Пришла весна, разыгралась у зайца кровь. Хоть он силой и плох, да бегать резов и ухватка у него молодецкая. Пошёл он по лесу и вздумал зайти к лисе. Подходит к лисицыной избушке, а лиса на ту пору сидела на печке, а детки её под окошком.

Увидала она зайца и приказывает лисиняткам:

– Ну, детки! Коли подойдёт косой да станет спрашивать, скажите, что меня дома нету. Ишь его чёрт несёт! Я давно на него, подлеца, сердита, авось теперь как-нибудь его поймаю.

А сама притаилась. Заяц подошёл и постучался.

– Кто там? – спрашивают лисинятки.

– Я, – говорит заяц, – здравствуйте, милые лисинятки! Дома ли ваша матка?

– Её дома нету!

– Жалко! Было еть – да дома нет! – сказал косой и побежал в рощу.

Лиса услыхала и говорит:

– Ах он, сукин сын, косой чёрт! Оха_́верник^*[24] эдакий! Погоди же, я ему задам зорю!

Слезла с печи и стала за дверью караулить, не придёт ли опять заяц. Глядь – а заяц опять пришёл по старому следу и спрашивает лисинят:

– Здравствуйте, лисинятки! Дома ли ваша матка?

– Её дома нету!

– Жаль, – сказал заяц, – я бы ей напырял по-своему!

Вдруг лиса как выскочит:

– Здравствуй, голубчик!

Зайцу уж не до ебли, со всех ног пустился бежать, ажно дух захватывает, а из жопы орехи сыплются. А лиса за ним.

– Нет, косой чёрт, не уйдёшь!

Вот-вот нагонит! Заяц прыгнул и проскочил меж двух берёз, которые плотно срослись вместе, и лиса тем же следом хотела проскочить, да и завязла: ни туда, ни сюда! Билась-билась, а вылезти не может.

Косой оглянулся, видит: дело хорошее, забежал с заду и ну лису еть, а сам приговаривает:

– Вот как по-нашему! Вот как по-нашему!

Отработал её и побежал на дорогу, а тут недалечко была угольная яма – мужик уголья жёг. Заяц поскорей к яме, вывалялся весь в пыли да в саже и сделался настоящий чернец*. Вышел на дорогу, повесил уши и сидит.

Тем временем лиса кое-как выбралась на волю и побежала искать зайца. Увидала его и приняла за монаха.

– Здравствуй, – говорит, – святый отче! Не видал ли ты где косого зайца?

– Которого? Что давеча тебя ёб?

Лиса вспыхнула со стыда и побежала домой:

– Ах он, подлец! Уж успел по всем монастырям расславить!

Как лиса ни хитра, а заяц-то её попробовал.

У  мужика на дворе сидела куча воробьёв. Один воробей и начал перед своими товарищами похваляться.

– Полюбила, – говорит, – меня сивая кобыла, часто на меня посматривает. Хотите ли, отделаю её при всём нашем честном собрании?

– Посмотрим, – говорят товарищи.

Вот воробей подлетел к кобыле и говорит:

– Здравствуй, милая кобылушка!

– Здравствуй, певец! Какую нужду имеешь?

– А такую нужду – хочу попросить у тебя…

Кобыла говорит:

– Это дело хорошее; по нашему деревенскому обычаю, когда парень начинает любить девушку, он в ту пору покупает ей гостинцы: орехи и пряники. А ты меня чем дарить будешь?

– Скажи только, чего хочешь.

– А вот: натаскай-ка мне по одному зерну четверик овса; тогда и любовь у нас начнётся.

Воробей стал изо всех сил хлопотать, долго трудился и натаскал-таки наконец целый четверик овса. Прилетел и говорит:

– Ну, милая кобылушка! Овёс готов!

А у самого сердце не терпит – и рад, и до смерти боится.

– Хорошо, – отвечала кобыла, – откладывать дела нечего; истома пуще смерти, да и мне век честною не проходить, по крайней мере от молодца потерпеть не стыдно! Приноси овёс да созывай своих товарищей – быль молодцу не укора!

А сам садись на мой хвост, подле самой жопы, да дожидайся, пока я хвост подыму.

Стала кобыла кушать овёс, а воробей сидит на хвосте. Товарищи его смотрят, что такое будет. Кобыла ела, ела, да и забздела, подняла хвост, а воробей вдруг и впорхнул в зад. Кобыла прижала его хвостом; тут ему плохо пришлось, хоть помирай!

Вот она ела, ела, да как запердела; воробей оттуда и выскочил, и стал он похваляться перед товарищами:

– Вот как! Небось, от нашего брата и кобыла не стерпела, ажно запердела!

Пахала баба в поле; увидал её медведь и думает себе: «Что я ни разу не боролся с бабами? Сильнее она мужика или нет? Мужиков довольно-таки я поломал, а с бабами не доводилось повозиться». Вот подошёл он к бабе и говорит:

– Давай-ка поборемся!

– А если ты, Михайла Иванович, разорвёшь у меня что?

– Ну, если разорву, так улей мёду принесу.

– Давай бороться.

Медведь ухватил бабу в лапы да как ударит её обземь – она и ноги кверху задрала, да схватилась за пизду и говорит ему:

– Что ты наделал? Как теперь мне домой-то показаться, что я мужу-то скажу!

Медведь смотрит: дыра большущая, разорвал! И не знает, что ему делать. Вдруг откуда ни возьмись – бежит мимо заяц.

– Постой, косой! – закричал на него медведь, – Поди сюда!

Заяц подбежал. Медведь схватил бабу за края пизды, натянул их и приказал косому придерживать своими лапками; а сам побежал в лес, надрал лыка целый пук – едва тащит! Хочет зашивать бабе дыру. Принёс лыка и бросил оземь; баба испугалась, да как перднёт, так заяц аршина на два подскочил вверх.

– Ну, Михайло Иванович! По целому лопнуло!

– Пожалуй, она вся теперь излопается! – сказал медведь и бросился что есть духу бежать; так и ушёл.

Был мужик, у него была свинья, и привела она двенадцать поросят; запер он её в хлев, а хлев был сплетён из хворосту. Вот на другой день пошёл мужик посмотреть поросят, сосчитал – одного нету. На третий день опять одного нету.

Кто ворует поросят?

Вот и пошёл старик ночевать в хлев, сел и дожидается, что будет. Прибежал из лесу волк, да прямо к хлеву, повернулся к двери жопою, натиснул* и просунул в дыру свой хвост, и ну хвостом-то шаркать по хлеву.

Почуяли поросята шорох и пошли от свиньи к дверям нюхать около хвоста. Тут волк вытащил хвост, поворотился передом, просунул свою морду, схватил поросёнка и удрал в лес.

Дождался мужик другого вечера, пошёл опять в хлев и уселся возле самых дверей.

Стало темно, прибежал волк и только засунул свой хвост и начал шаркать им по сторонам, мужик как схватил обеими руками за волчий хвост, упёрся в дверь ногами и во весь голос закричал:

– Тю-тю-тю!

Волк рвался, рвался, и зачал срать, и потуда жилился*, пока хвост оторвал. Бежит, а сам кровью дрищет; шагов двадцать отбежал, упал и издох. Мужик снял с него кожу и продал на торгу.

…и не знает, что ему делать.

Да потом надумался (мужик), схватил в охапку свою жену и повалил её на полосу. Она кричит, а мужик говорит:

– Молчи!

Да всё своё. Задрал ей сарафан и рубаху и поднял ноги кверху как можно выше. Медведь увидал, что мужик дерёт какую-то бабу, и говорит:

– Нет, лиса! Вы со слепнем как хотите, а я ни за что не пойду к мужику!

– Отчего?

– Да оттого – посмотри-ка, вишь он опять кого-то пежит!

Вот лиса смотрела, смотрела и говорит:

– И точно, твоя правда: в самом деле он кому-то ноги ломает!

А слепень глядел-глядел и себе тоже говорит:

– Совсем не то – он кому-то соломину в жопу пихает!

Всякий, знать, свою беду понимает; ну, однако, слепень лучше всех отгадал. Медведь с лисой ударились в лес, а мужик остался цел и невредим.

Мужик прогнал из дому блудливого кота в лес. А в этом лесу жила-была лиса, да такая блядь! Всё валялась с волками да медведями. Повстречала она кота, разговорились о том о сём. Лиса и говорит:

– Ты, Котофей Иванович, холост, а я незамужняя жена! Возьми меня за себя.

Кот согласился. Пошёл у них пир и веселье; после пира надо коту по обряду иметь с лисицею грех. Кот влез на лису, не столько ебёт, сколько когтями дерёт, а сам ещё кричит:

– Мало, мало, мало!

– Вот ещё какой, – сказала лисица, – ему всё мало!..

…Стала баба ловить дятла и поймала-таки и посадила под решето. Приехал домой мужик, хозяйка его встречает.

– Ну, жена, – говорит он, – со мной на дороге несчастье случилось.

– Ну, муж, – говорит она, – и со мною несчастье!

Рассказали друг дружке всё как было.

– Где ж теперича дятел? Улетел? – спросил мужик.

– Я его поймала и под решето посадила.

– Хорошо же, я с ним разделаюсь! Съем его живого.

Открыл решето, и только хотел взять дятла в зубы – он порхнул ему прямо в рот живой и проскочил головою в жопу; высунул из мужиковой жопы голову, закричал:

– Жив, жив! – и спрятался, потом опять высунет голову, опять закричит; не даёт мужику спокою. Видит мужик, что беда, и говорит хозяйке:

– Возьми-ка полено, а я стану раком; как только дятел высунет голову, ты его хорошенько и огрей поленом-то!

Стал раком, жена взяла полено, и только дятел высунул голову – махнула поленом, в дятла-то не попала, а мужику жопу отшибла. Что делать мужику, никак не выживет из себя дятла, всё просунет голову из жопы да и кричит:

– Жив, жив!

– Возьми-ка, – говорит он жене, – острую косу, а я опять стану раком, и как только высунет дятел голову – ты и отмахни её косою.

Взяла жена острую косу, а мужик стал раком; только высунула птица голову, хозяйка ударила косою, головы дятлу не отрезала, а жопу мужику отхватила. Дятел улетел, а мужик весь кровью изошёл и помер.

Повстречала вошь блоху:

– Ты куда?

– Иду ночевать в бабью пизду.

– Ну, а я залезу к бабе в жопу.

И разошлись. На другой день встретились опять.

– Ну что, каково спалось? – спрашивает вошь.

– Уж не говори! Такого страху набралась: пришёл ко мне какой-то лысый и стал за мной гоняться, уж я прыгала, прыгала, и туда-то и сюда-то, а он всё за мной, да потом как плюнет на меня и ушёл!

– Что ж, кумушка! И ко мне двое стучались, да я притаилась; они постучали себе, постучали, да с тем и прочь пошли…

В  одно время поспорили меж собой пизда и жопа, и такой подняли шум, что святых выноси! Пизда говорит жопе:

– Ты бы, мерзавка, лучше молчала! Ты знаешь, что ко мне каждую ночь ходит хороший гость, а в ту пору ты только бздишь да коптишь!

– Ах ты, подлая пиздюга! – говорит ей жопа. – Когда тебя ебут, по мне слюни текут – а я ведь молчу!

Всё это давно было, ещё в то время, когда ножей не знали, хуем говядину рубили.

Жернова по воде плавают, на них собака сидит, голову согнувши, хвост в жопу воткнувши, повизгивает, лапу полизывает.

– Ты ехал мимо архиерейского дома?

– Ехал; там кони посёдланы, седоки посажены, в трубы играют, чёрт знает – кого, ебёна мать, величают! Говорят: архиерея на соловой кобыле венчают…

– А ростовского медведя видел?

– Видел.

– Каков?

– Серый!

– Какой, ебёна мать, медведь? Пошёл к хую, не бредь! Это волк.

– Хуй тебе в лоб! У нас волк по лесу побёгивает, ушми подёргивает.

– Это заяц.

– Кляп ты знаешь! Это трус.

– Говна тебе кус!

Жили муж да жена. Вот, бывало, как подаёт жена мужу обедать, он и начнет её колотить, а сам ещё и приговаривает:

– Мой жопу! Мой жопу!

Вот она и начнёт мыть жопу: трёт её и песком, и рогожею так, что кровь пойдёт – а только что подаст мужу обедать, он начнет её колотить и опять приговаривает:

– Мой жопу! Мой жопу!

Вот она и говорит своей тётке:

– Что это, тётушка, когда я подаю мужу обедать, он всегда меня бьёт и приговаривает: «Мой жопу! Мой жопу!» Кажись, я и так мою, даже до крови растираю!

– Эх ты дура, дура! Ты мой-то жопу, да не свою, а у чашки.

Как стала мыть жопу у чашки, так и перестал её бить муж.

Жили мужик да баба, у них был сын дурак. Задумал он, как бы жениться да поспать с женою, и то и дело пристаёт к отцу:

– Жени меня, батюшка!

Отец и говорит ему:

– Погоди, сынок! Ещё рано тебя женить: хуй твой не достаёт ещё до жопы; когда достанет до жопы – в ту пору тебя и женю.

Вот сын схватился руками за хуй, натянул его как можно крепче, посмотрел – и точно правда, не достаёт немного до жопы.

– Да, – говорит, – и то рано мне жениться – хуй ещё маленький, до жопы не хватает! Надо повременить годик-другой.

Время идёт себе да идёт, а дураку только и работы, что вытягивает хуй; и вот-таки добился он толку, стал хуй его доставать не только до жопы – и через хватает, и говорит отцу:

– Ну, батюшка! Теперича пора меня женить: хуй мой через жопу хватает! Не стыдно будет с женою спать; сам её удовольствую, не пущу в чужие люди!

Отец подумал себе: «Какого ожидать от дурака толку!» Сказал ему:

– Ну, сынок! Когда хуй у тебя такой большой вырос, что через жопу хватает, то и женить тебя не для чего; живи холостой, сиди дома да своим хуем еби себя в жопу!

Тем дело и кончилось.

Жили-были мужик да баба, у них была дочь, девка молодая. Пошла она бороновать огород; бороновала, бороновала, только и позвали её в избу блины есть. Она пошла, а лошадь совсем с бороною оставила в огороде:

– Пущай постоит, пока ворочусь.

Только у ихнего соседа был сын – парень глупой. Давно хотелось ему поддеть эту девку, а как – не придумает. Увидал он лошадь с бороною, перелез через изгородь, выпряг и завёл её в свой огород; борону хоть и оставил на старом месте, да оглобли-то просунул сквозь изгороду к себе и запряг опять лошадь-то. Девка пришла и далась диву:

– Что бы это такое – борона на одной стороне забора, а лошадь на другой?

И давай бить кнутом свою клячу да приговаривать:

– Какой чёрт тебя занёс! Умела втесаться, умей и вылезать, ну, ну, выноси!

А парень стоит, смотрит да посмеивается.

– Хочешь, – говорит, – помогу, только ты дай мне…

Девка-то была воровата.

– Пожалуй, – говорит, а у ней на примете была старая щучья голова, на огороде валялась, разинувши пасть. Она подняла ту голову, засунула в рукав и говорит:

– Я к тебе не полезу, да и ты сюда-то не лазь, чтобы не увидал кто; а давай-ка лучше сквозь этот тынок*, скорей просовывай кляп-ат! Я уж тебе наставлю.

Парень вздрочил кляп и просунул его скрозь тын, а девка взяла щучью голову, раззявила её и насадила на плешь; он как дёрнет – и ссадил хуй до крови; ухватился за кляп руками и побежал домой, сел в угол и помалкивает.

«Ах, мать её так, – думает про себя, – да как больно-то у неё пизда кусается! Только бы хуй зажил, а то я сроду ни у какой девки просить не стану!»

Вот пришла пора; вздумали женить этого парня. Сосватали его на соседской девке и женили. Живут они день, и другой, и третий, живут и неделю, другую и третью; парень боится дотронуться до жены. Вот надо ехать к тёще; поехали. Дорогой молодая-то и говорит мужу:

– Послушай-ка, милый Данилушка! Что же ты женился, дела со мной не имеешь? Коли не можешь, на что было чужой век заедать даром?

А Данило ей:

– Нет, теперь ты меня не обманешь! У тебя пизда кусается. Мой кляп с тех пор долго болел, насилу зажил.

– Врёшь, – говорит она, – это я в то время пошутила над тобою, а теперь не бойся! На-ка, попробуй хоша дорогою, самому полюбится.

Тут его взяла охота. Заворотил ей подол и сказал:

– Постой, Варюха, дай-ка я тебе ноги привяжу, коли станет кусаться – так я смогу выскочить да уйти.

Отвязал он вожжи и скрутил ей голые ляжки. Струмент у него был порядочный, как надавил он Варюху-то, как она закричит благим матом, а лошадь была молодая, испугалась и начала мыкать сани: то туда, то сюда, вывалила парня, а Варюху так с голыми ляжками и примчала на тёщин двор. Тёща смотрит в окно, видит: лошадь-то зятева, и подумала, верно, это он говядины к празднику привёз, пошла встречать, а то её дочка.

– Ах, матушка, – кричит, – развяжи-ка поскорее, покедова никто не видел.

Старуха развязала её, расспросила что и как:

– А муж-то где?

– Да лошадь его вывалила!

Вот вошли в избу, смотрят в окно – идёт Данилка, подошёл к мальчишкам, что в бабки играли, остановился и загляделся. Тёща послала за ним старшую дочь. Та приходит:

– Здравствуй, Данила Иваныч!

– Здорово.

– Иди в избу! Только тебя и недостает!

– А Варвара у вас?

– У нас.

– А кровь у неё унялась?

Та плюнула и ушла от него. Тёща послала за ним сноху; эта ему угодила:

– Пойдём, пойдём, Данилушка! Уж кровь давно унялась.

Привела она его в избу, а тёща встречает и говорит:

– Добро пожаловать, любезный затюшка!

– А Варвара у вас?

– У нас.

– А кровь у неё унялась?

– Давно унялась.

Вот он вытащил свой кляп, показывает тёще и говорит:

– Вот, матушка! Это шило в ней было!

– Ну, ну, садись, пора обедать.

Сели и стали пить и есть. Как подали яишницу, дураку и захотелось её одному съесть, вот он и придумал, да и ловко же: вытащил кляп, ударил по плеши ложкою и сказал:

– Вот это шило всё в Варюхе было!

Да и начал мешать своею ложкой яишницу. Тут делать нечего, полезли все из-за стола вон, а он приел яишницу один и стал благодарствовать тёще за хлеб, за соль.

Разговорились промеж собой две девки:

– Как ты, а я, девушка, замуж не пойду!

– А что за неволя идти-то! Ведь мы не господские.

– А видала ль ты, девушка, тот струмент, каким нас пробуют?

– Видала.

– Ну что же – толст?

– Ах, девушка, право, у другого толщиною будет с руку.

– Да это и жива-то не будешь!

– Пойдём-ка, я потычу тебя соломинкою – и то больно!

Поглупей-то легла, а поумней-то стала ей тыкать соломинкою.

– Ох, больно!

Вот одну девку отец приневолил и отдал замуж. Оттерпела она две ночи и приходит к своей подруге:

– Здравствуй, девушка!

Та сейчас её расспрашивать, что и как.

– Ну, – говорит молодая, – если б я знала-ведала про это дело, не послушалась бы ни отца, ни матери. Уж я думала, что и жива-то не буду, и небо-то мне с овчинку показалось!

Так девку напугала, что и не поминай ей про женихов.

– Не пойду, – говорит, – ни за кого, разве отец силой заставит, и то выйду ради одной славы за какого-нибудь безмудого.

Только был в этой деревне молодой парень, круглый бедняк. Хорошую девку за него не отдают, а худой самому взять не хочется. Вот он и подслушал ихний разговор.

– Погоди ж, – думает, – мать твою так! Улучу время, скажу, что у меня кляпа-то нет!

Раз как-то пошла девушка к обедне, смотрит, а парень гонит свою худенькую да некованую клячу на водопой. Вот лошадёнка идёт, идёт, да и споткнётся, та девка так смехом и заливается. А тут пришлась ещё крутая горка, лошадь стала взбираться, упала и покатилась назад. Рассердился парень, ухватил её за хвост и начал бить немилостливо да приговаривать:

– Вставай, чтоб тебя ободрало!

– За что ты её, разбойник, бьёшь? – говорит девка.

Он поднял хвост, смотрит и говорит:

– А что с ней делать-то? Теперь бы её еть да еть, да хуя-то нет!

Как услышала она эти речи, так тут же и уссалась от радости и говорит себе: «Вот Господь даёт мне жениха за мою простоту!»

Пришла домой, села в задний угол и надула губы. Стали все за обед садиться, зовут её, а она сердито отвечает:

– Не хочу!

– Поди, Дунюшка! – говорит мать. – Или о чём раздумалась? Скажи-ка мне.

И отец говорит:

– Ну что губы-то надула? Может, замуж захотела? Хошь за этого, а не то за этого?

А у девки одно в голове, как бы выйти замуж за безмудого Ивана.

– Не хочу, – говорит, – ни за кого; хотите – отдайте, хотите – нет, за Ивана.

– Что ты, дурища, взбесилась али с ума спятила? Ты с ним по миру находишься!

– Знать, моя судьба такая! Не отдадите – пойду утоплюсь, не то удавлюсь.

Что будешь делать? Прежде старик и на глаза не принимал этого бедняка Ивана, а тут сам пошёл набиваться со своею дочерью. Приходит, а Иван сидит да чинит старый лапоть.

– Здорово, Иванушка!

– Здорово, старик!

– Что поделываешь?

– Хочу лапти заковыривать*.

– Лапти? Ходил бы в новых сапогах.

– Я на лыки-то насилу собрал пятнадцать копеек; куда уж тут сапоги?

– А что ж ты, Ваня, не женишься?

– Да кто за меня отдаст девку-то?

– Хочешь, я отдам? Целуй меня в самый рот!

Ну и сладили. У богатого не пиво варить, не вино курить; в ту ж пору обвенчали, отпировали, и повел дружка молодых в клеть* и уложил спать. Тут дело знамое*: пронял Ванька молодую до руды*, ну да и дорога-то была туды!

«Эх я, дура глупая! – подумала Дунька. – Что я наделала? Уж ровно бы принять страху, выйти бы мне за богатого! Да где он кляп-то взял? Дай спрошу у него».

И спросила-таки:

– Послушай, Иванушка! Где ты хуй-то взял?

– У дяди на одну ночь занял.

– Ах, голубчик, попроси у него ещё хоть на одну ночку.

Прошла и другая ночь; она опять говорит:

– Ах, голубчик, спроси у дяди, не продаст ли тебе хуя совсем? Да торгуй хорошенько.

– Пожалуй, поторговаться можно.

Пошёл к дяде, сговорился с ним заодно и приходит домой.

– Ну что?

– Да что говорить! С ним не столкуешься, 300 рублей заломил, эдак не укупишь; где я денег-то возьму?

– Ну сходи попроси взаймы ещё на одну ночку; а завтра я у батюшки выпрошу денег – и совсем купим.

– Нет уж, иди сама и проси, а мне, право, совестно!

Пошла она к дяде, входит в избу, помолилась Богу и поклонилась:

– Здравствуй, дядюшка!

– Добро пожаловать! Что хорошего скажешь?

– Да что, дядюшка, стыдно сказать, а грех утаить: одолжите Ивану на одну ночку хуя вашего.

Дядя задумался, повесил голову и сказал:

– Дать можно, да чужой хуй беречь надыть!

– Будем беречь, дядюшка, вот те крест! А завтра беспременно совсем у тебя его купим.

– Ну присылай Ивана!

Тут она кланялась ему до земли и ушла домой. А на другой день пошла к отцу, выпросила мужу 300 рублей. И купила она себе важный кляп.

Был-жил мужик, у него была дочь. Говорит она отцу:

– Батюшка, Ванька просил у меня поеть.

– Э, дурная! Зачем давать чужому, мы и сами поебём!

Взял гвоздь, разжег в печи и прямо ей в пизду и вляпал, так что она три месяца ссать не могла! А Ванька повстречал эту девку да опять начал просить:

– Дай-де мне поеть.

Она и говорит:

– Брешешь, чёрт Ванька! Меня батюшка поёб, так пизду обжёг, что я три месяца не ссала!

– Не бось, дура! У меня холодный кляп.

– Врешь, чёрт Ванька! Дай-ка я пощупаю.

– На, пощупай!

Она взяла его за хуй рукою и закричала:

– Ах ты, чёрт эдакой! Вишь тёплый; макай в воду!

Ванька стал макать в воду, да с натуги и забздел.

А она:

– Ишь зашипел! Ведь сказывала, что горяч, так ещё обмануть, вор, хочешь!

Так и не дала Ваньке.

а) – Вчерашний день я по улице гулял, видел: петух топчет курицу, воробей – воробку; надели меня супругой – весёлой да упругой!

– Будешь доволен, я знаю приворотный корень, да видя твою дурацкую рожу – приведу тебе кόзу.

– Чем же тебя благодарить? Не успел киселя наварить! Хотел бы сварить кашу, да расклевали куры чашу.

б) – Где ты, сорока, была?

– Да на колу сидела.

– Да что ж ты оттуда улетела?

– Да напакостила.

– А, напакостила! Чёрт же те в шею, так ты и здесь напакостишь.

в) Был я доброй молодец, пошёл к синю морю дубище-кореньище рубить. Как отрубил я коренец, он ударил меня посеред яец, так вот и теперь у меня рубец. Пошёл я оттедова по-над* синим морем и зашёл в кузницу.

– Кузнецы, кузнецы, скуйте мне топор, крепок и востёр.

Взял топор и иду по-над рекою, а там прачка: я етую прачку кляпом в срачку, она в воду, я на колоду, высек из пизды лобок и уехал на тот бок!

г) Стоит поп на льду, подпёр хуем бороду. Ебёна мать – дочку ебут на лубочку; лубочек вот гнётся, чёрна пизда трётся-потирается, разъебается. Трах, трах, трах! Ебёт старуху монах, на осиновых дровах – три полена в головах.

д) В пизде черви завелись, немножечко проточили – три кареты проскочили.

Гарнизонной капитан в пизде роту обучал. Сам на секеле* стоял, да и саблею махал, нигде края не достал!

е) Из монастыря боголюбова идут старцы станицами. Впереди идёт сам игумен, ничего он не гунит*. «Состроем же, братия, келью под елью, проторим дорожку из деревни, чтоб молодые бабы ходили, печёные яйца носили, нас, молодцов, кормили!»

ж) Задумал наш дядюшка жениться на сивой кобыле. Стали мы своего дядюшку женити в четыре свахи дубовыя, пята сваха вязовая. С той радости наш дядюшка усрался, кругом говном обклался, домой пришёл – не сказался!

Жила-была старуха, у ней была дочь – большая неряха: за что ни возьмётся, всё у ней из рук валится. Пришло время – нашёлся дурак, сосватал её и взял за себя замуж, пожил с нею год и больше и прижил сына. Пришла один раз она к матери в гости, эта ну её угощать да потчевать. А дочь ест да сказывает:

– Ах, матушка! А какой у тебя хлеб скусной, настояще ситный, а у меня такой, что и проглотить не хочется, – настояще кирпич.

– Послушай, дочка! – говорит старуха, – ты верно не хорошо месишь квашню*, оттого у тебя и хлеб не скусен; а ты попробуй квашню вымесить так, чтоб у тебя жопа была мокра! Так и дело будет ладно.

Пришла дочь домой, растворила квашню и начала месить; помесит-помесит, да подымет подол и пощупает, мокра ли жопа, и опять начнёт месить. Часа два так месила, всю жопу выпачкала, а узнать не может, мокра ли у ней жопа или нет. Вот она подняла подол, стала раком и говорит сынишке:

– Подь сюды, посмотри, не видать ли, мокра ли моя жопа или нет?

Мальчик посмотрел и говорит:

– Эге, матушка! У тебя две дырки вместе, да обе в тесте!

Тут она полно месить квашню и спекла с того теста хлебы такие скусные, что если б знали, как она месила, – никто б и в рот не взял!

Жил-был мужик, у него была жена, дочь да два сына – ещё малые ребята. Раз пошла мать с детьми в баню, посбирала чёрное бельё и начала стирать его, стоя над корытом, а к мальчикам-то повернулась жопой. Вот они смотрят да смеются:

– Эх, Андрюшка! Посмотри-ка, ведь у матушки две пизды.

– Что ты врёшь! Это – одна, да только раздвоилась.

– Ах вы, сопливые черти! – закричала на них мать, – вишь что выдумали!

Пришла баба в избу, легла с дочкою на печь, и стали меж собой разговаривать.

– Ну, дочка, – сказывает мать, – скоро тебя замуж пора отдавать, будешь с мужем жить, а не с нами…

– Коли так, я и замуж не хочу!

– Что ты, что ты, глупая. Да чего тебе бояться? Добрые девки ещё тому радуются.

– Да чего радоваться-то?

– Как чего? Переспишь с мужем первую ночь, променяешь тады и отца с матерью на него, понравится тебе слаще мёду и сахару.

– Отчего же, матушка, так сладко, и где у них эта сладость?

– Ах ты, какая глупая! Вить ты ходила маленькою с отцом в баню-то?

– Ходила, – говорит дочь.

– Ну, видела ты у отца на конце зарубку?

– Видела, матушка!

– Вот это и есть самая сласть!

А дочь говорит:

– Коли бы эдак зарубить зарубок пять, тады б ещё слаще было!

Отец лежал, лежал на полатях*, слушал, слушал, не утерпел и закричал:

– Ах вы, разбойницы! Хуй вам в горло! Про что говорят! Мне для вашей сласти не разрубить своего хуя на мелкие части.

Вот тут девушка гадала да гадала: одного-то хуя мало, а два не влезут; лучше их вместе свить да оба вбить!

У  одного старика был сын, парень взрослый, у другого дочь – девка на поре. И задумали они оженить их.

– Ну, Иванушка, – говорит отец, – я хочу женить тебя на соседской дочери, сойдись-ка с нею да поговори ладнее да поласковее!

– Ну, Машутка, – говорит другой старик, – я хочу отдать тебя за соседнего сына, сойдись-ка с ним да ладнее познакомься!

Вот они сошлись на улице, поздоровались.

– Мне отец велел с тобой, Иванушка, ладнее познакомиться, – говорит девка.

– И мне то ж наказывал мой батька, – говорит парень.

– Как же быть-то? Ты где, Иванушка, спишь?

– В сенцах.

– А я в амбарушке; приходи ночью ко мне, так мы с тобою и поговорим ладнее…

– Ну что ж.

Вот пришёл Иванушка ночью и лег с Машуткою. Она и спрашивает:

– Шёл ты мимо гумна?

– Шёл.

– А что, видел кучу говна?

– Видел.

– Это я насрала.

– Ничего – велика!

– Как же нам с тобою поладить? Надо посмотреть, хорош ли у тебя струмент?

– На, посмотри, – сказал он и развязал гашник*, – я этим богат!

– Да эдакой-то мне велик! Посмотри, какая у меня маленькая!

– Дай я попробую: придётся ли?

И стал пробовать. Хуй у него колом стоит; как махнёт её – ажно из всех сил она закричала:

– Ох, как больно кусается!

– Не бось! Ему места мало, так он и сердится.

– Ну вот, я ведь сказала: для него мало!

– Погоди, будет и просторно.

Как пробрал её всласть, она и говорит:

– Ах, душечка! Да твоим богатством можно денежки доставать!

Покончили и заснули. Проснулась она ночью и ну целовать его в жопу – думает, в лицо, а он как подпустил сытности – девка и говорит:

– Вишь, Ваня, от тебя цингой пахнет!..

Пришёл барин в праздник к обедне, стоит и молится Богу; вдруг откуда ни возьмись – стал впереди его мужик, этот сукин сын согрешил, так набздел, что и продохнуть не можно.

«Эка подлец! Как навонял», – думает барин. Подошёл к мужику, вынул целковый* денег, держит в руке и спрашивает:

– Послушай, мужичок! Это ты так хорошо насрал?

Мужик увидел деньги и говорит:

– Я, барин!

– Ну вот, братец! На тебе за это рубль денег.

Мужик взял и думает: «Верно, барин уж очень любит бздёх, надо каждый праздник ходить в церковь да около него становиться; он и всегда по целковому будет давать».

Отошла обедня, разошлись все по домам. Мужик прямо – к соседу своему и рассказал, как и что с ним было.

– Ну, брат, – говорит сосед, – теперича, как дождём праздника – пойдём оба в церковь; вдвоём мы ещё больше набздим: он обем (обоим) нам даст денег!

Вот дождались они праздника, пошли в церковь, стали впереди барина и напустили вони на всю церковь. Барин подошёл к ним и спрашует:

– Послушайте, ребята, это вы так хорошо насрали?

– Мы, сударь!

– Ну спасибо вам; да жалко, со мной теперича денег не случилось. А вы, ребята, как отойдёт обедня, пообедайте поплотней да приходите ко мне на дом набздеть хорошенько, я вам тогда заодно заплачу.

– Слушаем, барин! Нынче же к вашей милости оба придём.

Как покончилась обедня, мужики пошли домой обедать, нажра́лись – и к барину. А барин приготовил им добрый подарок: розог да палок. Встречает их и говорит:

– Что, ребята, побздеть пришли?

– Точно так, сударь!

– Спасибо вам! Да как же, молодцы, ведь надо раздеться, а то на вас одежи много – не скоро дух прошибёт.

Мужики поскидали армяки* и поддевки*, спустили портки и долой рубашки. Барин махнул слугам своим; как они схватили мужиков, растянули их да начали парить*. Палок пятьсот задали в спину! Насилу выбрались, да бежать домой без оглядки, и одежу-то побросали.

Жил-был старый барин, у него была жена и молода, и собой хороша. Случилось этому барину куда-то уехать далеко; он и боится, как бы жена его не стала с кем блядовать, и говорит:

– Послушай, милая! Теперь я уезжаю надолго от тебя, так ты никаких господ не принимай к себе, чтоб они тебя не смутили, а лучше вот что: кто бы тебе и что бы тебе ни сказывал – отвечай все нет да нет!

Уехал муж, а барыня пошла гулять в сад. Ходит себе по саду, а мимо на ту пору проезжал офицер. Увидал барыню такую славную и стал её спрашивать:

– Скажите, пожалуйста, какая это деревня?

Она ему отвечает:

– Нет!

«Что бы это значило? – думает офицер, – о чём её ни спросишь – она всё: нет да нет!». Только офицер не будь промах.

– Ежели, – говорит, – я слезу с лошади да привяжу её к забору – ничего за это не будет?

А барыня:

– Нет.

– А если взойду к вам в сад – вы не рассердитесь?

– Нет!

Он вошёл в сад.

– А если я с вами стану гулять – вы не прогневаетесь?

– Нет!

Он пошёл рядом с нею.

– А если возьму вас за ручку – не будет вам досадно?

– Нет!

Он взял её за руку.

– А если поведу вас в беседку – и это ничего?

– Нет!

Он привел её в беседку.

– А если я вас положу и сам с вами лягу – вы не станете противиться?

– Нет!

Офицер положил её и говорит:

– А если я вам да заворочу подол – вы, конечно, не будете сердиться?

– Нет!

