При оформлении издания использованы фотоматериалы РИА Новости Медиабанка https://riamediabank.ru/ (Сергея Бобылева) и Дмитрия Воронина

Долго не брался за книгу. Некоторые считают, что еще не время писать об СВО, что послевоенная «лейтенантская проза» появилась аж через 10 лет после Великой Отечественной войны, но, по моему субъективному мнению, писать об этом нужно уже здесь и сейчас, пока воспоминания еще не размыты, пока память еще хранит запах войны. Клянусь, что каждый раз, когда я начинаю писать, перед глазами встают лица. Не те, что на фотографиях, а те, что запечатлелись в памяти намертво: под солнцем, в пыли, в грязи окопов, в свете ночного неба, опаленного вспышками. И сердце сжимается от боли, от гордости, от невысказанных слов.

Эта книга не просто набор историй. Это моя попытка вернуть людям имена. Вернуть смысл тем дням, которые легко превратить в сухую статистику. Это художественное приношение и поклон всем, кто по зову сердца, а не по приказу принял решение шагнуть «за ленточку» и стать добровольцем.

Я видел это сам. Видел своими глазами, как мир растворяется в грохоте, как жизнь становится тоньше нити, и как в этой бездне рождается нечто истинное – то, чему в мирной жизни редко дают место: простая честность перед собой.

Мои руки дрожат не от холода – от памяти. Каждое слово, что я пишу, пропитано не пафосом, а правдой: запахом пороха, горелого металла и тем особым страхом, который не «пугает», а дисциплинирует. На войне страх – не слабость. Слабость – это ложь себе.

На мой взгляд, каждый, кто не по указанию сверху, а по велению души отправился на фронт, имеет право называться героем. Эти люди не искали славы и не мечтали о парадах. Они шли, потому что не могли иначе. Они уходили не за «приключением», а за тем, чтобы потом не опускать глаза перед зеркалом.

Но я видел и другую сторону. Ту, что начинается после войны – в тылу, среди кабинетов и печатей. Когда бойцам, прошедшим ад, приходится сталкиваться с бездушной бюрократией и доказывать участие в СВО тем, кто войну видел только в отчетах. Это особенно жутко, когда родственники погибших обивают пороги, доказывая, что их сын или муж погиб не «где-то там», а защищая Родину. И ты понимаешь: несправедливость может добивать так же, как осколок. Только медленнее.

Эта книга – о тех, с кем мне посчастливилось пройти этот путь. Путь тяжелый. Но по-христиански правильный – путь очищения огнем. Там каждое чувство обостряется до предела. Там слова «друг» и «брат» становятся не формой речи, а мерой ответственности.

Там ты рад каждому прожитому дню, потому что завтрашнего дня может не наступить. Там ужас, который переполняет тебя, тот самый ужас, который не покажут ни в одном фильме. А после контракта начинается другая война – внутренняя: лица погибших приходят ночами, резкие звуки бьют по нервам, а мирная жизнь кажется странной, будто чужой одеждой.

И все же – как ни страшно это признать – если бы мне дали шанс все изменить, я бы не поступил иначе, потому что это был мой осознанный выбор – стать добровольцем. И это навсегда останется со мной. Это и есть цена настоящего мужского решения.

Было около десяти вечера. За окнами моего дома, в тихом уголке Крыма, фонари пробивали бархатную тьму южной ночи. Я сидел на балконе, по привычке прижимая к ладони почти догоревшую сигарету. Дым тонкой струйкой уходил вверх и растворялся в прохладном воздухе.

Балкон был оплотом уюта: мягкий плед, подаренный Оленькой, пах домом, старая кружка с чаем отражала тусклый свет, деревья во дворе стояли, как часовые, только без войны. Иногда проезжала машина – фары скользили по асфальту и исчезали. И в этой тишине было все, что обычно не замечаешь, пока не потеряешь.

Оля укладывала спать наших мальчишек. Я слышал ее усталый, любящий голос: «Вам завтра в школу, не выспитесь».

– Мам, ну 15 минут! – просил Макар.

– Да, 15 минут! – вторил Егорка.

– Дети, уже было 15 минут. Спите, или вы хотите, чтобы отец сказал? – шутливо, но твердо говорила Оля, зная, что мое имя для них – последний аргумент. И, словно по команде, детский гомон стихал, наступала тишина, прерываемая лишь равномерным дыханием уснувших ангелов.

Я смотрел на темный двор, и в голове роились мысли. Сейчас, конечно, я уже не пригибался так резко, заходя на балкон, исчез страх включить свет, чтобы, не дай Бог, не выдать свою позицию вражескому снайперу. Но это были лишь отголоски… отголоски того, что глубоко въелось в подкорку, не стиралось, не отпускало. Я понимал, что никакого снайпера здесь нет, здесь, мирная жизнь, где не слышно «выходов» и «прилетов», где не ждешь, как дикий зверь, атаки из кустов вражеской ДРГ. Здесь идет совершенно другая, размеренная жизнь. Со своими, порой выдуманными, проблемами, со своим спокойным ритмом. Дети спят в своих кроватях, а утром идут в школу. Здесь все по-другому, и я другой. Примет ли меня, изменившегося, этот мир? А готов ли я принимать его таким, какой он есть? Эта гражданская жизнь, сладкая и непривычная, казалась порой такой зыбкой…

Рыжий взрослый боксер по кличке Ричик, мой верный друг, словно почувствовав мои мысли, лизнул меня в руку. Его мягкий шершавый язык принес мгновенное утешение. Он прижался боком, выжидающе глядя на меня большими умными глазами, прося ласки. «Ах ты ж старый бандит, – ласково проговорил я, поглаживая его по голове. – Ты меня всегда понимаешь без слов». Я привез пса с войны. Такого же грязного и напряженного, как и я, его новый хозяин. Но он быстро адаптировался дома, а дети тут же полюбили его, на что пес отвечал им взаимностью. На войне любая живность ищет тебя. Она словно просит у тебя укрытия и помощи, а взамен готова служить верой и правдой. Коты, истинные хозяева разрушенных домов, ловят мышей за провиант. А собаки… собаки не просто сторожа. Они настоящие сирены, начинающие выть перед прилетом, спасая тебя, заставляя вовремя укрыться. Хозяева в спешке покидают свои дома, оказавшиеся на линии фронта, и часто выпускают или оставляют своих четвероногих друзей. И вот теперь эти брошенные животные ищут себе более верных и преданных хозяев. Ричик был одним из них.

Теперь я очень часто об этом думаю. Мыслями я возвращаюсь к своим пацанам в блиндаж. Это странно: на войне ты постоянно думаешь о доме, но, вернувшись домой, постоянно думаешь о фронте. Даже нет, не о фронте, о нем ты хочешь забыть. Ты в мыслях со своими ребятами. Как теперь они там без меня? А может, бросить все, собрать вещмешок – и к ним? Эта мысль, подобно назойливой мухе, нет-нет да и возвращалась.

И тут зазвонил телефон. Мелодия ударила резко, будто чужой голос в тишине. На экране высветилось: «Прапор». Я не сразу нажал «принять», потому что в десять вечера с линии боевого соприкосновения просто так не звонят.

«Да, Прапор», – сказал я хрипло. «Привет, братан», – ответил он и сделал паузу, от которой внутри все оборвалось. «Кот… 200. Сможешь помочь матери с похоронами?»

Вот так гражданская жизнь заканчивается в одну секунду. Не взрывом и не выстрелом – словом.

Ком в горле. «Кот»… Добродушный, улыбчивый пацан, единственный сын в семье, безотцовщина, который строил планы на свадьбу после войны, мечтал о детях, а теперь – 200. «200» – это слово – приговор, лишенный всех человеческих чувств, просто цифра в статистике.

«Да, – сглотнув, выдавил я из себя. – Кидай телефон его мамы, я займусь». Еще одна пауза, полная невыносимой горечи. «Она в курсе уже?» – спросил я, хотя уже знал ответ. Прапор ответил: «Да, я сегодня ей звонил. Моя дочка в истерике. Они же, ты знаешь, с Котом собирались пожениться после войны…» Я сжал кулаки. Сколько таких историй? Сколько несыгранных свадеб, ненаписанных писем, несказанных слов? «Да, брат, помогу, – сказал я. – Когда должны привезти тело?» «Тело». Еще совсем недавно это был живой, горячий пацан, со своими надеждами, мечтами, любовью. А теперь… тело. Прапор: «Мы договорились, через пару дней. Я буду лично сопровождать». Мы сухо попрощались. Слова были пустыми, бессмысленными.

Я положил трубку. Балкон остался тем же. Но уют исчез. Он будто стал декорацией, за которой стоит другое, настоящее: потери. Темнота сгустилась, фонарь казался не спасительным маяком, а равнодушным глазом, наблюдающим за неизбежным. Я снова в мыслях вернулся в свой окоп. Вернулся туда, где нет мира, где нет надежды, где только грохот и смерть. Вернулся к пацанам, которые еще не знают, что одного из них больше нет. Именно в ту ночь я ясно понял главное: я не имею права сделать вид, что меня это не касается, потому что, если я сделаю вид – это останется только чужой бедой. А потом станет моей.

Моя СВО началась намного раньше привычной даты.

24 февраля 2022 года. Оно началось с первых поджогов на Майдане в Киеве, когда оголтелая толпа с дикими криками «Москаляку на гиляку», упоенная своей безнаказанностью, громила старинные здания администрации. Запах гари и безысходности пропитал тогда не только воздух, но и, казалось, саму душу. Это было начало конца, предчувствие катастрофы, которая медленно, но неотвратимо надвигалась на наш русский мир.

С первых выстрелов по «беркутам», которые с честью, до последнего исполняли свой долг, стоя на страже порядка, на страже страны, которую, как оказалось, рвали на части с остервенением. Расстрел автобусов с крымчанами под Корсунь-Шевченковским – картины оттуда до сих пор жгут мою память. Жаждущие крови женщины и мужчины, с остервенением кричавшие, как надо убивать эту «крымскую русьню». Звериные оскалы, которые невозможно забыть.

Моя СВО началась с тревожного ожидания «поезда дружбы» на вокзале в Симферополе, в котором должны были приехать «бравые хлопчики» с Западной Украины, с дубинами в руках, чтобы «научить нас любить Украину». Это было похоже на дурной сон, на абсурд, который вдруг стал реальностью. Но потом… потом моя СВО началась с первых русских флагов, гордо поднятых над зданиями Госсовета и Совета министров. С радостных встреч «зеленых человечков» – российской армии, которых люди встречали как освободителей, как защитников от той бездны, что уже разверзлась на Украине. Я видел слезы счастья на лицах стариков, я видел облегчение в глазах матерей, обнимавших своих детей.

Моя СВО продолжилась с авиаудара со стороны Украины по Луганской администрации. С фотографии Горловской Мадонны – убитой 23-летней жительницы Горловки Кристины Жук и ее десятимесячной дочери, которые стали живой, кровоточащей раной и символом всех погибших мирных жителей Донбасса. Они пали жертвами политики террора украинской власти, и я видел, как эта трагедия эхом отозвалась в сердцах многих неравнодушных людей.

Моя СВО началась с первых добровольцев, потянувшихся со всех уголков бывшего Советского Союза на защиту Донецка и Луганска. С «Аллеи ангелов» – этого скорбного памятника в Донецке всем погибшим детям в результате объявленной Украиной антитеррористической операции, а по факту – геноцида своего же народа. С сожжения людей в Доме Профсоюзов в Одессе – картинки оттуда до сих пор вызывают холодный ужас.

Моя СВО началась со знакомства с первым главой ДНР Александром Захарченко. С улыбок, что таили в себе столько боли и решимости. С лиц «Гиви», «Мотороллы» – со всех тех пацанов, которые, не раздумывая, встали на защиту русского мира против регулярной террористической армии Украины.

Мои поездки на Донбасс… Знакомства с простыми ребятами, которые вчера еще занимались мирной работой, – учителями, шахтерами, таксистами, а сегодня вынуждены были защищать свой родной Донецк с оружием в руках, стоя на том самом Ясиноватском блокпосту, который стал символом их стойкости. Да, моя СВО началась намного раньше. Еще тогда, в 2018 году, приезжая в очередной раз из Донецка, я, как рыба, выкинутая на лед, разрывая жабры, кричал своим друзьям: «Там гибнут мирные люди! Им нужна наша помощь!» А они, посмеиваясь, пожимали плечами: «Зачем ты туда ездишь, Дим? Что ты можешь там сделать? Там есть кому воевать».

Именно с этим непониманием, с этой глухой стеной безразличия я столкнулся и в начале 2022 года, когда принял для себя окончательное решение уйти на СВО. Порой мне кажется, что мое служение Отечеству было заложено где-то на генном уровне. Еще будучи совсем юным, я впитывал в себя истории деда-подводника и прадеда – командира инженерных войск. Их рассказы о служении Родине, о мужестве и чести стали тем незыблемым фундаментом, на котором вырос человек, готовый в любой момент отдать все ради других. Я был свидетелем Крымской весны, видел, как объединяются люди ради общей цели, и это закрепило во мне глубокую веру в справедливость, в великую силу единства. Я хотел быть сопричастным, хотел помочь жителям Донбасса, которые так же, как и мы, хотели мира и возвращения в родную гавань Матушки-России. Я не понимал, что я, маленький человек, могу сделать, но я пытался. Каждый раз пытался помочь нашим русским по духу братьям.

Аня Белка

24 февраля, с официального начала специальной военной операции, время как будто ускорилось. Неуловимо, но ощутимо. Все нервно смотрели новости, курили, обсуждали, надеялись, что вот теперь все! Теперь обстрелы Донбасса прекратятся. Теперь Россия своих детей в обиду не даст. Этот день тогда ознаменовался в моей голове словами нашего Главнокомандующего: «Русские своих не бросают!» Но армия Украины, как мне казалась, с еще большим ожесточением начала бить из тяжелой артиллерии по мирным городам.

Все, нет, не все, но такие же, как и я, были на взводе, как шептало – часть ударно-спускового механизма огнестрельного оружия, удерживающая курок или ударник на боевом взводе. Натянуты до предела.

В начале марта, когда я вернулся с работы домой (а на тот момент я был руководителем одного из отделов в Правительстве Крыма), жена привычно скомандовала детям, чтобы бежали в свою комнату, так как папа будет смотреть новости. Привычно после новостной ленты я обсуждал с родными события тех дней.

«Когда это все прекратится?» – этот вопрос висел в воздухе, не находя ответа.

После последних новостей по телевизору начался фильм «Битва за Севастополь» – история о русском снайпере Людмиле Павличенко, считавшейся самой успешной женщиной-снайпером в мировой истории, на счету которой было 309 уничтоженных солдат и офицеров противника. Героический фильм. Отважная женщина. Вдруг у меня зазвонил телефон, и привычная классическая увертюра раздалась из моего айфона. Неизвестный номер. Я взял трубку.

«Алло?» – произнес я, сердце отчего-то екнуло. На том конце связи зазвучал бодрый женский голос на фоне шума мотора: «Димка, привет, это Аня, узнал?» Конечно же я узнал. Это была Аня Илясова, с позывным «Белка», ополченка Донбасса. Красивая молодая девушка лет двадцати пяти, с внешностью фотомодели, с длинными вьющимися рыжими волосами, которая постоянно шутила и улыбалась, несмотря на весь ужас, что видела. В прошлом, до войны, она работала стюардессой на международных рейсах Украина – Дубай. И, как сама не раз шутила, многие шейхи предлагали ей руку и сердце. Но в начале войны на Донбассе она взяла в руки винтовку и пошла защищать свой многострадальный Донецк. Мы познакомились с ней, когда я был на Дне Донецкой Народной Республики, и с тех пор поддерживали дружеские отношения. «Как твои дела? У тебя все хорошо?» – ее смутил мой напряженный голос. «Да, – ответил я, стараясь сдержать эмоции. – Не обращай внимания, просто сейчас смотрел телевизор, по вам опять стреляют, мы тут из-за этого все на взводе, очень переживаем. И, честно говоря, уже устали переживать. А как ты, что там за шум?» – спросил в ответ я. «А, это… – засмеялась в трубку Аня, голос ее был, как всегда, веселым. – Сейчас сброшу видео, не переживайте, дай Бог, все скоро прекратится, и мы победим!» Связь была нестабильной, ее голос прерывался. Пока было возможно что-то сказать, я пожелал ей беречь себя прежде, чем нас разъединило.

Я открыл в Телеграме видео, которое она мне скинула. На нем Анька, в полной броне, с СВД, едет на БТРе. Улыбается, передает привет знакомым и говорит, что едет освобождать Мариуполь. «Скоро победим и скоро увидимся!» – звучал ее звонкий голос.

Что-то кольнуло у меня в груди. Я не мог понять это чувство. Но мне вдруг стало смертельно стыдно. Так же, как в детстве становится стыдно за то, что ты совершил какой-то проступок, но скрыл его, и наказали другого, или, когда ты увидел, что взрослые пацаны обижают маленького, а ты не стал вмешиваться, ведь ты и сам маленький. Маленький, беспомощный ребенок. Мог, но нашел для себя оправдание и остался в стороне…

Я медленно перевел взгляд с телефона на телевизор. На экране была сцена открытия второго фронта и выступление Людмилы Павличенко с ее пронзительной, как выстрел, фразой: «Сколько еще, господа, вы будете прятаться за женской спиной?» Я вдруг понял свое чувство. Остро, как удар ножом. Я, взрослый 39-летний мужик, в прошлом оперативник, казак. С двумя руками, ногами и тактическим мышлением, сижу здесь, в тепле, и как кисейная барышня переживаю. «Мы так устали переживать!» – передразнил в мыслях я сам себя, с отвращением. А она, хрупкая 25-летняя девчонка, с оружием в руках защищает русский мир и приближает нашу Победу, чтоб такие, как я, сильно не переживали…

Нет, я не такой. Не могу я быть таким. Это было не просто решение. Это был призыв крови, совести, долга. На следующий день я был уже в республиканском военкомате.

И вот тут, если честно, романтика закончилась окончательно. Потому что решение «пойти» – это, оказывается, самое простое. Сложнее другое: осознать, что ты не герой на плакате и не персонаж кино. Ты обычный человек. У тебя дом. У тебя работа. У тебя жена, дети, мать, отец. У тебя привычная жизнь, в которой ты умеешь все контролировать: график, расходы, планы, праздники, поездки, дела. А теперь ты добровольно входишь туда, где контролировать нельзя почти ничего.

Я вышел из здания военкомата и на секунду остановился. Мир был тот же: машины, люди, вывески, весенний воздух. Все шло своим чередом. И от этого становилось особенно тяжело, потому что внутри меня уже все было иначе. Я словно разом увидел собственную гражданскую жизнь с другой стороны: как хрупкую вещь, которую легко потерять. И как роскошь, которую ты обязан защищать, если хочешь иметь право ею пользоваться.

По дороге домой я впервые поймал себя на том, что думаю не о боях и не о «победе», а о голосе Оли. О том, как она посмотрит на меня, когда я скажу. О том, как спросят дети. О том, как мама будет молчать, делая вид, что «все нормально», хотя у матерей это никогда не нормально. Я понимал: у каждого мужчины есть разговор, который нельзя отложить на потом. Разговор, после которого ты уже не вернешься в прежнюю точку. Для меня это был разговор с семьей.

Чем ближе я подходил к дому, тем сильнее нарастало чувство, которое я раньше почти не знал. Не страх смерти. А страх причинить боль тем, кого любишь. Страх сказать правду и увидеть, как она ломает привычный мир в глазах родных.

Но я уже принял решение. И теперь должен был принять его последствия.

Передо мной была комната, залитая мягким вечерним светом. Детская. Разбросанные игрушки, забавные рисунки на стенах, занавески с причудливыми узорами – все дышало беззаботной, почти святой чистотой. Этот мир, который я сотворил своими руками, защищал от сквозняков и грубости бытия, теперь предстояло оставить. Навсегда ли? Этот вопрос пульсировал в висках, заглушая все остальные мысли.

– Папа, а почему ты уходишь на войну? – спросил тогда Егорик, мой младшенький, четырех лет от роду. Его глаза, два бездонных озерца, полные детской непосредственности и непонимания, были устремлены на меня. Он обхватил мою шею маленькими ручками. Его прикосновение было нежным, как крылья бабочки. Я присел на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с сыном. Его щека прижалась к моей, и этот момент поглотил меня целиком. Я прижал его к себе так крепко, так отчаянно, что, казалось, пытался впитать в себя эту детскую невинность, эту безмятежность, которую собирался защищать, ради которой собирался броситься в бездну.

– Потому что там, сынок, плохо, – голос мой прозвучал глухо, сдавленно. – Потому что там могут обидеть таких, как ты. Я иду, чтобы здесь, над вами, всегда было мирное небо. Чтобы вы могли спокойно спать, учиться, играть. Чтобы эта комната всегда оставалась таким же райским уголком.

Вадим, старший, восемнадцатилетний, стоял у дверного косяка. Его фигура, еще не окрепшая, но уже по-мужски угловатая, казалась такой взрослой и одинокой. В его взгляде, слишком серьезном для юноши его лет, читалось недетское понимание, та самая мученическая мудрость, что появляется в глазах детей, когда они осознают, что мир взрослых не так прост и добр, как кажется. Руки его были скрещены на груди, лицо было напряженным, а глаза придавали ему вид античной статуи, исполненной немого страдания.

– Пап, мама очень переживает, – тихо сказал он, и эта фраза прозвучала как укор, как невысказанный вопрос: «А ты об этом подумал?» – И мы тоже. А если…

Я перебил его, приобняв за плечи. Его тело напряглось, но тут же, словно оттаяв, расслабилось.

– А если будешь верить в меня – я приду, Вадим. Всегда. Ваша вера – моя броня. Моя броня – это вы. – Я старался, чтобы мой голос звучал уверенно, без тени сомнения, хотя внутри все сжималось от страха.

Макар, средний, девятилетний, подошел ближе, его глаза, внимательные и пытливые, не отрывались от моего лица. Он взял меня за руку, и его маленькая, но крепкая ладошка, казалось, передала мне всю силу его детского духа.

– Мы будем тебя ждать, папа. Мы будем сильными, – прошептал он, и эти слова были самым сильным благословением.

– Ради них туда и иду, – так я и отвечал на вопросы, почему оставил привычную, налаженную жизнь и пошел на войну, на смерть.

Ради своих детей, чтобы они никогда не узнали ужасов войны, чтобы над их головами в Крыму всегда было мирное небо. В этих словах – вся суть настоящей, безграничной, жертвенной, отцовской любви, которая не выбирает, а просто есть.

Оленька, моя драгоценная Оленька, моя верная подруга и спутница жизни, стояла у окна. Она была бледна, и казалось, что тонкие черты ее лица заострились от переживаний. Светлые волосы, обычно уложенные в аккуратную прическу, сейчас небрежно падали на плечи, будто вторя ее внутреннему смятению. Она не в силах была скрыть слез, которые текли бесшумно по ее щекам, оставляя влажные дорожки. Изгиб ее шеи, обычно такой грациозный, сейчас казался хрупким и беззащитным.

– Дима, может, не надо? – шепнула она, когда мы остались наедине. Этот шепот, полный отчаяния и мольбы, пронзил меня до самого сердца.

– У тебя же бронь, трое детей… Я не представляю, как мы без тебя. Ее слова были тяжелы, как свинец, но я знал, что она права. Я знал, через что ей придется пройти. Она, моя половина, моя крепость.

Я подошел к ней, взял ее лицо в свои ладони, чувствуя холод влажных от слез щек. Ее глаза, обычно яркие и жизнерадостные, сейчас были припухшими и заплаканными, два зеленых омута, полных боли и страха.

– Оля, моя родная, я не могу иначе, – мой голос дрожал, но я старался сохранить твердость. – Я видел, что там творится. Если я не пойду сейчас, то завтра пойдут наши дети. Моя совесть не позволит мне сидеть дома, пока там гибнут ни в чем не повинные люди, пока там воюют такие же пацаны, как наш сын Вадим. Да, мне страшно. Страшно за всех вас, за себя. Но я должен. Должен, чтобы у наших сыновей было будущее. Должен, чтобы они могли видеть этот мир таким, каким мы знаем его сейчас.

Она прижалась ко мне, ее тонкие руки обвились вокруг моей талии. Прижималась так крепко, пытаясь запомнить мое тепло, мой запах, каждый изгиб моего тела, словно это должно было стать хранящей реликвией. Ее дыхание стало прерывистым, и я чувствовал, как ее плечи вздрагивают от беззвучных рыданий.

– Прости меня, моя любовь, но мне пора, – прошептал я, обнимая ее в последний раз. – Мы не прощаемся, а лишь на время расстаемся, и, если будешь верить в нас – я обязательно вернусь, тем более, – я пытался улыбнуться, чтобы хоть как-то облегчить ее страдания, чтобы придать этому моменту чуточку легкомыслия, которого не было и в помине, – в военкомате нам сказали, что эта командировка всего на несколько дней. Нужно будет сопроводить гуманитарный конвой из Таганрога в Донецк и обратно. Ты не успеешь по мне соскучиться. Нам сказали, что война скоро закончится, и мы даже не успеем взять в руки оружие.

Оля подняла на меня свои заплаканные глаза, и сквозь слезы на ее губах промелькнула слабая, надломленная улыбка.

– Возвращайся до своего дня рождения, – прошептала она. – Мы же планировали его отметить всей семьей, поехать на 30 марта к нам в Орловку.

На дворе было 22 марта 2022 года. И это было лишь начало. Начало конца моей прежней жизни.

Утро 23 марта прокралось холодом, пронизывающим до самого сердца. Солнце еще не успело разогнать ночную тьму, и во дворе республиканского военкомата, казалось, витал серый, промозглый туман, привнося особый оттенок в эту странную, предвоенную суету. Двести ребят, кто с тревогой, кто с азартом, ютились среди вековых тополей, чьи голые ветви скрипели на утреннем ветру. Здесь же, на неухоженном плацу, кое-где просвечивали ржавые пятна прошлогодней листвы, а по углам еще не растаял грязный снег, от которого веяло сыростью. Слышался сдержанный гомон. Кто-то шутил, пытаясь перебить невольное беспокойство, кто-то сосредоточенно, в последний раз, проверял тяжелый свой рюкзак, будто от его содержимого зависела вся будущая жизнь – что, впрочем, недалеко от истины. Большую часть ребят, по правде сказать, я знал. Это были в основном казаки, мои братья по духу и по вере. И, что примечательно, никто из них не был профессиональным военным. Первое знакомство с подобной атмосферой, с этой своеобразной армейской подготовкой, происходило аккурат в этих стенах.

Те ребята, у кого за плечами имелись «горячие точки» – Афганистан, Чечня, – с деловитой важностью рассказывали, что должно быть у настоящего бойца в рюкзаке: нитка, иголка, бинт, жгут, пара сухарей да добрая фляга воды. Их советы были подобны драгоценным жемчужинам, брошенным в толпу, они жадно ловились молодыми и неопытными. Кто-то из будущих бойцов набрал с собой побольше домашних харчей – видно собирала заботливая жена, пытаясь вместить в рюкзак всю свою любовь и тревогу в виде пирожков, сала, домашнего хлеба. Иные, по-военному, брали с собой армейские ИРП – индивидуальный рацион питания, в простонародье – сухие пайки; их рациональность и практицизм вызывали уважение.

Интересно было наблюдать со стороны за этими людьми. Такими разными, словно собранными из разных эпох, и в то же время объединенными общими смыслами, общей целью, которая, как незримая нить, связывала их воедино. А люди были по-настоящему разные. Некоторым добровольцам было чуть больше двадцати лет – молодая кровь, еще не знавшая настоящих испытаний, но уже готовая к ним. А кто-то… кто-то был уже даже по моим меркам древним, с сединами в бороде и морщинами вокруг глаз, видевших многое. Точно такое же разнообразие творилось и в их одежде.

Кто-то щеголял в оливковой форме, сшитой, видать, на заказ, подчеркивающей статность и готовность. Кто-то был одет в армейский пиксель – таких были единицы, их вид внушал уважение к их службе. У кого-то виднелся костюм спецназа времен Афганской войны, пожелтевший от времени, выгоревший, но до сих пор хранящий отпечаток былой доблести. Но основная масса – она больше походила не на военных, а на туристов: спортивные костюмы, кроссовки, цветные пуховики ярких расцветок и те самые хозяйственные сумки, доверху набитые неведомым содержимым. Да даже не на туристов, нет, скорее всего, на торговцев с блошиного рынка, на челночников. Складывалось впечатление, что мы едем не на войну, а за товаром в когда-то дружественную Польшу или Турцию. Хотя с представителями и той, и другой страны в будущем нам предстояло столкнуться на поле боя – в разных ипостасях, правда, но столкнуться.

Люди из военкомата, которым предстояло нас сопровождать до следующей точки, суетились по-военному: то зачитывали списки, то отгоняли кого-то, то объясняли что-то по нескольку раз. И хоть это было нарушением всех уставных правил, нам, как каким-то избранным, было разрешено курить прямо на плацу. Дым тянулся к низкому небу, смешиваясь с паром изо рта. Через какое-то время появился батюшка – статный, с добрыми глазами – и представители власти, их лица были серьезны, даже немного скорбны. Мы выстроились, как могли, а не как полагалось на плацу. Прозвучали напутственные речи об Отчизне, о долге, о вере. Потом батюшка прочитал молитву, мощным, пробирающим до костей голосом, и я вдруг почувствовал, как что-то внутри отпустило.

И наконец, команда: «По автобусам!»

В такт этой команде, словно одобряя или предрекая, на дереве у самых ворот закаркали вороны. Громко, пронзительно, и в этом карканье было что-то зловещее. Кто бы тогда мог подумать, что в таком составе мы больше не построимся уже никогда? Что это по-настоящему последний раз, когда все эти лица, все эти судьбы сойдутся в одной точке.

Возле автобусов, больших, серых, неуклюжих, уже толпились чьи-то жены с детьми, друзья и прочие провожающие. Сцена, разворачивающаяся перед глазами, напоминала старинные фотографии отправки бойцов на фронт времен Великой Отечественной. Словно машина времени перенесла нас на десятилетия назад, но грусть и тревога были все те же. Женщины в привычной им женской суете бегали, охали и причитали. Кто-то пытался всунуть в сумки, и без того уже полные, домашних пирожков, кто-то – узнать у сотрудников военкомата, когда вернется благоверный. На что военный, сухо и привычно, отвечал: «Не больше недели».

Мне тогда запомнилась одна женщина. Она провожала своего сына, которому на вид было около двадцати лет. Высокая, статная, с гордой осанкой. Она, в отличие от остальных, не рыдала, не суетилась, не рвала на себе волосы. Складывалось впечатление, что она давала сыну последние, самые важные инструкции, наставления. Сразу видно – офицерская жена. Ее глаза, глубокие и мудрые, внимательно следили за каждым движением сына. Она перекрестила его трижды, поцеловала в лоб и отошла в сторону. На глазах женщины блестели слезы, но своим видом она не показывала, как ей тяжело, как рвется ее сердце. Она держалась, как держались в годы войны наши матери и жены. Помните завет жен русских офицеров – вместе преодолевать тяготы и лишения воинской службы. А парень так же четко, по-военному, попрощался с матерью и запрыгнул в автобус. Мне тогда этот парень показался до боли знакомым, словно я уже видел его где-то. Конечно, он напоминал мне моего старшего сына – Вадима.

