© ООО «Издательство «Вече», 2026

Моисей, человек высокого гения, получивший свое образование от египетских жрецов, должен был обладать наукой, хранившейся в египетских храмах. Народ, которого главою и руководителем он был, также должен был вынести некоторые познания из страны, которую он покинул. Иудеи, став идолопоклонниками на берегах Нила, сделали в пустыне золотого тельца, и раздраженный Моисей расплавил нечестивое изображение. И та и другая операция предполагают известные познания или владение некоторыми химическими приемами.

Моисей в своей пламенной и даже кровавой реакции против идолопоклоннического настроения своего народа отнял у него вкус к изящным искусствам. И науки мало процветали у евреев. Поэтому трудно найти в древности нацию, более невежественную, чем иудеи, даже во времена славных царствований Давида и Соломона. Свои дворцы и знаменитый Иерусалимский храм Соломон строил при помощи архитекторов, взятых у тирского царя. Тот же царь принужден был просить у Финикии инженеров для построения могучего флота, которым он покрыл море, и матросов для составления экипажа этого флота; ибо народ иудейский принес из страны фараонов и навсегда сохранил то отвращение к мореплаванию, которое у египтян долгое время составляло характеристическую черту.

Итак, история науки ничего не потеряет, если не станет черпать из библейских источников.

Мы обязаны, однако, указать на противоположное мнение ученого, обыкновенно не соглашавшегося с Кювье, но в этом случае превзошедшего его уважением к откровенной науке. В своей Истории наук об организации Бленвиль не только находит в Библии полную историю происхождения человека, но он видит в ней, сверх того, доказательства существования некоторой науки, которая родилась вместе с человеком, и если бы могла сохраниться, то избавила бы от многих трудов ученых, явившихся после первого человека и первого греха.

«Предания всех народов, – говорит Бленвиль, – согласно с откровенным Писанием и наукою утверждают, что человек был первоначально создан в состоянии совершенства, которое потом утратил. Будучи совершенен с самого начала, он не проходит через последовательное развитие различных возрастов; он был создан общественным, потому что такова его природа и его нормальное состояние. Его познания были велики, Бог был его наставником; вся природа была ему подчинена и знала его власть. Бог привел всех животных пред человека, который и дал им приличные имена, следовательно, составил всеобщую номенклатуру и разом достиг до совершенства законченной науки».

А немного далее: «Первый человек, так сказать, видел, как мир выходил из рук Творца; в продолжение девятисот тридцати лет он наблюдал богатства и явления, которые небо и земля одно за другим представляли его чувствам. Возможно ли предполагать, что он не размышлял об отношении причин и действий, – он, бывший в столь близком сношении с великою причиною, с своим непосредственным отцом; что он, а также и его дети, не имели понятия о рождении мира, при котором он присутствовал? В течение его жизни были изобретены уже многие искусства, пелись стихи, употреблялись музыкальные инструменты. В земле умели находить жилы железа и меди и делать из металлов всякого рода вещи. Умели строить здания, города и наблюдать небесные явления; уму и трудам детей Сифа мы обязаны астрономией и геометрией, и они даже начертали свои звездные наблюдения на каменных столбах; по показанию Иосифа, в его время еще было два столба в Сирии»[2].

Великий богослов Боссюэт не шел дальше этого натуралиста девятнадцатого столетия. Он говорит только, что первые люди получили прямо от Бога первые понятия искусств, необходимых для их общественного существования.

Заметим, что сотрудником Бленвиля в его Истории наук об организации и, может быть, даже главным редактором был аббат Монье. Можно думать, что аббат Монье здесь прибавил от себя несколько идей к мыслям, которые излагал профессор на лекциях. Действительно, Бленвиль далеко не признавал всех толкований, содержащихся в этой книге; он хотел даже сделать второе издание ее, которое, говорят, было бы значительно исправлено.

Как бы то ни было, приведенные нами места из Истории наук об организации гг. Бленвиля и Монье доказывают, что не следует смешивать между собою область религии с областью философии.

Физика учит нас, что два луча света, встречаясь при известных условиях, в известной плоскости и под известным углом, по-видимому, уничтожаются, взаимно разрушаются, так что из совместного действия двух источников света рождается темнота. Наука и вера суть два великие источника света, которые в некоторых обстоятельствах, если мы вздумаем их соединить, могут также произвести тьму. Наука есть наука, вера есть вера. Постараемся сохранить в чистоте и неприкосновенности эти два могучие светила человеческой души и не будем ослаблять их, стараясь о согласовании!

Итак, возвратимся к нашим светским писателям и поищем у них указаний, следов, если не ясных фактов, движения науки в период, предшествовавший утверждению школы Фалеса в Ионии.

Но, прежде чем вопрошать историка Геродота, нужно обратиться к двум источникам более древним: мы говорим о Гомере и о его современнике Гесиоде, которые оба жили спустя около трехсот лет после Троянской войны, воспетой Гомером.

Древние поэты вносили в свои творения все нравственные, физические и религиозные познания своего времени. Эпическая поэма, сделавшаяся у новейших так бледною и пустою, была тогда родом сочинений, требовавшим самых обширных познаний.

Кроме своих литературных красот, Илиада представляет нам в высшей степени энциклопедический характер. Астрономия, география, самая статистика, естественная история, промышленность, медицина, ботаника, архитектура, живопись, все изящные искусства, и даже искусства механические и просто полезные, – вот элементы, входящие в это обширное создание вместе со многими другими, исчислять которые было бы слишком долго. Каждый ученый может распознать в нем следы науки, которою занимается.

Две поэмы Гомера, Илиада и Одиссея, сильно поразили в научном отношении внимание Кювье.

«Мы видим, – говорит этот ученый, – из поэмы Гомера, что в его время науки и искусства сделали великие успехи. Торговля с Колхидою доставила грекам различные богатства, металлы, красильные вещества, всякого рода производства; они умели ковать и закаливать металлы, нарезывать и золотить оружие, выделывать ткани и окрашивать их в блестящие цвета. Скульптура, архитектура и живопись также были изобретены. Естественная история не была совершенно неизвестна, и ее сведения, по-видимому, были общераспространены, так как в поэмах Гомера мы встречаем множество указаний на врачебные свойства растений и очень верных наблюдений над нравами и привычками животных. Например, сравнение Аякса, преследуемого простыми воинами, со львом, на которого нападают шакалы, совершенно согласно с тем, что нам известно теперь о характере этих животных»[3].

Довольно странный факт! В Илиаде, посвященной преимущественно воспеванию воинственной доблести героев Греции, наименее развитою наукою оказывается военная наука. Осада Трои вовсе не похожа на осаду города, как мы разумеем ее теперь. Между осажденными, стоящими на оградах, и осаждающими, расположенными лагерем возле своих судов, остается постоянно свободный промежуток, наполняющийся только тогда, когда греки и троянцы, пешком или на колесницах приходят сражаться, как атлеты в цирке. Сильные удары копьем, стрелы, пускаемые с бóльшим или меньшим искусством, – вот в чем состояло сражение, повторявшееся целых десять лет! Вокруг города нет ни ям, ни валов; не делается никаких приступов, нет никаких военных машин. Нужно считать не за машину, а за орудие воинской хитрости знаменитую лошадь, в которой греческие военачальники, после десятилетней осады, сумели заставить самих троян перетащить себя через стены Трои.

Что касается тысячи двухсот кораблей, из которых состоял союзный флот, то рассказ Гомера достаточно доказывает, что, несмотря на знаменитую экспедицию аргонавтов, искусство мореплавания было столь же мало развито у греческих народов, как и тактика. «Самые большие корабли, – говорит поэт, – могли вмещать в себе до ста двадцати человек». Приблизительно это величина нынешних катеров.

Хотя Дедал уже изобрел топор, бурав и пилу, но не видно, чтобы прибегали к этому последнему орудию при постройке кораблей, перенесших греков в Троаду. Как оружие воинов, так и другие инструменты были из меди, которой придавали твердость закалом; ибо бронза (сплав меди и олова) была известна лишь позднее, и древние отлично умели делать то, что мы делаем довольно дурно, – т. е. закалять медь посредством быстрого охлаждения металла, нагретого докрасна. В эпоху Троянской войны железо было известно, но еще не найдено было искусства очищать его и делать ковким, так что этот металл не входил тогда в состав инструментов и орудий. То есть механические искусства были лишены своего первого агента, ибо железо есть душа промышленности.

Впрочем, Илиада и Одиссея свидетельствуют также, что искусство плавить и соединять металлы, уменье резать их и гравировать на них существовало у самых древних народов Греции и Азии. Работы Вулкана, описанные Гомером, дают понятие о металлургии уже весьма развитой. Даже допуская некоторое поэтическое преувеличение в том, что говорит Гомер о троянской Минерве и о великолепии золотых статуй, украшавших дворец Антиноя, невозможно не видеть в этом описании доказательства существования металлургии, сделавшей уже в то время великие успехи. В этом случае, как и во всяком другом, преувеличение всегда указывает на некоторую действительность. Где бы взял Гомер то, что он нам рассказывает об оружии и металлах, служащих для его выделки, если бы в его время не существовало ничего подобного? Утверждали, что Гомер перенес во времена Троянской войны понятия, бывшие в ходу в то время, когда он писал свои бессмертные поэмы. Дело возможное, но все-таки приходится признать, что в его время, т. е. около тысячи лет до Рождества Христова, резьба и гравирование уже процветали в городах Малой Азии.

Тот же поэт, столь великолепно описавший щит Ахиллеса, приписывает также и обитателям Азии очень богатое и отличной работы вооружение. Из него мы узнаем также, что в Греции было тогда много артистов, приготовлявших очень изящную мебель и накладывавших на нее слоновую кость тонкими пластинками, точно так, как у нас накладывается красное и палисандровое дерево. В Илиаде мы не встречаем того различия, часто весьма произвольного, которое мы делаем между ремесленником и артистом. Гомер и для того и для другого употребляет одно слово: художник. Поэт удивляется только одному – таланту выполнения. Отлично сделанная колесница вызывает с его стороны столько же внимания и, можно сказать, почти те же похвалы, как и статуя и превосходное произведение скульптуры. Благодаря этому беспристрастию Гомер в бесконечном разнообразии описываемых им предметов открывает нам картину промышленности до того высокой, что во многих случаях она сливается с искусством.

Многие места Гомера доказывают, что медицина уже действовала весьма успешно, если не во времена Троянской войны, то по крайней мере в эпоху, когда были созданы обе поэмы.

Искусство врачевания было сперва принадлежностью богов, царей и героев. Это значит, что признательность народов возвела в сан богов людей, которые наиболее отличились в медицине и хирургии. Если мы отнесем к баснословию все врачевания, упоминаемые и объясняемые в Илиаде вместе с указанием средств лечения, то следовало бы отрицать также и существование всех этих храмов, в которых служили жрецы Эскулапа и которые почти всегда воздвигались в соседстве какого-нибудь минерального источника. В силу этой недоверчивой логики следовало бы отрицать существование даже самых знаменитых из этих храмов, тех, которые превратились в настоящие клиники, каковы, напр., храмы Коса и Книда, уже в первые времена философской эпохи давшие науке Гиппократа и Ктезиаса.

Но существуют прямые доказательства, что Гомер и Гесиод сами обладали некоторыми точными сведениями в медицине и в естественной истории. Мы уже указали на мнение Кювье относительно Гомера. Тот же ученый признает, что Гесиод вполне верно излагает врачебные свойства многих растений, которых имена приводятся им в поэме Часы и дни[4].

Эта поэма, разделенная на две песни, говорит о земледельческих работах: она была как бы зародышем той, которую Вергилий сочинил для римлян с гораздо большими подробностями, под названием Георгик. В этом поэтическом творении Гесиод старается указать на времена, наиболее благоприятные для полевых работ. Он хочет, чтобы в этом случае руководились солнечным восхождением звезд. Из этого совета Гесиода нужно заключить, что у греков тогда было два рода годов: лунный год, год астрономов, и солнечный год, которому следовать земледельцы находили удобнее, так как он лучше указывал времена года.

Поэмы Гомера и Гесиода были для всех греков двумя великими источниками наставления и воспитания. Эти поэмы были изъясняемы и истолковываемы рапсодами, которые читали отрывки из них, ходя из города в город, из селения в селение. Позднее, когда искусство писать дало возможность делать списки, Илиада и Одиссея заняли первое место между предметами преподавания в школах. По ним дети учились писать, юноши обучались поэзии и красноречию. Эти книги всего усерднее читались также вне школ лицами всякого рода. Политические люди непрестанно вдумывались в Гомера, как в самого лучшего наставника в искусстве руководить народами. Можно сказать, не преувеличивая, что поэма Гомера была Библией древних греков. Это была книга, которая по преимуществу могла заменить все другие книги и представляла собою целую библиотеку в стране, где ни общество, ни частные лица еще не пришли к мысли составлять коллекции рукописей, впоследствии получившие от Аристотеля это имя.

Итак, первые философы у греков были поэты. В Древней Греции никакой предрассудок не препятствовал Гомеру и Гесиоду считаться философами и учеными. В ту эпоху, когда они жили, и даже много веков спустя, философия и наука постоянно были излагаемы в стихах.

Гомер и Гесиод сохранили свое положение в греческих школах до появления Платона. Этот философ первый предложил исключить поэтов не только из школ, но и из республики, или, говоря правильнее, из своей республики. Уже Пифагор, в Великой Греции, восставал против Гомера, но не с такою силою. Что касается причины этих нападений, то едва ли она не заключается просто в соперничестве, в которое философы по профессии и начальники школ должны были вступать с этими философами-поэтами.

С Гомером и Гесиодом мы могли проследить науку доисторического периода только в Греции и в некоторых странах Малой Азии. Чтобы видеть ее в других местах, возвратимся к Геродоту.

Мы сказали, что отец истории путешествовал по Греции, по Египту и Ассирии. По свидетельству Плиния, только в этих трех странах астрономия была изучаема с некоторым успехом.

Быть может, этими тремя странами следует вообще ограничить серьезную обработку всех других наук. Персы, углубившись в отвлеченные и метафизические умозрения, сами отдалялись от научного движения, порождавшего у их соседей некоторые полезные изобретения. Существование китайцев было совершенно неизвестно, так как об этом народе нигде не говорится в древних историях. Баснословный поход Бахуса один напоминает недолговременные сношения, которые Греция, будучи еще варварскою, может быть, имела в туманной древности с индусами.

Народы Индии, конечно, обладали наукою, или, лучше сказать, научным богословием; но немногое, что знали об этом греки, так походило на то, чему учили в египетских храмах, что единственный вопрос, занимавший греков, был: «Египет ли учился у Индии, или Индия у Египта?»

Теперь, когда известно об Индии гораздо больше, чем могли знать о ней древние греки, тот же вопрос еще разделяет ученых. Кювье пробовал его разрешить, вводя в дело средний термин, вавилонян. Предоставим говорить ученому автору Истории естественных наук.

«Когда мы сравниваем, – говорит Кювье, – историю индийцев, вавилонян и египтян, мы несомненно видим, что между ними существовали постоянные сношения от самого начала и что даже это начало должно быть общее. В самом деле, у всех трех народов мы находим одинаковые метафизические и религиозные верования, сходное политическое устройство, тот же архитектурный стиль, те же эмблемы для облечения покровом их верований, имеющих очевидную аналогию. Эмблемы вавилонян менее известны, чем эмблемы египтян и индийцев; но последние, переданные нам или греками, или творениями самой Индии, известны нам вполне.

Не стану, однако же, настаивать на этом сходстве. Так как предмет метафизики один и тот же для всех людей, то может показаться естественным, что многие народы отдельно достигали той же самой системы религиозной философии. Можно так же легко предположить, что эти народы приняли одинаковые эмблемы, так как вообще эти эмблемы берутся от существ, всего обыкновеннее окружающих человека.

Но тождество политического устройства всего удивительнее и могло произойти только вследствие частых сообщений. В Индии народ был разделен на четыре главные касты. Первая – каста браминов, наиболее почитаемая и могущественная. Члены ее были обладателями науки и служителями религии или закона, и им одним принадлежало право читать священные книги. Вторая каста была каста воинов. Ее обязанность была защищать страну, и ей принадлежала привилегия слушать чтение священных книг. Купцы составляли третью касту, и между ними было столько подразделений, сколько есть видов торговли. Наконец, четвертая каста состояла из ремесленников, земледельцев и других людей низшего разряда, и в ней было столько наследственных подразделений, сколько было ремесел или видов труда.

Этому общественному устройству, которое не иначе могло быть утверждено, как могучим гением и необыкновенными средствами, мы находим полное подобие в Египте. Египетские жрецы, подобно браминам, обладатели наук и религии, кроме того, подобно им употребляли особый язык, знание которого доставляло им высокое уважение; их репутация была даже столь велика, что у всех народов была славна мудрость этих жрецов. То, что нам известно относительно политического устройства вавилонян, так же вполне согласуется с организацией индийского общества.

Пирамидальная форма древних памятников этих трех народов еще лучше, может быть, чем одинаковость их политического и религиозного устройства, доказывает их взаимные сношения или их общее происхождение, ибо нет ничего менее определенного и более произвольного, как форма здания: невозможно предполагать, чтобы сходство этой формы было результатом естественного развития человеческих способностей.

Наконец, эти три народа сходны были и по географическому положению. Они жили в обширных и плодородных равнинах, близ больших рек, удобных для торговых сообщений»[5].

Несколько далее Кювье в заключение прибавляет: «Постоянно останавливаемые вторжением варваров, науки не могли развиться на Востоке. Благоприятные условия для своего развития они нашли, только проникнув на Запад через посредство греков, посещавших Египет. Индийцы не содействовали прямо общей цивилизации, ибо, хотя они были вновь найдены, когда мы обогнули мыс Доброй Надежды, их древнее состояние и развитие их познаний стало нам известно лишь двадцать лет назад, т. е. с тех пор как мы научились понимать их священные книги, самое обнародование которых очень трудно, так как оно воспрещено их религиозным законом.

Тем не менее, вероятно, науки первоначально зародились в Индии. Различные соображения подтверждают это мнение»[6].

Итак, мы можем принять с достоверностью, что молчание Геродота и других писателей древности о состоянии наук в Индии во время доисторического периода не скрывает от нас ничего важного. Мы найдем на берегах Нила верную картину цивилизации, процветавшей тогда в долинах Инда и Ганга. По справедливому замечанию Кювье, именно вследствие сношений древних греков с Египтом мы можем получить некоторые сведения о верованиях, идеях, занятиях, науках, искусствах – одним словом, о всем, что составляло умственную жизнь страны фараонов за семь веков до христианской эры.

Геродот не первый из греков посетил Египет, но он один исследовал его как будущий историк.

О научном свойстве вопросов, которые он должен быть предлагать египетским жрецам, своим гостеприимным хозяевам, можно судить по ответу, данному одним из них: «Египет есть дар Нила». Египетские жрецы, которые, подобно своим собратам Халдеи и Индии, любили говорить эмблемами, не были вовсе чужды положительной науки, так как они понимали способ происхождения и геологическое строение почвы своей страны.

Древние египтяне особенно славились своими астрономическими познаниями. Но в этом роде познаний им предшествовали халдеи, и наблюдения их обнимали действительно огромный ряд годов, так как, по показанию одного из комментаторов Аристотеля, Симплициуса, во время экспедиции Александра Каллисфен получил от халдейцев и переслал Аристотелю ряд наблюдений, из которых самое древнее восходило за тысячу девятьсот лет назад!

В сочинении, посвященном Вольтеру, под названием Письма о происхождении наук[7] Бальи старается доказать, что существовал в глубокой древности народ, обладавший обширными научными познаниями, особенно астрономическими. Этот народ, названия и положения которого Бальи не определяет, был, может быть, халдеи.

Бальи писал Вольтеру: «Я все желаю, чтобы вы верили в мой древний погибший народ. Мы согласны относительно астрономических фактов; они верны. Я старался соединить их, представить их с точки зрения наиболее удобной для показания хода и прогресса человеческого ума. Мы расходимся только в некоторых идеях, изложенных мною в начале моего сочинения об истории древней астрономии… Они относятся к тем древним и, так сказать, первобытным временам, которые в своей тьме содержат изобретение вещей…

Я сказал, что, рассматривая со вниманием состояние астрономии в Китае, в Индии, в Халдее, мы находим скорее остатки, чем элементы науки. Если вы видите домик крестьянина, построенный из голышей, смешанных с обломками прекрасной архитектуры, не заключите ли вы, что это остатки дворца, построенного архитектором, более искусным и более древним, чем обитатели этого дома? Народы Азии, наследники некоторого предшествовавшего народа, имевшие развитые науки, или по крайней мере развитую астрономию, были хранителями, а не изобретателями»[8].

Деламбер, хороший геометр-астроном, но менее Бальи сведущий в истории, с жаром восстал против этого мнения и опровергал его весьма плохими доказательствами.

Деламбер не знал состояния наук у древних индийцев. Либри в своей Истории математических наук решительно доказал это. Если бы дело шло только о принятии того или другого из двух противоположных мнений, то мы стали бы на сторону Бальи, отвергая, однако же, его идею первобытного народа, исчезнувшего во тьме прошедшего. Всеобщая история кажется нам весьма скудною сравнительно с пространством земель, обитаемых людьми с незапамятных времен, и с длинным рядом протекших веков; мы приведем, однако же, более или менее неполные свидетельства, доставляемые нам историей.

Около пятого века до начала нашего летосчисления, когда Геродот посетил Вавилон, он нашел огромный город, нечто вроде Лондона, Парижа или Пекина. Эта азиатская столица была наполнена памятниками, уже очень древними. Знаменитая башня Бела, имевшая такую огромную высоту, могла ли быть чем-нибудь иным, а не великолепною астрономическою обсерваториею? Как мы сказали выше, халдеи имели собрания наблюдений над звездами, восходившие за тысячу девятьсот лет назад. Во времена Александра греки, бывшие еще весьма несведущими в астрономии и притом не могшие выйти из тесного круга своих космогоний, получили из рук Каллисфена астрономические наблюдения, сделанные в Халдее, но не умели ими воспользоваться. Каллисфен нашел их в Вавилоне; не заставляет ли это предполагать, что в этом громадном и весьма древнем городе существовали первые астрономы и что в Халдее астрономические наблюдения производились с самых отдаленных времен?

Можно даже предложить себе вопрос, не открыли ли халдеи действительной системы мира, т. е. неподвижности Солнца и движения Земли и мелких планет вокруг центрального светила? Следующее обстоятельство если не доказывает этого, то дает возможность предполагать.

Ни Гиппарх, ни Птоломей ничего не говорят о кометах: они даже не называют их. Между тем Сенека в своих Вопросах о природе вполне объясняет, что это – блуждающие светила, пробегающие пространства по общим и постоянным законам.

«Кометы, – говорит римский автор, – суть вечные произведения природы. У них есть известный путь; они удаляются, но не перестают существовать. Если для них нет зодиака, то это потому, что небо свободно во все стороны и что повсюду, где есть пространство, может быть движение. Неизвестно, появляются ли они вновь через правильные промежутки; их появление редко; люди могли до сих пор исследовать течение пяти планет; настанет день, когда усилия многих веков откроют вещи, ныне сокрытые. Тогда определят, в какую область удаляются кометы, почему они так далеко уходят от других светил, каково их число, величина и пр.».

Сенека не был ни геометром, ни астрономом. Такое мнение не приходит вдруг и случайно в голову человека. Следовательно, Сенека только выражает здесь мнение, которое греческие писатели его времени и прежних времен приписывали древним халдеям. То же можно сказать, и еще с большею уверенностью, об истинной планетной системе. Почему халдеи не могли дойти до открытия истинной системы мира вследствие своих тысячелетних наблюдений, если Коперник, конечно, не имевший в своем распоряжении тех средств исследования, какие были у халдеев, достиг, помощию одних общих идей, наследованных от Халдеи, и фактов, занесенных в Алмагесту Птоломея, до открытия или, вернее, как он сам говорит, до восстановления найденной древними истинной системы мира?

Как бы то ни было, халдеи и египтяне, по-видимому, с незапамятных времен занимались астрономией. Эта наука была им необходима не только для земледельческих работ, но также для определения времени религиозных празднеств. Для этих двух целей точное разделение времени было настоятельно нужно, а этого разделения можно было достигнуть только посредством точного познания периодического движения небесных тел.

Из того, что говорит Геродот, по-видимому следует, что египтяне первые разделили год на двенадцать месяцев. Они основывали это разделение на фазах Луны, светила, наиболее удобного для наблюдения. Итак, год был лунный; он обнимал лишь период в триста пятьдесят четыре дня вместо трехсот шестидесяти пяти, составляющих средним числом наш теперешний год. Отсюда происходило, что после шестидесяти или семидесяти лет порядок времен года совершенно извращался. Зима была тогда, когда в египетских календарях стояло лето, и наоборот.

Имея перед глазами такое явное доказательство своей ошибки, египтяне стали наблюдать, чтобы лучше определить течение времен года и продолжительность года. Это был путь, который должен был привести к верному результату, хотя и не скоро. Первая попытка состояла в том, что год положили в триста шестьдесят дней, разделенных на двенадцать месяцев одинаковой длины. Разница с истинным годом была еще значительна; поэтому повторилось прежнее явление. Времена года снова стали заходить одно в другое, но порядок их извратился только по истечении тридцати четырех лет. Принялись за новое изучение, исправили предыдущие наблюдения и наконец составили год из трехсот шестидесяти пяти дней; расчет верный, за исключением маленькой разницы, замеченной самими египетскими астрономами.

Конечно, это был прекрасный результат, в действительности которого невозможно сомневаться, так как о нем свидетельствует история, Юлий Цезарь, возвратившись в Рим после взятия Александрии, где он совещался с жрецами этого города, приказал переделать римский календарь, который и расположили по египетскому году.

Подобно вавилонянам и индийцам, египтяне не умели предсказывать солнечных затмений; но они приблизительно предсказывали лунные затмения, именно полные. Так как эти явления повторяются периодически, чрез каждые восемнадцать лет (точнее – чрез 18 лет 11 дней), то можно было предвидеть их возвращение, не обладая теми познаниями, посредством которых новейшие ученые предсказывают затмения с удивительной точностью.

Египтяне занимались математикой; но не видно ни из чего, чтобы они сделали большие успехи в этой науке, кроме тех, которые относятся к прикладной механике. Невозможно подвергнуть сомнению их познания в практической механике. Стоит вспомнить их колоссальную архитектуру, эти огромные куски гранита и сиенита, которые были отрываемы ими от гор, соседних с Нилом, переносимы вдаль посредством каналов этой реки и воздвигаемы посреди песчаных долин; все это делалось способами, нам неизвестными, но, конечно, найденными неслучайно.

Можно сказать, что повсюду, где искусства достигли до известного совершенства, науки должны были сделать соответственные успехи. Есть необходимая связь между этими двумя обнаружениями человеческого гения. Можно ли допустить, чтобы без начал механики и геометрии египтяне могли воздвигнуть столько исполинских памятников и с точностью измерять землю, – дело для них важное по причине разливов реки, каждый год уничтожавших межи полей? Можно ли предположить, чтобы без этих наук они могли вырыть озера огромной величины, устроить каналы для распределения вод Нила, построить и употреблять в дело всякого рода искусные и сильные машины? Между машинами, устроенными древними египтянами для измерения времени и обращения светил, есть такие, которые требовали не только познаний, но и гения.

Медицина египтян, столь восхваляемая Ксенофонтом и другими греками, была задерживаема в своем успехе духом касты, в особенности же законом, который, может быть, спасая жизнь больных, ограничивал врачебное искусство почти одним благоразумием. Всякое лекарство, имевшее успех в лечении, было записываемо в храмах. Из всех таких испытанных средств составляли список, почти так, как у нас пишут Codex для употребления фармацевтов. Если медик употреблял лекарства, вписанные в эту священную книгу, он не отвечал ни за что, даже если бы больной умирал. Он мог, впрочем, пробовать и новые средства; но только, если больной в этом случае умирал, закон требовал, чтобы медик следовал за ним.

Понятно, что при таком законодательстве медик редко желал испробовать новое лечение или новое лекарство. Поэтому успехи медицины в Египте были ничтожны.

Вскрытие трупов было у древних египтян запрещено и даже считалось святотатством. Итак, анатомии они не знали. Между тем этот народ издревле был знаменит искусством бальзамирования. Так как закон предписывал производить бальзамирование, не вскрывая трупов и даже не открывая черепа, то операция была трудна; она требовала химических приемов, которые нам неизвестны.

С незапамятных времен египтяне умели обрабатывать железо. Они приготовляли из него всякого рода орудия и инструменты. По странному исключению, самое полезное из своих орудий, плуг, они делали из дерева. В течение многих веков египтяне не хотели изменить устройства этого существенного орудия земледелия, боясь оскорбить Изиду, которой они приписывали его изобретение.

Заключим несколькими словами о египетской философии. Об ней мало известно. Как у всех народов Востока, она сливалась с теологией и исчезала под эмблемами, из которых многие были собраны Гараполом, греческим грамматиком из Панокла. Это настоящие ребусы, которые не столько были прочитаны, сколько угаданы латинскими и французскими переводчиками. Все, что можно отыскать ясного в египетской философии, заключается в том, что она восходила к первым причинам и признавала верховное существо, изображаемое в виде человека, который держит скипетр и из уст которого выходит яйцо.

Это яйцо, символ мира или, скорее всего, что в мире рождается, произрастает, организуется, является, впрочем, во всех восточных теологиях: у вавилонян, персов, индийцев и даже у китайцев. Символическое яйцо этих народов стоит наряду со змеем, который встречается во всех древних теологиях и даже у народов нового мира.

Нам остается сказать еще об одном народе, который также находится на пути Греции и Египта и, по-видимому, разнес по различным нациям драгоценные элементы цивилизации. Дело идет о финикийском народе.

Известно, что финикиянам принадлежит слава замены идеографического письма фонетическим. Египетские жрецы отвергли это завоевание рождающейся цивилизации. Они предпочли сохранить символическое письмо как некоторый покров, полезный для их целей. Но народы греческого племени, не имеющие подобных причин для отвержения столь драгоценного благодеяния, поспешили принять алфавит, созданный финикиянами.