Он заворотил ей подол, поднял ноги покруче и спрашивает:

– А если я вас да стану еть – вам не будет неприятно?

– Нет!

Тут он отработал её порядком, слез с неё, полежал да опять спрашивает:

– Вы теперь довольны?

– Нет!

– Ну когда нет, надо ещё еть!

Отзудил ещё раз и спрашивает:

– А теперь довольны?

– Нет!

Он плюнул и уехал, а барыня встала и пошла в хоромы. Вот воротился домой барин и говорит жене:

– Ну что, у тебя всё благополучно?

– Нет!

– Да что же? Не поёб ли тебя кто?

– Нет!

Что ни спросит, она всё нет да нет. Барин и сам не рад, что научил её.

Жил мужик с бабою; мужик был ленивый, а баба работящая. Вот жена землю пашет, а муж на печи лежит! Раз как-то и поехала она орать* землю, а мужик остался дома стряпать да цыплят пасти, да и тут ничего не сделал: завалился спать и проспал цыплят – всех их ворона перетаскала; бегает по двору одна квочка* да кричит себе; а ему хоть трава не расти. Вот приехала хозяйка и спрашивает:

– А где цыплята?

– Ах, жёнушка, беда моя! Я уснул, а ворона всех цыплят и перетаскала.

– Ах ты, пёс эдакий! Ну-ка, курвин сын, садись на яйца да высиживай сам цыплят.

На другой день жена поехала в поле, а мужик взял лукошко с яйцами, поставил на полатях, скинул с себя портки и сел на яйцах. Вот баба не будь дура, взяла у отставного солдатика шинель и шапку, нарядилась, приезжает домой и кричит во все горло:

– Ей, хозяин! Да где ты?

Мужик полез с полатей и упал вместе с яйцами наземь.

– Это что делаешь?

– Батюшка служивый! Домовничаю.

– Да разве у тебя жены нету?

– Есть, да в поле работает.

– А ты что ж сидишь дома?

– Я цыплят высиживаю.

– Ах ты, сукин сын! – И давай его плетью дуть изо всех сил да приговаривать: – Не сиди дома, не высиживай цыплят, а работай да землю паши!

– Буду, батюшка, и работать, и пахать, ей-богу буду!

– Врешь, подлец!

Била его баба, била, потом подняла ногу:

– Посмотри, сукин сын! Был я на сражении, так меня ранили, что, подживает моя рана? Аль нет?

Смотрит мужик жене в пизду и говорит:

– Заволакивает, батюшка!

Баба ушла, переоделась в свою бабью одежду и назад домой, а муж сидит да охает.

– Что ты охаешь?

– Да приходил солдат, всего меня плетью избил.

– За что?

– Велит работать.

– Давно бы так надо! Жалко, что меня дома не было, я бы попросила ещё прибавить.

– Ну да ладно же, и он издохнет!

– Это отчего?

– Да был он на сражении, там его промеж ног; он мне показывал свою рану да спрашивал: «Подживает ли?» Я сказал: заволакивает – только больно рдится*, а кругом мохом обросло!

С тех пор стал мужик работать и на пашню ездить, а баба домовничать.

Ходил охотник по лесу, ходил-ходил и ничего не убил, нарвал орехов и грызёт себе. Попадается ему навстречу дедушка леший.

– Дай, – говорит, – орешков.

Он дал ему пулю. Вот леший грыз её, грыз, никак не сладит и говорит:

– Я не разгрызу!

Охотник ему:

– Да ты выхолощен или нет?

– Нет!

– То-то и есть! Давай я тебя охолощу, так и станешь грызть орехи.

Леший согласился. Охотник взял защемил ему хуй и муди между осинами.

– Пусти, – кричит леший, – пусти! Не хочу твоих орехов!

– Врёшь, будешь грызть!

Вырезал ему яйца, выпустил и дал взаправский орех. Леший разгрыз.

– Ну вот, ведь я сказывал, что будешь грызть!

Пошёл охотник в одну сторону, а леший в другую сторону и грозит ему:

– Ну ладно! Придёшь овин* сушить, я сыграю с тобою штуку!

Пришёл охотник домой, сел на лавку и говорит:

– Ох, жена! Я устал, поди-ка ты овин сушить.

Баба пошла в овин, развела огонь и легла у стенки. Вот приходят два лесовика* и говорят промеж себя:

– Давай-ка зажжём овин!

– Нет, давай наперво посмотрим, такова ли у него рана, какую он у тебя сделал.

Посмотрели.

– Ну, брат! У него ещё больше твоей; видишь, как рассажена – больше шапки, да какая красная!

И пошли они прочь – в свой лес.

Жил-был мужик. Посеял он репу. Приходит время репу рвать, а она не поспела; тут он с досады и сказал:

– Чтоб чёрт тебя побрал! – А сам ушёл с поля.

Проходит месяц, жена и говорит:

– Ступай на полосу: может статься, набёрешь репы.

Отправился мужик, пришёл на полосу, видит: репа большая да славная уродилась, давай её рвать. Вдруг бежит старичок и кричит на мужика:

– Зачем воруешь мою репу?

– Какая твоя?

– А как же, разве ты мне её не отдал, когда она ещё не поспела? Я старался, поливал её!

– А я садил.

– Не буду спорить, – сказал чёрт, – ты точно её садил, да я поливал. Давай вот что: приезжай на чём хошь сюда, и я приеду. Если ты узнаешь, на чём я приеду, – то твоя репа, если я узнаю, на чём ты приедешь, – то моя репа.

Мужик согласился.

На другой день он взял с собой жену, и подойдя к полосе, поставил её раком, заворотил подол, воткнул ей в пизду морковь, а волоса на голове растрепал. А чёрт поймал зайца, сел на него, приехал и спрашивает мужика:

– На чём я приехал?

– А что ест? – спросил мужик.

– Осину гложет.

– Так это заяц!

Стал чёрт узнавать. Ходил, ходил кругом и говорит:

– Волоса – это хвост, а это голова, а ест морковь!

Тут чёрт совсем спутался.

– Владей, – говорит, – мужик, репою!

Мужик вырыл репу, продал и стал себе жить да поживать.

Жил-был барин с барыней. Вот барин ослеп, а барыня и загуляла с одним подьячим. Стал барин подумывать: не блядует ли с кем жена, и шагу не даст ей без себя сделать. Что делать? Раз пошла она с мужем в сад, и подьячий туда ж пришёл. Захотелось ей дать подьячему. Вот мужик-то слепой у яблони сидит, а жена своё дело справляет, подьячему поддаёт. А сосед ихний смотрит из своего дома из окна в сад, увидал, что там строится: подьячий на барыне сидит, и сказывает своей жене:

– Посмотри, душенька, что у яблони-то делается. Ну что, как теперь откроет Бог слепому глаза, да увидит он, что тогда будет? Ведь он её до смерти убьёт.

– И, душенька! Вить и нашей сестре Бог увёртку даёт!

– А какая тут увёртка?

– Тогда узнаешь.

На тот грех и открыл Господь слепому барину глаза; увидел он, что на его барыне подьячий сидит, и закричал:

– Ах ты, курва! Что ты делаешь, проклятая блядь!

А барыня:

– Ах, как я рада, милый мой! Ведь сегодня ночью приснилось мне: сделай-де грех с таким-то подьячим, и Господь за то откроет твоему мужу глаза. Вот оно и есть правда: за мои труды Бог дал тебе очи!

Жил-был мужик с женою. Дождались лета, пришло жнитво*, стали они ходить в поле да жать. Вот каждое утро разбудит баба мужика пораньше; он поедет в поле, а баба останется дома, стопит печку, сварит обед, нальёт кувшинчики и понесёт мужу обедать, да до вечера и жнёт с ним на поле. Воротятся вечером домой, а наутро опять то же. Надоела мужику работа; стала баба его будить и посылать на поле, а он не встаёт и ругает свою хозяйку:

– Нет, блядь! Ступай-ка ты наперёд, а я дома останусь; а то я всё хожу на поле рано, а ты спишь только, да придёшь ко мне уж тады, когда я досыта наработаюсь!

Сколько жена ни посылала его, мужик упёрся на одном слове:

– Не пойду!

– Нынче суббота, – говорит жена, – надо много в доме работать: рубахи перемыть, пшена на кашу натолочь, квашню растворить, кринку сметаны на масло к завтраку сколотить*…

– Я и сам это обделаю, – говорит мужик.

– Ну, смотри ж, сделай! Я тебе всё приготовлю.

И принесла ему большой узел черных рубах, муки для квашни, кринку сметаны для масла, проса для каши, да ещё приказала ему караулить курицу с цыплятами, а сама взяла серп и пошла в поле.

– Ну, ещё маленько посплю! – сказал мужик и завалился спать, да проспал до самого обеда. Проснулся в полдень, видит: работы куча; не знает, за что прежде браться. Взял он рубахи, связал и понёс на реку; намочил да так в воде и оставил:

– Пущай повымокнет! Потом развешу, просохнет и будет готово.

А река была быстротекучая, рубахи все за водою и ушли.

Приходит мужик домой, насыпал в квашню муки, налил водою:

– Пущай киснет!

Потом насыпал в ступу проса и начал толочь и видит: наседка по сеням бродит, а цыплята все в разные стороны рассыпались. Он сейчас половил цыплят, перевязал их всех шнурочком за ножки и прицепил к курице и опять начал толочь просо; да вздумал, что ещё кринка сметаны стоит, надо сколотить её на масло. Взял эту кринку, привязал к своей жопе: «Я, дескать, буду просо толочь, а сметана тем временем станет на жопе болтаться: разом и пшено будет готово, и масло спахтано*!» Вот и толчёт просо, а сметана на жопе болтается. Тут курица побрела на двор и цыплят за собой потащила. Как вдруг налетел ястреб, ухватил курицу и потащил со всем – с цыплятами. Курица заквохтала, цыплята запищали; мужик услыхал, бросился на двор да на бегу ударился кринкою об дверь, кринку расшиб и сметану всю пролил. Побежал отнимать у ястреба курицу, а дверей и не запер; пришли в избу свиньи, квашню опрокинули, тесто всё поели и до проса добрались: всё сожрали. А мужик курицы с цыплятами не отнял, воротился назад – полна изба свиней. Хуже хлева сделали! Насилу вон выгнал.

«Что теперича делать? – думает мужик. – Придёт хозяйка – беда будет!»

Всё дело чисто убрал – нет ничего!

«Дай-ка поеду, рубахи из воды вытащу».

Запряг кобылу и поехал на реку; уж он искал, искал белья – нету.

«Дай-ка в воде поищу!»

Разделся, скинул с себя рубашку и штаны и полез в воду, и пошёл бродить, а толку всё не добьётся: так и бросил! Вышел на берег, глядь – ни рубахи, ни штанов нету – кто-то унёс.

Что делать-то? Не во что и одеться, надо в деревню голому ехать.

– Нарву-ка я себе, – говорит, – длинной травы да обвяжу кляп, сяду в телегу и поеду домой, всё не так стыдно будет!

Нарвал зелёной травы, обвертел свой хуй и стал отвязывать повод у лошади. Лошадь увидала траву, схватила её зубами и оторвала совсем с хуем. Заголосил мужик о кляпе, кое-как добрался в избу, залез в угол и сидит голой и без хуя. Пришла с поля хозяйка; смотрит: в сенях квашня валяется, в избе всё раскидано, а муж голой сидит в углу.

– Ну что, всё приготовил?

– Всё, любезная жена!

– Где же рубашки?

– За водой уплыли.

– А курица с цыплятами?

– Ястреб утащил.

– А тесто? А просо?

– Свиньи съели.

– А сметана?

– Всю разлил.

– А хуй-то где?

– Кобыла съела.

– Экой ты, сукин сын, наделал добра!

Два дня ходил охотник по лесу – ничего не убил; на третий день дал обещание: «Что ни убью, то проебу!» Пошёл в лес, напал на тетерева и убил его.

Ворочается домой.

Вот увидела из окна барыня, что идёт охотник, несёт тетерева, и позвала его к себе в горницу.

– Что стоит тетерев? – спрашивает барыня.

– Этот тетерев у меня не продажный, – говорит охотник, – а заветный.

– Какой же завет?

– Да как шёл я на охоту, дал обещание: что ни убью, то и проебу.

– Не знаю, как быть, – молвила барыня. – Хочется мне тетеревятники, дюже хочется! Видно, надо делу сбыться. Да мне совестно под тобою лежать…

– Ну, я лягу книзу, а ты, барыня, ложись сверху.

Так и сделали.

– Ну, мужик, отдавай тетерева.

– За что я отдам тебе тетерева? Ведь ты меня ебла, а не я тебя.

Барыне жалко упустить тетерева.

– Ну, – говорит, – полезай на меня!

Мужик и в другой раз отделал барыню.

– Давай тетерева.

– За что я отдам тебе? Мы только поквитались.

– Ну, полезай ещё раз на меня, – говорит барыня. Влез охотник на барыню, отработал и в третий раз.

– Ну, давай же теперь!

Как ни жалко было охотнику, а делать нечего – отдал барыне тетерева и пошёл домой.

Жили-были генерал да архиерей; случилось им быть на беседе. Стал генерал архиерея спрашивать:

– Ваше Преосвященство! Мы люди грешные, не можем без греха жить, не еть; а как же вы терпите, во всю жизнь не согрешите?

Архиерей отвечает:

– Пришлите ко мне за ответом завтра.

На другой день генерал и говорит своему лакею:

– Поди к архиерею, попроси у него ответа.

Лакей пришёл к архиерею, доложил о нём послушник.

– Пусть постоит, – сказал архиерей.

Вот стоял лакей час, другой и третий – нет ответа. Просит послушника:

– Скажи опять Владыке.

– Пусть ещё постоит! – отвечал архиерей.

Лакей долго стоял, не вытерпел – лёг да тут же и заснул и проспал до утра. Поутру воротился к генералу и сказывает:

– Продержал до утра, а ответа никакого не дал.

– Опять, – говорит генерал, – сходи к нему да непременно попроси ответа.

Пошёл лакей, приходит к архиерею, тот его позвал к себе в келью и спрашивает:

– Ты вчера у меня стоял?

– Стоял.

– А потом лёг и заснул?

– Лёг да заснул.

– Ну, так и у меня: хуй встанет – постоит, постоит, потом опустится и уснёт. Так и скажи генералу.

Жили-были два мужика, вспахали себе землю и поехали сеять рожь. Идёт мимо старец, подходит к одному мужику и говорит:

– Здравствуй, мужичок!

– Здравствуй, старичок!

– Что ты сеешь?

– Рожь, дедушка!

– Ну, помоги тебе Бог, зародись твоя рожь высока и зерном полна!

Подходит старец к другому мужику:

– Здравствуй, мужичок!

– Здравствуй, старичок!

– Что ты сеешь?

– На что тебе надо знать? Я сею хуи!

– Ну и зародись тебе хуи!

Старец ушёл, а мужики посеяли рожь, заборонили и уехали домой.

Как стала весна да пошли дожди – у первого мужика взошла рожь и густая, и большая, а у другого мужика взошли всё хуи красноголовые, да так-таки всю десятину и заняли: и ногой ступить негде – всё хуи! Приехали мужики посмотреть, каково их рожь взошла; у одного дух не нарадуется, глядя на свою полосу, а у другого так сердце и замирает. «Что, – думает, – буду я теперича делать с эдакими чертями?»

Дождались мужики – вот и жнитво пришло; выехали на поле: один зачал рожь жать, а другой смотрит – у него на полосе выросли хуи аршина в полтора, стоят себе красноголовые, словно мак цветёт.

Вот мужик поглазел-поглазел, покачал головой и поехал назад домой; а приехавши собрал ножи, наточил повострее, взял с собой ниток и бумаги и опять воротился на свою десятину. И начал хуи срезывать: срежет пару, обвернёт в бумагу, завяжет хорошенько ниткою и положит в телегу.

Посрезывал все и повёз в город продавать.

«Дай-ка, – думает, – повезу, не продам ли какой дуре хошь одну парочку!»

Везёт по улице и кричит во все горло:

– Не надо ли кому хуи, хуи, хуи! У меня славные, продажные хуи, хуи, хуи!

Услыхала одна барыня, посылает горничную девушку:

– Поди поскорее, спроси, что продаёт этот мужик?

Девка выбежала:

– Послушай, мужичок! Что ты продаёшь?

– Хуи, сударыня!

Приходит она назад в горницу и стыдится барыне сказать.

– Сказывай же, дура! – говорит барыня, – не стыдись! Ну, что он продаёт?

– Да вот что, сударыня: он, подлец, хуи продаёт!

– Эка дура! Беги скорей, догони да поторгуй, что он с меня за пару возьмёт?

Девка воротила мужика и спрашивает:

– Что парочка стоит?

– Да без торгу сто рублей.

Как только сказала девка про то барыне, она сейчас же вынула сто рублей.

– На, – говорит, – поди, да смотри выбери какие получше: подлиннее да потолще.

Приносит девка мужику деньги и упрашивает:

– Только, пожалуйста, мужичок, дай каких получше.

– Они у меня все хороши уродились!

Взяла горничная пару добрых хуев, приносит и подаёт барыне; та посмотрела, и показались ей оченно*. Суёт себе куда надыть, а они не лезут.

– Что же тебе мужик сказал, – спрашивает она у девушки, – как командовать ими, чтобы действовали?

– Ничего не сказывал, сударыня.

– Эка ты дура! Поди сейчас спроси.

Побежала опять к мужику:

– Послушай, мужичок, скажи, как твоим товаром командовать, чтобы мог действовать?

А мужик говорит:

– Коли дашь ещё сто рублей, так скажу!

Горничная скорей к барыне:

– Так и так, даром не сказывает, сударыня, а просит ещё сто рублей.

– Экой сукин сын! Ну, делать нечего, отдай ему сто рублей! Такую штуку и за двести рублей купить – не дорого!

Взял мужик новую сотню и говорит:

– Коли барыня захочет, пусть только скажет «Но-но!»

Барыня сейчас легла на кровать, заворотила свой подол и командует: «Но-но!» Как пристали к ней оба хуя, да как зачали её нажаривать, барыня уж и сама не рада, а вытащить их не может. Как от беды избавиться? Посылает она горничную:

– Поди, догоняй энтого сукина сына да спроси, что надо сказать, чтоб они отстали?

Бросилась девка со всех ног:

– Скажи, мужичок! Что нужно сказать, чтоб хуи от барыни отстали? А то они барыню совсем замучили.

А мужик:

– Коли даст ещё сто рублей, так скажу!

Прибегает девка домой, а барыня еле жива на кровати лежит.

– Возьми, – говорит, – в комоде последние сто рублей, да неси подлецу поскорей! А то смерть моя приходит!

Взял мужик и третью сотню и говорит:

– Пусть скажет только «Тпрру!» – они сейчас отстанут.

Прибежала горничная и видит: барыня уж без памяти и язык высунула; вот она сама крикнула на них:

– Тпрру!

Оба хуя сейчас выскочили. Полегчало барыне; встала она с кровати, взяла и припрятала хуи и стала себе жить в своё удовольствие: как только захочется – сейчас достанет их, скомандует, и хуи станут её отрабатывать, пока не закричит барыня «Тпрру!»

В одно время случилось барыне поехать в гости в иную деревню, и позабыла она взять эти хуи с собою. Побыла в гостях до вечера, и стало ей скучно: собирается домой. Тут зачали её упрашивать, чтоб осталась переночевать.

– Никак невозможно, – говорит барыня, – я забыла дома одну секретную штуку, без которой мне не заснуть!

– Да коли хотите, – отвечают ей хозяева, – мы пошлём за нею хорошего, надёжного человека, чтоб привёз её в целости.

Барыня согласилась. Сейчас нарядили лакея, чтоб оседлал доброго коня, ехал в барынин дом и привёз такую-то вещь.

– Спроси, – сказывает барыня, – у моей горничной, уж она знает, где эта штука спрятана.

Вот лакей приехал, горничная вынесла ему два хуя, оба завёрнуты в бумагу, и отдала. Лакей положил их в задний карман, сел верхом и поехал назад. Пришлось ему по дороге въезжать на гору, а лошадь-то была ленивая, и только что начал он понукать её «Но-но!», как они вдруг выскочили оба и ну его зажаривать в жопу. Холуй* ажно испугался! Что за чудо такое, откуда они, проклятые, взялись? Пришло холую хоть до слёз, не знает как и быть! Да стала лошадь с горы спускаться прытко, так он закричал на неё «Тпрру!» Хуи сейчас из жопы и повыскакали вон. Вот он подобрал их, завернул в бумагу, привёз и подаёт барыне.

– Что, благополучно? – спрашивает барыня.

– Да ну их к чёрту, – говорит холуй, – коли б на дороге да не гора, они заебли б меня до двора!

В некотором царстве, в некотором государстве жили-были три брата-крестьянина. Повздорили меж собой и стали делиться; поделили имение не поровну: старшим досталось много, а третьему по жребию пришлось мало.

Все они трое были холостые; сошлись вместе на дворе и говорят промеж себя: пора-де нам жениться!

– Вам хорошо, – говорит меньшой брат, – вы богаты и у богатых сосватались, а мне-то что делать? Я беден, нет у меня ни полена, только и богатства что хуй по колена!

В то самое время проходила мимо купеческая дочь, подслушала этот разговор и думает себе: «Ах, кабы мне попасть замуж за этого молодца, у него хуй-та по колена!»

Вот старшие братья поженились, а меньшой ходит холостой. А купеческая дочь как пришла домой, только на разуме и держит, чтобы выйти за него замуж; сватали её разные богатые купцы, только не выходит за них.

– Ни за кого, – говорит, – не пойду замуж, окромя* за такого-то молодца.

Отец и мать её уговаривать:

– Что ты, дура, задумала? Опомнись! Как можно идти за бедного мужика?

Она отвечает:

– Нужды вам нет до этого! Не вам с ним жить!

Вот купеческая дочь подговорила себе сваху и послала к тому парню, чтоб непременно шёл её сватать. Пришла к нему сваха и говорит:

– Послушай, голубчик! Что ты зеваешь? Ступай сватать купеческую дочь, она давно тебя поджидает и с радостью за тебя пойдёт.

Молодец сейчас собрался, надел новый армяк, взял новую шапку и пошёл прямо на двор к купцу сватать за себя его дочь. Как увидала его купеческая дочь и узнала, что это подлинно тот самый, у которого хуй по колена, не стала и разговаривать, начала просить у отца, матери их родительского навеки нерушимого благословения.

Легла она спать с мужем первую ночь и видит, что у него хуишка так себе, меньше перста.

– Ах ты, подлец! – закричала на него. – Ты хвастался, что у тебя хуй по колена; где же ты его дел?

– Ах, жена-сударыня! Ведь ты знаешь, что я холостым был очень беден; как стал собираться играть свадьбу – денег у меня не было, не на что было подняться, я и отдал свой хуй под заклад.

– А за сколько ты его заложил?

– Не за много, всего за пятьдесят рублей.

– Ну, хорошо же; завтра пойду я к матушке, выпрошу денег, и ты непременно выкупи свой хуй, а не выкупишь – и домой не ходи!

Дождалась утра и сейчас побежала к матери и говорит:

– Сделай милость, матушка, дай мне пятьдесят рублей, оченно нужно!

– Да скажи, на что нужно-то?

– А вот, матушка, для чего: у моего мужа был хуй по колена, да как стали мы играть свадьбу, ему, бедному, не на что было подняться, он и заложил его за пятьдесят рублей. Теперича у моего мужа хуишка так себе, меньше перста, так непременно надо выкупить его старый хуй!

Мать, видя такую нужду, вынула пятьдесят рублей и отдала дочери. Та прибегает домой, отдаёт мужу деньги и говорит:

– Ну, ты теперича беги как можно скорее, выкупи свой старый хуй; пускай чужие люди им не пользуются!

Взял молодец деньги и пошёл с очей долой; идёт и думает: «Куда мне теперича деваться? Где такого хуя жене достать? Пойду куда глаза глядят». Шёл он близко ли, далеко ли, скоро ли, коротко ли и повстречал старуху.

– Здравствуй, бабушка!

– Здравствуй, добрый человек! Куда путь держишь?

– Ах, бабушка! Коли бы ты знала, ведала моё горе, куда я иду!

– Скажи, голубчик, твоё горе, может, я твоему горю и пособлю.

– Сказать-то стыдно!

– Небось, не стыдись, а говори смело!

– А вот, бабушка, похвастался я, что у меня хуй по колена, услыхала эти речи купеческая дочь и вышла за меня замуж, да как ночевала со мной первую ночку и увидала, что хуишка мой так себе, менее перста, она заартачилась*, стала спрашивать: «Куда девал большой хуй?» А я сказал ей, что заложил, дескать, за пятьдесят рублей. Вот она дала мне эти деньги и сказала, чтоб непременно его выкупил; а коли не выкуплю – чтоб и домой не показывался. Не знаю, что моей головушке и делать-то!

Старуха говорит:

– Отдай мне свои деньги, я пособлю твоему горю!

Он сейчас вынул и отдал ей все пятьдесят рублей; а старуха дала ему кольцо.

– На, – говорит, – возьми это кольцо, надевай только на один ноготок.

Парень взял кольцо и надел; как надел на ноготок – хуй у него сразу сделался на локоток*.

– Ну что, – спросила старуха, – будет твой хуй по колена?

– Да, бабушка, ещё хватил пониже колен.

– Ну-ка, голубчик! Надень кольцо на целой пёрст.

Он надвинул кольцо на целой пёрст – у него хуй вытянулся на семь вёрст.

– Эх, бабушка, куда ж я его дену? Вить мне с ним беда будет!

А старуха:

– Надвинь кольцо опять на ноготок – будет с локоток. Теперича с тебя довольно! Смотри ж, всегда надевай кольцо только на один ноготок.

Он поблагодарил старуху и пошёл назад домой. Идёт и радуется, что не с пустыми руками явится к жене. Шёл-шёл, и захотелось ему поесть; своротил он в сторону и сел неподалёку от дороги около репейника, вынул из котомки сухариков, размочил в воде и закусил. Захотелось отдохнуть ему: он тут же лёг вверх брюхом и любуется кольцом: надвинул на ноготь – хуй поднялся вверх на локоть, надвинул на целый перст – хуй поднялся вверх на семь вёрст; снял кольцо – и хуишка стал маленький, по-прежнему да по-старому. Смотрел-смотрел на кольцо, да так и уснул, а кольцо позабыл спрятать, осталось оно у него на груди. Проезжал мимо в коляске один барин с женою и увидал: спит неподалечку мужик, а на груди у него светится кольцо, как жар горит на солнце. Остановил барин лошадей и говорил лакею:

– Поди к этому мужику, возьми кольцо и принеси ко мне.

Лакей сейчас побежал и принёс кольцо к барину. Вот они и поехали дальше, а барин любуется колечком.

– Посмотри, душенька, – говорит своей жене, – какое славное кольцо; дай-ка я надену его.

И сразу надвинул на целый пёрст – у него хуй вытянулся, спихнул кучера с козел и прямо потрафил* кобыле под хвост; кобылу пихает, да коляску вперёд подвигает. Видит барыня, что беда, крепко перепугалась и кричит громким голосом на лакея:

– Беги скорей назад к мужику, тащи его сюда!

Лакей бросился к мужику, разбудил его и говорит:

– Иди, мужичок, скорее к барину!

А мужик кольцо ищет:

– Мать твою так! Ты кольцо взял?

– Не ищи, – говорит лакей, – иди к барину, кольцо у него; оно, брат, много хлопот нам наделало.

Мужик побежал к коляске. Барин просит его:

– Прости меня! Пособи моему горю!

– А что дашь, барин?

– Вот тебе сто рублей!

– Давай двести, так пособлю!

Барин вынул двести рублей; мужик взял деньги, да и стащил у барина с руки кольцо – хуя того как не бывало; остался у барина его старый хуишка. Барин уехал, а мужик пошёл со своим кольцом домой.

Увидала его жена в окошечко, выбежала навстречу.

– Ну что, – спрашивает, – выкупил?

– Выкупил.

– Ну, покажь!

– Ступай в избу, не на дворе ж тебе показывать!

Вошли в избу; жена только и твердит: покажь да покажь!

Он надвинул кольцо на ноготь – стал хуй у него с локоть; вынимает из порток и говорит:

– Смотри, жена!

Она зачала его целовать:

– Вот, муженёк! Пущай лучше эдакое добро при нас будет, чем в чужих людях. Давай-ка поскорей пообедаем, ляжем да попробуем!

Сейчас наставила на стол разных кушаньев и напитков, поит да кормит его. Пообедали и пошли отдыхать. Как пробрал он жену своим хуем, так она целых три дня под подол себе засматривала: все ей мерещится, что промеж ног торчит!

Пошла она к матери в гости, а муж тем времечком вышел в сади и лёг под яблоней.

– Что же, – спрашивает мать у дочери, – выкупили хуй-то?

– Выкупили, матушка!

Вот купчиха только о том и думает, как бы ухитриться сбегать к зятю, покудова дочь здесь, да попробовать его большого хуя. Дочь-то заговорилась, а тёща и удрала к зятю; прибежала в сад, смотрит: зять спит себе, кольцо у него надето на ноготок – хуй стоит с локоток.

«Дай-ка я теперича залезу к нему на хуй», – думает тёща, взлезла и давай на хую покачиваться. Вот на ту беду надвинулось как-то кольцо у сонного зятя на целый перст – и потащил хуй тёщу вверх на семь вёрст.

Дочь видит, что мать куда-то ушла, догадалась и бросилась домой: в избу – нет никого; она в сад – смотрит: муж спит, его хуй высоко торчит, а наверху чуть-чуть видно тёщу; как ветром поддаст – она так и завертится на хую, словно на рожне*. Что делать? Как матушку с хуя снять? Набежало на то место народу видимо-невидимо, стали ухитряться да раздумывать.

Одни говорят:

– Больше нечего делать, как взять топор да хуй подрубить.

А другие говорят:

– Нет, это не годится! За что две души погубить; как срубим хуй, вить баба на землю упадёт – убьётся. Лучше миром помолиться, авось каким чудом старуха с хуя свалится!

На ту пору проснулся зять, увидал, что у него кольцо надето на весь перст, а хуй торчит к небу на семь вёрст и крепко прижал его самого к земле, так что и повернуться на другой бок нельзя! Начал потихоньку кольцо с пальца сдвигать, стал у него хуй убывать; сдвинул на ноготь – стал хуй с локоть, и видит зять, что на хую торчит тёща.

– Ты, матушка, как сюда попала?

– Прости, зятюшка, больше не стану!

В  некотором царстве, в некотором государстве жил богатый мужик. У него был сын по имени Иван.

– Что ты, сынок, ничем не займёшься? – говорит ему отец.

– Ещё поспею! Дай-ка мне сто рублей денег да благослови на промысел.

Дал ему отец сто рублей денег. Пошёл Иван в город; идёт мимо господского дома и увидал в саду барыню: очень из себя хороша! Остановился и смотрит сквозь решётку.

– Что ты, молодец, стоишь? – спросила барыня.

– На тебя, барыня, засмотрелся: уж больно ты хороша! Коли б ты мне показала свои ноги по щиколотки, отдал бы тебе сто рублей!

– Отчего не показать! На, смотри! – сказала барыня и приподняла своё платье. Отдал он ей сто рублей и воротился домой.

– Ну, сынок! – спрашивает отец. – Каким товаром занялся? Что сделал на сто рублей?

– Купил место да лесу для лавки: дай ещё двести рублей – надо заплатить плотникам за работу.

Отец дал ему денег, а сын опять пришёл и стоит у того же сада. Барыня увидала и спрашивает:

– Зачем, молодец, опять пришёл?

– Пусти меня, барыня, в сад, да покажи свои коленки, отдам тебе двести рублей.

Она пустила его в сад, приподняла подол и показала свои коленки. Парень ей отдал деньги, поклонился и воротился домой.

– Что, сынок, устроился?

– Устроился, батюшка; дай мне триста рублей, я товару накуплю.

Отец дал ему триста рублей, а сын сейчас отправился к барынину саду, стоит и глядит сквозь решётку. А отец думает: «Дай-ка схожу, посмотрю на его торговлю». Пошёл за ним следом и посматривает.

– Зачем, молодец, опять пришёл? – спросила барыня.

Парень отвечал ей:

– Не во гневе тебе, барыня, сказать: позволь поводить мне хуем по твой пизде, я за то дам тебе триста рублей.

– Пожалуй!

Пустила его в сад, взяла деньги и легла на траву; а парень скинул портки и стал её хуем тихонько по губам поваживать и так раззадорил, что барыня сама просит:

– Ткни в срединку! Пожалуйста, ткни!

А парень не хочет:

– Я просил только по губам поводить.

– Я отдам тебе назад все твои деньги, – говорит барыня.

– Не надо!

А сам все знай поваживает по губам-то.

– Я у тебя шестьсот взяла, а отдам тысячу двести, только ткни в срединку!

Отец глядел-глядел и закричал из-за решётки:

– Бери, сынок! Копейка на копейку – хороший барыш*! Барыня услыхала, да как вырвется и убежала. Остался парень без копейки и заругался на отца:

– Кто просил тебя кричать-то, старый хрен!

В  некотором царстве жил-был дворянин, у него была дочь-красавица.

Пошла она как-то погулять, а лакей идёт за ней позади да думает: «Эка ловкая штука! Ничего б, кажись, не желал на свете, только б отработать её хоть один разок, тогда б и помирать не страшно было!»

Думал, думал, не вытерпел и сказал потихоньку:

– Ах, прекрасная барышня! Шаркнул бы тебя хоть по-собачьи!

Барышня услыхала эти слова, и как воротилась домой, дождалась ночи и позвала к себе лакея.

– Признавайся, мерзавец, – говорит ему, – что ты говорил, как я гулять ходила?

– Виноват, сударыня! Так-то и так-то говорил.

– Ну, коли хотел, так и делай сейчас по-собачьи, не то всё папеньке расскажу…

Вот барышня заворотила подол, стала посреди горницы раком и говорит лакею:

– Нагибайся да нюхай, как собаки делают!

Холуй нагнулся и понюхал.

– Ну, теперича языком лизни, как собаки лижут!

Лакей лизнул раз, и два, и три раза.

– Ну, теперь бегай вокруг меня!

Начал он кругом барышни бегать; обежал разов десяток, да опять пришлось нюхать и лизать ей языком. Что делать? Морщится, да нюхает, плюёт, да лижет!

– Ну, теперича на первый раз будет! – сказала барышня, – ступай ложись себе спать, а завтра вечером опять приходи.

На другой день вечером опять барышня позвала к себе лакея:

– Что ж ты, мерзавец, сам не идёшь? Не всякий же день за тобой посылать; сам знай своё дело!

Сейчас заворотила свой подол и стала раком, а лакей стал ей под жопой нюхать и языком в пизде лизать: обежит кругом её разов десять да опять понюхает да полижет. Эдак долгое время угощала его барышня, да потом сжалилась, легла на постель, заворотила подол спереди, дала ему разок поеть и простила всю вину.

Лакей отработал да и думает: «Ну, ничего! Хоть и полизал, да своё взял».

Жили-были два купца, оба женатые, и жили они промеж себя дружно и любовно. Вот один купец и говорит:

– Послушай, брат! Давай сделаем пробу, чья жена лучше мужа любит.