Я вздохнул и тоже зашел в автобус. Сел с этим парнем. Его лицо, еще мальчишеское, было сосредоточенным, серьезным, но где-то в глубине глаз я видел огонек азарта, надежды.

– Привет, – поздоровался я, пытаясь завязать разговор.

– Здравия желаю! – По-военному ответил парнишка. Его голос был твердым, без дрожи.

– Служил? – снова поинтересовался я, пытаясь понять, откуда такая выправка. Парень замялся, опустив взгляд.

– Я по болезни не прошел на ВВК. Сказали, что не годен.

– Получается, служить не годен, а воевать годен, – хмыкнул я, и в моих словах сквозила горечь.

– А откуда такая военная выправка?

– У меня семья военных. Отец в Афгане служил, а старший брат в Чечне, – парень осекся, его голос дрогнул. – Оба погибли. Вот я и остался в семье за главного, получается. Есть еще младшая сестричка, но из мужчин я единственный, вот мама и переживает.

– А как звать тебя? – спросил я, чувствуя, как внутри что-то сжимается.

– Вадим, – улыбнулся парень, и в этой улыбке была и горечь, и надежда.

«Вадим, ну точно, как моего сына», – подумал я, и образ моего старшего Вадьки встал перед глазами.

– Хорошо, Вадим, – сказал я. – Меня Дмитрий зовут. Я, честно говоря, в армии тоже не служил. Как-то со школьной скамьи пошел сразу учиться, а потом и работать в правоохранительные органы. Но с учетом того, что всю службу в милиции был оперативником, умением стрелять и тактикой, как входить в дом, обладаю.

– Я позывной себе выбрал «Симба», – слегка застенчиво сказал Вадим, и его тонкие пальцы нервно перебирали ремень рюкзака.

– «Симба»? – переспросил я, улыбнувшись, несмотря на всю тяжесть момента. – Это как львенка из мультфильма «Король-лев»?

– Ага, – кивнул Вадим. – Он просто, как и я, потерял отца, но не сдался перед трудностями и стал потом достоин своего отца – старого короля-льва. Наверное, поэтому, когда представилась такая возможность, я и записался на контракт, – продолжил Вадим, и в его голосе прозвучало нечто большее, чем просто юношеский запал. – А какой у вас позывной?

– Не знаю, – пожал я плечами. И вправду, какой? Об этом я не думал. Многие ребята в автобусе, как я слышал, лихорадочно выбирали себе позывные. Кто-то брал сокращения от фамилии, кто-то грозные – «Выстрел» и «Клинок», кто-то вспоминал свои детские клички, чтобы хоть как-то отвлечься от гнетущей неизвестности. Я задумался. «Юрист», – вдруг промелькнуло в голове. Точно – «Юрист»! Ведь всю мою сознательную жизнь именно с этой профессией была связана работа. Сначала в правоохранительных органах, потом на гражданской службе.

– «Юрист» – мой позывной, – сказал я Вадиму.

– «Юрист» – это хорошо, – улыбнулся Вадим, и его глаза заблестели. – «Юрист» – это значит помогать людям.

Мы проезжали какой-то поселок, затерявшийся среди бескрайних степей. Я взглянул в окно, и сердце мое сжалось от щемящей красоты русского пейзажа. За окном проносились маленькие сельские избы, опрятные, с резными наличниками, окруженные палисадниками, еще не пробудившимися от зимнего сна. Деревья стояли голые, но уже ощущалось легкое дыхание весны – почки набухали, и в воздухе чудился тонкий аромат таящего снега и земли. Небо, бездонное и бескрайнее, было затянуто легкой дымкой, сквозь которую пробивались робкие лучи солнца, золотящие верхушки дальних холмов. Народ куда-то торопился: женщина с ведром шла по тропинке, мужчина на велосипеде, дети, мелькающие у околиц. Их жизнь текла своим чередом, не подозревая, какие события теперь определят их судьбу. Сколько в этом было мира, сколько безмятежности! И сколько боли от того, что мы едем этот мир защищать, и, возможно, ценой собственной жизни.

В автобусе с нами ехал представитель военкомата, крепкий мужчина средних лет, с усталым, но решительным выражением лица. Он сидел впереди, время от времени доставая какие-то бумаги.

– Товарищ майор, – обратился я к нему, преодолевая неловкость. – Просветите нас хоть, куда едем, на сколько и какие будут задачи? – поинтересовался я, пытаясь собрать хоть какую-то информацию.

– Значит, едем мы пока в Ростов, – начал он, глядя в окно. – Там будем контрактоваться еще раз. Первые бумаги мы подписывали и фотографировались в военкомате, вы же помните.

Да, помнили. И, ох, как мы потом вспомнили! Эти слова, сказанные майором, проросли горечью спустя месяцы. Сколько потом пришлось оббегать кабинетов, сколько закрытых дверей, доказывая, что мы ехали защищать Родину и что мы там были. При этом первый отказ в выдаче удостоверения ветерана боевых действий пришел именно из военкомата. Те самые люди, которые так быстро нас собрали в бой, так же быстро от нас отказались. Потом были долгие переписки, десятки отказов из Министерства обороны. Ухмылки тыловых кабинетных вояк, мол, что мы хотим, мы там были как наемники и за деньги… Но это все было потом, после войны. А пока мы ехали все с одной мыслью – мы нужны сейчас своей Родине.

– После, насколько я знаю, – продолжил майор, – вас сформируют по отрядам и, скорее всего, на неделю отправят как группу сопровождения в охранение гуманитарных грузов.

– А оружие нам хоть дадут? – крикнул кто-тоиз пассажиров, смеясь.

– Мы хоть воевать будем? – ухмыльнулся другой.

– Воевать будут другие, – улыбнулся майор, его улыбка была странной: то ли усталой, то ли циничной. – Воевать будут настоящие военные. Ваша задача – снять с них эту нагрузку с сопровождением, – продолжил он.

В автобусе стало тихо. Кто-то вдруг затянул протяжную казачью песню «Не для меня», и ее слова, полные тоски и обреченности, пронзили тишину. А я снова уставился в окно, наблюдая за проплывающими домами и огородами. В этот момент мне казалось, что эта песня обо всех нас, обо всех, кто ехал в этом автобусе, оставляя за собой мир.

Ближе к ночи, когда последние отсветы заходящего солнца растекались по небу багровыми мазками, мы, наконец, прибыли в Ростов. Автобусы, словно гигантские усталые звери остановились возле какой-то туристской базы. Воздух здесь был совсем другим – не привычный крымский, а с легкой примесью промышленных запахов, смешанных с влажным речным ветром. Домики, где нам предстояло ночевать, приземистые, деревянные, с потускневшими вывесками, казались чем-то из давно забытого прошлого. Нам показали наши новые обители, закрепили за нашей разношерстной группой старшего.

Этот старший – мужчина средних лет с выражением лица, будто высеченным из камня, построил нас под навесом, где свет единственной тусклой лампочки создавал причудливые тени. Он еще раз сверил списки, предоставленные майором, с присутствующими, разбил нас по отрядам и объявил, что завтра, ровно в шесть утра, мы должны быть на этом же месте для дальнейшей регистрации. Голос его был ровным, безэмоциональным, но каждое слово отпечатывалось в памяти свинцовой тяжестью.

Помимо нас на базе было еще около трехсот человек. Они, словно разноцветные осенние листья, кружились в небольших группах. Кто-то звонил домой, его голос, полный надежды и фальшивой бодрости, разносился в ночной тишине. Кто-то кучковался возле гитариста; струны, казалось, плакали, выводя знакомые до боли хиты группы «Кино» «Группа крови на рукаве» и неунывающего «Сектора газа» «Туман». Запах сигаретного дыма витал над толпой, смешиваясь со смутным ароматом тревоги.

Кто-то, молодой и полный сил, показывал спортивное мастерство на турнике, пытаясь развеять внутреннее напряжение, а кто-то просто стоял в сторонке, в тени, и курил. Молча, пряча в руке уголек от сигареты, не вникая в этот шум толпы, но и не впуская толпу в себя, ни с кем не знакомясь и не общаясь. Поза и взгляд последних выдавали в них людей, уже познавших войну.

Уже по прошествии своего военного времени я понимаю, что эти угрюмые и нелюдимые дядьки и были настоящие профессионалы. Не знакомиться, не сближаться, не спрашивать имен и судеб, не становиться частью рассказчика – ведь так гораздо проще психологически терять человека. Сегодня ты познакомишься, спросишь, как поживают его дети, или пригласит ли он тебя на свадьбу, а через час твой новый друг уже «200». И ты воешь, как раненый зверь, проклинаешь все и вся и коришь себя, что не смог его спасти. Знаете, сейчас я это стал понимать более отчетливо: солдат на войне становится не человеком, а такой же военной силой, как, например, танк, гаубица или миномет. И исчисление потерь идет не по именам «Сережка», «Пашка», а по сухим цифрам. Да так, наверное, легче принимать всю ужасную действительность войны, не знакомясь и не привыкая к людям.

Эмоциям не место на войне. Если на войне быть с человеческими эмоциями, чувствовать радость, горе, сострадание, вину, то через короткий промежуток времени можно просто сойти с ума от пережитого ужаса, горя и страха. И тебе приходится убрать все эмоции и стать просто цифрой в строю, просто позывным, просто живой силой. Наверно, именно поэтому так часто люди, которые возвращаются с войны, открывают в себе талант писателя, барда или поэта. Или, как герой Федора Бондарчука из фильма «9 рота», начинают просто пить. Не от радости, что вернулись живыми домой, не от горя, что вернулись не все, а просто пить, как заправский пьянчуга, чтобы все забыть. Память – хитрая штука. Нет-нет да и вернет тебя флешбэком обратно в окоп. Да так, что ты, как наяву, чувствуешь липкую от пота форму, видишь отчетливо в бруствере дырку от пули, которая прошла от твоей головы в каких-то нескольких сантиметрах. Чувствуешь запах от сгоревшего масла твоего автомата вперемешку с запахом травы и крови. И слышишь крики, пронзительные, душераздирающие, стопорящие тебя на месте как вкопанного, твоего товарища, которому только что оторвало ноги. И так каждый день, изо дня в день, всю жизнь.

Такая вот расплата твоего организма за твою смелость и твое решение стать добровольцем. И ты понимаешь, что понять тебя не могут те, кто это не прошел. Клинические психологи могут долго рассуждать, обзывать это научными терминами в виде посттравматического расстройства, но понять, понять тебя может только тот, кто сам это прошел, кто ощутил это на собственной шкуре. Кто так же, как и ты, ночами во сне поднимает взвод в атаку или перебегает от укрытия к укрытию от снайперской пули, или кто как завороженный стоит и смотрит на салют из растекающихся огоньков кассет фосфора в небе над твоей головой. Нет, этого не дано понять супруге, которая обижается на тебя, когда просит пойти погулять после твоего возвращения с войны домой с твоим ребенком, которого ты не видел полгода. Нет, она не может понять, что тебе просто страшно выходить во двор на «открытку» – открытую местность, что ты как дурак ищешь глазами по крышам девятиэтажек отблеск прицела затаившегося врага. Никто не поймет, что тебе непривычно видеть столько людей в гражданской форме, что ты передвигаешься аккуратно, под прикрытием козырьков от дома к дому, чтобы тебя не «срисовала» вражеская птичка, что ты хочешь просто тишины, но та же тишина очень пугает, ведь после тишины обычно идет вражеский «накат». Да, со временем, если продолжать работать над собой и бороться со своими демонами, ты сможешь эти приобретенные синдромы и навыки в себе притушить, привыкнуть к размеренной мирной жизни, но это потом, со временем. А пока… пока тебя может понять только брат по оружию. А он или ушел на новый контракт, или, к сожалению, уже лежит в земле. В таких ситуациях очень помогает творчество. Да, культура, как и религия, становится тем спасительным маяком: ты не держишь свои чувства и переживания в себе, а через свои стихи, песни и молитвы отдаешь их на строгий суд другим и Богу.

Всю ночь не спалось. Я ворочался с боку на бок на скрипучей койке, вдыхая затхлый запах старого матраса. Мысли роились в голове словно мухи, назойливые, жужжащие, не дающие уснуть. Успокаивало лишь одно, хоть и призрачное обещание: все это должно скоро закончиться, не успев даже начаться.

«Через неделю будете дома», – слова майора эхом отдавались в сознании. И я, наивный, верил, поэтому, дождавшись четырех часов утра – для кого-то еще ночи, а для меня уже начала нового дня – я встал. Умылся холодной водой, побрился затупившейся бритвой, подогрел кипятильником кружку растворимого кофе, отправил короткое, полное оптимизма приветственное сообщение своим родным в Крым и вышел на улицу покурить.

Утро, а точнее еще ночь, встретила меня пронзительной свежестью. Воздух был морозным, чистым и таким терпким. В нем чудился запах осени, несмотря на конец марта, смешанный с еле уловимым ароматом сырой земли. Небо начинало светлеть на востоке, разливаясь нежными розовато-серыми оттенками, и обещало скорый рассвет. Как выяснилось по уголькам от сигарет, «выспавшихся» был не один десяток человек. Мы стояли как призраки в этом предрассветном сумраке, обмениваясь короткими фразами, шутками, пытаясь узнать, как у кого обстоят дела дома. Так и прошло пару часов, пока не пришло время назначенного построения.

К шести часам на наше построение подошел назначенный со вчера старший. Это был мужчина с не запоминающейся внешностью, лет 35–40, среднего роста и телосложения. На нем был оливковый камуфляж, который сидел как влитой, и тактические кроссовки фирмы «Lowa». Его выправка, его походка напоминали профессионального спортсмена – поджарого и целеустремленного. А неестественный загар сразу подталкивал к мысли, что человек только что вернулся из командировки из какой-то южной страны, может быть, даже с другой части света. Он объяснил, куда мы должны пройти с паспортами для дальнейшего оформления, показал, где будем завтракать.

Мы двинулись строем на оформление. Возле здания, где проходило наше контрактование, стояли люди, очень похожие на нашего старшего. Такие же поджарые, с цепкими взглядами. Они подходили к каждому из нас, словно хищники, выискивающие добычу. Спрашивали, кто где служил, у кого какой есть боевой опыт, и не хотим ли мы пойти в их отряд. Звучало это обычно с легкой ухмылкой, полной цинизма: «Братан, вас сейчас отправят на мясо в самое пекло, давай лучше к нам в отряд. У нас есть и «снаряга», и новомодные «птички», и вообще будешь цел, и, может, повезет – вернешься живым и здоровым домой». А на наши наивные слова, что мы тут всего на неделю сопровождать грузы, они лишь басовито ржали и говорили: «Пацаны, вас нае…ли!»

Пока мы ехали в автобусе в Ростов, негласно, глазами, жестами, едва уловимой солидарностью мы определились, что будем держаться вместе. Что при подобном случае по отрядам расходиться не будем, поэтому на подобные предложения от вербовщиков, мы, как от цыган, навязчиво предлагающих злато, пытались отшучиваться или просто не продолжать разговор. Когда подошла моя очередь, я зашел в кабинет. Кабинет выглядел, как в фильмах про КГБ: темные стены, тяжелый запах пыли и старых бумаг, тусклый свет лампы под зеленым абажуром, отбрасывающий причудливые тени на два стола. За столами сидели двое парней в штатском, чья неприметная одежда, напротив, привлекала внимание своей выхолощенностью. Глаза у них были внимательные, цепкие, скользящие по каждому лицу, выискивающие что-то свое. Один из них, с проницательным взглядом, попросил мой паспорт и военный билет.

– Ну что, не уговорили тебя в новый отряд на улице? – спросил он у меня, улыбнувшись уголками губ.

– Нет, – буркнул я. – Мы определились, что будем держаться все в одном батальоне.

– Это правильно, – сказал второй, кивнув. – Не обращайте внимания на них, – продолжил первый особист – так я для себя окрестил этих ребят в штатском, и, как оказалось, не сильно ошибся.

– Сейчас на фронте толковых ребят не хватает, а задачи нарезают такие, чтобы мы за неделю закончили специальную военную операцию, вот они и мечутся в поисках свежей крови. Не судим? – спросил первый особист, и его взгляд скользнул по моим рукам, по татуировкам.

– Времени не было! – ответил я с усмешкой. На немой вопрос второго особиста я пояснил, что сразу после школы решил стать милиционером, потом, после окончания службы, госслужащим, и так вот до сегодняшнего дня всю сознательную жизнь на государевой службе и пробыл.

– А чего не космонавтом? – шутливо спросил второй особист, и в его глазах блеснул едкий огонек.

– Я после того, как Белку и Стрелку отправили в космос без их согласия и разъяснения возможных последствий, руководству Роскосмоса не доверяю, – пошутил я, – а юрист вроде как и сам знает, чтобы его не обманули, и другим может помочь!

Особисты засмеялись, оценив мою шутку.

– Да и отец особого выбора мне, кем быть, не оставил, – продолжил я, вспоминая давние события.

Вообще, моя судьба после школы складывалась не совсем по тому плану, по которому я ее наметил. Я, как молодежь 90-х, конечно же, хотел быть не милиционером, а бандитом. На тот момент мне казалось, что они, бандиты, живут богато и красиво: блатная романтика, правда, недолго. Сейчас это очень схоже с работой в штурмовых подразделениях: красиво, но недолго. Еще в школе я увлекся восточными единоборствами. Время было неспокойное, и каждый мальчишка должен был уметь за себя постоять. И даже к началу 11-го класса выполнил норматив кандидата в мастера спорта по тайскому боксу, который очень был похож по стилю на уличную драку, без серьезных ограничений в ударной технике. Среди своих сверстников на районе я пользовался авторитетом. Тогда с еще неокрепшей психикой, но с набитыми кулаками, нас с другом приметили одни крепкие парни с соседнего района, предложили съездить на «стрелку», на которой нужно было поспаринговаться на свежем воздухе, за что нам обещали заплатить по 200 бакинских. Нас тогда привезли в одну из лесополос, там были пацаны как с нашей стороны, так и со стороны, недружественной нам. Вышли старшие от нас и от них, что-то обсудили, и мы разъехались, так и не размявшись. Но обещанные деньги нам за участие тогда заплатили. Придя домой счастливым, я пригласил вечером свою девушку в ресторан, а маме сказал, что заработал деньги на спорте. Когда в обед пришел с работы отец, мама, конечно же, ему похвасталась моим достижением. Он по-оперски задал мне пару уточняющих вопросов, а отец на тот момент был заместителем руководителя РУБОПа, потом попросил мать выйти из комнаты, типа у нас должен состояться мужской разговор, и не успел я рассказать ему о своем решении стать «профессиональным» спортсменом, как он всыпал мне по первое число, пояснив, что они вели эту встречу, там работал их внедренный оперативник, и что все могло закончиться очень плохо, со стрельбой и трупами. Тогда он и принял решение, что дальнейшую свою судьбу мне нужно связать с правоохранительной деятельностью.

– Кем служил в милиции? – спросил один из особистов, возвращая меня в настоящее.

– На оперативных должностях: сначала в уголовном розыске, потом уже в РУБОПе и Госнаркоконтроле по линии борьбы с преступными наркогруппировками, – ответил я.

– То есть оружием владеешь, стрелять умеешь? – уточнил особист, и его взгляд стал еще более цепким.

– Владею и умею, в институте даже стрелял на соревнованиях за сборную, – ответил я, чувствуя, как внутри просыпается старый азарт.

– Звание есть? – спросил он.

– Да, майор милиции.

– Тогда оформляем тебя в командный состав, – сказал особист, и в его голосе прозвучало удовлетворение.

– Тем более, как я понял, ты и азами тактики обладаешь. Сможешь дом штурмануть?

Тут я слегка опешил.

– А как мне это может пригодиться при сопровождении грузов? – спросил я у особиста. В этот момент мое лицо, должно быть, выражало неподдельное удивление.

– Каких грузов? – удивился особист, и в его глазах мелькнула искорка.

– …нам в военкомате сказали, что мы едем на неделю сопровождать гуманитарные грузы из Таганрога в Донецк, – ответил я, слегка растерявшись, отчетливо осознавая всю нелепость и наивность своих слов, – чтоб снять нагрузку с настоящей регулярной армии…

Тут оба особиста уже не сдержались: громкий хохот наполнил маленькую комнатку, отразился от стен и, казалось, сотряс пыльные бумаги на столах. Видно, это мое изречение понравилось им еще больше, чем шутка про космонавта, которая хоть и вызвала улыбки, но не такой фейерверк веселья. Они смеялись до слез, запрокинув головы, и я стоял перед ними, как школьник, рассказавший глупый анекдот не к месту.

– Да, – отдышавшись, сказал один из особистов, утирая проступившие от смеха слезинки. В его голосе все еще звенели отголоски веселья. – Задачи у вас будут разные, вы же теперь не просто регулярная армия, а элита элит – военный спецназ! – произнес он это с нарочитой театральностью, словно наслаждаясь эффектом, произведенным его словами. – О «Редуте» что-то слышал? – спросил он, и в его взгляде читалась проверка, испытание.

– Нет, – ответил я, пытаясь осознать весь поток новых сведений. Мозг лихорадочно перерабатывал информацию, пытаясь ухватиться за что-то знакомое, но все плыло.

– Это как бы подразделение добровольцев, сформированное бывшими сотрудниками спецназа ВДВ и ГРУ на базе Министерства обороны, для решения самых сложных задач по всему миру, – продолжил особист, с каждым словом отчетливо обрисовывая картину, которая совсем не вязалась с гуманитарными конвоями.

– Вон ваш старший по отряду с позывным «Грек» перед вашим приездом вернулся из «отпуска» из Африки, – добавил он, и тут я понял. Вот откуда этот неестественный загар! Вот откуда эта его невозмутимость и отточенные движения. Туман рассеивался, и передо мной открывалась совершенно иная реальность.

Обучение тактической медицине вновь прибывших бойцов

Понимая, что нас отправляют явно не в Таганрог, и уж тем более не просто сопровождать грузы, я, хоть и чувствовал себя крайне неловко, но решился задать прямой вопрос, который мучил меня с первых слов особистов:

– Куда хоть едем? – В моем голосе, несмотря на все усилия, проскользнула нотка тревоги.

На что один из них, подмигнув, ответил: «Не ссыте, пацаны, вам там понравится!» В его голосе была смесь добродушной насмешки и стальной уверенности. Он знал, что говорил, и это знание одновременно успокаивало и пугало. После нашего разговора нам вручили несколько бумаг на подпись. Бумаги эти были сухими и канцелярскими, но за каждой строчкой скрывался совершенно иной, порой трагический смысл: одна из них – о неразглашении государственной тайны, другая – на какую карту переводить зарплату. Зарплату? Мы были очень удивлены тому, что нам будут платить за нашу работу. Повторюсь, все, кто был в нашей группе, ехали с одной целью – защищать интересы нашей Родины. А что Родина собирается нам еще за это и платить, было приятной неожиданностью. Была и еще одна, самая тяжелая и, пожалуй, самая отрезвляющая бумага, которая вгоняла в ступор, – это заявление, кому из родственников сообщить в случае смерти бойца о его гибели и где похоронить. Я прокрутил в голове, кому бы из близких можно было отправить похоронку. И понял, что женщинам – ни в коем случае: это их убьет. Поэтому я записал отца, который многое повидал и, я надеялся, выдержит. А вот место похорон… Тут, даже посреди этого фарса и трагедии, не обошлось без черного юмора. Ну, нельзя на войне без шутки, иначе сойдешь с ума. Я написал: «На Красной площади».

Особисты опять заржали. Видно, сегодня я сделал их день. Мои шутки, наивные и почти детские, хоть как-то разряжали обстановку в этой душной, пропитанной решением судеб комнате.

– А позывной ты себе придумал? – спросил один из них, уже без смеха, с серьезным видом.

– Да, «Юрист», – ответил я, и это имя тут же стало частью меня. Я осознал, что нет больше никакого Дмитрия, бывшего милиционера, любящего мужа и многодетного отца, есть только боевая единица «Юрист». Быстрым, решительным шагом я вышел из кабинета, оставив за собой его запах пыли и смех. Дверь захлопнулась, и я почувствовал, как новый мир, безвозвратно изменивший меня, распахивает свои жадные объятия.

«Пацаны, не ссыте, вам понравится!» Как же глубоко эта фраза въелась в мою память, став негласным девизом на ближайшие полгода моей жизни. Она преследовала меня, эхом отдавалась в ушах, высвечивалась в самые неожиданные моменты, как ярлык того наивного, беззаботного времени, когда еще не было той бездонной пропасти между «до» и «после». Да мы особо и не «ссали». В этом и состоит великое, неоспоримое преимущество добровольцев – ты добровольно можешь подписать контракт и так же добровольно можешь его расторгнуть. Тут уже совершенно другие факторы играют на струнах души: не устав и присяга, не долг и приказы, а скорее всего мальчишечье чувство «на слабо» – пожалуй, самый сильный мотиватор наших детских безрассудных поступков, порванных штанов, разбитых коленок и сломанных рук.

Вспомните эти чувства. Когда ты, затаив дыхание, бежишь от сторожа по чужому саду, а за шиворотом у тебя те самые запретные яблоки, или, когда, разгоняясь до предела, прыгаешь через гаражи, испытывая это пьянящее чувство свободного полета, с надеждой долететь до второго гаража, а если не долетишь… что ж, значит, не судьба. А этот адреналин, когда в чужом районе ты выходишь один против четверых и кричишь: «Кто у вас старший? Давай один на один, по-пацански, или, зассали: можете только толпой?» Но зато какое пьянящее чувство потом, когда ты не струсил, когда сделал то, что задумал, несмотря на страх: уважение среди сверстников, в глазах которых ты видишь признание, а это дорогого стоит. Штаны зашивали, ссадины заживали, разбитые носы и подбитые глаза рано или поздно возвращались в норму, зато никто не смел назвать тебя трусом. Правда, конечно, есть и объективные факторы принятия сегодняшних решений: опыт, возраст, ну и, как без этого, риск. Риск того, сможешь ли ты стать полезным для своего подразделения и не принесешь ли больше вреда, чем пользы. Сложное, скользкое решение, очень часто данным решением можно прикрыть свои страхи, а порой принять необдуманное решение и подвергнуть всех риску, погибнуть. Но при этом однозначно это борьба с самим собой, и решения ты должен принять не потом, в бою, а сейчас, «на берегу». Скажем так, после осознания перспектив погибнуть и быть похороненным как в моем случае «на Красной площади» – и это еще в лучшем случае, быть похороненным. Сегодня, понимаешь, большая часть ребят, кто числится без вести пропавшими, просто лежит где-то на полях сражений, порой в несколько слоев. И в лучшем случае, через несколько десятков лет будет найдена, опознана и с почестями захоронена. Наверное, погибшему это уже все равно, но родные… родные хотят приходить на могилу своего единственного, когда-то горячо любимого сына, мужа, отца, брата… Обязательно должно быть это сакральное место, куда родные смогут прийти и поговорить с бойцом, как с живым. Я знаю случаи, когда родственникам передавали только личные вещи бойца и частичку мощей – все, что смогли собрать и передать в морг для проведения экспертизы ДНК после прилета «Химаря» (HIMARS – американская высокомобильная реактивная система залпового огня), применяемого противником для поражения групп скоплений наших войск. И вот эти бедные, вмиг постаревшие старики, идут на кладбище с этими пожитками, чтобы предать их земле, истинно веруя, что именно в этом осталась душа бойца, которая должна быть упокоена.

Поэтому я не берусь судить тех ребят, которые после посещения «особистов» приняли для себя решение ехать обратно домой. Это их решение, и им с ним жить. И такие были. Их лица на мгновение мелькнули в толпе, бледные, испуганные, но по-своему честные. Их выбор был продиктован инстинктом самосохранения, а не трусостью, ибо истинный страх – это не бегство, а отказ от борьбы с собой.

Итак, после подписания всех необходимых бумаг, разбивки по условным отрядам и принятия для себя окончательного решения, в какую сторону ехать, Грек разрешил нам сделать последний звонок домой. Телефоны и паспорта необходимо было оставить здесь, в этой мирной, надежной гавани. Вместо паспортов мы должны были получить временные удостоверения Народной милиции ДНР и «смертники» – нагрудные жетоны с личным номером.

Я позвонил домой. Пока шли гудки, я судорожно думал, что сказать родным. Ведь место и срок пребывания резко изменились, да и задачи стали совсем другими. Как объяснить это Оленьке и моей маме? Эта ложь во спасение, как острый нож, резала по живому.

– Алло? – раздался на том конце обеспокоенный голос моей Олечки. – Как ты? – с тревогой в голосе спросила она, и я почувствовал, как она пытается уловить по интонации хоть намек на правду.

– Все хорошо, родная, – пытаясь изображать спокойствие и уверенность в голосе, ответил я. – Как сама, как дети, как мама? – спросил я, пытаясь отвлечь ее от главной темы.

– Все хорошо, – ответила она, но без обычной звонкости. – Дети в школе, мама рядом, ты когда обратно? – взволнованно спросила она, и я почувствовал, как ее надежда трепещет на тонкой ниточке.

– Обратно? – как сказать ей, что это «обратно» будет явно не через неделю, и будет ли вообще это «обратно», подумал я. И попытался отшутиться, как будто все это лишь легкое недоразумение. – Ты знаешь, тут немного все поменялось, – сказал я, стараясь придать голосу легкомыслие. – Наверное, я тут задержусь на пару недель, ну максимум на три. Но зато, нам сказали, что за это еще и заплатят! – попытался отшутиться я, слыша, как мои слова звучат фальшиво даже для меня самого.

– Как три недели? – удивилась Оля, но в голосе ее звучали нотки того, что она догадывалась, что это будет больше одной недели, что это не просто шутка. – Какие три недели?

– Пусть возвращается домой! – услышал я в трубку голос мамы, строгий, полный материнской тревоги.

– Мам, он взрослый мужчина, как на него посмотрят ребята, с которыми он поехал, если он сейчас уедет? – словно в мое оправдание, сказала ей Оля. – Ты мне скажи, – продолжила она, обернувшись ко мне в невидимом пространстве телефонной связи. – Точно три недели? – спросила она, пытаясь ухватиться хоть за какую-то определенность.

– Оль, – продолжил я, с трудом подбирая слова. – Я точно не знаю, может быть, получится и раньше, пока говорят так.

– Ясно… – как бы мирясь с суровой действительностью, произнесла она. – Но вы же будете грузы сопровождать, точно? – принимая действительность, спросила она тихо, словно боясь спугнуть остатки надежды.

– Оль, я не могу это обсуждать по телефону, – сказал я, чувствуя, как внутри все сжимается от лжи.