Одно это изобретение уже было бы достаточно для славы этого народа. Но нужно прибавить, что, будучи искусными мореплавателями, финикияне употребляли якоря для своих судов и умели определять свой путь по течению звезд и по различному виду неба.

Никакая другая нация не могла оспаривать у финикиян обладание морем. К ним нужно было обращаться за кораблями и матросами. Объездивши и исследовавши берега Средиземного моря, основавши колонии в Сицилии, в Сардинии и в Испании, финикийские мореплаватели решились пройти за Геркулесовы столбы. Они первые пустились в океан. Они проникли в гавани Галлии около тысячи двухсот лет до христианской эры. С практикой мореплавания связано немало различных познаний, и логика требует, чтобы мы их приписали финикиянам.

Огромные богатства, приобретенные торговлей, развили в высшей степени роскошь и вкус у обитателей Финикии. Всем известно, что им принадлежит изобретение пурпура, удивительного красильного вещества, столь любимого богатыми римскими патрициями. Город Тир был описываем еврейскими пророками как самый богатый и самый красивый город того времени.

Этими похвалами и свидетельствами удивления чужих народов да немногими указаниями древних писателей, к несчастью, ограничивается все, что известно о финикиянах. Грозный Александр, разоривший Тир, разом уничтожил памятники этой нации. Можно сказать, что он вычеркнул ее из истории. Блестящая и могущественная колония финикиян на берегу Африки, Карфаген, подвергся потом той же участи, как и Тир, его метрополия. Римляне одинаково уничтожили огнем его граждан, его стены и его архивы. Таким образом, ничего не осталось от этого народа, который, по древности своей цивилизации, был учителем и руководителем всех последовавших за ним народов.

Теперь мы наконец достигли эпохи, когда в Греции была основана школа Фалеса, так называемая Ионийская школа, или, вернее, эпохи семи мудрецов, между которыми уже блистали два великих человека, Фалес и Солон. Начинается новая эра для греческой цивилизации. Первый период, тот, который мы называли доисторическим, окончился. Люди, жизнь и труды которых мы станем рассказывать, начали собою философский период, т. е. период, когда философия, вышедши наконец из храмов, где так долго она скрывалась в темноте, распространяется по всей Греции, а отсюда переходит в значительную часть Европы и Азии.

На рисунке против этой страницы читатель видит пир, выдуманный Плутархом. Периандр и его жена, как амфитрионы праздника, сидят на почетном месте. Позади их Анахарсис; Фалес стоит, заправляя разговором. Позади его виден Питтак и Солон. У ног этого последнего Эзоп. В самом деле, в тексте Плутарха сказано: «Эзоп сидел на очень низком седалище, ниже Солона»[10]. На заднем плане Виас, Анахарсис и Клеобул.

Поспешим прибавить, что этого Периандра следовало бы вычеркнуть из списка мудрецов, и очень странно, что Плутарх поместил собрание семи мудрецов во дворце и под покровительством подобного тирана. Периандр был отчаянный злодей, тиран худшего свойства. В Коринфе, своем отечестве, он захватил абсолютную власть и поддерживал ее огнем и железом. Он убил свою беременную жену, ударив ее ногой, отчего она упала с высоты своей комнаты во двор дворца. Он сжег живыми своих наложниц, подозревая их в ложных изветах на добродетель его жены. Он выгнал и лишил наследства своего сына за то, что юноша оплакивал смерть своей матери. Наконец, так как жизнь ему стала в тягость, он решился прекратить ее. Но, боясь, что его память будет проклинаема и позорима, он выдумал следующее сочетание злодейств, для того чтобы его подданные не знали, что сделалось с его телом.

Он призвал двух преданных слуг и велел им во время ночи отправиться на некоторую пустынную дорогу.

«Вы убьете, – сказал он им, – первого человека, которого встретите, и зароете его тело».

Потом он приказывает четырем другим слугам идти на ту же дорогу, убить двух людей, которых они там найдут, и точно так же погребсти их.

Другие слуги, посланные им, убили в свою очередь и этих четырех убийц.

Вот как коринфский тиран был умерщвлен и зарыт, так что никто не мог узнать, что сделалось с его телом. Это не помешало ему, однако же, остаться в числе семи греческих мудрецов.

Несмотря на свои злодейства, Периандр писал прекрасные нравственные правила и, что еще хуже, перелагал их в стихи. Мы приведем некоторые из этих правил, не столько, чтобы доказать контраст, существующий между словами и действиями тирана, сколько для того, чтобы дать понятие, в чем состояла философия этих греческих мудрецов, к которым принадлежали Фалес и Солон.

«Чтобы царствовать спокойно, нужно быть охраняемым более любовью народов, чем оружием.

Отказываться от тирании так же опасно, как и быть вынужденным ее покинуть.

Нет ничего полезнее покоя; нет ничего опаснее безрассудства.

Надежда на выгоду не должна руководить нашими действиями.

Наслаждение – благо преходящее, а честь и слава – блага бессмертные.

Человек, не гордись своим возвышением и не теряй мужества, когда счастье тебя оставляет.

Одинаково принимай несчастного друга и того, кому судьба благоприятствует.

Храни ненарушимо слово, тобою данное.

Не говори много, чтобы не проговориться о какой-нибудь тайне.

Так как мы наказываем тех, кто делает зло, то следует так же наказывать и тех, кто имеет намерение делать зло.

Народное правление лучше тиранического».

Стихотворные, но малопоэтические изречения Хилона, Питтака, Виаса, Клеобула, Анахарсиса, вообще говоря, не могут равняться с изречениями Периандра; и в особенности не следует в них искать ничего, даже похожего на то, что мы теперь называем наукой и что греки позднее стали называть философией. В этом отношении семь мудрецов гораздо ниже таких поэтов, которые явились за несколько веков до них, и даже гномиков[11], как Теогнис и Фокилид, бывшие почти их современниками.

Эти гномики продолжали работать в области науки и не менее решительно, чем Гомер и Гесиод, брались за самые трудные вопросы о началах вещей, о природе богов и животных, о размерах и движении небесных тел. Впрочем, Фалес и Солон, вследствие полезных и важных сведений, которые они переложили в стихи, были также причисляемы к гномикам, – название более почетное, чем название, общее им с семью мудрецами, столь мало сведущими, о которых мы должны были сказать здесь несколько слов, так как и в наше время они еще внушают некоторое уважение большинству людей, мало склонному к разбору и обсуждению славы, освященной преданием и древностью. Major a longinquo reverentia[12].

Между новыми писателями Бленвиль, по-видимому, всего менее обманывался в действительном философском значении мудрецов Греции. Все, что по справедливости должно за ними признать, заключается в том, что это были люди, вероятно, одаренные отличными качествами ума и сердца (за исключением, конечно, Периандра).

«Соединяя с познаниями, которые тогда считались полезными, благоразумие, развитое опытом жизни и годами, это были, – говорит Бленвиль, – люди, к которым обращались за советом в важных обстоятельствах и которых употребляли в самых трудных общественных делах… Они старались сделать своих сограждан лучшими, сочинив изречения, полные смысла и легко запечатлевающиеся в памяти народов».

Поспешим прибавить, что многие из этих изречений неправильно были приписываемы мудрецам. На это указывает Диоген Лаэртий[13] (Лаэртский. – Примеч. ред.). Если изречения древни, то и тогда они довольно произвольно приписываются семи мудрецам, ибо сами греки не были согласны в том, какие принадлежат каждому из них. Может быть, это было общее достояние, как Притчи, собранные Соломоном.

Очень удивительно, что в эпоху, когда так мало нужно было, чтобы заслужить название мудреца, никто не вздумал отдать эту честь человеку, который, будучи современником Фалеса, Солона и пяти других членов в знаменитой плеяде, один сумел найти и пустить в обращение больше правил и полезных наставлений, чем все семь мудрецов вместе. Он притом не ограничился формулированием правил; он сумел еще пояснить их и сделать общедоступными посредством образов, обнаруживающих необыкновенно плодовитое воображение. Мы говорим об Эзопе[14].

Баснописец Эзоп жил в то же время, как и мудрецы, и обитал в той же стране, в Малой Азии. Поэтому историки, нам кажется, не должны бы забывать его, говоря о семи мудрецах, как они забывают о Конфуции, другом современнике, тоже мастере в правилах и наставлениях, который, однако же, был осужден писать для одних китайцев, для народа, совершенно неизвестного древним, хотя гораздо раньше их сделавшего успехи в науках и в цивилизации.

Эзоп. Гравюра XIX в.

Кроме достоинства моралиста, Эзоп, вероятно, обладал очень обширными познаниями в естественной истории. Это доказывается необыкновенным разнообразием его басен. Сами греки так смотрели на него, потому что богатое содержание его апологов было ими обрабатываемо в различных формах, в прозе и стихах. Сократ в своей темнице занимался переложением в стихи апологов Эзопа. Эти апологи так долго были популярны в Греции, что двести тридцать лет спустя после смерти автора Дмитрий Фалерейский издал их первое собрание, за которым в течение веков следовали многие другие. Подобной судьбы не имели изречения семи мудрецов.

Может быть, нам возразят, что писатели, которые трудились над баснями Эзопа, вероятно, украсили их своими поправками и придали первоначальному автору свой собственный ум. Тут кстати было бы заметить, что в долг дают только богатым! В самом деле, каким образом можно бы было возвеличить эту личность сравнительно с другими, если бы она не была велика сама по себе? Достоверно, впрочем, что во время своей жизни Эзоп пользовался большою славою мудрости и остроумия. В качестве такого человека он, подобно Солону, был приглашен ко двору Креза и внушил этому царю, другу ученых, больше доверия, чем знаменитый законодатель Афин.

Итак, чего же недоставало Эзопу, чтобы примкнуть к числу мудрецов? Мы можем сделать только предположение, и для этого мы не станем прибегать к его безобразию. Но, если не было необходимости быть красивым, чтобы заслужить имя мудреца, то, может быть, в глазах греков следовало быть свободнорожденным или по крайней мере никогда не бывать рабом. Эзоп был невольник. Одна эта причина была достаточна, чтобы исключить его из плеяды семи мудрецов и отказать ему в названии, общем с лицами, из которых некоторые были цари, а другие – влиятельные граждане своего отечества. Знатность, конечно, ничего не значит для истинной славы, но во всех странах она определяет почести. Итак, весьма вероятно, что бедный фригийский невольник, даже освободившись, постоянно был признаваем ничтожным человеком среди аристократии греческих умов.

Некоторые новейшие биографы решились сказать, что если фригиец был допущен к лидийскому двору, то только в качестве шута! Шут – баснописец, у которого под прозрачным порывом аллегорий мы видим такое глубокое знание человеческого сердца! Шут – человек, соединявший с остроумием удивительную рассудительность и здравый смысл; человек, которому Крез оказывал самую глубокую доверенность и который, когда этот царь послал его в Дельфы для совета с оракулом, так смело высказал жителям свое мнение об их боге и его храме, что они убили его, сбросив с Гиампейской скалы!

Мы описали среду, в которой находился Фалес, когда учреждал в Ионии первую философскую школу Греции. Можно составить себе понятие о средствах, какие он мог найти у своих современников. Некоторого рода практическая мораль, некоторые политические принципы для руководства правительства, известное искусство действовать на умы народов в маленьких городах – цель всех умственных усилий мудрецов; при этом ничтожные познания, но умы, достаточно свободные от религиозного влияния и подготовленные свободою к великим научным изысканиям, – вот что нашел основатель первой философской школы, той Ионийской школы, которая, по словам Кювье, «породила большую часть правильных взглядов на естественные науки, хотя самые знаменитые ее члены мало успели в искусстве изучать природу». Прибавим, что Фалесом были положены истинные основания астрономии.

Но обратимся к истории его жизни.

Этот необыкновенный человек, вокруг которого в скором времени должно было сгруппироваться столько учеников, по-видимому, не имел учителя. Это обстоятельство сократит нам рассказ о его первых годах. Платон производит его от Кадма – финикиянина, принесшего в Грецию алфавит своей страны. Таким образом он в своем собственном семействе мог найти грамотных наставников.

Эта генеалогия отвергается некоторыми биографами, утверждающими, что родители Фалеса больше отличались благородством чувств, чем блеском происхождения.

Оба эти показания, может быть, возможно согласить. Когда Фалес родился, все равно, в Милете или в другом месте, после смерти Кадма прошло восемьсот или девятьсот лет. В этом промежутке потомство финикийских царей могло сильно упасть.

Как бы то ни было, Фалес был сын Экзамиуса и Клеобулины, которые, не будучи уже знатными, были все-таки очень богаты. Они, вероятно, занимались торговлей, – занятие, не приносившее бесчестия у финикиян. Говорят, что на своей родине, ставшей жертвой низких тиранов, они покинули большие богатства, чтобы не быть ни свидетелями, ни соучастниками жестоких дел.

Город Милет, избранный ими как убежище, сделал им благосклонный прием. Они получили в нем право гражданства и скоро стали в первом ряду граждан. Неизвестно, были ли у них еще дети, кроме Фалеса.

Воспитание, данное ими сыну, должно было приготовить его к общественным делам. Он изучил законы своей страны и в скором времени стал настолько в них сведущ, что увидел необходимость их исправления. Занявшись этой реформой, Фалес убедился, что она всегда будет неполной, если он не поведет дела к радикальному изменению, к тому, что у нас называется революцией.

Милет был соединен федеративно с остальными ионийскими городами. Задача, которую нужно было решить в проекте правительства, задуманного Фалесом, состояла в соглашении автономии частных городов с свободой и могуществом всей нации. Мы не знаем, что сталось с этим планом; но нужно было упомянуть об нем как о доказательстве той роли, которую Фалес в юности думал играть в правительстве своей страны.

Весьма вероятно, что он исполнял в Милете какие-нибудь общественные обязанности. По Диогену Лаэртию, он даже оказал большую услугу милетцам: он отговорил их от союза, в который Крез приглашал их против персидского царя, вследствие чего они были пощажены Киром, когда он победил лидийцев.

Фалес удивительно успевал во всех предметах, которыми занимался. Он особенно имел способность к отвлеченностям и понимал их с удивительной легкостью. Этот особый дар не дал ему долго предаваться заботам об общественных делах. Он удалился от них, как только убедился, что в Милете было достаточно государственных людей. Неизвестно, в каком возрасте Фалес принял решимость посвятить себя вполне философии.

Так как он был сперва в числе семи мудрецов и даже был первый, которому дано было это имя, то нас не удивит, что он был моралистом. Все его биографы говорят, что он занимался моралью с таким же успехом, как и всем другим. Его считают первым автором знаменитого правила Γνῶθι σεαυτόν (познай самого себя), впоследствии приписанного Сократу.

Конечно, не нам решать этот вопрос, восходящий к столь древнему времени. Чтоб дать понятие о Фалесе как о моралисте, мы приведем здесь несколько правил или изречений, которые ему приписывают:

«Обилие слов не есть признак ума. Если вы мудры, то изберите какой-нибудь один предмет, достойный вашего прилежания; этим вы заставите замолчать многих, наделенных одною гибкостью языка.

Старый тиран – одна из самых больших редкостей в мире.

Мы будем переносить свои несчастья с большим терпением, если подумаем, что судьба наших врагов еще хуже.

Чтобы хорошо вести себя, нужно только избегать того, что мы порицаем в других.

Можно почитать счастливым того, кто наслаждается здоровьем тела, у кого есть достаток и чей ум не расслаблен леностью и не притуплен невежеством.

Нужно одинаково быть внимательным к друзьям, с нами ли они или отсутствуют.

Истинная красота состоит не в украшении лица, а в обогащении души наукою.

Не собирайте имущества дурными путями.

Старайтесь, чтобы чужие речи не возбуждали вас против тех, кто пользовался вашим доверием.

Помните, что дети ваши будут обходиться с вами так же, как вы обходились с своими родителями».

Так как Фалес не был простым или специальным моралистом, подобно другим мудрецам Греции, то мы имеем от него несколько изречений, представляющих как бы сокращение его метафизики и психологии.

«Бог есть древнейшее существо, так как не был никогда рожден.

Мир есть великолепнейшая из всех вещей, так как он есть создание Бога; пространство – самая большая, так как заключает в себе все; ум – самая быстрая, так как пробегает все протяжение мира; необходимость – самая сильная, так как все побеждает; время – самая мудрая, так как открывает все, что скрыто».

После морали и, вероятно, вместе с нею размышления Фалеса были заняты отысканием первых начал и первой причины.

Такова естественная смелость молодых ученых, что они прежде всего берутся за самые трудные вопросы. Бог и мир – таковы два великие предмета, над которыми Фалес прилежно упражняет свою мысль. Он говорит, что, будучи гражданином мира, он не мог не желать знать свою страну и того, Кто ее создал.

Чтобы предаться без помехи столь глубоким изысканиям, он избрал себе убежище, недоступное для городского шума, для нахалов и любопытных, но постоянно открытое для тех, кого приводила к нему любовь к истине или нужда в его советах. Он выходил из этого святилища только для того, чтобы пообедать с одним из своих друзей, Фразивулом, впоследствии царствовавшим в Милете. В этом уединении более, чем в беседах с другими мудрецами, Фалес приобрел свои великие познания и возымел мысль научных изысканий, которым впоследствии предался.

Бог, мир и человек не перестали до сих пор быть главными предметами всякой философии, да других и быть не может. Первая несозданная причина, абсолютно необходимая – Бог; его произведение – созданный мир; существо, также созданное, но одаренное умом и могущее относить действие к его причине, человек, – вот три предмета великой философии. Фалес понимал это, если справедливо, что формула Γνῶθι σεαυτόν принадлежит ему. Конечно, Фалес имел предшественников; и, может быть, не выходя из Азии, можно найти у поэтов, особенно у Гомера, отдельные элементы его философии. Но у Фалеса она является в новом виде и с более отчетливым характером. Она не облечена в религиозные мифы и не покрыта повязками теократии. Она смела и независима в своем ходе. Она создана свободным духом Милета. Такова отличительная черта и главная заслуга ионийской философии.

«Итак, – говорит Баттё, – начинается новый порядок мышления. В прежние времена вера человеческого рода, содержа в себе историю происхождения мира и в этой истории главные основания религии и морали, служила базисом для философских рассуждений. Были согласны не только в фактах, но и в причинах и в последствиях. Если спорили, то только о лучшем способе их истолкования и объяснения другим. Но с настоящей минуты (с эпохи мудрецов или Фалеса) все уже будет зависеть от метафизики и будет колебаться между различными мнениями, между глубоким чувством, признающим историю первых времен, и утонченными идеями мыслящих умов, больше склонных искать разгадок природы в своей голове, чем в самой природе или в преданиях»[15].

Природа и предание не суть одно и то же. Между ними та же разница, как между наблюдением, ищущим истины, и предрассудком, полагающим, что он обладает ею вполне. Очевидно, ученый аббат Баттё недоволен тем философским движением, вся честь которого принадлежит Греции, хотя он очень хорошо его характеризует, кроме последних строк, которые, понятно, весьма приложимы к эпохе софистов, но не могут быть отнесены к Фалесу, первому философу, обратившемуся к изучению природы.

Мы уже видели, что думал о нем Кювье; приведем теперь слова другого натуралиста, Бленвиля: «По свидетельству древних, Фалес Милетский был первый и единственный из греческих мудрецов, делавший исследования и наблюдения относительно происхождения вещей, величины и движения небесных тел, метеорологических явлений, наконец, себя самого и души человеческой; может быть, он же положил основания геометрии: вот почему впоследствии он был назван отцом греческой философии»[16].

Послушаем наконец Аристотеля, имевшего в своем распоряжении больше сведений о Фалесе, чем два указанные французских ученых, и с своей стороны весьма сведущего в естественной истории: «Фалес, глава той философии, которая наблюдает естественные явления, говорит, что вода есть начало всех вещей, что все существа были произведены ею и в нее разрешаются»[17].

Как говорит Аристотель, Фалес признавал одно вещественное начало, воду, из которой был образован мир и из которой образовывались и которой питались все существа, находящиеся в мире. Он допускал второе начало, уже невещественное, деятельно дававшее форму веществу: Бога.

«Фалес Милетский, – говорит Цицерон, – утверждал, что вода есть начало всех вещей и что Бог есть тот разум, который образует из воды все вещи»[18].

В настоящее время невозможно решить, была ли мысль о том, что вода есть единственный элемент вещественного мира, личным мнением Фалеса, или же он заимствовал ее от египтян. Аристотель, остановившись на минуту на этом вопросе, не взялся отвечать на него.

«Чтобы это мнение о природе было очень древнее, нельзя сказать наверное. Во всяком случае Фалесу приписывают такие мысли относительно первой причины»[19].

Но если Фалес не заимствовал этого мнения от египтян, как объяснить некоторое сходство с тем представлением, которое Моисей ввел в свое миротворение: «В начале Дух Божий носился над водами»? Если Фалес еще не был в Египте тогда, когда приписывал Богу создание мира из жидкого элемента, то не мог ли он получить эту идею от евреев, бывших тогда в вавилонском пленении? Ибо необходимо заметить что осада, взятие и разрушение Иерусалима Навуходоносором и переселение иудеев на берега Евфрата суть события, происходившие в ту самую эпоху, когда мудрецы процветали в Малой Азии. Все греческие писатели молчат об этих событиях; но из этого молчания невозможно заключить, чтобы о них ничего не знали в Греции, а особенно в Ионии, которую так часто занимали персы и в которой Кир одержал победу над лидийцами. Через персов, бывших во множестве в береговых городах Малой Азии, греки неизбежно знали кое-что о том, что делалось в Вавилоне. Они сами, впрочем, охотно посещали как Халдею, так и Египет, с целью приобретения познаний. Итак, почему же думать, что они не могли иметь никаких сношений с израильтянами, удерживаемыми в плену в Вавилоне?

Те, кто полагает, что Фалес был приведен к своей системе своими собственными физическими наблюдениями, приводят на это хорошие основания. Вода естественно должна была являться уму нашего философа как первое и единственное начало вещей, вследствие той огромной и разнообразной роли, какую она играет в природе. Не видим ли мы каждую минуту, что вода изменяет свое физическое состояние? Смотря по тому, замерзает ли она, растаивает или испаряется, она принимает в наших глазах вид твердый, жидкий или воздухообразный. И так как это суть три физические состояния, в которых нам является вещество, то Фалес заключал отсюда, что столь разнообразный элемент может дать нам отчет во всем, что существует в природе. Поэтому он допустил, что вода (помощью деятельного начала или Бога) может стать воздухом, огнем, землею, деревом, металлом, телом, кровью, вином и проч. и что все эти тела суть вода в различных степенях сгущения или разрежения[20].

Сомнительно, однако же, чтобы таково именно было толкование, которое сам Фалес давал своей системе: мы не имеем никакого свидетельства о его настоящих взглядах.

Система Фалеса о происхождении и составе вещественных тел, вероятно, однако, не удовлетворила всех, ибо Анаксимандр, самый знаменитый из учеников этого философа, видоизменил мысль своего учителя. Он не мог признать один частный элемент за общее начало столь различных вещей. Поэтому на место воды он поставил некоторую первоначальную субстанцию, которая не была ни водою, ни воздухом, ни землею. Из этого вещества без названия Анаксимандр производил небесные тела и множество миров и существ, населяющих эти миры.

Мы не находим, чтобы система Фалеса, таким образом исправленная и затемненная, стала более вероятною.

Положительные люди, – они всегда бывают вокруг мыслителей, – вероятно, какие-нибудь богатые жители Милета, завидовавшее славе Фалеса, упрекали его в том, что он тратит свои дарования на бесполезные занятия, которые не могли привести его к богатству. Быть может, они были вправе прибавить, что они поведут его к бедности. Действительно, дела нашего философа много пострадали, с тех пор как он все свое время посвятил своим умозрительным трудам. Поэтому он решился доказать насмешникам, что философия, если удостоит снизойти до денежных предприятий, может повести к богатству.

Его познания в метеорологии дали ему возможность предвидеть, что год будет обилен маслинами, и он арендовал множество маслобоен. После сбора, который действительно был очень обилен, он сдал маслобойни по тем ценам, какие хотел, и таким образом приобрел большую сумму денег[21].

Фалес не только был отцом умозрительной философии: на него нужно еще смотреть как на первого философа, трудившегося над приложением науки, и лишь для лучшего успеха в этом он начал с изучения общих начал.

Несмотря на то, толпа продолжала осмеивать его постоянное наблюдение явлений природы. Диоген Лаэртий рассказывает, что однажды, вышедши из дому вечером со старухою наблюдать звезды, он упал в яму.

«Как ты можешь, – сказала добрая старушка, – видеть, что делается на небе, если не видишь того, что у тебя под ногами!»

Эта выходка против философа и мудреца не прошла даром. Сколько раз повторяли ее в прозе и стихах, в апологе и в сатире?

Древние утверждают, что Фалес сделал хорошие открытия в физике; к несчастью, они до нас не дошли. Из его исследований природы мы знаем немногие, напр. объяснение разливов Нила.

Урания, муза астрономии, открывает Фалесу тайны небес. Художник А. Канова. 1799 г.

Фалес приписывать разлитие этой реки противным ветрам, возвращавшимся каждый год и задерживавшим течение реки. Впрочем, некоторые биографы приписывают честь этого объяснения его ученику Анаксимандру.

Наиболее достоверное открытие Фалеса в физике касается электрических явлений. Невозможно теперь сказать, в какой форме явилось у него это открытие и было ли оно изложено в каком-нибудь сочинении этого философа. Мы только из позднейших писателей знаем, что Фалес знал явление притяжения легких тел, обнаруживаемое янтарем, когда его потрут. Спустя многие века потом это открытие породило удивительную ветвь физики – учение об электричестве. Но был ли факт, служащий основанием и точкой опоры этой науки, открыт первоначально Фалесом, или же этот философ заимствовал его от более древних наблюдателей? В исторической тьме, в которой теряются эти предания, невозможно ничего разобрать относительно этого дела.

Автор довольно посредственной Философской истории успехов физики, А. Либес, следующим образом излагает труды Фалеса по физическим наукам.

«Фалесу принадлежит, – говорит Либес, – разделение неба на пять поясов, – довольно точное измерение видимого диаметра Солнца, изложение учения о равноденствиях. Он показал, что можно пользоваться Малой Медведицей во время мореплавания; он открыл действительную причину фазисов Луны, умел первый из греков предсказывать солнечные затмения и определять с большою точностью форму, движения и величину светил. Эти полезные познания, вместе с теми, которые он заимствовал у египтян и которые он ревностно сообщал всем, кто желал его слушать, были причиной, что на него смотрели как на первого из семи мудрецов. Фалес не был всегда так счастлив в своих изъяснениях. Его воображение иногда расставляло ему сети, от которых он не умел уберечься. Планеты, Солнце, звезды – все питается парами, говорил он громко на своих уроках. Одно и то же начало питает все тела, и это начало – вода. Притягательная сила магнита и электрическое свойство янтаря казались ему свойствами, достаточными для того, чтобы приписать этим веществам душу. Он признает единый мир: все светила обращаются вокруг его центра, занятого Землею, круглота которой ему кажется несомнительною; а земля покоится на поверхности воды»[22].

Различные трактаты, написанные Фалесом об астрономии, потеряны; но через его учеников известна часть открытий, сделанных им в науке.

Эти ученики находились не только в Милете, но и во всех городах Малой Азии. Он не собирал их в известные дни для слушания; у него не было школы, как была она впоследствии у Пифагора в Великой Греции, у Платона и Аристотеля в Афинах. То ученики его посещали, то он сам их посещал. Сообщали друг другу работы, указывали друг другу новые предметы исследований; в таких беседах учитель толковал и развивал найденные им формулы.

Вот некоторые из числа изречений, всего яснее излагающих физику и метафизику Фалеса:

«Вода есть начало всего; все из нее происходит и в нее разрешается.

Есть только один мир; он есть творение Бога; следовательно, он совершенен.

Бог есть душа мира.

Мир есть самая обширная явь вещей, существующих в пространстве.

Нет пустоты.

Все изменяется, и каждое состояние вещей только мгновенно.

Вещество постоянно разделяется, но это разделение имеет свой предел.

Ночь существовала раньше всего.

Смешение происходит от сочетания элементов.

Звезды имеют земную природу, но воспламененную.

Луна освещается Солнцем.

Есть лишь одна Земля; она находится в центре мира. Эгезийские ветры, дующие против течения Нила, задерживают его и производят разливы.

Есть первобытный Бог, самый древний; он не имел начала и не будет иметь конца.

Этот Бог непостижим; от него ничто не сокрыто; он видит в глубине наших сердец.

Есть демоны или гении и герои.

Демоны суть души, отделенные от тела; они добрые, если души были добрые, злые – если души были злые.

Душа человеческая всегда движется сама собою. Неодушевленные вещи не имеют чувства и души.

Душа бессмертна.

Всем управляет необходимость.

Необходимость есть неизменная сила и постоянная воля Провидения».

Уроки Фалеса были даровые. Это бескорыстие должно было увеличивать число его учеников, ибо во времена Фалеса, как и ныне, люди, предававшиеся философским умозрениям, вообще не были избалованы счастьем.

Греческий гений, любящий все идеализировать, изобрел прекрасную басню, чтобы приписать Фалесу первое место между философами.

Несколько молодых ионян купили у рыбаков тоню, которую те закидывали. Вытащен был золотой треножник, который сочли за произведение Вулкана. Завязался спор между молодыми людьми и рыбаками. Чтобы покончить его, жители Милета послали спросить оракула. Бог дал такой ответ:

«Я присуждаю треножник тому, кто всех мудрее!»

Тотчас по общему согласию его отдали Фалесу. Но Фалес послал его другому мудрецу, тот третьему и т. д., пока наконец треножник не дошел до Солона.

Солон отослал треножник назад в Дельфы, сказавши, что нет никого, кто бы был мудрее Бога[23].