– Давай, да как пробу-то сделать?

– А вот как: соберёмся-ка да поедем на Макарьевскую ярмарку, и которая жена пуще станет плакать, та больше и мужа любит.

Вот собрались в путь, стали их провожать жёны: одна плачет, так и разливается, а другая прощается и сама смеётся. Поехали купцы на ярмарку, отъехали эдак вёрст пятьдесят и разговорилась между собой.

– Ишь, как тебя жена-то любит, – говорит один, – как она плакала-то на прощанье; а моя стала прощаться – а сама смеяться!

А другой говорит:

– Вот что, брат! Теперь жёны нас проводили, воротимся-ка назад, таким образом да посмотрим, что наши жёны без нас делают.

– Хорошо!

Воротились к ночи и вошли в город пешие; походили наперёд к избе того купца, у которого жена на прощанье громко плакала; смотрят в окошко: она сидит себе с любовником и гуляет. Любовник наливает стакан водки, сам выпивает и ей подносит:

– На, милая, выпей!

Она выпила и говорит:

– Друг ты мой любезный! Теперь я твоя.

– Вот какие пустяки: вся моя! Что-нибудь есть и мужнино!

Она оборотилась к нему жопою и говорит:

– Вот ему, блядскому сыну, – одна жопа!

Потом пошли купцы к той жене, которая не плакала, а смеялась; пришли под окошко и смотрят: перед иконами горит лампадка, а она стоит на коленях, усердно молится да приговаривает:

– Подаждь*, Господи, моему сожителю в пути всякого возвращения!

– Ну вот, – говорит один купец другому, – теперь поедем торговать.

Поехали на ярмарку и торговали очень хорошо: такая задача* в торговле была, какой никогда не бывало!

Пора уж и домой; стали собираться назад и вздумали купить своим жёнам по гостинцу. Один купец, у которого жена Богу молилась, купил ей славной парчи на шубку, а другой купил жене парчи только на одну жопу:

– Вить моя одна жопа! Так только мне пол-аршина* и надобно: я свою жопу не хочу паскудить!

Приехали и отдали жёнам гостинцы.

– Что ж ты купил эдакой лоскут? – говорит жена с сердцем.

– А ты вспомни, блядь, как сидела ты с любовником и говорила, что моя только жопа; ну, я свою часть и снарядил! Нашей парчу на жопу да и носи!

Была-жила молодая барыня; много перебывало у ней лакеев, и все казались ей похабными, и она прогоняла их от себя.

Вот один молодец и сказал:

– Дай-ка я пойду к ней наймусь!

Пришёл наниматься.

– Смотри, голубчик, – говорит барыня, – я не пожалею денег, только с тем условием, чтобы ты не говорил ничего похабного!

– Как можно говорить похабное!

В одно время поехала барыня в свою вотчину, стала подъезжать к деревне, смотрит: ходит стадо свиней, и один боров взлез на свинью, и так его с той работы припирало, что изо рта пена клубом валит. Барыня и спрашивает лакея:

– Послушай!

– Чего изволите, сударыня?

– Что это такое?

Лакей был не промах.

– А это, – говорит, – вот что: под низом, должно быть, какая-нибудь родня – сестра или тётка, а наверху-то брат или племянник; он крепко нездоров, вот она и тащит его домой на себе.

– Да-да, это точно так! – сказала барыня и засмеялась.

Ехали-ехали, ходит другое стадо, и один бык взлез на корову.

– Ну, а это что такое? – спросила барыня.

– А это вот что: у коровы-то сила плохая и прокормиться не сможет, кругом себя корм объела и траву общипала, вот бык попихивает её на свежую травку.

Барыня опять засмеялась:

– Это точно так!

Ехали-ехали, ходит табун лошадей, и один жеребец взлез на кобылу.

– А это что такое?

– А вон, сударыня, изволите видеть, за лесом-то дым, должно быть, горит что-нибудь, так жеребец и взлез на кобылу пожар поглядеть.

– Да-да, это правда! – сказала барыня, а сама-то смеётся, так и заливается.

Опять ехали-ехали и приехали к реке. Барыня и вздумала купаться, велела остановиться и начала раздеваться, да и полезла в воду. А лакей стоит да смотрит.

– Если хочешь со мною купаться – раздевайся скорее!

Лакей разделся и полез купаться. Она увидала у него тот струмент, которым делают живых людей, затряслась от радости и стала спрашивать:

– Посмотри, что это у меня? – А сама на дыру показывает.

– Это колодезь, – говорит лакей.

– Да, это правда! А у тебя это что такое висит?

– Это конь называется.

– А что, он у тебя пьёт?

– Пьёт, сударыня; нельзя ли попоить в вашем колодезе?

– Ну, пусти его; да чтоб он сверху напился, а глубоко его не пускай!

Лакей пустил своего коня к барыне и стал её раззадоривать. Стало её разбирать, стала она приказывать:

– Пущай его дальше, пущай его дальше, чтоб хорошенько напился!

Вот тут-то он натешился; насилу оба из воды вылезли.

Жил-был поп да попадья. У них был казак* по имени Ванька; только житьё у них казаку было не очень-то хорошее: больно скупа попадья была. Вот однажды поехал поп с казаком по сено, вёрст за десять. Приехали, наклали воза два. Вдруг пришло к сену стадо коров. Поп схватил хворостинку и давай за ними бегать; прогнал коров и воротился к казаку весь в поту. Тотчас вместе докончили работу и поехали домой. Было темно.

– Ванька, – сказал поп, – не лучше ли нам ночевать в деревне, хоть у Гвоздя: он мужик добрый, да у него и двор-то крытый.

– Хорошо, батюшка! – отвечал Ванька.

Приехали в деревню, выпросились ночевать у того мужика. Казак пошёл в избу, помолился Богу, поклонился хозяину и сказал:

– Смотри, хозяин, когда станешь садиться ужинать, то скажи: «Садитесь все крещёные», а если скажешь попу: «Садись, отец духовный!» – то он рассердится на тебя и не сядет ужинать; он не любит, когда его так называют.

Поп выпряг лошадей и пришёл в избу, тут хозяин велел жене собрать на стол и, когда всё было готово, сказал:

– Садитесь, все крещёные, ужинать.

Все сели, кроме попа: он сидел на лавочке да подумывал, что его хозяин особенно просить станет, ан-то и не сбылось. Отужинали. Хозяин и спросил попа:

– Что, отец Михаил, не садился с нами ужинать?

А поп отвечал:

– Мне не хочется есть.

Стали ложиться спать. Хозяин отвёл попа и его казака в скотницу*, потому что в ней было теплее, чем в избе. Поп лёг на печь, а казак на полати. Ванька сейчас уснул, а поп всё думает, как бы найти что-нибудь поесть. А в скотной ничего не было, окромя квашни с раствором. Поп стал будить казака.

– Что, батюшка, надобно?

– Казак! Мне есть хочется.

– Ну так что не ешь? В квашне тот же хлеб, что и на столе, – сказал Ванька и сошёл с полатей, наклонил квашню и говорит: – Будет с тебя!

Поп начал лакать из квашни, а Ванька как будто невзначай толкнул её и облил попа раствором. Поп, налакавшись досыта, лёг опять и скоро заснул. В это время отелилась на дворе корова и стала мычать. Хозяйка услыхала, вышла на двор, взяла телёнка, принесла в скотную и пихнула его на печь к попу, а сама ушла. Поп проснулся ночью, слышит: кто-то лижет его языком, схватил рукою телёнка и стал будить казака.

– Что опять понадобилось? – сказал Ванька.

А поп:

– Ванька! Ведь у меня на печи-то телёнок, и не знаю, откуда он явился.

– Вот ещё что выдумал! Сам родил телёнка да и говорит: не знаю, откуда взялся.

– Да как же это так могло статься? – спрашивает поп.

– А вот как: помнишь, батюшка, как мы сено клали, мало ли ты бегал за коровами! Вот теперь и родил телёнка.

– Ванька, как бы сделать, чтобы попадья не узнала?

– Давай триста рублёв, всё сделаю: никто не узнает!

Поп согласился.

– Смотри же, – говорит казак попу, – ступай теперь тихонько домой да надень вместо сапогов мои липовки*.

Только что ушёл поп, казак тотчас к хозяину:

– Ах вы, ослы! Ведь не знаете того, что телёнок попа съел, оставил только одни сапоги; ступайте – посмотрите.

Напуганный мужик обещал казаку триста рублей, чтобы обделал дело так, чтобы никто про это не узнал. Ванька всё обещался сделать, взял деньги, сел на лошадь и поскакал за попом. Нагнал его и говорит:

– Батюшка! Телёнка-то хозяин хочет привести к попадье да сказать, что ты его родил!

Поп ещё больше испугался и набавил Ваньке сотнягу: только обделай все тихонько.

– Ступай себе, всё сделаю! – сказал казак и поехал опять к мужику.

– Ведь попадья сойдёт с ума без попа, тебе худо будет!

Этот простофиля дал казаку ещё сотнягу:

– Только обмани попадью да никому не сказывай!

– Хорошо, хорошо! – сказал казак; приехал на погост*, содрал с попа денежки, отошёл от него, женился и стал себе поживать да добра наживать.

В  одной деревне был мужик, промыслом мясник: бил он скотину да продавал говядину, а мясо-то хранил в сарае. Только в этом сарае было окно, и повадились туда лазить собаки и кошки и таскать мясо. Вот мужик и поставил в окне капкан; прибежала попова собака и попала в капкан да и сдохла. Жалко попу собаки, а делать нечего, купил другую и боится: как бы и эта не пропала.

Думал-думал, как бы пособить горю да насмеяться над мужиком, и надумался: пришёл к сараю, скинул штаны, влез на окно и ну срать в капкан. А капкан как спустится, да как схватит попа за муде – закричал он благим матом. Прибежал мужик.

– Ах, мать твою разъедак! Какой чёрт занёс тебя сюда? Уж впрямь – дурья порода!

Сбежался народ, кое-как отцепили попа, а он тут же издох, так и повалился!

Собрался поп нанимать себе работника, а попадья ему и приказывает:

– Смотри, поп, не нанимай похабника: у нас дочь невеста!

– Хорошо, мать! Не найму похабника.

Поехал поп, едет себе путём-дорогою, вдруг попадается ему навстречу молодой парень, идёт пешком-шажком.

– Здравствуй, батька!

– Здравствуй, свет! Куда Бог несёт?

– Хочу, батька, в работники наниматься.

– А я, свет, еду искать работника; наймись ко мне.

– Изволь, батька!

– Только с тем уговором, свет, чтоб по-соромски* не ругаться.

– Я, батька, отродясь не слыхивал, как и ругаются-то!

– Ну, садись со мной; мне такого и надо.

А поп ехал на кобыле; вот он поднял ей хвост и указывает кнутовищем на кобылью пизду:

– А это, свет, что?

– Пизда, батька!

– Ну, свет, мне эдаких похабников не надо; ступай, куда хочешь!

Парень видит, что дал маху, делать нечего, слез с телеги и стал раздумывать, как бы ухитриться да надуть попа. Вот он обогнал попа стороною, забежал вперёд, шубу свою выворотил и опять идёт навстречу:

– Здравствуй, батька!

– Здравствуй, свет!

– Куда Бог несёт?

– Да вот, батька, иду наниматься в работники.

– А я, свет, ищу себе работника; иди ко мне жить, только с уговором: не ругаться по-соромски; кто из нас выругается по-соромски, с того сто рублей! Хочешь?

– Изволь, батька, я и сам терпеть не могу таких ругателей!

– Ну, хорошо! Садись, свет, со мною.

Парень сел, и поехали вместе в деревню.

Вот поп отъехал маленько, поднял у кобылы хвост и показывает кнутовищем на пизду:

– Это, свет, что такое?

– Это тюрьма, батька!

– Ай, свет, я такого и искал себе работника.

Приехал поп домой, вошёл с батраком в избу, задрал у попадьи подол, показывает на пизду пальцем:

– А это что, свет?

– Не знаю, батюшка! Я сроду не видывал такой страсти!

– Не робей, свет! Это тоже тюрьма.

Потом кликнул свою дочь, заворотил ей подол, показывает на пизду:

– А это что?

– Тюрьма, батюшка!

– Нет, свет! Это подтюрьмок.

Поужинали и легли спать: батрак взлез на печь, собрал поповы носки, надел их на хуй обеими руками и закричал во все горло:

– Батька! Я вора поймал! Дуй скорей огня.

Поп вскочил, бегает по избе, словно бешеный.

– Не пускай его, держи его! – кричит батраку.

– Небось, не вырвется!

Поп вздул огонь, полез на печь и видит: батрак держится руками за хуй, а на хуй надеты носки.

– Вот он, батюшка, вишь, все носки твои заграбастал; надо наказать его, мошенника!

– Что ты, с ума, что ли, спятил? – спрашивает поп.

– Нет, батька, я не люблю ворам потачку давать*; вставай, мать! Давай-ка его, мошенника, в тюрьму сажать.

Попадья встала, а батрак ей:

– Становись-ка скорей раком!

Делать нечего, стала попадья раком, батрак и зачал её осаживать. Поп видит, дело плохо, и говорит:

– Что ты, свет, делаешь? Ведь ты ебёшь!

– А, батька! Уговор-то был по-соромски не ругаться; заплати-ка сто рублёв!

Пришлось попу раскошеливаться; а работник отъёб попадью, держит хуй в руках да своё кричит:

– Этого тебе, каналья, мало, что ты в тюрьме сидел, ещё в подтюрьмок посажу тебя! Ну-ка, голубушка, – говорит поповне, – отворяй подтюрьмок!

Поставил и её раком да зачал осаживать по-своему. Попадья накинулась на попа:

– Что ты смотришь, батька! Ведь он нашу дочь ебёт!

– Молчи, – говорит ей поп. – За тебя заплатил сто рублей, не прикажешь ли заплатить и за неё столько же! Нет, пускай делает что хочет, а я ничего говорить не стану!

Отработал батрак поповну как нельзя лучше. Тут поп и прогнал его из дому.

Жил-был в одном селе поп, толоконный лоб*, у него была дочка, да такая уродилась прекрасная, что любо-дорого посмотреть. Вот и нанял поп себе батрака: детина ухарской*! Живёт у попа месяц, и другой, и третий. На ту пору у богатого мужика на деревне родила баба; приехал мужик и зовёт попа окрестить младенца:

– Да милости просим, батюшка, пожалуйте вместе с матушкою, не оставьте!

А поповская порода на чужое добро лакома, за чужим угощеньем обосраться рада.

Вот поп запряг кобылу и уехал с попадьёй на крестины, а батрак остался дома вместе с поповною. Захотелось батраку есть, а в печи-то у попадьи было припасено два жареных поросёнка.

– Послушай, что я скажу, – стал говорить он поповне, – давай съедим этих поросят, вить попа с попадьёй дома нету!

– И то давай!

Он сейчас достал одного поросёнка, и съели его вдвоём

– А другого, – говорит он попадье, – давай я запрячу тебе под подол, чтоб наши не нашли, да после сами и съедим! А когда поп с попадьей спросят про поросят – заодно скажем, что кошка съела!

– Да как же ты под подол спрячешь?

– Уж не твоё дело! Я знаю как.

– Ну, хорошо, спрячь!

Он велел ей нагнуться, поднял подол, да и давай прятать своего сырова ей в пизду.

– Ах, как хорошо ты прячешь! – говорит поповна. – Да как же я его оттуда выну?

– Ничего, помани только овсом, он и сам выйдет!

Таким манером уважил её батрак так славно, что она сразу и сделалась беременною. Стало у неё брюхо расти, стала она поминутно на двор бегать: у неё в брюхе шевелится-то ребёнок, а она думает – поросёнок; выбежит на крыльцо, поднимет ногу, а сама сыплет на пол овёс да и манит:

– Чух, чух, чух! Авось выйдет!

Раз как-то и увидал это поп и стал с попадьёй думать: «Ведь непременно дочь-то брюхата, давай-ка спросим у неё, с кем её лукавый стрёс?»

Призвали дочку:

– Аннушка, подь сюда! Что это с тобой, отчего ты очижелела (отяжелела)?

Она смотрит в оба и молчит. «Что такое, думает, меня спрашивают».

– Ну скажи же, отчего ты забрюхатела?

Поповна молчит.

– Да говори же, глупая! Отчего у тебя пузо велико?

– Ах, маминька, ведь у меня в животе поросёночек, мне его батрак засадил!

Тут поп ударил себя в лоб, кинулся за батраком, а того и след давно простыл.

Пришёл Великой пост: надо мужику идти на исповедь к попу. Завернул он в кулёк берёзовое полено, обвязал его верёвкою и пошёл к попу.

– Ну, говори, свет, в чём согрешил? А это у тебя что такое?

– Это, батюшка, белая рыбица, тебе на поклон принёс!

– Ну, это дело хорошее! Чай, замерзла?

– Замерзла, всё на погребе лежала.

– Ну, когда-нибудь растает!

– Я пришёл, батюшка, покаяться: раз стоял за обеднею да бзднул.

– Что это за грех? Я и сам один раз в алтаре пёрднул. Это ничего, свет! Ступай с Богом.

Тут начал поп развязывать кулёк: смотрит, а там берёзовое полено.

– Ах ты, бздун проклятый! Где ж белорыбица-то?

– Хуя не хочешь ли, пердун эдакой!

В  некотором царстве, в некотором государстве, а по правде сказать, в том, где мы живем, жил-был мужик, у него была молодая жена; вот мужик-то пошёл на заработки, а жена осталась дома беременная. А попу давно она приглянулась, и хочется ему, как бы умудриться да мужику в карман насрать. Дождался он: пришла баба к нему на исповедь.

– Здравствуй, Марья, – говорит поп, – где твой муж теперя?

– Пошёл работу искать, батюшка!

– Ах он, мошенник! Как же он тебя-то оставил? Ведь он заклал ребенка, да не доделал! Родишь теперь какого-нибудь урода, безрукого или безногого! И пойдёт про тебя худая слава на целый уезд.

Баба была проста.

– Что же мне делать, батюшка? Нельзя ли помочь этому горю?

– Похлопотать-то можно, только разве для тебя, а для твоего мужа ни в жисть бы не согласился!

– Похлопочи, батюшка! – просит баба со слезами.

– Ну, так и быть, я тебе ребёнка доделаю! Приходи ужо вечером к нам в сарай. Я пойду за кормом скотине, тут тебе и исправлю.

– Спасибо, батюшка!

Пришла баба вечером к попу в сарай.

– Ну, ложись, голубушка, хоть на солому.

Легла баба и ноги растопырила, поп отвалял её разов шесть и говорит:

– Ступай домой с Богом! Теперь всё благополучно.

Баба стала попу кланяться да благодарствовать.

Вот воротился мужик домой, а баба сидит и губы надула – такая сердитая!

– Что ты рыло-то воротишь? – спросил мужик. – Смотри, как бы я те не утёр его!

– Поди-кась! Твоё дело только гадить: ишь, пошёл из дому, а ребёнка так и оставил недоделанным! Спасибо, поп уж смиловался – доделал, а то родила бы тебе урода!

Видит мужик, что поп насрал ему в карман. «Погоди ж, – думает, – и я тебе навалю!»

Пришло время, родила баба мальчишку, поехал мужик звать попа на крестины. Собрался поп, окрестил младенца и сел за стол да стал попивать водочку.

– Экая славная водка! – говорит поп хозяину, – Ты бы послал кого за попадьёю, и она б выпила.

– Я сам пойду за ней, батюшка!

– Поди, свет!

Пришёл мужик и зовёт попадью.

– Спасибо, что нас не забываешь! Сейчас оденусь! – говорит попадья.

Стала убираться да наряжаться, положила на лавку золотые серьги, а сама принялась умываться; только смочила глаза водою – а мужик взял и спрятал к себе серьги. Умылась попадья и давай искать серёг – нет нигде.

– Не ты ли, мужичок, взял? – спрашивает она у мужика.

– Как можно, матушка! Я хоть и видел, куда они запропастились, да сказать совестно.

– Ничего, сказывай!

– Ты, матушка, на скамью-то села, а пизда их и съела!

– Нельзя ли как достать их оттудова?

– Пожалуй, для тебя постараюсь!

Заворотил ей подол, запендрячил и начал валять; отделал раз, другой и вытащил свой кляп и повесил ему на плешь одну серёжку.

– Вот достал, матушка!

Слазил на попадью ещё раза два, достал и другую серьгу.

– Замучился ты, бедной! Да уж потрудись ещё: третьего года пропал у нас медный чугун, поищи его, нет ли и его там!

Отработал её мужик ещё раза два.

– Нет, матушка, не достанешь! Чугун-то он тут, да повернулся дном кверху, зацепить не за что!

Вот покончивши это дело, пришла попадья к мужику на крестины и говорит:

– А ты, батька, чай заждался?

– И то заждался!.. Тебя, – говорит мужик, – только за смертью посылать!

– Что ты, батька, вить у меня было серьги пропали; я положила их на лавку да сама-то села, а пизда их и съела; спасибо мужику, уж он мне достал!

Поп услыхал и надулся, сидит как сыч. Вот тебе, невестка, на отместку!

В некотором царстве, в нашем государстве жил-был поп с попадьёй, у него было три дочери да батрак. Вот этот батрак и задумал: как бы подобраться к поповым дочерям. Попросить-то прямо не смел; дождался он праздника, взял с собою котелок и пошёл в сарай, налил в котелок воды, разложил огонь и давай кипятить воду. Поп воротился от обедни и сел обедать с женою и дочерьми да и спрашивает:

– А где же батрак?

– В сарае, – говорит попадья, – что-то всё утро работает.

– Что вы, безбожницы, послали его работать – эдакий нынче праздник! Или в вас Бога-то нет?

– Мы его не усылали; он сам пошёл.

– Ступай, – сказал поп старшей дочери, – сходи за ним, чтобы шёл обедать.

Поповна побежала в сарай; прибежала и спрашивает:

– Что ты, батрак, варишь?

– Сласть!

– Дай-ка хлебнуть!

– А дай ёбнуть!

Поповна заворотила подол, а батрак и ну её талить; отделал и дал хлебнуть. Она хлебнула.

– Вода как вода, – говорит и ушла назад.

Приходит в избу, поп спрашивает ее:

– Что ж батрак нейдет?

– Что-то работает!

– Дура! Ведь я сказал, чтобы все бросил да шел обедать.

– Поди ты, – говорит поп средней дочери, – гони его сюда!

Побежала средняя дочь и спросила:

– Что ты, батрак, варишь?

– Сласть!

– Дай мне хлебнуть!

– Дай-ка раз ебнуть!

Тут он и эту отвалял и дал после хлебнуть.

– Как есть вода! – говорит поповна и убежала назад.

– Что ж батрак? – спрашивает поп.

– Нейдет, что-то все возится!

Послал поп меньшую дочь. Пришла она в сарай и тоже спросила:

– Батрак! Что ты варишь?

– Сласть!

– Дай-ка мне хлебнуть!

– Дай разок ебнуть!

Поповна дала ему разок, хлебнула воды и ушла в избу. Поп осердился и говорит:

– Все вы дурищи! Поди ты, попадья! Зови его, чтоб сейчас шел!

Пришла попадья в сарай:

– Что ты, батрак, варишь?

– Сласть!

– Дай отведать – хоть раз хлебнуть!

– Дай ебнуть!

Попадья было заартачилась; а он так даром не дает попробовать сласти; но уж ей очень захотелось узнать, что такое там варится, попадья и дала ему ебнуть, а потом хлебнула водицы.

– Ну что, хороша, матушка, моя сласть?

Вылили вместе воду и пошли обедать.

– Что ты, дурак, долго не шел; ныне грешно работать! – сказал поп.

Стали обедать, вот подали пирог, поп разрезал его и раздал всем по куску. Попадья отдаёт свою долю батраку:

– На тебе, батрак, мою долю за давешнее!

Глядя на мать, и поповны стали отдавать батраку свои куски:

– На тебе, батрак, за давешнее!

Поп глядел-глядел, да и сам туда ж:

– На тебе, батрак, и мою долю за давешнее!

– Да разве тебя батрак пежил? – спросила его попадья.

– А вас разве пежил?

Попадья и поповны в один голос так и заголосили:

– Как же! Нас пежил!

Поп рассердился и согнал батрака со двора.

Жил-был мужик; у него было три сына: два умных, а третий дурак. Стал он их спрашивать:

– Дети мои любезные! Чем вы меня под старость будете кормить?

Старшие братья сказали:

– Работою.

А дурак по-дурацки и отвечал:

– Чем тебя больше кормить, как не хуем!

На другой день старший сын взял косу и пошёл косить сено; идёт дорогою, попадается ему навстречу поп.

– Куда идёшь? – спрашивает поп.

– Ищу работы, где бы сена косить.

– Поди ко мне, только с уговором: я дам тебе сто рублей, если моя дочь не пересикнет того, что ты накосишь за день, а коли она пересикнет – не заплачу тебе ни копейки.

«Где ей пересикнуть!» – думает парень и согласился. Поп привёл его на полосу:

– Вот здесь коси, работник!

Парень сейчас же начал косить и к вечеру накосил такую кучу, что страшно посмотреть. Но поповна пришла и пересикнула. Пошёл он домой, как не солоно хлебал!

Со средним братом случилось то же самое. Ну, пошёл и дурак.

– Дай-ко, – говорит, – я пойду, поищу своему хую работы.

Взял косу и идёт; попадается ему навстречу тот же самой поп и зазвал его к себе работать с таким же уговором.

Начал дурак косить: прошёл одну линию, скинул портки и стал раком. Тут пришла старшая попова дочь и спрашивает:

– Работник, что же ты не косишь?

– Подожди, дай мне тепла в жопу загнать, чтоб зимою не мёрзнуть.

– Загони и мне тепла, пожалуйста, а то мы зимой в гости ездим – всегда зябнем.

– Становись раком: заодно загонять!

Она стала раком, а дурак вздрочил махалку, да как хватит ей в пизду и давай загонять тепло; до тех пор загонял, что с неё аж пот градом льёт. Как его забрало, он и говорит:

– Ну, будет с тебя, хватит на одну зиму!

Она побежала домой и сказала двум своим сестрам:

– Ах, душечки сестрицы! Как славно мне работник тепла в жопу загонял, с него и с меня даже пот лил!

И эти туда ж побежали; дурак и им загнал тепла на зиму. А сена накосил он так, самую малость, только три раза прошёл. Приходит поп со старшей дочерью и хвастает:

– Ступай, работник, лучше заранее домой: моей дочери этого не трудно пересикнуть!

– А вот посмотрим!

Поп велел своей дочке сикать; она подняла подол, как сикнет, да прямо себе за чулки.

– Вот видишь, – сказал дурак, – а тоже хвастаешь.

Поп в досаде послал за меньшими дочерьми.

– Коли и эти не пересикнут, – говорит поп, – то я даю тебе с каждой по сту рублей!

– Хорошо.

Но и средняя, и меньшая поповны только себя обоссали. Дурак сорвал с попа триста рублей, пришёл к отцу и говорит:

– Вот вам хуева работа! Посмотрите, сколько денег!

Жил-был мужик, у него был кобель. Рассердился мужик на кобеля, взял – повёз его в лес и привязал около дуба. Вот кобель начал лапами копать землю; подкопался под самый дуб, так, что его ветром свалило.

На другой день пошёл мужик в лес и вздумал посмотреть на своего кобеля, пришёл на то место, где привязал его, смотрит: дуб свалился, а под ним большой котёл золота. Мужик обрадовался, побежал домой, запряг лошадь, да опять в лес; забрал все деньги и кобеля посадил на воз. Воротился домой и говорит бабам:

– Смотрите, угождайте у меня кобелю всячески! Коли не станете за ним ходить да не будете его кормить – я с вами по-своему разделаюсь!

Ну, бабы стали кормить кобеля на убой, сделали ему мягкую постель, холят его всячески! А хозяин никому, кроме кобеля, и не верит: куда ни поедет – ключи завсегда повесит кобелю на шею.

Жил-жил кобель, заболел да околел*. Вздумалось мужику похоронить кобеля со всею церемонией; взял он пять тысяч и пошёл к попу:

– Батюшка! У меня помер кобель и отказал* тебе пять тысяч денег с тем, чтобы ты похоронил его по христианскому обряду.

– Ну это хорошо, свет! Только в церковь его носить не надо, а похоронить можно! Приготовляйся, завтра приду к выносу.

Мужик изготовился, сделал гроб, положил в него кобеля, а наутро пришёл поп с дьяконом и дьячками в ризах*, пропели что надо и понесли кобеля на кладбище, да закопали в могилу. Дошло у попа до дележа с причтом*; он и обидел дьячков – мало им дал. Вот они просьбу на него к архиерею: так и так, дескать, похоронил кобеля по-христиански. Архиерей позвал к себе попа на суд.

– Как ты смел, – говорит, – хоронить нечистого пса?

И посадил его под арест. А мужик взял десять тысяч и пошёл к архиерею попа выручать.

– Ты зачем? – спросил архиерей.

– Так и так, – отвечает мужик, – помер у меня кобель, отказал вашему преосвященству десять тысяч денег да попу пять!

– Да, братец, я слышал про то и посадил попа под арест: зачем он, безбожник, как нёс кобеля мимо церкви – не отслужил по нём панихиды!

Взял архиерей отказанные кобелем десять тысяч, выпустил попа и пожаловал его благочинным*, а дьячков сдал в солдаты.

В  одной деревне жил-был поп да мужик; у попа было семь коров, а у мужика только одна, да хромая. Только поповы глаза завистливы; задумал поп, как бы ухитриться да отжилить* у мужика и последнюю корову:

– Тогда было бы у меня восемь!

Случился как-то праздник, пришли люди к обедне, пришёл и тот мужик. Поп вышел из алтаря, вынес книгу, развернул и стал читать серёд церкви:

– Послушайте, миряне! Аще кто подарит своему духовному пастырю одну корову – тому Бог воздаст по своей великой милости: та одна корова приведёт за собой семеро!

Мужик услыхал эти слова и думает: «Что уж нам в одной корове! На всю семью и молока не хватает! Сделаю-ка я по Писанию, отведу корову к попу. Может, и впрямь Бог смилуется!»

Как только отошла обедня, мужик пришёл домой, зацепил корову за рога верёвкою и повёл со двора к попу. Привёл к попу:

– Здравствуй, батюшка!

– Здорово, свет! Что хорошего скажешь?

– Был я сегодня в церкви, слышал, что сказано в Писании: кто отдаст своему духовному отцу одну корову, тому она приведёт семеро! Вот я, батюшка, и привёл к вашей милости в подарок корову.

– Это хорошо, свет, что ты помнишь слово Божие: Бог тебе воздаст за то седьмерицею. Отведи-ка, свет, свою корову в сарай и пусти к моим коровам.

Мужик свёл свою корову в сарай и воротился домой. Жена ну его ругать:

– Зачем, подлец, отдал попу бурёнку? С голоду, что ли, нам пропадать, как собакам?

– Эка ты дура! – говорит мужик. – Разве ты не слыхала, что поп в церкви читал? Дождёмся, наша корова приведёт за собой ещё семь; тады похлебаем молока досыта!

Целую зиму прожил мужик без коровы. Дождались весны: стали люди выгонять в поле коров, выгнал и поп своих.

Вечером погнал пастух стадо в деревню; пошли все коровы по своим дворам, а корова, что мужик попу подарил, по старой памяти побежала на двор к своему прежнему хозяину; семеро поповых коров так к ней привыкли, что и они следом за бурёнкою очутились на мужицком дворе. Мужик увидал в окошко и говорит своей бабе:

– Смотри-ка, ведь наша корова привела за собой целых семь. Правду читал поп: Божие слово завсегда сбывается! А ты ещё ругалась! Будет у нас теперича и молоко, и говядинка.

Тотчас побежал, загнал всех коров в хлев и накрепко запер. Вот поп видит: уж темно стало, а коров нету, и пошёл искать по деревне. Пришёл к этому мужику и говорит:

– Зачем ты, свет, загнал к себе чужих коров?

– Поди ты с Богом! У меня чужих коров нет, а есть свои, что мне Бог дал: это моя коровушка привела за собой ко мне семеро, как помнишь, батька, сам ты читал на празднике в церкви.

– Врёшь ты, сукин сын! Это мои коровы.

– Нет, мои!

Спорили-спорили, поп и говорит мужику:

– Ну чёрт с тобой, возьми свою корову назад; отдай хоть моих-то!

– Не хошь ли кляпа собачьего!

Делать нечего, давай поп с мужиком судиться. Дошло дело до архиерея. Поп подарил его деньгами, а мужик холстом; архиерей и не знает, как их рассудить.

– Вас, – говорит им, – так не рассудишь! А вот что я придумал! Теперь ступайте домой, а завтра кто из вас придёт раньше утром ко мне, тому и коровы достанутся.

Поп пришёл домой и говорит своей матке-попадье:

– Ты смотри, пораньше меня разбуди завтра утром!

А мужик не будь дурак, как-то ухитрился, домой не пошёл, а забрался к архиерею под кровать. «Здесь, – думает себе, – пролежу целую ночь и спать не стану, а завтра рано подымусь – так попу коров-то и не видать!»

Лежит мужик под кроватью и слышит: кто-то в дверь стучится. Архиерей сейчас вскочил, отпер дверь и спрашивает:

– Кто такой?

– Я, игуменья, отче!

– Ну, ложись-ка спать, игуменья, на постель.

Легла она на постель; стал архиерей ее щупать за титьки, а сам спрашивает:

– Что это у тебя?

– Это, святой отче, сионские горы, а ниже – долы.

Архиерей взялся за пупок:

– А это что?

– Это пуп земли.

Архиерей спустил руку ещё ниже, щупает игуменью за пизду:

– А это что?

– Это ад кромешный, отче!

– А у меня, мать, есть грешник; надо его в ад посадить.

Взобрался на игуменью, засунул ей грешника и давай наяривать; отработал и пошёл провожать мать игуменью. Тем временем мужик потихоньку выбрался и ушёл домой.

На другой день поп поднялся до света, не стал и умываться – побежал скорее к архиерею, а мужик выспался хорошенько, проснулся – уж давно солнце взошло, позавтракал и пошёл себе потихоньку.

Приходит к архиерею, а поп давно его ждёт.

– Что, брат, чай за жену завалился! – посмеивается поп.

– Ну, – говорит архиерей мужику, – ты после пришёл…

– Нет, владыко! Поп пришёл после; нешто ты позабыл, что я пришёл ещё в то самое время, как ты ходил по сионским горам да грешника сажал в ад!

Архиерей замахал обеими руками.

– Твои, – говорит, – твои, мужичок, коровы! Точно твоя правда: ты пришёл раньше.

Так поп и остался ни при чём; а мужик себе зажил припеваючи.

Жил-был поп, имел большой приход, а был такой жадной, что Великим постом за исповедь меньше гривенника ни с кого не брал; если кто не приносил гривенника, того и на исповедь не пустит, а зачнёт страмить*:

– Экая ты рогатая скотина! За целый год не мог собрать гривенника, чтобы духовному отцу за исповедь дать. Ведь он за вас, окаянных, Богу молится!