– Слушай, – вдруг вспомнила она, и ее голос наполнился новой тревогой. – Ко мне заезжали наши друзья Саша с Надей из Симеиза. Когда Сашка узнал, куда ты поехал, он решил ехать тоже. Может, тебе нужно что-то передать? – спросила она.

Вот тут мне пришла в голову мысль. После того, как были сформированы наши отряды, нам дали короткий инструктаж, что можно брать с собой на «ту» территорию, а что лучше оставить дома. Смартфоны, как оказалось, легко пеленгуются неприятелем, и лучше иметь обычные кнопочные телефоны. Весной много вирусных заболеваний, и лечить себя должен каждый сам, ну и мои «Эппл Вотч» тоже как-то не сильно вязались с предстоящими задачами.

– Да, Ольчик, купи и передай ему, пожалуйста, электронные часы тактические и какой-нибудь дешевый кнопочный телефон. Да и собери каких-нибудь сезонных лекарств от простуды.

– Хорошо, – сказала она. – Передам. Береги себя и возвращайся скорее… по возможности, – добавила она, и ее голос дрогнул.

– Оль, мы телефоны тут сдаем, я сам на связь выйду по возможности с другого телефона, ты бери незнакомые номера… Я вас тоже сильно люблю и скучаю, берегите друг друга, – сказал я, понимая, что это последние слова правды, которые я могу ей сказать, прежде чем оборвется эта тонкая нить.

– То есть вы все-таки едете на ту территорию? – догадалась она, и в ее голосе уже не было ни удивления, ни мольбы, только холодная ясность. – Постарайся выйти на связь на свой День рождения, мальчишки очень хотели тебя поздравить… Сюрприз приготовили, – сказала она, и я почувствовал, как в ее голосе прозвучало последнее, самое важное прощание и одновременно несказанная просьба, ради кого я должен выжить и вернуться. Мы оба молчали в трубку, слушая дыхание друг друга. Наверное, она, как и я, понимала, что, возможно, это последний раз, когда мы слышим голос друг друга, по крайней мере, в ближайшее время. В телефоне раздались Олины всхлипы.

– Так, не реви и не раскисай, – сказал я, пытаясь быть твердым, хотя мое сердце разрывалось на части. – Ты дочка военного и жена милиционера, не показывай слабость. Буду по возможности звонить, очень вас люблю и скучаю. Больше не могу говорить, – сказал я по-военному, без прощания, и положил трубку. Я не мог больше говорить, понимая, что этот разговор мне самому разрывает сердце. Но чтобы успокоить ее, нужно было показать уверенность в голосе, что все будет хорошо.

Инструктаж перед выполнением боевой задачи

После звонка с супругой я набрал номер отца.

– Привет, бать! – Мой отец, ветеран РУБОПа, крепкий мужик, который в свое время сам рвался исполнить свой интернациональный долг в Афганистане, ответил не сразу.

– О, сынок, привет, ну что, ты уже добрался? – спросил он нарочито спокойно, но в голосе так же ощущалась тревога, которую не скрыть даже опытному бойцу. Знаете, наверное, не случайно, уже потом российское движение «Отцы России» придумало награду «Отец солдата». Ведь каждый родитель одинаково переживает за своего ребенка. И если женщине проще показать свои эмоции, где-то даже всплакнуть, то мужчины, отцы, должны показывать, какие они сильные, что именно они та стена, окружающая и оберегающая их семьи. А стенам не свойственно плакать, ведь какие они после этого стены? Но при этом в душе, уверен, что мужчины испытывают гораздо сильнее чувства за своих детей. А сколько таких, которые сами, или вместо своих детей, или вместе идут на фронт, чтобы быть поддержкой своему сыну в самые сложные времена?

Я это понимал, ведь сам был отцом. Уже потом, через пару лет, как я вернулся с войны, возвращаясь в поезде с какого-то форума, посвященного участникам СВО, в вагоне-ресторане я познакомился с одним военным. Мне приглянулся его шеврон «Штурмовик. Запорожское направление», так как мне самому пришлось служить и в штурмовиках, и на этом направлении. Именно поэтому к ребятам со своего направления относишься, как к брату по оружию, ведь не понаслышке знаешь, что ему приходится проходить и что преодолевать. Он был старше меня лет на семь. Со своим новым знакомым мы обменялись парочкой общих военных фраз для четкого понимания «свой-чужой», и у нас завязался разговор. Дорога была дальняя, а спешить нам было вроде как некуда. Из разговора я понял, что он возвращался с побывки на фронт. Сам москвич. Честно говоря, к жителям столицы, равно как и к жителям крупных мегаполисов, я всегда относился с долей иронии. Для них, до последнего дня, война на Донбассе, а в последующем и СВО, было что-то из разряда художественных фильмов, где полчаса можно посмотреть, как приходится жить мирным жителям Донецка и Луганска под постоянными ковровыми бомбардировками армии ВСУ, как доблестно наши штурмовики врываются во вражеские окопы и берут в одиночку опорники противника. А потом, заскучав, переключить канал телевизора и смотреть на очередную новую телезвезду, которая с голубого экрана поет о вечеринках, танцах, беззаботном времяпрепровождении, настроении легкости и радости. Да, для них существовала другая, параллельная жизнь, а действительность они боялись и не хотели ее впускать в свою размеренную приторно-столичную жизнь.

Но тут был другой случай. Серега, так звали моего брата по оружию, был какой-то… простой, без нарочитого пафоса, присущего жителям столиц. В глазах моего собеседника читалась совершенно другая история, сотканная из отцовской боли, праведного гнева и отчаяния человека, обреченного вечно страдать с невозможностью что-то изменить. В какой-то раз, когда я говорил о своих детях, Серега вдруг замолчал, затем как-то отчужденно налил нам полные рюмки водки и тихо попросил: «Давай поднимем за День рождения моего сына, – потом с паузой. – Ему сегодня исполнилось бы 20 лет».

«Исполнилось бы? – подумал я. – Значит, его уже нет?» – но лезть в душу собеседнику я не хотел.

А он, выпив не чокаясь, очень тихо продолжил свой рассказ.

В 2015 году он, как и многие неравнодушные жители большой Родины, уехал на Донбасс добровольцем, потому что не мог больше смотреть, как там правительство «Незалежной» методично уничтожает несогласное с новой политикой дерусификации население. В прошлом, как и я, он работал в правоохранительных органах. Видно, с тех времен у него, как и у меня, осталась милицейская прививка на справедливость: «Если где-то человек попал в беду, мы поможем – мы все время на посту». Через три года он вернулся домой, считая, что уже навоевался за всю семью и будущее поколение. Но год назад сын, Андрюшка, пошел по призыву в армию, и, видимо, следуя примеру отца, подписал контракт и отправился на СВО. Узнав об этом, Серега на следующий день был в военкомате, подписывая контракт. «Я просил военкома уточнить, где служит сын, и поехать служить вместе с ним». Быть для него той стеной, о которой я писал ранее. Как оказалось, его сын был на харьковском направлении, но Серега немного не успел. Его сын пропал без вести. И пока жена из дома выясняла, где ее ребенок, он пытался попасть в ту часть, где служил сын, и узнать от сослуживцев о его судьбе. «А недавно, – Серега запнулся, и его голос сорвался на шепот, – эти суки, «азовцы», с интернет-канала прислали жене видео. Видимо, нашли ее адрес у сына в телефоне. Оказывается, он был у них в плену… Как они передают нам, москалям, привет и… – он опять запнулся, и слова застряли в горле. – Отрезают ему голову…»

На глазах у Сереги проступили слезы. Он вытер их рукой, не стесняясь, не скрывая своего горя. «Почему? – спросил он у меня тихо, почти беззвучно. – Почему? Когда их солдаты попадают к нам в плен, мы их лечим, а они… девятнадцатилетнему пацану… прислали матери…» – он больше не мог говорить, у него был ком в горле, и его мощное тело дрожало.

Я не мог ничего сказать. Ком в горле стоял, твердый и удушающий, словно камень, не давая вымолвить ни слова утешения. Что можно было сказать такому человеку, у которого отняли все? Какие слова подобрать, чтобы хоть немного облегчить эту непомерную боль?

«Жена, когда увидела, – продолжил Серега, и его голос вернулся, но звучал глухо, как из подземелья, – ей плохо стало… «Скорая» не смогла ничего сделать… меня в «увал» отпустили, чтоб я, ну, простился с ней… Понимаешь? – он наклонился ко мне, его глаза, красные от несмываемых слез, смотрели в мои, и он сказал еще тише, почти шипя, словно выплевывал яд: – У меня, кроме них, никого нет. Я еду туда, на фронт, в один конец, знаю, что не вернусь, но с собой на тот свет столько нациков бандеровских заберу, сколько сил хватит».

В этот момент, будто по злому року, мимо прошла проводница. Молодая девчонка лет двадцати пяти с наивным, еще не тронутым жизнью лицом, в чистенькой форменной одежде. Увидев выпившего человека в форме, она сморщила носик и деловито, даже с некоторым презрением, сказала: «Военный, а напился! Ведите себя только прилично, а то транспортную полицию вызову!» В ее голосе звучала непоколебимая уверенность в собственной правоте и чистом порядке.

«Эх, девочка, – подумал я, глядя в ее невинное лицо, где еще не отразились тени суровой правды. – Тебе даже невдомек, что именно благодаря таким, как этот Серега, ты можешь спокойно есть и спать, можешь так бесцеремонно говорить. Он отдал за это гораздо больше, чем просто жизнь, он отдал за это все. У него нет больше ничего…» Горькая истина момента, когда мирная жизнь сталкивается с жестокой правдой, была невыносима.

– Да, бать, у меня все нормально!» – ответил я своему отцу, когда пришла его очередь тревожно вопрошать. В моем голосе, я надеялся, не прозвучало и тени того, что я только что пережил. – Я, наверное, немного задержусь, ты это, присмотри там за моими, – попросил я его, потому что знал: его надежность, его невозмутимость – это та стена, которая устоит. – И еще, это…, – запнулся я, ибо произнести такие слова напрямую было выше моих сил. – Мы тут бумагу одну подписывали… там, это, в случае кому… если вдруг… сообщить, что меня… – я никак не хотел говорить это слово, «убили», чтоб не накликать случайно беду, словно слова могли стать материальными.

Отец, мой мудрый и немногословный отец, понял все без лишних слов. Он не задал ни единого уточняющего вопроса, лишь глубоко вдохнул.

– Я все понял. Береги себя… я тобой горжусь, – сказал он сухо, как обычно. Но в этой сухости, в этих всего нескольких словах, было столько отцовской теплоты и заботы, которую может дать только отец своему сыну. Столько невысказанных напутствий, столько веры.

– Бать, да это все формальности, не переживай, я просто предупредил, – попытался я скрыть дрожь в голосе. – По возможности буду звонить, – сказал я и, попрощавшись, повесил трубку.

Ну что, вроде бы все, подумал я. Я выключил и аккуратно сложил свой любимый смартфон, паспорт, часы в заранее подписанный пакет, где красным фломастером было выведено мое новое имя «ЮРИСТ». Передал его на хранение Греку, который стоял тут же, невозмутимый, как скала. А он взамен выдал мне другую бумажку. На ней было написано чужое имя, но почему-то была моя фотография и гордая надпись: «Замкомбата в/ч 08818-М Народной милиции ДНР». И жетон с номером 003, который был холодный, как кусок весеннего льда.

Мы уселись по автобусам. Двигатели заурчали, выбрасывая клубы сизого дыма, и колонна, медленно трогаясь, поехала в сторону границы с ДНР. В то место, которое нам, по словам особистов, должно было «понравиться». Небо на востоке уже пылало яркими красками рассвета, обещая новый день, который никогда уже не будет прежним.

Наш автобус, этот железный бродяга, доставил нас в Безыменное. Одно название чего стоит – «Безыменное», словно само пророчество легло на этот уголок земли, затерянный в степях. Поселок, что в двадцати километрах от Мариуполя – города, где, как шептало предчувствие, нам предстояло принять боевое крещение. Улицы здесь – сплошные колдобины да выбоины, не асфальтированные, словно кто-то нарочно забыл про них. Это «забытье», как потом дошло до меня, и было лучшей охраной – не нужны никакие лежачие полицейские, когда сама дорога вытрясает душу.

Наш автобус, кряхтя и покачиваясь, наконец, остановился у какого-то склада. Забор высокий, за ним – неизвестность. Грек, наш командир, – человек, сдержанный, но в каждом движении которого читалась железная воля, – вышел первым. Быстро набрал номер, и вскоре со скрипом, будто вымученным стоном, распахнулись железные ворота. Оттуда, словно призрак войны, выехал охранник. Безногий. На коляске. Но автомат наперевес держал уверенно, и глаза его, обветренные, видавшие виды, горели огнем. В его взгляде – не горечь, а какая-то страшная, несломленная гордость. Он лишь кивнул Греку, приняв весть о «свежей крови», и скрылся за воротами, словно выполнив свой долг.

Мы въехали вовнутрь и проехали к обветшалому одноэтажному зданию, некогда, наверное, покрашенному, но теперь облупившемуся, с ноздреватыми стенами, словно изъеденными временем и сыростью. Это был штаб воинской части. Выгрузились. Тяжесть рюкзаков, усталость от дороги, напряжение неизвестности – все это давило на плечи. Пока другие, словно завороженные, тянулись к сигаретам, Грек позвал меня с собой в здание штаба.

Внутри здания – полумрак. Узкий коридор, ведущий к посту дежурного. Старая деревянная тумба, отполированная бесчисленными прикосновениями. Рядом – флаг ДНР. Молодой солдат на костылях лет двадцати пяти. На худом плече его висело потертое «Весло» – АК-74, с деревянным прикладом, который, казалось, помнил еще прошлые войны. На нем была старая, видавшая виды камуфляжная форма, цвета «пиксель», местами протертая до дыр. На одной ноге у него была белая кроссовка, а вторая штанина была до колена подвернута и заправлена в набедренный карман. Второй ноги у него не было.

Грек кивнул дневальному: «Мы к командиру части, она нас ждет». Солдат лишь кивнул в ответ, и мы пошли дальше.

Кабинет этот выглядел, словно старый кабинет вожатого пионерского лагеря, где время остановилось где-то в семидесятых годах прошлого века. Просторный, со старым большим столом, на котором виднелись следы от многочисленных кружек и царапины от карандашей. Возле стола стояли несколько старых деревянных стульев, обивка которых давно уже истерлась. В кабинете у окна висел флаг ДНР, рядом с ним, на почетном месте, – выцветшее войсковое знамя, потрепанное, но гордое. Недалеко от стола расположился старый ламповый телевизор, громоздкий, с пузатым экраном. Рядом с ним – шкаф, забитый папками с бумагами. Возле шкафа – небольшая тумба, на которой стоял электрический самовар, из носика которого клубился легкий пар, обещая горячий чай. Рядом с самоваром – блюдце с конфетами и печеньем, словно приглашая к чаепитию. На окнах висели старые, но при этом удивительно чистые шторы, аккуратно подхваченные лентами, которые, казалось, впитали в себя свет многих рассветов и закатов. На столе, среди бумаг, лежала большая, потрепанная карта Донецкой области, испещренная непонятными мне знаками и пометками. Несмотря на всю простоту убранства, кабинет выглядел чистым и уютным. Такое впечатление, что здесь не обошлось без женской руки его хозяйки, которая даже в этих суровых условиях стремилась к порядку и хоть какому-то подобию домашнего уюта.

За столом сидела женщина. На ней так же был армейский камуфляж цвета «пиксель», на плече виднелся шеврон «НМ ДНР» – народная милиция. На вид женщине было около сорока лет. Смуглая кожа, черные волосы, аккуратно собраны в тугой пучок. Глаза ее, темные и глубокие, были суровыми, напряженными и, что самое главное, очень уставшими. Казалось, в них таилась вековая мудрость и усталость от бесчисленных боев. Ее лицо было испещрено мелкими морщинками, отчетливо обозначавшими линии переживаний и бессонных ночей. Но при этом в ее взгляде читалась неистребимая сила и воля. Она подписывала пачку каких-то бумаг, быстро, механически. Через стол я увидел, что на верхней из них было напечатано зловещее: «Извещение о гибели военнослужащего». Хозяйка кабинета подняла на нас глаза. Улыбка, легкая, почти неуловимая, тронула уголки губ. Она знала Грека.

– Что, – голос ее, на удивление, оказался мягким, приятным, совсем не соответствовавшим суровому лицу, – привез пополнение? – в ее словах чувствовалась усталость и скрытая ирония. – А у меня новые «двухсотые». Жалко мальчишек, некоторые меньше месяца назад поступили ко мне, – вздох, тяжелый, материнский, вырвался из ее груди, и я услышал в нем горечь всех матерей, потерявших своих сыновей. Она встала. Пожала мне руку. Рукопожатие не по-женски крепкое, словно выкованное из стали.

– Временно исполняющая обязанности командира части, Багира, – представилась она.

– Юрист, – ответил я и тут же запнулся. Кто я? В каком статусе? Кем я стану здесь? Грек, тут же уловив мое замешательство, подхватил:

– Это командир нашей новой группы.

– Вашей? – в ее голосе прозвучало разочарование. – Значит, они не к нам в пополнение. Заря рвет и мечет, у них фронт проваливается, а пополнения нет. А где мне его взять? Новые не идут, а старые вон, – она махнула головой в сторону коридора, на безногого дежурного, – кто без ноги, кто без руки, – и в ее словах звучала не злость, а отчаяние.

Мне стало ясно, что Заря – это и есть командир той воинской части, куда мы, по наивности, думали, приехали лишь сопроводить гуманитарку.

– Как он? – спросил Грек.

– Да как, – ответила Багира, и в ее голосе смешались усталость, злость и какая-то нежность, – снова ранен, и нет бы спокойно лечиться. Звонит и задачи ставит. – Ее слова были пропитаны глубоким, почти дочерним, уважением.

– Да, – протяжно, с восхищением произнес Грек. – Это уже какой, раз восьмой?

– Раз одиннадцатый, – поправила Багира, покачав головой. – Я уже, честно говоря, сбилась со счету.

Заря… его история дошла до меня позже, но уже тогда я почувствовал, что за этим именем стоит нечто большее, чем просто позывной. Он был настоящим боевым командиром, одним из тех, кто никогда не отсиживался в тылу. Его место было впереди, там, где свистели пули, там, где решалась судьба. В 2014-м, когда Донбасс запылал, он, бывший шахтер, десантник, прошедший Афган, не смог остаться дома. Жена его тогда не поняла и не поддержала, уехала в Испанию за «красивой жизнью», оставив его с двенадцатилетним сыном. Но он не дрогнул. Его тетка, пожилая медсестра, помогала ему по хозяйству и в воспитании сына. А потом… потом в их село пришли «азовцы». Кто-то из односельчан, спасая свою жизнь. показал им на его дом как на «сепаратиста», и эти нелюди, которые хуже зверей, вломились в его некогда уютный дом, расстреляли его тетку, а сына привязали за ноги к машине… и с сатанинским весельем таскали по селу, пока тот не умер… С тех пор у Зари была «особая любовь» ко всем украинским националистам. А ребята, которые служили под его началом, стали для него словно дети. Их он берег. Пуще глаза. Поэтому и шел всегда впереди.

– Так что мне с «вашими» делать? – спросила Багира, прерывая мои мысли.

– Нам нужно, чтобы вы их временно поселили у себя, показали территорию, ну и поставили на пищевое довольствие, – спокойно ответил Грек.

– А что с формой и оружием? У меня лишнего нет, – Багира окинула меня взглядом, полным прагматизма.

– Это я решу, – махнул рукой Грек. – «Центр» обещал помочь.

– Хорошо, – Багира согласилась, но в ее голосе звучала скрытая ирония. – Но ты же знаешь, у меня только старые корпуса, да и воды толком нет.

– Все нормально, – улыбнулся Грек. – Тяготы и лишения воинской службы. Чай, не на курорт приехали.

Багира горько улыбнулась: да, до курорта тут далеко.

Она резко повернулась к двери и крикнула по-военному громко и жестко, в несвойственной женщинам манере:

– Дневальный! Позови ко мне ТТ!

– Так точно! – раздалось из коридора, и тут же по рации:

– «ТТ», «Штабу», прием!

– «ТТ» на приеме! – ответил хриплый голос.

– «ТТ», «Багира» вызывает, зайди к ней.

– Так точно! – снова раздалось из рации.

Через несколько минут в кабинет вошел мужчина. Ему было около сорока, но выглядел он как Александр Карелин в молодости: огромный, мощный, с широченными плечами и шеей. Его лицо, обрамленное густой русой бородой, было суровым, но в серых глубоких глазах таилась какая-то древняя сила. Лишь при одном его виде, я думал, враг должен был бежать.

– Разрешите! – раздался его голос, словно рокот из глубокой пещеры. Он был густым и мощным, как раскат грома. От него веяло такой силой, такой мощью, что даже я, не робкого десятка, ощутил невольный трепет.

– Вот ТТ, знакомься, – то ли шутя, то ли серьезно сказала Багира, с легкой усмешкой. – Это наши «спецы» из ГРУ, прибыли к нам, чтобы в короткие сроки помочь освободить Мариуполь.

В ее словах я уловил и надежду, и долю иронии.

– Они пока временно поживут у нас. Покажи им свободные домики и проведи экскурсию по части. И, да, скажи Боцману, чтоб поставил их на питание в столовой.

– Товарищ командир, – замялся ТТ, и в его глазах, несмотря на всю его физическую мощь, читалась какая-то детская неловкость, нерешительность. – Нет у тебя информации по моему сыну? – Его голос был тих, почти невидим.

Багира тяжело вздохнула. Ее обычная твердость сменилась глубокой, материнской печалью:

– Нет, – сказала она, и ее слова были резки, как удар ножа. – Мне сегодня пришли бумаги из нашего морга, его среди «двухсотых» нет. Может, его эвакогруппа куда-то в другой госпиталь отвезла? – она пыталась утешить его, найти хоть надежду.

– Товарищ командир, – ТТ очень тихо сказал, и его голос, обычно такой мощный, сейчас звучал почти неслышно. – Ты же сама знаешь, что ближайший госпиталь у нас в Широкино. И наша «медицина» или туда, или… в морг везет, – чуть тише промолвил он, и эти слова, как тяжкий приговор, повисли в воздухе.

– ТТ, ты сам прекрасно знаешь, – продолжила Багира, как бы успокаивающе. – Там сейчас под «Мариком» полная неразбериха из-за приданных нам сил, а госпиталь переполнен. Поэтому его могли подобрать чужие «медики» и отвезти в другой госпиталь.

– Но прошло три недели, как он числится без вести пропавшим, – голос ТТ налился болью, и даже его могучая фигура, казалось, сжалась. – Жена вся на взводе, да и я места не нахожу. Багира, я тебя как отец, как сослуживец, как друг прошу, отпусти меня на фронт к своим. Там я и нужнее буду, чем здесь, да и за сына поспрашиваю у пацанов, может, кто что слышал? – в его глазах блеснула отчаянная мольба, которую тяжело было выдержать.

– ТТ, – вздохнула Багира, словно учительница, которой ученик снова сообщил, что не сделал домашнее задание, – ну, не могу я тебя отпустить. Меня наш Айболит потом изничтожит. Куда тебе на фронт? У тебя трепанация в голове с теннисный мячик, тебя любая контузия может убить. Что я потом твоей жене скажу? Айболит вообще говорил, что тебе покой нужен, а ты и так БК нашим на «ноль» возишь?! – в ее голосе прозвучали нотки искренней заботы.

– Но… – попытался еще что-то возразить ТТ.

Багира подняла руку, осекая его:

– Нет! – твердо сказала она. – У меня и так людей нет, кто может в/ч охранять. А если вдруг сюда ДРГ зайдет? Я одна буду держать оборону? Веди наших «соседей», показывай территорию.

ТТ, словно по команде, выпрямился, отдал честь. Он развернулся и вышел. Мы с Греком, попрощавшись с Багирой, двинулись за ним. А она, склонившись над столом, продолжила подписывать «похоронки», чернилами подчеркивая каждую потерянную жизнь, каждое разрушенное счастье.

Мы вышли во двор. На улице кое-где еще лежал грязный весенний снег, его отблески, как души солдат: такие же черные, испачканные снаружи, и такие же яркие, светлые внутри. В маленьких лужах, словно в зеркале, отражалось мрачное небо, затянутое тяжелыми свинцовыми тучами, из которых вот-вот готовился сорваться дождь. Воздух был морозным, пронизывающим до костей, с легким, едва уловимым запахом гари, который, как нам тогда казалось, долетал из самого Мариуполя; дыхание войны, что незримо подступало все ближе. Старые деревья, чьи голые, узловатые ветви, словно измученные руки, тянулись к этому равнодушному небу, стояли недвижно в своей скорбной красе. Все это пейзажное полотно было чуждым, удручающим, не домашним. Здесь ничего, кроме лиц наших бойцов, их взглядов, полных тревоги и решимости, не напоминало о доме.

Вдруг откуда-то из-за спины из портативной колонки, которую один из бойцов предусмотрительно прихватил с собой, заиграла знакомая мелодия. Хит Трофима: «Я знаю точно – растает лед, в тиши полночной иволга запоет; и рыжею девчонкой, теплою ото сна в озябший мир придет весна…» Эти строчки, неожиданно раздавшиеся в этой серой, предвоенной тишине, словно выдернули меня из моих нехороших мыслей, вселили какую-то, хоть и малую, но надежду. «Я знаю точно – растает лед», – повторил я слова песни, и они как будто вселили в меня уверенность, став маленьким, но прочным якорем в бушующем море неизвестности.

– Бойцы, за мной на экскурсию! – скомандовал я, стараясь придать голосу бодрости.

– А вещи? – спросил кто-то из толпы.

– Вещи оставьте тут и с вещами пару человек, – ответил Грек, появляясь рядом. – Потом остальные им все покажут.

И наша группа двинулась за ТТ, который любезно согласился провести нам эту непростую экскурсию по будущему месту дислокации.

– Бойцы, – начал нарочито громко ТТ, его могучий голос, казалось, сотрясал воздух, – вы находитесь на территории воинской части № 08815, которую в простонародье именуют «Штрафбат».

– А почему «Штрафбат»? – словно предвосхищая этот вопрос, спросил я. – Здесь собраны «лучшие из лучших»?

– Можно и так сказать, – улыбнулся ТТ, и в этой улыбке было много горечи. – Когда в Донецке пошла мобилизация, многие бывшие демобилизованные офицеры решили вернуться в строй. Однако столько офицерских должностей у нас в армии предусмотрено не было, поэтому они получали отказ, а в нашу часть брали всех, не глядя на имевшееся ранее звание и должность. Так во время Великой Отечественной войны на фронт могли попасть только разжалованные офицеры в штрафбат. После этого нас так и окрестили. У нас все воюют, кто хочет Родину защитить! – добавил ТТ, и в его голосе прозвучало нескрываемое уважение. – А вообще при Советском Союзе тут находился детский лагерь. Во времена АТО «бандеровцы» стали использовать его как военную часть. Изрисовали тут все свастиками и другими непристойностями. Потом мы это село у них отбили и сами стали использовать как часть. Пришлось все эти гадости закрасить. Среди нас был один художник, так по нашей просьбе он заново нарисовал все рисунки, которые тут были до них. Война пройдет, мы уйдем, и опять детишки смогут лагерь этот посещать, – с улыбкой сказал ТТ, и в этой улыбке читалась надежда, что мирная жизнь вернется.

Прямо по дороге от штаба находился плац с двумя флагштоками, на которых гордо развевались флаги ДНР и России. Справа от плаца были расположены гаражи хозяйственного блока и старая водонапорная башня, словно исполинский часовой, возвышавшаяся над всей территорией. А слева в ряд стояли четыре деревянных домика, на которых висела табличка «Лазарет».

– Здесь мы и живем, пока лечимся, – сказал ТТ.

– И сколько вас здесь? – поинтересовался я.

– Вместе с Багирой, Малышом, с ним я вас познакомлю, он после суток, наверное, спит или на перевязке, Каспером, он вас встречал на КПП, Сажей, который в штабе дежурит, мной и Боцманом, который завпрод, еще, наверное, человек десять. Из них человек 6 лежачих, тяжелых, ну, еще Айболит, наш врач, дядька суровый, но ас в своем деле, столько пацанов тяжелых с того света вытянул, – с уважением сказал ТТ. – А остальные, кто подлечился, на фронт, – подытожил ТТ, и в его словах прозвучала вся суровая правда войны.

За плацем находилось еще одно обветшалое строение.

– Это наш пищеблок, – улыбнулся ТТ, и его улыбка была широкой, довольной, словно у кота, увидевшего молоко.

– А кто у вас готовит? – поинтересовался я. – Или это условно столовая, а готовите сами?

– Нет, ты что! – театрально возмутился ТТ. – У нас готовят девчата, как дома!

Мы поднялись по щербатым ступенькам в пищеблок. Перед нами предстала уютная советская столовая, наполненная теплым, манящим запахом домашних бабушкиных пирожков. Стены ее, некогда серые, теперь были украшены наивными, но от того не менее трогательными рисунками: тут распустились красные маки, там, словно из ниоткуда, выросли подсолнухи, а на одной из стен кто-то нарисовал беззубую улыбку довольного солнца. На столах, покрытых клеенками, стояли букеты первых весенних цветов. На входе нас встретила добродушная пухленькая женщина лет шестидесяти, с сияющим лицом, в чистом переднике и цветастой косынке, подвязанной по-деревенски.

Село Безыменное. Штрафбат, инструктаж, солдатский быт

– Привет, Ивановна! – ласково, по-ребячески поздоровался с ней ТТ. – Вот экскурсию вожу для наших новых «соседей», будут у нас временно обитать.

– Ой, мальчики! – весело закудахтала Ивановна, и ее голос был похож на стрекотание кузнечиков в летний полдень. – А мы как раз обед приготовили, глядишь, с дороги устали? – заботливо, по-матерински, сказала Ивановна, и в ее словах звучала неподдельная теплота.

– Это наша мамка, – с восторгом сказал ТТ, – наш главный повар, Ивановна!

– А Ивановна, – это позывной? – спросил я, слегка улыбнувшись.

– Да какой такой позывной? – ласково возмутилась Ивановна, и ее глаза озорно блеснули. – Я Оксана Ивановна! – добавила она с улыбкой.

– У нас на кухне свои работают: жены и матери наших бойцов. Поначалу женщины из дома пирожки и разные продукты носили, а потом Заря принял решение: пусть уже тут готовят, а то на солдатских сухпайках долго не протянешь, – сказал ТТ. – А как говорит наш Батя, то бишь Заря, голодный солдат – плохой воин! – подытожил ТТ словами своего командира.

– А где Боцман? – спросил у Сергеевны ТТ. – Багира сказала поставить ребят на довольствие?

– Да где ж ему быть?! – удивилась Ивановна. – Он же как кот: или спит, или ест! – улыбнулась она, и ее смех был похож на звон колокольчиков. – Давай пока ты его ищешь, я хоть мальчишечек покормлю. Это сколько вас тут, сыночки?