Посмотрим теперь, как гений Фалеса, развитый умозрительной философией, по-видимому занимавшей первую половину его жизни, обнаружился наконец в некоторых фактах, поразивших толпу удивлением. Фалес не изобрел астрономии, науки, возникшей по частям повсюду и для настоящего развития требовавшей помощи других наук, слишком мало успевших в это время; но достоверно и свидетельствуется всеми древними, что он первый посвятил греков в тогдашние астрономические познания.

Если Фалес ничего не заимствовал у халдейских астрономов, то какой народ доставил ему элементы астрономических познаний?

Это были, может быть, финикияне, их предания, сохранявшиеся в семействе Талидов, к которому он принадлежал. Финикияне, первые известные мореплаватели, не могли быть с незапамятных времен искусны в этом деле, не приобретя в астрономии, механике, геометрии познаний, неизвестных другим народам. Если верить отрывкам, дошедшим до нас под именем Санхониатона, одного из финикийских писателей, бывшего почти современником Моисея, то финикияне даже обладали научной теорией происхождения мира, другими словами – космогонией, имевшей некоторое родство с космогонией Фалеса.

Как бы то ни было, наш философ еще до своего путешествия в Египет, совершенного им уже шестидесяти лет от роду, дал соотечественникам блистательное доказательство точности своих астрономических познаний. Он предсказал ионянам полное солнечное затмение.

Утверждают, что затмение случилось в предсказанный день, и случилось при достопамятных обстоятельствах. В то время лидийцы воевали с македонянами. Они бились с ожесточением, как вдруг свет солнца исчез. Это так испугало обе армии, что они побросали свое оружие и отказались сражаться. Тогда вспомнили о предсказании Фалеса. Он мог бы, если бы хотел, прослыть богом; но подобное честолюбие не могло прийти в голову философу.

Рассказ этот заимствован из Геродота. Но мы должны прибавить, что «отец истории», несмотря на то что его упрекают в склонности к чудесному, не высказывается решительно относительно времени предсказания затмения. Вот текст, приводимый Деламбром: «Случилось, что день вдруг обратился в ночь; перемена, которую Фалес Милетский предсказал ионийским народам, назначив пределом своего предсказания год, в котором это действительно совершилось».

Это значит, Фалес объявил милетцам, что год не пройдет без того, чтобы не было полного солнечного затмения. Итак, его астрономическая наука нуждалась в известной отсрочке. Однако и то уже было немало, так как до него никто, по крайней мере у греков, не заходил так далеко. Впрочем, новейшие астрономы решительно доказали, что Фалес, по несовершенству средств, которыми он обладал, не мог наверное предвещать, что солнечное затмение, случившееся в его время, будет видимо в Ионии[24].

В самом деле, хотя Фалес с большим успехом занимался математикой, он не мог, при том состоянии этой науки, какое он нашел в Греции или до какого он сам ее довел, найти в ней средства вычислить возвращение солнечных и лунных затмений. До этого результата наука дошла только спустя многие века после Фалеса.

Средства астрономических наблюдений Фалеса были очень просты. С давнего времени халдеи, пользуясь своим безоблачным небом, предавались внимательному исследованию неба.

«Халдеи, – говорит Деламбр, – были прилежными наблюдателями наиболее важных явлений, представляемых им небесными движениями; они замечали все затмения и, без сомнения, также фазисы Луны; они записывали их в течение многих веков: одни говорят – в течение тысячи семисот лет, другие – в течение еще большего пространства времени. Эти списки скоро должны были обнаружить период двухсот двадцати трех лунных месяцев или восемнадцати лет, после которого все затмения повторяются, в особенности лунные. Наблюдение фазисов новолуний и полнолуний должно было показать более важный и более употребительный период двухсот тридцати пяти лунных месяцев или девятнадцати лет, после которого и противостояния возвращаются на те же точки неба и те же дни года».

Итак, весьма вероятно, что Фалесу были сообщены некоторые из этих таблиц вавилонянами, мидянами или финикиянами и что он с этими познаниями мог приблизительно предсказать эпоху затмения.

Деламбр, хотя менее благосклонный к Фалесу, чем Бальи, далеко не отвергает важности его астрономических познаний. Он излагает эти познания следующим образом:

«Фалес, – говорит Деламбр, – считается основателем греческой астрономии. Он говорил, что звезды состоят из огня; что Луна получает свет от Солнца; что в конъюнкциях она невидима, потому что поглощается солнечными лучами. Он мог бы прибавить, что тогда она обращает к нам ту сторону, которая не получает от Солнца никакого света. По его учению, Земля шаровидна и находится в середине мира. Небо разделяется пятью кругами, экватором, двумя тропиками, арктическим и антарктическим кругом. Эти последние два круга заключают в себе один – звезды, которые никогда не заходят, другой – звезды, которые всегда находятся под горизонтом. Эклиптика пересекает экватор косвенно, меридиан пересекает все круги перпендикулярно. Он мог бы исключить из них эклиптику, почти всегда пересекаемую под углом, беспрерывно изменяющимся. Он разделял год на триста шестьдесят пять дней. Он нашел движение Солнца по склонению, – неясное выражение, которое будет неверно, если под ним разуметь, что Фалес открыл движение, издавна доказываемое тенями гномона. Выражение недостаточно полно, если им хотели сказать, что Фалес дал правила для вычисления этого движения; да и в этом смысле утверждение было бы так же ложно, как и в первом, ибо сферическая тригонометрия еще не существовала в Греции, так как ее изобрел Гиппарх… Каллимах говорит, что он определил положение звезд, которые составляют Малую Медведицу и по которым финикияне направляли свое плавание. Но нельзя понять, как он мог без инструментов определить что-нибудь, кроме расположения и числа звезд, между которыми он, может быть, указал на ближайшую к полюсу. Ему приписывали, по показанию Диогена Лаэртия, книгу о морской астрономии и книгу о солнцестоянии и равноденствии. Эти сочинения были бы любопытны, но они потеряны, и нигде нет на них ссылок»[25].

После исполнившегося предсказания о затмении слава Фалеса прочно утвердилась в Греции. В своем отечестве Милете он был предметом почтения и удивления сограждан. Старухи уже не дерзали обращать к нему снова насмешку, которая спустя более двадцати веков дала повод Лафонтену к одной из самых посредственных басен.

Но что сделалось после его смерти! Общественное удивление милетцев приняло тон дифирамба. Философ, столь мало оцененный согражданами при жизни, стал почти божественным человеком, когда перешел в царство теней. Как видно, природа человеческая всегда одна и та же, как в древности, так и в наше время. Великий человек становится великим только после своей смерти!

Однако мы забежали вперед нашего рассказа.

Фалес уже близился к старости, когда решился покинуть родину и искать науки и философии в африканских ее святилищах. В этом путешествии по Египту его сопровождал друг его Солон. Так но крайней мере можно заключить из следующего письма Фалеса к другому другу, Ферекиду из Сироса:

«Я узнал, что вы первый из ионян готовитесь дать грекам Трактат о божественных вещах, и, может быть, вы лучше сделаете, обнародовавши это сочинение, чем поверяя ваши мысли людям, которые не сумеют сделать из них употребление. Прошу вас сообщить мне то, что вы пишете, и, если вы того желаете, я тотчас же навещу вас. Не думайте, чтобы я и Солон были так мало рассудительны, что, посетивши Крит из любопытства и проникнув в Египет с целью воспользоваться беседою тамошних жрецов и астрономов, мы не имели бы такого же желания сделать путешествие к вам; ибо Солон, если вы согласны, будет сопровождать меня. Вы любите место, где живете, редко покидали его, чтобы побывать в Ионии, и вовсе не имеете желания видеть иностранцев. Я полагаю, вы заняты только своими трудами; но так как мы не пишем, то мы помещаем Грецию и Азию».

Когда Фалес прибыл в Египет, там царствовал царь Амазис.

Амазис был друг ученых и особенно был благосклонен к грекам, ибо первым из всех царей Египта он даровал этому народу свободный вход в свое государство. Итак, он отлично принял Фалеса, столь знаменитого между греками. Вероятно, Амазис облегчил ему доступ в таинственные храмы, где жрецы хранили науку; в самом деле, ни один из биографов не упоминает ни о каких затруднениях, которые мог в этом случае встретить Фалес.

Но зато все рассказывают факт, который нам кажется весьма простым, а тогда произвел впечатление чуда.

Достигши Мемфиса, где жили самые ученые геометры, Фалес просил, чтобы его повели к подножию какой-нибудь пирамиды, и тут в присутствии царя, всего двора и всей жреческой коллегии, научил жрецов, как измерить высоту этой пирамиды посредством ее тени.

Это измерение, возбудившее удивление всех зрителей, составляет предмет большого спора у новейших ученых. Одни указывают на него как на доказательство, что Фалес никогда не бывал в Египте. В самом деле, разве нужно было ему учиться там геометрии, если он знал ее лучше жрецов? Другие допускают путешествие в Египет, но отвергают измерение, так как оно требует познания свойств равностороннего треугольника, которых Фалес еще не мог знать.

Последним можно возразить: почем вы знаете? Математика не была во времена Фалеса готовою наукой, но тогда она развивалась с каждым днем. Между учеными, занимавшимися ею, один находил одну теорему, другой другую, третий уяснял их новым доказательством. В этих последовательных приобретениях науки иногда очень трудно, за неимением точных указаний, определить участие каждого изобретателя. Так, говоря об одном Фалесе, которому больше других приписывается открытий в геометрии, мы находим, что ему приписывают способ вписать прямоугольный треугольник в полукруг; но Диоген Лаэртий, считая его изобретателем этого способа, приписывает это же изобретение и Пифагору.

Что до первого возражения, то мы не находим в нем основательности. Не каждый ли день мы находим, что люди, преданные науке, стараются сблизиться с себе подобными, чтобы поменяться с ними своими познаниями? Весьма легко предположить у Фалеса познания элементарной геометрии, каких требовало его измерение, ибо он знал свойства равностороннего треугольника. Он знал, что если две прямые линии пересекаются, то углы противолежащие вершинами равны; что треугольники, имеющие равные углы, имеют стороны пропорциональные. Притом измерение не требовало даже и этих познаний. Разве он не мог воткнуть возле пирамиды палку известной высоты и измерить тень и этой палки и пирамиды? Тогда ему оставалось бы только найти четвертый член пропорции, три члена которой известны. Разве он не мог сделать еще проще – подождать, пока тень его палки станет равной ее высоте, и измерить в это мгновение тень пирамиды? В таком случае пирамида, подобно палке, была бы измерена собственной тенью.

Из удивления жрецов не следует заключить, что у них не было никаких серьезных познаний в геометрии. История наук доказывает, что множество открытий столь же простых производили чрезвычайное удивление. Теория известна многие века, случаи к ее приложению представляются каждый день, но никто об этом не думает. Остроумный человек, которому первому приходит мысль такого приложения, покрывает себя бессмертной славой.

Фалес недолго пробыл в Египте. Амазис, принявший его так хорошо, желал вознаграждения за свой царский прием. Амазис считал себя ученым и хотел, чтобы его знаменитый посетитель публично признал его таланты и перед всеми выразил к нему свое уважение. Царь думал, что он столько сделал для философа, что тот не откажет ему в этой лестной чести. Но, как прекрасно сказал аббат Канэ, «великие таланты не в ладу с гибкостью».

Фалес не хотел унизить перед величием трона права философии и науки. Поэтому он тотчас покинул землю фараонов.

Он возвратился в свое отечество, посетивши остров Крит и, вероятно, остров Сирос, где мирно философствовал его друг Ферекид, тогда как он сам странствовал по свету и посещал дворы царей.

Возвратившись в Милет, Фалес нашел там своих прежних учеников. Он принялся за свои уроки, конечно, обогащенные многими новыми мыслями, собранными им во время путешествий.

В самом деле, невозможно думать, чтобы Фалес ничего не вывез из Египта. Все великие люди Греции посещали эту страну, где науки божественные и человеческие имели свои святилища, в то время как весь остальной мир, за исключением, может быть, Халдеи или некоторых мест Индии, пребывал в невежестве. Туда ездили Фалес и Солон; после них – Пифагор, потом Платон и многие другие знаменитые люди. Никто из них не жаловался, что напрасно потерял труды. Напротив, все отдавали честь египетской науке, хотя смутной и часто умышленно затемненной мистическими покровами, но плодотворной и богатой всякого рода элементами. Наука, скрывавшаяся в глубине египетских святилищ, была род умственного хаоса. Грекам суждено было привести ее в порядок, и вот зачем они хотели видеть ее вблизи, внутри самых храмов.

Фалес имел такую же цель, и, вероятно, он первый извлек действительную пользу из египетской науки. Он дал более научный вид познаниям, которые вынес из египетских храмов. Ему принадлежит слава, что он вывел на свет философию и науку, до тех пор скрытые в тишине алтарей. Он навсегда сделал их светскими в древней Греции, передавшей их потом целому миру. Таков был славный подвиг последней половины его жизни.

Диоген Лаэртий говорит, что Фалес был женат на женщине, имя которой неизвестно и от которой у него был сын по имени Кибисс. Но все другие писатели утверждают, что у него никогда не было жены. Когда мать его убеждала жениться, он сперва отвечал, что было слишком рано. Спустя многие годы, когда она стала повторять свои настояния, он отвечал, что уже слишком поздно.

Не одна его мать тревожила его насчет женитьбы. Друг его Солон, человек женатый, иногда принимался за те же увещания. Фалес, чтобы прекратить его советы, употребил аргумент ad hominen, составляющий подражание Соломону и довольно жестокий.

Однажды, когда они были вместе при дворе царя Креза и Солон опять принялся за советы, в особенности выхваляя Фалесу радости отеческих чувств, Фалес подучил одного человека явиться и сказать, что он только что прибыл из Афин. Его стали спрашивать, что там слышно нового.

«Ничего, – отвечал он, – только все сильно огорчены смертью одного молодого человека, отец которого, находящийся в отсутствии, принадлежит к знаменитейшим лицам республики».

«Не помните ли вы имени этого несчастного отца?» – спрашивает Солон с некоторым беспокойством.

«Его часто называли при мне, но так как я не тамошний и не знаю этого гражданина, то я забыл, как его зовут».

Солон называет ему несколько имен. Иностранец на каждое отвечает «нет».

«Может быть, – спрашивает все больше и больше смущенный философ, – вам называли Солона?»

«Да, так именно звали отца».

И вот Солон погружен в глубочайшую горесть. Он проливает слезы, бьет себя по лицу и предается отчаянию. Тогда Фалес обращается к нему: «Ну вот, скажете ли вы по-прежнему, что сладко быть отцом? Впрочем, не тревожьтесь и возвратитесь к вашему философскому спокойствию. Все, что вы слышали, – чистая выдумка!»

Урок, конечно, был жестокий. Он отнял у Солона всю охоту уговаривать друга к женитьбе.

Говорят, что Фалес, достигший глубокой старости, был посещен Пифагором и что именно вследствие его советов Пифагор навестил Египет и его жрецов.

Фалес перестал философствовать только со смертью. Он умер от случая или, скорее, от слабости. Когда он, несмотря на старость, присутствовал при играх, жажда и знойный день вместе с дряхлостью причинили ему почти внезапную смерть. Говорят, он дожил до девяноста лет. Некоторые утверждают, что он был задушен толпою, возвращавшеюся с игр.

Тело его было погребено в поле. На гробнице его сделана была такая гиперболическая надпись: «Насколько мала эта гробница Фалеса, настолько велика слава этого царя астрономов в области звезд».

Мы уже сказали, что знаменитейшим из его учеников был Анаксимандр, несколько изменивший систему физики своего учителя.

У Анаксимандра был ученик Анаксимен, преемник его в Милетской школе.

В свою очередь, видоизменяя космогонию Фалеса, Анаксимен считал воздух началом всех вещей. Он утверждал, что все существа образуются из сгущенного и разреженного воздуха. Итак, на место воды был поставлен воздух. Но, тем не менее, признавалось единое вещественное начало. Сгущение и разрежение одного первобытного элемента играло ту же роль, как в первоначальной системе. Учение Фалеса было сохраняемо его последователями.

Как же Пифагор победил это затруднение? В точности это неизвестно. По словам Диогена Лаэртия, некто Антифон, автор книги О людях, отличившихся добродетелью, пишет в этом сочинении, что Пифагор выучился египетскому языку. Но следует ли разуметь под этим обыкновенный язык египтян или же так называемый священный язык, который собственно нужен был Пифагору? Для человека, подобного Пифагору, конечно легко было научиться в Египте общему языку; вероятно, этим языком бегло говорили греческие солдаты, бывшие на службе у царя Амазиса. Но если Антифон говорит о священном языке, то ему могли научить только жрецы. Вероятно, так и было. Жрецы побеждены были терпением и настойчивостью Пифагора и наконец приняли его в свою касту.

В самом деле, философ явился к жрецам Фив не как любопытный чужеземец, желающий как-нибудь разведать их тайны; он предстал пред ними как серьезный ученик, усердный послушник, как человек, желающий достичь жреческого достоинства.

Так рассказывают это дело два писателя, впрочем, жившие долго спустя после Пифагора, именно Климент Александрийский[32] и Порфирий[33]. Один из них даже называет многих учителей Пифагора и в числе их великого жреца Сушиса, научившего его не только обыкновенному языку, но и иероглифическим знакам.

Пифагор пробыл в Египте значительное время: одни говорят – двадцать два года, другие – двадцать пять. Это понятно, если он не был там просто ученым иностранцем, которого допустили посещать храмы, а был действительным жрецом, исполнявшим, подобно другим, священное служение.

Может быть, Пифагор, забыв небо и прекрасные берега своей родины, провел бы всю остальную жизнь в мирных занятиях египетского жречества, если бы не случилось событие, рассеявшее египетских жрецов во все стороны.

Похититель трона Амазис умер. Его преемник отказался платить дань персам, и Камбиз пришел собирать ее во главе страшной армии. Вошедши победителем в землю Фараонов, Камбиз убил быка Аписа, послал пятьдесят тысяч воинов разрушить храм Аммона и навел такой страх на все другие храмы, что жрецы убежали из них.

Во время этой военной грозы Египет жил без богов и богослужения. Многие жрецы были убиты; другие бежали или были выселены. Некоторые были уведены в плен в Вавилон.

Думают, что в числе этих последних был и Пифагор. Таким образом, катастрофа заставила нашего философа сделать новое невольное странствие.

Прежде чем мы последуем за Пифагором в Халдею, укажем на то, что вынес он из Египта, подобно тому как прежде мы старались определить его приобретения в Сиросе и Милете. В настоящем случае дело затрудняется тою тайною, которая всегда покрывала предмет учения в египетских храмах. По счастью, в нашем распоряжении есть место из Диодора Сицилийского. Это место коротко, но многосодержательно и положительно.

«В Египте, – говорит этот историк, – Пифагор почерпнул свое учение о божестве, геометрии, числах и переселении души в тела всякого рода животных».

Кроме музыки и астрономии, о которых ничего не упоминается в этом перечислении, мы находим здесь действительно все главные данные философии Пифагора.

Нужно прибавить, что Пифагор вынес еще из Египта и из должности, которую он исполнял, тот духовный характер, который он придал своей школе и который находился в такой гармонии с его идеями. В своих путешествиях он не пропускает случая посетить храмы и побеседовать с жрецами.

В Вавилоне он тотчас вошел в сношение с халдейскими жрецами. Он знал их уже в Египте. Об этом говорит Антифон, на которого мы уже ссылались.

Пифагор сблизился также с персидскими магами. Некоторые писатели рассказывают даже, не делая, впрочем, основательных указаний, будто бы Пифагор видел лично Зороастра. Конечно, он был его современником; но нет никаких доказательств их знакомства, и его нельзя выводить из некоторых аналогий между учением Пифагора и учением Зенд-Авесты, приписываемым Зороастру. Эти аналогии касаются нравственных правил и космогонических представлений, повторяющихся с различными переменами во всех восточных странах. С одинаковым правом можно было бы предполагать, что Пифагор видел Будду в Индии и Конфуция в Китае. Действительно, эти великие люди были его современниками. Весьма приятно, конечно, вообразить себе совещание, в котором Пифагор, Зороастр, Конфуций и Будда сошлись бы на братскую беседу и обменялись бы своими мыслями; так Плутарх изобразил нам на пире главных мудрецов Греции, из которых многие никогда не встречались между собою; так Вольтер свел в Венеции за обедом всех развенчанных царей своего времени. Но серьезная история отвергает подобные вымышленные сближения.

Всем известно, что халдеи были самые древние астрономы цивилизованного мира. В сношениях с ними и с магами Пифагор должен был почерпнуть новые астрономические познания. Без сомнения, ему сообщили древние наблюдения над движением небесных тел; но тут же он должен был почерпнуть веру в астрологию, которая на Востоке всегда примешивалась к астрономии.

Наконец, халдеи познакомили его с своей медициной, которая была несравненно ниже той, какую он нашел в Египте. У магов искусство лечения опиралось на грубом эмпиризме, в котором большое место занимали мнимые сверхъестественные и магические средства.

Дальше Персии Пифагор не был. Те, которые приписывают ему путешествие в Индию, основываясь на некоторых его заимствованиях у браминов и гимнософистов, забывают, что он легко мог видеть индийцев в Вавилоне, бывшем тогда местом встречи всех восточных народов. Не следует, впрочем, упускать из виду, что Пифагор был в Вавилоне пленником, которому нельзя было поэтому ни путешествовать в Индию, ни вернуться домой.

Пифагор был удерживаем в Вавилоне двенадцать лет. Столь долгий плен может быть объяснен только глубокою ненавистью, которую персы питали к египтянам, даже победивши их. Религия персов и египтян ставила между ними неодолимую преграду. С Пифагором обошлись так строго, потому что на него смотрели как на египетского жреца.

Между тем Камбиз умер, и после некоторого междуцарствия Лже-Смердиса Дарий, сын Гистаспа, взошел на трон. По совету своего медика Демокеда новый царь освободил Пифагора и позволил ему воротиться на родину.

Но наш философ, которому было тогда около шестидесяти лет, не мог насладиться возвращением в свой любезный Самос. Этот остров, правда, освободился от Поликрата, распятого на кресте одним из сатрапов Дария; но он подпал под тяжкое владычество персов. Дарий, завоевавши Самос вместе с другими странами Малой Азии, правил ими жестоко. Его притеснения и тирания обратили их в новый Египет. Свобода, материальное благосостояние, искусства, философия исчезли в Ионии! В Центральной же Греции еще далеко было до блестящего процветания Афин. Благосостояние, науки и искусства перешли в Италию, которую тогда называли Великой Грецией. В этой стране люди находили спокойное убежище, а науки – плодоносную почву. С давних пор греческие колонии воздвигли там цветущие города, напр., Кротон, Локры, Сибарис, Метапонт. Недалеко оттуда, в Сицилии, переселенцы того же происхождения основали Сиракузы, Леонтиум, Катану, Агригент, ставшие также богатыми и многолюдными.

Сюда-то отправился Пифагор проводить свои последние дни.

Он только на минуту заехал в Самос и взял с собою мать. Потом он остановился на острове Делос. Здесь он принял последний вздох своего учителя Ферекида и принес жертву, пшеницу, ячмень и хлебы, на неокровавленный алтарь Аполлона Рождающего.

Из Делоса Пифагор отправился в Крит. Здесь Эпименид посвятил его в таинства Юпитера Идейского, подобные таинствам Бахуса и самофракийских богов – Кабиров. Затем, переплыв в Грецию, он посетил Спарту и Флионт. Можно предполагать, что в первом из этих городов он познакомился с законодательством Ликурга, подобно тому как в Крите, вероятно, изучил законы Миноса. Мы уже видели, как он определял государю Флионта слово философ.

Затем он посетил Элиду и присутствовал на Олимпийских играх. Он был также в священном городе тогдашней Греции, в Дельфах.

Тут он спросил оракула, как некогда спрашивал его отец Мнезарх до его рождения. Ответ Пифии имел бы необыкновенную важность, если бы было вполне достоверно, что эта жрица, по имени Феоклея или Фемистоклея, изложила будто бы Пифагору главные начала, на которых основывается его философия или по крайней мере его нравственное учение. Но, если принять во внимание, что Дельфийский оракул был основан Куретами, вышедшими из Крита, только что навещенного философом, то невозможно думать, чтобы религиозная нравственность, преподанная пифией Феоклеей, могла быть чем-то новым для Пифагора.

Предполагают, что во время этого же путешествия чрез Пелопоннес он был посвящен в таинства Орфея, вероятно, тесно связанные с поклонением Бахусу и с религией Кабиров. Эти последние жрецы, хотя их было тогда мало, были известны повсюду, даже в Египте; они носили имя своих богов и жили главным образом на острове Самофракия. Полагают, что древние пеласги ввели религию Кабиров, к которой впоследствии присоединились обряды финикийского происхождения.

Как жадно искали наш философ посвящения! Ни в древности, ни в новые времена нельзя указать ни одного человека, жреца, франкмасона, розенкрейцера или философа, который бы чаще был посвящаем, чем Пифагор, Если в древних храмах преподавали только религиозные догматы, то, очевидно, эти догматы не были исключительны, так как один и тот же любитель мог изучать их все, одни после других, и потом взять из каждого то, что было сродно его уму. Пифагор умел сделать из них мудрый выбор, особенно что касается до искусов, из которых многие были странны и страшны. Пифагор же предписывал своим ученикам только простые, добрые и честные правила.

Прибывши в Великую Грецию, он явился сперва в Сибарисе. Вскоре он перешел в Тарент, бывший тогда центром знаменитой в Италии медицинской школы.

Плутарх, Апулей и Порфирий рассказывают, что во время переезда из Сибариса в Тарент Пифагор купил у рыбаков всю пойманную ими рыбу и бросил ее в море.

Почетно принятый врачом Бронтином, Пифагор, однако же, не поселился в Таренте. Он выбрал местом своего пребывания Кротон и тут задумал основать свое учреждение.

Но, чтобы приобрести учеников, нужно действовать на общество. Пифагор постарался расположить его в свою пользу.

«Он приобрел себе, – говорить Ф. Гефер, – многочисленных друзей своей репутацией и своими личными качествами. Предание, повторенное Порфирием, сохранило нам места из различных речей, с которыми Пифагор обращался к кротонским гражданам и гражданкам. Странность такого приема произвела сильное впечатление на слушателей; кротонцы дали ему право гражданства и предложили ему единодушно должность цензора нравов. В школу, которую он открыл, стеклись старые и молодые. Никогда еще такое множество служителей не окружало более странного оратора. Энтузиазм был так велик, что женщины и молодые девушки, нарушая закон, запрещавший им присутствие на собраниях, толпою приходили его слушать. Между ними была и дочь его хозяина, прекрасная и молодая Теано, на которой впоследствии женился Пифагор, хотя ему было шестьдесят лет, и которая наследовала ему в управлении школой. Вероятно, это-то различие его слушателей в возрасте, поле, общественном положении было причиною разделения его учения на две категории: к первой принадлежали простые слушатели, акозматики, или, как мы сказали бы теперь, любители, светские люди; вторая же категория, менее многочисленная, состояла из близких математиков или учащихся по преимуществу, иначе пифагориков, чтобы отличить их от пифагорейцев, или от пифагористов; названия, даваемые лицам первой категории и их ученикам. Эти различные названия не были смешиваемы у древних»[34].

Когда Пифагор явился в колониях Великой Греции, они очень нуждались в таком проповеднике и цензоре. Не один Сибарис, имя которого до сих пор употребляется для обозначения роскошного и утонченного распутства, а и многие другие города Великой Греции требовали нравственной революции.

В этих богатых городах за изобилием последовала роскошь и мало-помалу породила во всех классах глубокое развращение. Везде господствовали пороки. Брачный союз, если кто и заключал его, не представлял прочной связи. Раздор господствовал в семействах; города были жертвою внутренних несогласий, и республики, хотя народ их принадлежал к одному и тому же племени, вели беспрестанные войны.

Если к этим причинам мы присоединим неизбежную борьбу этих греческих колоний с туземцами, не могшими равнодушно видеть на своей почве укрепления чужих сил, а также с карфагенянами, которые по смелости и искусству в мореплавании становились страшны в областях Южной Италии, то нам будет понятно то опасное положение, в котором Пифагор нашел жителей Великой Греции.

Может быть, Пифагор стал проповедовать им нравственность только для того, чтобы научить их; но, проповедуя, он их спас или, по крайней мере, отдалил следствия зла, от которого позднее они погибли.

Мысль этого великого человека состояла в том, что он прежде научного преподавания хотел достигнуть реформы нравов; хотел изгнать порок из сердца, чтобы сделать ум доступным для истины. Может быть, это было отражение той методы, которую он нашел в египетских храмах. В самом деле, тут есть сходство с теми очищениями, которых требовали древние религии и которые в виде приготовления налагались на посвящаемых. Нет ничего удивительного, что Пифагор потребовал от своих учеников такого приготовления. Но он заставил целые населения прибегнуть к такому приготовлению, как к нравственному лекарству, особенно пригодному для людей, подобных сибаритам.

Чтобы очистить и обновить сердца, хорошо иметь краткие и точные правила, род афоризмов искусства. Пифагор выразил в кратких и рифмованных изречениях те правила нравственного поведения, которые желал внушать. Их называли золотыми стихами, чтобы выразить все их превосходство.

Видеть Бога в зеркале чистого сердца, заслужить соединение с его небесною сущностью посредством ума, просветленного размышлением до степени чудесной ясности, – вот чего желают и надеются многие мистики христианских сект. Если Пифагор, указывавший своим ученикам эту возвышенную цель философии, сам не достиг ее, то он, по крайней мере, оставил по себе славу такого рода, и, вероятно, в этом смысле нужно разуметь стихи Овидия:

Как бы то ни было, достоверно, что правила и пример Пифагора производили прекрасное действие на тех, кто был увлечен его речами и пытался идти по его пути.

Строго требовался особенный образ жизни, чтобы тело не препятствовало работе души, стремящейся очиститься. Пифагор предписывал поэтому некоторый образ жизни, не столь, впрочем, строгий, чтобы ему не могли подчиниться кротонцы. Он требовал умеренности в пище и особенно в вине. Что касается мяса, то Аристотель, Плутарх и Авл Гелий положительно говорят, что Пифагор не запрещал его и только исключал некоторые части животного, напр. сердце и матку. Морские ежи, ракушки и рыбы без чешуи считались нечистыми и были им запрещены; но другие произведения моря были дозволены.