Вот один раз пришёл к этому попу на исповедь солдат и кладёт ему на столик всего медный пятак. Поп просто взбесился.

– Послушай, проклятый, – говорит ему, – откуда ты это выдумал принести духовному отцу медный пятак? Смеёшься, что ли?

– Помилуй, батюшка! Где я больше возьму? Что есть, то и даю.

– По блядям да по кабакам носить небось есть деньги! А духовному отцу одни грехи тащишь! Ты про эдакой случай хоть украдь что да продай, а священнику принеси, что подобает, заодно уж перед ним покаешься и в том, что своровал, так он все тебе грехи отпустит!

И прогнал от себя поп этого солдата без исповеди:

– И не приходи ко мне без гривенника!

Солдат пошёл прочь и думает: «Что мне с попом делать?»

Глядит, а около клироса* стоит поповская палка, а на палке висит бобровая шапка. «Дай-ка, – говорит сам себе, – попробую эту шапку утащить».

Унёс шапку и потихоньку вышел из церкви да и прямо в кабак. Тут солдат продал её за двадцать пять рублей, припрятал деньги в карман, а гривенник отложил для попа. Воротился в церковь и опять к попу.

– Ну что, принёс гривенник? – спросил поп.

– Принёс, батюшка!

– А где взял, свет?

– Грешен, батюшка! Украл шапку да продал за гривенник.

Поп взял этот гривенник и говорит солдату:

– Ну, Бог тебя простит, и я тебя прощаю и разрешаю.

Солдат ушёл, а поп, покончивши исповедывать своих прихожан, стал служить вечерню; отслужил и стал домой собираться, бросился к клиросу взять свою шапку, а шапки-то и нету: так простоволосый и домой пришёл. Пришёл и сейчас послал за солдатом. Солдат спрашивает:

– Что угодно, батюшка?

– Ну, скажи, свет, по правде, ты мою шапку украл?

– Не знаю, батюшка, вашу ли украл я шапку, а только такие шапки одни попы носят, больше никто не носит.

– А из которого места ты её утащил?

– Да в нашей церкви висела она на поповской палке, у самого клироса.

– Ах ты, сукин сын, такой-сякой! Как смел ты уворовать шапку у своего духовного отца?

– Да вы, батюшка, сами меня от того греха разрешили и простили.

В  некотором царстве, в некотором государстве жил-был поп; жил он над рекою и содержал на ней перевоз. Приходит к реке один раз бурлак* и кричит с другого берега:

– Эй, батька, перевези меня!

– А заплатишь, свет, за перевоз?

– Заплатил бы, да денег нету!

– А нету, так и перевозить не стану.

– Коли перевезёшь, батька, я покажу тебе за то смех и горе.

Поп задумался, захотелось ему увидать смех и горе.

«Про что такое, – думает он себе, – говорил сейчас бурлак?»

Вот он сел в лодку и поехал на тот берег, посадил с собой бурлака и перевёз на свою сторону.

– Ну, батька, ворочай лодку вверх дном! – сказал бурлак.

Поп перевернул лодку вверх дном и ждёт себе: что будет?

Бурлак вынул из порток свой молодецкий хуй и как ударит по дну – так лодка и развалилась надвое. Поп увидал такой заправский хуй – и рассмеялся; а после как раздумался о своей расколотой лодке – так стало ему жалко, что даже заплакал с горя.

– Что доволен мною, батька? – спрашивает бурлак.

– Шут с тобой! Ступай куда идёшь!

Бурлак простился с попом и пошёл своей дорогой, а поп воротился домой. Только перешагнул через порог в избу – вспомнил о бурлаковом хуе и засмеялся, а там вздумал о лодке – и заплакал.

– Что, батька, с тобою сделалось? – спрашивает попадья.

– Ты не знаешь, матка, моего горя!

И сдуру рассказал ей обо всём, что с ним случилось. Как услыхала попадья про бурлака, сейчас напустилась на своего батьку:

– Ах ты, старой чёрт! Зачем ты его от себя отпустил! Зачем домой не привёл? Вить это не бурлак, это мой брат родной! Верно, родители послали его нас с тобою проведать, а ты нет того, чтоб догадаться… запрягай-ка скорее лошадь да гони за ним, а то он, бедный, блудить станет и, пожалуй, домой воротится, нас не видавши. Я хоть на него, голубчика, посмотрю да про родителей расспрошу.

Поп запряг лошадь и погнал за мужиком; нагнал его и говорит:

– Послушай, добрый человек! Что ж ты мне не сказался: вить ты моей попадье родной брат. Как рассказал ей про твою удаль – она сейчас тебя признала и приказала тебя воротить.

Бурлак сейчас догадался, к чему дело клонится.

– Да, – говорит, – это правда: я твоей попадье родной брат, да тебя, батюшка, прежде никогда я не видал, а потому самому и признать тебя не умел!

Поп схватил его за руку и тащит на телегу:

– Садись, свет, садись! Поедем к нам. Мы с маткою, слава Богу, живём в довольствии и благополучии, есть чем тебя уподчивать.

Привёз бурлака; попадья сейчас выбежала к нему навстречу, бросилась бурлаку на шею и целует его.

– Ах, братец любезный, как давно тебя не видала, ну что, как наши-то поживают?

– По-старому, сестрица! Меня послали тебя проведать.

– Ну и мы, братец, покудова Бог грехи терпит, живём помаленьку.

Посадила его попадья за стол, наставила перед ним разных закусок, яичницу и водки, и ну угощать:

– Кушай, любезный братец!

Начали они все трое есть, пить и веселиться до самой ночи, а как стало темно, постлала попадья постель и говорит попу:

– Мы с братцем вот здесь ляжем да поговорим про наших родителей: кто жив и кто помер, а ты, батька, ложись один на казёнке* али на полатях.

Вот полегли спать; бурлак взлез на попадью и начал её попирать своим хуищем так, что она не утерпела – на всю избу завизжала. Поп услыхал и спрашивает:

– Что там такое?

– Эх, батька, ты не знаешь моего горя: мой отец помер.

– Ну, царство ему небесное, – сказал поп и перекрестился.

А попадья опять не выдержала да в другой раз ещё пуще того завизжала. Поп опять спрашивает:

– О чём ещё плачешь?

– Эх, батька, вить и мать-то моя померла!

– Царство ей небесное! Со святыми упокой!

Так-то вся ночь у них и прошла.

Поутру бурлак стал домой собираться, а попадья ну его угощать на прощанье и вином-то, и пирогами, так и суетится около него:

– Ну, братец любезный! Коли опять будешь в этой стороне – завсегда к нам заходи!

А поп вторит:

– Не обходи нас; мы тебе всегда рады!

Попрощался с ними бурлак, попадья вызвалась провожать братца, а за ней и поп пошёл. Идут да разговаривают; вот уже и поле. Попадья говорит попу:

– Воротись-ка, батька, домой, что тебе идти, я и одна теперича провожу братца.

Поп воротился; прошёл шагов с тридцать, остановился и глядит: далеко ль они ушли?

А бурлак тем временем повалил матку на пригорок, взлез на неё и ну отжаривать на прощанье; а чтобы ловчей надуть попа, надел ей на правую ногу свою шапку и велел задрать ногу-то кверху. Вот ебёт её, а попадья то и дело ногой да шапкой качает. Поп стоит да смотрит.

– Вишь, – говорит сам себе, – какой родственный человек-то: далеко ушел, а всё кланяется да шапкой мне махает!

Взял да скинул с себя шапку и давай кланяться:

– Прощай, шурин, прощай!

Отвалял бурлак попадью, да так её утешил, что три дня под подол заглядывала; догоняет она попа, а сама с радости песни поёт.

– Сколько лет с ней живу, – сказал поп, – а доселева не слыхал от неё песен!

– Ну, батька, – говорит попадья, – проводила я братца любезного, придётся ли ещё повидаться с ним в другой раз!

– Бог не без милости! Авось придёт!

В  некотором царстве, в некотором государстве жил-был мужик, парень молодой; не посчастливилось ему в хозяйстве, все коровы и лошади подохли, осталась одна кобыла. Стал он эту кобылу беречь пуще глаза, сам не поест, не доспит, а все за ней ухаживает раздобрела во как кобыла! Раз как-то убирал он свою лошадёнку, зачал её гладить да приговаривать:

– Ах ты, моя голубушка! Матушка! Нет милее тебя!

Услыхала эти слова соседская дочь – девка ражая*, и как собрались на улицу деревенские девки, она им сказала:

– Ох, сестрицы! Я стояла у себя на огороде, а сосед наш Григорий убирал на ту пору свою кобылу, да потом слазил на неё и ну целовать да приговаривать: «Ах ты, голубушка моя, матушка! Нет тебя милее на свете!»

Вот девки и начали парню смеяться: где только ни повстречают его, так и закричат:

– Ах ты, матушка моя, голубушка!

Что делать парню; никуда глаз показать нельзя. Стал он печалиться. Вот увидала его старуха тётка:

– Что, Гриша, не весел? Что головушку повесил?

Он ей рассказал про всё это дело.

– Ничего, Гриша, – сказала старуха, – всё поправлю; приходи-ка завтра ко мне. Небось перестанут смеяться!

Старуха-то была лекарка, да такая важная – на всё село; а в избу к ней сходились на вечерницы* девки. Вот она вечером-то увидала ту девку, что рассказала о Григории, как он кобыле под хвост лазил, и говорит ей:

– Ты, девушка, заходи ко мне завтра поутру; мне надо кой о чём с тобой потолковать.

– Хорошо, бабушка!

На другой день встал молодец, оделся и пришёл к старухе.

– Ну, смотри, Гриша, чтоб у тебя припас-то был готов! А теперя становись за печку, да стой смирно, пока не позову.

Только стал он за печкою, пришла и девка.

– Здравствуй, бабушка!

– Здорово, голубушка! Вот что, девушка, хочу тебе сказать: вить над тобою худое деется, вить ты, родимая, оченно больна…

– Э, бабушка, я, кажись, совсем здорова!

– Нет, голубушка, у тебя в нутре то делается, что и подумать-то страшно! Хошь теперя и не больно тебе, а как дойдёт до сердца – в то время уж ничем не вылечишь; так и помрёшь! Дай-ка я тебя за живот пощупаю.

– Пощупай, бабушка! – говорит девка, а сама чуть не плачет со страху.

Стала баба щупать её за живот и говорит:

– Вишь, я правду сказывала! Как только вчерась на тебя взглянула – сейчас догадалась, что с тобой недоброе делается. У тебя, голубушка, подле сердца желтуха…

– Полечи, пожалуйста, бабушка!

– Уж коли хвораешь, так надо полечить; только стерпишь ли? Ведь больно будет!

– Что хошь делай, хошь ножом режь, да вылечи!

– Ну, стань же ты вот тута, высунь голову в окошко и примечай: с какой стороны, с правой али с левой, больше народу будет идти? А назад-то не моги оглядываться, а то всё моё лекарство задаром пропадёт: тогда и двух недель не проживёшь!

Девка высунула свою голову в окошко и ну глазеть по сторонам; а старуха задрала ей хвост и говорит:

– Нагнись-ка туда-за окошко побольше, да не оглядывайся; сейчас стану мазать тебе помазком да дёготьком!

Тут вызвала старуха потихоньку парня:

– Ну, работай!

Вот он и засунул девке помазок свой на целую четверть вглубь, и как стало у них заходиться – стала девка жопой вертеть, а сама просит:

– Бабушка, голубушка! Мажь, мажь побольше своим дёготьком да помазком!

Парень отвалял её и ушел за печку.

– Ну, девушка, – сказала старуха, – теперича такая будешь красавица – что любо-дорого!

Девка поблагодарила старуху:

– Спасибо, бабушка! Какое славное у тебя лекарство-то, просто сласть!

– У меня ничего худого нету! А это лекарство для баб и девок куда пользоватое*! А с какой стороны народу шло больше?

– С правой, бабушка.

– Ишь, какая ты счастливая! Ну ступай с Богом домой.

Девка ушла, ушёл и парень. Вот он пообедал и повёл свою кобылу на реку поить. Девка увидала его, выскочила и кричит:

– Ах ты, матушка моя, голубушка!

А он оборотился и ну передразнивать ее:

– Ох, бабушка-голубушка! Мажь, мажь побольше своим дёготьком да помазком!

Тут девка язык прикусила и стала жить с парнем дружно.

В  некотором царстве, в некотором государстве жил барин, да ещё был мужик, такой бедной, что и сказать нельзя! Призвал его барин и говорит:

– Послушай, мужичок! Долгу своего ты не платишь, и взять с тебя нечего; ступай ко мне и живи за долг три года.

Прожил у него мужик год, и другой, и третий. Барин видит, что мужику скоро срок отходит, и думает, какую бы сыскать вину, чтоб ещё оставить мужика при себе на три года.

Позвал его барин и говорит:

– Послушай, мужичок! Вот тебе десять зайцев, гони их пастись в поле, да смотри, чтоб все были целы! А то опять оставлю при себе на три года.

Только погнал мужик зайцев в поле – они все у него разбежались в разные стороны.

«Что делать, – думает он, – теперь пропал я!»

Сел и плачет. Откудова ни возьмись – явился старик и спрашивает:

– О чём, мужичок, плачешь?

– Как мне, старик, не плакать! Дал мне барин пасти зайцев, они все и разбежались; теперь беда мне неминучая!

Старик дал ему дудочку и говорит:

– На тебе дудочку; когда заиграешь в неё, они все к тебе прибегут!

Мужик сказал спасибо, взял дудочку и только заиграл в неё – как тотчас все зайцы к нему прибежали. Он погнал их домой; барин пересчитал зайцев и говорит:

– Все целы! Ну что нам делать, – сказал барин своей барыне, – какую вину на мужике сыскать?

– А вот что, душенька, когда он завтра погонит зайцев, я переоденусь в другое платье, пойду к нему и куплю одного зайца.

– Ну, хорошо!

Наутро погнал мужик зайцев в поле и только подошёл к лесу – они тотчас все разбежались в разные стороны; а мужик сел на траву и начал лапти плести. Вдруг идёт барыня, остановилась, подошла к нему и спрашивает:

– Что, мужичок, здесь делаешь?

– Скотину пасу.

– Какую скотину?

Мужик взял дудочку и заиграл – все зайцы сбежались к нему.

– Ах, мужичок! – сказала барыня, – продай мне одного зайчика.

– Никак нельзя, ведь это господские зайцы, а барин у меня очень строг! Он, пожалуй, меня совсем заест!

Барыня стала к нему приставать:

– Пожалуйста, продай!

Мужик видит, что ей очень хочется зайчика, и говорит:

– У меня, барыня, завет положен.

– Какой завет?

– Кто даст поеть, тому и зайца уступлю.

– Возьми лучше деньгами, мужичок!

– Нет, мне больше ничего не надо!

Барыня – делать нечего – дала мужику поеть; он обработал её и подал ей зайца:

– Только, барыня, держи его потихоньку, а то раздавишь.

Она взяла зайца, села в коляску и поехала. А мужик как заиграл в свою дудочку – этот заяц услыхал, выпрыгнул из рук барыни и ушёл назад к мужику. Приехала барыня домой.

– Ну что, купила зайца?

– Купила-то купила, только как мужик заиграл в свою: дудочку, заяц выпрыгнул от меня и ушёл.

На другой день опять приехала барыня к мужику. Подходит к нему и опять спрашивает:

– Что делаешь, мужичок?

– Лапти плету да господскую скотину пасу.

– Где ж твоя скотина?

Мужик заиграл в дудочку, и сейчас сбежались к нему все зайцы. Барыня стала торговать зайца.

– У меня положен завет.

– Какой?

– Дай поеть.

Барыня опять дала и получила за то зайца; а как мужик заиграл – заяц выскочил и ушёл от неё. На третий день переоделся и поехал сам барин.

– Что, мужичок, делаешь?

– Скотину пасу.

– Да где ж твоя скотина?

Заиграл мужик в дудочку – сбежались к нему зайцы.

– Продай мне одного!

– За деньги не продам; у меня положен завет.

– Какой завет?

– Кто захочет кобылу поеть – тому и зайца отдам. Барин влез на кобылу и сотворил грех с нею. Мужик подал ему зайца и говорит:

– Держи его, барин, потихоньку, а то задавишь.

Барин взял зайца и поехал домой, а мужик заиграл в дудочку – заяц услыхал и ушёл от него к мужику. Видит барин, что ничего не возьмёшь, и отпустил мужика жить на воле.

В одной деревне жил-был пастух, молодой парень; деревенские девицы и молодые молодицы к нему были привычны и всякие шутки от него принимали. Многие девки на него завидовали: хочется полюбиться с ним, да не всякой удаётся-то! Вот девки и придумали на него напраслину*, а может, и взаправду – застали его на кобыле и ну над ним потешаться. Другие девки ещё не так его докоряли, как одна Дуня. Погонит, бывало, она поутру скотину, а сама кричит пастуху:

– Смотри-ка, Иван, стереги мою кобылу!

Просто проходу ему не даёт своей кобылой. Пастух всё себе на ус мотает. А в деревне жила старуха – такая приветливая, и к этой старухе собирались девки на посиделки. Пошёл пастух к старухе и прямо упал к ней в ноги:

– Заставь, бабушка, за себя вечно Бога молить; а я тебя до веку не забуду.

Рассказал ей про своё горе и дал ей полтинник денег.

– Хорошо, родимый! Приходи ужо в сумерки.

Вечером пригнал пастух с поля стадо, а в то время дождик; стали бабы зазывать свою скотинку, Дуня тоже побежала по деревне искать свою корову. А старуха увидала её в окно и закричала:

– Дуня, Дуня! Поди-кась сюда.

Девка прибежала. Как зачала бранить её старуха, а пастух-то спрятан у неё за печкою:

– Смотри, Дуняша, будешь каяться, да не воротишь!

Дуня испугалась и не знает, какая такая вина за нею.

– Экие вы дуры безопасные, – сказала старуха, – бегаете неосторожно и прыгаете через канаву как попало! Годится ли эдак делать! Посмотри-кась, что ты теперь наделала: ведь ты, дура, честь свою испортила! Кто тебя замуж возьмёт?

– Ах, бабушка! Нельзя ли похлопотать да поправить как-нибудь?

– То-то поправить! За всё про всё отвечай бабушка! Поди-ка сюда, делай что скажу, да терпи, хоть и больно будет.

– Хорошо, бабушка.

– Смотри в окно да раскорячься пошире, а сама чур не оглядывайся: а то всё дело пропадёт в то время, и поправить нельзя будет!

Заворотила ей сарафан и махнула пастуху. Иван подкрался тихонько, скинул портки и начал поправлять Дунькину честь.

– Ну что? Хорошо? – спрашивает старуха.

– Хорошо, бабушка; ух как хорошо! Ещё поправь, бабушка! Я тебя никогда не забуду.

Покончил своё дело пастух и спрятался за печку.

– Теперь, – сказала старуха, – ступай, глупенькая, домой! Да моли за бабушку Бога.

На другой день погнала Дуня скотину и опять стала дразнить пастуха кобылою; а он ей в ответ:

– А не хочешь ли честь тебе поправлю!

– Ну, хорошо, Иван, – сказала с укором девка.

– Не знаю как тебе, а мне хорошо было! – отвечал пастух.

Стояли в деревне солдаты, и бабы были к ним очень привычны; дело-то, знаешь, было не без греха: хозяин на заработку, а хозяйка и пьёт, и ест, и спит с солдатом!

Вот у одного мужика была жена больно гульливая; много раз заставал он её и с мужиками-то, и с солдатами, а всё она права оставалась. В одно время застал её мужик с парнем в сарае:

– Ну, блядь, что ты теперь станешь говорить?

А она, покедова под парнем лежала, говорила:

– Виновата, мой милый друг!

А как встала да прибежала в избу – сейчас бросилась к свекрови и давай плакать.

Пришёл муж и говорит:

– Ну, матушка! Я людям не верил, а теперь я сам застал жену с парнем в сарае.

А баба со слезами:

– Видишь, матушка, какую терплю я напраслину!

– Ах ты, блядь проклятая! Вить я сейчас поднял тебя из-под Андрюшки!

– Врёшь, подлец! Ну-ка, скажи, куда я головою лежала?

Мужик задумался и сказал:

– А чёрт тебя знает, куда ты головой лежала!

– Вот вишь, матушка, как он врёт-то на меня!

Мать накинулась на сына и давай его ругать.

– Хорошо, – говорит мужик, – я тебя, голубушку, опять скоро поймаю!

Прошло несколько времени, связалась та баба с солдатом, и пошли они вместе в сарай. Положил её солдат на вязанку соломы и давай еть. Хозяин-то и подметь, пришёл в сарай и захватил солдата на своей жене.

– Ах, брат служивой! Это нехорошо.

– Чёрт вас разберёт! – отвечает солдат. – Она говорит – хорошо, а ты – нехорошо. На вас не угодишь!

– Я, брат служивой, пойду на тебя просить!

– Ну ты ступай, ещё проси, а я уж выпросил!

Жил-был мужик, у него была молодая хозяйка. Вот пришли в деревню солдаты и поставили к этому мужику в постояльцы одного служивого. Как легли они вечером спать все вместе: хозяйка в середине, а мужик с солдатом по краям. Мужик лежит да разговаривает с женою, а солдат улучил то времечко и стал хозяйку через жопу валять. Мужик разохотился было и сам на бабу слазить и хотел её пощупать – хвать за пизду рукою и поймал солдатской хуй.

– Что ты делаешь, служивой?

А солдат храпит себе, будто спит крепким сном.

– Ишь, какой служивой! – сказал мужик. – Сам спит, а хуй в пизду направил.

– Извини, хозяин! И сам не знаю, как он туда попал!

Беглый солдат залез ночью к одному мужику в ригу* и залёг на сене спать. Только стал засыпать, слышит: кто-то идёт. Солдат испугался и залез под самую крышу. Вот пришла туда девка, а за нею парень; принесли с собой вина и разных закусок; поставили в угол, разделись и давай целоваться да любоваться. Парень повалил девку на сено и начал её еть; девка подмахивает, а сама говорит:

– Ах, милой друг! Коли Бог даст, да рожу я ребёнка – кто за ним присмотрит, кто его выходит?

А парень отвечает:

– Тот, кто над нами!

Как услыхал эти речи солдат, не вытерпел и закричал:

– Ах вы, подлые! Вы блуд творите, а я за вас отвечать буду!

Парень тотчас вскочил с девки да бежать; девка тоже – давай Бог ноги!

А солдат слез наземь, забрал их одёжу, вино и закуски и пошёл своей дорогой.

Была свадьба у богатого мужика: женил он сына; и было у него пированье великое. Обвенчали жениха с невестой и спать уложили, а наутро подняли, поздравили с законным браком, потом накрыли молодых белою простынёю и стали решетить*: всякий кладёт денег сколько может! Вот все отрешетили; остался один солдат. Старик видит, что он лежит с похмелья, и говорит:

– Что ж, служивой, встань да порешети молодых-то!

Солдат встал.

– Решетить так решетить! – говорит и идёт без портков – как спал, берётся за решето, и прямо поднял простыню и давай решетить молодую через жопу.

– Служивый! – кричит свёкор. – Ты не так решетишь!

А молодая:

– Ничего, батюшка! Пускай хоть так порешетит!

Отвалял её солдат и полез на лавку. Вот свёкру досадно стало, и говорит он девкам:

– Спойте-ка солдату страшную песню!

Девки запели:

– Ах ты солдат! По белу свету волочился, а решетить не научился!

– Ах вы, курвы! Как умел, так и решетил!

Жил-был мужик, и захотелось ему попытать: можно ли, когда случится, сказать жене тайну али нет?

Захотелось ему раз до ветру*: он пошёл на двор и высрался; воротился в избу, сел на лавку, повесил голову и так тяжело вздыхает, будто что худое сделал! Стала баба его спрашивать:

– Что ты, али захворал? Какой давеча весёлой был, а теперича ишь насупился!

– Эх, жена, молчи! – говорит мужик, – Сам не знаю, перед добром или худом это со мною случилось!

Баба пристала: скажи да скажи мне, что такое случилось?

– Сейчас ходил я, жена, до ветру; только сел да пёрднул, как у меня из жопы вылетела одна сорока! Вот я и думаю: к чему бы это такое было?

Как услыхала баба про сороку, тут же побежала к куме за каким-то делом и давай ей рассказывать:

– Послушай, кума, что с моим мужем-то вчера случилось: пошёл он до ветру, только пёрднул – как у него из жопы вылетело две сороки. К чему бы это такое?

– Не знаю, кумушка!

Потолковали они, потолковали и разошлись. Кума побежала сейчас к своей куме и говорит ей:

– Не слыхала ты, кумушка Арина, что с Иваном-то случилось? Ко мне жена его приходила и сказывала, что пошёл он до ветру и только пёрднул раз, как у него из жопы вылетело три сороки!

Кума Арина побежала к соседям и нахвастала, что пошёл Иван до ветру, а у него из жопы вылетело четыре сороки. Чем дальше шло, тем больше сорок прибывало; как обошла весть всех деревенских баб, оказалось, что у мужика из жопы вылетело двенадцать сорок, и так пошла на него слава, что и показаться никуда нельзя! Кто ни попадётся на глаза, всяк его спрашивает:

– Как это, брат, у тебя из жопы двенадцать сорок вылетело? Расскажи, пожалуйста!

В некотором селе жил-был поп, великий охотник до молодых баб: как только увидит, бывало, в окно, что мимо двора его идёт молодка, сейчас высунет голову и заржёт по-жеребячьи. На том же селе жил один мужик, у которого жена была оченно хороша собой. И ходила она каждый день за водою мимо поповского двора; а поп только усмотрит её – сейчас высунет в окно голову и заржёт.

Вот баба пришла домой и спрашивает у мужика:

– Муженёк! скажи, пожалуй, отчего это: иду я за водой мимо попова двора, а поп на всю улицу ржёт по-жеребячьи!

– Эх, дура баба! Это он тебя любить хочет! А ты смотри, как пойдёшь за водой и станет поп ржать по-жеребячьи: «Иго-го!» – ты ему и сама заржи тонким голосом: «Иги-ги!» Он к тебе сейчас выскочит и попросится ночевать с тобой; ты его и замани; вот мы попа-то и обработаем; пусть не ржёт по-жеребячьи!

Взяла баба вёдра и пошла за водой. Поп увидал её из окошка и заржал ка всю улицу: «Иго-го! Иго-го!» А баба в ответ ему заржала: «Иги-ги! Иги-ги!» Поп вскочил, надел подрясник, выбежал из избы – и к бабе:

– Что, Марьюшка! Нельзя ли того?..

– Можно, батька! Вот муж сбирается в город на ярмарку, только лошадей нигде не добудет.

– Ты давно б сказала! Присылай его ко мне – я дам свою пару лошадей и с повозкой: пусть себе едет!

Воротилась баба домой и говорит мужу:

– Так и так, бери у попа лошадей.

Мужик сейчас – собрался и прямо к попу, а поп давно его ждёт.

– Сделайте милость, батюшка! Дайте пару лошадок на ярмарку съездить.

– Изволь, изволь, свет.

Запряг мужик поповых лошадей в повозку, приехал домой и говорит жене:

– Ну, хозяйка! Я выеду за деревню, постою немножко, да и назад. Пусть поп приходит к тебе гулять, а как я ворочусь да застучу в ворота, – он испугается и станет спрашивать: «Где бы спрятаться?» Ты и спрячь его в этот сундук, что с голландской сажей стоит; слышь?

– Ладно!

Сел мужик в повозку и поехал за деревню; поп увидал и сейчас бросился к бабе:

– Здравствуй, Марьюшка!

– Здравствуй, батюшка! Теперь нам своя воля – погуляем! Садись-ка за стол да выпей водочки.

Поп выпил рюмочку, и не терпится ему; поскидал с себя рясу, и сапоги, и портки – собирается на постель ложиться; вдруг как застучит у ворот. Поп испугался и спрашивает:

– Кто это, Марьюшка, стучится?

– Ах, батька! Ведь это мой муж домой приехал, кажись, что-то позабыл!

– Куда же мне-то, свет, спрятаться?

– А вот порожний* сундук стоит в углу, полезай туда!

Поп полез в сундук и прямо попал в сажу; улегся там, еле дышит; баба сейчас закрыла его крышкой и заперла на замок. Вошёл мужик в избу. Жена и спрашивает:

– Что воротился?

– Да позабыл захватить сундук с сажею; авось на ярмарке-то купят! Пособи-ка на повозку снести.

Подняли они вдвоём сундук с попом и потащили из избы.

– Отчего он такой тяжёлой? – говорит хозяин. – Кажись, совсем порожний, а тяжёл!

А сам тащит-тащит, да нарочно об стену или об дверь и стукнет; поп катается в сундуке и думает: «Ну, попал в добрый капкан!» Втащили на повозку; мужик сел на сундук и поехал на поповых лошадях в город; выехал на дорогу, как стал кнутом помахивать да коней постегивать – помчались они во весь дух!

Вот едет ему навстречу барин и говорит лакею:

– Поди, останови этого мужика да спроси – куда так шибко* гонит?

Лакей подбежал и кричит:

– Эй, мужичок! Постой, постой!

Мужик остановился.

– Барин велел спросить, что так шибко гонишь?

– Да чертей ловлю, оттого шибко и гоню.

– Что ж, мужичок, поймал хоть одного?

– Одного-то поймал, а за другим гнался, да вот ты помешал! Теперь за ним не угонишься.

Лакей рассказал про то барину: так и так, одного чёрта мужик поймал! Барин сейчас к мужику:

– Покажи, братец, мне чёрта; я сроду их не видывал!

– Дашь, барин, сто рублей – покажу.

– Хорошо, – сказал барин.

Взял мужик с барина сто рублей. Открыл сундук и показывает, а в сундуке сидит поп весь избитый да вымазанный в саже, с растрёпанными патлами!

– Ах, какой страшной! – сказал барин. – Как есть чёрт! Волосы длинные, рожа чёрная, глаза так и выпучил!

Потом мужик запер своего чёрта и опять поскакал в город. Приехал на площадь, где была ярманка, и остановился.

– Что, мужик, продаёшь? – спрашивают его.

– Чёрта, – отвечает он.

– А что просишь?

– Тысячу рублёв.

– А меньше как?

– Ничего меньше! Одно слово – тысячу рублей.

Тут собралось около мужика столько народу, что яблоку упасть негде! Пришли двое богатых купцов, протолкались кое-как к повозке:

– Мужик, продай чёрта!

– Купите.

– Ну, что цена будет?

– Тысяча рублёв, да и то за одного чёрта – без сундука; сундук-то мне нужен: коли ещё поймаю чёрта, чтоб было куда посадить.

Купцы сложились и дали ему тысячу.

– Извольте получать! – говорит мужик; открыл сундук – поп как выскочит, да бежать! Прямо в толпу бросился, а народ как шарахнет от него в разные стороны… так поп и убежал!

– Экой чёрт! К эдакому коли попадёшься, совсем пропадёшь, – говорят купцы промеж себя.

А мужик воротился домой и отвёл к попу лошадей:

– Спасибо, – говорит, – батюшка, за повозку – славно торговал; тысячу рубликов зашиб.

После того баба его пошла за водой, мимо попова двора, увидала попа и ну ржать: «Иги-ги-ги!»

– Ну, мать твою так! – сказал поп. – Муж твой славно меня угигикал!

С тех пор перестал поп ржать по-жеребячьи.

Жил-был мещанин, у него была пригожая жена. Жили они и прожилися*. И говорит жена мужу:

– Надо нам с тобой поправиться, чтоб было чем свои головы прокормить.

– А как поправиться?

– Уж я придумала, только не ругай меня.

– Ну, делай, коли придумала.

– Спрячься-ка, – говорит жена, – да выжидай. Я найду и приведу к себе гостя, ты и застучи: тут мы дело и обделаем.

– Ну хорошо.

Вот взяла она короб, насыпала сажею и поставила на полатях; мужа спрятала, а сама набелилась, нарумянилась, убралася и вышла на улицу, да и села подле окошечка – такая наряженная! Немного погодя едет мимо верхом на лошади поп; подъехал близко и говорит:

– Что, молодушка, нарядилася, али у тебя праздник какой?

– Какой праздник! С горя нарядилася: теперь я одна дома.

– А муж где?

– На работу уехал.

– Что ж, голубушка, твоему горю пособить можно; пусти-ка меня к себе в гости, так и не будешь одна ночь коротать!

– Милости просим, батюшка!

– Куда ж лошадь девать-то?

– Веди на двор; я велю батраку прибрать её.

Вот вошли они вдвоём в избу.

– Как же, голубушка, надо наперёд выпить; вот целковой, посылай за вином.

Принёс батрак им целый штоф* водки; они выпили и закусили.

– Ну, теперь пора и спать ложиться, – говорит поп, – поваляемся да и поебёмся немножко!

– Послушай, батька! Коли грешить – так грешить: раздевайся догола – так веселее!

Поп разделся донага и только улёгся на кровать, как муж застучит шибко-нашибко.

А жена кричит:

– Ох, беда моя! Муж воротился! Полезай, батюшка, на полати и спрячься в короб.

Поп как был голый, так и вскочил в короб и улёгся в саже. А муж идёт в избу да ругается:

– Что ты, мать твою разъедак, дверь долго не отворяешь?

Подошёл к столу, выпил водки стакан и закусил; вышел потом из избы и опять спрятался, а жена поскорее на улицу и села под окошечком.

Едет мимо дьякон. С ним то же случилось. Как застучал муж, дьякон, раздетый догола, чебурах в короб с сажею и прямо попал на попа.

– Кто тут?

– Это я, – говорит поп шёпотом. – А ты, свет, кто?

– Я, батюшка, дьякон.

– Да как ты сюда попал?

– А ты, батюшка, как? Уж молчи, чтоб хозяин не услыхал, а то беда будет!

Потом таким же образом заманила к себе хозяйка и дьячка. Очутился и он в коробе с сажей, ощупал руками попа и дьякона:

– Кто здесь?

– Это мы, я и отец дьякон, – говорит поп, – а ты, кажись, дьячок?

– Точно так, батюшка!

Наконец пошла хозяйка на улицу и звонаря заманила. Звонарь только разделся, как раздался шум и стук; он бултых в короб:

– Кто тут?

– Это я, свет, с отцом дьяконом и дьячком, а ты, кажись, звонарь?

– Так точно, батюшка!

– Ну, свет, теперь весь причет церковный собрался!

Муж вошёл и говорит жене:

– Нет ли у нас сажи продажной? Спрашивают, купить хотят.

– Пожалуй, продавай, – говорит жена, – на полатях целой короб стоит.

Взял он его с батраком, взвалил этот короб на телегу, и повезли по большой дороге.

Едет барин.

– Сворачивай!. – кричит во всю глотку.

– Нельзя, у меня черти на возу!

– А покажи, – говорит барин.

– Дай пятьсот рублей.

– Что так дорого?

– Да коли открою короб, только и видели их – сейчас уйдут!

Дал ему барин пятьсот рублей; как открыл он короб – как повыскочил оттуда весь причет церковный да во всю прыть бежать – настоящие черти, измазанные да чёрные!

Вышел солдат в чистую отставку и пустился на родину; а солдат-то был размычь горе*: какие были деньжонки, все пустил в разные стороны. Идёт дорогою.