– Двадцать три в строю и двое на дежурстве, рюкзаки охраняют, – отрапортовал я.

– Ну, идите мойте руки и берите разноски, а я сейчас девочкам дам команду, чтоб они для вас что-нибудь вкусненькое разогрели. И охранников ваших покормим, – весело заохала Ивановна.

Мы, как по команде, дружно выстроились перед умывальниками.

– Нет, – добродушно заохала Ивановна, махнув рукой. – Воды-то у нас нет! На улице стоит бочка, а там рядом с ней мыло и рушник.

Мы вышли на улицу. Видно, в унисон нашему настроению наконец-то засветило весеннее солнышко. Его лучи, пробиваясь сквозь облака, золотили грязь и снег, и на мгновение мир казался светлее. Приведя себя в порядок и перекурив, мы зашли обратно в столовую. Одна из девчонок бодро бегала, вытирала столы и расставляла солонки. Другая же позвала нас к себе для получения еды.

– Ну, чего стоите, не стесняйтесь, подходите, – весело позвала она нас.

Село Безыменное. Штрафбат, солдатский быт и обустройство комнат

Мы брали по очереди подносы и подходили к ней. Угощение и правда было «купеческим». Нам выдали домашние соленья, нарезанное на скибочки сало, домашний свежевыпеченный хлеб, перья зеленого лука и по большой тарелке душистого горячего настоящего украинского борща. При виде таких блюд даже у сытого должны были слюнки потечь, ибо запахи были умопомрачительные. Взяв эти явства и отходя уже в предвкушении их употребить, я услышал голос девчонки на раздаче:

– Подожди, а второе?

– «Второе»? – переспросил я. – Да я и «первое» один-то не осилю!

– Подожди, вот, держи еще и вареничков с картошкою и шкварками, – улыбнулась она. – А на столах у вас в чайниках чаек налит уже.

– Ого! – удивился я. – Если вы так раненых кормите, то они быстро пойдут на поправку! – пошутил я, и она звонко рассмеялась. – Почему только раненых? – удивилась она. – Мы и своим на фронт так же готовим, чтоб воевали и о доме не забывали, – улыбнулась она. – А тут вот заявка пришла сегодня, – осеклась она. Ее лицо помрачнело, и в глазах появилась тень, – что много порций приготовили для фронта… некому, получается, кушать… погибла часть наших мальчишек, – и тихо всхлипнула.

– Так, отставить слезы! – послышался мужской мягкий, но властный, словно кошачий, голос. Из кухни вышел, прихрамывая, парень лет тридцати пяти. Невысокого роста, плотного телосложения, с добродушной улыбкой. Внешне он был похож на персонажа Страшила из сказки «Волшебник изумрудного города», только правый глаз был у него перевязан бинтом, из-под которого виднелись следы свернувшейся крови.

– Значит, это вы наши соседи? А я, значит, Боцман, местный зам по тылу, так сказать, – продолжил парень. – Нахожусь тут временно, значит, пока полностью не поправлюсь, ну, и не научусь целиться теперь левым глазом, – продолжил весело Боцман, и в его голосе не было ни тени горечи, лишь неистребимый оптимизм.

– Тебе повезло, Боцман, что Бог особо не наградил тебя мозгами, – вышел вслед за Боцманом наш ТТ, и в его голосе прозвучала добродушная насмешка. – Ему осколок после взрыва прямехонько в глаз угодил. Были бы мозги – скорее всего, помер бы, а так, глядишь, ничего жизневажного не задето, живой, здоровый, – улыбнулся ТТ.

– Ну, я хоть дар речи не потерял после ранения, не то что ты, кроме как «Так точно!» месяц ничего сказать и не мог, – обиделся на ТТ Боцман, и их перепалка была похожа на добродушную ссору двух старых друзей.

– Так, мальчишки, не ссорьтесь! – весело, но при этом строго, по-матерински сказала Ивановна. – А то не посмотрю на ваши звания, ордена и заслуги, веником обоим понаддаю.

ТТ и Боцман тут же заулыбались, словно школьники, пойманные на шалости.

Я пригласил их к своему столу.

Село Безыменное. Штрафбат, солдатский быт и обустройство комнат

Пока мы ели, я расспрашивал ребят о том, где нам предстоит быть, и о последних новостях с фронта. Между делом и армейскими шутками и анекдотами ТТ вдруг серьезно спросил у Боцмана:

– Пока тебя искал, видел на заднем дворе Татьянку, снова плачет, на ней лица нет. Известно что о ее муже?

– Да что известно, – помрачнел Боцман, и его веселье мгновенно сошло на нет. – Так же в плену у этих сволочей, «азовцев». Они с ней связались по видеосвязи, сказали, что отпустят мужа только за 20 000 бакинских, а откуда у нее столько денег? А в подтверждение серьезности своих слов отрезали на камеру ему ухо.

– Подождите, какие деньги? – удивился я. – А как же Женевская конвенция об обращении с военнопленными, с ним же должны нормально обращаться и потом произвести обмен пленными?

– Ты что, братская душа, фильмов пересмотрел? – зло хохотнул Боцман, и в его смехе была такая горечь, которая пронзила меня насквозь. – Они же в удовольствие над нашими ребятами издеваются: и на крестах их сжигают, и заживо закапывают, и звезды на спинах выжигают, – добавил ТТ, и его голос, обычно такой жизнерадостный, теперь был полон ярости.

– Поэтому, скорее всего, Таньке ее мужа не вернут, – подытожил Боцман, и его слова прозвучали, как приговор. – Но она не хочет в это верить, занимает по соседям деньги.

Аппетит как-то в одночасье пропал. Я молча поковырял еще в тарелке, но заставить себя есть не смог. Вкус вареников, только что казавшийся таким божественным, теперь был горьким и неприятным. Закончив прием пищи, поблагодарив Ивановну и ее девчонок за сытный обед, мы вышли на улицу.

– Ну, и самое главное – где будете спать, – сказал ТТ. – За санчастью стоят домики, там раньше тоже наш лазарет был, но сейчас совсем плохих или в госпиталь, или в морг везут, а ребята на побывку – непонятно когда вернутся, так что выбирайте любые и заселяйтесь.

Вдруг в воздухе, как мне показалось, запахло озоном, как после грозы, и раздался сильный шум приближающегося реактивного снаряда. Мы, как по команде, упали на землю. Только ТТ и Боцман остались стоять, вертя головами в поисках источника звука. Через мгновение над нашими головами пролетели две «Сушки» – СУ-27, тяжелые истребители армии России. Сделав поворот над берегом моря, они устремились в сторону Мариуполя. Через короткое время раздались четыре взрыва.

– Так им, «укропчикам»! – весело вскрикнул Боцман, и в его голосе прозвучало удовлетворение.

– Они так часто через нас делают петлю и – на Марик, – вторил ему ТТ, и в его голосе не было и тени прежней боли, только спокойная констатация факта. – Так что привыкайте.

Мы поднялись с земли, отряхнули с себя легкие комочки грязи. Сердца еще колотились тяжело, но привычка, эта солдатская подруга, уже начинала брать свое, притупляя острые ощущения страха. Все пошли за своими пожитками, чтобы, наконец, заселиться в предоставленные нам домики. Собачий холод улицы, свежесть сырой земли после пролетевших самолетов – все это окутывало нас, проникая под одежду.

Подойдя к нашим вещам, которые мы оставили возле штаба, мы увидели наших «охранников». Двое бойцов, что должны были присматривать за рюкзаками, теперь были бледны как мел, сжавшись с общей кучей поклажи. Их лица, еще не прокопченные порохом настоящих боев, выражали неподдельный ужас.

– Мы чуть не обделались с перепугу, – испуганно выдавил один, и его глаза, еще полные страха, бегали по сторонам.

– Ага, думали, что это по нам кто-то шмальнул, – перебил его второй, его голос все еще дрожал. Грек с легкой усмешкой, словно бывалый волк, подошел к ним:

– Запомните, бойцы, – сказал он, и его голос был непривычно размеренным, – если услышали звук реактивного снаряда, который летит в вашу сторону, то бояться уже смысла никакого нет, – в его словах была горькая, но неоспоримая истина, которую постигают лишь на войне.

– Отведите кто-то этих «охранников» поесть, – скомандовал я, – а остальные – берите вещи и пойдем расселяться.

Все взяли свои рюкзаки. Среди нас нашлись те, кто с пониманием отвел побледневших бойцов в столовую, где Ивановна, я был уверен, накроет им стол и успокоит, наполнив чашку горячим чаем. Мы же, оставшиеся, двинулись вслед за ТТ к домикам, что стояли за медсанчастью. Свежесть сменилась холодным ветром. Вдалеке виднелись старые, посеревшие от времени стены.

Я посмотрел на небо. Тучи все еще висели низко, обещая дождь. Но где-то сквозь серую пелену пробивался луч солнца, освещая узкую дорожку, по которой мы шли. И в этом луче, в запахах гари и свежего снега, в отголосках далеких взрывов, в лицах моих товарищей я видел новую реальность. Реальность, где каждое мгновение могло стать последним, но где, как это ни парадоксально, прорастали надежда, братство и безмерное мужество. Это была война, а мы стали ее частью. И теперь нам предстояло жить в ней, учиться в ней и, несомненно, победить. Или, на худой конец, погибнуть, как те, кому Багира подписывала «похоронки» в душном кабинете. Но пока что мы шли вперед, с каждым шагом становясь неотъемлемой частью Штрафбата и его обитателей. И в этом была своя правда – правда выбора, правда пути.

Домики, любезно предоставленные «хозяевами» этой земли, оказались не просто строениями. Это были живые раны, рубцы на теле войны. Одноэтажные, неказистые, из потемневшего от времени дерева, размером пять на пять метров каждый. Внутри – тонкая перегородка, делившая пространство на импровизированный предбанник, крошечную комнату и кладовую, где смутно угадывались очертания сломанной армейской утвари. Но главное их достоинство, к нашему нескрываемому восхищению (ибо на войне учишься ценить даже обломки мира), – это самодельные буржуйки. Уродливые металлические ящики, с трубами, косо выведенными наружу через прожженные дыры в крыше, обещающие тепло в промозглые украинские ночи. Возле каждой печурки – по восемь панцирных кроватей. Жесткие сетки, прогнувшиеся под весом сотен тел, знавшие тепло чужих снов и холодок смерти. В них, казалось, витали тени ушедших, отпечаталась боль и усталость. Матрасы, дочерна истертые, с пятнами, которые никто не старался отстирать, завершали картину.

Окон, в привычном понимании, не было. Лишь проемы, завешанные ветхим, прогрызанным временем войлоком. Сквозь него с трудом просачивался призрачный свет дня, словно нехотя проникая в это царство полумрака. И самое главное… самое главное – это запах. Устойчивый, проклятый запах, въевшийся в неотесанные доски стен, в каждую щель, в саму ткань этих домов. Запах крови, гноя и лекарств, сменяющийся запахом пота и страха. Смесь едкой дезинфекции и сладковато-тошнотворного разложения. Это был запах войны. Запах лазарета, который не выветрить ни временем, ни сотнями литров свежей воды. Он жил здесь, напоминал о себе, о хрупкости жизни и неистребимой стойкости духа. Это был дух тех, кто ушел, и тех, кто остался.

Первый домик по негласному договору отошел нам, офицерам. Остальные повзводно быстро наполнялись гомоном голосов, скрипом разворачиваемых пожитков и тяжелыми вздохами усталости. Где-то там, в этой будничной суете, парни располагались, обустраивали свой временный быт. Развешивали нехитрую утварь, раскладывали сбереженные вещи. А мы с Греком, склонившись над кривым столом в нашей «офицерской» – словно над алтарем судьбы – стали чертить схему. Нечто, отдаленно напоминающее штабную карту, но пока лишь в смутных очертаниях будущего сложного опасного пути. Здесь я полностью полагался на него, на его боевой опыт, на его интуицию, на его чутье, которое уже спасло не одну жизнь, поэтому не мне сегодня сомневаться в его решениях.

– С учетом предстоящих задач, – задумчиво бормотал Грек, его палец скользил по листу, словно искал на нем ответы, – нам необходима группа штурмовиков, также группы огневого прикрытия, минометные группы, снайперы, автобаза, группы эвакуации, группы обеспечения, медгруппы… – он поднял взгляд на списки наших добровольцев в своих руках. Лица его не было видно в полумраке, но я чувствовал его усталость. Он тяжело покачал головой. – Да-а-а… – протяжно выдохнул он, и в этом выдохе была вся горечь понимания. – И из кого мне эти группы собирать? Помимо того, что вас приехал некомплект, так еще и из приехавших не то, что воевали, оружие держали в руках единицы.

Я видел его сомнения, его тревогу. В сером свете, проникающем сквозь войлок, его лицо, обычно такое непробиваемое, казалось изможденным, жесткие морщины залегли вокруг глаз, но взгляд оставался стальным, несломленным.

– Грек, – попытался развеять его тяжелые мысли я, подхватывая нить разговора, – но ведь и во время Великой Отечественной шли воевать добровольцами не кадровые военные, а обычные ребята. Из-под плуга, с фабрик – кто откуда. А потом как гнали до Берлина обученную и хорошо подготовленную армию рейха? – я старался говорить убедительно, ибо сам в это верил, всей душой, всем своим существом. – Тут, на мой взгляд, – продолжил я, – важно, что есть сила духа, как у наших дедов. Остальному мы научимся. Нас же перед боем чему-то учить будут? – я вопросительно, с надеждой, взглянул на него.

Грек лишь невнятно буркнул, что «должны». И в этом бурчании было что-то такое, что не внушало никакой уверенности, скорее, наоборот, обнажало пропасть между ожидаемым и действительным. Он по-прежнему смотрел на списки, а его брови сходились на переносице.

Я предложил не ждать чуда, а начать с того, что есть: сформировать офицерский состав из тех, кто имел хоть какой-то опыт, и уже он, под чутким руководством Грека и согласно профессиональным навыкам будущих бойцов, сможет сформировать подобие боевой единицы. На том и порешили, ибо другого выхода не было. Грек снова достал списки с «аналитикой», те самые, что передали особисты, и мы, склонившись над ними, стали изучать кандидатов. Пролистывая данные каждого бойца и приписки особистов, Грек то по-злому ухмылялся, то тяжело вздыхал, словно каждый вздох отнимал у него последние силы. Наконец, он подытожил, и в его голосе прозвучала горечь, которую он не смог скрыть: «Из той группы, которая сегодня есть, максимум, что можно выжать, это охрана блокпостов, и то, в значительном удалении от противника».

Я взял его списки и тоже стал изучать. Мой взгляд, скользнув по строкам, внезапно остановился на одном имени – Андрей Харьков. В моей памяти тут же всплыл образ. Я знал его по Крыму, по тем бурным дням «Русской весны». Работающий офицером-наставником в формировавшихся кадетских классах, харизматичный, цепкий, с горящими глазами. Родовой кубанский казак, он всем своим видом воплощал силу и доблесть. Смуглый, широкоплечий, с цепким взглядом серых глаз, который просвечивал из-под нависших бровей, он был словно высечен из камня. Тогда, в Крыму, он командовал группой кубанских казаков, которые в те дни тревог и надежд вошли на полуостров и вместе с сотрудниками «Беркута» стояли на Крымском перешейке, не давая украинской армии зайти в Крым и сорвать референдум. После тех событий он перебрался с дочкой и женой на постоянное место жительства в Крым, обретя, казалось, свой дом. Я бегло пробежал его «резюме». Офицер. Участник первой и второй Чеченских войн. Имеет боевые награды.

«Я по нему никогда бы и не сказал», – вслух произнес я, глядя на его фотографию. Сейчас ему было около пятидесяти. Он был сухого, жилистого телосложения, добродушный на первый взгляд, но справедливый до корней волос. Внешне он напоминал героя «Тихого Дона» Григория Мелехова: в нем чувствовалась та же внутренняя мощь, та же степная стать. Но по повадкам, по отношению к себе и окружающим он больше походил на белогвардейского генерала Алексея Каледина – с той же внутренней силой, достоинством и скрытой, но несгибаемой волей.

– Так вот же, смотри, – протянул я Греку папку Харькова. – Мне кажется, идеальный кандидат.

Грек взял папку, полистал бумаги, задумчиво хмыкнул. Его взгляд остановился на чем-то, и он кивнул.

– Да, пожалуй, – сказал он. – Надо с ним пообщаться.

Я попросил одного из наших бойцов, который деловито наводил порядок в нашей импровизированной офицерской, найти и позвать Харькова. Через несколько минут дверь распахнулась, и в душное помещение шагнул Харьков. Он вошел, словно внес с собой воздух степных ветров и запах пороха, пропитавший его насквозь.

– Вызывали? – по-военному бойко спросил Харьков.

На нем был видавший виды «арбузный» камуфляж флора, уже давно вышедший из обихода. Но при этом «комок» был чистый, я бы даже сказал, отутюженный, хотя, казалось, в этих условиях это было просто невозможно. Пуговицы были застегнуты по уставу, ремень по-армейски затянут, а берцы… берцы были начищены до зеркального блеска, словно он собирался на парад, а не на фронт. Мы с Греком невольно переглянулись.

– Ого! – вырвалось у меня.

Харьков, заметив куда направлены наши с Греком взгляды, тут же по-армейски отрапортовал:

– Офицерская привычка с Чечни. Солдат в офицере должен видеть достоинство и пример для подражания, а не расхлябанность и малодушие!

В его словах звучала не просто бравада, а целая философия, выстраданная на полях сражений. Я, восхищенный, перевел взгляд на Грека, словно спрашивая: «Ну, как тебе?» Грек одобрительно кивнул головой.

– Андрюх, – обратился я к Харькову, чувствуя, как внутри меня рождается надежда, – тут такое дело, формируем отряд, нужны толковые командиры, выбор пал на тебя, – я вопросительно посмотрел на Харькова, и в его глазах увидел смущение, легкое, почти незаметное, но оно было.

Андрей Харьков

– Да какой из меня командир, – мне показалось, что Андрей слегка зарделся, отведя взгляд. – Я в Чеченскую прапорщиком был, у меня за плечами Академии нет, я стратегировать не умею.

В его словах прозвучала непривычная для такого человека скромность.

– Ты боевой, – продолжил Грек, не давая ему уйти от разговора, – знаешь запах пороха и вкус крови. Из чего в Чечне «работал»? – спросил он у Харькова, и в его голосе прозвучало любопытство.

– Да из всего помаленьку, – сказал он, все еще смущаясь, – я был командиром разведгруппы, а там надо знать и уметь все, – в его словах звучало осознание себя как универсального солдата.

– Отлично, – сказал Грек. – Тогда будешь замом по боевой подготовке.

Я пригласил Харькова жестом к импровизированному столу. И мы, втроем, склонившись над потрепанными списками, стали изучать личные дела бойцов и их возможное применение. Каждый из нас понимал, что это не просто расстановка кадров, это был выбор судеб. Каждое имя в списке – это человек, с его надеждами и страхами, с его прошлым, которое толкнуло его сюда, в это Безыменное, в этот Штрафбат.

Позднее вместе с Харьковым нам предстояло пройти наш боевой путь по территории ДНР и Запорожской области. Сколько раз мы закрывали собою друг друга от осколков и пуль, уже и не счесть. Именно тогда, в горниле войны, зарождалась настоящая армейская дружба, крепкая, как сталь, нерушимая, как клятва. Именно тогда появлялись новые «братские» души, связанные не кровью, а пролитым потом и пережитыми ужасами. В тех местах, где каждый день мог стать последним, где тонкой нитью висела жизнь, а смерть ходила рядом, именно там, в окопах и под обстрелами, проверялась истинная цена человека. Порой это были мгновения, когда один, не раздумывая, бросался на помощь другому, вытаскивая его из-под огня, неся на себе, прикрывая своим телом от смертоносного «прилета».

Я помню, как Харьков под шквальным обстрелом прикрыл меня собой, когда польская мина разорвалась совсем близко. Я услышал его глухой стон, почувствовал, как он рухнул, прижимая меня к земле. «Живой?» – хрипло спросил он, а я, очнувшись, увидел на его бронежилете вмятину. «Пронесло», – выдохнул он тогда, а я понял, что в такие моменты рождается нечто большее, чем просто дружба. Иногда это была просто бутылка воды, незаметно протянутая тебе, или кусок хлеба, поделенный пополам. Но такие моменты навсегда впечатываются в душу, становясь невидимыми шрамами, скрепляющими людей крепче кровных уз.

Юрист и Харьков. Постановка боевой задачи

Боевое братство – это не слова, это кровь, пот и слезы, пролитые вместе на одной земле, под одним небом. Это и есть цена жизни, осознание которой приходит лишь в такие моменты.

– Да, – теперь уже протяжно через какое-то время с горечью сказал Харьков, оглядывая список добровольцев, – детский лагерь, а не бойцы, – продолжил он, и в его голосе прозвучало разочарование, смешанное с сарказмом.

– А задачи, я так понимаю, у нас будут разные? – спросил Харьков у Грека.

– Сам пока не знаю точных задач, – сказал Грек, пожав плечами. – На днях должен приехать мой старший. Он сейчас в Марике, он должен будет поставить боевые задачи. А пока мы должны сформировать штурмовой батальон и, понимая, что нам необходимо из «огня» и «экипы» сформировать заявку.

За окном, сквозь войлок, уже сгущались сумерки. Воздух становился холоднее, но в нашей буржуйке теплился огонь, даря призрачное тепло. Через пару часов «мозгового штурма», выкуренных трех пачек красного «Marlboro», запасливо привезенного мной из дома, нами был сформирован штурмовой отряд «Крым» с определением младшего командного состава и вакантных должностей. Отряд, который состоял на 90 % из ребят, ранее не имевших боевого опыта, на 60 % из мужчин возрастом 40+. Отряд, который в последующем, исходя из радиоперехватов противника, будет вселять страх в неприятеля, потому что наш отряд на 100 % состоял из людей, у которых была одна цель – Победа России, даже зачастую ценой собственной жизни. Он состоял на 100 % из добровольцев.

Первая задача была выполнена. И вместе с этой маленькой победой в наших сердцах затеплилась надежда. Хрупкая, тревожная, но настоящая.

Как-то один боец в наших «философско-окопных рассуждениях», которые неизбежно возникают у людей после пережитого очередного «прилета», сказал мне фразу. Она въелась в голову на всю оставшуюся службу, стала неким внутренним камертоном: «Ни один храм не слышал столько много и настолько искренних молитв к Богу, как слышал солдатский окоп». И это была чистейшая правда. Порой после оглушительного «прилета», который лег как раз в то место, где ты стоял десять минут назад, после неудавшегося, вовремя замеченного «наката» противника, после случайно не взорвавшегося «сброса» с дрона ты, даже если до этого считал себя самым ярым атеистом, вдруг отчетливо понимаешь: остался жив только чудом. И это чудо – некая неведомая сила, которая оберегает тебя в самые сложные, самые темные времена, будь то невидимая нить молитвы матери, протянувшаяся сквозь тысячи километров, тоска и надежда жены, или наспех почти судорожно прочитанные слова в уме пред боем: «Господи, помилуй, Господи, спаси!» Ты четко осознаешь, что что-то вразрез здравому смыслу и логике тебя сегодня в этом бою спасло.

С древних времен дружины русских князей в военных походах сопровождали священники. Институт военного и морского духовенства на Руси был создан одновременно с образованием регулярной армии. Их роль особо возрастала в военное время. Они напутствовали солдат перед боем, призывая стойко исполнять воинский долг, а после боя занимались отпеванием погибших. Такой человек был и в нашем отряде. Звали его в миру Андрей, но при принятии в монашество он взял имя святого апостола Закхея, Епископа Кесарийского. Поэтому позывной у него стал «Закхей».

Закхей был очень интересной внешности. Если не знать, что он монах, и не видеть его в монашеском облачении, то можно было смело спутать его с байкером или рок-певцом. Высокий, с широкими плечами, на которых, казалось, держались небеса. Длинные темные волосы, собранные в аккуратный хвост, не скрывали несколько седых прядей на висках – следы не столько возраста, сколько пережитого. Лицо его, обрамленное ухоженной бородой, было удивительно живым, с глубоко посаженными проницательными глазами, которые, казалось, видели нечто большее, чем обычные смертные. В глазах этих читались мудрость и спокойствие, но иногда мелькал огонек азарта, будто перед тобой не монах, а авантюрист. Кожа была немного смуглой, выдавая постоянное пребывание на солнце, а руки – сильные, с длинными тонкими пальцами, в которых легко представлялась гитара.

Закхей

Сам Закхей признавался: «Будучи монахом на Афоне, я встретил афонских старцев, которые благословили меня на участие в СВО в качестве военного священника для вселения в бойцов веры, на спасение грешных душ».

И, действительно, до того, как принять путь монаха, он, как оказалось, был бас-гитаристом одной из столичных рок-групп. Этот факт, раскрывавший его мирскую жизнь, казался совершенно невообразимым, но в то же время удивительно гармонично вписывался в его образ.

Закхей, как и положено войсковому священнику, поселился с нами в офицерской. И наша комната, которая напоминала больше военный бункер на случай зомби-апокалипсиса, вдруг наполнилась необычными для нее запахами воска. На одной из стен, где прежде висела лишь потрепанная карта, появилась икона Николая Чудотворца. Лик святого, строгий и милосердный одновременно, словно молчаливый страж взирал на наши военные будни.

Одну из небольших кладовых Закхей оборудовал под импровизированный полевой храм. На сколоченном из досок алтаре, покрытом чистым белым полотном, аккуратно стоял крест и Евангелие. Воздух здесь был наполнен ароматом ладана, смешанного с запахом полевых трав и солдатского пота. Мерцали огарки свечей, освещая темные углы, создавая атмосферу умиротворения и надежды. Сюда, в этот маленький уголок веры, приходили желающие бойцы на службы и проповеди.

С каждым звуком разрывающегося снаряда, которые доносились из Мариуполя, желающих прийти в этот храм становилось все больше и больше. Словно инстинкт самосохранения, духовный голод гнал солдат к источнику надежды. В помощь Закхею вызвался наш один молодой казак с позывным «Веня». До войны он так же принял для себя решение разделить свою судьбу всецело с Богом, и его присутствие рядом с Закхеем было не просто подспорьем, а естественным продолжением его внутренней сути. После «моей» войны я буду очень часто вспоминать Веню и то, что он сделал для нашего отряда и какой ценой, для меня он и его жертвенный подвиг стал сравним с подвигом былинного воина-монаха Пересвета.

Однако вернемся к Закхею. Каждое утро, с появлением у нас военного священника, начиналось с молитвы. Его низкий, слегка хрипловатый голос, который, казалось, проникал в самые глубины души, соединял нас с чем-то высшим, давал силы встречать новый день войны. А после отбоя, когда наступала мертвая, лишь изредка нарушаемая далекими залпами, тишина, Закхей шел благословлять наши временные домики и их жильцов. Он обходил каждую кровать, осеняя крестным знамением спящих, шептал слова утешения и защиты. После короткой молитвы он выходил на улицу, поворачивался в сторону непрекращающегося зарева над Мариуполем, где небо кроваво пульсировало от огня, и осенял его крестом со словами: «Господь Вседержитель, храни русских воинов, защитников Веры православной. Аминь!» И в этих словах, в этом жесте была такая сила, такая вера, что даже закоренелые циники, которых на войне предостаточно, невольно чувствовали дрожь чего-то внутри.

По разработанной и утвержденной схеме нашего отряда, согласно всем боевым инструкциям и приказам, должности полкового священника не было, поэтому Закхея с его уникальными качествами записали на должность стрелка. По должности ему был положен «калаш», но как-то оружие в руках священника смотрелось, мягко говоря, нелепо и нарушало все каноны его религиозного статуса. Наш начальник службы военного обеспечения, человек, надо сказать, не лишенный ни чувства юмора, ни эмпатии, сжалившись над Закхеем, записал за ним «короткий» – пистолет Макарова. С ироничной, но доброй улыбкой мы наблюдали за нашим Закхеем и за его смешанными чувствами. С одной стороны, Закхей, как священнослужитель, категорически отвергал наличие у себя любого вида вооружения, его руки были созданы для молитвы, для утешения, но не для убийства. С другой стороны, человеческое чувство самосохранения настойчиво подсказывало ему, что в боевых условиях наличие огнестрельного оружия может, если не спасти, то хотя бы продлить мирскую жизнь. А Закхей, хоть истинно и верил в Бога, но на встречу с ним торопиться не хотел. В его глазах я видел борьбу двух начал: веры и инстинкта.

Когда выпадала минутка, Закхей сидел на своей кровати, спина прямая, голова склонена. Он задумчиво то разбирал, то собирал свой ПМ. Его тонкие пальцы, привыкшие к четкам, теперь легко скользили по холодному металлу пистолета. Глядя на это, Грек шутливо говорил: «Закхей, зачем тебе «короткий» и «броня»? У тебя есть вера, а значит, по статусу должны присутствовать только крест и Евангелие». Такая шутка еще больше смущала нашего Закхея. Он, потупив взор, смущенно говорил: «Да, ты прав, это своего рода искушение… Пойду, наверно, я сдам свой пистолет» – и откладывал его в сторону. Но проходило несколько минут, и он снова брал в руки пистолет, начиная задумчиво его разбирать и собирать. Эта маленькая война внутри него была видна всем, но никто не осуждал.

В одну из таких минут раздумий к нам в офицерскую постучался Веня: «Закхей, там боец пришел к тебе на исповедь». Видно, находясь еще в своих сомнениях и мыслях, Закхей взглянул на Веню, в очередной раз передернув на «пээме» затвор. С эмоцией духовного старца, смешанной с комической серьезностью, он произнес: «Ну что ж, пойду отпущу страждущему грехи». Сцена получилась как в криминальных фильмах с Аль Пачино про «Крестного отца». Даже всегда суровый, никогда не улыбающийся Харьков не смог сдержать смех. Закхей засмущался, понимая всю комичность произошедшего, и с улыбкой, полной решимости, сказал: «Нет, оружие точно сдам». И все мы вдруг поняли, что это не просто слова, а его внутреннее обещание себе.

Сам Закхей был глухой и для того, чтобы слышать, использовал слуховой аппарат. Свою тугоухость он получил не с рождения, а вследствие перенесенной в молодости какой-то болезни, которую он, как и положено монаху, принимал со смирением. «Это не кара моя, а дар Божий. Когда я не хочу слышать звуки, отвлекающие меня от молитвы к Богу, я просто выключаю свой аппарат. А еще и ночью можно спать без берушей, тихо и спокойно», – повторял он. И в этом была своя, монашеская, правда. Но, если Закхею ночью спалось тихо и спокойно с выключенным аппаратом и его Божьим даром, то нам приходилось испытывать настоящую кару Божью от его невыносимого храпа. Это был храп могучий, раскатистый, способный заглушить даже далекие залпы. При этом свист, которым, как некоторые считают, можно прервать храп спящего, в случае с Закхеем не помогал. Поэтому все в офицерской старались лечь и заснуть раньше Закхея. В противном случае ночь предстояла долгая и бессонная, наполненная монотонным, но не умолкающим рокотом, словно рядом заводили трактор.

