала. Я просто дал тебе

рабочих и деньги.

— Ты подарил мне доверие, — сказала я. — Это намного важнее.

Он поцеловал меня в висок, и я закрыла глаза.

******

Осенью оранжерея дала первый урожай. Мы ели собственные помидоры и огурцы, когда за окном

шёл дождь, и чувствовали себя богами, которые сотворили это.

Виктория и Уильям бегали по дорожкам между грядками, и их смех разносился под стеклянными

сводами. Я стояла у входа и смотрела на них, чувствуя, что всё, что я сделала, имеет смысл.

— Ты знаешь, — сказал Грейсон, подходя ко мне, — когда ты впервые приехала сюда, я думал,

что ты сошла с ума.

— Я и сошла, — ответила я.

— Теперь я рад, что ты сошла, — сказал он, и его голос стал мягче. — Иначе у нас не было бы

этого.

Он обвёл рукой оранжерею, стеклянные стены, которые переливались в лучах закатного солнца,

грядки с зеленью, цветущие кусты, которые я привезла из Лондона, и детей, которые бегали

между ними. Всё это было моим. Нашим.

— Я тоже рада, — сказала я, и вдруг почувствовала, как его рука обнимает меня за плечи,

притягивая ближе.

Он поцеловал меня в висок, и я закрыла глаза, чувствуя тепло его губ.

— Ты когда-нибудь жалеешь? — спросил Грейсон тихо.

— О чём? — переспросила я, открывая глаза.

— О той жизни, — сказал он. — О том мире, где ты была Настей. О том, что ты не можешь

вернуться.

Я посмотрела на него долгим взглядом. В его глазах я увидела не страх, не ревность, только

любопытство и желание понять.

— Нет, — ответила я. — Я не жалею. Та жизнь была моей подготовкой. Она научила меня тому,

что я должна была знать, чтобы прийти сюда. Чтобы быть здесь. Чтобы быть с тобой.

Он сжал меня крепче.

— А если бы ты могла вернуться?

— Я бы не вернулась, — сказала я твёрдо. — Потому что там у меня не было тебя. Не было

Виктории, не было Уильяма. Не было этого дома, этой жизни. Я бы не променяла это ни на что.

Он молчал, и я чувствовала, как его сердце бьётся у моей щеки.

— Я люблю тебя, — сказал он.

— Я тоже тебя люблю, — ответила я.

В этот момент к нам подбежала Виктория, держа в руках маленький зелёный помидор.

— Мама, смотри! — воскликнула она, показывая мне свою находку. — Я нашла самый маленький!

— Он вырастет, — сказала я. — Если ты будешь за ним ухаживать.

— Я буду, — пообещала она.

Уильям подбежал следом, запыхавшийся и взволнованный.

— Мама, а можно я тоже найду помидор? — спросил он.

— Конечно, — сказала я. — Только не топчи грядки.

Грейсон подхватил его на руки, и Уильям обхватил его за шею.

— Папа, я хочу высоко, — сказал он.

— Держись, — ответил Грейсон, усаживая его на плечи, и Уильям засмеялся, хватая ртом

воздух.

Я стояла и смотрела на них — на своих детей, на своего мужа, на эту оранжерею, которую я

создала своими руками. И в этот момент, когда закат золотил стеклянные своды, а смех детей

разносился под ними, я поняла, что я счастлива. Не потому, что у меня есть всё, что я

хотела, а потому, что я есть у них.

Грейсон обернулся и посмотрел на меня.

— Ты идёшь? — спросил он.

— Иду, — ответила я.

Я подошла к ним, и мы пошли вместе по дорожке между грядками. Грейсон с Уильямом на плечах,

я с Викторией за руку. Солнце садилось, и тени становились длиннее, но внутри было светло и

тепло.

— Мама, — сказала Виктория, — а мы придем сюда завтра?

— Мы будем приходить каждый день, — ответила я. — Каждый день, пока вы хотите.

— Я хочу приходить сюда всегда, — сказала моя умная дочь.

И я поняла, что это самое главное. Не планы, не чертежи, не оранжереи и не проекты. А этот

момент. Этот смех. Эта семья. Это всё, что мне нужно.

Мы вышли из оранжереи когда ночь накрывала сад. Грейсон поставил Уильяма на землю, и дети

побежали к дому, обгоняя друг друга. Зажглись огни в окнах, и тёплый свет разлился по

крыльцу.

— Я люблю тебя, — сказал он тихо, когда мы остались одни.

— Я знаю, — ответила я.

— Ты всегда всё знаешь, — сказал он, улыбаясь. — Это меня и бесит.

— Это тебя и заводит, — ответила я.

Он рассмеялся, взял меня за руку, и мы пошли следом за детьми, туда, где горел свет в окнах

и ждал ужин.

Это было счастье. Не то, которое я искала, а то, которое нашло меня само.