Так было для большинства слушателей. Но строже был устав для ближайших учеников.

Утверждали, что Пифагор запретил употребление в пищу животных вследствие своего учения о переселении душ. Но едва ли это так. В самом деле, на одном весеннем празднике Пифагор дал разрешение принести в жертву ягненка. Он запрещал приносить в жертву только белых петухов, быков и баранов, помня о тех почестях, которые воздавались им в Египте.

Что этот философ не запрещал всем употребление в пищу животных, видно из того, что он предписал особенное питание для атлетов, людей, которые, конечно, не могли ограничиваться одними овощами и молоком. Прибавим еще, что Пифагор был другом и даже учителем Милета Кротонского, атлета, убивавшего быка одним ударом кулака и съедавшего его за один присест.

Политическая, религиозная и общественная нравственность Пифагора вся заключалась в золотых стихах; поэтому мы приведем некоторые из них, выбирая те, которые всего меньше нуждаются в толкованиях.

«Прежде всего почитай богов, как они установлены законом, определяющим их достоинство. Уважай клятву благоговейно. Затем почитай героев, полных доброты и ума.

Почитай также земных демонов, воздавая им поклонение, законно им принадлежащее (Пифагор разумеет души мудрынх и добродетельных).

Почитай также твоего отца и твою мать и ближних родных.

Из людей сделай того своим другом, кто отличается добродетелью.

Уступай всегда указаниям этого друга и его честным и полезным поступкам.

И не питай к нему вражды за всякую ошибку.

Сила всегда обитает рядом с необходимостью (т. е. необходимость заставляет нас находить в себе больше сил, чем мы думаем).

Прежде всего удаляй леность, похоть и гнев.

Никогда не совершай постыдного дела ни при других, ни наедине, и в особенности уважай самого себя.

Затем наблюдай справедливость в твоих действиях и словах.

Имей всегда в мысли, что судьба каждого человека умереть, что блага счастья неверны и что как можно их приобрести, так можно их и утратить.

Переноси кротко твой жребий, каков он есть, и не ропщи на него.

Но старайся исправить его, сколько возможно, и думай, что наибольшие несчастья судьба посылает не тем, кто добр.

Люди произносят всякого рода дурные и хорошие суждения. Не принимай их легко, но и не отвергай их.

Но если утверждают ложное, уступи с кротостью и вооружись терпением.

Пусть никто не соблазнит тебя ни своими словами, ни своими действиями.

Не делай того, что тебе бесполезно.

Советуйся и размышляй, прежде чем действовать, чтобы не совершить безумных поступков.

Только презренный говорит и действует без размышления и рассудка.

Делай лишь то, что впоследствии не огорчит тебя и не принудит раскаиваться.

Не делай никогда того, чего ты не знаешь. Но научись всему, что следует знать, и тогда ты будешь вести спокойную жизнь.

Не должно пренебрегать здоровьем тела. Должно доставлять ему в меру пищу и питье, и упражнения, в которых оно нуждается. Мерою же я называю то, что не влечет за собою нездоровья.

Приучайся жить просто и без роскоши.

Избегай всего, что возбуждает зависть, и не трать безрассудно, подобно тому, кто не знает, что прекрасно и честно.

Не закрывай глаз, когда хочется спать, не разобравши всех своих поступков в прошедший день.

Если при этом исследовании ты найдешь, что поступил дурно, то строго укоряй себя. А если ты сделал хорошо, радуйся.

Все это делай старательно и думай об этом; нужно, чтобы мы любили это всею душою.

Эти правила поведут тебя на путь божественной добродетели.

Клянусь тем, кто вложил в нашу душу четверичную святыню, источником природы, течение которого вечно».

Эти изречения, за немногими исключениями, совершенно ясны. Они очень похожи на изречения первых мудрецов Греции, которые иначе не учили и которых поэтому называли гномиками (от γνῳμη, изречение).

Говорят, что золотые стихи были составлены или даже сочинены Лизисом, одним из непосредственных учеников Пифагора.

Ученики первой категории могли понимать смысл этих правил и пользоваться ими, не нуждаясь в толкователях. Но Пифагору приписывают другие пословицы, которые дошли до нас под именем Символов и краткость которых необходимо требовала толкования. Это было учение, предлагаемое ученикам высшей категории, самым близким. Вот некоторые из этих символов:

«Не проходите мимо весов (т. е. не нарушайте справедливости).

Не садитесь на подушку (не успокаивайтесь в счастии).

Не разрывайте венца (не нарушайте веселья обеда заботами и горестями).

Не грызите своего сердца (не предавайтесь меланхолии).

Не поправляйте огня мечом (не раздражайте тех, кто и без того во гневе).

Не ходите по столбовой дороге (по дороге глупцов, по мосту ослов).

Не принимайте под свою кровлю ласточек (больших говорунов или легкомысленных людей).

Не носите изображение Бога на кольце (не профанируйте его).

Не тотчас пожимайте руку (не связывайтесь с первым пройдохою).

Помогайте людям брать на себя тяжести, а не складывать их (не ободряйте лености).

Выгребайте пепел до последних следов горшка (миритесь вполне, без задней мысли).

Не носите узкого кольца (не гоняйтесь за почестями, которые ведут к неволе).

Не питайтесь животными с кривыми когтями (избегайте всего, что может нарушить ваш покой).

Не ищите рыб с черным хвостом (не ходите к людям дурной славы и жизни).

Не ешьте животных (не водите сношений с неразумными существами).

Всегда ставьте соль на ваш стол (всегда наблюдайте справедливость).

Не ломайте хлеба (давайте щедрою рукою).

Не бросайте пищи в нечистый сосуд (не расточайте добрых наставлений злой душе).

Кормите петуха и не приносите его в жертву (питайте полезных людей, которые предостерегают нас, и не предавайте их злобе).

Не ломайте зубов (не сейте раздора злоречием).

Не говорите при свете солнца (не открывайте вашего сердца каждому).

Не колите дерева на дороге (не берите в свою пользу того, что назначено для общего употребления).

Не поднимайте того, что упало со стола (оставляйте крохи для бедных).

Когда гремит, прикоснитесь к земле (когда Бог изъявляет свой гнев, смиритесь).

Не стригите ногтей во время богослужения (когда молитесь, думайте лишь о Боге).

Делайте возлияния богам ушами (пусть музыка сопровождает ваше богослужение).

Воздерживайтесь от бобов (избегайте политических волнений)»[36].

Если мы еще можем в настоящее время составить себе понятие о нравственном учении Пифагора, то гораздо труднее определить его философское и научное учение, в которое входили все науки в том виде, как они тогда существовали. Достоверно, впрочем, что Пифагор дал более методическую форму научным познаниям своих предшественников и сделал несколько важных научных открытий. Всякий знает найденную им теорему, что квадрат гипотенузы равняется сумме квадратов катетов.

Говорят, что Пифагор, в радости, которую почувствовал от этого открытия, принес богам гекатомбу, т. е. сто быков. Но подобное жертвоприношение едва ли было по его средствам. Притом как согласить это с отвращением, которое Пифагор питал к пролитию крови животных? Вероятно, он иначе отблагодарил Муз, которым, по его увещанию был воздвигнут храм жителями Великой Греции.

Пифагору же принадлежит абакус (таблица умножения), весьма мало разнящаяся с тою, какую мы теперь употребляем под именем Пифагоровой таблицы.

Итак, Пифагор учил своих слушателей первым элементам математики. После него эти элементы были преподаваемы во всех греческих школах. В школу Платона допускались только те, кто уже знал геометрию.

Пифагор сделал также важные открытия в астрономии.

«Соединяя вместе, – говорит Монтюкла, – в своей Истории математики различные известия авторов, сохранивших нам его мнения, мы видим, что с самого начала он имел весьма правильные понятия о главных вопросах астрономии. Распределение небесной сферы, наклонение эклиптики, круглота Земли, существование антиподов, круглота Солнца и также других светил, причина света Луны и ее затмений, так же как и солнечных затмений, – всему этому учил Пифагор. Ему даже приписывают самое открытие этих истин, хотя большею частью они принадлежат Фалесу и философам Ионийской школы. Но не следует этому удивляться. Древние историки философии очень часто приписывают одни и те же открытия многим людям, на том основании, конечно, что эти открытия были преподаваемы в разное время и в разных метах. Может быть, Пифагор, подобно Фалесу, был обязан частью этих истин египтянам; я говорю “частью”, потому что я не имею такого низкого понятия об этом философе, что он только повторил то, что узнал от них, не прибавляя ничего своего. Утверждают, что он заимствовал у египтян объяснение явления утренней и вечерней звезды; он первый учил в Греции, что эта звезда есть Венера, то предшествующая солнцу и восходящая раньше его, то следующая за ним и заходящая после него. В самом деле, египтянам приписывают знание обращения Венеры и Меркурия вокруг Солнца.

Пифагоровская школа в особенности достойна славы, как колыбель многих счастливых идей, верность которых была доказана временем и опытом. Такова, напр., идея движения Земли, прямо приписываемая ей Аристотелем, хотя он примешивает к ней заблуждения, которые странно ее обезображивают. Но таков известный обычай этого философа, что он передает мнения своих предшественников не иначе как в сопровождении множества обстоятельств, представляющих осязательную нелепость. Что касается пифагорейского мнения о движении Земли и неподвижности Солнца, то его легко узнать под эмблемою огня, находящегося в центре мира, – огня, которым может быть только Солнце, хотя некоторые думали, что дело идет о внутреннем огне Земли. Мы полагаем, наконец, что это мнение древнее Филолая, хотя находим его следы только с его времени. Известно, что Пифагор имел обычай облекать свои догматы темными эмблемами, истинный смысл которых большинству не был известен. Так он делал в особенности относительно тех мнений, которые, будучи слишком противны предрассудкам, навлекли бы на его философию насмешки. Вероятно, мнение о движении Земли принадлежало к этому числу; оно оставалось скрытым под загадочною формою до Филолая[37]. Этот философ первый осмелился вполне объявить его и тем заслужил честь связать с ним свое имя».

Итак, можно принять, что Пифагор допускал учение о движении Земли и о неподвижности Солнца. Эта система была проповедуема в Кротонской школе. Пифагор, вероятно, заимствовал ее от халдеев.

Пифагор считал музыку за одну из непременных частей арифметики. Его открытие арифметических отношений звуков считается одним из лучших его открытий. Вот как рассказывает о нем Никомах.

Однажды Пифагор прогуливался, размышляя о музыке. Случайно он проходил мимо кузницы, где три кузнеца били молотами на наковальне железную полосу. Прислушиваясь, Пифагор убедился, что звуки, издаваемые молотами, соответствовали кварте, квинте и октаве. Удивленный таким отношением, он стал искать причины, от которой оно зависит. Он вошел в кузницу и просил взвесить молоты; оказалось, что молот, который звучал квинтою, имел две трети веса самого тяжелого молота, а тот, который издавал кварту, имел три четверти этого веса.

Воротившись домой, Пифагор сделал такой опыт: он привязал струну и, в одной точке перевесивши ее через кобылку, стал вешать на ней различные тяжести и пробовать, какой звук она будет издавать. Когда он повесил тяжести, имевшие между собою такое отношение, как тяжести молотов, он получил звуки, представляющие те же интервалы.

Так рассказывает эту историю Никомах[38] и Ямвлихий[39]. Но Монтюкла и другие математики считают ее обезображенною и приукрашенною. В самом деле, опыт показывает, что для произведения на наковальне таких звуков требуются другие пропорции веса, а не те, какие указал Никомах.

Но если так, то спрашивается: как же сделал Пифагор свое великое открытие арифметических отношений между звуками?

«Всякий знает, – говорит Монтюкла, – что натянутая струна издает звуки тем выше, чем она короче, если при этом напряжение ее остается то же. Это можно видеть на каждом струнном инструменте. Довольно этого факта, чтобы побудить математика искать, каковы будут отношения длины, требуемой для различных звуков; вероятно, этот факт привел и Пифагора к его изысканиям.

…Чтобы произвести указанные звуки, нужны струны, натянутые одною и тою же тяжестью, длина которых имела бы указанные отношения; что же касается тяжестей, привешиваемых к одной и той же струне, то они должны относиться как квадраты указанных выше чисел. Нужен четверной вес, чтобы получить высшую октаву; для квинты вес должен быть ⁹/₄ и для кварты ¹⁶/₉. Впрочем, способ Пифагора вовсе не был подсказан ему умозаключением. Ибо, если это были неравные молоты, издававшие при ударе по наковальне неодинаковые звуки, то им соответствовали струны различной длины, приведенные в дрожание. Итак, если есть нечто справедливое в рассказе о Пифагоре, то способ, которым он рассуждал, был таков, как мы показали; и таким образом он нашел, что октава должна быть выражена через ¹/₂, квинта – через ²/₃ и кварта – через ⁸/₉. В самом деле, таковы длины струн, дающих эти интервалы: можно предполагать также, что он нашел и отношения напряжения или тяжестей, необходимых, чтобы извлечь из одной и той же струны эти звуки. Это вовсе не трудно, так как нужно было только увеличивать тяжесть до тех пор, пока струна не издает показанных звуков»[40].

Пифагор вообще был так пристрастен к свойствам чисел, что находил их везде, в мире видимом и невидимом. Для него справедливость есть число, разделенное на 2. Абсолютная единица, число 1, – не создана и представляет Бога и вечный мир, всегда существовавший. Число 2, созданное числом 1, представляет те страдательные существа или те эфемерные явления, которые производятся движением единицы. После диады идет триада, или троица: это время, так как оно имеет настоящее, прошедшее и будущее. Наконец мы доходим до четверицы, числа священного и имеющую странную силу.

Четверица, занесенная в Грецию Пифагором из Египта и которую мы находим также у китайцев, приписывавших ее первое постижение своему императору Фо-ги, изображала в лице Пифагора все, что есть самого великого, обширного или, лучше сказать, величие и обширность, не имеющие предела сравнения.

По этому учению мир состоял из четырех первых чисел нечетных и из четырех первых чисел четных. Четыре нечетные представляли элементы чистые и небесные; а четные, будучи ниже достоинством, представляли те же элементы, но в сочетании с земными нечистотами. Такова знаменитая четверица, клятва которою была самою страшною и самою уважительною в глазах пифагорейцев.

Музыка сопровождала всю эту систему и украшала ее своими гармоническими аккордами.

Чтобы лучше понять эти особенные идеи, нужно прочесть у Цицерона прекрасные страницы, имеющие заглавие Сон Сципиона.

«“Но, – сказал я Африкану, – что это за сильный и приятный звук, наполняющий мои уши?” – “Это, – отвечал он, – гармония, которая происходит от движения сфер и которая, состоя из промежутков неравных, но, однако, разнящихся один от другого по точным пропорциям, образует через смешение звуков высоких с низкими различные концерты. Невозможно в самом деле, чтобы столь огромные движения происходили без всякого шума, и, согласно с естественными законами, из двух пределов, которыми оканчивается совокупность всех этих материалов, один дает низкий звук, а другой – высокий. Поэтому сфера неподвижных звезд, как самая высокая, должна издавать очень тонкие звуки; тогда как сфера Луны, самая низкая из всех движущихся сфер, должна звучать низким звуком. Что же касается Земли, шар которой составляет девятую сферу, она остается неподвижною и неизменною в самом низу, в центре мироздания. Итак, обращение этих восьми сфер, из которых две одинаковой силы, производит семь различных звуков; почти всюду число семь составляет узел… Этой гармонии не слышно на Земле, потому что такой сильный шум сделал людей глухими. Вот отчего чувство слуха есть самое слабое и тупое из всех чувств. С людьми, живущими возле водопадов Нила, делается то же самое; они оглушены страшным шумом, производимым рекою, низвергающейся с гор. А что касается того чудесного звука, который издается всеми сферами вместе, движущимися с такою быстротой, то наши уши также не могут его выдержать, как глаза не выдерживают блеска солнца, если прямо смотреть на него”».

Здесь прекрасно и точно выражены взгляды Пифагора. Едва ли верно только то, что говорится о Земле, которую пифагорейцы, как мы видели, вероятно, не считали неподвижною в центре мироздания, а полагали обращающейся вокруг Солнца,

Нам остается указать в нескольких словах порядок, в котором элементы организовались в этой системе, и кроме того – главного двигателя этого гармонического целого. Пифагор, давший стремлению к познаниям имя философии, был также первый, назвавший Вселенную миром, κόσμος (порядок, красота, гармония). В этом названии отражается все его космогоническое учение.

Видя, что в мире все части находятся в таком порядке, и различные их движения в таком согласии, конечно, не один древний мудрец приходил к мысли, что для произведения и поддержания этого порядка необходима разумная сила. Но какая была эта сила? И как она действовала? При этом древние не имели надобности решать задачу новейшей метафизики, именно объяснить, как вещество создано разумным существом; ибо для них то и другое существовало всегда от вечности. Итак, было два основных данных для их философии, два существа, существующие a priori: одно, одаренное разумом, – Бог; другое, одушевленное только силою, – вещество.

Мир был образован совокупным действием этих двух сил, или двух субстанций. Но их взаимодействие, их связь, по учению Пифагора, могли произойти не иначе как посредством законов гармонии. Он прилагал эти законы к Богу и веществу и распределял их действия по степеням музыкальной лестницы.

Мы не будем следовать за древними и новыми комментаторами Пифагора, например за аббатом Баттё, автором Истории первых причин, в довольно темных толкованиях, которые они предлагают относительно приложения численных идей Пифагора к устройству мира. Заметим, что, по мнению Пифагора, пространство за Луною неизменно и неразрушимо. Мир же подлунный, напротив, есть поприще непрестанной борьбы между жизнью и смертью и представляет постоянную смену рождения и разрушения. Это область четырех элементов, земли, воды, воздуха и огня, которые своими непрестанными соединениями, раздорами и превращениями производят все случайные явления, какие мы видим.

Это учение о четырех элементах более древнее, чем обыкновенно думают, и до половины прошлого веха господствовавшее в школах, было без сомнения заимствовано Пифагором у жрецов Бахуса. Таково, по крайней мере, предание древних поэтов, сохраненное самим Вергилием, у которого старый Силен воспевает четыре элемента как источник всех вещей, и притом с такими космогоническими подробностями, которые составляют как бы предчувствие открытий современной геологии:

«Оно воспевает, – говорит Вергилий, – как начала всех вещей, земля, воздух, вода и огненная жидкость вначале были смешаны в огромной бездне; как из этих первых элементов образовались все существа и самая сфера этого мира; как земля, сперва менее твердая, понемногу окрепла, заставила Нерея войти в свои пределы и сама приняла тысячу различных форм; а потом удивленный мир увидел, как в первый раз заблистало солнце, а облака стали подниматься и ниспадать дождем, как леса начали расти, и животные, сперва в малом числе, стали блуждать по огромным горам»[41].

Но нам нужно еще возвратиться к арифметике Пифагора. Справедливо ли, что он видел в числах не простые отношения количества, а действительные количества? Учил ли он, что числа суть вещественные начала вещей?

Известно, что многие из его последователей, пифагорики, пифагорейцы, пифагористы держались этого мнения и утверждали, что таково было его действительное учение. Но на их свидетельство нельзя полагаться. Одни, может быть, не поняли, другие извратили идеи учителя. Не было ли в их интересе прикрываться его именем? Между тем после него не осталось никакого сочинения, которое могло бы нам объяснить его действительное учение. Впрочем, Кювье не считает и достигшего до нас, затемненного учения недостойным гения Пифагора.

«Можно лишь предположить, – говорит он, – что его таинственная теория состояла в том, что он выражал в числах все силы, все величины, чтобы сделать их сравнимыми и удобными для вычисления. В таком случае у него была идея, которая в наше время составляет основание математической физики»[42].

Может быть, здесь возможно еще другое объяснение. Всем известно, с каким трудом молодые люди сначала усваивают себе чистые отвлечения математики. До тех пор они знакомы были с величинами и количествами в конкретной их форме, как их представляет природа, и потому для них очень трудно бывает разделять в уме действительные вещи от отношений между вещами. Отвлеченное число, линия без ширины, точка без протяжения – все это идеальные представления, противоречащие восприятиям чувств.

Невозможно ли предположить, что и великие умы, как Фалес и Пифагор, которые должны были не только изучать, а даже создавать первые начала науки, испытывали подобное же затруднение. С самого начала они были вполне погружены в конкреты; они изучали свойства треугольника на действительном треугольнике и свойства круга – на какой-нибудь части поля, обведенной круговой линией. Постоянно рассматривая явления вещественного мира, они не могли отделить от них свою рождающуюся науку посредством отвлечения, которое придало бы ей совершенную чистоту. Пифагор, пораженный тем свойством чисел, что они способны к бесконечным сочетаниям и разложениям, и находя повторение этого свойства в физическом мире, где все состоит из составлений и распадений, из рождения и разрушения, пришел к мысли, что идея необходимо связана с веществом, и стал смотреть на числа как на нечто, нераздельное с предметами.

Доказательство, что эти численные количества не были лишены всякой реальности, мы находим в признании одного знаменитого пифагорейца Кефанта, который прямо говорит, что единицы суть атомы. А каким образом пифагорейцы вообще производили все вещи помощью своей геометрии? Вот что говорит Диоген Лаэртий: «Из точек происходят линии, из линий – плоские фигуры; из плоских фигур – толстые; из толстых – тела, имеющие четыре элемента: землю, воду, воздух и огонь. Из этих четырех элементов, из их движения и перемещения во всех частях Вселенной, образуется мир, который одушевлен, разумен и шаровиден».

Чтобы это было возможно, необходимо, чтобы линии пифагорейцев имели ширину и чтобы их точки занимали места. Итак, это нечто вроде атомов. Атомы действительно составляли первые начала мира у Демокрита, величайшего из пифагорейских философов, всегда говорившего с благоговением об основателе Итальянской школы.

К этим соображениям прибавим еще заключение, которое можно вывести из порядка изучения, установленного Пифагором. Его ученики прежде философии должны были изучать математику, которая, по его мнению, занимала середину между вещественными и невещественными предметами. Итак, в его линиях и числах все еще оставалось нечто конкретное.

Попробуем теперь дать понятие о том образе жизни, который вел Пифагор и его ученики.

Школа Пифагора в Кротоне. Гравюра XIX в.

Пифагор учредил в Кротоне двоякое преподавание, внешнее и внутреннее (эксотерическое и эсотерическое), как это он видел, должно быть, в Египте, и как позднее делалось во всех философских школах Греции. В первые времена своего пребывания в Италии он давал публичные уроки в гимназиях и в храмах. Позднее он учил только в своем доме.

Когда являлся новый ученик, Пифагор осматривал его и зачислял в отдел эксотериков или внешних учеников. Затем он испытывал его скромность, послушание, терпение. На неофита налагалось молчание в течение двух, трех, даже пяти лет. Во все это время он должен был только слушать, не делая никогда вопросов и не спрашивая ни малейшего объяснения. Для него преподавание было совершенно догматическое: Учитель так сказал αυτός ἔφα должно было составлять для него непререкаемое основание. Его поведение в течение этого долгого срока решало, будет ли он исключен или допущен наконец в число эсотериков или внутренних.

Поступление в эсотерики совершалось торжественно. Ковром или перегородкою школа была разделена на две части, и учитель был скрыт от глав немой половины аудитории. Эта половина только слышала голос Пифагора, но не видела его. Для нее учение было облечено в эмблематические и загадочные формы; другая половина, имевшая право спрашивать, была посвящаема в объяснение и подробное изложение учения. К внутренней аудитории принадлежали также несколько женщин.

Учитель и ученики жили вместе, общиною, и подчинялись одним правилам. Ученики высшего разряда жертвовали заведению все свое имущество и обязывались не иметь никакой частной собственности. Кто выходил из общины или был из нее выключен, тот имел право получить назад свое имение. Но эти исключения были редки; насчитывают только три примера: Килона, Гиппаза и Периала из Туриума.

Вообще можно сказать, что пифагорейцы составляли род языческого монастыря с довольно строгим уставом, смягчаемым некоторыми полезными и приятными развлечениями.

Пифагорейцы вставали вместе с солнцем. Они располагали свой дух к спокойствию музыкою и танцами. Они пели несколько стихов из Гесиода, аккомпанируя себе на лире или на каком-нибудь инструменте. Затем они приступали к учению. Если погода позволяла, то учение было соединяемо с прогулкой. Размышляя и рассуждая между собой о предметах, попадающихся на глаза, эти мыслители прохаживались по храмам, лесам и пустынным местам. Уединение и молчание возвышали их дух и способствовали самоуглублению. Они не пренебрегали физическими упражнениями, вообще бывшими в чести у древних. Они упражнялись в беганье, натирались маслом, чтобы сделать свое тело более гибким, или купались в текущей воде. После этих упражнений они собирались вокруг столов, уставленных хлебом, медом и плодами. Вина никогда не подавалось. Вечером совершались возлияния, и день кончался чтением. Наконец каждый уходил в молчании. Не похоже ли все это на жизнь монашеских общин?

Пифагор, изучивший в Египте медицину, обучал своих учеников этому искусству. Врачи, выходившие из его школы, были знамениты во всей Греции.

Он занимался также законодательством и политикой с таким успехом, который был даже одной из причин его погибели и разрушения его заведения.

Некоторые его ученики стали государственными людьми, имевшими большой вес в Великой Греции. Они занимали высокие места в маленьких республиках этих стран. Пифагор со своей школой был центром аристократической партии Кротона, и Милон, один из главных граждан города, принимал у себя самых деятельных из пифагорейцев.

Между тем в Сибарисе произошла демократическая революция, вследствие которой аристократы города были изгнаны. Преследуемые граждане искали убежища в Кротоне.

Ученики Пифагора не только радушно их приняли, но и нарядили послов, чтобы завести переговоры об их возвращении.

Гимн пифагорейцев восходящему солнцу. Художник Ф.А. Бронников. 1869 г.

Когда эти посланные, в числе которых были друзья Пифагора, прибыли в Сибарис, народ так был раздражен их появлением, что бросился на них и умертвил их.

Это злодейство навлекло на сибаритов скорую месть. По убеждению Пифагора, кротонцы собрали войско. Сто тысяч человек вышли в поле под начальством Милона. Война была окончена быстро. Через семьдесят дней сибариты были побеждены, хотя силы их были значительнее, чем у нападающих; город их был взят, разграблен, и добыча разделена между победителями.

При разделе области Сибариса Пифагор получил долю, которая сделала его богатым и внушила ему решение навсегда остаться в этой стране. Это было сельское имение; он надеялся мирно провести в нем остаток своих дней. Наследство, завещанное ему одним богатым кротонцем, еще увеличило его богатство.

Будучи уже стар, почти семидесяти лет, Пифагор женился на Теано и имел от нее трех сыновей и четырех дочерей.

Этой самой Теано, бывшей долго его ученицей, было вручено управление школой по смерти Пифагора. Один из ее сыновей известен тем, что передал учение Эмпедоклу. Дапо, одна из дочерей, которой Пифагор, как рассказывают, завещал свои комментарии, запретив передавать их кому бы то ни было, действительно ни за что не хотела продать их, хотя могла бы получить за них большие деньги.

Пифагор, по рассказу Диогена Лаэртия, умер трагически.

В Кротоне образовалась партия против пифагорейцев, уже с давнего времени управлявших городом или прямо, или через влияние учителя. Во главе партии стал Килон, один из исключенных учеников Пифагора. Однажды, когда у Пифагора были Милон и другие друзья, Килон явился со множеством своих приверженцев и зажег дом. Все, кто в нем был, погибли в огне.

Предполагают, что Пифагору было тогда восемьдесят лет. Многие, однако, пишут, что он жил до девяноста лет.

Пифагор был один из красивейших людей своего времени. Его ученики часто принимали его за Аполлона. Он всегда был одет в белую, безукоризненно чистую одежду.

Пифагор не оставил по себе никакого сочинения, и прошло целых сто лет, прежде чем явилось первое письменное изложение его учения. Оно жило только в памяти верных учеников, тайно передававших его новым приверженцам.

В это-то время было сочинено много книг, ложно приписываемых Пифагору, и составилось об нем множество анекдотов и смешных басен. Таковы, например, басня о золотой лядве, которую будто бы однажды он показал своим ученикам, об орле, полет которого он остановил одною своею волею; о реке, которая громко его приветствовала, когда он ей читал свои Золотые стихи; о поле бобов, перед которым он остановился в своем бегстве, готовый скорее умереть, чем потоптать его. Ко всем таким рассказам едва ли подал повод тот, кого Платон называл величайшим из философов и мудрейшим из людей.

Между произведениями его молодости была также эпическая поэма, в которой он хотел ни больше ни меньше как состязаться с Гомером. Он пожертвовал ею философии, и нельзя не пожалеть об этом, если мы вспомним те удивительные поэтические формы, которые Платон первый ввел в греческую прозу.

Но, несмотря на свое служение музе, Платон в этот лирический период своей жизни начал изучение наук. В особенности он занимался геометрией, которую Фалес и Пифагор полагали в основание философии. Кажется, он сделал даже в этой науке важные открытия.

Платону было двадцать лет, когда он стал слушателем Сократа. Тимофей Афинский рассказывает, что этому знаменитому учителю было чудесным образом возвещено появление нового ученика.

Сократ видел во сне, что держит на коленях молодого лебедя, у которого вдруг выросли крылья и который улетел, издавши сладкое пение. Когда на другой день Аристон привел своего сына к Сократу, тот сказал отцу, что это верно лебедь, виденный им прошлую ночь.

Философия Сократа была чисто нравственная. Она имела целью благоденствие общества, а средством – усовершенствование человека. Но изучение природы не входило в его преподавание. Сократ исповедовал некоторое презрение к тому, что мы теперь называем точными науками. Он говорил, что из геометрии нужно знать лишь столько, сколько требуется для измерения поля, а из арифметики – сколько требуется для хозяйственных расчетов. Это предубеждение тем удивительнее, что учителем Сократа был ученик Фалеса Архелай, который первый принес в Грецию физику, созданную в Ионийской школе.