– Дай, – говорит, – я с горя горилки тяпну! Продам последний ранец и развеселю ретивое*.

Ладно, ранец побоку и урезал полштоф начисто. Пошёл путём-дорогою, брякнулся спьяна наземь и стоит на четвереньках, никак не может подняться! Прибежал чёрт:

– Что ты делаешь, служивой?

– Сам видишь – ебу!

– А что ж у тебя хуй торчит наружу?

– Не попаду!

– Да ты кого ебёшь?

– Да кого велишь, того и стану.

Чёрт видит, что солдат – парень ловкий, а им таких и надо, взял его к себе. Солдат теперь живёт богато – каждый день пьёт горилку, курит махорку, редькой закусывает.

Жил-был старик, у него была жена молодая. Повадился к ней в гости ходить парень молодой – Терёха Гладкой. Спознал про то старик и говорит жене:

– Хозяйка, я был в лесу, Миколу Дуплянского нашёл: о чём его ни попросишь – то и даёт тебе!

А сам наутро побежал в лес, нашёл старую сосну и заполз к ней в дупло.

Вот баба его напекла пирогов, колобков да масленых блинов и пошла в лес молиться Миколе Дуплянскому. Пришла к сосне, увидала старика и думает: «Вон он батюшка Микола Дуплянской-то!»

Давай ему молиться:

– Ослепи, батюшка Микола, моего старика!

А старик отвечает:

– Ступай, жёнка, домой, будет твой старик слеп; а зобёнку* с пирогами оставь здесь.

Баба поставила зобёнку с пирогами у сосны и воротилась домой. Старик сейчас вылез из дупла, наелся пирогов, колобков и блинков, высек себе дубинку и пошёл домой. Идёт ощупью, будто слепой.

– Что ты, старик, – спрашивает его жена, – так тихо ползёшь? Разве не видишь?

– Ох, женушка, беда моя пришла, ничего-таки не вижу!

Жена подхватила его под руки, привела в избу и уложила на печку. Ввечеру того ж дня пришёл к ней дружок – Терёха Гладкой.

– Ты теперя ничего не бойся! – говорит ему баба. – Ходи ко мне в гости, когда хочешь. Я нынче ходила в лес, молилась Миколе Дуплянскому, чтобы мой старик ослеп; вот он воротился намедни домой и уж ничего не видит!

Напекла баба блинов, поставила на стол, а Терёха принялся их уписывать за обе щеки.

– Смотри, Терёха, – говорит хозяйка, – не подавись блинами; я схожу масла принесу!

Только вышла она из избы по масло, старик взял самострел, зарядил и выстрелил в Терёху Гладкого: так и убил его насмерть. Тут соскочил старик с печки, свернул блин комком и пихнул Терехе в рот, будто он сам подавился; сделал так и влез на печь. Пришла жена с маслом, смотрит: сидит Терёха мёртвый!

– Говорила тебе: не ешь без масла, а то подавишься, дак не послушал; вот теперь и помер!

Взяла его, сволокла под мост и легла одна спать. Не спится ей одной-то, и ну звать к себе старика; а старик говорит:

– Мне и здесь хорошо!

Полежал-полежал старик и закричал, ровно со сна:

– Жена, вставай! У нас под мостом Терёха лежит мертвой!

– Что ты, старик! Тебе во сне привиделось!

Старик слез с печки, вытащил Терёху Гладкого и поволок к богатому мужику; увидал у него бадью с мёдом, поставил около бадьи Терёху и дал ему в руки лопаточку – будто мёд колупает.

Смотрит мужик: кто-то мёд ворует, подбежал да как ударит Терёху по голове: тот на землю и повалился, аки мёртв. А старик выскочил из-за угла, схватил мужика за ворот:

– За что ты парня убил?

– Возьми сто рублей, только никому не сказывай! – говорит мужик.

– Давай пятьсот, а то в суд поволоку!

Дал мужик пятьсот рублей, старик подхватил мертвеца и поволок на погост, вывел из поповой конюшни жеребца, посадил на него Терёху, привязал вожжи к рукам и пустил по погосту. Поп выбежал, ругает Терёху и хочет его изловить; жереб от попа, да прямо в конюшню, да как ударит Терёху Гладкого о перекладину – он упал и покатился наземь. А старик выскочил из-за угла и ухватил попа за бороду:

– За что убил парня? Пойдём-ка в суд!

Делать нечего, дал ему поп триста рублей:

– Только отпусти да никому не сказывай!

А Терёху похоронил.

Жил-был мужик с бабой, у них была дочь. Нашёлся жених, высватал девку и женился на ней. Случилось зятю быть у тёщи в гостях на Святках. Тёща посадила его за стол и начала угощать; поставила перед ним разных закусок, а сама зятя спрашивает:

– Послушай, сынок! У вас нонче какую животину к празднику били?

– Да вишь, мой батюшка перед самым праздником поймал суку в анбаре и так её прибил, что она уссалась и усралась; насилу сука-то вырвалась, да бежать, а батька за нею вдогонку, нагнал её у забора, как она лезла в дыру, да по пизде ещё раз ударил!

«Ну, нажила себе умного зятя! – думает тёща. – Экое словечко сбухал! Больше ничего не спрошу у него».

Жил-был мужик; у него было два сына – парни большие. Стал старик со старухою советоваться:

– Какого бы сына оженить нам – Грицька или Лавра?

– Женим старшего, – сказала старуха.

И стали они сватать за Лавра и сосватали ему невесту на самую Масленицу в другой деревне. Дождались Святой недели, разговелись*; вот и собирается Лавр вместе с братом Грицьком ехать к невесте. Собрались, запрягли пару лошадей, сели на повозку: Лавр, как жених, за барина, а Грицько за кучера, и поехали в гости. Только выехали за деревню, как Лавру захотелось уже срать; так налупился на разговенах!

– Брат Грицько, – говорит он, – останови лошадей.

– Зачем?

– Посрать хочу.

– Экой ты дурак! Ужели ты станешь на своей земле срать? Потерпи маленько, съедем на чужое поле – там вали хоть во всё брюхо!

Нечего делать, понатужился Лавр, терпит – ажно в жар его бросает и пот прошибает. Вот и чужое поле.

– Ну, братец, – говорит Лавр, – сделай такую милость, останови лошадей, а то невтерпёж: до смерти хочу срать!

А Грицько в ответ:

– Экой ты глупой! С тобой пропадёшь; отчего не сказал, как ехали мы через своё поле: там смело бы сел и срал, покуда хотел. А теперь сам знаешь: как срать на чужой земле! Ещё, не ровён час, какой чёрт увидит да поколотит нас обоих и лошадей отберёт. Ты поверни маленько; как приедем к твоему тестю на двор, ты выскочи из повозки и прямо в нужник, и сери себе смело, а я тем временем лошадей выпрягу.

Сидит Лавр на повозке, дуется да крепится. Приехали в деревню и пустились к тестиному двору; у самых ворот встречает своего будущего зятя тёща:

– Здравствуй, сынок, голубчик! Уж мы тебя давно ждали!

А жених, не говоря ни слова, выскочил из повозки и прямо в нужник. Тёща думала, что зять стыдится, схватила его за руку и говорит:

– Что, сынок, стыдишься? Господь с тобой, не стыдись, у нас чужих людей никаких нет, прошу покорно в избу.

Втащила его в избу и посадила за стол в переднем углу. Пришло Лавру невмоготу, начал под себя валить и насрал полные штаны, сидит на лавке, боится с места пошевелиться. Тёща-то суетится: наставила перед гостями закусок, взяла штоф с вином в руки, налила и подносит первый стакан жениху. Только поднялся жених за стаканом и встал на ноги, как поплыло говно вниз по ляжкам да в голенища – пошла вонь на всю избу. Что за причина? Воняет? Тёща бросается по всем углам, глядит: не ребятишки ли где напакостили? Нет, нигде не видать, подходит к гостям:

– Ах, любезные мои! У нас на дворе-то не совсем чисто; может, кто из вас ногой в говно попал, встаньте-ка, я посмотрю: не замаран ли у кого сапог?

Осмотрела старуха Грицька – ничего нет, подошла к Лавру:

– Ну-ка, зятёк, ты как приехал на двор, так и побежал к нужнику; не вляпался ли ты в говно?

Стала его щупать, и только дотронулась промеж колен, всю руку выпачкала. Заругалась она на жениха:

– Что ты, с ума сошёл, что ли? Кой чёрт тебе сделалось! Ты, верно, не в гости приехал, а насмехаться над нами, подлая твоя душа! Ещё не пил, не ел, а за столом обосрался! Ступай же к чёрту, будь ему зять, а не нам!

Тотчас призвала старуха свою дочку и говорит:

– Ну, дитя моё любезное! Не благословляю тебя выходить за этого дрянного засерю, выходи за его брата – вот тебе жених!

Тут Лавра в сторону, а в передний угол посадили Грицька, начали пить, есть и прохлаждаться до самого вечера. Пристигла ночь, пора и спать ложиться. Старуха говорит гостям:

– Ну, ступайте с Богом спать в новой избе, а ты, доченька, снеси туда перину да постели жениху; а этому засере ничего не стели, пущай на голой лавке валяется!

Вот легли они спать: Грицько на перине, а Лавр скорчился на лавке; не спится ему, всё думает, как бы отомстить брату его насмешку. Слышит, что Грицько заснул крепко; он встал с лавки, взял стол и тихонько перетащил его к самым дверям, а сам опять улёгся на лавке. В самую полночь проснулся Грицько, встал с перины и идёт до ветру прямо к дверям; подошёл, да как ударится о стол.

«Что такое? Где же двери?» – думает он.

Воротился назад, давай искать: куда ни сунется – все стены.

– Куда же двери-то девались?

А срать так приспичило ему, хоть умирай! Что делать? Сел у стола и насрал такую кучу, что на лопате не унесёшь. Насрал и задумался: «Дело-то неладно, надо говно до утра убрать!»

Поглядел кругом и увидел в стене большую щель; как ляпнет – в щель-то не попал, а прямо в стену; говно отвалилось назад да прямо ему в рыло. Утёрся Грицько руками, забрал ещё пригоршь, бросил в другой раз – опять то же самое. И стены вымазал, и себя самого выпачкал. Надо умыться: стал искать воды; искал-искал и нащупал в печи чугун с красной краской, что яйца к празднику красят; вытащил и стал умывать руки и голову:

– Ну, теперь ладно будет!

Лёг Грицько спать, и только заснул, брат его взял потихоньку стол и перенёс на старое место. Стало совсем рассветать; пришла невеста жениха будить.

– Вставай, душенька, – говорит она, – уж завтрак готов.

Да как глянула на него и видит, что жених рожею на чёрта смахивает, испугалась и побежала вон. Прибежала к матери, а сама-то разливается.

– Что ты плачешь? – спрашивает мать.

– Как же мне не плакать? Ведь я совсем пропала: поди-ка сама посмотри, что у нас в новой-то избе делается!

– А что делается? Там жених твой с братом.

– Какой жених? Это чёрт, а не жених!

Пошли все трое: отец, мать и невеста в избу, где жених спал; только вошли – жених увидел их и усмехается с радости: одни зубы белеют, а лицо всё синее – настоящий бес. Они выбежали вон. Старик запер избу накрепко и пошёл к попу:

– Поди, батюшка, освяти у нас новую избу да выгони оттуда нечистую силу: завелась-таки проклятая!

– Как, свет, у тебя черти завелись? Да я, свет, чертей-то сам боюсь!

– Не бойся, батюшка, у меня есть кобыла: коли что случится, садись на неё верхом и уезжай; так не то что чёрт – птица не поймает!

– Ну, свет, так и быть, пойду выгонять нечистую силу, только чтоб кобыла была моя!

– Ваша, батюшка, ваша! – говорит мужик, а сам ему кланяется.

Поп пошёл к избе, захватил с собой дьячка и пономаря, нарядился в ризу, взял в руки кадильницу с огнём, посыпал ладаном; ходят они кругом избы и поют:

– Святый Боже!

«Ишь, – думает Грицько, – поп ходит с крестом; стану у дверей, неровно войдёт в избу, так попрошу у него благословения».

Стал у дверей и дожидается. Поп обошёл кругом избы три раза, подступил к дверям, и только отворил да сделал шаг за порог – Грицько и протянул к нему свою синюю руку. Поп как бросится назад, да на кобылу верхом, и давай стегать её по бокам кадильницею на место кнута. Кобыла помчалась во весь опор, а поп знай её по бокам поджаривает, да как-то махнул и попал ей невзначай под хвост горячим, кобыла ещё пуще понесла, бьёт задом и передом, споткнулась и грянулась наземь; поп через неё кубарем, сломил себе голову и околел. А женихи-дурни воротились себе домой ни с чем.

Жил мужик с бабою. Повёл он на ярмонку корову и продал мужику из другой деревни; выпили магарыч* и стали сватами.

– Ну, сват, будь завсегда знаком!

– Как же, сват, как же!

С тех пор, где они ни съедутся, величают друг друга сватами и угощают водкой.

Случилось один раз съехаться им в харчевне.

– А, здравствуй, сват!

– Здорово, сват! Какова твоя коровушка?

– Слава Богу!

– Ну, слава – Богу лучше всего. А вот, сват, как бы нам с тобой породниться?

– Ну что ж? У тебя сына время женить, а у меня дочь – хоть сейчас выдавай замуж!

– Так, значит, по рукам?

– По рукам.

Потолковали и разъехались. Воротился домой мужик, что корову-то продал, и говорит сыну:

– Ну, сынок, кланяйся: я тебе невесту нашёл, хочу тебя женить!

– Где же ты нашёл, батюшка?

– А помнишь того свата, которому анодысь* я корову-то продал?

– Знаю, батюшка.

– Ну, вот у этого свата дочка – раскрасавица!

– Нешто ты видел?

– Сам-то я не видал, а от свата слыхал.

– А не видал, так и хвалить неча. Сам ведаешь: заглазного купца кнутом дерут! Ты пусти меня, я схожу в ихнюю деревню, высмотрю хорошенько и разузнаю, какова ещё девка.

– Ну, ступай с Богом!

Парень надел на себя самую худую одёжу, перекинул узду через плечо, взял кнут в руки и отправился к свату. Пришёл уже вечером и стучится под окошком у сватовой избы:

– Здорово, хозяин!

– Будь здоров, добрый человек, – отвечает мужик. – Чего тебе надо?

– Пусти к себе от тёмной ночи укрыться.

– А ты откудова?

– Издалеча, вёрст за сто: ищу, дядюшка, хозяйских лошадей. Был я на ночлеге с лошадьми; у меня двух лошадей и увели. Вот третий день ищу, а толку нет…

– Пожалуй, переночуй у нас!

Вошёл парень в избу, снял узду с плеча и повесил на гвоздь, сел на лавку и поглядывает на невесту. Старик спрашивает у своего ночлежника:

– А что в вашей стороне хорошего слыхать?

– Хорошего, дяденька, ничего, а худого много.

– Что же такое?

– Да вот что: каждую ночь волки людей едят; уже недели с две редкая ночь пройдёт, чтобы волки не отгрызли пять или десять человек!

Потолковали и легли спать: старик со старухою в клети, дочь в сенях на койке, и ночлежник в сенях, только на сене, что наверху было на досках накладено. Парень лежит да всё прислушивается: не придёт ли к девке какой любовник? Прошёл час и два, вдруг постучался кто-то в двери и говорит:

– Миленькая, отопри!

Девка встала потихонечку, отпёрла дверь и впустила своего полюбовника; он разделся и лёг с нею спать. Поговорили промеж себя, и до того договорились, что гость взобрался на девку и ну валять её во все лопатки; отзудил раз, отзудил и в другой.

– Послушай, душа, я слыхала от баб, что если привязать ноги веревкою и притянуть покруче к самой шее, то пизда вся снаружи будет и что эдак-то хорошо еться: не надо и подмахивать. Попробуем-ка, дружок.

Гость долго не думал, взял свой кушак, обвязал около её ног, притянул их покруче к шее и давай качать. Тут ночлежник бросится сверху, да как закричит во все горло:

– Караул! Рятуй*, хозяин! Твоя дочь пропала: волки голову отъели.

Любовник соскочил, да и к дверям, а ночлежник схватил за шиворот:

– Нет, брат, стой, погоди маленько!

Старик со старухою услышали крик, что волки у ихней дочери голову отъели, выбежали из клети – и к дочерней постели. Щупает её старик руками и нащупал в потемках пизду и жопу, оробел: ведь это, думает, одно туловище, головы-то нету – и закричал на старуху:

– Давай скорей огня! Теперича нашей дочки нет живой на свете!

А сам крепко ухватился и держит за пизду и жопу и плачет по дочери.

Принесла баба огня. Глядь, а дочка-то связана!

– Господи Боже мой! Что это такое?

– А вот он, дядюшка, волк-то, – говорит ночлежник, держа полюбовника за ворот.

– Эка ты, сукин сын! – закричала старуха. – Разя не мог поеть её попросту?

Давай толкать любовника в шею; так и вытолкали! А дочь развязали.

– Сделай милость, дружок, – просит старик ночлежника, – не сказывай никому нашего горя; вот тебе за то двадцать пять рублев!

– Нет, дядюшка, не скажу, Бог с вами! Какое мне дело!

Поутру угостил старик ночлежника и проводил за деревню. Пошёл парень домой. Идёт, а навстречу ему целая ватага нищих с котомками.

– Послушайте, нищенькие, – стал он говорить им, – ступайте вот в эту деревню, там на самом краю живет мужик богатый, нынче он делает поминки по своей дочери, у которой волки голову отъели. А мужик-то добрый, он вас примет, накормит и напоит, ещё и в котомки накладёт!

Нищие прямо туда и потащились, пришли на двор, выстроились в ряд и дожидаются обеда. Хозяин увидал:

– Ишь сколько их нашло!

Взял большой каравай хлеба, разрезал и обдарил всех по куску, а нищие всё стоят, нейдут со двора вон.

– Чего ж вы дожидаетесь? – спрашивает мужик. – Ведь вам дали милостинку!

– Да не будет ли, дядюшка, твоей милости, не дашь ли нам пообедать да помянуть твою дочку?

– Какую дочку?

– Да которую волки съели.

– Какой чёрт вам сказал? У меня дома всё благополучно!

– Да нас послал к тебе эдакий-то парень.

– Ну, ну, проваливайте! – закричал мужик.

Нищие ушли со двора, а хозяин говорит:

– Ну, старуха, пропали мои деньги! Только понапрасну дал этому сукину сыну: обещался никому не сказывать, а как вышел за ворота – полон двор нищих нагнал! Подикась, он теперича по всем деревням славу пустил! Да ещё коли сват про то узнает, так дело наше дрянь выйдет!

Меж тем парень шёл-шёл и пришёл домой.

– Ну что, сынок, видел свою невесту? – спрашивают его отец с матерью.

– Ах, батюшка, не досаждайте мне, лучше бы совсем не видать.

– Что так?

– Да ведь у наречённой невесты – царство ей небесное! – волки голову отъели, одно туловище оставили; завтра хоронить будут!

– Эка беда-то стряслась над ними! Надо, старуха, поехать да проститься, пока не похоронили. Люди они для нас были хорошие! Запряги-ка, сынок, нам лошадок, мы со старухою к свату поедем…

Сын запряг лошадей, они сели и поехали. Подъезжают ко двору, а сват увидал и выбежал навстречу:

– Здравствуй, сват! Как Господь милует? Милости просим в избу, гости дорогие!

А гости унылым голосом отвечают:

– Спасибо, сватушка, мы к тебе не гостить приехали, а проститься с твоей дочкою. Верно, не судьба нам быть в родстве с тобою.

– Отчего же, сват?

– Да ведь у тебя несчастье в доме: волки голову у дочки отгрызли.

– Когда? Кто это вам сказал?

– Да сынок, ведь он у тебя прошлую ночь ночевал, сам и видел.

– Вот те раз! Так это твой сын был? Нечего делать: хоть дочка моя и жива, да дело-то неладно!

Потолковали и решились с Богом; с тех пор и перестали они называться сватами.

Жил-был мужик с женою. Поехал на поле пахать; только прошёл одну борозду – и выпахал котелок с деньгами. Обрадовался мужик, схватил котелок, и только хотел припрятать – подходит солдат, увидал деньги и говорит:

– Послушай, мужик! Это мои деньги. Коли отдашь их мне, то сколько борозд пропашешь нынче, столько и котелков с деньгами найдёшь!

Мужик подумал-подумал и отдал солдату свою находку. Начал опять пахать; прошёл одну борозду – нет денег, прошёл другую – тоже нет.

«Видно, соху пущаю мелко!» – думает мужик и пустил соху поглубже: едва лошадь тянуть может! А денег всё нету. Приходит к нему хозяйка с обедом и давай его ругать:

– Какой ты хозяин! Бога ты не боишься, поди-кась, как лошадь упарил! Зачем так глубоко пашешь?

– Послушай, жена! – говорит мужик. – Только приехал я на поле да прошёл первую борозду – сейчас и вырыл котелок, полный денег. Да принеси на ту пору нечистая сила солдата: коли ты, говорит, отдашь мне эти деньги, то сколько ни пройдёшь за день борозд, столько и котелков с деньгами найдёшь. Я ему и отдал свою находку. Стал пахать, да вижу, что нет ничего, и подумал себе: видно, соха берет мелко; ну, взял и пустил её поглубже. Пахал-пахал, целый день пахал, а толку нету!

– Экой ты дурак! Попало счастье, не мог сберечь. А в какую сторону пошёл солдат?

– Да прямо вот по этой дороге.

– Пойду-ка его догоню!

И пошла хозяйка со своим сынишкой догонять солдата. Шли-шли и видят: идёт впереди какой-то солдат и несёт в руках котелок. Нагнали.

– Здорово, служивой! Куда Бог несёт?

– Иду в отпуск, голубушка!

– А в какую деревню?

– Да в такую-то.

– Ну и мне туда же, пойдём вместе.

– Пойдём.

Идут вместе и разговаривают:

– Как тебя, голубушка, зовут?

– Ах, служивой, нас с сыном так зовут, что и сказать стыдно.

– Что за стыдно? Украсть – стыдно, а сказать – ничего, можно.

– Да видишь, меня-то зовут Насеру, а сына – Насрал.

– Ну, что же – это ничего!

Пришли они на постоялый двор и легли ночевать. Только солдат заснул, баба вытащила у него котелок, разбудила сына и ушла с ним домой. Солдат проснулся, хватился – а денег нет и стал звать:

– Насеру, Насеру!

А хозяин услыхал и говорит:

– Служивой, ступай в нужник срать.

Солдат видит, что баба не откликается, давай звать мальчика:

– Насрал, Насрал!

А хозяин заругался:

– Экой ты, служба! Таки насрал в хате!

Взял солдата и выгнал вон.

Жил-был поп. Нанял себе работника, привёл его домой:

– Ну, работник, служи хорошенько, я тебя не оставлю.

Пожил работник с неделю, настал сенокос.

– Ну, свет! – говорит поп, – Бог даст, переночуем благополучно, дождёмся утра и пойдём завтра косить сено.

– Хорошо, батюшка!

Дождались они утра, встали рано. Поп и говорит попадье:

– Давай-ка нам, матка, завтракать, мы пойдём на поле косить сено.

Попадья собрала на стол. Сели они вдвоём и позавтракали порядком. Поп говорит работнику:

– Давай, свет, мы и пообедаем за один раз и будем косить до самого полдника без роздыху.

– Как вам угодно, батюшка, пожалуй, пообедаем.

– Подавай, матка, на стол обедать, – приказал поп жене.

Она подала им и обедать. Они по ложке, подругой хлебнули – и сыты. Поп говорит работнику:

– Давай, свет, за одним столом и пополуднуем и будем косить до самого ужина.

– Как вам угодно, батюшка, полудновать, так полудновать.

Попадья подала на стол полдник. Они опять хлебнули по ложке, по другой – и сыты.

– За равно, свет, – говорит поп работнику, – давай заодно и поужинаем и заночуем на поле. Завтра раньше на работу поспеем.

– Давай, батюшка.

Попадья подала им ужинать. Они хлебнули раз-два и встали из-за стола. Работник схватил свой армяк и собирается вон.

– Куда ты, свет? – спрашивает поп.

– Как куда? Сами вы, батюшка, знаете, что после ужина надо спать ложиться.

Пошёл в сарай и проспал до света. С тех пор перестал поп угощать работника за один раз завтраком, обедом, полдником и ужином.

Был поп, содержал на большой дороге постоялый двор. Идучи с заработков, заходили к нему ночевать и обедать всякие мужики. Вот разговорился раз поп с одним парнем:

– Что, свет, хороша ль работа была? Много ль денег заработал?

– Сот пяток несу домой.

– Это доброе дело, свет! Давай-ка с тобой поспорим да об заклад побьёмся на эти пять сотен: коли выиграешь, будет у тебя целая тысяча.

– О чём нам с тобой спорить-то?

– А вот что: живи у меня сутки, пей, ешь, что твоей душе угодно, только до ветру не ходи; вытерпишь – твоё счастье, а не вытерпишь – моё!

– Изволь, батька!

И ударились об заклад. Поп сейчас поставил на стол всякого кушанья и вина; парень давай уписывать, нажрался и напился до того, что вздохнуть невмоготу. Запер его поп в особую горницу. Только дня ещё не прошло, а мужику захотелось срать – невтерпёж пришло.

– Что делать, – говорит он попу, – отопри, батька, проспорил!

Поп обобрал с него деньги и отпустил домой начистоту. Понравилось попу огребать денежки, надул ещё двух-трёх мужиков таким же манером.

Прошёл о нём слух по деревням и селам, и выискался один хватюга*. Шёл он домой с работы, а денег у него в мошне-то меньше гроша. Пришёл к попу ночевать.

– Откуда идёшь? – спрашивает поп.

– В работниках жил, теперь иду домой.

– А много ль денег домой несёшь?

– Тысячи полторы будет.

Поп как услышал, чуть не подскочил от радости.

– Давай, – говорит, – об заклад биться. Ешь и пей ты у меня, что душе угодно, только до ветру не ходи целые сутки. Вытерпишь – я плачу тебе полторы тысячи, а не вытерпишь – ты мне заплатишь. Хочешь?

– Давай, батька!

Уселся мужик и давай угощаться: поп не успевает носить кушаньев да вина подливать – так всё и прибирает. Нажрался, напился и спать повалился. Поп его и запер накрепко. Ночью проснулся мужик, и так захотелось ему до ветру, что, кажись, последнюю калитку ломает – туго приходит! Мужик увидал: на гвозде висит большая попова шапка, снял её, навалил в неё больше половины и опять повесил на стену, а сам улёгся спать.

Прошли сутки, мужик давай стучать:

– Отпирай, батько!

Поп отпер, осмотрел везде – нигде не видать насранного. Тут мужик и прижал попа:

– Подавай денежки!

Поп морщится, а делать нечего, заплатил ему деньги и спрашивает:

– Как тебя, проклятый, зовут-то? Николи тебя пущать не буду.

– Меня зовут Какофием, батько! – отвечал мужик; взял денежки и ушёл.

Остался поп один и раздумал: жалко стало ему денег.

– Пойду, с горя лошадей посмотрю.

Схватил со стены шапку и напялил на голову; говно и потекло оттуда по голове на шею ему и на плечи. Поп ещё пуще взбесился, выскочил на двор, сел верхом на лошадь и погнал по большой дороге, а навстречу ему извозчики едут. Поп и спрашивает:

– Не видали ль, ребята, Какофья?

– Батька, каков ты? Неча сказать, хорош! Кто тебя так славно изукрасил-то?

С тем поп и воротился.

В  некотором царстве, в некотором государстве жил-был мужик, такой плутоватой, что Боже упаси! Стибрил где-то сотню рублёв и убежал из своей деревни. Шёл-шёл и выпросился переночевать у попа.

– Ступай, – говорит поп, – ты у нас места не пролежишь!

Пришёл мужик, разделся, лёг на лавке. Вздумалось ему пересчитать деньги, вынул и давай считать. Поп увидал, что мужик считает деньги, – а на это они чутки! – и думает: «Ишь, ходит оборванцем, а денег какая пропасть! Дай-ка напою его пьяным да и оберу!»

Вот поп немного погодя подошёл к мужику и говорит:

– Пойдём, свет, с нами ужинать.

Мужик обрадовался:

– Спасибо, батюшка!

Сели ужинать, поп поставил вино и давай его наливать: так потчует – просто отдыха не даёт! Мужик напился пьян и свалился на пол; поп сейчас вытащил у него из кармана деньги и припрятал к себе, а мужика уложил на лавку. Наутро проспался мужик, глядь – а в кармане пусто. Смекнул, в чём дело, – да что возьмёшь. Коли просить на попа, так станут спрашивать: откуда деньги взял и сам отколь пришёл – ещё беды наживёшь!

Так мужик и ушёл, таскался кое-где месяц, и другой, и третий, а там и думает себе: «Чай, поп теперь меня позабыл; оденусь-ка так, чтобы не признал меня, да пойду к нему за старое отплатить».

Пришёл к попу в избу, а попа на ту пору дома не случилось, одна попадья сидела.

– Пусти, матушка, передневать к себе!

– Пожалуй, иди!

Он пошёл в избу и уселся на лавке.

– Как тебя зовут, свет? Откуда идешь?

– Какофием, матушка, иду издалеча на богомолье.

На столе у попа лежала книга. Вот мужик взял, переворачивает листы да губами бормочет, будто читает, а потом как заплачет. Попадья и спрашивает:

– О чём, свет, плачешь?

– Как мне не плакать! В святом-то писании писано, что кому за какие грехи будет, а мы, грешные, столько творим нечестивого, что не ведаю, матушка, как ещё Бог грехам-то терпит.

– А ты, свет, научен грамоте?

– Как же, матушка, насчёт этого дела я не обижен от Бога!

– А петь по-дьячковски умеешь?

– Умею, матушка, умею: с малых лет учился, весь церковный устав знаю.

– А у нас, свет, дьячка нету, уехал отца хоронить; не поможешь ли батьке завтра обедню отслужить?

– Хорошо, матушка! Отчего не помочь.

Приехал поп, попадья ему все рассказала. Поп тому и рад, угостил мужика как можно лучше. Наутро пришёл с мужиком в церковь и начал служить обедню. Только мужик стоит на клиросе и молчит себе. Поп закричал на него:

– Что же ты стоишь молча, не поёшь?

А мужик ему:

– Пожалуй, я и сяду, коли стоять не делишь.

Сел на жопу. Поп опять кричит:

– Что же ты сидишь, а не поёшь?

– Пожалуй, я и лягу.

И развалился на полу. Поп подошёл и вытурил его из церкви, а сам остался обедню доканчивать. Мужик пришёл к попу на двор. Попадья спрашивает:

– Что, отслужили обедню?

– Отслужили, матушка.

– А где же батька?

– Он в церкви остался – надо хоронить покойника. А меня послал к тебе взять новой тулуп, сукном крытый, да бобровую шапку: идти далеко, дак он хочет потеплей одеться!

Попадья пошла за тулупом и шапкою. А мужик зашёл за избу, снял свою шапку, насрал полную и положил её на лавку, а сам взял поповский тулуп с бобровою шапкою и удрал. Поп отслужил обедню и приходит домой. Попадья увидала, что он в старом тулупе, и спрашивает:

– Где же новый тулуп-то?

– Какой?

Ну, тут рассказали друг другу про мужика и узнали, что мужик-то их обманул. Поп сгоряча схватил шапку, что с говном лежала, надел на голову и побежал по деревне искать мужика, а говно из шапки так и плывет по роже, весь обгадился. Подбежал к одной избе и спрашивает хозяина:

– Не видал ли Какофья?

– Вижу, батюшка, каков ты. Хорош.

Кого ни спросит – все ему одно отвечают.

– Какие дураки, – говорит поп, – им одно толкуешь, а они тебе другое!

Бегал, бегал, всю деревню обегал, а толку не добился.

«Ну, – думает, – что с воза упало, то пропало».

Воротился домой, снял шапку, а попадья как посмотрела на него, сейчас завопила:

– Ах, батька, ведь у тебя оспа на голове выходит!

– Что ты врёшь! – сказал поп. Пощупал свою голову и всю руку в говне вымазал. Тем сказка и кончилась.

Жил-был купец, старый хрыч, женился на молоденькой бабёнке, а у него много было приказчиков. Старшего из приказчиков звали Потапом, детина он был видный, зачал к хозяйке подбираться, шутить с нею всякие шуточки, так у них дело и сладилось. Стали люди примечать, стали купцу сказывать. Вот купец и говорит своей жене:

– Послушай, душенька, что люди-то говорят. Будто ты с приказчиком Потапом живёшь…

– Что ты, Бог с тобой, соглашусь ли я! Не верь людям, верь своим глазам!

– Говорят, что он к тебе давно подбирался! Нельзя ли как-нибудь испытать его?

– Ну что же, – говорит жена, – послушай меня. Нарядись в моё платье и пойди к нему в сад – знаешь, где он спит, да потихонечку шёпотом и скажи: «Я-де к тебе от мужа пришла!» Вот и посмотришь тогда, каков он есть.

– Ладно, – сказал купец.

А купчиха улучила время и научила приказчика: «Как придёт муж, хорошенько его поколоти, чтобы он, подлец, долго помнил!»

Дождался купец ночи, нарядился в женино платье с ног до головы и пошёл в сад к приказчику.

– Кто это? – спрашивает приказчик.

Купец отвечает шёпотом:

– Я, душенька!

– Зачем?

– От мужа ушла да к тебе пришла.

– Ах ты, подлая, и то про меня говорят, что я к тебе хожу, а ты, блядь, хочешь, чтоб я совсем опостылел хозяину!

И давай колотить купца по шее, по спине да в поволочку*:

– Не ходи, мерзавка, не страми меня! Я ни за что не соглашусь на такие пакости!

Кое-как купец вырвался, прибежал к жене и говорит:

– Нет, милая, теперь никому в свете не поверю, что ты живёшь с приказчиком. Как принялся он меня ругать, страмить да бить – насилу ушёл!

– Вот видишь, а ты всякому веришь! – сказала купчиха и с того времени стала жить с приказчиком без всякого страху.

Сказка начинается с того, что «пришла весна, разыгралась у зайца кровь». Как и в ритуале, воспроизведением которого зачастую и выступает сказка, в ней всё неслучайно и каждый элемент несёт свой сакральный смысл. Весна – синоним пробуждения, время весеннего равноденствия, которое у многих культур отождествляется с обновлением годового цикла[33]. В Древней Руси, как, впрочем, и в большинстве древних мировых культур, Новый год праздновали в период, приходящийся на март. И античные Элевсинские мистерии отмечали на стыке февраля и марта (как нашу Масленицу или европейский, а после и южноамериканский карнавал). Центром мистерий был город Элевсин вблизи Афин. Мистерии воспроизводили миф о похищенной Аидом Персефоне, которую вызволяла из подземного мира её мать, богиня плодородия Деметра. Эти таинства были спектакулярным воплощением повторяющегося природного цикла – с её зимним «умиранием» и последующим возрождением.