Хочу отметить, что сон на войне какой-то особый, отличающийся от сна в мирной жизни. Может сказывается усталость, может переизбыток адреналина, но на войне, когда выпадает такая минута, ты засыпаешь. Хоть и чутко, и недолго, и непонятно, спишь ли вообще, но зато как-то тихо и спокойно. При этом, если где-то звучит еще и канонада, то для тебя это как колыбельная для младенца. Лично я никогда так глубоко и спокойно не погружался в сон потом в мирной жизни, как тогда на войне. Очень часто потом, в мирной жизни, я просыпался в холодном поту, понимая, что я снова на войне, что по нам снова работает вражеская арта, что к нам в тыл зашла вражеская ДРГ, что ты не можешь вырваться из окопа, который завалило землей после попадания туда «стодвадцатки», что ты снова поднимаешься сам и поднимаешь за собой ребят в атаку. Сейчас эти сны уже реже посещают меня, и, спасибо работе наших клинических психологов, я могу взять себя в руки и успокоить после очередной ночной панической атаки, которая как бонус от фирмы прилагалась к моей полученной контузии. Но это сейчас, уже в моей нынешней жизни, а тогда… Тогда сны на войне у всех солдат были одинаковые. На войне очень часто снится родной дом. Наверно, так устроен организм человека, чтобы во сне вернуть человека хотя бы на час к тому святому и родному, ради чего он пошел на войну и что на ней защищает: к родному дому и семье. Наверное, эта защитная функция организма позволяет не сойти с ума от постоянной войны – войны снаружи и войны с самим собой. И если на внешней войне можно со временем научиться и овладеть всеми приемами, как на ней выжить, то перед второй, внутренней войной ты бессилен. Слишком много вопросов, на которые ты не можешь найти ответы, задает тебе мозг, а может быть, душа, а может, в этих вопросах они едины, и это чувство называется совестью. Именно для ответа на такие мытарства и самобичевания и призваны на войну полковые батюшки.

Я помню, как один из инструкторов, который готовил нас к городским мариупольским боям, сказал: «Ребята, я хочу, чтоб вы для себя поняли сейчас одно: вам в плен сдаваться нельзя!» И это были не просто патетические речи или лозунги. Это была сухая, в остатке, правда жизни. Добровольцев и ДНРовцев из плена враг не возвращал. У противника было негласное правило: через мучительную смерть добровольца отбить желание у других идти на защиту Родины. Я помню, такие меры вэсэушники применяли и раньше к ополченцам Донбасса. До сих пор всплывают в интернете видеоролики, как «атошники» закапывали заживо пленных ополченцев или сжигали их приколоченными на кресты. Многие спорили тогда и говорили, что это фотомонтаж. Но нет… когда наши войска зажали «азовцев» на «Азовстали», и те стали выпускать заложников, а затем и сами массово сдаваться, я увидел первых наших пленных: молоденьких девочек-медсестричек с выжженными каленым железом на спинах свастиками, молодых ребят – призывников НМ ДНР с отрезанными ушами, носами и выдавленными глазами, военных МО РФ с отрезанными гениталиями. Я это все видел, и это был не фотомонтаж, это было суровое доказательство правильности принятого решения начать специальную военную операцию.

Многие из наших ребят были верующие (а кто не был, тот стал им на войне). Я помню, как они приходили к Закхею. Как пытливые ученики, внемлющие каждому слову своего учителя, они спрашивали: «Закхей, если сдаваться нельзя, а сражаться уже не можешь, то… надо себя убить. Но… как же тогда быть? Ведь самоубийство – это грех?» Я помню тогда лицо Закхея. Он понимал, что он последняя инстанция, ему верят и задают, пожалуй, один из самых важных вопросов. Его глаза были полны муки, он чувствовал всю тяжесть ответственности. Помню, он тогда честно сказал, его голос был глух, но тверд: «Я не знаю. Я должен помолиться, и, возможно, в молитве Господь пошлет мне правильный ответ!» Почти всю ночь Закхей в своем импровизированном храме жег свечу. Ее маленький огонек боролся с окружающим мраком, и в его свете, словно в забытьи, Закхей повторял: «Отче наш… Еже еси на небесех…» На утро перед молитвой он был готов ответить на мучивший нас вопрос. Перекрестившись, он взял в руки крест, и в его глазах читалась не просто вера, а решимость, прошедшая через сомнения. «Вы правы, самострел будет считаться большим грехом, но… – запнулся Закхей, и голос его слегка дрогнул, стал тише, но не потерял уверенности, – но, если вы взорвете гранату… – он поднял глаза, и в его взгляде была такая сила, что даже самые отчаянные бойцы замерли, – то это будет ликвидация живой силы противника ценой собственной жизни. Мученическая смерть, сразу в рай! Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих», – прозвучали в тишине слова из 15-й главы Евангелия от Иоанна. Голос Закхея, хоть и был глубок, но в этот момент он словно прорезал воздух, заставляя каждого замереть, слушая его, как откровение. Хотя для обычного гражданского человека это звучит как шок, а действия наши, возможно, противоречат закону самосохранения, но видно тем мы и отличаемся от всего живущего на земле: готовностью отдать самое дорогое, что есть у человека – жизнь – за своих друзей, за своих любимых, за своих боевых товарищей, за свою Родину.

Наступила тишина. Такая глубокая, что можно было физически ощутить ее тяжесть, ее плотность. Каждый из нас осмысливал услышанное. Слова Закхея, произнесенные с такой пронзительной искренностью, были не просто ответом, это было разрешение. Разрешение жить, но с пониманием того, что есть вещи важнее нашей собственной жизни. Разрешение умереть, но не как грешник, а как герой, отдавший себя за других. В этой тишине каждый, наверное, увидел свой собственный предел, ту черту, за которой страх отступает перед чем-то более высоким, более значимым.

Я смотрел на лица бойцов. В них не было ужаса, не было испуга. Была сосредоточенность. Была твердость. В глазах каждого, даже самого молодого и неопытного, читалось понимание. Понимание того, что на этой войне, в этом аду порой единственным выходом остается шаг в бессмертие. Мы были добровольцами. Мы пришли сюда по зову сердца, по зову совести, по зову Родины. И эта пронзительная, страшная, но одновременно возвышающая правда, прозвучавшая из уст Закхея, лишь укрепила нас в нашем выборе.

Грек, сидевший рядом, медленно кивнул. Его глаза, обычно скрытые за суровым взглядом, теперь были открыты, и в них читалось глубокое, почти мистическое согласие со словами монаха. Харьков, который до этого слушал, прищурившись, словно оценивая каждое слово с точки зрения боевой тактики, теперь просто молчал. Его лицо, обычно такое живое, было застывшим, словно высеченная из камня маска. И в этой маске не было ни страха, ни даже сожаления. Была решимость. «Значит, так тому и быть, – тихо сказал я, нарушая тишину. Мой голос был хрипловат, но тверд. – Каждому выбирать свой путь». И после этого разговора, после исповеди Закхея в нашем отряде исчезло прежнее смятение. Каждый принял решение. Каждый нашел свой ответ. Мы пошли дальше. Дальше, под Мариуполь, туда, где нас ждал огонь. Зная, что за каждой нашей спиной, в каждом нашем окопе, на каждом нашем рубеже – та самая невидимая сила, те самые молитвы и та самая готовность отдать самое дорогое, чтобы жил другой. В этом, наверно, и есть высшая любовь, которой нет равных на Земле, и мы ощущали ее, эту любовь, всеми фибрами своего существа. Она была воздухом, которым мы дышали. Она была землей, по которой мы шли. Она была нашим щитом и нашим мечом, и она была нашей надеждой. Надеждой на то, что это не напрасно. Что эта самая жертва, если придется ее принести, не будет забыта, что придет весна. Настоящая. Без запаха гари, без лязга железа. С иволгой и рыжей девчонкой.

Наступило 30 марта. День моего рождения. Мне исполнилось сорок лет. Возраст, в котором, как мне казалось, уже все осознано и понятно. Кто-то из древних сказал, что свое рождение настоящий воин должен встретить, как и свою смерть, – в бою. И вот она, моя судьба, разворачивалась здесь, на пороге этой войны. Накануне мне удалось съездить в Донецк, встретиться со своими знакомыми из администрации ДНР и раздобыть местный мобильный телефон и местную сим-карту «Феникс». Я знал, что для ребят, для подавляющего большинства, сотовая связь здесь, на линии боевого соприкосновения, была непозволительной роскошью, раздобыть «цифры» и иметь возможность связаться с родными – это настоящий бесценный подарок. Почти неделю ни у кого из нас не было никакой связи с домом, и все переживали: как сами бойцы, так и их близкие, чьи сердца, я был уверен, стучали в унисон с нашими.

И вот 6:00 утра… Утреннее построение возле своих домиков. Харьков, как всегда, проверил наличие бойцов в строю, его зоркий взгляд скользнул по каждому лицу, выискивая малейшие признаки недосыпа или уныния. Затем он развернулся по-военному для четкого доклада мне, но произнес в несвойственной уставу форме, с улыбкой, от которой его суровое лицо помолодело: «Товарищ командир, все в строю, отсутствующих нет. Весь личный состав поздравляет вас с днем рождения!». И тут же весь строй – молодые и пожилые, обветренные и бледные, в потрепанных камуфляжах и чистых, новеньких – в один голос: «Ура, ура, ураааа!»

Я скомандовал «вольно». И тут все бойцы, забыв про строгие уставные рамки, двинулись ко мне, чтобы пожать руку, обнять, поздравить с днем рождения. Их лица светились искренностью, неподдельной радостью. Словно эта маленькая, светлая минутка в бесконечной череде военных будней была для них самих праздником. Подошел Харьков, протянул мне самодельный конверт, сделанный из листа блокнота, и сказал, его голос, обычно такой твердый, был по-отечески мягким: «Все бойцы скинулись тебе на подарок!» Он замялся. Я знал, что до первой зарплаты было еще далеко, и эти деньги были для каждого настоящим «неприкасаемым запасом», который каждый солдат бережно растягивал на свое время: кто-то на сигареты, кто-то на сладкое, кто-то просто берег эту крохотную заначку на черный день. Получилось, как в библейской притче: кто-то отдал малое, но это было для него все. «А это, – продолжил Харьков, его взгляд потеплел, – вот, держи, – он протянул мне новенький, в смазке, военно-тактический нож, в тяжелых ножнах, – лично от меня, так сказать, на всякий случай».

В его глазах я прочитал не просто подарок, а негласный договор, обещание. Затем подошел Закхей. Его глаза, обычно такие глубокие, теперь светились какой-то внутренней радостью. Он также протянул мне подарок – карманный молитвослов в кожаном переплете. «Носи его с собой, пусть все Силы небесные берегут тебя от всякого зла», – в присущей ему церковно-славянской манере, слегка нараспев, произнес он, и от его слов по телу пробежали мурашки. Это было больше, чем подарок – это было благословение, оберег.

Я не заставил себя ждать. С улыбкой, сквозь которую пробивалась искренняя благодарность, обвел взглядом лица бойцов: «Спасибо, парни, огромное спасибо! Обещаю, что вечером на ужине вас будут ждать… торты!» Эти слова вызвали шум одобрения. У нас на старте было принято решение соблюдать «сухой закон», поэтому празднование моего дня рождения, как и всех последующих в нашем батальоне, проходило «по-детски» и ограничивалось «сладким столом». «А также, – добавил я, выдержав паузу, чтобы создать интригу, – всех бойцов будет ждать приятный сюрприз от именинника». Я специально не сказал им заранее, что у нас теперь появилась «связь с домом». Хотел, чтобы это стало настоящим, ошеломляющим сюрпризом. Парни, довольные, отправились на завтрак, а я пошел в офицерскую.

Итак, первый звонок домой. Номер, который помнишь наизусть, выбитый в памяти, в каждом изгибе души. Пальцы волнительно набирают цифры. На том конце, почти сразу, без ожидания гудков, раздался волнительный, знакомый до боли голос моей Оленьки:

– Алло?

Как же приятно было услышать это простое, такое обыденное «Алло» после столь долгого времени. Слегка волнуясь, я произнес:

– Привет, это я, я вас не разбудил?

– Мой родной, это ты? – раздался в трубку голос моей супруги, и в нем я услышал всю палитру эмоций: облегчение, безумную радость, тревогу, любовь, скопившуюся за эти дни разлуки. – Как же я ждала твоего звонка! С тобой все нормально? У тебя все хорошо? Де-е-ти, бегите сюда, папа звонит!

Казалось, в эти секунды моя жена хотела и все спросить и передать все накопившиеся эмоции и чувства. Я услышал в трубку голоса моих сынишек:

– Папа, папка, папулечка! – кричали они наперебой своими детскими, звонкими голосами, и от этих голосов душа моя наполнялась светом и теплом. – Я поставила на громкую связь, как ты? – сказала Олечка, и в ее голосе уже слышалась едва сдерживаемая дрожь.

– Родные мои, – произнес я, стараясь сохранить спокойствие в голосе, но не в силах скрыть мои радостные эмоции, – как же я по вам соскучился. Дорогие мои, у меня все хорошо.

А дальше – по заранее заученному тексту, который мы с Греком тщательно проговорили. Мы определились с ним, что, когда бойцы начнут звонить домой, с целью не допустить демаскировку, текст должен исключать любое упоминание, где мы, сколько нас и какие у нас задачи. А также разговор не должен длиться более трех минут.

– Оль, на этот номер в обратную не звони: номер не мой и нельзя. По возможности, буду выходить сам на связь, времени немного, и ничего у меня лишнего не спрашивай, нельзя! – практически протараторил я, понимая всю важность сказанного. – Как сама, как дети, как мама?

– Не переживай, любимый, у нас все хорошо, просто очень скучаем, – сказала моя жена. – Ты где? – спросила она и тут же сама осеклась, понимая, что этого я сказать не смогу.

– Оль, все нормально, не переживайте.

Понимая, что скрывать и говорить, что мы на территории России, бессмысленно, так как номер, с которого я звонил, начинался с кода «+38», я, зная женскую суть и то, какие страхи они могут накрутить себе в своих вымышленных представлениях, сказал:

– Помнишь, когда я уезжал, мы смотрели телевизор, новости?

– Да, – неуверенно произнесла она.

– Город помнишь, о котором там говорили?

– Кажется, да, – снова неуверенно произнесла она.

– Ну, вот мы рядом, – ответил я, понимая, что она начинает догадываться, о каком городе идет речь. Буквально накануне моего отъезда мы смотрели с Олей новости о событиях тех дней, и диктор в середине новостной ленты тогда произнесла: «По данным Министерства обороны, город Мариуполь освобожден и полностью находится под контролем вооруженных сил Российской Федерации». Тогда я помню удивленное лицо Оли и слова: «Так они же пару дней назад говорили, что Мариуполь уже освобожден?» Я тогда с усмешкой сказал: «Ну, видишь, тогда он был освобожден, а теперь он еще и под полным нашим контролем». И действительно, понимание, хоть и в виде догадок, где я нахожусь, успокоило ее и вселило хоть и мнимую, но уверенность. Вздохнув, она уже более спокойно сказала:

– Ну, слава Богу, что вы там, он же уже как неделю находится под нашим контролем!

«Слава Богу», – подумал я, что порой по новостям «слегка» приукрашивают те события, которые происходят на фронте. Может, для того, чтоб поднять наш боевой дух, может, для того, чтоб сломить боевой дух неприятеля, может, для чего-то не менее важного. Но Мариуполь, как показала суровая действительность, был далеко не весь наш и далеко не под полным нашим контролем. Там полным ходом шли кровопролитные уличные бои за каждый квартал, за каждую улицу, за каждый дом. Мариуполь был цитаделью нацбатальона «Азов», и отдавать его просто так они не собирались. Но об этом знать моей семье было не обязательно.

– Ладно, – сухо, по-военному сказал я. – Как будет возможность, буду выходить на связь, берегите друг дружку. Маме скажите, пусть не переживает. Дети, слушайтесь маму. Вадик, ты, пока меня нет, за старшего.

Раздав последние наставления, я уже хотел вешать трубку. Но тут, словно что-то вспомнив, в трубке снова раздался голос моей дорогой Оленьки:

– Любимый, с днем рождения, мы тебя очень любим, береги себя и… ребят береги.

– Хорошо, спасибо, постараюсь, – сказал я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы.

Я положил трубку, и тишина в офицерской показалась оглушительной.

Ближе к вечеру к нам приехали из Ростова новые добровольцы. Среди них был и мой старый друг Сашка из Симеиза. Я едва их заметил, как он высунулся из кабины КамАЗа и, подмигнув мне, с улыбкой сказал: «Ну что, командир, не ждали, а мы приехали!» Он открыл дверь и, как будто делал это сотню раз, ловко спрыгнул на землю. Хочу сказать, что спуститься из кабины военного КамАЗа – та еще задача, равно как и залезть вовнутрь. С учетом большой высоты кабины для этого приспособлены специальные ступени, поэтому залезать и слезать из кабины рекомендуют с их помощью.

Я видел случаи, когда неопытные бойцы спрыгивали на землю и растягивали себе потом голеностопы, поэтому так лихо спрыгивать могли только опытные бойцы. Он подошел к кузову, хлопнул рукой по борту и весело скомандовал: «Ну что, господа, приехали, конечная остановка, спасибо, что воспользовались нашим туроператором». Потом подошел ко мне, по-братски обнял: «Ну что, братик, с днем рождения, принимай пополнение».

До того, как принять, на мой взгляд, необдуманное решение идти на фронт, Сашка, как и я, работал в правоохранительных органах, затем долгое время на муниципальной службе. После «Крымской весны» Сашка создал местное казачье общество из числа участников «Крымской весны», которые проживали в Симеизе, и стал помогать местной полиции в охране общественного порядка у себя в поселке. Это, действительно, была необходимая мера, так как сотрудников полиции катастрофически не хватало, а в курортный период к морским курортам обычно стягивается криминальный элемент разной «масти». Сашкины казаки стояли на страже порядка и законности, как и тогда, в 2014 году, на референдуме. Сам Сашка на вопрос «Зачем оно тебе?» деловито отвечал: «А что, мы просто так хотели, чтоб Крым вернулся в Россию, чтоб люди жили теперь по закону и по совести? Так, а если я буду считать, что моя хата с краю, и что это не мое дело, так тогда и незачем было это все изначально! Не-ет, братец, – улыбчиво щурил он глаз, и в его взгляде плясали озорные искорки, – мы теперь сами должны сделать, чтоб у нас в доме все было хорошо». В свободное от работы время Сашка находил еще время заниматься в секции с местными мальчишками. Он был для них словно отец. Они его уважали и слушали.

Сам Сашка рано стал сиротой, и, наверное, через такие занятия с детворой он давал им то, чего сам был лишен в детстве. Об отце Сашка знал немного. Знал, что служил где-то в «спецуре» и при выполнении боевого задания по ликвидации бандформирования геройски погиб. От отца у Сашки остался только орден Красной Звезды да позывной «Краб». Именно поэтому Сашка потом возьмет себе позывной «Краб», в честь своего отца, пытаясь продолжить его дело, его память.

Своих детей у Сашки пока не было. Он недавно взял в жены местную красавицу Наденьку, которая тоже рано осиротела. Этот брак, наверное, был послан им с небес: два сердца, которые еще вчера были одиноки в этом мире, сегодня стали одним целым. Их любовь была тихой гаванью посреди бушующего моря жизни, пристанищем для двух израненных душ. В ее взгляде он находил покой и уверенность, в его объятиях она чувствовала себя защищенной, словно в сказке. Они были зеркалами друг для друга, отражая не только внешнюю красоту, но и внутреннюю доброту, нежность, понимание. Сам Сашка ласково и уважительно всегда отзывался о своей супруге и с улыбкой говорил: «Бог подарил мне Надежду, и она стала моей надеждой в этом мире!»

Краб

Вот таким был мой друг Сашка. Перед своим отъездом я узнал, что Сашкина Надя беременна, и у них должен родиться мальчик.

– Ты дурак? Вот скажи мне честно, ты дурак? – спросил я серьезно у своего друга. В моем голосе звучала неподдельная тревога. – Ну ладно я, на всю голову «идейный», ну ты-то куда поехал? У тебя же Наде скоро рожать? Как она там одна, ты об этом подумал? – не унимался по-отцовски я.

– Как одна? – добродушно спросил Сашка, и его глаза, веселые и озорные, смеялись. – А Оля твоя на что? Да и вдвоем им вместе не скучно переживать за нас будет! – снова рассмеялся Краб, и в его смехе была такая беззаботность, которую я мог бы принять за глупость, если бы не знал его лучше. А потом он со всей серьезностью взял меня своими цепкими, действительно как у краба руками, посмотрел прямо в глаза и сказал:

– Как я потом на себя смотреть буду, если с тобой что-то случится, а меня рядом не будет, помочь не смогу, да и сын должен своим отцом, как и я, гордиться, – в этом голосе не было и тени прежней веселости, только стальная решимость.

Я понял, что моя последняя попытка посадить Сашку, так сказать, на «последний рейс» домой, не увенчалась успехом. Я махнул театрально рукой, потом улыбнулся и сказал:

– Ну, бери бойцов, пойдем селиться. Вы как раз на торт успели.

Вновь прибывшие бойцы стояли неловко рядом со своими рюкзаками, переминаясь с ноги на ногу. Для них сейчас, как и для нас тогда, это было немного дико и незнакомо. А мои «старожилы», уже привыкшие к этим местам, по-деловому стали объяснять, где и что тут на территории, какие тут правила и как тут вкусно кормят.

Я прошел со своими ребятами в столовую. Атмосфера там уже была праздничной, пропитанной густыми сытными запахами домашней еды. У всех на столах, в честь моего дня рождения, стояла жареная картошечка со шкварками, румяная, дымящаяся, с золотистой хрустящей корочкой. Рядом – кусочек воздушного, кремового торта, присыпанного крошкой, и… я не мог поверить своим глазам – домашний салат «Оливье». Сердце екнуло, пропустив удар. Для меня «Оливье» был не просто салатом. Это был вкус детства, того времени, когда мир был огромным и безопасным, а я – маленьким, беззаботным мальчишкой. Каждый год, на свой день рождения, я всегда просил свою Оленьку приготовить мне его. Этот салат ассоциировался с Севастополем, с солнечными днями у бабушки и дедушки, с запахом моря и старой дачи, с Новым годом, с запахом ели и мандаринов, с подарками под елкой, с бабушкиными пышными пирожками, которые она пекла обязательно с капустой и рисом, и дедушкиными бесконечными увлекательными рассказами о море, о войне, о жизни. Это был целый мир, сотканный из тепла, уюта и бесконечной, безоговорочной любви. Мир, в котором я всегда чувствовал себя защищенным от всех тягот и суровых невзгод, от всего, что таил в себе этот огромный, порой безжалостный мир.

Когда я увидел на столе этот салат, этот привет из детства, этот горячий поцелуй из родного дома, я не смог сдержать восхищенной улыбки. На мгновение я словно оказался там, в том светлом прошлом, где не было грохота канонады и запаха гари. Где не было страха и боли.

Видя мою по-детски беспечную радость, ко мне подошла Ивановна. Ее лицо, обычно сияющее добротой, теперь было омрачено легкой печалью.

– Ну что, Юрист, угодили? – спросила она с улыбкой, но в глазах ее мелькнула какая-то тень.

– Угодили? – воскликнул я, все еще находясь в плену сладких воспоминаний. Да вы просто меня на мгновение к моим родным домой перенесли! – восхищенно сказал я Ивановне, и мои слова были чистой правдой.

Да, пожалуй, такие моменты самые дорогие на войне. На войне все простое, обыденное в мирной жизни, становится дорогим и ценным. То, к чему ты привык в мирной жизни и порой не обращаешь внимания, на войне воспринимается как какое-то чудо: приготовленный домашний салат, хорошая мягкая кровать, нормальный туалет. Да что далеко ходить – сладкий горячий чай, сигареты, шутка друга, все то, к чему мы привыкаем в мирной жизни и что становится обыденным, приобретает новые краски и ценится горячо, по-честному, по-другому.

– Давайте с нами к столу, – улыбнувшись, сказал я, обращаясь к Ивановне. – Бери своих девчат и присаживайтесь, тут на всех хватит, – но тут же осекся. Что-то показалось мне странным во взгляде Ивановны. Ее всегда веселые, жизнерадостные глаза как-то потухли в одночасье. Я видел, как ее губы дрогнули, и во рту у нее пересохло. На лице появилась гримаса боли.

– Мы потом… – как-то отстраненно сказала она, и я увидел, как на ее глазах проступили слезы, крупные, блестящие, они медленно скатились по морщинистым щекам.

– Ивановна, – удивился я, внезапно вернувшись из своего счастливого прошлого в суровую действительность, – тебя что, кто-то обидел из наших? Ты только скажи, вмиг научим сорванца уму-разуму! – я еще не понял, что случилось, и в моем голосе звучало искреннее негодование.

– Да тут такое… – нерешительно начала Ивановна, опустив голову, – не хочу тебе праздник омрачать, – попыталась она уйти от разговора, отвернувшись, но ее плечи дрожали от еле сдерживаемых рыданий.

– Так, что случилось? – спросил я, уже без намека на шутку, но по-дружески, безапелляционно.

Она тяжело вздохнула, словно пытаясь найти в себе силы:

– Ну, там, наши, с разведки… – нехотя начала Ивановна, и ее голос был глухим от слез. Видно было, что каждое слово дается ей с трудом. – В общем, нашли то место, где нацисты держали в плену Сережку, мужа Татьянки… – она подбирала каждое слово, будто если она скажет что-то не то, то произойдет что-то непоправимое. – Нацистов этих они положили, но… Сережку спасти не удалось… – она всхлипнула, и ее голос оборвался.

– Царствие небесное… – только и смог промолвить я, и это прозвучало как нечто неуместное, бессильное перед лицом такой трагедии. Ивановна, вытирая слезы подолом фартука, продолжила:

– Мы Татьянке, конечно, сказали. Она, конечно, в слезы, просится: «Пустите, хочу на мужа своего последний раз взглянуть». – Ивановна снова всхлипнула. – А ребята с разведки отвели меня в сторону и говорят: «Нельзя ей на такое смотреть, что они с ним сделали». Ребята там, на месте, еще видеокамеру нашли этих нелюдей. Они там пытки наших бойцов на камеру свою снимали, – голос Ивановны задрожал от гнева и ужаса. – Наши ребята отправили ее в штаб, как доказательство их злодеяний.

Она замолчала, пытаясь собраться мыслями. Потом, дрожащим голосом, полным боли и ярости, продолжила, а на ее лице теперь явно читалась гримаса омерзения:

– В общем, они, пока он еще живой был, все, что можно у него поотрезать и повыкалывать, поотрезали и повыкалывали, – и в этом сухом, страшном перечислении был такой ад, что земля под ногами зашаталась.

– Ты мне скажи, Юрист, – уже каким-то сухим и отстраненным голосом сказала Ивановна, в ее взгляде читалась материнская злость и непонимание, – как такое могло произойти? Как? Мы же вчера были еще одним народом, одной страной! Кто воспитал этих нелюдей? Какая волчица их вскормила и как земля таких только может носить? – в ее словах звучала древняя, глубинная боль, невозможность примириться с такой жестокостью.

У меня не было на это ответа. Да и что тут можно ответить… Я приобнял Ивановну, ее тело дрожало от пережитого.

– Вот поэтому мы и пришли сюда, добровольцы, – тихо сказал я, – чтобы это прекратить.

Ивановна посмотрела на меня, ее глаза, полные слез, задержались на моем лице. Она крепко обняла меня, прижав к себе, словно хотела защитить от всего мира:

– Пусть Господь бережет вас, наши защитники! – прошептала она.

Мои ребята по-детски весело поднимали за меня стаканы с компотом. Улыбались, говорили короткие, но емкие поздравления, но для меня праздник уже закончился. Я словно отстранился от всего этого, уйдя в свои мысли. Как, действительно, могло такое произойти, что за такой короткий промежуток времени те, кто считает себя «украинцами», с таким диким остервенением, с такой нечеловеческой жестокостью начали уничтожать тех, кого еще недавно считали «своим» народом? Причем так, что потом, после пыток, тело нельзя будет показать жене? Эта мысль стала невыносимой, жгучей раной в душе. От моих мыслей меня отвлек голос Симбы. Его слова, на удивление, прозвучали как спасательный круг:

– Юрист, а как же обещанный сюрприз? – спросил он, и в его голосе слышалась искренняя, почти детская надежда.

Да, сюрприз. Несмотря на все ужасы войны, жизнь продолжается. Я попытался изобразить на лице подобие улыбки:

– На вечернем построении Харьков составит список, доведет до вас инструктаж, и завтра сможете созвониться со своими родными. Мы нашли «связь».

Мои слова были всеми восприняты одобряющими возгласами. По столовой прокатился шум радости, облегчения, надежды. Как же это важно для бойцов: во время тьмы войны получить этот лучик света – родной голос из такого близкого и одновременно такого далекого дома. Краб подошел ко мне. Он ничего не спрашивал. Его взгляд, обычно веселый, теперь был полон понимания и сострадания. Он все понял без слов. По-дружески, крепко он протянул мне небольшую коробку, на которой были нарисованы часы и надпись «Casio G-SHOCK».

– С днем рождения, брат, носи на здоровье! – сказал он, и в его голосе слышалась не просто дружеская забота, а глубинное солдатское боевое братство, и в этот момент, глядя на его протянутую руку, я понял, что даже в самом жестком аду, в самых бесчеловечных условиях всегда остается место для человечности, для дружбы, для надежды и для салата «Оливье».

Каждое утро в нашем подразделении после нехитрого солдатского завтрака проходило одинаково. Бойцы, разделенные на группы, отправлялись за наши домики – на импровизированный полигон, участок земли, размером с колхозное поле. Там отрабатывались физическая подготовка и боевое слаживание. Сегодня сложно представить, что из этих «зеленых» необученных новобранцев впоследствии получилось органичное, слаженное, боевое подразделение, способное выполнять функции штурма, разведки и диверсии. Как я уже упоминал, многие из бойцов до этого времени не держали в руках никакого оружия, а порой и не знали, с какой стороны к нему подойти. Сейчас я с улыбкой вспоминаю ту военную подготовку, которую мы проходили. А тогда было не до смеха. Учитывая, что оружие к нам в подразделение, равно как и форму, не привезли, тренировки проходили с импровизированным вооружением. В руках у бойцов были палки вместо автоматов, а камни в карманах изображали гранаты. Отрабатывалась работа групп и малых групп, движение в тройках – основа тактики ближнего боя и, что самое главное, зачистка здания. Для импровизированного здания нам был любезно выделен нашими соседями один из брошенных бараков. Одна группа осуществляла оборону, громогласно изображая ртом звуки стрельбы из пулемета и разрывающихся гранат. Их крики «Тра-та-та-та!» и «Ба-бах!» разносились по окрестностям. Вторая группа – группа захвата – с такими же криками и имитацией стрельбы и взрывов прорывалась в здание. Если посмотреть на наши маневры со стороны, то это действо напоминало больше не тактические учения, а утреннюю зарядку в доме отдыха для пенсионеров.