Но Платон в отношении к изучению природы пользовался если не уроками, то сочинениями другого ионийца, Анаксагора, бывшего учителем самого Архелая и Перикла.

Это тот самый Анаксагор, которого ареопаг присудил к смерти. Этот философ, предтеча наших современных понятий, провозгласил пред лицом всемогущего язычества единство Бога. Признавая существование единого и верховного Бога, Анаксагор признавал также бессмертие души.

Это новое учение сначала было причиной, что его проповедника назвали умом (νοῦς), прозвание, данное потом Платоном лучшему из его учеников, Аристотелю; а далее Анаксагора обвинили в нечестии и присудили к смерти.

Перикл, в то время всемогущий, успел спасти своего учителя. Но первый приговор против философии был уже произнесен, и тот, на кого он пал, стал таким образом предтечею Сократа, как он был его предтечею и по возвышенности своего учения.

Сократ дал учению Анаксагора удивительное развитие. Но, основывая преимущественно на нем свою философию, он исключил из нее изучение природы. Причина этого отчасти заключается в том, что Афины были в это время поприщем софистов, которые давали о природе самое ложное понятие, ведя бесконечные споры и рассуждения о сущности вещей, о первоначальных причинах и образовании существ.

В ожесточенной войне против этих своих современников Сократ, может быть, не всегда различал философию от философов.

Платон также усвоил себе великие начала нравственной философии, завещанные Анаксагором Сократу. Но, слушая уроки Сократа, он в то же время изучал сочинения элеатов, Ксенофонта, Парменида. Он познакомился с физическими и математическими познаниями и таким образом обнимал всю область ведения.

Десять лет Платон был учеником Сократа. Но он не только слушал его уроки, а сделался, так сказать, издателем этих уроков, составляя разговоры, в которых довольно свободно излагал мысли учителя. Сократ лишь улыбаясь протестовал против умных вещей, которые ему приписывались. Говорят, что, прочитав разговор Лизис, он воскликнул: «Клянусь Минервою! Какие прекрасные речи заставил меня говорить этот молодой человек!»

По другому варианту он сказал: «Какие прекрасные небылицы взводит на меня этот юноша!»

Смерть Сократа. Художник Ж.Л. Давид. 1787 г.

Сократ никогда не держал речей, и мы составили бы себе неправильное понятие о его обучении, если бы вообразили себе те подготовленные и театральные приемы, с которыми преподаются в наше время философия и наука. Его школа, если можно так выразиться, была гуляющею школою. Каждый день он являлся на улицах, на площадях, в садах, гимназиях. Подходил к нему кто хотел. Он отвечал каждому на какой угодно вопрос. Первый попавшийся предмет был темой его урока. Хотя он говорил для всех, кто его слушал, но преимущественно обращался к молодым людям, в которых было менее предрассудков, следовательно, более покорный ум. Он старался внушить им любовь к истине, но в особенности любовь к добродетели. Природа дала ему все средства для достижения такой цели: речь чистую, простую, легкую, веселую; тонкость мысли, тем скорее вкореняющейся, чем больше она на первый взгляд кажется легкою; глубокие идеи в основании, вместе со всею грациею, свойственною гению аттического народа. Сократ часто прибегал к иронии, которую умел употреблять так, что никого не оскорблял и не печалил. Его метода, сколько можно найти методы в такого рода преподавании, была индуктивная. Переходя от одного положения к другому, от вопроса к вопросу, он доводил своих слушателей до признания истины, которая, будучи сказана прямо, была бы отвергнута, как парадокс. Уверенный, что всякий истинный принцип существует в скрытом виде в глубине человеческого разума и что нужно лишь найти искусство извлечь его оттуда, он хвалился обладанием этого искусства и не приписывал себе другой заслуги. Поэтому он называл самого себя акушером идей, намекая на занятия своей матери, повивальной бабки.

«Я подражаю своей матери, – говорил он. – Она не была плодородна, но обладала искусством помогать беременным женщинам и выводить на свет плод, носимый ими в своих недрах».

Индукция была также тот путь, которому следовал Платон в своем преподавании, метода, имеющая неудобство длинноты; но в это время еще не был введен в логику силлогизм, этот столь краткий, а иногда и столь обманчивый прием доказательства.

Давая предчувствовать существование единого верховного Бога, Сократ подал своим врагам средство погубить его. Цикута была наградою заслуг, которые он оказал Греции, возвышая умы и укрепляя сердца.

Трагическая смерть, в которой почти тотчас же стали упрекать судей ареопага, как в преступлении, постигла Сократа посреди нежного энтузиазма его учеников. По крайней мере им дозволено было утешение присутствовать при его кончине.

Во время процесса Платон бросился на трибуну защитников.

«Афиняне, – воскликнул он, – хотя я моложе всех, которые явились, чтобы говорить в этом случае…»

Судьи оттолкнули его и заставили замолчать.

Впрочем, эта защита была бы совершенно бесполезна; при том решении, которое было заранее принято обвинителями и судьями, Платон должен был иначе заплатить свой долг учителю.

В течение тридцати дней между приговором ареопага и смертью Сократа, множество его учеников сходились к нему в темницу. Платон был постоянно. Сократ, по обыкновению, продолжал философствовать. В этой-то темнице, посреди этого трогательного прощанья, Платон принял последние наставления от своего учителя. Несколько времени спустя он составил из них разговор, называемый Федон, в котором самые возвышенные черты философии Сократа были облечены в бессмертную форму.

После смерти Сократа ученики его не видели для себя ни чести, ни безопасности оставаться в Афинах. Большею частью они рассеялись. Платон ушел в Мегару, к Эвклиду, основателю мегарской школы, которую также называли Школою диалектиков.

Мы имеем лишь неясные предания о том, что было в это время, критическое для философии и для Платона. Каково было положение Платона между учениками Сократа? Признавали ли они его первым между собою, и считал ли он сам себя способным продолжать философию Сократа? Он мог, конечно, возлагать на себя это дело, но, по-видимому, его притязание было сперва грубо отвергнуто. Некто Гегезандр из Дельф, писатель, неблагосклонный Платону и обвинявший его в зависти и недоброжелательстве ко всем, оставил записки, из которых Атеней приводит следующее место:

«Когда Сократ умер, ученики его на одном обеде выражали большую горесть. Платон, бывши тут, взял чашу и убеждал их не падать духом, утверждая, что он способен продолжать школу Сократа, и провозгласил здоровье Аполлодора».

«Я охотнее взял бы, – отвечал тот, – яд из руки Сократа, чем из твоей – эту чашу вина!»

Итак, соученики Платона не питали к нему хорошего расположения. Поэтому он скоро покинул Мегару и даже пределы Греции.

Сперва он направился к Южной Италии, где еще процветала школа Пифагора, представляя между прочим отличных философов, Эвдокса из Книда, и Архитаса из Тарента. В этой школе. бывшей широким развитием Ионийской школы, было развиваемо то изучение природы, которым пренебрегал Сократ. Тут Платон нашел ту великую философию, энциклопедическую науку, которую впоследствии он набросал в общих чертах в своих сочинениях как первый очерк здания, которое должен был выполнить методический гений его ученика, Аристотеля.

Платон, по-видимому, был долго в Великой Греции. Из Италии он переехал в Африку. Там он познакомился с Феодором Киренским, под руководством которого усовершенствовал себя в математике, не усвояя себе нечестивого учения и эгоистической морали этого философа.

Киренаика была в соседстве с Египтом. И потому, вероятно, наш философ был и в этой знаменитой стране, посещенной некогда Фалесом и Пифагором. Некоторые Отцы Церкви говорят даже, что он из Египта отправился в Персию. Но это мнение едва ли можно допустить, так как Платон ни в одном своем сочинении не упоминает о персидских магах.

Но его путешествие в Египет совершенно достоверно. Об нем говорит Диоген Лаэртий как о предании, единогласно признаваемом в его время. Многие другие писатели также упоминают о нем как о несомненном факте.

Апулей и Валерий Максим говорят, что в Египте Платон изучал астрономию. По словам Климента Александрийского, некоторый жрец, по имени Сехнапис, наставил его в египетской философии и теологии.

Наконец, некоторые Отцы Церкви говорят, что Платон встретил в Египте евреев, сообщивших ему книги Ветхого Завета. Это предположение, которому очень многие верили, едва ли основательно. Платон в своих сочинениях так же точно не говорит об евреях, как и о персидских магах.

Двадцать лет Платон не видал своей родины; он воротился в Грецию в 390 г. до Р.Х. Но он не считал еще возможным открыть свою школу. После короткого пребывания в Афинах он отправился в Сицилию, страну, в которой не был во время своего посещения Великой Греции.

Он хотел посмотреть кратер Этны и послушать многих известных пифагорейцев, живших на этом острове.

Тут он в особенности сблизился с Дионом, ставшим его другом и учеником.

Этот юноша, которому Платон внушил самый благородный и чистый образ мыслей, был зять Дионисия Старшего, спокойно наслаждавшегося тогда захваченною властью. Дион представил своего учителя тирану, и тот радушно принял его.

Дионисий покровительствовал наукам, во-первых, для того чтобы привлекать ученых людей к своему двору, а во-вторых, для того чтобы слышать похвалы стихам, которые он писал. Он не отвергал систематически и философов, но смотрел на них подозрительно, так как философы часто вмешиваются в дела, управление которыми государь хотел бы предоставить исключительно себе. Кроме того, они имеют дурную привычку требовать слишком много нравственности от правительственных действий.

Это и случилось с Платоном. Он осмелился осуждать действия Дионисия и защищать пред ним права справедливости. Он не щадил царя и, хотя не нападал на него прямо, но Дионисий хорошо понимал его нападения. Не находя основательных доводов, чтобы отвечать ему, Дионисий сказал ему однажды:

«Ваши речи отзываются старостью».

«А ваши – тиранией», – отвечал философ.

Не привыкший выслушивать наставления, Дионисий сказал с гневом: «Чего вы тут искали в Сиракузах?»

«Доброго человека», – отвечал философ.

Молчание, последовавшее за этими словами, конечно ясно сказало тирану, что философ не нашел того, чего он искал.

В продолжение всего пребывания в Сиракузах Платон сохранял этот вид моралиста. Тиран был так этим раздражен, что без вмешательства Диона неблагоразумный философ заплатил бы жизнью за свои укоризны.

Он поплатился, однако, своею свободою. Решившись оставить двор Дионисия, Платон доверился спартанскому посланнику Полуиду, возвращавшемуся в Грецию, и отплыл на его галере.

Этот коварный человек, желая угодить Дионисию, остановился у острова Эгины и высадил на него Платона. Между тем, вследствие вражды двух государств, всякий афинянин, попадавший на Эгину, был предаваем смерти. Вот какую участь приготовил философу Полуид, не желавший сам омочить руки в невинной крови.

К счастью, расчет его не оправдался. Когда Платона привели перед судьями Эгины, то некоторый киренаик, по имени Анникерис, знавший его по славе и видевший его в Афинах во время девяноста восьмой олимпиады, решился купить его в рабство и заплатил за него тридцать мин.

Итак, наш философ подвергся участи Эзопа. Но его рабство было коротко. Анникерис почти тотчас возвратил ему свободу и отпустил в Афины, не взяв никакого выкупа.

«Не одни афиняне, – сказал он, – знают Платона, и не они одни достойны оказывать ему услуги!»

Прекрасные слова, свидетельствующие о той прочной славе, которою пользовался в Греции Платон!

По другим известиям, философ был выкуплен из рабства Дионом.

Платон с учениками в садах Академии. Гравюра XIX в.

Получив свободу, он воротился наконец в Афины и основал тут в 388 г. до Р.Х. свою знаменитую школу философии. Он поместил ее в предместье города, в месте, окруженном деревьями и называвшемся Академиею, по имени некоторого Академа, которому оно некогда принадлежало. Академия находилась возле Керамика, площади, название которой напоминало, что тут когда-то жили горшечники, и которая была теперь одною из лучших частей Афин. Тут стояли статуи Дианы, многие храмы, портики, театры, гробницы Фразивула, Перикла, Хабриаса и воинов, убитых при Марафоне, а также памятники некоторым другим гражданам, оказавшим услуги республике. Были здесь также статуя Амура, и алтари, посвященные Минерве, Меркурию, Юпитеру, Аполлону, Геркулесу, Музам и трем Грациям. Древние платаны покрывали своею тенью эту великолепную площадь.

Академия тоже представляла обширный сад, с рощами и статуями. Но лучшим ее украшением был глава школы, окружаемый такими учениками, как Спевсипп, Ксенократ. Аристотель, Исократ, Гиперид и Демосфен. Женщины тоже приходили на уроки Платона, как некогда – на уроки Пифагора. Между ними называют гетеру Ластению из Мантинеи и Аксиотею из Флиазиса, приходивших в Академию в мужской одежде. Тут было стечение людей всякого рода и всех стран. Платон был красив и говорил с величайшим изяществом на самом прекрасном из греческих диалектов; понятно восхищение, которое он внушал.

Платон заимствовал у Сократа только основные нравственные идеи и превосходный метод. Но его способ преподавания был совершенно другой. Сократ разговаривал, Платон держал длинные речи. Он мог говорить долго, подобно Цицерону. Он умел прекрасно завершать период, обильный вставочными предложениями, составлявшими только пояснение и развитие главной мысли. Его мысли, обширные и тесно связанные, могли изливаться с полной ясностью только в потоке гармонической и почти ритмической речи. Невозможно забыть, что он некогда был поэтом. Аристотель, по словам Диогена Лаэртия, говорил, что слог Платона есть средина между прозой и стихами.

Но с этих пор он уже совершенно посвятил себя философии.

Спустя некоторое время после открытия школы ему стали говорить, что Дионисий боится, как бы Платон не отомстил ему, рассказав об его коварстве.

«Я слишком занят философией, – отвечал он, – чтобы вспоминать о Дионисии».

Несмотря на прежние беды, Платон еще раз согласился побывать в Сицилии. Смерть Дионисия Старшего не возвратила сицилийцам свободы, но много хорошего ожидали от наследовавшего ему сына, Дионисия Младшего. Дион писал к Платону и просил его приехать в Сицилию. Сам Дионисий прислал в Афины посланников с убедительными письмами. Наконец многие пифагорейские философы присоединились к просьбам Дионисия и убеждали Платона, что он не должен пропускать этого случая – сделать философом одного из царей.

Платон затруднялся, но, принимая в соображение, что, направив к добру одного человека, он может сделать счастливым целый народ[44], он победил свои колебания и поехал в Сиракузы. После двадцатилетнего преподавания он покинул свою школу и предоставил ее управлению Гераклида Понтского, одного из лучших своих учеников.

Платону было более шестидесяти лет, когда он решился возвратиться в Сиракузы. Его сопровождал племянник и ученик, Спевсипп.

Дион внушил Платону надежду, что новый тиран расположен пользоваться его уроками и управлять по его наставлениям. Платон мог думать, что на этот раз с Дионисием Младшим взошла на трон философия. Действительно, этот государь принял его с великими почестями. Он выслал для его приема галеру, украшенную повязками, как это делалось для принятия статуи какого-нибудь бога. Когда философ сошел на берег, он вышел к нему навстречу и посадил его в великолепную колесницу. Прибывши во дворец, он велел совершить торжественное жертвоприношение, чтобы возблагодарить богов за ниспосланный ими дар[45].

Действительно, в первое время молодой царь руководствовался правилами философа и советами Диона. Он являлся публично без стражи, принимал жалобы и просьбы своих подданных и сам разбирал их тяжбы с полным правосудием.

Но это продолжалось недолго.

Дионисий Младший сперва изгнал Диона, против которого прежде всего вооружилась клевета, чтобы лишить Платона его поддержки при дворе.

Но после этого изгнания Платон и не хотел никакой поддержки. Он желал покинуть Сиракузы и уже не оставлять своей школы. Дионисий, однако, думал иначе. Чтобы утешить его в потере Диона, он удвоил свои заботы и знаки уважения к философу.

«Так как он боялся, – говорит Саверьев, – что Платон оставит Сицилию без его позволения, то он поместил его в своем дворце не ради бóльшей почести, как он сам говорил, а чтобы не выпускать его из виду. Тут он предложил ему свои сокровища и свою власть, прося его полюбить его больше, чем Диона. Но сердце философа можно приобрести не почестями и богатствами, а только мудростью и добродетелью. Поэтому Платон отвечал Дионисию: “Я полюблю вас, как Диона, когда вы будете так же добродетельны, как Дион”.

Царь всячески хотел его успокоить. Он употреблял попеременно угрозы и ласки, но ничто не могло смягчить его. Платон жаловался на то, что его держали насильно. Это был действительный плен, в котором он долго жил бы, если бы наступившая война не заставила Дионисия отпустить его.

При этом царь хотел осыпать его подарками, но Платон твердо отказался от них. Он потребовал от царя только одного обещания: возвратить Диона, когда война кончится. Когда он был готов уже ехать, Дионисий сказал ему: “Платон, когда ты будешь в Академии с твоими философами, ты будешь говорить обо мне много дурного”. – “Не дай Бог, – отвечал ему Платон, – чтобы мы в Академии теряли время на разговоры о Дионисии!”

Возвращаясь в Афины, он остановился в Олимпии, чтобы присутствовать на играх. Ему случилось тут поместиться вместе с некоторыми иностранцами хорошего рода. Он обедал вместе с ними, приятельски проводил с ними время, не говоря им никогда ни о Сократе, ни об Академии, а называя себя просто своим именем. Иностранцы были очень довольны, что встретили такого кроткого, приветливого и сообщительного человека. Они считали его за простака, так как Платон говорил с ними только об очень обыкновенных вещах.

По окончании игр они отправились вместе с ним в Афины и остановились в его доме, как на этом настаивал философ. В тот же день они просили его повести их к тому знаменитому философу, который носил одинаковое с ним имя и был учеником Сократа. “Он перед вами”, – сказал им Платон.

Академия Платона. Мозаика из Помпей. I в. до н. э.

Иностранцы, изумленные тем, что вошли в знакомство с таким знаменитым лицом, не зная его, не могли надивиться его скромности и делали себе втайне упреки за то, что не умели рассмотреть его достоинств под покровом его простоты»[46].

В Афинах Платон нашел своих учеников и друзей и возобновил свое преподавание.

Но, как видно, Сиракузы имели для него какое-то обаяние, потому что он побывал там еще раз. Правда, что Дионисий на этот раз подействовал на самую чувствительную струну философа, на его сердце. Он обещал в награду за возвращение философа возвратить Диона, все еще бывшего в изгнании. Платону было почти восемьдесят лет, когда он в третий раз поехал в Сиракузы.

Но тиран не только не возвратил своего двоюродного брата, но даже, когда, в силу полученного обещания, Платон с жаром стал просить за изгнанника, Дионисий так раздражился, что знаменитый старец стал бояться за свою свободу и даже жизнь. Если он мог еще возвратиться в свою родину, то был обязан этим вмешательству пифагорейца Архитаса из Тарента, изобретателя того знаменитого летающего голубя, которому так удивлялись в древности. Архитас был одним из посредников, употребленных Дионисием, чтобы добиться третьего приезда Платона в Сиракузы, и его посредничество послужило также к свободному выезду Платона.

Читая об этих поездках Платона к сицилийскому тирану и видя, к чему они приводили, невольно задаешь себе вопрос: что же так влекло философа к этому тирану, или тирана к этому философу?

Враги Платона старались приписать его путешествия в Сиракузы непохвальным мотивам. Но все эти нарекания не могли изменить понятия, которое потомство составило о характере этого философа. Им не руководило честолюбие, так как он отверг милости Дионисия Младшего. Впрочем, заступаться за угнетенных и укорять государей за дурное правление – весьма дурной способ для приобретения их благосклонности. Никто не может сказать, чтобы Платон вывез деньги из Сиракуз; напротив, всем известно, что он истратил значительную сумму, чтобы купить сочинение Филолая, в котором было верно воспроизведено учение Пифагора.

Афинское злоречие давало еще другое объяснение поступкам Платона. Говорили, что Платон ездил в Сиракузы ради блестящих праздников и роскошного стола.

Диоген публично сделал ему этот упрек. Бывши вместе с Платоном на большом обеде и заметив, что тот не брал никаких кушаньев, а удовольствовался несколькими маслинами, циник сказал ему: «Вы ездили за хорошими обедами в Сицилию; отчего же здесь вы ими так пренебрегаете?»

«Уверяю вас, – отвечал Платон, – что в Сицилии я чаще всего ел одни маслины».

«Если так, – возразил Диоген, – то зачем же вы жили в Сиракузах? Разве в это время Аттика не производила маслин?»

В другой раз Диоген вошел в великолепную залу, где Платон давал большой обед, и, чтобы уколоть его, стал пачкать своими голыми и грязными ногами пурпурный ковер, покрывавший пол, приговаривая: «Я попираю ногами гордость Платона». – «Ты попираешь мою гордость своею гордостью», – отвечал философ.

Если Диоген старался укорять Платона, то и Платон не оставался в долгу. Циник однажды ради хвастовства и для удивления прохожих вышел на улицу, когда падал густой снег с градом. Платон, видя, как удивлялись этому странному поступку, сказал окружающим: «Не жалейте нисколько Диогена и, если хотите, чтоб он укрылся, перестаньте на него смотреть!»

По возвращении из третьего путешествия в Сицилию Платон окончил свою книгу О законах.

Он оставил также после себя сочинение О государстве. Некоторые утопии, которые в нем содержатся, доставили ему известность между такого рода читателями, которые обыкновенно подобных книг не читают.

Несмотря на то что Платон, как из этого видно, изучил общественные дела и вопросы, он никогда не хотел занять никакой должности.

«Предполагают, – говорит де Жерандо, – что это уклонение от должностей происходило от его теоретических взглядов и оттого, что он не одобрял законодательства Солона. Более вероятно, что причина, его удерживавшая, состояла в положении Афин, угнетенных тридцатью тиранами в то время, когда ему, еще молодому человеку, предлагали присоединиться к правительству, а потом подчиненных гонителях Сократа и бывших постоянно жертвою партий; он не надеялся, что может с пользою служить отечеству, в котором древние учреждения почти совершенно рушились. Итак, он вполне предался изучению философии; он полагал, что, учредив Академию, он основал и имеет в своем управлении прекрасное царство»[47].

Однако же он не отказывался и несколько раз делал попытки ввести свое учение в современную политику или посредством законов, составленных им для различных народов, или посредством законодателей, избранных им из своих учеников.

Тирания Дионисия Младшего в Сицилии имела свой конец, и конец роковой. Дион сверг Дионисия с трона и возвратил сиракузянам свободу. После смерти Диона его родные и друзья спрашивали у Платона советов для политического управления Сицилией; он составил им план, по которому власть трех начальников, в одно и то же время царей и первосвященников, должна быть еще умеряема многими советами, законодательными, политическими и судебными.

По словам Плутарха, Платон дал обитателям острова Крит собрание законов в двенадцати книгах. Он послал жителям Элии, Формиона и жителям Пирры и Менедема двух своих учеников, чтобы устроить у этих народов республиканское правительство. Его же советам следовали Пифон и Гераклид, возвратившие свободу Фракии. Но он отказал пиренейцам, аркадцам и фивяням, тоже просившим у него законов, первым – потому, что они были слишком привязаны к богатствам, а вторым – потому, что они не могли терпеть равенства.

Эти общие указания достаточны, чтобы дать понятие о политических началах, господствующих в двух сочинениях Платона, указанных нами: большие богатства не должны существовать, повсюду равенство и даже общность некоторых вещей, которые никогда не были общими не только в наших современных обществах, но и в древних.

Платон, как все законодатели древности, заботится только о свободных лицах; рабы остаются вне закона, на произвол своих господ. У древних народов знали только права гражданина и не было ни единой мысли о правах человека.

Если бы нужно было дать образчик утопий Платона, то мы взяли бы его в седьмой книге его законов. Это был бы также пример злоупотребления, делаемого этим философом из науки чисел в таких предметах, которые не имеют ничего общего с этой наукой. Как видно, нельзя было безнаказанно черпать в Филолае численные и кабалистические мнения Пифагора. Дело идет об основании образцового города. Философ-законодатель хочет, чтобы граждане нового города, назначаемые для его защиты и одни имеющие долю в земле, не превосходили числом 5040.

«Я имею основания, – говорит он, – выбрать это число, а не какое-нибудь другое. Необходимо, чтобы законодатель вполне знал свойства чисел, ибо он может извлечь из этого познания многие важные выгоды. Число 5040 с точностью делится на десять первых чисел, 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10».

Далее он еще раз возвращается к этому числу 5040, делители которого суть: четырежды 2, дважды 3, раз 5 и раз 7, т. е. 2×2×2×2×3×3×5×7 = 5040.

Кто может отгадать, каким образом в уме пифагорейца все эти простые множители, умноженные по два, по три, связаны с безопасностью и благополучием нового города?

Некоторые биографы, не заслуживающие большого доверия, пишут, что покой последних годов жизни Платона был нарушен Аристотелем и его приверженцами. Они будто бы воспользовались болезнью старого учителя, не могшего выходить из дому, и завладели Академией, поставивши на его место Аристотеля; ученики же Платона, узнав об этом, пришли толпою, чтобы изгнать узурпатора. Но никто, конечно, не осмелился бы сделать подобное покушение на гениального старца, который в течение сорока лет имел и образовал в своей школе столько отличных людей и между ними многих, бывших в то время всемогущими в Афинах. Во всей этой истории справедливо только несогласие, с давнего времени возникшее между Платоном и первым его учеником относительно одного важного вопроса, и, может быть, последовавшее отсюда охлаждение между ними. Платон, побуждаемый неоднократно своими друзьями избрать себе преемника, назначил своего племянника Спевсиппа, человека скромного и обещавшего верно излагать и сохранять в Академии учение учителя. Конечно, в этом выборе не было ничего унизительного для Аристотеля, который уже с давнего времени сверг иго Платона и готовился учредить в Афинах новую школу, соперницу Академии.

Платон в последние годы своей жизни купил сад Академии, в котором давал свои уроки. Здесь за совещаниями следовали пиршества, конечно, в кругу ближайших учеников.

У Платона, как у Пифагора, было двоякое обучение, эсотерическое и эксотерическое, и, следовательно, были две категории учеников. Будучи очень воздержан, он весьма скромно угощал и своих собеседников в Академии. Отсюда поговорка, приписываемая Тимофею, сыну Конона: «Кто ужинал у Платона, тот на другой день бывает совершенно здоров».

Платон недолго прожил после своего третьего возвращения на родину. Он умер на руках своих друзей, на восемьдесят первом году, за 345 лет до Р.Х. Он был погребен с великим торжеством в той Академии, которую так прославил.

На его гробе было написано несколько эпитафий. Сохранились две следующие:

«Эта земля покрывает тело Платона. Небо хранит его блаженную душу. Всякий честный человек должен уважать его добродетель».

Чтобы понять другую эпитафию, нужно знать, что на гробе была поставлена фигура орла:

«Орел, скажи мне, зачем ты прилетел на этот гроб и в какие страны эмпирея ты летишь?

Я – душа Платона, подымающаяся на небо, тогда как тело его остается в Афинах».

Митридат воздвигнул Платону статую, а Аристотель – алтарь; день его рождения торжественно праздновался.

Изобразивши в главных чертах жизнь и дела знаменитого философа, мы перейдем теперь к краткому изложению его трудов и мнений, в особенности всего, что касается точных наук, составляющих главный предмет настоящей книги.

Хотя Платон изучал все науки, известные в его время, но не всем им приписывал одинаковую важность. Он различал их по их предметам. Все те, которые относились к вещам подвижным и изменяющимся, не были, по его мнению, достойны названия науки: он смотрел на них как на простые мнения. Истинная наука – та, предмет которой всегда присущ уму, всегда один и тот же, в какую бы минуту мы ни стали его рассматривать. Платон находит эти признаки только в умственных предметах, в идеях. Он относит в категорию мнений все то, что доставляется нам внешними чувствами и вещественными предметами.

Всем известно, до какого преувеличения довел Платон спиритуалистические идеи, до какой странной степени он довел презрение или забвение вещественных предметов. Кузен в Аргументе Теэтета представил обширное изложение спиритуалистического учения нашего философа, которого он был не только переводчиком, но и страстным почитателем. Мы отсылаем к этой книге тех, кто пожелает знать это толкование Платонова учения, написанное самым знаменитым из наших новых философов. Что касается до нас, физиков и натуралистов, то мы не презираем мира, нас окружающего, но, напротив, исследуем его со всех сторон и стараемся найти и понять его тайные пружины. Итак, мы ограничимся приведением последних строк комментария Кузена.

«В итоге, – говорит Кузен, – наука имеет предметом истину; всякая истина заключается в сущности; следовательно, если сущность и ощущение отрицают друг друга, то наука не заключается в ощущении.

Я спрашиваю, – восклицает Кузен, – может ли современная философия прибавить что-нибудь к этим доказательствам, облеченным в одно и то же время и магиею древности и вечною очевидностью»[48].

Аристотель слишком ясно видел вещи, чтобы доводить спиритуализм до исключительности Платона, чтобы пожертвовать тем, что он видел, осязал и изучал, некоторой сущности, понятной только для разума. Он давал большое значение миру и не отнимал прекрасного имени науки у исследований, предмет которых был взят из реального мира.

Платон, подобно всем древним философам, не допуская творения, был принужден признавать по крайней мере два вечные начала: Бога и вещество. Но он нашел еще третье, идеи, формы или архетипы, составляющие несозданные образцы, по которым Бог осуществляет все видимые нами существа. Наша душа обладает даром постигать эти идеи, и через них она входит в сообщение с Богом, первою из всех реальностей. Одним словом, платоновское учение признает реальным и истинным, следовательно и единственною основою науки только мир постигаемый, то, что должно быть, а не то, что есть.