Древние римляне тоже отмечали Новый год с приходом весны – в марте, до тех пор, пока римский император Гай Юлий Цезарь не начал реформу календаря в 46 год до н. э.

Древние египтяне из года в год наблюдали живописный процесс опустошения земли и последующего её возрождения. Умирание упавшего в почву зерна и прорастание из него новой жизни. Они тоже воспроизвели это в своей мифологии, отголоски которой мы и сегодня продолжаем наблюдать в художественной и повседневной жизни. Поэтому-то и все мировые монорелигии родом оттуда – из понятия о вечном цикле жизни и смерти. Как и традиции отмечать наиболее значимые праздники – Пасху, Рождество и Новый год. Вспомните их символы: яйцо, зерно, как пример объединённых начала и конца. Весной отмечается самый древний в мире из празднуемых по сей день праздник – Навруз (в переводе с персидского «новый день»). Ассирийцы тоже празднуют его – только первого апреля. У них он называется Хаб-Нисан и связан с конкретной датой, потому что этот народ уже две тысячи лет разбредается по планете, не имея своего официального государства, а значит, и привязки к «плавающему» лунному календарю.

В общем, мотив умирания и воскрешения метафорически воспроизводится в природе с приходом весны. И именно поэтому в нашей сказке заяц весной оживает, у него играет кровь, и он отправляется по лесу в поисках способа унять свои плотские заячьи страсти.

Эта сказка из цикла историй, где главные герои – животные. Вспомните, как много мы знаем сказок со всего мира, где звери – полноправные и полноценные герои повествований! Нас совершенно не смущает череда несовместимых, невозможных, нереальных деталей, элементов таких сказок. Животные в них находятся бок о бок с людьми, на равных взаимодействуя с ними, как будто это в порядке вещей. Или между собой они разговаривают, ведут жизнь, подобную человеческой, со всеми бытовыми, личными, или даже, как в случае с заветными сказками, интимными подробностями.

Это – далёкий привет от первобытного мировоззрения нашего древнего предка. Когда он воспринимал мир единым живым организмом, где в безграничном взаимодействии сосуществует живое и неживое, зримое и незримое. В его фантастическом, волшебном представлении одушевлены и люди, и звери, и растительный мир. Обращаться можно и нужно не только друг к другу, но и к духам предков, к стихиям, к деревьям, к животным. Многих из которых он отождествлял со своими первопредками, понимая их как тотем.

Тотемизм[34] – одна из основных форм традиционных (первобытных) верований. Он основан на представлении о родстве между определённой социальной общностью (обычно родом) и тотемом – мифическим предком. Тотем считался старшим родственником, от которого магическим образом зависели жизнь и благосостояние рода в целом и каждого родственника в отдельности. Как правило, членам общности, носящей имя тотема, запрещалось (кроме ритуалов) его убивать и употреблять в пищу. О том, насколько ближе тотемизм оказывается к нашей современности, чем мы думаем, говорит существование фамилий, производных от названий животных и птиц; гербов и логотипов, содержащих их изображения. Они напрямую из глубокой древности напоминают нам о значении, символизме и аллегориях, связанных с теми или иными представителями животного мира. Так, заяц мог быть символом вожделения, но позднее, при христианстве, выступал аллегорией верующего, ищущего прибежища во Христе. Например, способность зайца лучше бежать в гору, чем с горы, использовалась как наставительный призыв следовать тому же принципу на пути веры и добродетели. В фольклоре, анекдотах, шутках часто проявляется любовно-брачная символика зайца. Кстати, отсюда и образ пасхального зайца как плодородного, дарующего (буквально – пасхальные яйца, символ возрождения) начала. В сатирических сказках Салтыкова-Щедрина заяц выступает персонажем, который служит идеологической дидактике. В зайцах персонифицируются обыватели, которые выдают собственную трусость перед властью за благородство («Самоотверженный заяц») или за рассудительное смирение («Здравомыслящий заяц»).

Итак, завязка как будто обычная: трусоватый, но сластолюбивый зайка приходит к лисе. Лиса в литературе часто выступает аллегорией хитрости, лести, обмана. Взгляните, как схоже восприятие лисы в культурах, разбросанных по всему миру: в скандинавской мифологии лиса часто сопровождает бога Локи, чей характер схож с повадками животного. Он отличается острым умом, хитростью, склонностью к обману и коварству. В Японии лисица кицунэ считается духом дождя и символом долголетия. Согласно преданиям, эти животные обладают мудростью, магическими способностями и могут жить сотни лет. В китайских и корейских легендах лисы могут превращаться в прекрасных девушек, чтобы соблазнять людей и питаться их жизненной энергией. В древнерусской мифологии Лиса Патрикеевна – традиционно плутовка. Кстати, у лисы отчество Патрикеевна, потому что оно произошло от имени литовского князя Патрикея Наримунтовича, известного своей хитростью. В конце XIV века он был назначен наместником в Новгороде, где сеял раздор и поощрял разбойников. Его неблаговидные действия сделали имя Патрикей нарицательным для коварного человека, а его образ слился с лисой в сказках, закрепив это отчество как символ хитрости. Неудивительно, что в заветной сказке это качество оборачивается её соблазнительностью, манкостью, способностью завлечь во что-то гибельное.

Заяц пришёл к домику лисы, в котором её дети научены никому не открывать. Здесь нас ждут сразу несколько архетипических деталей: про свой дом и чужое внешнее пространство, про опасность и вражеский образ всего, что таится за пределами своего. Запрет детям родителями, разумеется, родом из архаики, когда покидание младшими сородичами пещеры, землянки или вообще племени или деревни означало верную гибель. И в сказках именно поэтому нарушение запрета вызывает, иногда с молниеносной неожиданностью, какое-нибудь страшное несчастье: непослушных царевен, вышедших в сад погулять, уносит змей; непослушных детей, ушедших к пруду, околдовывает ведьма – и вот они уже плавают белыми уточками. Вот и лисятам запретили кому бы то ни было открывать дверь, как и говорить, что дома есть мама. А ещё в нашей сказке особым архетипом «чужого» пространства является лес, из которого приходит заяц и в котором нас ждёт развязка сюжета.

Итак, мама озвучивает детям запрет, который им нельзя нарушать. Но в нашей порочной сказке всё иначе. Лиса-то сама никуда не ушла, она притаилась, задумав, согласно своей плутовской натуре, хитрую уловку. Пуант открывается в неожиданной эротической равязке: только что всё развивалось как нельзя более привычно, лиса собралась обхитрить скромного заюшку, как будто мы читаем иную версию «Теремка». И вот – они уже меняются местами. Выбегают в лес, свою естественную среду. Анекдотически и гротескно лиса из хищницы оборачивается жертвой, зато уже заяц на коне. Ну, может, не на коне, но то, что верхом – это уж точно.

Торжество весеннего плодородия, древний и инстинктивный, как сама жизнь, акт соития совершается зайцем с лисой, затем самец, поборовший самку в этом плотском поединке, исчезает.

Перед нами новый сюжетный виток – ирония над сакральным – над монахом, представителем духовенства. Вспомним христианскую трактовку образа зайца – «аллегорию ищущего во Христе», кроткого и смиренного. В нашей же сатирической, высмеивающей, скабрёзной сказке через образ трусливого и вожделеющего зайца явлен стереотипно печальный смиренный монах. Для такой пантомимы бежавший от обесчещенной лисы заяц вываливается в пыли, становясь чумазым, чёрным, и понуро вешает уши, всем своим видом выражая, вероятно, христианское смирение.

Перед нами художественный приём заветной сказки – принцип смыслового каламбура, парадокса, гиперболизации. Кричащее несоответствие истории тому, что невозможно, нельзя представить, того, чего не должно быть! Такая нарочитая, чрезмерная подача – высмеянная кротость монаха через образ шелудивого неуёмного зайца – способ максимально ярко донести до аудитории смысл.

Эта неожиданная развязка – когда не благочестивая жертва-лиса в опасности, а сама она хочет поддаться соблазну, чем удивляет и шокирует нас – выступает здесь как предупреждение. Это и образ греха, которого мы должны беречься, согласно христианской традиции, и призыв не верить велеречивым словам, следовать запретам и не покидать безопасное пространство, дабы не навредить телу и душе. Кстати, последнему вторит и предположение лисы о том, что заяц её «уже успел по всем монастырям расславить!»

В этой сказке смешно, сумбурно, похабно – для пущей яркости и усиления восприятия, через обогащение физиологическими признаками, такими же запретными, как сама история, – читателям даётся важный урок. Беречь себя от соблазна, от ошибки, преступления, греха.

Сюжет начинается с того, что во дворе собрались воробьи. Это сборище – по сути – древний мужской дом. Вспомните: распространённых в мифах, легендах, описанных в литературе женских союзов как таковых, история не знает. Все эти братства, тайные сообщества, ложи, клубы – это всегда привилегия мужчин. И разбойники, прячущиеся в лесах, и братья, и гномы, и Артур с рыцарями, и прочие союзы. Потому что родом они из архаики и имеют в своей основе вполне объяснимую функцию.

Мужские дома – это некий институт, свойственный родовому строю. Он прекращает своё существование лишь с возникновением системных государств. Появление таких сообществ связано с охотой как основной формой производства материальной жизни и с тотемизмом как идеологическим отражением её. Проще говоря, мужчины создавали такие искусственные мужские союзы, чтобы помогать друг другу во время охоты, делиться опытом и навыками. Это были вынесенные за пределы племени братства, потому что сами мужчины охотились вне его границ.

Женские союзы существовали по умолчанию. Когда мужчины уходили на охоту, в племени оставались только женщины, которые следили за очагом и детьми, помогали друг другу, общались. Они исторически и не нуждались в специальном создании женских союзов. Отсюда же сохранившиеся во многих традиционных культурах понятия «женской» и «мужской» половин дома, разделение по половому признаку гостей на значимых праздниках и т. п.

В древности там, где начинает развиваться земледелие, этот институт ещё существует, но постепенно вырождается. Функции мужских домов были разнообразны и неустойчивы. Так или иначе можно утверждать, что в известных случаях часть мужского населения, а именно юноши, начиная с момента половой зрелости и до вступления в брак, уже не живут в семьях своих родителей, а переходят жить в большие, специально построенные дома, каковые принято называть «домами мужчин», «мужскими домами» или «домами холостых». Здесь они живут особого рода коммунами. Обычно все посвящённые мужчины объединены в союз, имеющий определённое название, маски, тотем и т. д. Мужские дома являются центром сборищ союза. Здесь совершаются пляски, церемонии, общение, хранят оружие, священные предметы. Женатые в этих домах уже не живут.

В сказке, кстати, упоминается, что воробьиное сообщество сидит во дворе именно у мужика, а не у бабы. Ну, потому что женщинам вход в такие союзы был воспрещён. Но разве всё это не напоминает негласный запрет проникать на мужские посиделки в гаражах, регулярные встречи в барах, на матчах, за игрой в покер, вылазки на рыбалку, охоту и т. д.? Сказке немало комизма придаёт тот факт, что маленькие милые птички наделены человеческими качествами, и чем мельче нам представляется птичка, тем комичнее самцовая похвальба одной из них своими успехами у противоположного пола. Да какого! Перед нами снова возник оксюморон – игра на противоположностях, на несоизмеримых величинах. Оксюморон (от греч. oxys – острый и moros – глупый) – стилистический приём, основанный на сочетании слов и понятий, противоположных по значению, подразумевающих несовместимые или несопоставимые явления, смысл, величины. Поэтому воробей, чей вес обычно составляет от 20 до 45 г, так комичен в своём стремлении показаться «донжуаном». В большинстве культур образ лошади, коня или жеребца ассоциируется с половыми отношениями и процессом совокупления. Вот и воробушек похваляется в мужской среде своих собратьев тем, что, мол, кобылка-то местная к нему неравнодушна… На таком контрасте, несоразмерности воробей как бы сопоставляет свою мужскую силу с конской.

Продолжение этой линии сопоставления пары воробья с кобылой с парой жениха и невесты открывается в необходимости выполнения «женихом» поставленной «невестой» задачи. Это тоже отсылка к далёкой истории.

Прежде чем вступить в брак, невеста испытывает жениха, задавая ему различные трудные испытания. Мотив «трудных задач»[35] – один из самых распространённых в фольклоре. Этому древнему и столь же актуальному сегодня мотиву есть вполне приземлённое и понятное объяснение. Таким образом потенциальная жена проверяет, насколько её будущий жених готов и способен стать и мужем, и отцом. Хватает ли у него качеств для продолжения рода. Силён ли он, смел, решителен, ловок, сообразителен и щедр. Это всё – лишь условия для воспроизведения потомства и последующей заботы о нём.

Вот и кобылка даёт задание воробью: «натаскай-ка мне по одному зерну четверик овса, тогда и любовь у нас начнётся». Между прочим, это очень много! «Четверик овса» – это старинная русская мера объёма сыпучих тел, равная 26,239 литра (у нас она применялась до введения метрической системы). А уж для крошечного воробушка это и вовсе самая что ни на есть «трудная задача». Этот мотив невыполнимого задания тоже родом из глубокой древности. В античных мифах на такое способны были сверхлюди, боги, полубоги и герои вроде Геракла.

Поскольку в сказке всё возможно, а уж в заветной – и подавно, воробей, конечно, справился. Всё происходящее дальше принимает уже знакомый нам вид буффонады. Не без туалетного юмора, подобно всем остальным приёмам сатиры, известного ещё древним римлянам. При этом, надо отметить, воробей действительно похож на супергероя – он сумел выкрутиться даже из нелепой и неприглядной ситуации. Неожиданно и изящно. То есть, как и в большинстве шаловливых заветных сказок, комичным внезапным финалом снова выступает пуант – точка поворота смысла.

Первоначальная задача воробья в похвальбе перед товарищами из мужского братства оказалась с успехом осуществлена. Как и подтверждённая им роль «альфа-самца». Теперь ему уж точно подвластно любое испытание и обеспечено внимание противоположного пола. А значит, главная задача – выживание и продолжение рода – выполнена.

Так, в шутливой форме, среди череды непристойностей и абсурдных гротескных сценок, показано, как важно верить в себя, оставаться находчивым и бесстрашным и неустанно следовать к своей цели.

По названию нам не только ясно, кто же будет главными героями, но и дана подсказка о предстоящем сюжете. Образ медведя имеет исторические корни в фольклоре разных культур. Например, в древнерусском и славянском медведь часто символизирует тотемное животное, защитника, оберегающего своё царство – лес. С негативной стороны медведь олицетворяет опасность. В психоаналитических интерпретациях образ медведя может рассматриваться как символ инстинктивных или животных аспектов личности, а также связи с природой и родовыми традициями[36]. Нечто глубокое, древнее, появляющееся из глубины времён, как из чащи дремучего леса – таящее разные опасности. Поэтому от совершенно логичного и понятного, лежащего на поверхности страха перед хищником мы переходим к трактовкам, в которых медведь символизирует тёмную сторону личности, скрытые желания и страхи.

В юнгианской трактовке медведь может символизировать опасность, вызванную неконтролируемыми частями бессознательного. В психоаналитическом понимании сказки «Три медведя» медведь может означать запретные сексуальные желания и страх наказания за их удовлетворение. Медведь – хозяин леса, ассоциативно это всегда потенциальный похититель, славянский царь зверей, это грубая сила. И если он выступает против мужчины, мы имеем дело со своеобразным силовым поединком, подобным схватке между соперниками, двумя самцами. А вот если медведь нападает на женщину, такая борьба оборачивается аллегорией любовной схватки. В разных культурах медведь в сновидениях трактуется как символ предстоящего замужества, брачной ночи, соития. Поэтому в сказке «Медведь и баба» мы имеем дело с конфликтным, но и созидательным слиянием мужского и женского начал, брутального инстинктивного и разумного. По сути, это описание акта соития и вечной борьбы эмоций, рационального и примитивного.

Начинается сказка с того, что грубый медведь ищет бабу, с которой он хотел бы побороться. С мужчинами он поборолся достаточно, а вот с бабой – ни разу. В этом уже парадокс, оксюморон и абсурд – медведю с бабой бороться и незачем, бабы на охоту не ходят. Издревле женским занятием считалось земледелие – по аналогии с её функциями рождения, продолжения рода, жизни. Мужское занятие – охота, исследование мира вокруг, этакий конкистадорский задор и захват окружающих земель, с фаллическим символом наперевес – копьём, стрелой, ножом. Поэтому в самом зачине сказки в желании медведя побороться с бабой мы уже видим шутливый намёк на предстоящую метафору соития.

Поэтому последующее развитие сюжета – с поваленной наземь бабой, с травмированием её детородных органов – это описание акта дефлорации и потенциального деторождения. И борьба, и победа грубой силы над подчинившейся, покорённой слабостью, и жертва покорённой – в боли, травме – всё это аллегорически переданный процесс соития.

Затем нас ждёт первичный для заветной сказки пуант. Скабрёзные шутки, физиологические детали, гротескная демонстрация самцовой сути – после оплодотворения исчезнуть (как и с зайцем, например, в сказке «Лиса и заяц»). Кстати, заяц здесь выступает классическим для волшебной сказки помощником главного героя, и появление его не видится случайным. Вспомним, что этот зверёк ассоциируется с большой плодовитостью, любвеобильностью, а в снах символизирует бурную личную жизнь, любовника, близость.

Даже у животных в русских сказках есть отчества – но при этом, только у «старших» (хочется сказать «по званию»), вроде Медведя (Потаповича, Ивановича и т. п.) и Лисы (Патрикеевны). Зато у «младших», вроде зайцев, ежей, петухов, такой привилегии нет. Совсем как в реальной жизни…

Эта сказка – про продолжение рода в метафорическом понимании архаичного предка. Где совокупление уподобляется борьбе, а его участники – в экспрессивной подаче – победоносной, животной, чрезмерной силе и поверженности побеждённого. Утрированность и гротескность служат художественным приёмом, благодаря которому происходящее мы видим более выпукло, ярко, понятно.

Ведь главная цель для выживания достигнута: самец оплодотворяет самку, любовник достигает кульминации, и дальше женщина остаётся «за главную», теперь её роль в продолжении рода – ключевая. Самец, согласно законам природы, должен пойти оплодотворять всё вокруг, а она будет вынашивать потомство и следить за ним. Вечный баланс сохранён – женщина в роли матери-земледелицы будет беречь то, что ей предстоит растить. А мужчина-охотник уходит дальше на поиски – конкистадором, искателем, исследователем, воином и так далее.

Поэтому и окончание у сказки несколько абсурдное – словно внезапно прерванное. Художественно, несмотря на сермяжную правду и грубость народного языка, здесь весьма тонко передан символ хаоса, как хаотична и сама сила медведя. В сказке чувствуется восхищение его древней, дремучей мощью, свободой – он пришёл из густого леса и в лес ушёл. Непознанное, неуправляемое, инстинктивное, тёмное, языческое, как древний и самый популярный, кстати, в славянской культуре тотем. И баба – как пострадавшая упорядоченность, посрамлённая честь, поруганный порядок, нарушенный космос. Через который и происходит цикл жизни – от слияния несопоставимого и противоположного, от разрушения к созиданию.

В  заветных сказках Афанасьева у этой сказки нет начала. Сам текст повествования начинается с многоточия и слов «и не знает, что ему делать»… Мужик встречает в лесу царя этого пространства – медведя. Лошадка у мужика – пегая, т. е. с белыми пятнами. Медведь хвалит лошадку за красоту, а мужик хочет медведя обдурить, говорит, что он сам её так разукрасил. Медведь просит и его «пежить», сделать таким же, пегим.

Медведь – в мировоззрении славян один из самых распространённых тотемных предков, покровителей рода. Он может быть и воплощением грубой силы, свирепым и жестоким. И в положительном ключе – увальнем, добродушным, глуповатым, доверчивым и наивным. В этой сказке их с мужиком встреча на его территории – в лесу – может демонстрировать нам противостояние двух конкурирующих самцов. Потому-то мужик и поступает по отношению к медведю без всякой жалости. «Пегим», то есть пёстрым, мужик медведя сделал – но со свойственной древним сказкам жестокостью, насмешкой, одновременно показав своё и умственное, и физическое превосходство над лесным царём. Повергнутый простым смертным царь – в каком бы то ни было его эквиваленте – один из желанных мотивов в фольклоре.

Медведь удирает что есть мочи, обещая отомстить.

Тем временем жена мужика идёт в поле жать рожь. И снова в сказке муж отправляется в свою вотчину – лес, тогда как жена занята земледелием, неразрывно связанным с её женской ролью в плодородии и заботе о продолжении жизни. В поле появляется лиса, которая крадёт принесённое женой молоко. Лиса – аллегория льстивости и обмана. Но в этой истории лиса оказывается жертвой собственной пронырливости, хитрости и жадности. Её, застрявшую на свою беду головой в кувшине, подкарауливает решивший проведать жену мужик и лупит изо всех сил поленом по ногам. Лиса освобождается от кувшина, но её лапы переломаны. Кое-как она удирает в лес.

Пока мужик грузит сено, к нему на шею садится слепень. В древнегреческих мифах слепень – персонаж, связанный с любовницей Зевса Ио[37]. После того как Гермес убил многоглазого стража Аргуса и освободил Ио, Гера наслала на неё слепня. Насекомое жалило Ио во время её странствий по Европе, Азии и Африке. Этот миф и страдания Ио от слепня обыграны в трагедии Эсхила «Прометей прикованный». В близкой (территориально и исторически) к нам абхазской мифологии слепень является поручителем или посланником змеи, по заданию которой пробует кровь у всего живого до тех пор, пока не удостоверится, что из шеи человека она вкуснее всего. Вот и в нашей сказке слепень устроился было на шее мужика, чтобы насытиться его кровью. Достав соломинку из снопа, мужик, поймав слепня, втыкает её тому в зад. Тот, бедолага, еле находит силы под тяжестью соломинки, чтобы спешно улететь. Таким образом, он тоже получает от всесильного мужика возмездие тем же орудием, которым доселе с успехом пользовался сам, докучая другим.

Встретившись в лесу, поверженная мужиком троица решительно настроена отомстить. Отправившись к мужику навстречу, они и правда его напугали. Но заветная сказка не была бы таковой, если бы нас не ждала привычная непристойная развязка. Находчивый герой быстро оказывается со своей женой в такой позиции, которая издали путает всех троих мстителей. Так, медведь уверен, что мужик опять кого-то «пежит», лиса – что он кому-то ноги ломает, ну а слепень убеждён, что всё это «совсем не то, – он кому-то соломину в жопу пихает!» Конечно, все реваншисты в ужасе убегают, оставляя смекалистого героя невредимым.

Сказка очаровательна своими художественными приёмами и ироничным юмором. Этот литературный троп – нелепая и разносторонняя (в нашем случае трёхсторонняя) трактовка одной и той же сцены – встречается в довольно нестандартных, тонких произведениях куда более позднего времени. Это так называемые сюжеты с двойной трактовкой. В них одни и те же события развиваются по-разному с точки зрения разных героев. Яркий пример – детективная новелла японского автора Рюноскэ Акутагавы. Его произведение «В чаще» содержит четыре точки зрения героев на произошедшее, следовательно, однозначно ответить на вопрос, кто же является убийцей, невозможно. Именно в связи с этой новеллой (и её экранизацией) появился термин «Эффект Расёмона». Теперь так называют любую ситуацию, в которой несколько индивидуумов выражают собственную субъективную правду и набор версий не складывается в единый пазл. Ведь и сказочная троица так и не узнала истину.

Особенно комична «мудрая» концовка сказки, в которой незримый рассказчик резюмирует: «Всякий, знать, свою беду понимает; ну, однако, слепень лучше всех отгадал».

В этой сказке находчивость и смекалка простого мужика побеждают животное начало, те стороны и качества человеческой личности, которые олицетворяют медведь, лиса и слепень. В комически-эротическом контексте глупость, излишняя доверчивость медведя, жадность и хитроумие лисы, назойливость и иждивенчество слепня повержены ловкостью и сообразительностью мужика, его умением находить решение спонтанно, с уверенностью, энергичностью и оптимизмом.

Сказка с вполне привычным героем народных историй, начинается с обыденной сельскохозяйственной ситуации. У деревенского мужика свинья родила дюжину поросят. Мужичок благоразумно запер свинью с её малышами в хлеву, сплетённом из хвороста. На другой день пошёл посмотреть поросят, сосчитал – одного не хватает.

Здесь хлев выступает как микромир, вариант безопасного, защищённого оградой места общины, «своего» мира, противопоставляемого миру «чужому». Где своё пространство – это всегда дом, чужое же – враждебный мир, сулящий гибель. Обратим внимание на значение архетипа дома[38], места, откуда мы выходим и куда возвращаемся. В положительном ключе – это безопасное, ограниченное, а потому защищённое пространство.

Интересно, что с развитием человечества, технологий и возможностей меняется и понятие дома. Для ребёнка, которому только предстоит родиться, дом – утроба матери. Именно по её образу и подобию древние обустраивали свои примитивные жилища: пещеры, землянки (и загончики для скота!) – укрытия с одним выходом, по форме схожие со сферой или полусферой. По мере освоения огня в таком укрытии стало тепло, сытно, безопасно, как в материнской утробе. Ясли, где родился Христос, – это хлев, пещера. Символический мир всего сущего, где, словно в Эдеме, в безопасности сосуществуют животные и люди. Поэтому хлев с поросятами и мамой для них – дом.

Другой архетип – лес[39] – подходящее пространство для испытаний, инициаций; место сосредоточения неуправляемых сил. Как часто мы используем метафорические выражения, вроде «тёмный лес», «чаща», «дебри», имея в виду трудноразрешимую ситуацию, запутанность, неизвестность. Неизвестное – всегда чужое, всегда пугает. В культурах народов, живущих там, где есть леса (будь то джунгли Востока и Азии, буш Африки и Австралии или чащи Европы, России и Северной Америки), лес традиционно был местом проведения инициаций. Почему во всём мире этот обряд непременно производился в лесу или в кустарниках? Лес скрывает. Шумный, тёмный, глухой лес в своей неизвестности и правда вызывал ощущение того самого «чужого» на контрасте с архетипом безопасного и уютного «дома».

И что же мы видим в сказке дальше? Мужик заметил, что и на другой день снова не хватает одного поросёнка. Тогда герой отправляется караулить в хлеву, ожидая, что будет. То есть он остаётся сторожить «свой дом», который ещё и дом его питомцев. И тут, как только стемнеет (темнота – не только «друг молодежи», но и время действия злых сил), из леса – чужого и враждебного – прибегает волк. Он повернулся к двери хвостом, просунул его в дыру и начал им шаркать по хлеву. Поросята почуяли шорох и пошли от свиньи к дверям нюхать около хвоста. Волк шустро вытащил хвост, повернулся передом, просунул морду, привычно схватил поросёнка и убежал в лес.

Этимология слова «волк» отсылает нас к индоевропейской основе с лексическим значением «волочить», «утаскивать», «тащить». То есть буквально значит «тот, кто уволакивает» (свою добычу, жертву). Что мы и видим в сказке. Хотя, согласно ещё одной версии, «волк» происходит от смыслового значения «выть» (waul – вой). Будучи действительно страшным, ночным хищником, с пронзающими до костей клыками, горящими глазами, волк, как аллегорический символ, в мифах, фольклоре и волшебных сказках – олицетворение свирепости, коварства, жестокости, зла. В христианстве он – символ вероломства, ереси, демонического начала, иногда выступает как образ души самоубийцы, то есть опять-таки, чего-то смертоносного, несущего отказ от жизни, несовместимого с нею. Это всегда воплощение всего противного жизни, добру, свету. В Коране волк во сне – враг, преследующий сновидца наяву. Вообще, в сновидениях, которые во многом – мифы отдельно взятых сознаний, волк – это символ жестокого и хитрого человека, коварного предателя. Если собака – символ преданности, верности, пастух своих овец, «друг человека», то волк – его полная противоположность.

По Фрейду волк олицетворяет неуёмную сексуальную энергию, которая бьёт через край. В любом случае, обнаруживая героя-волка, мы имеем дело со злым и разрушительным, необузданным началом. Которое следует обуздать. Что в сказке и происходит.

При этом поросята как бы выступают в качестве абсолютной противоположности волку: невинные, кроткие, беззащитные, один за другим они становятся жертвами его хищной натуры.

Ограду хлева как образ границы своего и чужого миров может преодолевать мужик, хозяин, который здесь выступает, по сути, проводником. Или жрецом, если бы речь шла о ритуале (а кто, собственно, скажет, что сказка – не он сам и есть?). Мужик и станет тем, кто обуздает волка, спасёт остальных поросят и вообще, изменит весь ход событий.

Волк хитрый, но мужик – умнее. Он дожидается следующего вечера, снова идёт в хлев и садится у дверей. На границе дня и ночи – вечером, прибегает волк, суёт хвост в отверстие. Вспомним толкование образа волка по Фрейду. Волк, проникая из неизвестного обширного пространства в ограниченный безопасный доселе мир, привычно шурует хвостом. Мужик же хватает руками это орудие жадного волка, упирается ногами и держит его. Как волк ни рвался, а с хвостом пришлось расстаться. Обливаясь кровью, в попытке убежать, он, ещё и, простите, обделавшись, умирает. Мужик сдирает с него кожу и продаёт. Всё.

Эта сказка – предостережение. От тех качеств, которые волк символизирует – жадности, неуёмности. В какой-то степени, если делать упор на фрейдовской трактовке, сказка даже напоминает «Щучью голову», в которой тоже кроется предостережение от неумения управлять вожделением, страстями, пороками. Иначе можно крупно пострадать – причём именно тем самым фаллическим символом, которым в нашей сказке представлен хвост. Кстати, этимологически и «хвост», и «хуй[40]» – родственные слова и происходят от слова «хвоя», точнее, обозначения её шипов, которые так напоминают эти части тел.

Перед нами модель того, «как не надо», но прежде всего, это, по сути, описание инициации. Об этом нам говорят несколько элементов сказки: жестокость (выдирание хвоста, истекание кровью), унижение (содранная шкура, впоследствии проданная) и, наконец, отрубленный хвост как жертва. Сказка «Волк» сохраняет не только следы представлений о смерти, но и следы обряда посвящения юношества при наступлении половой зрелости. Этот обряд настолько тесно связан с представлениями о смерти, что одно без другого не может быть рассмотрено. Посвящение – один из институтов, свойственных родовому строю. Этим обрядом юноша инициировался в родовое объединение, становился полноправным членом его и приобретал права, в том числе на продолжение рода, на вступление в брак. Предполагалось, что мальчик во время обряда умирал и затем вновь воскресал уже новым человеком. Он терял физически, но обретал морально. Даже мог умереть, но этап он был обязан пройти. И сказка нам показывает: совершишь предосудительное, поступишь неправильно, тоже погибнешь.

Обряд всегда совершался в глубине леса или кустарника, в темноте или сумерках. Он неизменно сопровождался телесными истязаниями и повреждениями с принудительной жертвой – отрубанием пальца, выбиванием некоторых зубов, даже ампутацией конечностей. Всё это, как и нанесённые на кожу клейма или другие знаки, помогало опознать прошедшего испытание. Отрубание хвоста – один из видов членовредительства – сохранён сказкой с особой полнотой и является ключевым, если не кульминационным моментом. В определённом смысле это уже не инициация с целью показать, что, отделавшись малой жертвой, можно сохранить большее – жизнь. Это наказание в назидание другим за чувство утраченной меры, преследования неверной цели. Волку бы успокоиться на одном поросёнке, но нет, он, самодовольный и злонравный, уверенный в своем хитроумии, оказывается охвачен жадностью, которая застит ему разум. И своим хвостом, которым он так ловко орудовал поначалу, он и расплачивается – и пребольно. Поруганный физически, буквально, он ко всему прочему ещё и обесчещен, унижен, повергнут окончательно, когда с него, такого ловкого и хитрого, просто сдирают шкуру и продают на торгу.

Волк как олицетворение несдержанности, жадности, затуманившей ум, получает сполна и показывает на своём примере, что так поступать не надо, это грозит расплатой в виде смерти. То, что хищник охотится на жертву, – в порядке вещей. Здесь естественный ход событий не нарушен. Нарушается он от победы животного, инстинктивного – над рациональным, стратегическим, обещающим долгосрочное выживание.

Сказка начинается с того, что молодая девушка Варвара идёт бороновать огород. «Бороновать» значит обрабатывать поверхность почвы, чаще всего подготавливая её к предстоящему посеву. В древних сказках очень часто именно женщина занимается земледелием, которое соответствует её основным задачам плодородия. Женщины отождествлялись с богинями, которые управляли земными водами, дикими и домашними животными, а иногда даже всеми стихиями. В большинстве культур женщина – царица земледелия, тогда как мужчина – охотник. И самое начало этой сказки – боронование девушкой земли как символическая подготовка к акту соития и оплодотворения – уже напрямую намекает нам о том, что будет происходить дальше.

А дальше она идёт есть блины – у славян это поминальное блюдо. Символ цикличности, вечной сменяемости рождения и смерти, мук и наслаждения, жертвы и дара.

Второй главный герой – Данила, глупый соседский парень, которого одолевают природные инстинкты. Он упрашивает вернувшуюся в огород девушку отдаться ему, пока никто не видит – через забор, выступающий своеобразной границей видимого и невидимого миров, своего и чужого, женского и мужского, жизни и смерти. Девушка, остроумно подставив ему вместо своих детородных органов щучью голову, хочет его проучить, подвергнуть испытанию. Не способный сдерживать себя, он становится жертвой своего вожделения. На пути как минимум к наслаждению, как максимум – к продолжению рода, рождению, он испытывает страдания. Соитие выступает в качестве конфликта двух начал: безудержного и сдерживающего, дарящего наслаждение и гарантирующего боль. Через опыт жертвы, приводящего к получению искомого. Чем не опыт частной инициации?

Эта своеобразная первая брачная ночь здесь представлена как архетип мужского ужаса перед женскими детородными органами. Вообще, пасть животных, рыб – прообраз женских органов в мифах, снах. Женская природа, в абсолютном большинстве архаичных культур воспринимаемая как хищная и темная, как бы реализуется в этих картинах, символизируя женское хитроумие, коварство. В мифологии и фольклоре разных народов мира существует этот образ влагалища с зубами (так называемая Vagina dentata). В мифах Южной Америки есть история о женщине, которая не могла родить, пока в её влагалище были зубы. В традициях маори вагина и вовсе ассоциируется с «домом смерти». Например, полубог Мауи решает достичь бессмертия, для чего собирается пролезть через влагалище богини смерти, а затем вылезти через её рот, таким образом поменяв местами рождение и смерть. Согласно мифу индейцев вай-вай, прародители-близнецы поймали в воде женщин, имевших влагалища с зубами. Чтобы овладеть женщинами и дать роду жизнь, зубы нужно удалить. Вообще, в Северной Америке эта история известна на всём Тихоокеанском побережье вплоть до Калифорнии, а также среди индейцев арапахо.

У бразильского народа мундуруку женская вагина именуется «устами крокодила». У народа мехинаку в Амазонии есть история о зубастой вагине, где женщина прячет в малых половых губах много маленьких ракушек, похожих на зубы. Некоторые индийские племена считают, что когда-то скрытые клыки были у всех женщин, пока их не удалили. У народа нанди в Кении распространена разновидность мифа о зубастых женских гениталиях, где женский клитор тоже является зубом. В некоторых историях в вагине обитают хищные рыбы, зубастые змеи или крабы с острыми клешнями. Так или иначе, в любой культуре есть своё зубастое лоно и его вариации с пираньями, щуками, змеями, скорпионами и грызунами.