За нашей активной «тренировкой перед боем» с неподдельным любопытством наблюдали наши «штрафбатовцы». Порой они давали ценные рекомендации, но в основном, что греха таить, громко смеялись. Сейчас я понимаю, что то мастерство, которое мы демонстрировали, больше напоминало комедийный фильм, чем серьезную боевую подготовку, но тогда мы свято верили, что именно так и надо воевать, и слегка обижались на смешки наших соседей. Я понимаю, что для людей, прошедших горнило войны и чудом оставшихся в живых, наши показательные выступления были как некая отдушина, которая заставляла их забыть хоть на мгновение о войне и вволю посмеяться.

– Ну куда, куда ты побежал? – весело кричал ТТ одному из наших бойцов, который во весь свой немалый рост имитировал штурм здания. – Ты же бежишь в полный рост, тебя так любой снайпер снимет!

– Ну у меня колени болят постоянно на полусогнутых ногах бегать, – обиженно отзывался наш боец, чье лицо было красным от напряжения.

– Они у тебя хоть есть, – весело отзывался Каспер, боец, который встречал нас при заезде на КПП, с ампутацией обеих ног. И в его словах была такая горькая ирония, что весь смех сразу же умолкал.

– Прячься за укрытие! – весело кричал Сажа, его глаза блестели. – Да не беги к нему, как раненый лось по дороге, сто процентов враг там оставил сюрприз в виде «пэмээнки»[1]. В обход, в обход старайся заходить и контролируй точку обстрела, а то будешь, как и я, в одной кроссовке ходить, – смеялся он, и от его смеха становилось не по себе.

– Граната! – прозвучало из обороняемого муляжа домика, и в сторону штурмующих из окна вылетал камень, весело подпрыгивая на неровной земле.

– Ну что ты стоишь возле гранаты и смотришь на нее, как на невесту в первую брачную ночь? – весело кричал Боцман, его смех разносился по всему полигону. – Ты или прыгай на нее, если герой, или от нее на землю, если хочешь еще немного повоевать!

– Я не могу, – отзывался наш боец, размахивая руками. – Воды нет, а я одежду испачкаю.

Такой аргумент вызывал бурный смех «штрафников». Даже Грек, наблюдавший за этим со стороны, невольно улыбался, пряча улыбку в окладистой бороде. Только Харьков тихо матерился себе в усы и каждый раз повторял: «Детский сад какой-то…» Единственный человек, кто вызывал неподдельное уважение у «штрафбатовцев», был наш сапер с позывным «Тер». У него одного из немногих был боевой опыт в нескольких локальных конфликтах, приобретенный не за письменным столом, а в горячих точках. Он с неподдельным деловым интересом ходил между штурмующими и обороняющими группами и что-то записывал в свой блокнот. После очередной импровизированной атаки он подходил к нам и показывал свои записи и обозначения, сделанные кривым, неразборчивым почерком.

– Вот смотри, Юрист, – его голос был тихим, почти шелестящим, но каждое слово Тер произносил четко и весомо, – если мы обороняемся, то для создания нормального «укрепа», я бы здесь на дороге установил «монку»[2]. Вот сюда, возле дерева, я бы вкопал «Лягушку»[3]. Вот тут, за дверь, я бы поставил «растяжку», – он показывал пальцем на места, где, казалось, ничего особенного не было, – а вот там, – он показывал на кусок стены, который наши «штурмовики» использовали как место для сбора основной ударной группы, – поставил бы или «фугас» с «дистанционкой», или вообще закопал бы «телепорт».

Так саперы называли установленную противотанковую мину с приделанной к ней противопехотной миной в качестве детонирующего устройства. В его глазах не было ни страха, ни брезгливости. Только голый расчет, холодный ум.

– А если взглянуть со стороны атаки, – продолжал он, его взгляд скользнул по «позициям», – то я бы заходил с фланга, со стороны вон той глухой стены, и вешал бы туда «направленную тээмку», для прохода группы через стену.

Как потом показала боевая практика, при штурме и зачистке здания заходить и передвигаться в нем между пролетами и комнатами, действительно, надо было через стены, взрывая их и образовывая тем самым проходы. Все окна и двери, через которые можно было пройти штурмовой группе, враг плотно минировал.

Сам Тер был невысоким мужчиной лет пятидесяти. Со светлыми, редеющими волосами и такой же светлой, угловатой бородкой, внешне он имел огромное сходство с вождем пролетариата Владимиром Лениным. Кстати, Тера, как и вождя, звали Владимиром. Тер ходил постоянно сгорбленным: сказывалась старая компрессионная травма, полученная им при разминировании в очередной командировке в жаркие страны.

При неторопливой походке он часто прихрамывал на левую ногу, будто каждый шаг причинял ему боль. Увидев этого неприметного мужичонку со стороны, человек, который его не знает, никогда бы не подумал, что за этой сухой, сгорбленной, неприметной внешностью кроется настоящий спец минно-подрывного дела. Кстати, позывной «Тер» был производным от слова «террорист» и, действительно, очень точно характеризовал нашего Тера. Потом, во время нашей военной кампании, Тер, как командир саперного взвода, не просто проводил со своей группой фантастические вылазки в тыл к неприятелю, минируя все подходы и отходы врага, но и помогал мирному населению Васильевки, места, где был наш очередной ППД (пункт постоянной дислокации), деактивировать части неразорвавшихся снарядов и кассет, которыми вэсэушники с «любовью» закидывали огороды мирного населения.

Если честно, то вот как раз в таких прифронтовых городах, как Васильевка, местное население в полной мере ощущало на себе «любовь» своего легитимного президента Зеленского, который по телевизору вещал о полной солидарности и поддержке своих граждан на «временно оккупированных Россией территориях», а по факту давал команды полного уничтожения их жителей, не гнушаясь проведением корректировки огня по местам массового скопления людей, будь то школа или больница, или явным запугиванием мирного населения через отправляемые им сообщения от СБУ, что когда русские их бросят, украинская армия зайдет и устроит им вторую Бучу. Наверное, именно в этот момент наступает человеческое прозрение от «украинской телевизионной пропаганды», когда ты своими глазами видишь, как украинская сторона открывает арт-обстрел автоколонн с украинцами, которые хотят попасть на территорию России, когда они находят у себя в огородах неразорвавшиеся снаряды с надписью «Привет от Зеленского», когда украинские операторы FPV-дронов наводят своих хищных птиц, целясь по явно гражданским машинам и людям. Оно наступает именно тогда. А ты именно тогда осознаешь свою благородную миссию освободителя, когда заходишь на позиции отступающего неприятеля и видишь расстрелянные машины с надписью «Дети», или растяжки, установленные на двери погребов, в которых сидит мирное население, или расстреленные целые семьи с детьми, у которых неонацисты, убегая в спешке, «одолжили» личный автотранспорт.

А сколько брали в плен этих выродков, у которых находили жменями в вещмешках золотые коронки, так и не счесть – это немыслимое, дикое варварство киевской хунты по отношению к своему же народу.

В последующем именно профессиональной работе взвода Тера многие наши бойцы будут обязаны сохраненными жизнями и конечностями, и именно в его группе будут первые серьезные потери: Веня, Турист, Кот. Тяжелые, невосполнимые потери. Но это будет потом, а пока Тер внимательно наблюдал за тактической работой наших групп и что-то записывал себе в блокнот.

Иногда к нам в подразделение наши кураторы привозили настоящих спецов по подрывному, тактическому и медицинскому делу. Мне тогда запомнился один из этих парней, который учил нас азам тактической медицины. Это был худощавый парень лет тридцати с тонкими, изможденными чертами лица и острым, проницательным взглядом, по одежде и повадкам которого читалось, что он явно не из насиженного терапевтического кабинета и что за ним не одна спасенная жизнь бойца. Он говорил тихо, но каждое его слово было наполнено огромным весом. Он рассказал нам о трех зонах эвакуации: «Красной, желтой и зеленой», поясняя, что из красной зоны, где идет прямой огневой контакт с противником, в случае ранения никто не сможет спасти бойца и оказать ему первую помощь. Здесь очень важно самому не растеряться, попытаться себя спасти и доползти в желтую зону, где прямого огневого контакта с противником уже нет. Только тогда можно кричать, что ты ранен и звать на помощь, и то лучше сообщить о своем ранении другими условными обозначениями, а, не как это принято, обозвавшись «триста». С учетом того, что враг может тебя слышать, знать о том, что ты ранен, и он попал, а знать ему совсем не обязательно. Мы впервые услышали о четырех критериях раненых: «красных» и «желтых» группах – с ранениями тяжелой и средней тяжести, которым оказывают первым делом медицинскую помощь; «зеленой» группе – бойцам с легкими ранениями, которым оказывают минимальный объем медицинской помощи; и «черной» группе – умирающим бойцам, которым максимум что делают – колют «обезбол», чтоб снять агонию, дать им уйти спокойно, без мучений. Кроме того, он рассказывал о хитростях наложения жгутов и куда следует колоть «обезбол с противошоком» в случае, если «отстегнет» ногу или руку. Голос его был тихим, но стояла такая тишина, что было слышно звук пролетающей мухи. Каждый впитывал эти знания, как молитву, осознавая, что они могут спасти тебе или другу жизнь. В конце наш медик добавил, его взгляд был серьезен:

– Перед прогулкой по Марику я бы посоветовал вам сменить ваши берцы на тактические кроссовки. Мин много насыпано, а как показала практика, если ты на такую наступишь в берце, то ногу обычно по щиколотку отрывает, в отличие от кроссовок, в которых может максимум оторвать несколько пальцев, а то и просто без отрыва стопу посечь.

Тер

После его слов многие собрали свои скудные сбережения и отправили пару бойцов в Донецк на закупку желающим тактических кроссовок типа «Lowa», большей частью, правда, китайского производства. Вряд ли они, конечно, могли помочь спасти ногу в отличие от фирменных, которые потом я себе уже приобрету и, более того, буду носить до сегодняшнего времени, но тогда человеческое «плацебо» и вера в чудодейственные свойства кроссовок взяли верх. В глазах моих бойцов я видел надежду, хрупкую, наивную, но все же надежду на то, что это маленькое, на первый взгляд, приобретение поможет им пережить этот ад и вернуться из него целыми и невредимыми.

– Юрист, нет, ну ты мне скажи, – не унимался Симба, его глаза, полные жадного любопытства, смотрели на меня с детским, немного наивным интересом, который в этот момент был гораздо страшнее испуга, – ты думал о том, что ты будешь делать, если тебе вдруг оторвет на войне ногу?

Чтобы скоротать долгие, тоскливые вечера и вселить в наших бойцов уверенность в правильность их выбора, я решил проводить с ними беседы а-ля «на связи политрук». Человеческий мозг, оказавшись в стрессовой ситуации, а состояние неопределенности, пожалуй, наиболее стрессовое, инстинктивно пытается выстроить все накопившиеся эмоции в логическую цепочку, и, если эта цепь где-то становится нелогичной, мозг бьет тревогу и дает организму команду – надо уходить. В психологии есть три базовые реакции организма на стресс: «стой», «бей», «беги». У нормального среднестатистического человека в основном превалируют «стой» или «беги». Задача командира – чтобы у его солдата в стрессовой ситуации развивалась реакция «бей», а для этого необходимо, помимо физических упражнений, развить в человеке и психологические факторы – полное доверие командиру и его приказам, чтобы мозг перестал бесконтрольно эмоционировать и анализировать ситуацию. Для этого должно быть полное доверие своему командиру, уверенность в правильности отданного им приказа. И это состояние доверия достигалось порой именно через такие разговоры: откровенные, по душам, без лжи и прикрас. Думал ли я об этом? Конечно, да! Не только о том, как это может произойти, но и что делать дальше. Как жить, как смотреть в глаза близким, как не сломаться. Да, сейчас уже, после моей войны, я отношусь к этому по-другому: для меня каждый такой парень, вернувшийся домой без руки или ноги, – уже герой со своей героической историей. Но тогда… Тогда мне было страшно и неловко смотреть на молодых ребят, моих ровесников, которые были искалечены, лишены рук и ног. Они ругали себя за то, что должны сидеть тут с нами и лечиться, а не воевать плечом к плечу со своими товарищами. Мы, глядя на этих парней, наверное, боялись признаться себе, что велика вероятность и для нас после нашей «работы» оказаться на их месте в лучшем случае, а то и в худшем – «в лучшем мире». Никто об этом старался не говорить и не думать, но мысли тайным, ночным, липким страхом не хотели покидать голову, проникая в самые темные уголки сознания.

– Слушай, не переживай, нам еще в бой надо выйти, а нас, вон видишь, только кормят и берегут, – отшутился я, пытаясь сбить пафос с его вопроса.

– Нет, ну скажи, ты думал, как оно – жить без ноги или руки? – не унимался Симба, его пытливый взгляд не отпускал меня.

– Знаешь, тут важно слово – «жить», а с двумя руками и ногами или нет, – вопрос второстепенный. Я вот уверен, что если мне где-то на фронте «отстегнет» ногу, то жена и дети будут только рады! – с улыбкой, сквозь которую пробивалась горечь, сказал я.

– Почему? – не понял он, его брови нахмурились.

– Ну вот смотри, – продолжал я, затягиваясь горьким сигаретным дымом, который приятно обжигал легкие, – приеду я с войны, поставлю себе вместо «отстегнутой» ноги деревянную протез-палку, куплю треуголку, попугая-матерщинника, буду петь песни про сундук мертвеца, выкрикивать «Ё-хо-хо!» и в Ялте фотографироваться с заезжими туристами!

– А если руку? – не унимался Симба, в его глазах уже плясали смешинки.

– Если руку… – я затянулся и сделал театральную паузу, – ну… тогда, конечно, крюк!

Тут ребята, которые стали случайными слушателями «наших рассуждений» и которые еле сдерживали себя, брызнули смехом. Симба тоже расхохотался, его смех был звонким, молодым, искренним. Такие разговоры были важны для молодых бойцов, ведь, как известно, смех не только продлевает жизнь, но и снимает стресс, помогает вытолкнуть из сознания липкий холодный страх.

– Да все будет нормально, не переживай, возможно, и не успеем повоевать, вон смотри, как наши по ним утюжат, вот-вот и капитулируют вэсэушники!

Пообщавшись с Симбой, я, конечно, показал бойцам, что я бравый командир и ничего не боюсь. Но как будет на самом деле, если вдруг я с войны вернусь не целый? Что будут чувствовать по отношению ко мне мои близкие? Жена? Дети? Нет, мне-то они, конечно, ничего не скажут, но… не будет ли им стыдно и тягостно со мной, с таким…Ладно я, у меня уже есть хоть семья, жена, дети, которые в любом случае поддержат, а как быть им, таким как Симба, двадцатилетним пацанам, только начинающим жизнь? Сколько их я потом встречал, вернувшись с войны. Да, многие брали себя в руки и уходили с головой в спорт, находили новый смысл жизни, но ведь были и такие, которые и спивались, и стрелялись, не выдержав внутренней, невидимой войны. Для себя, по-отцовски, я принял тогда решение: пацанов беречь.

За время моей службы мне приходилось встречать таких командиров, которые за орден на груди могли положить бездумно роту пацанов. Не знаю, как им потом после этого спалось, не снились ли кошмары. Знаете, в таких ситуациях я всегда вспоминал слова одного генерала с позывным «Охотник». Как-то он приехал к нам в расположение, привез лично данные разведки и боевое распоряжение. На нас тогда готовился танковый прорыв. Помню, он посмотрел мне в глаза, улыбнулся и спросил, готовы ли мы умереть за Родину. На мой утвердительный ответ он взял меня по-отцовски за плечо и уже более серьезно сказал:

– Умереть много ума не надо, а вот выжить самому и сохранить максимум своих пацанов – в этом основная задача командира, – затем улыбнулся и с улыбкой добавил: – Если все за Родину погибнут, кто ж тогда останется за нее воевать?

Поэтому, в последующую службу, перед тем, как принять решение о наших боевых маневрах, я обдумывал все нюансы, каждый мельчайший риск, тем самым сохраняя жизни нашим бойцам. А «Симба» проявил себя потом как опытный стрелок и отважный боец. За смелые и решительные действия он был даже представлен к медали «За отвагу». Наши пути после моего контракта с ним разошлись, но я слышал от ребят, что он вырос до командира разведвзвода и находится сейчас где-то на харьковском направлении, ему вручили уже орден Мужества за взятие «опорника» противника. Говорили, что он впитал тогда, как губка, наши наставления и уже сам как командир не посылает ребят на задачи, а идет вместе с ними, впереди всех, как и полагается настоящему лидеру. Но это было потом, а тогда, еще в начале моего военного пути, мысли о том, что можно остаться в живых, но без рук и ног, сидели у меня в голове и не давали мне покоя, как заноза.

Как-то раз я подошел к одному нашему «соседу», парню, сидевшему на коляске, который был моим ровесником, и решил с ним по этому вопросу поговорить. Мне было неудобно спрашивать у него напрямую, как так случилось и как сейчас ему жить, но этот вопрос сжигал меня изнутри. Сделав вид, что разговор будет о чем-то другом, я начал:

– Каспер, слушай, а ты местный?

– Ну, да, из соседнего села, мы его еще в начале пятнадцатого у «немцев» отбили, – улыбнулся он, и в его улыбке промелькнула гордость.

– А много вас тут в штрафбате? – продолжил я, пытаясь подобраться к сути.

– Всего человек пятьсот было в начале, а потом, кто здоровый – воюет, кто раненый, кого уже нет… – голос его стал тише, и он отвел взгляд.

– Ты мне скажи, а все раненые ваши тут реабилитацию проходят?

– Да нет! – снова улыбнулся он, и в его голосе прозвучало удивление. – Кого дома жинка ждет, тот к ней да к семье, ну а тех, кто передвигаться не может, или кого… – вдруг он запнулся, и лицо его помрачнело, словно на него опустилось тяжелое покрывало, – … дома не ждут, тот тут помогает по хозяйству и ждет, когда снова на фронт. Нет, ну а что, я вон и стрельнуть еще могу, и поднести, – тут он осекся, посмотрел на свои искалеченные, обрубленные выше колен ноги и уже чуть тише добавил: – Подвезти ребятам БК.

Я обратил внимание, что на безымянном пальце его правой руки было обручальное кольцо. Увидев мой вопросительный взгляд, он горько, но искренне улыбнулся и сказал:

– После ранения, когда в госпитале меня подлатали, я ж к жене сразу поехал, к деткам, уж больно все это время сердце по ним тосковало. Помню, в окопе глаза закроешь, а они, как живые, передо мной стоят и улыбаются, сразу так жить охота становится и еще хоть разок их увидеть. У нас до войны хозяйство свое было, а она у меня, жена, знаешь, какая работящая… была. А как привезли меня к ней такого… – он крепко затянулся сигаретой, глубоко вдыхая горький дым в легкие, – «половинного», посмотрела она на меня и сказала: «Зачем привезли? Везите его обратно», я ей такой не нужен, такой ей в хозяйстве только обузой будет, а ей еще и хозяйство держать, и детей воспитывать.

Он помолчал, долго, мучительно.

– Да я ее и не виню, понимаю… а тут вроде как я ну… (слово «нужен» как-то потерялось в его речи) полезен, да и среди своих, таких же… – он закончил фразу, словно задыхаясь, и в его голосе прозвучала такая безысходность, такая боль, что мне стало не по себе. Меня до глубины души тронуло, что в его голосе тогда не было ни толики обиды, лишь еле-еле прослеживалась грусть, или, может быть, это была не грусть, а всеобъемлющая, давящая усталость. «Не нужен… не нужен… не нужен…» – отдавалось у меня в висках. Но как? Но ведь это для них? За них? Ради них? Вот чтобы они под мирным небом, на двух ножках жили своей обычной счастливой жизнью, а он – теперь без них, без ног, без надежды на ту прежнюю жизнь.

Через пару дней у меня снова появилась возможность позвонить домой. Я долго не решался задать Оле интересующий меня в последнее время вопрос, словно боялся спугнуть хрупкое счастье, но засевшая в голове мысль жгла меня изнутри. Наконец, набравшись храбрости, я произнес:

– Оль, ты мне сейчас только честно скажи, если вдруг так получится, и я вернусь домой не весь, то есть если без руки или ноги, я тебе, наверное, буду обузой?

Голос ее стал тревожным, мгновенно уловив в моих словах отголоски скрытого страха.

– Любимый, у тебя все хорошо? Тебя ранило? Ты цел? – вдруг голос ее сорвался на плач.

– Да перестань, все у нас нормально, мы глубоко в тылу, где и были, не переживай! – успокоил я, хотя сам чувствовал, как сжимается сердце. – Мне просто интересно, как вы ко мне тогда отнесетесь?

– Глупый ты наш, – услышал я сквозь ее слезы, – слышишь, ты наш герой! Мы тебя очень любим! А мальчишки ходят с твоей фотографией и ждут, когда ты приедешь домой. С одной ли, с двумя ли ногами или руками – главное, чтоб живой! И не спрашивай у меня больше такие глупости!

Знаете, я не вправе сейчас кого-то винить из тех жен, которые, узнав о ранении своего мужа, получив положенные деньги, бегут и подают на развод. У каждого своя жизнь, своя правда, своя совесть, но слова моей супруги вселили в меня спокойствие и уверенность, а это на войне, наверное, самое главное. Я точно стал понимать, ради кого я должен, нет, просто обязан выжить в этом аду!

Вечером к нам приехал Ирбит. По внешности и повадкам он напомнил мне героя Андрея Панина из фильма «Сволочи»: та же внутренняя сила, скрытая за внешней невозмутимостью, тот же пронзительный взгляд, видящий насквозь. Как я понял, он был начальником Грека, так как в его присутствии Грек всегда по-военному вытягивался смирно.

– Ну что, бойцы, как у вас дела? – с улыбкой, даже где-то по-отцовски спросил он, обводя нас взглядом.

Если честно, то всем ребятам уже изрядно надоела однообразная ежедневная рутина, и я все чаще слышал вопрос:

– Юрист, ну когда нам уже привезут оружие, и мы пойдем в бой? – недовольно говорили они.

– Юрист, братик, нас тут только три раза в день кормят, а оружие не дают. Ты мне скажи, нас к войне готовят или как свиней на убой? – шутили мои бойцы, но в их шутках сквозило напряжение. Ожидание неопределенности было хуже неизвестности. Что нас ждет, куда нас готовят, что мы будем выполнять – для меня, как и для всех, было непонятно. А на мои вопросы Грек отвечал одно: «Приедет Ирбит, все будет понятно». И вот Ирбит приехал. Я, стараясь не показать в голосе волнение, решил эти наболевшие вопросы задать Ирбиту.

– Товарищ эээ… – начал я по-военному и осекся.

А кто он по должности? Предположительно начальник Грека, а по званию? Ну, если кадровый военный, а по выправке было понятно, что он кадровый военный, то кто: подполковник, полковник, генерал? Ирбит увидел мое легкое смущение. Он улыбнулся глазами, и в его взгляде мелькнула искорка понимания.

– Привыкайте на войне обращаться только на «ты» и по позывному. Во-первых, мы тут все в одинаковых условиях, а во-вторых, враг часто пеленгует нашу связь, и если где-то в «эфире» прозвучит или от тебя, или к тебе информация «командир», то поверь, враг не заставит себя ждать и сразу туда «наведется». Поэтому сам привыкай и своих предупреди: одинаковое обращение и одинаковая форма одежды.

Его совет я запомнил на всю свою войну. Кстати потом, во время приезда к нам командиров различного ранга, именно по обращению сразу было понятно, кто боевой, полевой, так сказать, командир, а кто привык сидеть в кабинете на Знаменке и бумажки перекладывать.

– Понял тебя, Ирбит, – улыбнулся я, стараясь выглядеть расслабленным. – Ирбит, бойцы все рвутся в бой, но у нас тут ни оружия, ни обмундирования нет. Нас только кормят три раза в день, как на убой готовят, – сказал ему я, не забыв про их шутку.

– На убой… – словно смакуя эту фразу у себя в мыслях, задумчиво повторил Ирбит.

В этот миг казалось, что он не рядом со мной, а где-то далеко, погруженный в свои мысли, в свои страшные расчеты. Вернувшись через мгновение к нашему разговору, Ирбит улыбнулся. Улыбка, хоть и казалась добродушной, не достигала его глаз, в которых все еще читалась та самая тревога и глубокий расчет.

– Будет, будет вам все. Сегодня должны будут вечером привезти оружие, а завтра форму. Я с центром договорился, – его слова были сухи и лаконичны, словно доклад штабного офицера.

Пока мы сидели в этом «Штрафбате», как называли себя наши бойцы – «туристами», каждый понимал: без оружия нас в бой, конечно, не пошлют. Но вот теперь, когда его привезут… Моя душа сжалась от предчувствия. Нет, трусов среди нас, конечно, не было. Все, кто хотел отсеяться, кто не выдержал внутреннего напряжения, ушли раньше, на этапе формирования отряда. Но вот осознание того, что время «Ч» пришло, что теперь отступать уже некуда, конечно, чего греха таить, приводило к легкому мандражу. Это был тот самый холодный озноб, который пробегал по спине при мысли о неизвестности, о настоящем бое, к которому никто и никогда не будет готов до конца. Внутри меня боролись азарт и страх, надежда и отчаяние. Я попытался улыбнуться, чтобы скрыть свое волнение, и спокойно спросил, пытаясь придать голосу легкомысленную нотку:

– А то ребята волнуются, успеем хоть повоевать до Победы?

В те дни мы все слышали новости, что наши бьют врага и семимильными шагами продвигаются вглубь. Все свято верили, что ни сегодня – завтра враг должен испугаться и сдаться, что война вот-вот закончится. Ну, а возвращаться с войны, ни разу не успев выстрелить, – такое себе геройство: нелепость, достойная анекдота.

Ирбит снова как-то по-злобному улыбнулся, и его улыбка была больше похожа на хищный оскал. Как будто он знал по долгу службы гораздо больше, чем положено знать всем остальным. В его глазах мелькнула тень усталости, отчаяния и тут же погасла.

– Успеете, насчет этого не переживайте, – процедил он сквозь зубы, словно эти слова стоили ему огромных усилий.

Но тут же добродушно добавил, его голос снова приобрел прежнюю отцовскую мягкость:

– Еще какие-то пожелания будут?

– Ирбит, – продолжил я, понимая, что сейчас или никогда, – нам бы съездить заранее на позиции, познакомиться с соседями, понять объем задач.

– Хорошо, – кивнул головой Ирбит. Он повернулся к Греку, и его взгляд стал строгим, деловым.

– Отвези их завтра к Саиду, они попадут, скорее всего, в его распоряжение.

Ирбит снова перевел свой взгляд на меня, словно спрашивая: «Что-то еще?»

– Да, – слегка смущенно продолжил я, видя по нервному взгляду Грека, что Ирбит не привык получать столько вопросов за один присест, – нам бы помыться где-то, а то чесаться уже лень, – шутливо закончил я, надеясь разрядить обстановку.

– Хорошо, – улыбнулся Ирбит, и его улыбка на этот раз, была искренней. – Организуй им баньку в Новоазовске у «человека», – обратился он к Греку, – а то и вправду завтра в бой, а они немытые.

Я вернулся к бойцам. Шум застолья все еще доносился из столовой, но уже не был таким громким.

– Сегодня привезут оружие, будем вооружаться, – произнес я, и по рядам бойцов пробежал взволнованный шепот. – Завтра доставят форму, будем одеваться. Скоро поступят боевые задачи, так что все, кто хотел повоевать, успеют. И да, самое приятное! – я выждал небольшую интригующую паузу: – На днях у нас будет банный день!

Все дружно загалдели. От радости и предвкушения, от мысли о горячем паре и чистом теле. Ведь на войне это такая же роскошь, как и связь с домом.

Я подошел к Харькову. Он стоял чуть в стороне, сложив руки на груди, его взгляд был задумчивым.

– Андрюх, завтра нам надо будет съездить с тобой к человеку, к которому нас будут прикреплять, я так понял, что в Марик. Перед тем, как ребят поднимать на бой, нужно понимать хоть куда идем, что делаем, кто впереди, кто сбоку, а кто за спиной.

Я посмотрел вопросительно на Харькова. Его взгляд был сосредоточен, он обдумывал каждое мое слово. Он кивнул головой, потом вопросительно посмотрел на меня, и в его глазах читалась та же тревога, что и в моем сердце.

– Но ты же понимаешь, что они еще не готовы к нормальному бою?

– Понимаю, – сухо ответил я. – Вот поэтому я и хочу сначала съездить с тобой сам, – ответил я, а потом добавил, и в голосе моем прозвучала усталая, но твердая решимость: – К бою не получается быть на сто процентов готовым никому, но что делать, воевать-то надо, пускай и на морально-волевых.

Харьков одобрительно улыбнулся. Его улыбка была немного грустной, но в ней читалась нерушимая вера. Вера в то, что мы справимся. Вера в то, что мы все выдержим.

Ночью, как и обещал Ирбит, привезли оружие. Тишина прифронтовой ночи была нарушена лишь шелестом шин прибывшего КамАЗа да приглушенными голосами.

Около двух ночи к нам в офицерскую, где мы дожидались, скрючившись на топчанах, зашел Грек. Его лицо, обычно невозмутимое, было сосредоточено.

– Поднимайте бойцов, только без лишнего шума, пусть разгружают оружие и БК.

Рядом с Греком стоял мужчина лет пятидесяти, среднего роста и телосложения, в военной форме «пиксель».

Из-под распахнутого ворота формы виднелась тельняшка в голубую полоску – верный признак десантника. Волосы его были коротко стрижены, седые, словно посеребренные инеем. Взгляд его был веселым, искорки танцевали в глазах, но по нему читалось, что человек прошел войну. В его глазах я видел отголоски пережитого ада, знание смерти, но при этом в них не было опустошенности, а, напротив, какая-то глубинная, спокойная мудрость.

– Знакомьтесь, – продолжил Грек, его голос был глухим на фоне общего нетерпения. – Это ваш новый начальник службы РАВ, позывной «Прапор».

Прапор протянул руку, его ладонь была шершавой и сильной.

– Володя, – улыбнулся он. Улыбка его была такой широкой и открытой, что сразу располагала к себе.