Мы уже видели, что Платон внес в свою философию многое из пифагоровского учения. Но он видоизменил его. Так, например, догмат метемпсихоза у него не допускает стольких понижений, как у Пифагора. Он учил, что добродетельная душа, отделившись от тела, соединяется на некотором небесном светиле с великою душою, из которой была взята. Но если эта душа запятнала себя пороками, то она переходит в тело женщины, или даже в тело животного, и тут подвергается новому осквернению. Если она может выйти из своего унижения, то она понемногу возвышается и, наконец, восходит к великой душе, из которой вышла.

Платон дает человеку три души. Первая, разумная и бессмертная, имеет свое седалище в голове; сущность ее не отличается от сущности великой души мира, и она составляет как бы луч этой души. Две другие души, смертные, как тело, находятся одна – в груди, источнике энергических и благородных страстей, другая – в брюхе, седалище чувственных желаний: последняя душа – женского рода, как бы уже запятнанная осквернением. Ни у одной из этих трех душ воля не свободна, потому что их желания суть необходимые следствия состояния, в котором они находятся.

Легко видеть из этого очерка, что психология Платона не отличается силою. Его физика, если возможно, еще хуже. Впрочем, этого и нужно было ожидать при его различении между тем, что – предмет науки, и тем, что – предмет мнения. В самом деле, так как одни вечные вещи он считал принадлежащими к области ума и науки, так как вещи происшедшие, собственно говоря, не суть существа, и их изучение может привести, по его выражению, только к мудрому и умеренному порядку, то тот, кто их изучает, может ограничиться вероятностью и никак не обязан искать достоверности, которой и нельзя здесь найти.

Менее высокомерно судит Платон об арифметике и геометрии. Эти науки, по-видимому, расположили его к себе своим некоторого рода метафизическим характером. Он дает им среднее место между науками и простыми мнениями: он называет их познаниями.

Мы знаем теперь, что это действительные науки, по праву занимающие место, в котором им отказывала слишком исключительная философия.

Как бы то ни было, арифметика и геометрия были изучаемы в школе Платона; и едва ли они были употребляемы только на вычисления, подобные тетради Пифагора или знаменитому числу 5040 Платона. Геометрия, которой занимался уже Фалес и которая играла такую важную роль в школе Пифагора, должна была сделать новые успехи в Академии, где глава школы даже требовал от учеников ее предварительного изучения. Заметим вообще, что Платон имел в виду слить в своей школе все предшествовавшие, то есть и физику пифагорейцев и астрономию Ионийской школы, и мораль Сократа, и способ рассуждения элеатов. Итак, ему нужна была наука, которая дала бы физике и астрономии достоверные и очевидные начала. Этих начал он и ученики его искали в математике.

Бальи говорит, что, не будучи астрономом, Платон принес весьма большую пользу астрономии трудами своей школы. Насчет состояния этой науки в Греции от Изиода до Платона и о способе последнего подвинуть ее вперед важно следующее место в Эпиномиде.

«Надобно знать, – говорит Платон, – что астрономия есть наука, относящаяся к высшей мудрости. Истинный астроном не тот, кто, по Изиоду, наблюдает восход и закат звезд и другие тому подобные явления, но тот, кто знает движение восьми сфер, кто знает, как семь последних вращаются под первой и в каком порядке каждая из них совершает свое вращение. Для таких открытий требуется человек гениальный. Во-первых, следует заметить, что Луна пробегает свою орбиту с наибольшей скоростью и что она таким образом производит то, что называется полнолунием и месяцем. Следует также рассмотреть Солнце, которое в своем вращении производит солнцестояния и изменения времен года, и не упускать из виду движения сопровождающих его планет. Наконец, следует определить все другие вращения, которые трудно изучить.

Но необходимо, чтобы умы были предварительно приготовлены изучением наук, имеющих к этому отношение, затем привычкой и долгим упражнением не только от юности, но с детства. Необходима для этого математика, и особенно наука о числах, от которой затем следует перейти к науке, имеющей странное название геометрии».

Слово геометрия, или землемерие, казалось Платону слишком притязательным по малым размерам известной тогда части Земли и по неведению насчет ее истинных размеров. Он, впрочем, весьма хорошо изъясняет, чем должна быть астрономия, и необходимые для нее пособия. До Платона эта наука у греков состояла из случайно сделанных замечаний, записанных без всякой связи. С его времени она начинает утверждаться на истинно научных основаниях.

Симплиций в своем комментарии на Небо Аристотеля (de Coelo), говорит, что Платон предложил астрономам задачу – объяснить явления движения небесных тел посредством правильного кругового движения.

«Эта идея об изыскании причин, – говорит Бальи, – была достойна гения Платонова! Эта задача, которую пытался решить Эвдокс, была источником всех эпициклов и всех кругов, придуманных его последователями».

«До тех пор греческая астрономия была только перечнем случайно сделанных заметок, собранных без всякой связи, к которым было присоединено несколько философских мнений. Разговор Платона свидетельствует, что ее начали разрешать как науку»[49].

Этот Эвдокс, который пытался вычислить законы системы мира при помощи гипотезы круговой орбиты больших небесных тел, был другом и современником Платона, может быть, даже его товарищем по путешествию в Египет. Это величайший из греческих астрономов до Иппарха и Александрийской школы.

Поэт и моралист, Платон называл звезды орудиями времени. Он говорил, что зрение дано человеку, чтобы он мог дивиться правильности и постоянству движения небесных тел и научаться от них любить порядок и управлять своим поведением.

Не следует полагать, что поэзия мешает правильному взгляду на вещи. Новейшие астрономы согласны, что Платон имел правильное суждение о причине затмений. Полагают, что он изобрел гидравлический прибор для измерения времени ночью[50]. Кажется, также ему были известны оба движения нашей планеты: коловращение вокруг своей оси, и поступательное вращение в пространстве вокруг Солнца[51].

Глава афинской Академии полагал, что небесные тела были первоначально брошены в пространство по прямой линии, но что, вследствие их веса, движение это изменилось и превратилось в круговое. Это почти первоначальная теория наших астрономов насчет движения небесных тел; им для объяснения движения светил необходимо предположить только начально-данный толчок: остальное совершает притяжение.

Платон – первый из древних философов, коих произведения почти вполне дошли до нас. Их разделяют на два разряда; к первому относятся так называемые гимнастические; в них Сократ изображен оспаривающим софистов; второй – догматические, или агностические, то есть такие, в которых учитель излагает свое собственное учение или сам, или при посредстве одного из собеседников.

Вот список дошедших до нас сочинений Платона:

Федр считается первым в порядке хронологическом. В этом разговоре беседа идет о красоте и любви. Здесь уже опровергается теория ощущений, которые внушают нам, как говорит Монтень, «только колеблющиеся и разноречивые мнения».

Федон заключает последнюю беседу Сократа с друзьями, в темнице, где он принял цикуту. Предмет этого лучшего из всех, по мнению самих древних, разговора, составляет бессмертие души. Катон, побежденный и удалившийся в Утику, перед смертью читал Федона.

В Протагоре Сократ изображен в борьбе с тщеславной мудростью софистов, которые полагали, что все знают и обучают всему, даже добродетели. Платон приходит почти к тому же заключению, к какому пришел Ж.-Ж. Руссо; последний в своем Ответном письме молодому человеку, просившему позволения поселиться с ним, чтобы лучше научиться добродетели говорит, что, для того чтобы быть добродетельным, достаточно желать сделаться таковым.

В Горгиасе Платон или Сократ (как угодно) борется против риторики и риторов. В этом разговоре он, превосходя искусством своих противников, заставляет их согласиться, что лучше претерпеть несправедливость, чем совершить ее.

Предмет Парменида есть рассмотрение вопроса, поднятого главой школы элеатов: не составляют ли все существа только одного по отношению к сущности, и не суть ли они разнообразны и многосложны только вследствие случайностей и случайных видоизменений?

Эвтифрон есть прекрасная беседа о святости; в ней доказывается, что так как все люди происходят от богов, то эти последние ничего не приобретают от того, что люди в виде жертв и приношений возвращают им от них же полученное.

Апология Сократа, сочинение, считающееся апокрифическим, содержит защиту обвиненного перед судьями ареопага.

В Критоне изображены попытки друзей Сократа убедить его в темнице согласиться воспользоваться приготовленными ими средствами к бегству.

Первый Алкивиад есть драматизированный трактат, в котором Сократ учит, по Пифагору, что человек должен очистить себя от страстей и заблуждений, если хочет достигнуть знания вещей и самого себя.

Во Втором Алкивиаде проповедуется та истина, что боги обращают большее внимание на чистоту нашей души, чем на роскошь наших жертв.

В Меноне обсуждается вопрос, предложенный уже в другом разговоре: «Можно ли научить добродетели?»

В Филебе противополагаются разум и наслаждение и разыскивается, в чем состоит верховное благо. Сократ полагает, что оно состоит в соединении наслаждения и разума.

Пир есть рассуждение о любви. В заключение приходится согласиться с Платоном, что истый любовник должен больше привязываться к душе, чем к телу любимого предмета.

Политика имеет предметом определить пределы, в которых должна заключаться монархическая власть.

В Лахисе рассуждается о храбрости и отыскивается ее определение.

В Хармиде определяется мудрость. Эти два небольшие разговора не приводят ни к какому заключению.

В Первом Иппиасе отыскивается общее определение прекрасного.

Во Втором Иппиасе беседуется об обмане софистов.

Менексен, или Надгробное слово, содержит прекрасную похвалу воинам, павшим при Херонее.

Теогис, Иппарх и соперники считаются апокрифами.

В Ионе заключается урок об искусстве читать поэтов.

Тимей есть общая картина Платоновых мыслей о физической Вселенной.

Мы уже приводили выписки и говорили о содержании Государства и Законов.

В Кратиле рассуждается о именах, или знаках наших мыслей.

Эвфидем есть рассуждение против софистов.

Предмет Софиста есть бытие; здесь осуждаются спорщики и ложные ученые.

Теэтет направлен против теории ощущений.

Предмет Критиаса есть дополнение того, что это лицо говорит в Тимее об Атлантиде. В нем находится похвала жителям этого острова, «которые не уклонялись от умеренности и знали, что согласие с добродетелью увеличивает все другие блага». По Платону, Атлантида исчезла вследствие решения бога богов, «который правит всем по справедливости и от которого ничто не скрыто».

При жизнеописании Христофора Колумба мы возвратимся к этому темному и спорному вопросу об истинном местонахождении Платоновой Атлантиды, древнего острова, исчезнувшего под водами.

Почти все сочинения Платона, перечень которых сделан нами, переведены г. Кузеном[52].

Изящество стола и кресла, старательность, с которой расчесаны волосы Аристотеля, вполне согласуются с известной склонностью философа к изысканности в мебели и туалете, и особенно с мыслью о богатстве и уважении, которым пользовался род Асклепиадов.

На столе стоит чернилица с тростинкой вместо пера.

Лира, лежащая у его ног, и лавровый венок, привязанный к ней, свидетельствуют, что Аристотель получил прекрасное начальное воспитание; что в состав его входили искусства, которыми он занимался с успехом; что в то время, когда он погрузился в серьезные занятия, он не совершенно забыл их и иногда упражнялся в них, чтобы успокоить и освежить ум и сделать его более способным для новых размышлений»[54].

Аристотель пробыл не менее семнадцати лет в школе Платона. За это долгое время он не единственно изучал философию Платона и Сократа: он открыл курс красноречия и скоро стал соперником Исократа, в то время восьмидесятилетнего старца.

Около полувека Исократ занимался в Афинах тем, что доставлял письменные речи гражданам, не способным, как того требовал закон, лично защищать свое дело в суде. Под его наставлением образовалось большинство греческих ораторов, но сам он не являлся публично в качестве оратора по врожденной робости и слабости голоса. Остроумный и утонченный, находчивый в словах, скорей речистый, чем красноречивый, потому что ему недоставало энергии и пафоса, Исократ первый узнал и научил афинян искусству округлять периоды. Но, увлекаясь внешним изяществом и звучностью, щедрый на сближения и противоположения, он имел ложное понятие о характере истинного красноречия, которое должно убеждать, а не удивлять. Он ослаблял силу слова излишними украшениями и утонченными выражениями, что не могло нравиться Аристотелю. Грации, которым этот последний слишком много посвящал времени, не имели ничего общего с манерными грациями Исократа.

Аристотель открыл курс красноречия не из простого соперничества в занятиях; курс этот имел целью совершить преобразование в ораторском искусстве.

Вероятно, в это время была написана Аристотелем его Риторика, или по крайней мере многое в этом отличном сочинении родилось под влиянием полемики, от которой до нас дошли только следы, но которая, вероятно, была ведена с большою живостью.

Старик Исократ не мог бороться против нападок такого юного и сильного соперника. Он поручил отвечать некоторым из своих учеников. Между последними называют некоего Кефиродора, сочинения которого существовали еще во втором христианском веке.

Осмелиться напасть на такого остроумца, как Исократ, последователя Горгиасов и Продиков, на учителя, покровительствуемого могущественными друзьями и самим царем македонским, окруженного многочисленными учениками и защищенного полувековой славой, – это было делом смелым, указывающим на гордый и пылкий характер Аристотеля, делом, предвещавшим, что этот юный философ в своей любви к истине никогда не будет лицеприятен.

Но, впрочем, было бы ошибкой, основываясь на этом, верить всему, что его враги написали насчет его мнимой неблагодарности к Платону.

Достоверно, что в последние времена учитель и ученик поссорились. За несколько лет до смерти Платон, избирая себе преемника для преподавания в Академии, остановился на Спевсиппе, своем племяннике и ученике, который, по его мнению, больше других был способен сохранить предания его учения. Этот выбор задел за живое Аристотеля, который по гению мог считаться самым способным и справедливо почитать себя таковым. С этого времени, по Эпикуру, Элиену и Афинею, он был в открытой вражде с Платоном, устроил соперничествующую школу и даже был настолько жесток, что изгнал старика из портика, где тот давал свои уроки, и сам занял его место.

Вот как произошло это по рассказу Элиена.

Ксенократ, один из самых преданных учеников Платона, тот самый, который скоро заменил Спевсиппа, был в это время на своей родине, и Аристотель, воспользовавшись его отсутствием, явился к Платону, окруженный множеством учеников. Сам Спевсипп был болен и не мог явиться на помощь маститому ученому, память которого ослабела с годами. При таких-то обстоятельствах Аристотель вызвал на спор старика Платона, предложил ему много самых тонких софистических вопросов и привел его в такое замешательство, что учитель принужден был признать себя побежденным.

Через три месяца Ксенократ, воротясь из своей поездки, с грустью и удивлением увидел, что Аристотель водворился в Академии на место своего учителя. Он расспросил о случившемся и, тотчас отправившись к Платону, нашел его в многочисленном кругу почтенных лиц, с которыми он мирно беседовал о различных философских предметах. Ксенократ, по обычаю, почтительно поклонился ему, ничем не выражая своего удивления. Но, собрав значительное число соучеников своих, он стал упрекать Спевсиппа за то, что он позволил Аристотелю остаться победителем. Затем он сам отправился состязаться с Аристотелем и принудил его удалиться из Академии.

Весь этот рассказ и другие, столь же ложные, услужливо записанные тремя вышеназванными авторами, впервые выдуманы одним из Аристотелевых учеников, сделавшимся его заклятым врагом, когда учитель отличил Теофраста как второго после себя главу школы перипатетиков. Вероятно ли, чтобы Аристотель осмелился изгнать Платона из портика, где тот излагал свое учение, и даже основать противодействующую школу при жизни своего знаменитого учителя? Родственники Платона были люди сильные, как Хабриас и Тимофей, люди, начальствовавшие сухопутными и морскими силами. Они не потерпели бы такого насилия против старика, славного во всей Греции своим красноречием и гением.

Истинная причина разрыва между Аристотелем и Платоном заключалась в том, что, следуя часто одному философскому основанию, они коренным образом расходились по многим главным вопросам. Нет ничего предосудительного в разрыве, мотивированном так: «Amicus Plato, magis amica Veritas», то есть «Платон мне друг, но истина еще больший друг». Аристотель никогда не произносил этих слов в столь резкой форме, но для его школы они стали поговоркой, которая, впрочем, хорошо и коротко выражает то, что Стагирит писал насчет своего славного учителя в выражениях сдержанных и даже чересчур почтительных.

«Быть может, – читаем в первой книге О нравственности к Никомаху, – лучше рассматривать тщательно и на основании теории, хотя это рассмотрение может сделаться щекотливым, когда теория идей высказана философами, которые нам дороги. Но, может быть, должно счесться за лучшее, особенно когда дело идет о философах, устранить свои личные чувства и заботиться только о защите истины; и, хотя и то, и другое дорого нам, отдавать преимущество истине есть наша священная обязанность».

Эти прекрасные строки, в которых дышит благородная независимость философа, объясняют нам, почему Платон не мог назначить Аристотеля своим преемником. Далее, Аристотелю, когда умер Платон, было около сорока лет, и он уже утвердился в началах философии, которую он противоположил философии академической.

Но еще не настало для него время учредить в Афинах, под именем Лицея, школу, соперничествующую со школой Платоновых последователей. Для него начался довольно беспокойный период жизни.

В последние годы этого первого двадцатилетнего пребывания Аристотеля в Афинах многие из его соучеников и другие почтенные лица смотрели на него уже как на своего учителя, сопровождали его во время прогулок или собирались у него, чтобы слушать его. Между этими слушателями Аристотель отличал одного и сблизился с ним больше, чем с другими. Это был евнух по имени Гермиас, сделавшийся царем, или, как выражались древние, тираном города Атарме, в Мизии, по смерти своего учителя Евбула, которому он помогал изгнать персов из некоторых городов Малой Азии. Гермиас, тотчас по возвращении своем в область Атармейскую, написал другу своему Аристотелю, приглашая его к своему двору. Аристотель и прежде помышлял предпринять путешествие для восполнения своих знаний и собирания материалов для задуманных сочинений. А потому он принял предложение своего друга. Он отправился в Мизию и поселился во дворце Гермиаса. Но трагическая смерть этого последнего помешала Аристотелю насладиться философским спокойствием.

Гермиас был замечателен не только своей страстной любовью к философии и наукам. Враг персидского варварства, он задумал обширное предприятие, цель которого была освободить из-под власти великого царя все греческие, по происхождению и языку, населения Азии. Удар, нанесенный им вместе с Евбулом нескольким гарнизонам Вифинии, был только началом этого освобождения. Персы не простили ему этого удара. С тех пор они следили за Гермиасом, и он был окружен их агентами; он был настолько неосторожен, что доверился некоторому Ментору, греческому перебежчику, служившему персидскому царю Артаксерксу Оху. Этот негодяй завел его в засаду и предал царю, который тотчас приказать задушить его.

После Гермиаса осталась сестра или приемная дочь, по имени Пифиада. Аристотель женился на ней. Он воздвигнул в память своего друга статую в Дельфах и надписал на ней следующее четверостишие:

«Царь персидский, нарушая самые святые законы и справедливость богов, погубил этого человека. Он убил его не в честном бою, не с оружием в руках, а в западне, прикрытой покровом ложной дружбы».

Диоген Лаэртий, сохранивший для нас эту надпись, приводит другую, также сочиненную Аристотелем в память своего друга. Эта вторая надпись отличается бóльшею возвышенностью мысли и выражения. Она представляет небольшую лирическую пьесу в том роде, который греки называли пеанами. По мнению древних, ее было достаточно, чтобы Аристотеля, одаренного столь могучими философскими способностями, поставить наряду с великими поэтами:

«Добродетель, ты, требующая от человека стольких усилий, ты, величайшее из благ, которые он должен преследовать в жизни! Ради твоей красы, благородная дева, грек готов страдать безмерно и не зная отдыха; готов умереть ради тебя. Непорочный плод, который ты даешь вкусить душам, для них кажется лучше золота, знатности рода и изнеженной праздности! Ради тебя сыновья Зевса, Геркулес и два сына Леды, снося столь великие труды, показали делами своими свои достоинства. Ради тебя двое других героев, Ахиллес и Аякс, плененные твоей возвышенной красотой, проникли до ада, и один из атармейцев был лишен дневного света. Но на какую высоту их ни вознесли великие деяния, музы еще более возвеличат ее, музы, которые возвышают даже славу Зевса».

Диоген Лаэрций говорит, что Аристотель три года жил в Атарме. Это долгое пребывание в маленьком мизийском городке кажется не похоже на ученое путешествие, о котором мечтал наш философ, побуждаемый желанием собрать огромные материалы, необходимые ему для написания энциклопедии. Если он не объездил всей Малой Азии, то этому, вероятно, помешало критическое положение, в котором находились эти страны, где персы были постоянно настороже, так как тут деятельно работали приверженцы Греции. Быть может даже, из патриотического чувства или вследствие наказа македонского правительства, Аристотель принял участие в попытках Евбула и Гермиаса освободить из-под власти царя персидского эллинов азийского поморья. Известно, что Филипп, царь македонский, составил план этого освобождения, план, который был по его смерти приведен в исполнение первыми победами Александра.

Таким образом, ученое путешествие Аристотеля на некоторое время превратилось в политическую миссию. Это предположение, правда, не может быть подтверждено ни одним положительным текстом, но некоторое основание его заключается в том факте, что Аристотелю, после трагического конца Гермиаса, также грозили преследование и смерть. Ему удалось бежать от кинжала агентов царя персидского.

Счастливо избавившись от опасности, Аристотель, вместе с женой своей Пифиадой, вверился первому встречному кораблю и переехал на остров Лесбос. Он остался в Митилене, главном городе этого острова, и прожил в нем около двух лет.

Митилена, в то время очень богатый и населенный город, казалась новыми Афинами для философа. Родина мудрого Питтака, Алкея и Сафо была умственным средоточием, издавна славным между греческими островами Эгейского моря. Там процветали философия, зодчество и поэзия. Аристотель должен был найти там драгоценные источники образованности; сам Аристотель увеличил славу этого ученого города, преподавая в нем первые уроки того учения, которое позже воздвиг в Афинах на развалинах платонизма.

Он был счастлив в супружестве с Пифиадой. Это обстоятельство, в соединении со всеми нравственными наслаждениями, какими он мог пользоваться в Митилене, заставляет думать, что два года жизни в этом городе были самые спокойные и приятные в его жизни.

Аристотелю было не более сорока лет, когда он оставил Митилену. Он, вероятно, оставил этот город ради македонского двора, куда отправился, чтоб заняться воспитанием Александра.

Он получил на это особое приглашение, а никак не отправился на основании мнимого письма, написанного будто бы Филиппом тринадцать лет тому назад, когда родился его сын. Пригласить воспитателя сыну за тринадцать лет было бы несколько рано, ибо за это время мог умереть сам царь, учитель или воспитанник. Если письмо это по времени должно считаться апокрифическим, то по содержанию достойно быть подлинным.

«Филипп Аристотелю, привет.

Извещаю тебя, что у меня родился сын. Благодарю богов не столько за то, что они мне даровали его, сколько за то, что родился он в это время, ибо я надеюсь, что, воспитанный и обученный Аристотелем, он будет достойным моим наследником».

Филипп, воспитанный в Фивах, в доме и уроками великого Эпаминонда, человек столь же сведущий в литературе и философии, как и в военном искусстве, знал всю цену образованности. Он отыскивал и поощрял достойных людей. Его двор был истинным сборным местом ученых и умных людей. Без сомнения, политические виды поддерживали в царе македонском это покровительство умственным силам; государь, увеличивший при помощи своего гения свои владения, повелитель государства, которому суждено было еще расшириться, он заслуживает не меньшей похвалы за то, что желал оставить после себя сына более великого, чем сам он.

Воспитание Александра Аристотелем. Гравюра Шарля Лапланта. 1866 г.

Александру было тринадцать лет, когда отец поручил его Аристотелю; у него были уже два воспитателя, Леонидас и Лизимах. Последний был слишком снисходителен и не мог управлять своим воспитанником. Другой, напротив, был чересчур строг. Впрочем, Александр позже не находил худа в этой строгости. Царица карийская, которой он возвратил престол, похищенный сатрапом, желая выразить ему свою благодарность, угостила его азиатским пиром и сама выбирала для него лучшие куски. Она в то же время послала к нему самых искусных поваров. Но Александр, в то время юный и не любитель роскошных обедов, отвечал царице на такую заботливость следующими словами:

«Мой воспитатель, Леонидас, когда-то подарил мне лучших, чем ваши, поваров. Он говорил мне, что, для того чтобы вкусно пообедать, надо встать пораньше и гулять, а чтоб отлично поужинать, надо обедать умеренно».

Историки рассказывают, что этот самый Леонидас имел привычку очень скоро ходить и что ученик перенял от него быструю походку и сохранил на всю жизнь. Нельзя серьезно допустить, что Александр перенял из подражания походку одного из своих учителей; природная пылкость характера этого государя объясняет и без того, почему он быстро ходил.

Мы упомянули об этой подробности, чтобы показать, в каком состоянии находился сын Филиппа, поступая под надзор Аристотеля.

Александр был крепкого и мужественного сложения и неутомим; природные силы его были развиты упражнениями, которыми занимал его Леонидас. Вследствие этого, однако, умственные и нравственные его способности были в некотором пренебрежении; но Александр, к славе своего нового учителя, скоро показал, что эти способности вполне соответствуют телесным силам. От юности своей он обнаруживал страсть к великому, прекрасному и героическому. Он не делал и не говорил ничего низкого. Жадный к похвалам, он, однако, пренебрегал восхвалениями обыкновенных достоинств. Поэтому-то, несмотря на свою несравненную быстроту, он отказался участвовать в беге на Олимпийских играх. На возражения своих друзей он отвечал:

«Я пошел бы на расталище, если б моими соперниками явились цари».

На душу с таким закалом уроки такого учителя, как Аристотель, должны были иметь и действительно имели великое влияние. С первых дней их связало взаимное уважение, которое стало ручательством за рвение учителя и послушание ученика.

Чтобы возбудить и поддержать соревнование в своем ученике, Аристотель образовал в царском дворце целую школу. Соучениками Александра были Кассандр, сын Антипатра, Марсиас, сын Антигона, Каллисфен, племянник Аристотеля, Птоломей, Гарналь, Неарх и Феофраст, люди, впоследствии сделавшиеся славными; некоторые из них были сподвижниками Александра в его победном походе от Босфора к Инду.

Аристотель преподавал Александру все известные в Греции науки, исправленные или переделанные им самим, и, кроме того, некоторые еще новые науки.

Преподавание Аристотеля не было исключительно научным, выражаясь современным языком. Словесность, поэзия, логика и политика занимали в нем значительное место. Аристотель любил объяснять Александру Гомера; ученик воспламенялся при рассказах о подвигах Ахилла. Он пересмотрел для своего ученика текст великого поэта, обезображенный вставками рапсодов, и сделал издание его, ставшее славным под именем издания ларчика, потому что Александр постоянно возил с собою экземпляр в кедровом ларчике.

…Speramus carmina fingi

Posse, linenda cedro et levi servanda cupresso? —

говорит Гораций, намекая на бессмертную поэму, которую так чтил ученик Аристотеля. Из этой поэмы, как из неиссякаемого источника, почерпалось все, что может обнять самое обширное образование: религия, история, медицина, физика, мораль, астрономия, география, политика, даже статистика, хотя название этой последней науки не было тогда известно. Гомерова поэма была неразлучным спутником Александра. Экземпляр ее покоился всегда под изголовьем воина, который постоянно мучился честолюбивой мечтой сравняться с Ахиллом.

Во время этого пребывания при дворе Филиппа Аристотель принялся за свое главное сочинение, Естественную историю животных, которую надобно считать важнейшим памятником его гения.

Мы думаем, что у Аристотеля был уже готов план и даже написаны некоторые части этого сочинения, основываясь на том, что Александр получил от него страсть к естественным наукам до такой степени, что во время завоевания Азии, после военных забот, его главнейшей заботой было отыскивать тамошних редких животных для обогащения собрания своего учителя.

Аристотель, конечно, не упустил из виду политики, когда образовывал царевича, которому было суждено править государством, принимавшим тогда чрезвычайные размеры. Для этого учителю незачем было составлять тем для своих уроков: они уже находились обработанными в его дошедшем до нас трактате О политике в шести книгах, если справедливо известие некоторых биографов, что это важное сочинение, из которого так много черпали Макиавелли и Монтескье, было одним из плодов пребывания Аристотеля в Митилене.

Воспитание Александра Аристотелем продолжалось не более пяти лет, срок очень короткий для выполнения столь обширной программы, если даже предположить, что излагались только главнейшие основания. Но Александр получил от природы силы, равные его честолюбию. Он столь же легко переносил умственные усилия, как и телесные труды. Обыкновенно он спал очень мало, и если занимался предметом, требовавшим непрерывного внимания, то не спал вовсе. Он свешивал с постели руку, в которой был серебряный шар, со звоном падавший в таз, как только сон начинать одолевать его. Итак, Александр употреблял против сна то же средство, что и его учитель. Он в этом случае только подражал его примеру, что легче принять, чем видеть в его походке подражание Леонидасу.

Александр долго, если не всю жизнь, сохранял глубокое уважение к своему славному учителю. Он говаривал, что обязан Аристотелю не меньше, чем Филиппу, ибо если Филипп даровал ему телесную жизнь, то Аристотель – жизнь умственную.

Филипп достойным образом вознаградил Аристотеля за его заботы об Александре. Философ богачом оставил македонский двор. Но самой дорогой наградой было, конечно, позволение возобновить его родной город Стагир. Филипп принял на себя издержки этой постройки.

Аристотель не ограничился материальным восстановлением своего родного города. Он написал для него законы, которые долго наблюдались. Он построил храм, названный Nymphaeum, и сам порой учил в нем. Плутарх в своей Жизни Александра говорит, что в его время еще показывали портик, снабженный каменными скамейками, где учил философ.

Аристотель был еще в Стагире, как между греками и македонянами произошла Херонейская битва, столь роковая для Фив и Афин, которая заставила греков принять мир и порабощение. В этот день юный Александр украсился подле отца славой, вероятно, печальной для патриотического сердца Аристотеля. Впрочем, он оставался в Македонии еще через три года после убийства Филиппа и вступления на престол Александра.