В нашей части земного шара тоже существует множество примеров этого образа в культуре. У марийцев есть легенда, в которой невинный юноша упрашивает молодую женщину отдаться ему. Поначалу притворившись, что не понимает его (вот оно – тёмное, обманчивое начало!), она назначает ему встречу в сумерках (граница времён суток) по разные стороны изгороди (граница зримого и незримого, жизни и смерти). Когда юноша пытается проникнуть в её лоно сквозь эту изгородь, женщина подставляет к своим гениталиям щучью голову. Невинный глупый паренёк так и думает, что акт соития связан с болью и жертвой. Тем не менее он женится на коварной плутовке. Но теперь он уже опасается соединиться с ней «с наскока», что и требовалось в этой нравоучительной притче – он научился сдерживать себя. Лишь научившись этому, он получает доступ к телу жены, которая открывает ему истину. Которая, мы знаем, совсем не так страшна.

Вставляемая в вагину щучья голова, чтобы подвергнуть испытанию мужчину, задействована также в историях колымских юкагиров на северо-востоке Сибири. Мужчина приходит в гости к женщине, которая хочет его себе в мужья, но поначалу привычно (для нас) испытывает его. Обнаружив острые челюсти на месте её вагины, мужчина убаюкивает невесту, после чего в попытке срезать жуткие зубы, обнаруживает обычные гениталии под щучьей головой. И после этого мужчина забирает женщину к себе домой. У чукчей и айнов в легенде мужчина выбивает вагинальные зубы двумя камнями, а затем совокупляется с женщиной. Те же мотивы встречаются и у карелов, финнов.

В науке понятие Vagina dentata озвучил Зигмунд Фрейд, описав в своей книге «Толкование сновидений» в 1900 году. Этот мифологический образ можно изложить как вариацию мифа об Эдипе. Мифы работают так же, как сны: это порождение коллективного бессознательного, которое даёт возможность через рассказ беспрепятственно наслаждаться реализацией собственных желаний. С этой точки зрения миф о Vagina dentata также можно связать с амбивалентным, одновременно запретным и подавляемым желанием, которое возникает у мальчиков, будущих мужчин. Зигмунд Фрейд же нашёл косвенные признаки смертельной вагины и у мифической Медузы горгоны: у этого чудовища есть пасть с ядовитыми зубами и розовыми губами, окружённая густыми волосами-змеями. В свою очередь, пасти фаллических змей тоже подобны зубастой вагине, и в совокупности всё это создаёт образ сексуально-свирепой хищной женщины.

Пострадавший от щучьих зубов орган в сказке именуется «кляпом». Так издревле называли кусок дерева, пучок соломы или плотно свёрнутой ветоши, которым, например, в охотничьем деле затыкают пасть животного при поимке, чтобы оно не укусило. В контексте «Щучьей головы» «кляп» кажется и буквальным, и метафорическим определением мужского полового органа. Хотя и в других сказках мы ещё не раз встретим именно этот вариант его обозначения. Этимология, возможно, связана напрямую со звуком, который издает полый предмет при его (чаще резком) затыкании. Это похоже на хлопок – сравните, опять же, с украинским «клапати», что значит «хлопать», или с сербским «клопка» – т. е. «ловушка». Схожие слова – «клепать» (стучать, бить, толкать, хлопать, шуметь) приводят нас и к поклёпу (клевать, т. е. шуметь, болтать зря о ком-то).

Другие обозначения фаллоса – «хуй» и «плешь» – распространены во всём народном творчестве, и их происхождение тоже вполне логично и понятно. Первое слово родом от «хвои», точнее, её иголки, шипа. Второе связано с тем, что головка члена подобна голове лысого (плешивого) человека.

В любом мифе о зубастом лоне фигурирует женщина, которая желанна, но пока недоступна. Чтобы она стала доступной, из неё необходимо убрать зубы – то есть уничтожить символическое препятствие. Здесь отсылка и к тому, что женщину необходимо заслужить. Что вожделением нужно уметь управлять, не становясь его рабом, ибо это равносильно утрате, ущербу, жертве, смерти. Не умеешь сдерживаться – не получишь ничего.

Мы все хотим вернуться в материнское лоно, но нам страшно, потому что рождение было для нас болезненным. Человек не может справиться с бессознательным страхом, что если он опять попадёт в место, откуда был рождён, ему придётся снова столкнуться с болью. К тому же, что там внутри – неизвестно, а неизвестность всегда пугает. В мифе есть и желаемое – проникновение в вагину, и источник страха – зубы, и элемент победы, разрешения ситуации – вырвать зубы и всё-таки попасть куда нужно.

В таком случае извлечение зубов из лона, которым заканчивается миф, даёт мужчине возможность насладиться удовольствием от победы – над препятствием и над собой. И над женщиной, если угодно. Женщина именно поначалу воспринимается опасной, а затем оборачивается нормальной, обычной – женой, матерью, соратницей, подругой. Как пугающая смертоносная Лилит и вполне (до времени, конечно) безопасная Ева. Мужчина в итоге усмиряет её, и светлое начало побеждает тёмное, в этом акте борьбы-деторождения, даруя жизнь. Вот и наша сказка кончается тем, что Варя с Данилой женятся, молодая жена открывает истину своему мужу, так что теперь этим двоим ничего не мешает отдаться своей истинной природе.

Концовка, как это принято у плутоватых народных авторов заветных сказок, традиционно абсурдна, нелепа, комична и неожиданна. Данила, «победивший» тёмное женское начало, как и своё вожделение, похваляется своим утрированно большим детородным органом. Ещё одно его обозначение в «Щучьей голове» – «струмент» – недвусмысленно даёт понять, что Варя имеет дело с серьёзным «рабочим» предметом. Как это часто бывает в народном сознании, непосредственная функция, незаменимость и роль в естественной среде даёт простое и чёткое определение задач обозначаемого объекта, в данном случае, мужского члена. В современной жаргонной и разговорной лексике его тоже частенько называют и «аппаратом», и «хозяйством» – корни у такого подхода те же, что и у «струмента».

Его гипертрофированность снова отсылает нас к древнейшим культам – на этот раз фаллоса[41]. Этот культ, свойственный большинству культур мира, характеризуется экстатическими ритуалами, посвящёнными порождающей силе жизни, символически представленной в виде мужского полового органа. Огромные деревянные фаллосы, фигурки с утрированно преувеличенными органами устанавливали на значимых местах, могилах или перед аграрными праздниками. Считалось, чем больше этот символ плодородия, тем более богатым будет и урожай, и прирост самой общины.

Так, начиналась сказка с земледельческих действий Варвары, а закончилась победоносной похвальбой символом мужского плодородия. Перед нами и шутливая скабрёзная сказочка, и ритуал плодородия. Богат и красочен народный юмор, фантазия и смекалка, основанные на глубоко архаичных, подсознательных, универсальных представлениях о мире, рождении, смерти, страхе и плотской любви.

7. Муж на яйцах

Э

та сказка – шуточное, но от этого не менее серьёзное поучение о том, что важно не нарушать заведённый порядок и как вернуть его, если он всё же нарушен.

Суть проблемы ясна с первых строк сказки: жил мужик с бабой, баба была работящая, а мужик – ленивый. Мы сразу получаем готовую картину с задачей, которая, очевидно, требует решения. Жена возделывает землю – и здесь мы снова сталкиваемся с темой того, что земледелие в древних культурах напрямую связано с ролью женщины-матери, отвечающей за рождение подобно тому, как обработка земли обещает плодородие. Муж, вопреки устоявшемуся положению дел, не ушёл на охоту, как это было принято в архаичные времена, не занят сбором хвороста или плодов, колкой дров, строительством, вообще, чем-либо, связанным с хозяйством. Нет. Он лежит на печи! Хотя даже не является былинным героем, которому всё-таки дозволяется лежать на ней годами, вплоть до судьбоносного часа икс.

Однажды жена привычно отправляется «орать» землю. Слово «орать» здесь означает обрабатывание земли с помощью сохи – по-старинному «орала». Мужу вроде как, наконец, есть чем заняться: он должен пасти цыплят. Но он верен себе – он уснул, и за это время ворона утащила всех птенцов. Вернувшаяся жена обуреваема праведным гневом. Мы полны сочувствия к ней!

Дело в том, что здесь нарушены все роли. Вспомним все три составляющие культуры – искусство, быт, религия (иначе – художественная, повседневная и духовная). Неотъемлемая часть нашего существования вне зависимости от географических координат и исторического периода. Это объединяет всех людей на планете; это было у древних, это есть и у нас. Следовательно, есть (и всегда был) некий общий для всего человечества ключ, понятный и представителю неконтактного племени сентинельцев, чей быт неизменен на протяжении тысяч лет, и юному стартаперу из центра Москвы. Именно этот ключ ещё в начале ХХ века Карл Густав Юнг назвал архетипом[42], представляющим собой структурный элемент коллективного бессознательного. Коллективное бессознательное состоит из нескольких слоёв, «отвечающих» за личное, групповое, семейное, национальное, расовое и т. д. Но, в отличие от личного (или индивидуального) бессознательного, коллективное оказывается действительно общим для всех: его элементы – архетипы – находят отклик у каждого из нас. Таким образом, архетип представляет собой некий общечеловеческий первообраз, выраженный в виде персоналии, обстоятельства или ситуации. Мы легко их считываем и видим постоянно – в общении с другими, в медиа, искусстве, политике и т. д. Мы очень любим смотреть кино и сериалы, рекламу и обсуждать их. А почему любим за ними наблюдать и обсуждать? И что именно любим и обсуждаем? То, понравилось нам или нет, отозвалось в душе или нет, понятны ли нам история героя и сама ситуация?

Когда «понятно» – испытываем радость узнавания, говоря: «Мне это близко», «Я такой же!» или «Со мной такое тоже было», а то и «Вот бы со мной такое случилось / никогда такого не произошло!». Мы выражаем симпатию и отклик, пропускаем увиденное, услышанное или прочитанное через себя. И здесь мы подходим к ключевым понятиям, с которыми человечество сталкивается на протяжении всей своей истории. Это вопрос самоидентификации («О, это же я! Я узнаю себя в этом образе») и сопричастности («Я такой же, как…»). Мы сочувствуем жене и негодуем на мужа, потому что хотели бы помочь жене и не оказаться в её ситуации. Мы чувствуем сопричастность и/или идентифицируем героев с собой нынешними, гипотетическими, собой в прошлом, своими знакомыми. Или не хотели бы идентифицировать себя с ними, а хотели бы ситуации, явленной в сказке, избежать.

Дело в том, что человеку от начала времён и по сей день важно, с одной стороны, определиться со своим индивидуальным «я» и понять, «что я такое есть». С другой – не менее важно слиться с группой себе подобных. То есть сохранить свою самость и в то же время ощущать себя защищённым благодаря принадлежности к общности. Всё это и дают нам узнаваемые образы или ситуации – архетипы.

Жена в сказке – архетип Родителя (ведь она заботится, опекает, воспитывает), этакая няня, мать, хозяюшка. Она своей роли отлично соответствует, выполняя всё, что ей до́лжно выполнять. Читая её описания или действия, мы испытываем удовлетворение, понимание, сочувствие к ней. Мы либо узнаем себя в её лице, либо пытаемся ей соответствовать. Муж – должен воплощать архетип, скажем, Правителя или Героя / Воина. Того, кто, защищает, оберегает, держит всё в своих руках, он надёжный, ответственный – нормальный хозяин, в общем. Но он не соблюдает условия. Это и есть зерно сказки – этот дисбаланс из-за несоблюдения ролей в общепринятом мировом порядке. Мы не выживем, если не будем соответствовать своим ролям, своим архетипам. Дом развалится, придёт в упадок, его одолеют разбойники, его некому будет защитить, жену уведут, убьют или обесчестят – в этом отдельно взятом мире наступит хаос. Потому что порядок нарушен. И его нужно восстановить.

Поэтому жена велит мужу лично и непосредственно самому следить за яйцами – сесть на них и высиживать. В этом уже кроется женская хитрость и смекалка. А ещё – это парадокс, оксюморон. И в том смысле, что человеку не свойственно цыплят высиживать, и мужчине, подобно курице, ухаживать за невылупившимися яйцами. Здесь очевидно унижение мужа, наказание – через приказ выполнить даже не женскую, а «куриную» работу. Незадачливый лентяй – делать нечего! – соглашается. И ведь этот парадокс вынесен в само название сказки: изначальная подмена понятий и завязанный на этом сюжет.

Тем временем жена одалживает солдатскую шинель и шапку, «оборачивается» служивым и бежит вразумлять мужа. Зачатки Правителя в нём перевёрнуты – он хозяин чисто для себя, а не на деле. Его не переломить женской силой, потому что она для него по иерархии не авторитетна. Как изначально обязанный быть сильным, он сам поймёт только силу. И тогда жена оборачивается этой силой – явившись к нему «солдатом».

Переодевание[43] – частый мотив, например, у Шекспира, большого любителя обращаться к древним легендам и архаичным материалам – мы говорили об этом в предисловии. Например, самое известное, наверное, кросс-гендерное перевоплощение – в его пьесе «Двенадцатая ночь». Поразительно, насколько эта игра в переодевания вскрывает тайные чувства и стремления героев. Так, облачённая в мужской костюм, Виола обнаруживает чрезвычайную предприимчивость, которую вряд ли проявила бы в женском платье. Она добивается взаимности гордого герцога с настойчивостью, с которой он сам ухаживал за Оливией, чем вызывает всеобщее восхищение. Вообще, переодевание как литературный мотив хорошо известно в старой литературе, и оно неизменно ассоциируется с несоответствием характера и полом в той или иной ситуации. Вспомним и 67 новеллу из сборника «Декамерон» Джованни Боккаччо, где сюжет строится вокруг хитростей с переодеванием – на этот раз любовника замужней дамы, обманывающей своего супруга. Переодетый в женщину мужчина получает возможность одурачить окружающих, преследуя свои, чаще донжуанские цели. Женские персонажи, которые переодеваются в мужчин, часто изображаются как те, кто делает это, чтобы занять более высокое социальное или экономическое положение. Принятие мужской идентичности позволяет им безопасно путешествовать, заниматься работой, традиционно недоступной женщинам, совершать поступки, разрешённые только мужчинам. Очевидно, что переодевание женщины в мужчину символизирует недовольство ограничением домашней сферой жизни общества. Раскрытие подлога вызывает неодобрение, что указывает на сохранение традиционных представлений о женственности.

Вот и наша героиня должна переодеться не только и не столько ради того, чтобы быть неузнанной, чтобы муж потом не наказал. Нет. Она переодевается символически – для того, чтобы с этим переоблачением оказаться наделённой качествами того, в кого она переодевается. Во-первых, в мужчину, что даёт ей право на применение физической силы. Во-вторых, в солдата, человека, облечённого некоторой властью. Здесь иерархия уже оказывается соблюдена. Кстати, слово «облачение» – это надевание определённой одежды, показывающей статус, роль, чин. Тогда как «разоблачение» говорит нам не о раздевании, а о раскрытии подлинной сути кого-либо. То есть сакральный смысл одевания и переодевания несёт идею прежде всего владения теми качествами и статусами, которые влечёт за собой облачение в тот или иной наряд.

Итак, сказка началась с того, что муж нарушил заведённый издревле порядок мироустройства. Чтобы исправить это, и жена нарушает порядок: переодевшись мужчиной, на время визуально выйдя из своей роли, но с сохранением своего внутреннего архетипа. Как жена, она не может командовать мужем, бить его, наказывать. Она, в отличие от мужа, от своей роли не отказывается, а стремится воспитать его и помочь вернуть баланс. Под видом солдата она приходит в дом и интересуется, что же тут делает муж, и где же жена. Искренне «удивляется» тому, что слышит, порицает мужа, ругает его и, в конце концов, наказывает плетью, приговаривая, чтобы тот не сидел дома, не высиживал цыплят, а пахал, трудился, работал. При этом в сказке есть момент, когда жена прямо указывает мужу, кто она есть – показывая свои детородные органы, и, как это свойственно запретным сказкам, обыгрывая в свою пользу. Но её роль «служивого» настолько впечатлила мужа, что он принял на веру её рассказ о некоей полученной в боях ране. Главная задача поучения выполнена – муж усвоил урок, порядок вещей восстановлен. Мы получаем в сказке самый настоящий «хеппи-энд»: «с тех пор мужик стал работать и ездить на пашню, а баба – домовничать».

Удерживая свою роль – архетипическую, гендерную, социальную – послушной и верной жены, она помогает мужу вновь обрести те же самые социальные, гендерные, архетипические роли для него самого. Узнавая в сказке себя, и слушатели выучили урок – как не утратить свою самость и как помочь её вернуть, не нарушив иерархию, функции и правила их взаимодействия.

Эта чудесная история имеет несколько аналогов – среди вполне невинных и безобидных сказок разных славянских (и не только) народов. Она повествует о супружеской чете, которая с первых слов мгновенно являет очень живописную и красноречивую экспозицию. Согласно началу сюжета, муж и жена, дождавшись лета – поры жнитва – отправляются в поле на жатву. То есть мы с самого начала видим их как пару, действующую сообща, согласно своим ролям и предназначению. А оно у них, как у всего в природе, во всяком случае, в мировоззрении древних предков, служит воспроизведению жизни. Подобно тому, как муж и жена, слившись воедино, дают продолжение роду, так и трудясь на земле, вспахивая её, сажая семена и собирая урожай, они помогают природному плодородию.

В пору жатвы муж с женой распределяют роли так: жена занимается домом и обедом, который несёт уже работающему в поле мужу, затем они вместе работают на земле. Но мужу скоро надоел ежедневный труд, и он решает, что сложившийся порядок дел не слишком-то справедлив. Он укоряет жену за «безделье» дома и решает поменяться с ней обязанностями. Муж останется дома, а жена пойдёт с серпом в поле на жатву. Как и в сказке «Муж на яйцах» мы видим это нарушение ролей и сочувствуем жене, негодуем на мужа, потому что хотели бы помочь ей и не оказаться в похожей ситуации. Мы сопоставляем себя с персонажами истории. И хотели бы либо быть на них похожими, либо избежать ситуаций, в которых они оказались. Вот это и есть зерно сказки – дисбаланс из-за несоответствия архетипам. Если мы не будем им соответствовать, мы можем умереть. Дом придёт в упадок, возникнут опасности, жену и детей не удастся защитить. В этом отдельно взятом микромире наступит свой хаос, ведь гармония этого частного космоса была нарушена.

Сказка «Муж на яйцах» показывает, как жена пытается вернуть баланс, нарушенный действиями – или, скорее, бездействием – мужа. А в сказке «Мужик за бабьей работой» они оба меняются задачами, и, соответственно, ролями, что в итоге приводит к возвращению порядка.

А ведь сказка всегда демонстрирует роль сказочных персонажей как модели для подражания. Герои сказок служат примерами положительных качеств и поведения. Этот сюжет – прекрасная иллюстрация того, как герой сказки обязан явить другим персонажам своё полное соответствие социальной или гендерной роли – супругов, детей, родителей, хозяйки, хозяина дома, слуги, воина и так далее. Герой наделяется определёнными качествами, которых от него ждут. Если он им не соответствует, он получает наказание, урок, чтобы исправиться и восстановить гармонию внутри сказочного мира. Это даёт слаженную модель для тех, кто знакомится со сказкой. Те герои, которые соответствуют ролям, наделяются положительными качествами, и точно так же они сами и воспринимаются положительно.

В сказочном мире мужья или люди старшего поколения, независимо от пола, обладают большей властью. Так, слово отца или мужа является законом, руководством к действию. Те, кто подчиняются им, не могут им перечить. В этих условиях заветная сказка предлагает остроумные решения. Например, в сказке «Муж на яйцах» жена, формально не имеющая права наказывать мужа или заставлять его что-то делать, переодевается в солдата и, таким образом, получает эти права. В сказке «Мужик за бабьей работой» жена не перечит мужу, принимает его решение, и, более того, сама играет по его правилам. Да, он принял женскую роль, но и она приняла мужскую! И именно эта игра в гендерный перёвертыш возвращает пару к первоначальному балансу.

Насколько это решение оказалось нелепым, муж очень скоро понял сам. Видно это в буффонадной череде поломок, ущерба и потерь, которые понёс домохозяин-муж в попытке занять место жены. Уходя в поле, жена говорит: «Надо много в доме работать: рубахи перемыть, пшена на кашу натолочь, квашню растворить, кринку сметаны на масло к завтраку сколотить…». И все эти действия, совершаемые мужем, обречены на грандиозный и комичный провал. Более того, муж даже собственного детородного органа лишился при весьма уморительных обстоятельствах. Это ли не апогей его падения как мужчины? По сути, своё мужское «достоинство» он утратил ещё тогда, когда позарился на «завидную» роль жены.

Сюжет «Мужика за бабьей работой» имеет аналог в белорусском фольклоре. Существует старинная народная сказка «Муж и жена». В ней супруги, недовольные друг другом, решили поменяться своими обязанностями. Жена предлагает мужу остаться дома, а сама поедет пахать поле. Муж соглашается, и жена даёт ему список дел, которые нужно выполнить дома: намолоть муку, замесить тесто, посадить хлебы в печь, сбить масло, присмотреть за телятами и наседкой. Муж принимается за работу, но сталкивается с проблемами: телята залезают в овёс, маслобойка бьёт его по коленям, а вместо него в доме хозяйничает рябая свинья. В общем, в результате такой перемены в их хозяйстве наступил полный хаос. С той поры муж перестаёт называть жену лентяйкой. По этой сказке есть белорусский мультфильм «Как Василь хозяйничал». Есть и российский мультфильм «Бабья работа» на ту же тему, созданный по мотивам уже русской, вполне приличной одноимённой сказки. А ещё – десятки фильмов, в которых муж и жена меняются местами, изнутри познавая всю подноготную роли каждого из них и неизменно возвращаясь в первоначальную ипостась, чтобы больше не нарушать этого порядка.

Художественные приёмы в этой сказке знакомы нам и по античным фарсам, и по средневековым сценкам, и по жанру бурлеска. Это и травестизм, и комедия положений, и даже «переодевания», только в социальном и гендерном плане – и череда развёрнутых событий в связи с этим. Во всех бытовых подробностях, в каждом основном повседневном деле показана нелепая развязка, т. е. то, к чему приводит нарушение заведомого порядка.

Как плохо нарушать изначальную и вечную гармонию мироустройства!

В этой сказке бо́льшего культурологического внимания заслуживает не сюжет, а объект, о котором идёт речь. Важнее всего здесь то, с чего начинается повествование и сами, так сказать, «главные персонажи» – они обозначены в названии. А то, что с ними происходит, скорее, вторично, и служит простому обывательскому веселью. Это своеобразный комический приём, делающий сказку забавной, развлекательной и полной скабрёзных шуточек.

Экспозиция отсылает нас к древнейшим культам плодородия, фаллическим символам, архаическому поклонению мужскому детородному органу. Сказка начинается с того, что ранней весной два мужика пашут землю, чтобы подготовить её к посеву. При этом, если один из мужиков сеет рожь, то второй – фаллосы. Мимо проезжает старичок, который желает двум мужикам обильного урожая. Перед нами не что иное, как пересказ древнего ритуала плодородия, поклонения производящим силам живого – природы и человека.

Детородный мужской орган сопоставляется с рожью и со всходящими колосьями. Процесс посадки и всхода отсылает к архаичным обрядам, связанным с культом плодородия как с процессом и с фаллосом как с его ключевым и незаменимым атрибутом. Культ плодородия в любой культуре и в любой эпохе включает в себя магические действия и ритуалы, которые, согласно верованиям, способствуют росту и приумножению растений, животных и человека. В «Посеве хуёв» упомянуты весенние дожди, так что здесь речь идёт об обработке земли ранней весной – традиционном времени проведения мистерий и обрядов, посвящённых плодородию. В г. Элевсин мистерии в честь Деметры и Персефоны проводили в марте, тогда же народы издревле праздновали весеннее равноденствие, и в этот период и славяне, и предки нынешних европейцев отмечали Новый год.

Священная магия плодородия древними всегда выражалась в переплетающихся или практически тождественных аграрных и эротических образах, в символах на амулетах, татуировках, рисунках и др., призванных способствовать фертильности обладателя. Они же представлены и в ритуальных обрядах, инсценирующих совокупление, оплодотворение земли, растений или животных. Эти ритуальные действия порой перерастали в оргиастические мистерии.

На стадии создания пантеонов богов, мифология, как правило, выделяет образы божеств плодородия и растительности. Осирис и Исида – в древнеегипетской мифологии, Астарта и Таммуз – в Западной Азии, Деметра и Артемида— у древних греков, Церера, Венера и Диана – в Древнем Риме, Ярила и Мокошь— у славян, и др. Многие из числа божеств плодородия принадлежат к категории умирающих и воскресающих богов, сюжеты о смерти или ритуальном убийстве которых выступают символами зимнего угасания природы, а их воскресение означает весеннее возрождение. Посев семян весной ожидаемо отождествляется с актом соития, с оплодотворением, поэтому и «Посев хуёв» является прямой отсылкой к ритуальному «оплодотворению» земли. Попадание семени в землю с «исчезновением» в её недрах соответствует процессу умирания, тогда как последующий всход семян – процессам вынашивания и рождения.

Это всё – пример симпатической магии, когда наш древний предок ради выживания и благополучия воспроизводит в обрядах повторяющиеся аграрные годовые циклы. В представлении древнего пращура процветанию помогают духи, божества леса, деревьев и растений, ведь именно от манипуляций с ними напрямую зависит, будет ли урожай, выживет ли домашний скот, птица и т. п. Подобно тому как в пещерах древние люди изображали ожидаемый исход охоты или битвы, наши предки воспроизводили акты плодородия, чтобы воздействовать на природу. Иначе говоря, проводили оргиастические ритуалы, в том числе.

В сказке с приходом весенних дождей оба мужика с удовольствием наблюдают процесс появления всходов – у одного ржаных колосьев, у другого – фаллосов. Пожелание обильного урожая, брошенное на стадии посева незнакомым старичком, сработало – «хуи» выросли в полтора аршина высотой, а это – ни много ни мало метр! Все потому, что старичок – проводник между мирами, волшебный помощник, без которого такой чудесный урожай символа плодородного изобилия не был бы возможен.

Приходит время жатвы – «вот и жнитво пришло» – и оба мужика с гордостью собирают урожай. Мужик, вырастивший таких «чертей», успешно продаёт свой урожай, пользуясь незаменимостью своих всходов. Причём предприимчивый мужик наживается не только непосредственно на продаже своих фаллосов, но и на умении ими управлять.

То, что происходит дальше, – то самое второстепенное развлечение, простое народное веселье, основанное на каламбурах, комедии положений, скабрёзных шуточках и тому подобном. Хотя и они базируются на древних, как мир, представлениях и истинах. Так, основная часть последующего сюжета основана на том, что женский пол охоч и падок на гипертрофированно большие мужские детородные органы. Согласно древним представлениям родом из всё того же фаллического культа, в примитивном первобытном мире считалось благом всё большое, сильное, здоровое. Чем больше урожай, тем лучше. И чем больше мужской половой орган, тем успешнее процесс оплодотворения женщины. Именно в связи с этим в сказке так много шуток, пародий, элементов бурлеска и травестии. Череда похабных комических происшествий (как с мужчинами, так и с женщинами), анекдотически смешная развязка – всё это переносит сказку в более прикладную, поверхностную плоскость развлечения. Травестия и бурлеск – приёмы комедии, родом из позднего Средневековья, но их предвестники были известны ещё с Античности. Подмена смыслов, игра с понятиями, пародия, гротеск, сатира, обыгрывание серьёзного в шутливом, похабном, скабрёзном формате. Первым образцом литературного бурлеска считается поэма «Батрахомиомахия» («Война мышей и лягушек») – пародия на «Илиаду» Гомера. Эти художественные приёмы давали возможность показать то, что в «высоком» искусстве и приличном обществе не покажешь. В нашей сказке насмешке подвергается всё: и страсть женщин к плотским утехам, и преувеличенный мужской половой орган, и даже намёки на содомию, как в случае с несчастным лакеем, интуитивно спасшимся от «нападения» двух фаллосов путём применения к ним «лошадиных» команд.

И в мелочах в сказке по-прежнему таится изобилие элементов архаики. Так, к примеру, способ управления выращенным «органом» тоже неслучаен. Чтобы усмирить его и заставить действовать по своему усмотрению, к нему полагается применить команды, которыми пользуются по отношению к лошадям. Лошади, кони, жеребцы – вспомним сказку «Поп ржёт, как жеребец» – прямая отсылка к символу необузданной сексуальной энергии[44].

К тому же, органы оплодотворения в первобытном анимизме воспринимались как обладающие самостоятельным сознанием либо продолжающим действовать, даже будучи отделённым от тела. Вспомним и миф об овдовевшей Исиде, ищущей потерянный фаллос Осириса.

Подтверждением тому становится и таинственность процесса воспроизведения, и его импульсивная бессознательность, в котором органы оплодотворения действуют как бы помимо, а то и вопреки желанию человека. Отсюда и представление о фаллосе как о живом существе, могущем действовать отдельно от человека или быть неуправляемым.

Так, сквозь шутки над запретным, над всем, что полагается прятать, обнаруживается целый историко-культурный слой, связывающий шаловливую побасёнку с архаичными ритуалами торжества жизни в глубокой древности.

Эта сказка выделяется среди прочих (и в этом схожа с ещё одной сказкой сборника – «Чудесная дудка») тем, что в ней гораздо больше примет волшебных сказок[45], чем во всех остальных заветных историях. Она даже начинается как классическая, самая что ни на есть традиционная, хрестоматийная сказка, и, если бы не ожидаемо «взрослые» сюжет и развязка, неискушённый читатель мог бы некоторое время оставаться в счастливом неведении. Правда, недолго.

Хотя начало «в некотором царстве, в некотором государстве жили-были три брата…» не предвещает ничего этакого, очень скоро нас вводят в курс дела. Согласно сюжету, братья хотят жениться, бросают жребий, кому чем из имения владеть. И, как водится, младший традиционно остаётся не у дел. Но уже в следующем сюжетном повороте появляется наш любимый пуант – внезапный и неожиданный поворот. Младший брат – именно тогда, когда мимо проходит купеческая дочка, вслух сетует, что у него всего-то и есть, что «хуй по колена». Мотив, когда мужчина похваляется своим утрированно большим детородным органом – отсылка к фаллическим культам, свойственный большинству культур мира. Гипертрофированность (реальная, вымышленная, желанная – неважно) мужского полового члена связана с порождающей силой жизни, символически представленной в виде фаллоса. Ему посвящали статуи, фигуры, которые ставили в значимых для общины местах, им поклонялись, считая, что чем больше этот символ плодородия (и в сооружении, и у мужчин), тем более богатым будет и урожай, и прирост самой общины.

Отвлечёмся от этого более чем яркого образа и вспомним, что младшему брату в сказках поначалу привычно не везёт. Он обделён, унижен, его ни в грош не ставят. Объяснение этому родом из архаичной реальности. Старший сын, первенец – гордость и успокоение рода, символ его продолжения, обещание выживания, ведь он не канет в небытие. Первенцу завещают главную и бо́льшую часть наследства, ему вообще достается всё лучшее. Второй сын – тоже повод для большой радости, но уже, как говорится, не от всего сердца. Однако ему по-прежнему присуждают блага и возможности, пусть и в меньшем эквиваленте. А вот третий сын уже воспринимается иначе. Он становится в роду кем-то вроде армейского «салаги», мальчика на побегушках, живущего в режиме «принеси-подай», объекта насмешек. В мужском сообществе – максимально незавидная роль. Но как мы знаем, в сказках такие Иванушки-дурачки впоследствии способны достичь всевозможных целей и стяжать как материальные блага (жар-птицу, крылатого коня, сундук с сокровищами, скатерть-самобранку, полцарства и т. п.), так и духовные (принцессу и её любовь и т. д.). Таким образом, сказки указывают сразу на несколько ключевых законов бытия. Во-первых, не всегда, что дано – непоколебимо и незыблемо. Если ты по праву рождения сыт и счастлив, это не значит, что и впредь тебе суждено почивать на лаврах. И наоборот: родившись в бедности, живя в несправедливости, не стоит унывать и думать, что так будет вечно. Не упусти удачу, лови её за хвост, как Иванушка – условную жар-птицу!

Во-вторых, совсем неслучайна эта верная приставка к имени – «дурачок». Он не просто дурак, он простодушный, словно ребёнок, а значит, наивен и чист; таким сама судьба благоволит – по крайней мере, в сказках. Он доверчиво открыт, не отягощён излишней рациональностью. В-третьих, так как он бедняк, обделённый и униженный, его ничто не держит и он ни от чего не зависит. Это ли не абсолютная свобода и почти по-буддийски – избавление от привязанностей? Вот он и идёт куда глаза глядят, находчивый, бесстрашный и оптимистичный, полный энергии, готовый ко всему и, в конце концов, обретает всё. Этот образ бодрого и энергичного героя очень популярен, поскольку отвечает ожиданиям самой природы. Только такой самец способен продолжить род, и только за таким пойдёт любая самка.

А ещё за таким, который не только по внутренним качествам готов на многое, но и по физическим. Именно таким качеством – «хуй по колена» – хвастал наш герой. И купеческая дочка, у которой уже всё есть, ведь она дочь купца, не хватает только того, чем так похваляется молодец. Купеческая дочка убеждает родителей посвататься к парню, и их свадьба действительно устраивается. Идеальное сочетание – богатая невеста и бедный жених, одарённый природой.

«Волшебное кольцо» – удивительное сочетание элементов как волшебной, так и заветной сказки. Чтобы запустить сюжет, в сказке должен появиться катализатор – беда, проблема, которая продвинет действие вперёд. Что-то, что толкнёт героя к движению, поиску решения проблемы. Для этого ему должно обязательно помогать какое-нибудь волшебное средство. И его должен кто-то подарить! В подавляющем большинстве волшебных сказок таким дарителем выступает колдунья, ведьма или яга. Но в более «социализированных», приближенных к нашим дням или реалиям, и, уж конечно, в том числе в заветных сказках эту роль успешно выполняет простая старушка. Так случается и в «Волшебном кольце»: молодой муж, чей детородный орган на поверку оказывается «меньше перста», чтобы не разочаровывать жену, ищет способ исправить ситуацию. Поскольку это заветная сказка, все обстоятельства высмеиваются и обставляются дополнительными житейскими подробностями. Как настоящий Остап Бендер, наш молодец умудряется обдурить и без того, как мы видим, не особо умную жену, выманивая у неё деньги якобы на выкуп того самого «хуя по колена» из заклада. Но это и волшебная сказка, поэтому он, подобно тысячам своих коллег – героям сказок, попавшим в беду, отправляется из дому. Он встречает старуху, которая дарит ему кольцо с удивительными свойствами. По сути, в этой точке повествования уже выступает весь смысл сказки, её название и исход.