Прапор был из первой волны ополчения, которое встретило в окопах битву за освобождение Донбасса, когда еще не было регулярной армии, а были лишь немногие, кто встал на защиту своей земли. Как бывший десантник, проходивший службу еще в СССР, он после службы работал на шахте горняком. Его руки, привыкшие к тяжелому труду, не дрогнули в 2014 году, когда он, как и многие дончане, не принял киевский переворот и, взяв в руки винтовку, пошел защищать Родину. На его счету было много успешных боестолкновений с силами АТО. Командование сразу распознало в нем опытного бойца и поставило его командиром одной из спецгрупп сформированного тогда ополчения. После ранения он стал военным комендантом Тельманово в ДНР. Буквально полгода назад вышел на пенсию, но дома оставаться не смог. Душа звала обратно, туда, где решалась судьба его земли и его народа. Как только представилась такая возможность, он снова рванулся на фронт. Откуда они были знакомы с Греком, я до сих пор не знаю. Могу только предположить, что это связано с боевым путем обоих участников. В последующем, после завершения моего контракта, Прапор возглавит наш батальон. Будет еще много смелых боев и бойцов, кто навсегда впишет свое имя в эту историю, а пока мы вышли к разгружаемым КамАЗам, и Прапор начал с деловитостью, присущей всем прапорщикам, бегать возле разгружаемых ящиков.

Сам Прапор говорил, что его позывной в честь флага, но по повадкам он был настоящим прапорщиком, в хорошем смысле этого слова: хозяйственный, дотошный, переживающий за каждую мелочь.

– Аккуратно, аккуратно! – по-отечески бегал он среди бойцов и ящиков, его голос был полон беспокойства. – Погнете, а вам из них потом стрелять! – причитал он, словно эти автоматы были его родными детьми.

– Да не тяни сам плиту, она весит как два тебя! – возмущался он, когда наши бойцы стали спускать минометы.

– Давайте, я доски подложу, а ты аккуратно стравливай веревки! – шумел он, когда бойцы спускали с кузова КамАЗа ящики со «стодвадцатками» – минометными минами.

Все привезенное оружие и БК бойцы сгружали с КамАЗов и заносили под чутким руководством Прапора в заранее подготовленный для этого домик. В целом, за пару часов мы разгрузили все привезенные «подарки» от Ирбита и пошли попытаться пару часов поспать. У меня сказывалась общая усталость в силу подхваченной простуды. Тело ломило, голова гудела, но радость от получения оружия хоть немного перекрывала физическую утомленность.

Утром началось закрепление привезенного оружия и выдача СИЗ (средств индивидуальной защиты) – бронежилетов и касок. Через час подъехала и форма. Я специально упущу тот факт, что в течение этого и двух следующих дней у нас проходил подгон СИЗа и формы для бойцов, а также замена ряда привезенных автоматов на более новые, и здесь не обошлось без вмешательства нашего главы Крыма, за что хочется выразить ему огромное спасибо, потому что на старте то, что нам привезли, напоминало больше инвентарь к фильму «9 рота»: стволы ряда автоматов были кривые, броня была второго класса, а в некоторых бронежилетах отсутствовали баллистические пластины. Стальные каски, которые нам привезли, были образца 1940 года, и да, форма была на всех бойцов одного размера, словно все мы были идентичными клонами. Скажем так: во всем этом теоретически можно было воевать, но недолго. Одна была надежда, что противник, с которым нам предстояло воевать, был одет и обмундирован так же убого. Уже по возвращении домой, когда глава Крыма нас встречал, оставшись с ним после торжественного мероприятия наедине, я узнал, что для того, чтобы все это нам поменяли и дали нормальные СИЗы и автоматы, ему пришлось поднять все свои связи в Министерстве обороны и с половиной из них поссориться.

Забегая вперед, скажу, что через несколько дней у нас все же получилось всех наших «туристов» нормально одеть и вооружить, и мы стали походить на нормальное боеспособное подразделение. Из рассказов наших инструкторов стало понятно, что тактическая аптечка на фронте нужна не меньше, чем автомат, а наша тактическая аптечка выглядела сравнимо с нашим изначально привезенным оружием.

Получить рану на войне – не редкость: осколок, случайная пуля, разрыв мины или снаряда – все могло привести к серьезной ране, вплоть до ампутации конечности. И здесь важно вовремя: закрутить турникет, уколоть обезбол с противошоком и остановить кровь. Для последнего нам любезно выдали… В этом месте должна звучать барабанная дробь… гемостатические губки и индивидуальные перевязочные пакеты, страна-изготовитель СССР.

– А оно вообще не просрочено? – поинтересовался Краб у нашего медика, подняв одну бровь.

– Да вы что? – удивился наш медик, его круглые глаза расширились. – Ему сносу нет!

Понимая, что такими «медикаментами» мы сможем максимум остановить кровь из носа, если вдруг глубоко будем ковыряться пальцем, мы с Греком приняли решение на котловые деньги закупить каждому бойцу нормальную тактическую медицину. Но оставим отступление и вернемся к нашему утру.

Золотой и Моряк

Оставив Краба и Прапора за старших по подразделению, мы вместе с Греком и Харьковом поехали на встречу с руководством подразделения, в составе которого должны будем воевать. Грек сказал, что нас должны прикрепить к армии ДНР, а конкретно к командиру ударной группы с позывным Саид. Мы доехали до Широкино, где к нам в машину подсел сопровождающий. Это был невысокий жилистый мужчина с запыленным лицом и острым взглядом, он должен был показать нам путь, где располагался штаб Саида. Мы выехали из Широкино и сразу повернули направо в поля. Сопровождающий пояснил, что так безопаснее, так как дороги заминированы, и попасть в штаб кроме как через Сартану не получится, дорога в Мариуполь взорвана. Двигаясь по полям, провожатый дельно командовал, уверенно и без обиняков:

– Так, тут поверни направо, вот за тем деревом сворачивай налево, вот здесь можешь ехать, а вот тут уйди с колеи и двигайся рядом с ней.

На полях то тут, то там виднелись площадки от нашей артиллерии, выжженная земля, разбросанные гильзы от снарядов – следы недавних боев. Кое-где видны были воронки от контрбатарейных ударов противника, черные провалы в земле, словно гигантские язвы. Наконец, мы проехали по еле сохранившемуся полуразрушенному мосту через Кальмиус и двинулись в сторону Мариуполя. Чем ближе мы подъезжали к городу, тем отчетливее приближалась к нам война. Стояли полуразрушенные дома, остовы сгоревших машин, на обочинах видны были свежие воронки. Слышна была работа нашей артиллерии, тяжелый, утробный гул, сопровождаемый свистом приближающихся снарядов. В воздухе стоял удушливый запах пороха, гари и смерти, тяжелый, оседающий на языке привкус разрушения. Чем ближе мы к штабу, тем отчетливее слышна была настоящая, отчаянная война.

«Пацаны, вам понравится!» – вдруг вспомнил я слова «особистов». Какая же горькая ирония в этих словах! Мы проехали мимо нашей стопятидесятидвухмиллиметровой гаубицы, которая в этот момент как раз производила выстрел. Тогда, на мгновение оглохнув от оглушительного грохота, я понял, почему нашу артиллерию называют «Боги войны». Этот звук был физически осязаем, он проникал до самых костей, до мозга. Его мощь была невероятна.

Свернув снова по известному только нашему сопровождающему маршруту, мы подъехали к девятиэтажным домам. Даже, точнее будет сказать, к тому, что от них осталось. Обугленные остовы торчали из земли, как обглоданные кости. Кое-где были видны провалы в стенах, оголяющие внутренности квартир, как анатомический атлас. Кое-где – обгоревшие дыры вместо окон, пустые глазницы, глядящие в никуда. Картина больше напоминала какой-то апокалиптический фильм, чем суровую действительность, хотя действительность была еще страшнее, чем кино. И люди… люди, несмотря на нескончаемый грохот канонады, продолжали там жить. Они стояли, испуганные, дикие и замученные, с ведрами и кастрюлями, выстроившись в шеренгу возле машины с надписью на баке «Вода». В их глазах не было уже ни надежды, ни отчаяния, только тупая покорность судьбе.

– Еще немного, – весело, но при этом в полной сосредоточенности сказал наш «навигатор», его взгляд скользнул по округе, выискивая знакомые ориентиры. – Вот здесь поворачивай направо в частный сектор.

Звуки «прилетов» были все слышнее, но в этот момент к ним примешались еще стрекочущие звуки работы автоматов, сухие, отрывистые, словно треск бича. Я обратил внимание, что добела сжимал ствол своего автомата. Харьков тоже был напряжен: его плечи казались окаменевшими. Мне казалось, что в этот момент он мыслями вернулся к своему штурму Грозного, к тем дням, когда война была для него реальностью. Грек невесело пошутил:

– Ты нас сейчас на самое поле боя выведешь, – но в его голосе чувствовалось напряжение, нерв, натянутый до предела. Мы подъехали к одному двухэтажному дому, возле которого, как муравьи, бегали бойцы. Двор дома был затянут маскировочной сеткой, скрывая живую суету от вражеских глаз.

– Все, приехали, загоняй машину под сетку, а то «птички» срисуют, – весело сказал сопровождающий, и его голос звучал как приговор. – Конечная остановка, фронт!

Он вылез из машины и махнул рукой мужчине с густой бородой, который встречал нас на пороге.

Выглядел он, как обычно показывают боевиков из стран Ближнего Востока. Его борода была густой и черной, словно вороново крыло, подстриженная аккуратно, но без излишеств. Она придавала его лицу суровое и мужественное выражение. Глаза его, черные и глубокие, внимательно изучали нас, словно он пытался прочесть в каждом из нас всю нашу историю. На нем была чистая, но поношенная форма цвета хаки, плотно облегавшая его крепкое жилистое тело. На поясе висел пистолет, а из-за спины виднелся приклад автомата. Чувствовалась сила и уверенность, присущая героям американского кино: он был спокоен, невозмутим, но в каждом движении – скрытая мощь. В его облике сочетались аскетизм воина и некая внутренняя мудрость, словно он был одним из тех, кто видел всю изнанку войны и принял ее, но не сломался.

Грек вышел из машины, и мы последовали за ним. Он подошел к этому парню, внимательно посмотрел ему в глаза, затем еле заметно по-товарищески улыбнулся:

– Привет, Саид.

Саид тоже слегка улыбнулся. Это была улыбка настоящих профессионалов, которые при встрече старого друга минимально показывают свои эмоции, но за этой сдержанностью чувствовалась глубина отношений.

– Привет, Грек, – произнес он, и его голос был низким, спокойным, но с легкой хрипотцой.

Затем, как старые друзья на прощанье, они по-братски обнялись, крепко, по-мужски, без лишних слов. После этого Саид посмотрел на нас, его улыбка стала чуть шире. Он протянул мне свою сухую, но в то же время крепкую и жилистую руку.

– Руслан, – представился он, и в его голосе я услышал то самое спокойствие, которое редко встречается в мирной жизни, а на войне ценится на вес золота. В этот момент я понял, что нам предстоит воевать под началом настоящего воина.

К первому бою очень сложно подготовиться. Да, наверное, к любому бою сложно подготовиться. Он происходит не как у спортсменов на ринге, где ты точно знаешь правила, соперника, его тактику. Невозможно до прямого огневого контакта посмотреть на тактику противника, просмотреть видеофильм о сильных и слабых сторонах, применить знания, которые ты получил на тренировке. Все происходит здесь и сейчас. Все о том, что ты читал, смотрел и слушал, забывается, ты начинаешь действовать, как зверь, как хищник, на каких-то врожденных глубинных рефлексах. Нет, безусловно, тактика боев, а особенно городских, подразумевает алгоритм определенных действий: будь то работа штурма, огневого подавления точки противника, быстрая смена дислокации после трех-четырех выстрелов минометных групп, но этот опыт приходит не во время учебы, не на полигонах, а в реальном жестоком бою. Я имею в виду сейчас прямой контакт, когда ты видишь своего противника и понимаешь, что одно твое неверное движение приведет к завершению твоего бренного пути. Невозможно будет пересохраниться или начать сначала, но об этом на адреналине ты перестаешь думать. В голове одна мысль: или ты, или тебя. Время тогда становится неподвластным законам природы. Оно может растянуться на вечность, хотя прошло не больше часа, или наоборот, сжаться до короткого мига, хотя пройдет несколько часов. Такой же физиологический диссонанс можно наблюдать и с человеческими особенностями организма.

Прав был Ганс Селье, который полагал, что человеческий организм в минуты стресса способен на сверхусилия или сверхреакцию. Селье не считал стресс вредным, а рассматривал его как реакцию, помогающую организму выжить. И вправду, в минуту стресса, если это, конечно, контролируемый стресс, человек может сделать невозможное. Увидеть на большом расстоянии противника, уловить незначительный звук или преодолеть значительное расстояние в полной выкладке еще и за время, которому позавидует любой спринтер. Ты не бежишь – ты летишь, словно под тобой не земля, а воздушная подушка. Помню, начинаешь движение от точки к точке, от «девятки» (девятиэтажный дом) к «девятке». Несешься, как раненый лось, на полусогнутых ногах, слышишь, как справа тебя прикрывают твои «огоньки» (группа огневого прикрытия), и только видишь, нет, даже не видишь, а чувствуешь, как в то место, где только что была твоя нога или голова, с веселым рикошетом заходит пуля противника. Взор становится туннельным, ты видишь только то место, до которого нужно добежать, и в голове, как нарочитый сержант в армейке, начинаешь сам себя подгонять – быстрее, солдат, еще быстрее! Потом добежал, остановился, отдышался, посмотрел, не ранен ли, а то на адреналине можно просто этого и не почувствовать и банально «вытечь», потерять много крови. Смотришь на то расстояние, которое только что преодолел, потом на часы, и понимаешь, что физически это просто невозможно сделать. Невозможно пробежать так быстро, с такой нагрузкой.

– Ну что, готов? – с улыбкой, которая не вязалась с серьезностью момента, сказал Саид. – Есть тут одно место, засел их пулемет, и надо его потушить. Мои как раз на него нарвались, когда проводили зачистку квартала, чуть всех пацанов не положил, хорошо, что только «300», и то легкие.

Слова эти были словно молотком по наковальне, отрезвляя от внутренних размышлений.

– Да, – продолжил парень, который зашел в импровизированный штаб практически за нами.

Его форма была вся в пыли, а на лбу виднелось рассечение, из которого тонкой струйкой сочилась свежая кровь и капала ему на щеку, оставляя грязные разводы. Парень снова растер тыльной стороной ладони кровь по щеке, его глаза горели каким-то диким, невыразимым огнем.

– Такое впечатление, что этот пулемет, как из голливудского фильма, когда начал по нам работать, огонь не прекращался, не давал не то что подойти, а голову поднять. Мы, конечно, попытались его потушить, но бестолково, пришлось отойти.

– Ты, Щорс, шел бы к Доку, пусть рану тебе обработает, – сказал парню Саид, и в его голосе прозвучали нотки не свойственной ему заботы.

– Командир, да какая это рана, так, царапина, – улыбнулся парень, и его глаза засверкали. – Сейчас отдышусь и снова хочу с пацанами к этому «гнезду» сходить, попробовать его выкурить.

В его словах я услышал эту отчаянную, безумную храбрость, которая рождается только на войне.

– Вот, – продолжил Саид, – отдышись, возьми БК и, кстати, заодно и нашего гостя возьмешь на обкатку, им скоро к нам заходить, хочет глазами понять, что к чему.

Сменив тон с командного на отцовский, Саид с улыбкой продолжил:

– И заклей лоб, а то сам весь «вытечешь» и пол зальешь.

– Значит, смотри, – продолжил Саид, уже обращаясь ко мне. Его палец с натруженной мозолью указал на ксерокопию топографической карты какого-то района Мариуполя, которая лежала у него на столе, потрепанная многочисленными прикосновениями, – вот тут засел их пулеметчик, задача вашей группы будет его «положить».

– А что, «артой» нельзя дать по этому дому? – удивился я.

Мой мозг, еще вчера мирный, пытался найти логичное, привычное решение.

– Понимаешь, – с грустной улыбкой продолжил Саид, – имеется информация, что в квартале есть «мирняк», мирное население, а наша задача номер раз – по максимуму сохранить им жизни.

– А чего они не уехали? Я вроде слышал, что с нашей стороны им открыт гуманитарный коридор? – удивился я, ведь по телевидению так много говорили об этом.

– С нашей, да, – продолжил Саид, в его голосе прозвучала горечь, – а нацики их специально не выпускают, понимают, что, если гражданские будут из города выведены, мы их сразу, этих чертей «азовцев» сожжем. Вот и используют «мирняк» в качестве живого щита. Знаешь, – продолжил Саид, его взгляд стал жестким, – как они свои «укрепы» делают? Загоняют в здание гражданских в качестве заложников на этажи, а между ними ставят или снайперские гнезда, или пулеметные расчеты, а на крышу – «ягодка на торте» – миномет. Знают, гады, что мы «коробочками» их отрабатывать из-за «мирняка» не будем, вот и приходится каждое такое здание «пешком» отрабатывать, из-за этого и несем большие потери среди бойцов, – он горько усмехнулся, посмотрел мне в глаза, закурил, глубоко затянулся и снова уткнулся в карту, словно она могла дать ответы на все вопросы.

Стодвадцатимиллиметровая мина с приветом от Юриста

– Что, кстати, у тебя из оружия есть? – не отрывая взгляда от карты, продолжил Саид, его голос был глухим.

– Ну, – замялся я, – нам выдали автоматы 5,45, к нему два дополнительных рожка на «штурм» и ПМ.

Саид оторвал взор от карты, посмотрел на меня, и его лицо озарила веселая, беззаботная улыбка.

– Ну, с такой снарягой ты будешь лучшим штурмовиком! – рассмеялся он, и от его смеха стало неловко.

– А что не так? – не понял я, чувствуя себя глупо.

– Как бы тебе это сказать, – продолжил весело Саид, обдумывая, как бы помягче преподнести мне суровую правду, – из всего вышеперечисленного рабочим для дома будет только «короткий», то есть только пистолет. А с учетом того, сколько вам выдали магазинов на АК, хватит твоего БК ну… – Саид театрально задумался, – минут на пять боя, и то в случае того, если будешь одиночными стрелять, а не спустишь сразу всю обойму. И да, 5,45 по дому не работает, – уже наставническим, серьезным тоном продолжил он. – В доме работаем только 7,62. 5,45 как черт рикошетит, были случаи, когда бойцы открывали огонь и обнуляли от шальных пуль себя и товарищей. Ну… – продолжил Саид, – или нож, – он посмотрел на меня, его взгляд был прямым и тяжелым. – Оставишь свой «длинный» у меня, а я тебе дам свой 7,62 и смотри… не потеряй… – Конечно же, он сказал не это слово, а более острое, но «не потеряй» было его сутью, его предупреждением.

В комнату вернулся Щорс. На лбу у него виднелась свежезашитая рана, обработанная йодом и заклеенная пластырем, теперь это выглядело как боевой орден.

– Ну что, командир, так норм?

– Да, – сказал Саид, – другое дело.

Он пригласил кивком головы нас к карте.

– Смотри, – Саид показал пальцем на карту, – этот район условно наш.

– Почему «условно»? – удивился я, мой мозг не мог привыкнуть к этой военной терминологии.

– По тому, как противник готовился к этой войне, – продолжил Саид, – и нарыл кучу подземных ходов. Были случаи, когда мы выбивали его из «квадрата», шли вперед, а он по канализации спускался и оказывался у нас за спиной. Именно поэтому полной уверенности, что вы никого из «укропов» там не встретите, у меня нет.

Саид продолжил, обратившись к «Щорсу»:

– Где пулемет вас накрыл?

«Щорс» посмотрел внимательно на карту, его взгляд бегал по условным обозначениям.

– Он работал вот из одного из этих домов, точно сказать не могу.

– Понятно, – вздохнул Саид, и в его голосе прозвучало легкое раздражение. – Идти по «открытке» и заходить с улицы к ним не вариант, сто процентов, где-то должен сидеть их снайпер, эту тактику мы уже ощутили на собственной шкуре. Если по вам работал только он, значит, «гнездо» снайпера он собой перекрывал. Значит, пробуйте заходить с обратной стороны через огороды.

– Хорошо, Саид, – отрапортовал Щорс.

– Внимательно смотрите при заходе в дом на «сюрпризы»: скрытые противопехотные мины и растяжки с гранатами. Их враг «сеял» в городе, как озимые, в большом количестве.

Саид посмотрел на бойца, и его взгляд стал строгим, предупреждающим. – Помнишь, как Фома при отработке дома стянул собой целую «гирлянду»? – обратился Саид к нему.

– Да, – невесело ответил Щорс, и на его лице промелькнула тень воспоминаний. «Фома» был бойцом из группы Щорса, они вроде как с детства дружили, учились в одной школе, вместе записались ополченцами, вместе служили под командованием Саида. В одной из проводимых зачисток помещений Фома зацепился бронежилетом за рыболовный крючок самодельной растяжки, на которой было прицеплено сразу три гранаты, на войне такие ловушки называли «гирляндой». Такие гирлянды враг вешал практически в каждом доме. Кроме того, на улицах было разбросано много «лепестков» – противопехотных фугасных мин ПФМ-1, которые ждали своих незваных гостей.

– И да, – Саид взглянул на Щорса, и его взгляд был жестким, требовательным, – просьбу мою беречь «гостя» помнишь?

– Буду беречь как родного, командир! – улыбнулся Щорс, его зубы ослепительно блеснули в полумраке.

– Ну тогда все, – улыбнулся Саид, – бери пацанов, «буханку» и с Богом.

Саид, как и обещал, дал мне свой видавший жизнь автомат, а к нему восемь снаряженных магазинов, еще и почти треть «цинка» насыпал россыпью в «мародерку», маленький тактический рюкзак, который я закрепил на спине. Он окинул взглядом мой боевой прикид, довольно улыбнулся и хлопнул по-дружески по плечу. Я почувствовал этот удар, как некий пропуск в совершенно новый, неведомый мне мир. Мы погрузились в «буханку» Щорса. Зарычал мотор, и мы поехали на мое первое боевое задание. Ребят, которые ехали со мной в «буханке», не считая Щорса и водителя, было трое. На вид им всем было не больше двадцати пяти лет, но по взгляду читалось, что всю сознательную жизнь они провели на войне, их глаза были старыми, умудренными, словно они повидали больше горя, чем кто-либо мог вынести.

– Меня, кстати, Дима зовут, – сказал я и осекся, почувствовав, как мой язык заплетается, – то есть Юрист.

Щорс улыбнулся и протянул мне свою руку:

– Олег, Щорс.

Зачастую, как потом я понял, когда боец на войне выбирает себе тот или иной позывной, его особо не спрашивают о причине выбора. Порой кто-то себе берет позывной по детской кличке, кто-то по любимому герою из фильма, кто-то выбирает для себя что-то устрашающее, а были случаи, когда человек не мог себе выбрать позывной, или с таким позывным уже кто-то ходил, и позывной выбирал компьютер рандомно. Очень часто, как оказалось, бойцы выбирали себе позывной «Кот» с отсылкой на его девять жизней. Иногда получалось, что в одном отряде образовывалось сразу несколько «Котов», такая себе кошачья боевая группа. Помню, один из наших старожилов смеялся, когда наши три новобранца выбрали себе позывной «Кот»: «Вы уже если все «Коты», то хоть не ходите бездомными, придумайте себе имена «Барсик» там или «Мурчик», а то когда в эфире «Кота» вызываешь, и вы все в унисон начинаете отзываться, очень мартовскую ночь напоминает».

Мне стало интересно:

– Олег, а почему Щорс?

Олег засмущался.

– Да мне моя бабка в детстве рассказывала, что вроде как ее отцом был тот самый Щорс, красный командир, и сражался он на этих землях с такими же петлюровцами, которые сегодня власть в Киеве захватили. Вот в честь своего славного прадеда и его подвигов, и я продолжаю традиции.

Я тогда, помню, задумался, а ведь и вправду, сегодня правнуки славных командиров, таких, как Щорс и Ковпак, через столько лет сражаются на тех же землях за ту же идею с отпрысками Петлюры и Бандеры. История закольцевалась, но уже со смертельным исходом.

Мы замолчали. Тишину наших мыслей перебивала только музыка из магнитофона, на которой неизвестный автор под баян пел шуточную военную песню:

Старая «буханочка», заводной мотор,Катит – едет по полям «русский транспортер».Для врага несет потери ласточка моя,С каждым метром расширяя Родины края.

«Буханка» резко затормозила возле какой-то девятиэтажки. Мотор заглох, и наступила звенящая тишина, нарушаемая только далеким грохотом артиллерии.

– Все, приехали, – скомандовал водитель, его голос был сухим и отрывистым, – дальше своим ходом, а то нас «птички» срисуют.

Наша группа вышла из машины, и, договорившись, где и когда нас будут подбирать, мы двинулись за Щорсом. Он двигался уверенно, как хищник в родных лесах, пригнувшись, осматривая каждый уголок. Вокруг нас царил апокалипсис. Разваленные девятиэтажки, некогда полные жизни, теперь стояли скелетами, их пустые глазницы-окна смотрели в небо, сквозь них гулял ветер, подвывая, как безумная собака. Частные дома, что еще недавно были уютными гнездами, превратились в груды обгоревшего кирпича и щебня. Кое-где торчали обгоревшие балки, словно кости, вырванные из чьего-то тела. На улицах валялись искореженные остовы машин, их металлические внутренности выглядели, как чудовищные, вывернутые наизнанку кишки. Всюду были осколки стекла, битый кирпич, куски бетона – каждый шаг сопровождался хрустом под ногами. Я смотрел на это все, и в голове роились мысли, наперебой с адреналином, который уже начинал циркулировать в крови. За одним из этих разбитых окон мог скрываться вражеский снайпер или просто случайный мирный житель, обезумевший от страха, который, прячась от войны, попал под огонь своих же защитников. Мысли хаотично метались, норовя сбить с толку его, невидимого, но ощущаемого. Я вертел головой по сторонам на 360 градусов, как нас учил инструктор, пытаясь охватить все, но этот город был слишком велик для одного взгляда.

– Да не верти ты башкой так, а то оторвешь, – тихо просипел Щорс, его голос был сухим, но нежным, как предупреждение опытного отца. – Все равно, куда смотреть, тут опыт нужен – мои ребята будут за периметром передвижения наблюдать. Если вдруг увидишь, что мы все упали или куда-то бежим, то делай то же самое, а так, смотри сейчас внимательно под ноги, на что наступаешь, чтоб тебе ненароком ногу не «отстегнуло», а Саид мне за это мою голову не «отстегнул, – его слова были суровой правдой, без прикрас, и я понимал, что он не шутит.

Так мы прошли около двухсот метров. Каждый шаг давался с трудом, казалось, что воздух вокруг наэлектризован и предвещал какую-то беду. Я услышал какой-то странный приближающийся звук, похожий на зубную бормашинку.

«Странно, – подумал я про себя, пытаясь расслабить напряженные от нервов мышцы лица, – при такой разрухе, которая вокруг, работает какая-то случайно уцелевшая стоматология».

Не успел я в голове «смакануть» свою мысль про стоматологию, как крепкая, жилистая рука Щорса схватила меня за бронежилет и силой вкинула в подъезд ближайшего дома, куда забежала уже наша основная группа.

– «Птичка», – прошипел Щорс, его лицо стало твердым, как камень, – значит, где-то и «гнездо» ее.

– Наша? – обрадовался я, в моей еще наивной голове возникла надежда на помощь.

– Да какая наша, – раздосадованно скривился Щорс, – наши еще такие не придумали, натовские, – в его словах прозвучало не только сожаление, но и неприятие чужой превосходящей технологии. – У нас ведь как сейчас, – продолжил тихо Щорс, его глаза были устремлены в пустоту, словно он видел там все прошлое и будущее, – две команды только у штурмовиков на вскрытие и на подавление огневой точки противника: это разведка боем, когда собой вскрываешь, откуда враг стреляет, и «вызываю огонь на себя», чтоб по твоему квадрату смогла наша арта прицелиться. А у них, видишь, все по-взрослому: технологии, – и Щорс поднял указательный палец вверх, словно указывая на небеса, откуда, возможно, и прилетела эта «птичка». – Вроде улетела, парни, теперь предельно внимательно. Значит, где-то сидит их снайпер или корректировщик. «Балу», передай в «эфир», что в таком-то квадрате мы срисовали их «птичку», чтоб наши «соседи» были аккуратнее.

На самом деле мы в нашей миссии были не одни даже на этом небольшом, казалось бы, участке фронта. Слева и справа работали различные наши группы. Где-то группа зачищала территорию, где-то обеспечивала «коридор» для беженцев, где-то работала разведка, скрытно проникая в тыл врага. Все подразделения в отведенном направлении замыкались на Саида, вся его группа, в том числе и мы, двигалась к «Азовстали» со стороны Сартаны. В большем масштабе данной операции работала еще регулярная армия МО РФ и «Ахмат», но, как говорил сам Саид, из-за частой смены карты боя невозможно было понять, с какой стороны у тебя какие соседи и какие у них в голове маневры. Поэтому надо четко следовать своим задачам в огневом направлении, а то были случаи, чего греха таить, когда «зазевавшиеся» соседи выходили из своего огневого направления на чужое и попадали под удар своих же сил.

– Ты должен понимать одно, – шутил Саид, и в его шутках всегда была доля горькой правды, – впереди враг, сзади друг, а по бокам… а по бокам «условно» наши территории.

Теперь впереди нашей группы шел Балу. Он двигался бесшумно, словно тень, каждый его шаг был выверен, каждое движение просчитано. За ним двигался Щорс, его автомат был наготове, глаза сканировали местность. А за ним уже я, чувствуя себя неуклюжим и неумелым в этом танце смерти. Сзади меня шли еще два бойца, которые прикрывали тыл и смотрели за небом, затаив дыхание. В какой-то миг Балу остановился и жестом показал остановку. Вся группа присела на корточки, мгновенно растворившись в разрушенном ландшафте, и начала смотреть по сторонам на окна окружающих нас девятиэтажек. Балу, как ястреб, цепким взором осматривал окна дальней девятиэтажки, словно проходил каждый этаж, каждый балкон невидимым сканом, пытаясь уловить малейшее движение, малейший отблеск. Наконец, его сенсорный взгляд остановился, и он стал изучать один балкон.

– Снайпер! – скомандовал Балу, его голос прозвучал резко и четко. И в тот же момент раздался одиночный, сухой выстрел, а через секунду – звенящий рикошет от лежащего рядом каменного валуна, который в прошлом, видимо, был чьим-то балконом. Вся группа в один рывок переместилась за угол ближайшего дома, я это сделал по старой привычке не без помощи Щорса, который толкнул меня в спину.

– Видел? – спросил Щорс у Балу, его дыхание было быстрым и поверхностным.

– Да, – сказал Балу, кивнув головой. – Девятый этаж, на балконе голубое полотенце.

Эти слова, такие обыденные в мирной жизни, здесь звучали как приговор.

– Но, как ты его увидел, заранее? – удивился я, не понимая, как можно было увидеть невидимую угрозу.

– Балу их не видит, он их чувствует, – восторженно кивнул Щорс, и в его глазах промелькнула гордость за товарища. – Его предки были из характерников, магов Запорожской Сечи, – добавил он, понизив голос до заговорщического шепота. – А атаман их, Иван Сирко, мог даже, говорят, в волка обращаться.

– Ну, в волка – это уже, конечно, сказки, – улыбнулся Балу, и в его глазах промелькнул огонек.