Аристотель возвратился в Афины после венчания на царство его воспитанника. Он не был в Афинах двенадцать лет. Ксенократ заменил Спевсипппа как глава школы платоников. Этот философ был другом Аристотеля. Полагают даже, что он сопровождал его в Малую Азию во время того путешествия, которое было приостановлено смертью Гермиаса. Но, несмотря на это, Аристотель, кажется, не чувствовал к нему большого уважения и, сравнивая себя с ним, говорил: «Мне стыдно молчать, когда Ксенократ учит».

Тотчас по приезде в Афины он основал школу, Лицей. Это название произошло от соседнего храма Аполлона Ликейского. Это была аллея, украшенная большими деревьями, под тенью которых учил философ, окруженный учениками. От греческого слова περίηατος, означающего прогулку, последователи Аристотеля стали называться перипатетиками.

Желая отделиться от платоников, Аристотель, однако, устроил свой Лицей по правилам, установленным Ксенократом в Академии. Из учеников выбирали на каждые десять дней старшего (decemdialem ducem), и он обязан был поддерживать порядок в школе. Несколько раз в году этот небольшой философский кружок собирался на пир.

В Лицее было две прогулки в день, то есть два урока. Утренний, для учеников более успевших, касавшийся самых абстрактных частей науки; это называлось ἀκροματικοι λόγοι – обучение акроаматическое. Вечерний урок назначался для всех учеников без исключения и состоял из самых начальных сведений; он назывался λόγοι ὲν κοινα, или общее обучение. Первый из этих уроков назывался также эсотерическим (внутренним), а второй – эксотерическим (внешним). Это повело некоторых ученых к предположению, что в школе Аристотеля существовало два рода преподавания: одно – секретное, для посвященных в таинства, другое – публичное, для непосвященной толпы.

Ученый переводчик сочинений Аристотеля на французский язык, г. Бартелеми Сент-Илер, следующим образом оспаривает это мнение:

«Философия в Греции, особенно в эту эпоху, была слишком независима, слишком свободна, чтобы нуждаться в скрытности. Наставнику Александра, другу всех знатных македонян, автору Метафизики и Морали, нечего было скрываться: он мог говорить все, и говорил все, как его учитель Платон, один из преданных учеников которого, тем не менее, мог собрать некоторые теории, не перешедшие из уроков в сочинения. Но предполагать в греческих философах времен Александра эту робость, это антифилософское лицемерие, значит дурно понимать некоторые сомнительные строки в сочинениях древних; еще более это значило бы переносить в совершенно иные времена обычаи, которых даже в Средние века не могли привить философам тогдашняя подозрительность и религиозные преследования»[55].

Г. Фердинанд Гефер следующим образом опровергает мнение г. Бартелеми Сент-Илера:

«Эти слова, без сомнения, благородны и прекрасны, но они не точны и вносят, кажется, в исследования о древности предубеждения новейшего либерализма. Во-первых, что касается свободы, какою пользовались греческие философы, можно отвечать смертью Сократа, приговоренного по обвинению в нечестии, а также бегством Аристотеля и Анаксагора, обвиненных в том же преступлении. Далее, что касается существования тайного эсотерического обучения, то намеки на это нередко встречаются в их сочинениях. Посвященные, не сохранявшие элевсинских таинств, разве не наказывались смертью? Наконец, разве не в самой природе человека веровать в истинные или мнимые таинства, для выражения самых простых вещей употреблять символы и аллегорические формулы? Кто мешает, например, в наше время франкмасонам открыть их тайны?»[56]

Мы не станем пытаться согласить эти два совершенно противоположных мнения, с авторитетностью поддерживаемых обеими сторонами. Но мы осмелимся, с возможной осторожностью и скромностью, предложить третье мнение, которое, по-нашему, более согласуется с тем, что говорится древними об истинном предмете учения эсотерического, ибо об этом-то предмете и идет спор.

Во-первых, оставим в стороне таинства Цереры Элевсинской, которые нимало не относятся к нашему вопросу. На публичных философских прогулках в Афинах не было речи о посвящении в тайны и не было посвященных. Далее припомним, что два рода обучения, эсотерическое и эксотерическое, были в употреблении в греческих школах, и даже в Великой Греции; мы уже видели, что они существовали в Пифагоровом институте. Этот философ учил публично, в аллеях Кротона и в храмах, и давал частные уроки на дому для более успевших учеников. Ничто не указывает, чтобы отдельно преподаваемые доктрины были высшего порядка или более тайные, чем доктрины общего курса. Они отличались не по предмету преподавания; положительно известно, что они были более вразумительны, стало быть, на них предлагалось более толкований и объяснений.

Так шло дело не в одних философских школах. Тому же следовали преподаватели медицины, желая, чтобы известные ученики успели более других. В клятве, обязательной для Иппократа, желающих изучать медицину поступающий в ученики клянется, что, сделавшись учителем, он даром обучит сына своего учителя и передаст ему не только общее или эксотерическое учение, но также и учение акроаматическое. Если подобный обычай существовал при обучении врачебному искусству, то тем более он мог быть в обычае при обучении философском.

Кроме того, Аристотель сам объясняет, что следует разуметь под этим акроаматическим, или эсотерическим учением. Александр, узнав, что его бывший наставник обнародовал в Афинах книги, пишет ему из глубины Азии.

«Александр Аристотелю, привет.

Вы сделали большую ошибку, обнародовав ваши акроаматические уроки. Какое преимущество буду иметь я перед другими, если то, что я выучил, станет достоянием толпы? Знайте, что я желаю быть первым во всем, как в науке, так и во власти. Прощайте».

Философ отвечал ему:

«Аристотель царю Александру, привет.

Вы в письме упрекаете меня за обнародование моих акроаматических уроков. Они действительно предложены публике, но не в полном смысле обнародованы, потому что будут непонятны для тех, кто не слышал моих объяснений. Прощайте».

Вопрос о двойственном обучении, по-нашему, разрешается этими двумя письмами, в подлинности которых никогда серьезно не сомневались. Но если они даже написаны древним биографом, то все-таки имеют великую важность, так как были добыты Авлом Геллием в Афинах в то время, когда ученые этого города хорошо знали, в чем заключалось акроаматическое обучение.

Лицей был основал и устроен, и Аристотель начал излагать в нем свою энциклопедию и продолжал это дело тринадцать лет. Ему было тогда сорок восемь лет, и он, вероятно, уже собрал большую часть разнообразных материалов для своих ученых бесед. Но, чтобы оценить влияние такого учителя на умы, следует дать некоторое понятие о состоянии, к которому они были приведены вследствие долгого господства платонизма.

До Аристотеля ни одна наука не была утверждена на свойственных ей особых началах. Туманная философия, в которой смешивались все сведения об отдельных предметах, занималась всеобщим объяснением природы. Но эта философия, основываясь только на принятых à priori идеях, обо всем размышляла только à priori. Она предсоздавала все науки и самую физику, между тем как простой здравый смысл говорил, что в науках фактических точкой исхода должно служить наблюдение. В метафизике платонизм имел право поступать таким образом. В этом разряде явлений он мог иногда по вдохновению добиться истины, но не мог приобрести уверенности. Для платонизма познания, к которым способен ум человеческий, суть только воспоминания, и самый верный способ приобрести их состоит в том, чтобы закрыть глаза на явления внешнего мира и без помехи предаться созерцанию.

Физика, метафизика и даже логика была смешаны в платонической философии и в этом взаимном смешении могли только искажаться. Для примера мы приведем, как платоники рассуждали о зоологии.

Первоначально, говорили они, не было иного творения, кроме мужчин. На основании учения о переселении душ (заимствованного у Пифагора) слабые и несправедливые мужчины были превращены в женщин; легкомысленные и спесивые – в птиц; обжорливые и грубые – в четвероногих, а самые глупые, самые скверные – в рыб. Этим объяснялось сходство, иногда существующее между весьма различными животными, ибо души не могли совершить переселения, не сохранив некоторых следов воспоминания о своих прежних оболочках.

Подобно тому как каждое тело движется особой душой, целый мир имеет двигателем вселенскую душу, общепринимаемую древними философами и которую некоторые смешивали с Богом. Платон, если судить об его мнении на этот счет по космогоническим идеям, развитым в его разговоре, озаглавленном Тимей, отличал Бога от мировой души; но он примешивал к этой последней часть божественной субстанции и таким образом представлял ее особенным существом.

Эта сила, которую он отличал под именем природы, по повелению Божию, оживотворяла различные части мира, от звезд до минералов. Она, в отряде одушевленных предметов, творила, поддерживала, восстановляла особей каждого рода. Она устрояла (организовывала) также новые роды, но роды смертные; ибо эта природа, обладающая только частью божественной сущности, долженствовала быть изменяющейся, как называет ее Тимей, и не могла сообщать производимым ею существам бессмертия и неизменяемости, которые они необходимо получили бы от Бога, если б ему угодно было создать их непосредственно.

Таким образом природа являлась некоторого рода служителем Божиим.

Но где в этой системе был сам Бог, и каково было его действие? Бог, установив общий порядок в хаосе, вечном, как он сам, облек мир своей чистой, неизменной, разумной субстанцией. Он также бдит над тем, чтобы всеобщая душа, разлитая в природе, продолжала творить и организовывать, по его повелениям, или лучше сказать, по типам, которые он беспрерывно предлагает ей и которые он изменяет столь часто, как признает за благо. Поэтому-то Платон и говорит, что Бог постоянно занят комбинацией геометрических фигур.

Эти типы, изображающие то, что мы называем общими идеями, по учению Академии, имеют реальное существование вне нашего духа, постигающего их только при посредстве всеобщей души, в которой они сияют по воле Бога и от которой они отражаются к человеку, как зеркалом.

Известен долгий и важный спор, который поднялся между реалистами, принимавшими эти врожденные идеи за реальности, и номиналистами, утверждавшими, что они суть чистые создания духа. Славный Абеляр был номиналистом и поэтому был осужден Суассонским и Санским соборами. Но первым по времени и гению номиналистом был Аристотель, когда он смело вступил в борьбу с реалистами афинской Академии. Коренное различие, непримиримый спор двух великих школ, разделявших Грецию, целиком находится в Аристотелевой критике Платоновой философии.

Аристотель развеял эти призраки несозданных типов и врожденных идей. Он признавал реальность только в особных, индивидуальных предметах, подлежащих философскому наблюдению, от которого должна исходить всякая истинная идея и возвышаться всякая серьезная система.

Аристотель строго прилагал свой наблюдательный метод ко всякому из предметов, туманные и спутанные понятия в которых составляли научный хаос древних времен. Он внес свет в мрак и создал раздельные, специальные науки. Он отдал каждой науке то, что естественно принадлежит ей, – для того чтобы позже, из совокупности всех этих отдельно произведенных трудов, воздвигнуть обширное здание учения, какого еще не было произведено единственным гением одного человека.

Наблюдение было принято точкой исхода всякого изучения; таково было средство великого преобразования, совершенного Аристотелем в древней философии. В своей логике он полагает за начало, что нет (чему учил Платон) врожденных идей, что факты могут дойти до нашего сознания только при помощи чувств и что наблюдение вещественных предметов должно быть истинным источником наших знаний.

Этого общего изложения Аристотелевой философии достаточно, чтобы понять обширность программы его курса. Эта программа, как академическая, обнимала все человеческие знания; но они были разделены, подразделены даже, когда этого требовала их природа, и классифицированы на специальности на основании разумной аналитической работы.

Предметы Аристотелева учения известны нам по оставленным им сочинениям. Но относительно порядка, в котором эти предметы рассматривались при его изложении, можно говорить только предположительно. Ни он, ни его биографы ничего не говорят об этом, и новейшие ученые не осмелились восполнить этот пробел при помощи индукции.

Позволительно, однако, предположить, что Аристотель начинал излагать с наук, основы которых сами собою представляются уму или весьма быстро приобретаются из чтения и размышления, каковы логика, риторика, теория поэзии, и что он откладывал на известное время науки, основывающиеся на опытах, которых нельзя всегда делать по произволу, или такие, для изучения которых необходимы многочисленные и разнообразные материалы, требующие много времени для своего изучения, сравнения и приложения к делу. Таково мнение Кювье, и трудно не согласиться с ним, по крайней мере относительно логики. Голова, столь мощно организованная, как у Стагирита, необходимо раньше всего должна была овладеть орудием, которое придает уверенность ходу мысли; и для преуспеяния своих учеников он не мог предпринять ничего более действительного и более разумного, как начать свое изложение наук с изучения человеческого разумения. Начиная с искусства правильно рассуждать, которого математика составляет только упражнение и применение, он согласовался с девизом, надписанным над входом в Академию: «Без знания геометрии никто не входи».

Аристотель, никогда не бывший бедняком и возвратившийся богачом в Афины, сделал из своих богатств вполне научное употребление. Он с большими издержками устроил собрание всевозможных предметов естественной истории, любопытных и поучительных. Он разыскивал повсюду, покупал и поручал покупать на свой счет книги древних и современных авторов и составил себе библиотеку.

Это была первая из когда-либо существовавших библиотек, потому что тогда не было ни частных, ни общественных книгохранилищ и знаменитые – пергамское и александрийское – были основаны по смерти Александра. Много жило до Аристотеля богатых ученых, государей – любителей наук, но никто не сделал того, что он, то есть никто не составлял библиотек, соединяя в одно собрание все известные тогда сочинения; никому не приходило этого на мысль. Это удивит людей, которые не знакомы с историей изобретений и не могут уяснить себе, как самые простые вещи не приходят прямо на мысль.

Аристотель, ум по преимуществу классификаторский, внес порядок, который он умел устанавливать повсюду, и в свое книгохранилище. Страбон говорит, что она послужила образцом, в отношении методического устройства, для большой библиотеки, которую основал несколько лет спустя Птоломей Сотер в Александрии, столице Египта.

Скажем еще об одном изобретении Аристотеля. В то время, о котором идет речь, не думали еще о составлении словаря. Аристотель, желая не потеряться посреди своих заметок и в своих огромных и разнообразных коллекциях, желая иметь под руками все, что понадобится в этой груде документов, стал располагать их в азбучном порядке. Таким образом был найден метод составлять словари.

Некоторые читатели удивятся, узнав, что до Аристотеля не было ни библиотек, ни словарей. Какими же пособиями пользовались тогдашние ученые?

Заметим, что такой пробел в ученых и справочных пособиях объясняет малое число подробностей при древних описаниях самых важных событий и многочисленные ошибки в хронологии и географии, которыми кишат сочинения, составленные самым старательным образом.

Не желая упоминать о всех изобретениях Аристотеля, заметим еще об одном. Он придумал прибегать к помощи рисунков для объяснения текста и изображать наглядно подробности животной организации, чего не может заменить никакое описание. К сожалению, до нас не дошли ни рисунки Аристотеля в его сочинениях об анатомии и естественной истории, ни чертежи, сопровождавшие текст, вообще не совсем ясный и часто непонятный, его шести книг о физике.

Без сомнения. при преподавании в Лицее Аристотелю приходилось одновременно излагать различные научные предметы либо для различных слушателей, либо для одних и тех же учеников, если были ученики таких способностей, что могли охватить все учение учителя и даже, может быть, помогать ему в трудах. Иначе нельзя объяснить сочинения стольких трактатов, большая часть которых суть образцовые сочинения, написанные Аристотелем в продолжение жизни, не всегда изъятой от беспокойств и продолжавшейся только шестьдесят три года. Аристотель писал, преподавая уроки. Он ежедневно находил предмет для урока или в своих уже написанных книгах, или в своих заметках, документах и естественно-исторических собраниях.

Собрания Аристотеля были обогащены редкими предметами, которые Александр посылал ему из различных стран Азии. Однако не следует при этом верить, что Александр дал в распоряжение своего учителя три или четыре миллиона, ни рассказам о тысячах охотников и рыбаков, которые по повелению Александра занимались ловом самых редких животных, отсылавшихся потом к Аристотелю. Ни один из греческих философов не говорит об этом. В первый раз такое известие встречаем у Плиния в восьмой книге его Естественной истории.

«Александр Великий, воспламененный желанием знать естественную историю животных, поручил этому философу, который соединял в себе все роды учености, произвести необходимые исследования; а для того чтобы никакой род животных не ускользнул от его изучения, он отдал в его распоряжение несколько тысяч человек на всем пространстве Азии и Греции. Это были люди, жившие охотой и рыбной ловлей, которые по роду занятий своих пасли овец, рогатый скот, ходили за пчелами, птицами и рыбами в садках. Пятьдесят удивительных книг о животных, оставленных нам Аристотелем, суть результаты наблюдений, сообщенных ему всеми этими людьми».

Бессмертный памятник, кажется, воздвигнут с меньшими издержками, и Плиний доказывает свое легкомыслие и слабые сведения в зоологии, не замечая того, что поражает новейших натуралистов при чтении произведений Аристотеля. Именно: что почти все животные, им описанные, водятся в Греции и что именно описания небольшого числа других порою неточны.

Итак, следует значительно уменьшить пособия, которые, в виде документов и материалов, достались Аристотелю вследствие покорения Азии. Его сочинения более личного свойства, чем думали до сих пор. Можно даже предположить, что его частного богатства было бы достаточно для покрытия издержек на составление его коллекции естественно-исторических предметов.

Один из биографов Аристотеля, Аммоний, говорит, что он следовал за Александром по меньшей мере до Египта. По этому писателю, стало быть, животные не присылались Аристотелю, а он сам ездил, чтоб изучать и рассекать их на месте. Но следует заметить, что именно в описании некоторых египетских животных, между прочим, гиппопотама, страдает обычная точность ученого естествоиспытателя. Аммоний, впрочем, только один говорит об этом путешествии, и продолжительность его доходит до того времени, когда Аристотель уже несомненно учил в Лицее.

Впрочем, не следует из этого заключать, чтоб Александр нисколько не помогал Аристотелю в его великом труде; он, конечно, посылал ему некоторые любопытные произведения побежденных им стран. Не следует только преувеличивать до чрезвычайности пособий этого рода.

Долгая дружба, связывающая Аристотеля и покорителя Азии, была порвана вследствие жестокого поступка Александра.

Между учениками Аристотеля был его племянник Каллисфен, молодой ученый, известный уже двумя сочинениями: о растениях и об анатомии. Аристотель представил его Александру, который, отправляясь покорять Азию, приблизил его к своей особе. Каллисфен был представителем ученого элемента экспедиции; вероятно, ему было поручено вести переписку с Аристотелем. Все шло хорошо, пока победитель, опьяненный славою и отуманенный гордостью, не пожелал для себя божеских почестей. Каллисфен отказался простереться ниц перед этим божеством. Он был даже настолько неблагоразумен, что раздражал Александра философическими насмешками. Схваченный чрез несколько дней под предлогом заговора, он по повелению Александра был посажен в железную клетку и скоро предан смерти.

Таким бесславным поступком Александр порвал дружеские связи свои с Аристотелем. Но публике показалось мало, чтобы разрыв тем и кончился. Появились две истории, которые, несмотря на свою неправдоподобность, пользовались доверием не только в то время, но даже несколько веков спустя. Одна говорит, что после умерщвления Каллисфена Александр, беспокоясь насчет злобы, которую Аристотель мог почувствовать к нему, послал Антипатру, в то время правителю Македонии, повеление погубить философа; но что Антипатр, будучи другом Аристотеля, принял на свою ответственность неисполнение приказа. Другие пишут, что сильное чувство мести против Александра заставило Аристотеля вступить в заговор, который враги этого царя составили против него, и что именно он доставил Антипатру яд, который в Вавилоне был подан Александру. Но, как ни внезапна и ни непредвиденна была смерть Александра, общее мнение, однако, то, что она была причинена излишествами жизни, а не ядом.

Но эта клевета, тем не менее, как мы уже заметили, пользовалась доверием и долгое время тяготела над памятью Аристотеля. Чрез пять веков по смерти Александра император Каракалла, который, в числе прочих своих безумств, восторгался македонским героем, думая отомстить за его смерть, изгнал из Рима всех перипатетиков и отдал приказание сжечь их книги в Александрии.

Но неопровержимо, что между учителем и учеником, после смерти Каллисфена, царствовало полное охлаждение. Александр жил еще шесть лет. За это время он, вероятно, не много ученых пособий переслал своему учителю. Напротив, он нередко посылал ему колкие письма, в которых притворялся ревностным поклонником Ксенократа. Но от этого до приказа умертвить учителя – целая пропасть.

Со стороны Аристотеля все обвинение должно пасть перед нравственной неправдоподобностью и, если угодно, перед политическим расчетом, который тесно связывал его безопасность с продолжительностью жизни и владычества царей македонских. Пока Филипп и Александр жили и поддерживали насильственное спокойствие в побежденных при Херонее, Аристотель мог наслаждаться счастливой и спокойной жизнью в Афинах. Итак, главе Лицея, ничего лучшего нельзя было желать, как продолжения состояния, в котором он находился, и ему незачем было даже мечтать о перемене.

Это ясно из того, как афиняне стали обращаться с Аристотелем, узнав о смерти Александра.

Смерть Александра казалась народу Аттики часом освобождения. При этом патриотическом движении трудно было не видеть общественного врага в Аристотеле, македонянине по рождению и наставнике Александра. К демагогам присоединились те, у которых ненависть против философа была старая и неумолимая. Именно софисты, которых науку Аристотель разбил в прах, и без сомнения также некоторые из платоников, которые могли злобиться на него не только за то, что он их оставил, но и за основание соперничествующей школы, которая благодаря его гению стала господствующей.

Результатом задуманного против главы Лицея заговора было публичное обвинение в нечестии, которое принял на себя Эвримедонт, великий жрец Цереры (гиерофант). Это обвинение основывалось на том, что Аристотель воздвиг алтарь своей жене Пифиаде, умершей незадолго перед тем.

Воздвигать алтарь в память людей любимых и уважаемых было обычным делом в Греции. Аристотель воздвигнул алтарь Гермиасу, царю атармейскому, и, по некоторым известиям, самому Платону. Но Эвримедонт утверждал, что философ считает свою жену богиней и воздает ей такие же почести, как афиняне Церере.

Обвинение, таким образом формулированное великим жрецом, было поддержано перед ареопагом оратором Димофилом. Атеней в своих Деипнософистах, приводит отрывок из защитительной речи Аристотеля, сказанной по этому случаю[57]. Но уже этот грамматик, писавший во втором веке, считал это сочинение апокрифом, как, вероятно, апокриф же и Апология Сократа, которую, тем не менее, считают в числе сочинений Платона.

Аристотель не хотел снизойти до защиты. Он отказался явиться перед ареопагом и добровольно удалился из Афин. Он пошел с посохом в руках, сопровождаемый большим числом учеников, с грустью и упреком смотря на неблагодарный город. Намекая на смерть Сократа, он сказал: «Я не хочу, чтобы афиняне совершили второе преступление против философии».

Он также был приговорен к смерти.

В то же время и, может быть, в тот же день, когда Аристотель выходил из Афин, Демосфен входил в город, чтобы поддержать своим красноречием воскресшую свободу – увы, воскресшую ненадолго. Странна судьба этих двух великих людей, которым политические превратности Греции почти постоянно препятствовали жить одновременно в городе, который они прославили своим гением. Обоим им суждено было умереть вдали от Афин, в промежутке нескольких недель одному после другого.

Первой заботой Демосфена по возвращении в Афины было убедить сограждан объявить войну Антипатру. Но правитель Македонии, принужденный сначала затвориться в Ламии, скоро начать действовать наступательно, поддерживаемый двумя другими македонскими воеводами, Кратером и Леонатом. Через год эта война, известная под именем Ламийской, окончилась уничтожением соединенных греческих сил. Антипатр после победы потребовал выдачи всех ораторов, и особенно Демосфена; последний удалился на остров Калавзия; но, видя, что может попасть в руки своего врага, знаменитый оратор отравился.

Немного раньше, в конце июля 332 до Р.Х., Аристотель, удалившийся в Халкиду, на остров Евбея, умер там. Ему было тогда около шестидесяти трех лет, хотя некоторые биографы уверяют, что он прожил до семидесяти.

На фрагменте плана античных Афин видно справа изображение Лицея

Некоторые авторы говорят, что Аристотель, подобно Демосфену, отравился. Многие Отцы Церкви, принимая его самоубийство, рассказывают об этом иначе; их рассказ составляет pendant к рассказу об Эмпедокле. Они говорят, что Аристотель, не будучи в состоянии объяснить приливов и отливов Эврипского залива, бросился в море, вскричав: Euripus me capiat, quan d oquidem ego Euripum capere non possum. (Пусть обнимет меня Эврип, так как я не могу понять Эврипа.) Но это не согласуется с учением Аристотеля о самоубийстве и опровергается Аполлодором, у Диогена Лаэртия, а также Дионисием Галикарнасским, который утверждает, что Аристотель умер от болезни желудка, наследственной в их роду.

Весьма любопытное завещание Аристотеля отчасти сохранено для нас Диогеном Лаэртием. В нем заключались следующие распоряжения:

«Аристотель делает следующее распоряжение насчет принадлежащего ему:

“В случае моей смерти Антипатр будет общим исполнителем моей последней воли; и, пока Никанор не будет в состоянии управлять моим имением, Аристомен, Тимарх, Иппарх, равно и Феофраст, если он хочет, озаботятся и о моих детях, и о Ирпилиде, и об оставшемся после меня имении. Когда моя дочь достигнет совершеннолетия для вступления в брак, отдать ее за Никанора; если она умрет раньше замужества или не оставит после себя детей, то Никанор будет наследником всего моего имущества и распорядится моими рабами и всем остальным. Никанор озаботится о моей дочери и о сыне моем Никомахе, постарается, чтоб им не было ни в чем нужды, и будет поступать относительно их, как отец или брат. Если Никанор умрет до женитьбы на моей дочери или не оставив детей, да будет исполнено, как он распорядится. Если тогда Феофраст захочет взять за себя мою дочь, то войдет во все права, какие я дал Никанору; если же нет, то попечители, посоветовавшись с Антипатром, распорядятся моею дочерью и имуществом, как им покажется за лучшее. Я прошу опекунов и Никанора вспоминать обо мне и о том, как меня всегда любила Ирпилида; если после моей смерти она захочет выйти замуж, они озаботятся, чтобы она не вышла за лицо ниже меня по положению, и в таковом случае, кроме подарков, которые она от меня получила, ей будет выдано: талант серебра, три служанки, если она пожелает, и сверх того все, что она имеет… Если она пожелает жить в Халкиде, то будет жить в доме, прилежащем к саду; если она предпочтет Стагир, то будет жить в доме моих родителей. Но, каков бы ни был ее выбор, следует озаботиться, чтобы дом ее был снабжен всякою утварью, какая покажется приличной попечителям и удобной Ирпилиде… Я отпускаю на волю Амбракиду и назначаю ей в приданое пятьсот драхм и служанку при выходе в замужество. Что касается Фалеты, то завещаю ей, кроме принадлежащей ей купленной рабыни, еще молодую рабыню и тысячу драхм. Отпускаю на волю Фикона, Филона, Олимпия и его сына. Дети моих слуг не будут проданы, но я желаю, чтобы они перешли на службу к моим наследникам и чтобы, когда они возмужают, были бы отпущены на волю, если заслужили этого. Позаботятся о том, чтобы статуи, заказанные мною Гриллиону, были окончены и затем поставлены в назначенных местах. У меня было также намерение заказать статуи Никанора, Проксена и матери Никанора. Статуя Аримнестра, уже оконченная, да будет поставлена на назначенном месте ради увековечения его памяти, так как он умер бездетным. Пусть поместят в мой гроб кости Пифиады, согласно ее приказанию. Исполнят также мой жертвенный обет за сохранение жизни Никанора, перенеся в Стагир больших каменных животных, которых я посвятил Юпитеру и Минерве хранителям”».

Аристотель, обвиненный в безбожничестве, покидает с учениками Афины.

В этом завещании видно любящее и щедролюбивое сердце Аристотеля. Может показаться, что в нем находится важный и весьма достойный сожаления пробел. Философ, с такою подробностью делающий распоряжения о стольких вещах, больших и малых, ни слова не говорит ни о своих рукописях, ни о своих собраниях, ни о своем драгоценном книгохранилище. Что касается рукописей, то достоверно известно, что они достались Феофрасту, и так как этот философ жил почти сто лет, то можно быть уверенным, что в продолжение первых пятидесяти лет, истекших по смерти Стагирита, рукописи береглись с благоговейною заботливостью.

Аристотель с учениками покидает Афины. Гравюра XIX в.

По смерти Феофраста рукописи по наследству перешли к некоторому Нелею, сыну одного из учеников Сократовых, который сам слушал уроки Аристотеля и Феофраста. Рукописи были в хороших руках, и нельзя было предвидеть того, что с ними случится. Эта печальная история рассказана Страбоном и Плутархом. Мы приведем текст первого из этих писателей.

«Нелей из Скепсиса, – говорит Страбон, – получил в наследство библиотеку Феофраста, в которой заключалась и Аристотелева. Аристотель завещал ее Феофрасту, так как к нему перешло главенство в Лицее. Аристотель, насколько мы знаем, первый стал собирать книги, и он же научил царей египетских составить библиотеку. Итак, Феофраст оставил книги Нелею, который перевез их в Скепсис; по его смерти книги перешли к его наследникам, людям необразованным, у которых они хранились под замком, сваленные в кучу без всякого порядка. Позже, услыхав, что цари, потомки Аттала, власть которых простиралась и над Скепсисом, отыскивают с редким старанием книги для образования пергамского книгохранилища, эти невежды свалили свои книги в подземелье. Там они попортились от сырости и червей; через долгое время уже книги Аристотеля и Феофраста были проданы за очень дорогую цену другими наследниками Апелликону Теосскому. Этот Апелликон, не слишком-то просвещенный библиофил, приказал сделать новые списки, чтобы исправить повреждения, которым подверглись книги. Но это восстановление не было удачно, и его новые издания кишели ошибками. От этого произошло, что древние перипатетики, последователи Феофраста, владея только небольшим числом сочинений, и преимущественно эксотерическими, не могли с пользою заниматься философией и спорили только о туманных теориях. Если перипатетики, обнародовавшие новые списки, и имели более средств понять науку и учение Аристотеля, то многочисленные ошибки, которыми были наполнены эти книги, принуждали их часто прибегать к догадкам. Рим немало также способствовал к увеличению этих ошибок. Тотчас после смерти Апелликона Сулла, покоритель Афин, наложил свою руку на книги этого любителя и приказал перевезти их в Рим, где грамматик Тираннион, поклонник Аристотеля, получил от библиотекаря право списать их, а равно и некоторые книгопродавцы, которые пользовались дурными переписчиками и не сравнивали текстов: участь, общая многим другим книгам, которые с промышленной целью переписываются в Риме и Александрии»[58].