Давая в руки героя волшебное средство, сказка достигает кульминации. С этого момента конец уже предвидится. В дальнейшем герой играет чисто пассивную роль. Всё делает за него его помощник или он действует при помощи волшебного средства.

Очень часто переданные волшебные предметы попадают в реальность из другого, загробного мира. Поэтому для передачи и нужны посредники – кем бы они ни представали в сказках.

Согласно работам В. Я. Проппа, помощники, живые существа и волшебные предметы, принципиально функционируют совершенно одинаково. Нет, кажется, такого предмета, который не мог бы фигурировать как предмет волшебный. Тут различные предметы одежды (шапка, рубашка, сапоги, пояс) и украшения (кольцо, шпильки), орудия и оружие (меч, дубина, клюка, лук, ружьё, кнут, палка, тросточка), всякого рода сумки, мешки, кошельки, сосуды (бочки), части тела животных (волосы, перья, зубы, голова, сердце, яйца), музыкальные инструменты (свистки, рожки, гусли, скрипка), различные предметы обихода (огниво, кремень, полотенца, щётки, ковры, клубочки, зеркала, книги, карты), напитки (вода, зелье), плоды и ягоды. Здесь стоит подойти к предметам со стороны их функций. Чтобы решить проблему «хуёчка меньше перста», кольцо, надетое на этот перст, подходит идеально.

Молодец предприимчиво пробует чудесные свойства волшебного кольца.

По дороге домой с ним случаются разные каверзные ситуации, связанные с новой «суперсилой». Под раздачу попадает и сластолюбивая тёща, которой тоже очень хочется попробовать волшебные свойства зятя. Это ещё один непристойный мотив, отсылающий и к оргиастическим мистериям глубокой древности, и к экстатическим ритуалам плодородия, и к инцестуальным тематикам античных мифов и психоанализа с комплексом Электры, Эдиповым комплексом и так далее. Тёща воспринимается как соперница дочери, претендующая на молодого любовника, и это высмеивается в сказке в самых нелепых, неожиданных, комичных и гротескных сценах.

Завершение истории лишь укрепляет в ней слияние заветной и волшебной сказки. Так, пока герой спит, тёща, взобравшись на вожделенный детородный орган, чудесной силой возносится на семь вёрст в небеса. Это прямая отсылка к мотиву дерева, лестницы, горы, соединяющих небо и землю, мир живых и мир мёртвых. Через них сказка отражает широкое представление, что два мира (а иногда и три – подземный, земной и небесный) соединены деревом, а в данном случае – мужским органом. Восхождение по дереву к небу, брак с дочерью солнца или восхождение первых людей из преисподней вверх – подобные сюжеты имеются не только в Европе, Азии, но и в Америке, Африке, Австралии. Первым на ум приходит образ из английской народной сказки «Джек и бобовый стебель», где горошинка вырастает до неба. Этот глубокий древний сакральный образ соединения дольнего и горнего миров в нашей непристойной истории принимает скабрёзную форму. К тому же, как и сам волшебный предмет – в нашем случае, кольцо – дерево является связью реального мира с потусторонним. И тёща раскачивается на этом, во всех смыслах, стволе (дерева ли, полового члена) не имея возможности спуститься вниз…

Вот такие удивительные эротические элементы появляются в, казалось бы, совершенно типичной волшебной экспозиции. Уютное многообещающее начало, повторения троекратных элементов сказки, волшебные помощники, дар, артефакт, способный творить чудеса, «древо», которое в небеса уходит, аки лестница… Так, на архаичной, ритуальной, обрядовой основе с множеством архетипов и со структурой типичной волшебной сказки, народное сознание сотворило эротический анекдот.

Каждая сказка из сборника «Заветных сказок» Афанасьева – по сути, отражённая в истории вариация архаичного обряда и ритуала. Если некоторые из сказок – с жестокими, страшными элементами сюжета – напрямую отражают традиции проведения мучительных инициаций или кровавых жертв, то есть среди них и такие, которые больше отражают сопутствующее обрядам веселье. Оргиастическое, экстатическое, но куда менее отягощённое сакральностью, чем всё остальное. Мистериальные обрядовые праздники, оргии служили не только и не столько средствами развлечения, сколько поводом для переворачивания правил и норм. Из этой же традиции вошли в историю знаменитые карнавалы с масками, не позволяющими узнать, кто за ними скрывается – господин или раб, царь или слуга; праздники, устраиваемые в Средневековье раз в году, когда черни передавался ключ от города и назначался на одни сутки свой король.

«Раззадоренная барыня» – как раз такой пример. Это действительно больше забавная сказка, пусть и уходящая корнями в древность, но всё же по своей концовке напоминающая скорее юмористический скетч, пошловатый анекдотец или просто шутку для взрослых.

Как это часто бывает с другими сказками сборника, при прочтении этой истории приходит на ум множество аналогов из мировой культуры. От древнеримских анекдотов до не раз упомянутого Джованни Боккаччо с его «Декамероном». С древности смех использовался как защитный механизм, в том числе в контексте сексуальных отношений. Например, в теремах размещали изображения эротических сцен. В Античности о плотском говорили смело, и только христианство вынесло это за пределы дозволенного. Потом то же самое повторилось уже в Возрождение, которое и возрождало её саму – Античность. В том числе и в вопросах интима, пола, плотских отношений.

Всё потому, что главные герои в таких произведениях – обычные люди, с вполне обычными желаниями, качествами и поступками. Но поэтому перед нами и заветная сказка, чтобы во многом быть ближе к сатирическим побасёнкам самых разных исторических периодов и уголков планеты. Так, например, вспоминается антология «Сто новых новелл», написанная Филиппом де Виньёлем в середине XV века. В этой книге представлены непристойные по средневековым меркам истории, в которых высмеиваются сексуальные девиации, внебрачные связи и религиозное лицемерие людей, живших при дворе бургундского герцога Филиппа Доброго.

Вот и в сказке главная героиня – молодая девушка, барыня, которой по всем правилам её времени полагалось быть воплощением целомудрия. Вместо того чтобы выражать скромность, сохранять чистоту до свадьбы и вообще, всячески выказывать кротость, наивность и неосведомлённость в половых вопросах, она представляется раззадоренной барыней. Как художественный приём, такой подход известен как антитеза. Противопоставление внешних качеств, ролей, сцен, положений, значений одной и той же фразы, ритмов речи. Пример: человек делает что-то важное, интеллектуальное, возвышенное, и этот акт прерывается чем-то низменным и телесным. Вот и в нашем случае, вместо возвышенной и чистой барышни мы видим разбитную девицу.

Главный герой – Иван – сын богатого отца, который каждый раз берёт у него всё больше денег якобы на всевозможные деловые сделки. Да только под делами Иван подразумевает совсем не применение своих финансовых навыков. Всё, чем он занят, – это выпрашиванием (на отцовские деньги) у молодой барыни возможностей посмотреть на её прелести. Постепенно дело доходит до самого запретного, да так, что абсолютно всё оборачивается в пользу Ивана. Параллельно отец Ивана наведывается к дому барыни, чтобы узнать, на что же тратит сын его средства.

Разгорячившаяся девушка сама готова вернуть ему с лихвой все последовательно отданные ей деньги, только бы он удовлетворил её страсть: «Я у тебя шестьсот взяла, а отдам тысячу двести, только ткни в срединку!».

Вот вам и переворачивание ожидаемых правил, выход за пределы пристойного понимания. Девушка, от которой ждут застенчивости и скромности, сама занимает активную позицию соблазняющей, да ещё и приплачивающей за блуд. В этом и кроется комический принцип – в неожиданной, противоположной картине привычного мира.

Добавляет остроты анекдотический финал: «Отец глядел-глядел, не вытерпел и закричал из-за решётки: – Бери, сынок, копейка на копейку – хороший барыш!».

Но как бы мы ни развлекались за чтением этой заветной сказки, нельзя забывать, что образ раззадоренной барыни вполне может быть родом из амбивалентности восприятия мужчиной женщины. Двойственность ожиданий и связанных с ними томлений кроется в одновременном желании овладеть женщиной и получить от этого наслаждение – со страхом. Быть отвергнутым, погибнуть, стать зависимым от её чар и т. д. Это связано и с образом «зубастого лона», о котором идёт речь в комментарии к сказке «Щучья голова». Мужчина и желает «раствориться» в этом лоне, и боится погрузиться в то неизвестное, что всегда пугает. К тому же обусловленная природой мужская полигамная тяга к разнообразию ищет и целомудрия (что важно элементарно в плане сохранения здоровья своего и потомства), и развратности, обещающей большее удовольствие. Архаичное восприятие мужчиной женщины как источника греха, зла, соблазнения принимает в типичной сатире XVIII–XIX вв. «облегчённые» черты забавной юморески.

Перед нами ещё одна типичная волшебная сказка. Признаки этого можно увидеть уже в самом названии (как и в случае с «Волшебным кольцом»). Мы сразу получаем представление о том, что нам предстоит узнать о какой-то беде, проблеме, требующей разрешения. Да ещё и такой, с которой обычными «сподручными» средствами не справиться. И поможет лишь нечто невозможное, нереальное, чудесное. В том, что поможет, сомневаться не приходится. Сказки тем прекрасны и обнадеживающи, и потому так нами любимы, что в них спасение, помощь и награда – обязательные атрибуты. Само наличие чудесного предмета или помощника гарантирует счастливый исход. Это правило.

Начало «Чудесной дудки» – классическое, волшебное, как и заявленный одним героем другому срок по уговору – три года. Три ведь тоже «волшебное» число. Герои – с одной стороны, знакомые и понятные представители двух социальных страт, и это то, что маркирует сказку как относительно позднюю. Из архаических же примет – очевидное противостояние двух персонажей. Бедняк – обычный, не хватающий звёзд с неба трудяга, простой, послушный, работящий. Барин – богатый, жадный, хитрый, он не мыслит широко и глубоко, он живёт только «здесь и сейчас», обуреваемый своими мелкими страстишками – урвать побольше, обдурить того, кто послабее. Какие-либо высокодуховные представления, честь, доброта ему неведомы. Он хочет обмануть и без того обездоленного бедолагу. Когда подходит к концу трёхлетний срок службы бедняка у барина, тот придумывает ему испытания, которые заведомо невозможно выполнить простому смертному. Да и сами по себе желания абсурдны – ведь зайцев не пасут. Но высшие силы не дадут совершиться злу. Там, где человеческой логике нет места, в силу вступает сверхъестественная. Подобно античным мифам, где судьбы смертных находятся в руках богов, которые и вершат эти самые судьбы, в сказке волшебные обстоятельства вершат свой суд в отношении героев повествования.

Невыполнимая обычным человеком задача – та самая беда, спасения от которой простому смертному ждать неоткуда. Но он не ропщет на судьбу, он принимает эту непосильную ношу. В этой кротости чувствуется некое упование на то, что всё как-нибудь да устроится. Простая вера в лучшее даёт ему силы. И эта вера оказывается ненапрасной. Ведь перед бедняком появляется непременный спутник всякой сказочной беды – помощник. Проводник из мира мёртвых в мир живых, из мира невидимого, но в котором всё возможно, – в наш мир, отягощённый реальностью бытия. Все чудесные, волшебные, сказочные предметы, которых нет в нашем мире, по умолчанию, появляются из мира сверхъестественного. И, чтобы получить их, героев сказок снабжают такими проводниками-помощниками.

В нашем случае бедняку встречается старик, который, выслушав печальную историю, дарит ему чудесную дудку. Обратите внимание: если дарителями выступают не откровенно Баба-яга или колдун, автоматически обладающие волшебными силами, то ими в любом случае являются старичок или старушка. Почему? Повсеместно у разных народов с культом предков распространялась вера, что старшие – распорядители обрядов посвящения – владеют таинственными и магическими предметами, открытие которых немногим избранным составляет центральную и наиболее характерную черту посвящения.

Что же до подаренного предмета, то именно дудка достаётся бедняку неслучайно. В русских сказках волшебная дудочка или гусли-самогуды попадают в руки героя из потустороннего мира, куда обычно доступ непосвящённым в магические таинства запрещён. Герои, играющие на музыкальных инструментах, поющие и заговаривающие даже диких зверей, встречаются в разных культурах. В древнегреческих мифах есть образ Орфея, так чудесно игравшего на лире, что его слушались и самые свирепые хищники. В христианстве известен и любим образ святого Франциска, проповедовавшего рыбам и птицам, усмирявшего проповедями медведей и волков. Легенды и сказки о Гамельнском крысолове, или Нильсе, рассказывают нам о чудесном воздействии игры на волшебных дудочках на полчища крыс. Даже популярный миф о змее и дудочке, в котором очковая змея из рода кобр, несмотря на то что глуха к звукам дудочки, следует движениям инструмента и реагирует на вибрацию, которую создаёт заклинатель постукиванием ноги – тот же пример воздействия музыки на животных.

В общем, герой обладает возможностью совершать невозможное – пасти зайцев. Но барин не унимается, не принимает судьбу, согласно которой, пора бы понять – бедный работник уже всё заданное, несмотря на абсурдность, выполнил. Но нет, барину застит глаза его жадность, его желание сделать по-своему любой ценой. Ему вторит барыня: воистину, муж и жена – одна сатана. Вступает в силу уже привычный мотив – переодевание. Хотя в этот раз оно не связано с желанием выдать себя за человека другого пола. В этой сказке барыня переодевается для того, чтобы быть неузнанной, и только. Одежда в более древних обществах выступала как облачение, определяющее статус, роль, а не как второстепенное дополнение к личности и обрамление её. Кстати, сегодня комплексный наряд, общий внешний вид называют образом. Потому что в своей совокупности составляющих он действительно как бы становится более значим, чем сама личность.

Переодетая барыня, пытаясь обхитрить работника, сама попадает в расставленные ему сети. Поначалу она готова отдать ему за зайца только деньги, но экспрессия сказки этим не удовлетворяется – и вот, герой отнимает у неё не только и не столько материальное, сколько моральное, т. е. честь. Да ещё и возвращает с помощью чудесной дудки отданного зайца обратно.

Снова заветное число «три» фигурирует в нашей истории, согласно всем правилам типичной волшебной сказки. Дважды ездила к работнику барыня, а на третий собрался, наконец, сам зачинщик происходящего – барин. Он тоже переодевается, чтобы не быть узнанным. И снова бедняк, с помощью волшебной дудки и своей собственной находчивости, смелости и правоты, поворачивает ситуацию в свою пользу, а барин получает всестороннее унижение. И только достигнув, так сказать, этого морального и социального дна, барин, наконец, усваивает урок, и, повинуясь судьбе, отпускает работника.

Эта сказка, сочетающая в себе и древние паттерны, и приметы социального института – не только про наказание злодеев, и облагодетельствование обиженных. Через наказание барина, через эту «трагедию» он получает урок, используя который впредь может избежать беды. Пострадав материально, физически, социально, морально, он проходит свою собственную инициацию. Путём насильственной жертвы в самых разных её эквивалентах, он проходит обряд посвящения. Вспомним, что инициация – переход на новый этап, возмужание, обретение физической и духовной зрелости, принадлежности к общей группе – через унижение и боль. Это, по сути, временная смерть, после которой должно произойти возрождение, воскресение – в новом, усовершенствованном виде, достойном того общества, в котором живёт испытуемый. Эти жертвы, этот обряд в древности и в любой культуре закреплял абсолютное послушание старшим, уважение к существующей иерархии, порядку. И служил допуском к жизни в обществе.

Инициация служила уроком ограждения от опасности. Через демонстрацию отвратительного, ужасного, стыдного показана возможность этого избежать – и выжить. Она прежде всего предназначалась для перехода подростков из детства во взрослую жизнь. Но в метафорическом смысле инициация может быть применима в любом возрасте и на любом этапе, который становится ключевым в жизни человека. Как и в случае с барином, который получает урок, чтобы впредь не повторять тех же ошибок, быть достойным того общества, в котором живёт, дать пример остальным. Так, смешная сказка о том, как с помощью волшебной дудки проучить зарвавшегося барина, даёт нам ключи к пониманию древнейших вечных истин.

Эта сказка относится к циклу сказок о власть имущих представителях духовенства. Попы, архиереи, дьячки, их домочадцы оказываются героями сатирических, полуанекдотических историй, вскрывающих все их неприглядные тайны. Наиболее распространённые грехи, в которых народ уличает духовенство, – похотливость и жадность. Первое из этих качеств выведено в нашей сказке на первый план.

Итак, сказка рассказывает о деревенском батюшке, который был охоч до молодых женщин. Страсть свою он выражал весьма своеобразно: завидев на улице молодую девушку, он высовывался по пояс в окно и ржал, как жеребец. Этот юмористический штрих, прежде всего, выставляет попа в особенно комическом свете. Мы помним, что в основе смеха, шутки лежит некое несоответствие. Сочетание несовместимых понятий, нарушение ожидаемого – неожиданным. Мы заливаемся смехом, увидев, как страшно серьёзный и ухоженный напыщенный джентльмен неловко сваливается в лужу. И чем серьёзнее он воспринимает сам себя, тем смешнее зрителям. Вот и поп, призванный, казалось бы, быть образцом одухотворённости, заглядывающийся на дам, да ещё и от сладострастного нетерпения заходящийся жеребячьим ржанием, воплощает собой максимально комичный образ.

Но мы помним, что заветная сказка – причудливое сплетение социальных институтов и архаичных обрядов и ритуалов. Животные в сказках – прямая отсылка к тотему рода, к их покровительству людям в соответствии с ассоциируемыми качествами. Эти ассоциации архетипичны, о чём свидетельствует схожее восприятие зверей по всему свету и в любой культуре. Конь, жеребец – не исключение. Так, в сновидениях жеребец порой воспринимался как инкуб – в средневековых легендах распутный демон, ищущий сексуальных связей с женщинами, персонаж низшей мифологии народов Европы. В психоанализе сон о коне означает сексуальные фантазии, чувственные желания, поиск близости с партнёром, любви и страсти. Кстати, чисто функционально езда верхом метафорически означает близость. Отсюда вытекают эпитеты и обозначения страстных любовников – вроде «горячий жеребец» или «прекрасная наездница». Вспомним и три гунны страсти в индийской мифологии, олицетворяемые конями. Необъезженный конь – всегда символ необузданной страсти. И, наконец, по нашему старому доброму Зигмунду Фрейду, жеребец – выражение либидо, сексуальной потенции человека[46]. Поэтому его появление в сновидениях может символизировать подавленную страсть, нереализованные чувственные радости. И поп, забыв о своей человеческой сути и духовном предназначении, метафорически уподобляется жеребцу.

Но народ не дремлет. Когда в очередной раз поп обнаруживает свою страсть к проходящей мимо молодой жене мужика, та наивно спрашивает у мужа, что же это значит. Мужик просвещает жену, заодно советует ей проучить похотливого батюшку.

Поп оказывается заложником своей страсти и попадается в ловушку. Ведомый обманчивой мыслью, что и молодка хочет разделить с ним ложе, поп мчится к ней, попутно «обманывая» мужа, который всё это и затеял. Он отдаёт мужу своих лошадей, лишь бы тот поскорее уехал на «ярмарку». Череда манипуляций мужика с женой приводят к тому, что поп, как он думает, застигнутый врасплох вернувшимся мужем, вынужден прятаться в сундуке, полном сажи. «Вернувшийся» муж забирает сундук и на поповых лошадях мчится поскорее продать такое сокровище. Кончается сатира для попа совсем плачевно. Мужик несётся на его же лошадях, говорит всем, что поймал самого чёрта и готов продать его за огромные деньги! Поп с позором вынужден бежать – принятый за нечистого, голый, вымазанный в саже, лишённый планов на свидание, он унижен по всем статьям. Поделом.

«Заветные сказки» – в сущности, низкий жанр, как и уличный фарс на ярмарке в Древнем Риме, как комедия масок, как бурлеск, анекдоты и т. д. В высоком искусстве сложно настолько экспрессивно и доходчиво, с мгновенным попаданием, передать все пороки тех, кто находится с людьми бок о бок. Все неприглядные стороны бытия, которые принято замалчивать в высоком жанре. И потом, разве замалчивание не означает ложь? Простому народу некогда рефлексировать – если смешно, он смеётся; если обуревает гнев, он не станет его прятать, а изобличит виновника и посмеётся над ним.

Противопоставление обычного мужика и его жены – с мнящим себя выше других попом – чувствуется уже в названии сказки. В конце мы видим торжество простой деревенской четы над этим «оборотнем в рясе». Жадному, хитрому, похотливому батюшке его же методами показали его собственную суть. Призванный следовать заповедям, он последовательно их нарушает, пытаясь и других увести с пути истинного. Поэтому он и представлен в заключении сказки недвусмысленно – чёртом.

Да и представлен он при этом весело, легко, с задором. Деревенский мужик скор на расправу, но так же быстро готов на примирение, прощение и дружбу. Сказка, завершающаяся наградой для одного и наказанием для другого, по-настоящему свой смысл раскрывает не только – и не столько – в этой раздаче каждому по заслугам. Сказка, как модель бытия, свод законов и правил, своеобразные архаические «скрижали с заповедями», несёт в себе куда более глубинный смысл. Она даёт нам сторонний опыт, глядя на который мы учимся без прямого ущерба, как если бы по-настоящему попадали в такие переделки сами. Опыт, полученный попом в этой сказке, – такое же благо и награда для него, как и вырученные деньги, и удовлетворение победой у мужика с женой. Получивший моральное, физическое, социальное унижение, поп всё-таки остается жив, к тому же, теперь он обогащён полученным опытом. У него наконец появилась та модель бытия, те скрижали, которые не дадут ему по-настоящему пропасть. В этом и кроется бесценный дар всякой сказки.

Начало у этой сказки самое что ни на есть рутинное: перед нами пара супругов-мещан, где жена – красавица, и они между собой прекрасно ладят, да только не мешало бы им поправить свои финансовые дела. Жена – которая привычно, подобно шее, вертит головой, т. е. мужем – предлагает ему «поправиться, чтоб было чем свои головы прокормить». И до чего же этот мотив знаком – по шекспировской пьесе «Макбет», по библейской истории с Адамом и Евой, – где именно жёны подначивают своих мужей на то, впрочем, к чему последние сами готовы склониться. Вот и в «Хитрой бабе» героиня вполне оправдывает название сказки.

Она пользуется своими чарами и тем, как падок на них мужской пол. В особенности, представители духовенства. Это одна из наиболее распространённых тематик заветных сказок, потому что – увы! – «больное место» для скованного правилами, но отнюдь им не следовавшего общества XVII–XIX вв. Самые распространённые грехи, в которых народ уличал священников, прямо противоположны добродетелям, которых ожидает паства от своих наставников: сладострастие, блуд, жадность, хитрость, обман, пьянство.

Сюжет нецеломудренного поведения духовенства становился предметом полузапретных сатир, например, в «Романе о Лисе», где упоминаются сладострастные священники, живущие с женщинами без брака. Также известно «Сказание о попе Савве», в котором разоблачались корыстолюбие и жадность попов. «Калязинская челобитная», которая высмеивала распутную и пьяную жизнь ленивых монахов, не только не желавших работать, но и посещать церковь, молиться. В «Повести о Карпе Сутулове» живописно представлены незадачливые любовные похождения купца, попа и архиерея того времени.

Итак, вся завязка сказки, казалось бы, в хитроумии жены мещанина. Но в результате зерно её мошенничества падает в уже благодатную почву. В самой сути сказки предполагается, что именно духовенство клюнет на приманку предприимчивой жены.

В этом смысле сказка перекликается со сказкой «Поп ржёт, как жеребец», с той лишь разницей, что в последней жена мужика отталкивается от «предложения» попа, тогда как в «Хитрой бабе» зачин сказки в спросе со стороны духовенства. И если в сказке про попа-жеребца он один расплачивался за грехи своей братии, то в «Хитрой бабе» досталось всему церковному причту.

Всё, что происходит после, – весёлая, острая сатирически-буффонадная череда злоключений, последовательно преследующих попа, дьякона и дьячка. Мещанин, выступающий в сказке «на стороне добра», и в самом деле поправляет их с женой дела и наказывает всю церковную братию. Народ отмщён, незадачливые герои повержены. Отдельного внимания заслуживает торжественная концовка: «Дал ему барин пятьсот рублёв: как открыл он короб – как повыскочил оттуда весь причт церковный да во всю прыть бежать – настоящие черти, измазанные да чёрные». Вот в этом и заключается апогей сказки – показать в шутке, непристойности истинное, а не прикрывающееся маской святости и чистоты. В скабрёзностях жены и мужа куда больше невинности, чем в образе и поступках «пастырей». Таким здесь предстаёт все духовенство – и поп, и дьякон, и дьячок. Измазанные да чёрные – настоящие чёрты. Вот кто подлинный греховник и носитель человеческих пороков на земле.

В комментариях к своему сборнику Афанасьев приводит другой вариант развития этой сказки. В этой трактовке сказки муж – кузнец. И орудия возмездия у него – соответствующие. Со священнослужителями муж расправляется со всей жестокостью, свойственной архаичным временам и обрядам. Во-первых, это отсылка к жестоким испытаниям инициаций. Во-вторых, это прямая ассоциация с чистилищем и адом грешников, где они подвергаются пыткам огнём, клещами и т. д. Роль кузнеца в древности у славян была сродни сакральной. Кузнец создаёт оружие, снабжает им праведных воинов, как бы вместе с ними вершит праведный суд. Он имеет дело с огнём, управляет им – а ведь это самая опасная из всех стихий и самая страшная, смертельная в своей безудержности. Именно поэтому самый страшный образ наказания, метафора мук и пыток всегда связана с геенной огненной. Фигура кузнеца – редкий пример, когда представитель какого-то ремесла имеет своего божественного покровителя в культуре. Гефест – греческий бог огня и кузнечного ремесла, покровитель кузнецов и ремесленников. Кстати, это он создал Пандору, сеющую наказания по всей земле. Вулкан – римский коллега Гефеста. В кельтской мифологии Гоибниу – бог-кузнец, он изготовлял магические мечи или копья для воинов. Велунд (Вёлунд) – легендарный персонаж, бог-кузнец в германской и затем скандинавской мифологии, создавший меч короля Артура – Экскалибур и мечи Зигфрида, Беовульфа.

Неудивительно, что простые люди нередко считали кузнеца «вещим человеком» или чародеем за то, что он превращал кусок камня в ценную вещь. Подлинного мастера всегда отличало сочетание физической мощи и умения выполнять очень тонкую работу. Муж, отсекающий клещами одному за другим сластолюбцам «муде», определённо являет собой метафору адских мук за попирание духовных истин, вероломство и похоть. Под «муде» полагались «яички», «мошонка» или «мужской половой член вместе с мошонкой». Слово «муде» здесь выступает как архаичная форма двойственного числа существительного «мудо» (варианты в именительном падеже – муда, мудя). Происхождение корня «мудо» точно не установлено, но его возводили к греческому языку, в котором это слово обозначает «срамные части». Первоначально слово, как и вся ныне существующая бранная лексика, не носило оскорбительного значения. Однако с приходом христианства на Русь все слова, связанные с половой принадлежностью человека и с его половой жизнью, стали табуироваться.

В этом варианте «Хитрой бабы», помимо духовенства, среди героев был ещё и цыган. Возможно, он появляется просто потому, что в среде цыган XVII–XIX вв. распространено было кузнечное дело и, в этом сюжете он получал возмездие своим же орудием. Как и в случаях с другими сказками, где дело кончается не только победой добра над злом, но и наказанием источника этого зла. Вкупе с унижением и социальным падением, мы имеем дело с отдалёнными признаками инициации. То есть можно сказать, сказка кончается не только этим торжеством поверженности антагониста, а ещё и тем, что сам он получает урок. Пройдя это испытание, принеся жертву, он проходит этап очищения и, следовательно, получает доступ к благам.

Эта сказка выделяется среди прочих тем, что у неё есть практически полный аналог в совершенно другой культуре. Если Афанасьев собирал эту и представленные в сборнике сказки в середине XIX века, то аналог «Купеческой жены и приказчика» известен по 67 новелле из цикла «Декамерон»[47]^{, 2}, написанного Боккаччо в эпоху Раннего Возрождения. Ни много ни мало, в середине XIV века, то есть на половину тысячелетия раньше. Содержание многих новелл Джованни Боккаччо заимствовал из итальянского фольклора. В сборник «Декамерон» входят притчи, анекдоты, истории, подслушанные им на улицах Неаполя и Флоренции. Некоторые, подобно большинству заветных сказок, родом из глубокой архаики, с примесью полузабытых ритуалов и обрядов. Иные – которые автор как раз и подслушивал на улицах – подлинные истории из реальной жизни его современников.

Во-первых, это подтверждает мысль, озвученную ещё в предисловии: настоящая реальность – такая же незаменимая составляющая культуры, как и искусство или духовное наследие. Во-вторых, Ранний Ренессанс ознаменован выходом из затяжного клерикального периода, полного запретов на всё связанное с чувственностью, телесным, бытовым, половым. Люди, высвобождаясь от оков церковных догм и схоластики, как это водится, бросались в полную противоположность – предавались наслаждениям, обсуждали их; высмеивали прежде запретное, соромное, сакральное. Перестали стесняться естественных желаний и потребностей, разрешили себе чувствовать, желать, делиться эмоциями, шутить над всем, что ещё так недавно стыдливо прятали.

Сказка начинается с невинного и любимого с детства «жил-был», но тут же уютное повествование спотыкается об уничижительное «старый хрыч». Мы немедленно улавливаем осуждающую насмешку над понятным во все времена тандемом: пожилой состоятельный муж и молодая бойкая жёнушка. Которая, конечно же, уличена в похождениях с одним из многочисленных приказчиков богатого мужа.

Сюжет не нов. Зато оригинальна развязка, впрочем, как всегда в случае с заветными сказками, уходящая корнями в архаику и дающая вдохновение психоаналитикам.

Все вокруг знают про интрижки жены, и даже до мужа дошли слухи, но ему этого мало. Наивный, он спрашивает у жены, так ли это? Прижатая к стенке, жена находит решение. Она просит своего простака-мужа, нажившего годы и состояние, но не ума, проверить её верность самому. Для этого ему нужно переодеться ею, предстать в таком виде перед подозреваемым приказчиком и попытаться соблазнить. И посмотреть, что будет.

Мы видим здесь старые, как мир, явления. Женщина выступает как образ, вызывающий недоверие. Муж – в противовес – наивен до глупости, доверчив и примитивен. Это и обличительная подача образа того самого «хрыча», не сумевшего с годами научиться отличать правду от лжи, как и объективно оценивать отношение к себе молодой жены. И отсылка к истории Адама и Евы, где доверчивого мужчину сбивает с толку коварная, алчная, непокорная Ева. Традиционно фигурирующее как светлое, мужское начало во многих мифах, легендах, сказках становится жертвой тёмной женской сути, туманящей сознание, морочащей, завлекающей на верную гибель. Мировая культура знает множество подобных примеров. Пандора создана Зевсом в наказание людям – именно она должна была принести человечеству соблазны и несчастья. Из любопытства открыв сосуд, в котором были заключены все людские пороки, она выпустила на Землю болезни и бедствия. В индийской мифологии богиня Кали победила злого демона Махишу и его армию, но не смогла остановиться и продолжила разрушать всё, что встречалось на её пути. В мифологии древних государств Ближнего Востока Иштар считалась богиней плодородия, плотской любви, войны и распрей. На тех, кто нравился Иштар, насылалось проклятье. В иудейской мифологии Лилит – искусительница, которая овладевает мужчинами против их воли, рожая от них демонов. Древнегреческие сирены, славянские вилы и русалки, кельтские фейри заманивали мужчин, и те погибали.

Эти образы связаны с амбивалентным восприятием мужчиной женщины. Он одновременно желает её, но, подсознательно помня о боли рождения из лона женщины, до ужаса боится. Своё влечение к ней он сам подспудно воспринимает как потенциально опасное.

Ещё один важный мотив нашей сказки – переодевание. Этот мотив так распространён и любим в художественных произведениях, начиная от греческих мифов и поэм Гомера до современных комедий, потому что различие между ожиданиями и реальностью, разрыв обычной для нас связи между формой и содержанием даёт возможность для творчества, различных интерпретаций, развлечения. А ещё читатель или слушатель сказки с таким мотивом с самого начала находится в так называемой позиции «знающего». Ведь как раз на этом знании зрителя и незнании остальных персонажей основывается большая часть комического в пьесах (поэтому и неудивительно, что традиционно кросс-гендерное переодевание используется именно в комедиях).

Если женщина переодевается в мужчину, как, например, в сказке «Муж на яйцах», это даёт ей преимущество, она может перевернуть правила и представления о дозволенном для себя. И всё заканчивается хорошо. Но в этой сказке всё наоборот: мужчина переодевается в женщину, и это «понижение». А ведь он уже унижен – деяниями жены, а также тем, что об этом все вокруг судачат, и только он всё никак не поймёт очевидного. Мужчина, надевая женское платье, утрачивает значительную часть той власти, чести, достоинства, прав и полномочий, которые традиционно приписываются «сильному» полу. И всё заканчивается лишь ещё большим позором. В этом смысле его переодевание в женщину, в изменяющую жену гиперболизирует его уже и без того высмеянную фигуру. Это тончайший художественный приём, который служит усилению передачи сути сказки.

Приказчик, конечно, подыгрывает любовнице и, приняв образ ничего не подозревающего услужливого работника, ругает «жену» купца, даже назвав её «блядью». Точнее и не скажешь, если вспомнить этимологию этого слова. Оно происходит от праславянского корня bld-/bld-, который означал «уклоняться, путаться», буквально «блуждать», «заблуждаться», «уходить от верного пути», от верности[48]. То есть «блядь» значит «запутавшийся», «ошибившийся», «согрешивший», «неверный». Поэтому «блядь» – результат смыслового смешения со словом «блуд», которое происходит от древнерусского «блудити» и означает «блуждать». Метафорическое расширение слова привело к значению «прелюбодействовать, жить беспорядочной половой жизнью».

Муж окончательно осмеян, ибо так и не понял силы двойного обмана. Теперь парочка может развлекаться, ничего не боясь, а муж остаётся в ещё больших дураках, чем был в начале сказки.

Как уже говорилось ранее, в сборнике «Декамерон» есть новелла под номером 67. Эгано и Беатриче – муж и жена, и супруга ему неверна. Беатриче хитрит, прося мужа переодеться в платье и завлечь её настырного поклонника по имени Лодовико. Одураченный муж ищет ухажёра, а в это самое время Беатриче предаётся утехам с любовником. Когда Эгано всё же сталкивается со счастливым соперником, тот, якобы приняв его за Беатриче, строго наказывает ей блюсти верность мужу.

Одна из целей заветных сказок кроется в сатирической подаче привычных повседневных образов. Ведь заветная сказка – это и социальный институт. Пожилой купец, женившийся на молоденькой любвеобильной даме, не желающий видеть опасности, которые это таит, высмеян здесь с самого начала и до конца. Кончается сказка счастливо – для жены и её друга. И закономерно скверно – для глупого самонадеянного «хрыча». Эта история одновременно имеет и очень глубокую древнюю и психоаналитическую природу, и преподает жёсткий урок в социальном контексте.