– Но вот то, что наш Балу пулю чувствует, это он уже не раз доказал и не раз тем самым жизнь нашим бойцам спас, – подытожил Щорс. – Так, Балу, дай нашим в «эфир», что мы на «желтом доме» снайпера срисовали, кто там с наших сейчас его отрабатывает, пусть аккуратнее будут, а нам лучше его обойти.

И мы стали обходить наше укрытие с обратной стороны.

– Гриф, Гриф, Балу – прием, – стал вызывать в рацию Балу, его голос звучал спокойно и уверенно. Через «одну малую» (на армейском сленге так обозначают минуты) в рации послышался каркающий голос:

– Гриф на приеме.

– Гриф, «желтый дом» твои отрабатывают? Мы там гнездо срисовали, по нам отработал, – сказал по радиостанции Балу.

– Да, мои, есть точные координаты, к чему привязываться? – раздался голос в «эфире».

– Ориентируйся на крайний, на голубое полотенце, как принял меня? – дал координаты Балу.

– Принял, принял тебя, братка, – раздался голос Грифа, и сквозь помехи было слышно его облегчение. – Смотри, моя пчелка координаты взяла, но вам нужно будет немного побегать, чтоб мы точно навелись.

– Ну что, джентльмены, – сказал Щорс, когда мы подошли к краю дома. Отсюда нужно будет немного пробежать, чтоб помочь Грифу. Все готовы? Юрист, – обратился ко мне Щорс, и я почувствовал, как сердце екнуло. – Ты у нас «ценный», тебе не предлагаю.

– Я, как все, – сказал я, стараясь, чтобы голос мой звучал твердо.

– Ну, смотри сам, – сказал Щорс, и в его голосе вдруг прочиталось уважение к моему решению, тонкое, почти незаметное. – Значит так, бежим все вместе, так снайперу тяжелее будет прицелиться, и скорее всего смажет выстрел. Я бегу за край той плиты, – Щорс указал в сторону разрушенной сторожки, ее остатки торчали из земли, как обломки древнего идола. – Балу, ты с Корнетом к той яме, Чибис, ты с Юристом к углу того дома. Понятно? – спросил Щорс.

Все кивнули в согласии головой.

– Ну что, братцы, с Богом, – сказал Балу, его голос звучал почти торжественно, и все выбежали из-за дома.

Знаете, такой маневр мне напомнил почему-то мое детство в Севастополе, когда мы играли в казаки-разбойники и бежали в атаку двор на двор, как одно целое, не зная, кто будет против нас, но мы были вместе, а значит, мы были сильны и непобедимы. Раздался выстрел, и облачко пыли поднялось в паре метров от моих ног. Еще секунда – и я мог быть мертв. Тут же в трехстах метрах в стороне я услышал характерный «выход», глухой, утробный звук, вспышку и движение снаряда в сторону балкона с голубым полотенцем. Через несколько секунд раздался оглушительный взрыв, и густой дым повалил на месте, откуда работал по нам снайпер.

После нашей пробежки, которая казалась бесконечной, хотя длилась от силы минуту, мы собрались на том месте, куда бежал я и Чибис. Усталость навалилась разом, но адреналин еще гудел в ушах.

– Что это было? – поинтересовался я, пытаясь отдышаться.

– Шайтан-труба, – улыбнулся Балу, его глаза блестели. – Огнемет «Шмель».

– Теперь, если там кто-то и был, то земля ему стекловатой, – зло улыбнулся Корнет, и его улыбка была страшнее любой угрозы.

– Ну что, братцы, почти дошли, – скомандовал Щорс, его голос звучал уже более спокойно.

Перед нами начинался частный сектор. Улицы тянулись длинными рукавами, извилистыми, словно вены мертвого города. Дома стояли, как призраки: их крыши провалились, стены зияли черными дырами, покосившиеся заборы, словно выбитые зубы, торчали из земли. Обгоревшие деревья стояли, как безмолвные свидетели, их черные ветви тянулись к небу в немом упреке. И тишина… гробовая тишина. Нет, не в целом тишина: работу нашей артиллерии, групп Саида и наших соседей было слышно; глухо, откуда-то издалека доносились отголоски войны, но конкретно в этом месте, в которое мы заходили, была оглушающая, звенящая тишина. Она давила, обволакивала; казалось, что сам воздух замер в ожидании. Эта тишина была зловещей, могильной, она звенела в ушах, она кричала о смерти, о разрушении, о чем-то невыносимом, что было здесь, в этих руинах. От этой тишины становилось страшнее, чем от любого грохота. Она была предвестницей новой беды.

– Ну что, парни, работаем, как в прошлый раз, – скомандовал Щорс, его голос рассекал тишину. – Чибис и Корнет со мной на старую позицию к яме и пытаемся ее вскрыть, а ты с Юристом, – Щорс обратился к Балу, – идете в обход и выкуриваете его.

Мы разбились на условные группы. Щорс со своей группой двинулся к предполагаемому месту по дороге, а мы с Балу отошли в сторону забора ближайшего дома, чтоб визуально можно было видеть нашу группу и просматривать дома. Наш пулеметчик не заставил себя ждать. Раздался сухой, отрывистый треск пулемета, он выплюнул сотни пуль в сторону дороги, словно безумный пес, рычащий на невидимого врага. Щорс с группой попрыгали в импровизированный окоп – в воронку, которая, видимо, образовалась от прилета снаряда. В рации у Балу раздался голос Щорса, хриплый, но четкий:

– Ну что, срисовали?

– Щорс, только направление, – произнес Балу, его взгляд, словно рентген, пронизывал стены. – А можете по-сомалийски дать очередь в сторону дома с красной крышей?

– Принял тебя, – раздался голос Щорса, и тут же из их окопа раздалась автоматная очередь, короткая и еще одна.

Тут же, словно вторя ей, из окна времянки, которая стояла рядом с домом с красной крышей, раздалось стрекотание пулеметных выстрелов, сухих, резких, злых.

– Попался, красавчик, – хищно улыбнулся Балу, и в его глазах загорелся азарт охотника.

И снова в рацию:

– Щорс, мы его срисовали, дай через каждые две малые короткие очереди, чтоб на себя отвлечь в том же направлении, а мы сейчас к нему сзади зайдем. Балу посмотрел на меня, улыбнулся, дал мне гранату, тяжелую, холодную, зловещую на ощупь, и рассказал про свой план обойти сторожку с двух сторон и закидать ее гранатами.

– Заходить и рисковать не будем, вдруг «сюрприз», – его голос был тверд, не допуская возражений, – но ты иди за мной след в след, чтоб по пути ничего не снять.

Мы перелезли через забор, старый, покосившийся, его доски скрипнули под тяжестью сапог, но никто не обратил на этот звук внимания. Каждое движение было осторожным, выверенным, мы двигались к нашей цели, пригибаясь и прячась, как в детстве, когда воровали яблоки из чужого сада. Сердце колотилось в груди, отбивая бешеный ритм, в ушах шумела кровь – адреналин зашкаливал. Еще один забор, и мы уже на нужном нам участке. Раздалась опять очередь от Щорса, сухая, резкая, словно трескучий, морской ураган, и тут же, словно эхо, вторил ей пулемет, его стрекотание было яростным, неистовым. Балу оценил взглядом бытовку – невысокое здание размером пять на десять метров с одним окном, точнее, проемом от окна, и полуоткрытой дверью, будто приглашающей войти в объятия неизвестности. Видно, до войны хозяева использовали ее для хранения садового инструмента и прочего барахла. Балу дал мне последнее указание по нашему плану:

– Ты станешь возле окна, я возле двери. Как только он начнет снова на Щорса огрызаться – кидаем гранаты. Как кидать, знаешь? – его взгляд пронзил меня насквозь.

– Учили, – сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно.

– Ну и отлично, тогда не будем его заставлять нас ждать.

Балу еще раз посмотрел на меня, подмигнул глазом, в котором плясали чертенята, и произнес:

– Хорошей охоты, человеческий детеныш!

План Балу полностью реализовался, словно был написан наперед. После того, как на автомат Щорса начал реагировать наш пулеметчик, я тут же, не раздумывая ни секунды, забросил гранату в окно. В момент броска в голове тогда была одна мысль, такой себе синдром отличника: главное, по-тупому не завалить шедший до этого идеально план. Ну типа, рванул чеку, а граната выпала, или кинул ее в окно и попал в раму, или вырвал чеку и кинул ее вместо гранаты, ну и прочие нелепости, которые могут показать только в юмористических передачах типа «Шоу Бенни Хилла» (да-да, я настолько старый, что смотрел в детстве именно это шоу). Тогда я не переживал за парней, я понимал, что Балу справится, я переживал за себя, за свою репутацию, за то, что на этом моменте можно ставить крест на моей военной карьере, не успев даже ее начать.

Но все, к счастью, случилось нормально. Граната из рук не выпала и целехонькой залетела в окно, миновав раму. Я так понял, что пулеметчик даже не понял, что к нему залетел «подарок», так увлечен он был своей охотой на живца, поливая огнем позиции Щорса, и тут случилось неожиданное. Время остановилось, оно словно перестало идти, замерло на одном месте. Вот должен был произойти взрыв, но взрыва не было. Мне показалось, что прошло несколько минут, но на самом деле это были лишь доли секунды.

«Неужели осечка? – пронеслось в голове. – Неужели провал?»

Но тут прозвучал глухой взрыв, второй, и из проема окна, повалил густой, едкий дым вперемешку с пылью, застилая все вокруг.

После того, как работа была выполнена, и мы, пригнувшись, зашли в дом, в личных вещах стрелка мы нашли карту с обозначенными огневыми точками и их дислокацией в нашем районе. Это был мой первый трофей и мое первое доказательство, что враг существует, и он реален. Тот снайпер, которого мы обнаружили и которого «отработала» группа Грифа, был как раз его прикрытием. Видно, поэтому он и не переживал, что к дому кто-то сможет подойти.

– Надо будет по возвращении на базу сказать спасибо Грифу и его пчелке, хорошо отработали, а то нам так просто было бы к пулемету не подойти, – сказал тогда мне Балу.

Моя первая маленькая победа была за мной, а это был хороший знак на всю будущую службу, символ того, что я могу, что я способен выживать в этом аду. Моя душа, хоть и напуганная, но гордая, вздохнула с облегчением. В этот момент я понял, что война – это не только ужас и смерть, но и мгновения торжества, мгновения победы над врагом, над собой. Они, эти мгновения, дают силы идти дальше.

По моему субъективному мнению, от тебя конкретно на войне зависит гораздо меньше, чем от ряда факторов, которые тебя сопровождают. Я пришел к этой мысли не в теплом кабинете и не в разговоре «по душам», а там, где воздух пахнет кирпичной пылью, горелым железом и чужим страхом, который ты невольно вдыхаешь вместе с кислородом. Нет, безусловно, твоя сноровка и подготовка дают тебе огромный плюс. Я и сам когда-то держался за эту мысль, как за спасательный круг: если ты тренирован, если ты не теряешься, если руки помнят, как стрелять и как двигаться, значит, шанс есть, но твои шансы выжить при плохой команде стремятся к нулю, и это «ноль» не красивый, не математический, а реальный: это когда ты уже все сделал правильно, а рядом кто-то сделал неправильно, и твоя правильность становится просто лишней подробностью. Пожалуй, только в фильмах можно увидеть киногероя, который в одиночку сражается с целой армией и при этом остется в живых. В жизни все гораздо проще: герои погибают первые, в живых остаются лишь профессионалы. Я не романтизировал это и не пытался звучать умно, просто видел: порыв, удаль, «сейчас я покажу» очень часто заканчиваются мешком и тишиной, а профессионализм, как ни странно, иногда выглядит не героически, а буднично: лечь вовремя, не высунуться лишний раз, промолчать, дождаться команды, прикрыть, отступить на два шага, чтобы потом сделать один, но верный.

Слаженная работа команды как раз и есть признак профессионализма. В те дни я начал чувствовать команду телом: по тому, как рядом дышат, как быстро реагируют, как молча понимают жест, как не суетятся, не спорят, не «доказывают», а делают. Очень страшно, когда рядом наоборот: шум, хаос, бравада и пустые слова. Здесь очень много зависит порой от твоего командира. Это не высокопарные слова. Командир – мозг любой операции: от его решения зависит исход. Иногда ты смотришь на человека, который держит карту или слушает доклад, и понимаешь: в его голове сейчас чьи-то семьи. Не абстрактно, не «личный состав», а конкретно: мать, которая ждет звонка, жена, которая делает вид, что не плачет, дети, которые не понимают, почему папа не дома. Если командир умеет думать, он будет беречь людей так же естественно, как бережет собственные руки. Для этого командир должен не только видеть картину боя, но и анализировать, принимая решения с учетом изменения обстановки. В реальности обстановка меняется не «по учебнику», а как будто кто-то специально пытается тебя запутать: то тишина давит, то внезапно выстрел в щебень рядом, то связь пропала, то вместо одного окна «работает» другое, и ты либо успеваешь перестроиться, либо платишь.

Любой военный стратег должен понимать, что от его принятого решения зависит, останется с ним элитное подразделение, или он оставит за своей спиной кладбище из молодых ребят. Это кладбище иногда не видно сразу. Оно может появиться через час, через день, через неделю, когда начинают возвращать вещи, документы, когда звучат фамилии людей, которые еще недавно смеялись и спорили из-за мелочей.

У Наполеона Бонапарта есть одно замечательное изречение: «Войско баранов, возглавляемое львом, всегда одержит победу над войском львов, возглавляемых бараном». Тогда, в Мариуполе, это не казалось цитатой из книжки. Это было как диагноз. Я видел это воочию в Мариуполе, когда ребятам поступали команды заезжать в город на БТРах, что они трусы и не исполняют приказ; и только после того, когда наших пацанов несколько раз сожгли «Джавелинами», было принято решение заходить в город «пешком». Я помню, как после таких команд у некоторых менялся взгляд: не страх даже, а обида, потому что трусость там была ни при чем. Там было понимание реальности. Но реальность редко интересует тех, кто привык командовать «в общем». Задумывались ли те, кто таким путем принимал суровую действительность городских боев, что слишком высока цена таких необдуманных решений. В такие моменты внутри поднимается злость, но злость бесполезная: она не возвращает людей. Она просто разъедает изнутри, оставляя горечь, которую ты не имеешь права показать. А сколько было случаев, когда при маневрах часть ребят просто случайно забывали и оставляли их на верную смерть или специально, для получения очередного ордена, отдавали приказ всех положить. Я слышал подобные истории и раньше, еще до фронта, и относился к ним, как к мрачным легендам, но война быстро объясняет: легенды тут часто оказываются статистикой.

Мне повезло, на моем военном пути попадались командиры, которые ходили с нами в бой, были на острие битвы, понимали, что нужно сделать в ту или иную минуту, и, как следствие, ребята оставались живыми. Этому же принципу следовал и я. Каждый раз, когда приходилось принимать решение, я ловил себя на мысли: самое страшное не погибнуть самому, самое страшное – потом смотреть в глаза тем, кого ты привел, и понимать, что где-то там, за их спинами, есть дом, где верят командирам и ждут возвращения своих родных. Погибнуть за Родину почетно, но кто тогда будет за нее сражаться?!

После возвращения к Саиду во мне было одно чувство, чувство благодарности всем и каждому. Не восторг, не облегчение даже, а именно благодарность, как будто тебе вернули долг, который ты и не надеялся получить: Саиду – за выверенный план, Щорсу – за принятие правильных решений на местности, Балу – за чувство локтя во время боя, Грифу и его «пчелке» за то, что мы остались живы, а не стали очередным трофеем вражеского снайпера.

Я помню, как мы зашли в штаб. Усталость и там не уходила, но становилась тише. Как будто стены принимали на себя часть напряжения. Саид поднял на меня глаза и улыбнулся так, как улыбаются люди, которые слишком много видели, чтобы смеяться по-настоящему.

– Ну как? – улыбнулся Саид, как только мы зашли в штаб. – Понравилось?

– Спасибо, Саид, – сказал я, – и за автомат, и за план, и за команду.

В моих словах не было иронии. Я, действительно, был благодарен ему за грамотное руководство боем. Ведь не будь с нами рядом Грифа, которого направил к нам в помощь Саид, не понятно, как сложилась бы тогда наша судьба и исход боя с пулеметчиком. В тот момент меня одолевали другие тревожные мысли. Они не отпускали, даже когда вокруг становилось «спокойно», потому что на войне спокойствие бывает обманчивым: это просто пауза, в которой ты успеваешь подумать о том, о чем в бою думать нельзя.

У меня, как у немногих из нашего отряда, был хоть какой-то, пускай не боевой, но оперативный опыт. До этого, когда я служил оперативником, мне приходилось и стрелять, и вламываться в воровские «малины» с обыском, да и в институте я довольно метко стрелял. Позднее, как показала суровая военная действительность, данные навыки мне не сильно пригодились здесь, когда против тебя не просто жулик, а хорошо подготовленный солдат с хорошим вооружением. Иногда я вспоминал свою прежнюю уверенность, и мне становилось почти стыдно: как будто я путал разные миры. Там ты входишь в квартиру и знаешь: стены тонкие, но правила понятны. Здесь правил нет. Здесь любой проем может быть последним. Я прекрасно понимал, что не будь рядом Щорса и Балу, я бы так и остался где-то между развалинами мариупольских девятиэтажек. И мой КМС по тайскому боксу был бессилен против снайпера: только чутье, только адреналин, только быстрые ноги, ну и, конечно, недремлющий Ангел-хранитель. «Ангел-хранитель» на войне звучит не как религия и не как красивое слово, это как признание: есть вещи, которые ты не контролируешь, есть миллиметры, которые решают, попадет или нет, есть секунда, в которую ты вдруг пригнулся, сам не зная почему.

Основная масса нашего отряда была не просто возрастной, многие из них автомат видели первый раз в жизни. Я помнил их радостные и удивленные глаза, когда они крутили автоматы у себя в руках и спрашивали меня: «Автомат, настоящий, мне? А как он работает?» Им через несколько дней предстояло встать в один ряд с опытными бойцами и самим освобождать Мариуполь, и тут не будет ни Щорса, ни Балу. Сколько продлится их бой и чем закончится, предположить было нетрудно, а главное, я был бессилен что-то поменять.

Это бессилие иногда тяжелее страха. Страх толкает бежать или стрелять, а бессилие просто лежит внутри камнем: ты знаешь, что будет трудно, и ты знаешь, что не всем хватит опыта и удачи, и при этом ты не можешь остановить ход событий.

Эта суровая действительность тяготила меня. Когда ты командир, ты должен думать прежде всего не о себе, а о ребятах, об их семьях; тебе доверили самое дорогое – жизнь.

В штаб, довольный, зашел Гриф. Он двигался свободно, с той редкой уверенностью, которая появляется у человека после удачного выхода: как будто он на пару часов отыграл у войны право дышать.

– А ловко Белка, пчелка наша, вашего снайпера «Шмелем»?

– Да, – улыбнулся я Грифу, – спасибо большое и тебе, и пацану вашему, за четкость и скорость в работе.

Гриф удивился, а Саид рассмеялся:

– Ты только Белку, когда увидишь, пацаном не назови, а то она обидится.

– Она? – настало время удивляться мне. – Девушка? На войне? В реальном бою?

Хотя я помнил о своей знакомой Аньке, которая сейчас тоже, наверное, где-то сражается на подступах к Мариуполю. От этой мысли почему-то стало еще тревожнее: будто война специально показывала мне одни и те же лица, чтобы я не мог отмахнуться.

– Да, она у нас фору даст многим бойцам: и с «плетки»[4], и со «Шмеля» хорошо работает; за ней «укропы» настоящую охоту устроили, наша Анютка у них как «Рыжая фурия» значится, боятся ее, ненавидят, но и уважают.

Я услышал это имя Анютка, и у меня внутри все провалилось, как будто пол под ногами исчез на секунду. Меня вдруг как окатило из душа.

– Саид, спросил я, – а как фамилия у вашей Белки?

Саид нахмурил брови:

– Да не помню, какая-то не русская… Илясова, что ли.

Анька. Моя знакомая Анька. Это была она.

Вот где точно можно сказать, что пути Господни неисповедимы. Но как?

Саид увидел мое лицо.

– А что такое?

– Саид, да это же моя хорошая знакомая еще с 2015 года. Я же после разговора с ней и принял окончательное решение ехать на фронт. Больно совестно мне стало, что девчонка воюет, а я дома на диване сижу. Я уже и не думал, что мы встретимся… А где она? – спросил я.

Гриф почесал бороду:

– Да где-то тут была. Может, пошла помыться да поесть. А то мы на задании были три целых дня, а она вроде как девочка… ну и вроде как хочет следить за собой.

Я слушал и понимал: да какая там «девочка», там боец. Но именно это слово, простое, человеческое, неожиданно кольнуло: за всей их «работой» она все равно оставалась живой. Не символом, не легендой, а человеком, которому хочется умыться и поесть.

– Слушай, – взмолил я Грифа, – найдите ее. Скажите, что она сегодня своего старого знакомого спасла. Пусть придет.

Гриф позвал какого-то бойца и приказал найти Белку:

– Скажи, пусть к Саиду на базу идет. Тут ее старый друг Юрист ждет.

Саид обратился ко мне:

– Кстати, Юрист, забыл выразить тебе благодарность за пулеметчика. – Щорс сказал, что это ты его «забаранил».

Я почувствовал, как мне стало неловко, не потому, что не заслужил, а потому, что на войне любая похвала цепляет страх: а вдруг в следующий раз не получится, а вдруг ты привыкнешь к признанию и расслабишься хотя бы на миллиметр.

– Награды у меня нет, но вот, – и он протянул мне свою зажигалку «Zippo», – держи, дарю!

Я смущенно посмотрел на Саида.

– Да я-то что… это пацаны… я-то вроде как только помог.

– Держи, держи! – сказал Саид. – Заслужил!

Я взял в руки подаренную зажигалку. На тот момент она была для меня дороже всяких орденов и медалей, ведь это был символ признательности моих действий со стороны такого именитого бойца и командира, как Саид. Я положил зажигалку в нагрудный карман и почувствовал ее вес, как якорь: маленькая железка, а будто держит тебя в реальности.

В комнату вошел Грек. Его лицо было встревоженным. Грек был из тех, кого война делает сухими и точными, как инструмент. Жилистый, с плечами, которые казались шире из-за броника и привычки держать корпус собранным. Лицо обветренное, сероватое от усталости, словно он неделями не снимал с себя пыль дорог.

– Юрист, собирайся, надо ехать на базу, вам поступило срочное боевое задание из штаба.

Я срочно засобирался. Попрощавшись с Саидом и Грифом, вышел на улицу с Греком. В голове крутилась мысль: мне было жаль, что я не встретил свою знакомую Аньку, которая спасла тогда нашему отряду жизни. Уже садясь в машину, я услышал за спиной голос Саида:

– Вон он, Белка, твой знакомый, Юрист!

И до боли знакомый, встревоженный и уставший женский голос:

– Саид, да не знаю я его.

Я обернулся. На пороге в штаб стоял Саид, а рядом с ним стояла девушка в грязной военной форме с распущенными, тоже грязными, рыжими волосами. В этом образе еле улавливался образ той Аньки, которую я знал. Лицо было каким-то сухим и безжизненным, как после долгой болезни или голода. Кожа натянулась на скулах, будто война стерла с нее все лишнее, оставив только кости и упрямство. Губы потрескались, вокруг рта залегла сероватая тень усталости, а под глазами пролегли темные провалы, словно она не спала не сутки и не двое, а целую вечность. Глаза ввалились, но в них чувствовалась настороженность хищника: не злая, а рабочая, привычная, как у людей, которые не имеют права расслабляться. На левой щеке виднелась свежая ссадина, красная, неровная, будто задела о кирпич или железо, и от этого ссадина смотрелась особенно живо на фоне ее высохшего лица. Она стояла ровно, но по тому, как держала плечи, было видно: спина болит, руки забиты, тело на последнем терпении. И все равно держится. Я тоже сразу не признал в этой фигуре свою знакомую, только голос. Я подошел к ним:

– Анька, это ты? Это я, Дима, – сказал я.

Она смотрела несколько секунд, будто перебирала в памяти старые фотографии, и вдруг будто щелкнул выключатель. В глазах вспыхнул огонек, на лице проступила улыбка, такая настоящая, детская и родная, что у меня внутри что-то болезненное отпустило.

– Димка… – голос у нее звенел, как раньше, только теперь в этом звоне была сталь. – Это ты? Тебя не узнать. А ты что тут делаешь?

Я улыбнулся. Вид мой сейчас и вправду отличался от того сытого мужчины на диване, который в последний раз общался с ней по видеосвязи из дома. Лицо похудевшее, вытянутое, глаза приобрели стальной взгляд, который свойствен всем солдатам, проходящим горнило войны; большая борода с появившейся внезапно проседью и непривычная военная экипировка.

– Да я как с тобой пообщался, не мог больше дома сидеть. На следующий день подписал контракт и сюда, – улыбнулся я.

Она покачала головой, будто не верила, а потом спросила тихо, по-сестрински:

– А Олечка как?

– Я ей не все рассказываю, – ответил я, стараясь спрятать правду за полушуткой. – Говорю, что в тылу. Зачем им там лишнее, чтоб переживать?

А затем уже серьезно, посмотрев в Анькины глаза, добавил:

– Спасибо тебе, Анют.

Анька смущенно спросила:

– Да за что?

Я ответил:

– За то, что тогда отработала по снайперу и спасла фактически мне и ребятам жизнь.

Анька улыбнулась:

– Работа у меня такая, жизни нашим ребятам спасать.

Я крепко обнял Аньку за плечи, и это были объятия не просто старых друзей. Это были объятия кровных родственников, брата и сестры, родственных душ, которых сделала родственниками война.

– Береги себя, – прошептала мне Анька.

– Ты тоже на рожон не лезь, дай Бог еще свидимся, – сказал я ей в ответ.

Мы попрощались. Я сел к Греку в машину, и мы поехали. Обернувшись, я увидел, как Саид, прощаясь с нами, поднял вверх, как Че Гевара, кулак, а Анька по-сестрински перекрестила уезжающую машину.

Мы ехали обратно в Безыменное для получения боевой задачи. Дорога стучала под колесами, как метроном. Этот стук почему-то резал по нервам сильнее, чем недавняя стрельба. В бою ты живешь короткими командами и движением, а в дороге у тебя появляется время думать. Именно это вот время на войне иногда самое опасное. Я смотрел в лобовое, где темнели посадки, и пытался удержать в голове ее лицо. Не для романтики, не для воспоминаний, просто чтобы не забыть, что за словом «боец» иногда стоит вот такая Анька: высушенная, грязная, с ссадиной, и все равно улыбающаяся, как будто ей не больно, как будто ей можно. Грек молчал долго, потом сказал, не отрываясь от дороги:

– С Белкой повезло вам тогда.

Я посмотрел на него.

– Повезло, – согласился я. – Только это не везение, это человек такой.

Грек хмыкнул, но без улыбки:

– Людей таких мало.

Я промолчал, потому что в этот момент я снова услышал ее голос: «Работа у меня такая, жизни нашим ребятам спасать». И мне стало стыдно, что я не успел сказать ей еще одно: она не просто спасает, она держит в людях что-то человеческое. Одним своим существованием в этом аду.

Грек молчал долго, потом сказал, не отрываясь от дороги:

– Повезло тебе, что успел увидеться. Не всегда так бывает.

Я хотел ответить «да», но вместо этого сказал другое, потому что оно было честнее:

– Она изменилась… Я ее по голосу только узнал.

Грек коротко кивнул.

– Все меняются. Кто быстрее, кто медленнее. Вопрос только, что внутри остается.

Грек снова заговорил, на этот раз тише, как будто разговор был не для ушей, а для внутренней фиксации:

– Не привыкай к встречам. Сегодня увидел – завтра может уже не быть.

Я кивнул.

– Я знаю.

Но правда была в том, что я не знал. Не по-настоящему. На уровне слов – да. На уровне опыта – только начинал.

Я снова нащупал в нагрудном кармане зажигалку, подаренную Саидом. Металл был теплый от тела, и я поймал себя на мысли, что держусь за нее, как за подтверждение: то, что было там, у Саида, не приснилось. Война реальна. Дружба реальна. Благодарность реальна. А значит, и смысл есть.

Мы вернулись в Безыменное не с победной песней и не с красивыми словами, а с тем особым молчанием, которое появляется после первого настоящего столкновения. Когда ты уже не рассказываешь себе сказки и не споришь с реальностью. Когда ты просто понимаешь: все, что было «до», закончилось, а «после» будет другим.

Я чувствовал эту перемену физически. В груди, где под тканью формы лежала подаренная Саидом «Zippo», словно прибавился лишний вес. Не тяжесть металла – тяжесть признания. Как будто мне выдали не зажигалку, а обязанность: соответствовать, не подвести, дожить и довести до дома тех, кто рядом. И эта обязанность давила сильнее броника.

Грек молчал. Он вообще редко говорил лишнее, а сейчас и подавно. Он уже считал впереди: людей, машины, время, маршруты, риски. Я это видел по его лицу: по сухой сосредоточенности, по тому, как он смотрел не на дорогу, а сквозь дорогу. Я понимал: из нас двоих он единственный, кто давно живет по этим правилам, а я только учусь.

Меня еще держало то короткое, теплое, человеческое «береги себя», сказанное Анькой. И одновременно жгло другое: я видел, какими глазами на нас сейчас смотрят те, кто не успел научиться. Те, кто еще вчера был на гражданке, и я уже не мог позволить себе роскошь думать только о себе.

Командир на войне – это не «главный». Командир – это тот, кто первым отвечает за чужую жизнь, даже если приказ пришел сверху, даже если обстановка меняется каждую минуту, даже если все вокруг против тебя. И самое страшное в этом не то, что ты можешь погибнуть. Самое страшное – ошибиться так, чтобы потом до конца жизни помнить лица тех, кого ты не уберег.

Было около одиннадцати вечера. Я открыл глаза. За окнами моего дома одиноко светили фонари. Я сидел на балконе, по привычке прижимая к ладони почти догоревшую сигарету.

Я смотрел в темноту и ловил себя на том, что война уже сидит внутри. Здесь не было снайпера, но привычка все равно шептала: не стой на открытом, не задерживайся у света, не делай лишнего движения, и я понимал: если я уже «живу» так в мирном Крыму, значит, граница прошла не по карте – она прошла через голову.

…

Я вернулся с войны в мироздание сего бытия, но похоже, с войны не вернулся!

…

Без права на забвение – это не лозунг, а обязательство перед всеми: перед павшими, перед живыми, перед семьями, перед самим собой. Ну, а доброволец… «доброволец» звучит гордо!

200 или двухсотый – погибший на поле боя военнослужащий.

Противопехотная мина нажимного действия.

МОН-50 – противопехотная осколочная мина направленного поражения.

Осколочная заградительная мина ОЗМ-72.

Снайперская винтовка Драгунова.

Снаряга – военное сленговое слово, обозначающее военное снаряжение бойца (бронежилет, каска, подсумки и пр.).

ВСУ – вооруженные силы Украины.