Итак, книги Аристотеля, во-первых, были погребены в продолжение более чем двух веков.

Тираннион, о котором упоминает Страбон, был весьма образованный грек, взятый в плен Лукуллом во время Понтийской войны и проданный этим воеводой Мурене. Отпущенный на волю своим новым господином и сделавшись другом Цицерона, он пользовался большим уважением в Риме и составил порядочное состояние, давая уроки в семействах патрициев. Ревностный перипатетик, он занялся пересмотром сочинений Аристотеля. Быть может, он получил на это официальное поручение. Во всяком случае он сделал свое дело умно и старательно. Когда консул Азиний ІІоллион, в 39 году до Р.Х., открыл в Риме первую публичную библиотеку, под большим портиком, находившимся подле храма Свободы, в ней были помещены сочинения Аристотеля именно в издании Тиранниона.

Очень жаль, что ни Страбон, ни Плутарх, поселившиеся в Риме некоторое время после него, не оставили списка и заглавий Аристотелевых сочинений, считавшихся подлинными в это время. Только Диоген Лаэртий сохранил для нас каталог, составленный Птолемеем Филадельфом и позже Андроником Родосским. Этот каталог – весьма спутанный список, в котором указаны как попало заглавия до трехсот сочинений Аристотеля.

До нас дошло далеко меньше. Но что еще более затрудняет здесь обстоятельство, что Андроник называет многие сочинения Аристотеля, до нас не дошедшие, и в то же время не упоминает о некоторых, дошедших до нас под именем этого философа. Наконец, есть такие, называя которые Андроник почти заставляет заподозревать их подлинность. Например, у него показано, что Риторика Аристотеля состоит всего из двух книг, между тем как в дошедшей до нас три книги.

Сочинения Стагирита, за исключением всего, что потеряно и всего, что Диоген Лаэртий мог, вследствие ошибочных указаний, приписать ему, все-таки столь многочисленны, что можно подивиться, как один человек мог все это написать.

«До Аристотеля, – говорит Кювье, – наука не существовала. Кажется, точно она вышла из мозга Аристотеля, как Минерва во всеоружии – из головы Юпитера. В самом деле, один, без предшественников, ничего не заимствовав от предыдущих веков, потому что они ничего основательного не произвели, ученик Платона открыл и указал более истин, исполнил более научных работ в продолжение шестидесятидвухлетней жизни, чем после него сделано в двадцать столетий, которым помощниками были его собственные идеи и которым способствовали: распространение рода человеческого на способной к обитанию поверхности земного шара, книгопечатание, гравюра, компас, порох и соревнование стольких гениальных людей, подбиравших только колосья после его жатвы на обширном поле науки»[59].

Но дошедшие до нас сочинения Аристотеля суть ли подлинные? Устранив два или три малозначительные сочинения, мы можем утвердительно отвечать на этот вопрос. Издание, просмотренное ученым перипатетиком Тираннионом для Рима и которое, вероятно, послужило материалом для каталога, составленного Андроником Родосским (как положительно говорит Плутарх в Жизни Силлы) (Жизнь Суллы. – Примеч. ред.), такое издание не могло заключать сочинений, подлинность которых казалась бы сомнительной греческим грамматикам и философам, уже довольно многочисленным в Риме в эту эпоху. В этом-то издании сочинения Аристотеля были известны Цицерону. Знаменитый оратор первый из римлян ссылается на сочинения Аристотеля. Он весьма много заимствовал из них, особенно относительно психологии, ифики (этики. – Примеч. ред.) и риторики. Квинтилиан, посвятивший риторике особую книгу, только развивал идеи Стагирита. Из Физики Аристотеля же Сенека заимствовал материал, который он довольно плохо излагает в своих Естественных вопросах. Далее, обширная компиляция Плиния о естественной истории – часто в сущности не что иное, как Аристотель, разбитый на куски и порой буквально и целиком переведенный, как например вся глава, где говорится о детородных отправлениях у животных.

Мы не станем далее исчислять всех древних писателей, живших после Аристотеля и собиравших огромную дань с его сочинений. Мы заметим только, что все эти писатели пользовались известными нам книгами этого ученого, не думая даже сомневаться в их подлинности, а потому для нас, отделенных пространством нескольких веков, было бы слишком смело заподозревать подлинность этих сочинений.

Мы уже сказали, что по отсутствию вполне положительных данных невозможно определить порядка, в каком следовали по времени произведения Аристотеля. По неимению этого хронологического порядка старались установить другой, рациональный, распределяя сочинения по сходству в предметах. По такой системе сочинения Аристотеля образуют несколько групп:

Первая группа: Риторика, Поэзия[60].

Вторая группа: Логика, содержащая Категории, Истолкование, Первую Аналитику, Вторую Аналитику, Топику, Доказательства софистов.

Третья группа: Метафизика, Физика.

Четвертая группа: О нравственности к Никомаху, О нравственности к Евдему, Великая этика, трактат О добродетелях и пороках.

Пятая группа: Политика, Экономика.

Шестая группа: трактат О душе, О сне и бдении, О снах, О толковании снов, О памяти и воспоминании, О долготе и краткости жизни, О юности и старости, О голосе, О дыхании, О жизни и смерти.

Седьмая группа: Метеорологическая, О мире, О небе, О чудесных рассказах, О рождении и разрушении.

Восьмая группа: О неделимых Линиях, Механические Задачи.

Девятая группа: История животных, О частях животных, О деторождении животных, О хождении животных, Об общем движении животных, Об ощущении и ощущаемых вещах, О голосе.

Десятая группа: О растениях.

Теперь попробуем дать краткое понятие о каждом из этих сочинений и потом перейдем к Истории животных, которая хотя и не единственное образцовое сочинение, но самое научное и наименее оспариваемое из творений бессмертного философа.

Аристотель определял Риторику как искусство убеждать. Но так как не все умы, к которым обращается оратор, одинаковы, то он должен отыскать для каждого средства наиболее подходящие, чтоб победить его. Он может достигнуть этого, не иначе как основательно изучив человеческое сердце и различные страсти, к которым оратор обязан обращаться. Аристотель требует, чтобы в искусстве говорить обращалось так же внимание на форму речи, как и на сущность. В самом деле, во всяком собрании есть много дилетантов, которые скорее будут тронуты способом изложения какого-нибудь доказательства, чем его достоинством.

Риторика Аристотеля послужила образцом для всех других, но выше всех. Это первое сочинение, в котором были изложены правила ораторского искусства.

Его Пиитика (Поэтика. – Примеч. ред.) возвещала о более обширном предмете, чем какой в действительности рассмотрен автором. По его мнению, все искусства имеют целью подражание природе, а потому Аристотель полагал, что все их надо сблизить в обширном дидактическом сочинении, где была бы показана связь, которою все они соединены между собою. Как ни велики трудности такого предприятия, но оно задумано было Аристотелем, и жаль, что осталось невыполненным. Его Пиитика представляет только ученую теорию драматического искусства и есть сочинение образцовое. Гораций и Буало только переложили ее основания в стихи.

Под именем Логики комментаторы Аристотеля соединили шесть его сочинений, заглавия которых приведены во второй группе. Эти шесть соединенных трактатов называются также Органон, потому что образуют орудие, посредством которого ум уясняет самому себе род своих действий.

Всякому известно, что правила силлогизма были впервые формулированы в Логике Аристотеля. Правда, что Платон уже употреблял этот способ доказательства в своих разговорах, но он прибегал к нему с некоторого рода равнодушием, и точно для того, чтобы заменять им время от времени наведение, свой обычный метод.

Метафизика, или Онтология, у Аристотеля, как у других философов, есть наука, рассматривающая бытие в самом себе, или основания, причины, качества и действия, то есть все самое абстрактное, самое независимое от физического наблюдения. Оспаривали подлинность этой книги, остающейся темной даже после весьма замечательной работы г. Феликса Равессона.

Физика, которую мы намеренно сблизили с метафизикой, у Аристотеля вовсе не похожа на науку, которую мы теперь разумеем под этим именем. Это как будто другая онтология, в помощь первой, но мало ее объясняющая. Автор в ней говорит только о великих началах, о движении времени и пространства. Г. Бартелеми Сент-Илер перевел это сочинение на французский язык[61].

Подробно комментированная греческим философом шестого века Симплицием, снова объясненная г. Бартелеми Сент-Илером в Введении к его переводу, Физика Аристотеля для нас все-таки исполнена загадок. Г. Бартелеми Сент-Илер говорит, что это общее исследование о движении. Это исследование, во всяком случае, сделано никак не с точки зрения современной механики.

Метафизика и Физика Аристотеля написаны весьма кратко; мысль в них всегда мало выяснена, иногда даже просто подразумевается, и, вероятно, эти два сочинения суть уроки эсотерические, обнародованные à posteriori учениками, которые никогда не присутствовали при объяснениях учителя. Постоянная темнота текста подтверждает такое предположение.

В Физике встречается множество прекрасных и высоких мыслей. Но они только появятся и тотчас исчезают, как молния, на мгновение прорезающая облачное небо. Такова, например, следующая мысль: Бог извлек движение из глубины своего существа[62].

Аристотель определяет движение как изменение. Это изменение становится причиной происхождения вещей и их разрушения. По причине этого физического взгляда сочинение несколько оправдывает свое название.

В книге О нравственности к Никомаху заключается такое определение добродетели: «постоянное расположение действовать по законам разума и справедливости». Только добродетель, по Аристотелю, может доставить полное счастье отдельным лицам и обществам. Великая ифика говорит о том же предмете и стремится к той же цели, но изложение ее не столь совершенно.

Тот же предмет и в книге О нравственности к Евдему. Она преследует постоянно мысль, общую этим трем трактатам, но с убывающим успехом, – доказательство, что предмет вполне истощен.

В трактате О добродетелях и пороках только изменено заглавие; это только новое приложение единственной мысли, внушившей сочинение О нравственности к Никомаху. Кажется столь неестественным, чтобы писатель, и в особенности Аристотель, повторялся таким образом и перефразировал самого себя, что предлагался вопрос, не написаны ли некоторые из этих трех последних сочинений кем другим, работавшим при помощи заметок, приготовленных для первого?

Политика славится между главными сочинениями Стагирита. В этом сочинении основная мысль та, что цель каждого общества есть счастье его членов,

«Всякое государство, – говорит он, – есть ассоциация, и всякая ассоциация образуется ради какой-нибудь выгоды; ибо человек необходимо стремится к тому, что он считает добром; и это добро должно в особенности находиться в обществе по преимуществу, которое заключает все другие и которое называется государством, или политической ассоциацией».

Автор исследует затем происхождение обществ и находит его в семействе, которое естественно есть первое организированное общество. К сожалению, разделяя предрассудки своего времени, Аристотель, как Платон, принимает необходимость и законность рабства. Он даже говорит, что есть породы людей, созданные для рабства.

Общество, монархическое или республиканское, раз образовавшись, живет при помощи законов или конституции. По этому случаю Аристотель делает обзор конституций знаменитейших греческих и иностранных государств. Прежде чем писать трактат О политике, он с большими издержками собрал конституции ста пятидесяти восьми независимых государств. Но это собрание, которое само по себе представляло бы огромный исторический интерес, утеряно.

В противоположность Платону, который изобретал политику, чтоб приложить ее к управлению народами, Аристотель изучал правления народов и наблюдал их действия, чтобы на основании наблюдений составить трактат о политике.

Экономика есть небольшое сочинение в двух книгах, из коих вторая дошла до нас не вполне. В Политике сравниваются законодательства; в Экономике – факты. Стало быть, постоянно та же метода, состоящая в том, чтобы наблюдение полагать основанием науки. Но в сочинении, о котором теперь идет речь, наука Аристотеля кажется нам гораздо менее нравственной, чем в других, что без сомнения следует приписать природе предмета. Добродетель всегда в опасности быть компрометированной при соприкосновении с финансами! В самом деле вторая часть экономики научает средству приобретать богатство при помощи хитростей и способов, более или менее бесчестных с нашей точки зрения.

Гефер[63] полагает, что эта вторая книга, в подлинности которой сомневались, несомненно написана Аристотелем, но что она составляла часть другого его сочинения, О богатстве, которое до нас не дошло.

Страница рукописи «Политика» Аристотеля. Середина XV в.

Сочинение, озаглавленное «О душе», требует некоторого разъяснения предмета. Anima по-латыни, Ψυχή по-гречески, каждое имеет несколько значений; их нужно переводить словами одушевление, дыхание, жизнь. Книга «О душе» есть трактат физиологии, в котором дело идет только о растительной или животной жизни и о всех зависящих от нее явлениях. Автор, впрочем, ясно говорит в следующем месте:

«Одушевленное существо отличается от неодушевленного жизнью; то, что называется жизнью, составляется из различных действий, и если имеется только одно действие, то мы говорим, что существо, способное к нему, живет. Эти действия суть: ум, чувство, передвижение и стояние; кроме того, движение, свойственное питанию, возрастанию или упадку. Вот почему все растения живут, потому что они действительно имеют в себе эту силу, это начало, по которому претерпевают в различных степенях возрастание и упадок, и они живут, пока могут получать пищу. Эта жизненная сила может быть отличена и отделена от других, между тем как другие жизненные силы в смертных существах не могут быть отделены от этой последней; это видно в растениях, ибо в них, очевидно, нет никакой другой силы, никакого иного жизненного отправления, кроме этого. Итак, жизнь, в силу этого начала, принадлежит всем живым телам».

Шесть других небольших трактатов той же группы все относятся, как указывают их заглавия, к физиологии, и пополняют взгляды Аристотеля на жизненные явления у животных. Эти книги были соединены комментаторами Аристотеля под общим заглавием Parva animalia, то есть Небольшие сочинения об одушевленных существах.

Трактат О голосе содержит весьма точное описание музыкального прибора кузнечиков. Аристотель в этом сочинении вполне отличает от собственного голоса, происходящего от выпускания содержащегося в легких воздуха, шум, производимый некоторыми животными вследствие простого удара или трения.

Метеорология есть сочинение, по заглавию которого можно ошибиться насчет содержания; у нас под именем метеора исключительно разумеются явления, обнаруживающиеся в воздухе. Аристотель же в своем сочинении говорит и о минералогии и геологии. Он принимает древнее учение о четырех стихиях, к которым прибавляет пятую, эфир, более других подвижную. Именно от эфира, по его мнению, животные заимствуют свою жизненную теплоту.

Эта книга исполнена любопытных и полезных наблюдений, которые предупредили новейшую науку. Бартелеми Сент-Илер издал перевод этого последнего сочинения, снабдив его любопытным предисловием[64].

Ученый геолог, Бертран де С.-Жермен, издатель многих неизданных сочинений Лейбница, написал по поводу перевода Аристотелевой Метеорологии Бартелеми С.-Илером библиографическую статью, содержащую превосходное изложение предметов, рассматриваемых в этом сочинении. Мы дадим весьма полное понятие об Аристотелевой метеорологии, приведя сказанный разбор.

«Прежде чем изучать видоизменения атмосферы, – говорит Бертран де С.-Жермен, – Аристотель изыскивает причины этих видоизменений и восходит таким образом до общего устроения мира.

По его мнению, все видимое состоит из четырех стихий: воздуха, огня, земли и воды. Эти четыре стихии лежат друг на друге по их порядку относительной тяжести.

В середине и неподвижно лежит Земля, точка в огромном пространстве, если мы вспомним о нашем расстоянии от Солнца и в особенности от неподвижных звезд; над Землей лежит вода; над водой – масса воздуха; и над воздухом – огонь, или, по крайней мере, род огня, производимого круговым движением верхней области в соприкосновении с находящимся под нею воздухом.

Из соединения этих четырех стихий происходят все тела и все ощущаемые явления (кн. I, главы II, III).

И теперь нельзя предложить более удовлетворительного объяснения образования облаков, росы, дождя, снега и происхождения источников и рек, чем то, которое находится в метеорологии.

Солнце, говорит Аристотель, нагревая землю, превращает в влажные пары часть находящейся на ее поверхности воды. Эти пары смешиваются с воздухом и мало-помалу достигают верхних областей атмосферы, а так как эти области холоднее нижних, где отражение земли возвышает температуру, то водяные пары там сгущаются и образуют облака; и когда облака скучатся и солнце уже не в силах рассеять их, они разрешаются дождем и ниспадают на землю; таким образом, существует двойное течение и беспрерывное кругообращение жидкой стихии между землею и небом.

Снег есть водяной пар, который наполовину замерзает и сеется через воздух, через решето. Летними ночами земля охлаждается при отсутствии солнца, а воздух так насыщен водяными парами; потому пары эти сгущаются на земной поверхности и образуют росу.

Пришедши вследствие этого к вопросу, что происходит с водою, падающей на землю, Аристотель оставляет область метеорологии и занимается общей физикой земного шара; он изыскивает происхождение источников, рек и морей, причину солености морских вод и изменений, наблюдаемых при соприкосновении моря с материками. Это отступление – одно из самых плодоносных; ни в одной части Метеорологии не сияет столь ярко наблюдательный и глубокий гений Аристотеля.

Каково же происхождение источников и рек? Источники и реки происходят ли, как полагали некоторые, из различных хранилищ, находящихся внутри Земли? Есть правда в этом мнении, но оно не вполне справедливо. Вполне справедливо то, что дождевые воды просачиваются в землю через поры, скопляются в ее полостях и оттуда вытекают, и, смотря по их обилию и притокам, порождают ручьи, речки и реки.

Горы с пещеристыми боками, с крутыми вершинами, суть обширные поверхности, на которых сгущаются влажные пары, и суть как бы повешенные в воздухе губки, из которых истекают реки.

Образ весьма живописный и справедливый. В самом деле, большинство рек течет с гор, и более значительные текут с более высоких гор. Аристотель не затрудняется привести этому примеры.

От рек он переходит к морям, в которые они впадают. Что такое море? От чего зависит, что оно не умаляется и не увеличивается? Отчего морские воды солоноваты? На эти вопросы Аристотель отвечает с глубоким знанием природы и удивительной проницательностью.

Вода, получаемая землею, необходимо должна скопляться в самых углубленных точках ее поверхности. Эти громадные углубления образуют водоемы морей.

Пространство морей способствует деятельному испарению, которое окончилось бы истощением этого сборища вод, если б дождь – одно из следствий этого испарения, и непрерывный приток рек – следствие наклоненности почвы, не восстановляли равновесия и не поддерживали постоянно уровня морей.

Жидкая масса морей, равно как масса Земли, говорит Аристотель, не увеличивается и не уменьшается, но Земля и моря, относительно своих частей, находятся в беспрерывном обмене, – взгляд глубокий, к которому мы скоро возвратимся.

«Отчего происходит, что морская вода, постоянно питаемая притоком рек и дождями, солоновата, между тем как вода дождевая и речная пресны? Это зависит, – отвечает Аристотель, – от прибавления постороннего тела, которое не составляет неотделимой часть воды, но которое увеличивает ее вес; доказательство, что оно не есть составная часть, следующее: если в волны бросить полый восковой шарик и оставить его там на некоторое время, то вода, проходящая сквозь поры и проникающая во внутренность шарика, будет годная для питья. Воск в этом случае как некоторое сито отделяет воду от солоноватого и землистого вещества.

От этого-то вещества морская вода становится гуще и тяжелее обыкновенной; нельзя сомневаться, что она гуще и тяжелее, ибо суда, которые с трудом держатся в реках по причине груза, выйдя в море, оказываются нагруженными как следует для хорошего плавания.

Не от соприкосновения ли с землею морская вода получает такое свойство? Ничего не бывало, ибо в таком случае и реки, протекающие по земле, должны бы быть солеными; они действительно таковы в известной степени, но бесконечно меньше против моря. «Необходимо, – говорит Аристотель, – чтобы воды, составляющие море, первоначально были в соприкосновении с поверхностями пережженными, превращенными в пепел. Только зола могла придать морю такую степень солености».

Если это и гипотеза, то она не лишена правдоподобности; она вполне согласуется с настоящими данными геологии насчет первично-раскаленного состояния земного шара.

Аристотель знал, что вода, выделяемая морем при испарении, не увлекает соли, которою была насыщена; и кажется, что в его время искали способа, и, быть может, он сам занимался этим, как превратить морскую воду в пресную; ибо он говорит положительно: «Мы говорим по опыту, что эта вода, испаряясь, делается годной для питья и остается таковою, снова сгущаясь».

Испарение, стало быть, имело бы следствием все больше и больше увеличение солености моря, если б притекающие в него дождевые и речные воды не представляли противовеса такому действию. Таким образом, количество и качество морских вод остается в одном и том же состоянии, что, впрочем, не препятствует тому, чтобы отношения морей к материкам не изменялись порой внезапным и сильным образом, пример чего имеем в потопах, о которых память сохранилась в истории и предании; но чаще изменения эти происходят медленно и нечувствительно вследствие груд земли и песку, которые наносятся водою.

Именно подобное, говорит Аристотель, произошло в Египте. Вся почва этой страны, кажется, есть не что иное, как нанос Нила.

Аристотель переходит затем к собственно метеорам. Он говорит о ветрах и устанавливает некоторую аналогию между ними и течениями воды. Ветры, говорит он, не исходят из пещеры, как воображали поэты, равно как течения воды не порождаются одним определенным хранилищем, но те и другие образуются мало-помалу.

Вот какова, по его мнению, теория их образования: из земли под влиянием солнца, исходят два рода паров: сухие и влажные; влажные производят воду, которая, нисходя на землю, образует реки; сухие суть начало и причина ветров.

Итак, ветры, по мнению Аристотеля, суть следствие некоторого испарения земли; это-то испарение, по его словам, и образует тело ветра. Это ошибочно; но верно то, что солнце производит действие, обусловливающее образование этого явления, и Аристотель отлично понимал это.

В трактате о метеорологии не полагается рассуждений о землетрясениях. Аристотель, однако, говорит о них с подробностью вслед за ветрами, и именно потому, что приписывает явление землетрясения действию подземного ветра; и в этом, следует заметить, он недалек от истины.

Земля, говорит он, сама по себе суха; но так как она вследствие дождей принимает много влажности и нагревается солнцем и огнем, заключающимся внутри ее, то в ней, как вовне, так и внутри, образуется много дыхания, или ветра.

Часто эти пары свободно исходят, но случается иногда, что они возвращаются в земные полости и скопляются в них, и тогда-то, желая освободиться, они сильно потрясают почву. Иногда сжатый воздух, побеждая препятствия, прорывает земную кору, подымает ее и отделяется сквозь трещины в сопровождении множества воды, дыма и пламени, как доказывают примеры, приведенные в Метеорологии.

Такова на этот счет теория Аристотеля.

Если мы поставим новейшее выражение газ вместо древнего дыхание, то современной науке придется немногое изменить в этой теории, тем более что Аристотель, как и новейшие ученые, принимает содействие центрального огня в образовании паров, причиняющих эти ужасные сотрясения.

В эпоху, когда не имелось никакого понятия об электричестве, нельзя было дать более удовлетворительного объяснения грома и молнии. Объяснение замечательно для того времени. Гром есть выделение воздуха, который с треском разбивается о плотность облаков, и молния есть горение таким образом возмущенного воздуха. Трудно было сказать что-либо лучшее.

Что касается радуги, пасолнцев (ложных и боковых солнц) и кругов вокруг Солнца, то Аристотель прямо относит эти явления к их истинной причине, преломлению света. Они суть, говорит он, не что иное, как преломление. Разница единственно зависит от того, каким образом произошло отражение, и от тел, дающих свет, то есть Солнце ли это или другое светящее тело.

Он весьма справедливо замечает, что влажность воздуха есть причина более сильных преломлений. Так, когда облако сгустилось в дождевые капельки, и солнце, не будучи слишком высоко над горизонтом, светит напротив облака, то каждая водяная капелька преломляет и разделяет свет, и тогда появляется блестящая и окрашенная дуга, которую мы называем радугой.

То же явление происходит, как заметил Аристотель, когда солнце светит косвенно на пену, подымаемую веслами гребцов, или на воду каскада и фонтана, и наш философ приводит геометрическую причину сечения круга в этом случае и подкрепляет свое рассуждение чертежом.

Он упоминает также о лунных радугах, более бледных и более редких, чем солнечные, и которых только две он видел в продолжение более пятидесяти лет, а также о побочных радугах с обратным чередованием цветов.

Что касается цветов, составляющих ленту радуги, то Аристотель принимает только три, хотя признает, что можно различить и другие оттенки. «Все, – говорит он, – совершается здесь тремя, как в большинстве других вещей. Эти три основные цвета суть: красный, зеленый и фиолетовый… Если желтый, – прибавляет он, – также показывается, то это вследствие близости других цветов».

Мы отличаем теперь в солнечном спектре семь цветов: красный, оранжевый, желтый, зеленый, голубой, синий и фиолетовый; но для нас существует также только три основных и элементарных цвета, именно: красный, желтый и голубой, потому что, соединяя их попарно, получим все другие оттенки.

Так как пасолнца и круги вокруг солнца суть явления того же порядка, что радуга, равным образом зависящие от преломления света водяными парами, находящимися в воздухе, то Аристотель, подробно говоря о радуге, менее распространяется о первых, но все сказанное им вообще основано на хороших наблюдениях».

Гробница Аристотеля на острове Эвбея

Трактат О мире, который Бартелеми Сент-Илер признает апокрифическим, самым естественным образом связан с метеорологией. Он состоит из четырех книг и представляет истую космогонию, которая неверна, но в которой нет ничего воображаемого, как в Платоновом Тимее. Аристотель мог ошибиться при наблюдениях, но они всегда служили ему точкой исхода. Нельзя серьезно упрекать его за то, что он, на основании видимости, считал Землю за неподвижный центр, вокруг которого небесные сферы совершают свое движение, потому что две тысячи лет позже Кеплеру и Галилею было так трудно установить противоположное мнение.

Трактат О небе составляет почти часть предыдущего. Аристотель, считая земной шар висящим в пространстве, принимал его состоящим, как говорит Баттё, из трех родов эссенций: эссенции небренной и неподвижной, которая, наполняя первую сферу, облекает Вселенную; эссенции нобренной и подвижной, которая простирается от первой сферы до орбиты Луны, и эссенции подвижной и бренной, которая нисходит от этой орбиты до центра Земли. Вначале, говорит Аристотель, находилось вокруг центра четыре рода стихийных тел, заключавшихся под орбитой Луны: земля, вода, воздух и огонь. Они испытывают различные изменения, как вследствие взаимной противоположности их качеств, так и вследствие действия звезд, которых периодические восходы и заходы производят периодические же разности в этих элементах. Над сферой надлунной в небесном пространстве царствуют боги. В этом пространстве находится пятое естество, или квинтэссенция, которая движется по кругу, не будучи ни тяжелой, ни легкой, и не подвержена никаким изменениям там, где не встречает ничего себе противоположного. Эта квинтэссенция, называемая также эфиром, есть пища светил и нектар, который пьют боги, ибо она проста и чиста, как они. Наконец, выше этой эфирной субстанции находится эссенция первичного двигателя, который движет, не двигаясь и не будучи движим.

Чудесные рассказы суть, кажется, книга заметок, которую один из учеников Аристотеля внес в число его книг.

Неделимые линии есть математическое сочинение, всегда помещаемое в собрании сочинений Аристотеля, тогда как многие приписывают его Феофрасту.

Механические задачи, сочинение для нас, конечно, отсталое, служило великим пособием для римского зодчего Витрувия, жившего в первом веке до Р.Х.

Мы теперь дошли до того сочинения Стагирита, которое не боится двадцати двух веков успехов науки и которое, кажется, не скоро будет превзойдено. Мы говорим об Истории животных[65].

Насчет этого сочинения мы считаем за лучшее привести мнения его соперников; похвалы, воздаваемые ими его гению, имеют тем бóльшее значение:

«Аристотель, – говорит Бюффон, – начинает свою Историю животных с установления общих сходств и различий между различными родами животных, вместо того чтобы разделять их по малым частным отличительным свойствам, как поступают новейшие. Он рассказывает исторически все факты и все наблюдения насчет общих отношений и явных отличительных свойств. Он извлекает эти отличительные свойства из формы, цвета, величины и всех внешних качеств целого животного, а также из числа и положения его частей, из величины, движения, формы его членов, из подобных или различных отношений, находящихся в этих самых сравниваемых частях; для лучшего уяснения он постоянно приводит примеры. Он рассматривает также различных животных по их образу жизни, их действиям, нравам, жилищам и т. п. Он говорит о частях, которые общи и существенны для животных, и о таких, которых может недоставать и действительно недостает многим родам животных. Чувство осязания, говорит он, есть единственная вещь, которую следует рассматривать как необходимую (непременную): и, так как это чувство обще всем животным, невозможно дать названия части тела, в которой присутствует способность чувствовать. Важнейшие части суть те, которыми животное принимает пищу, и те, которыми извергает излишек. Он затем рассматривает разности в происхождении животных тех из их членов и различных частей, которые служат для их естественных отправлений. Эти общие и предварительные замечания составляют картину, все части которой равно занимательны; и великий философ говорит, что он представил их в этом виде, для того чтоб дать предвкусить, что за тем следует, и породить внимание, которого требует частная история всякого животного или, вернее, всякой вещи. Он начинает с человека и описывает его прежде более потому, что он есть животное, наилучше известное, чем потому, что он самое совершенное животное; чтобы сделать свое описание не столь сухим и более заманчивым, он старается вывести нравственные сведения, рассматривая физические отношения человеческого тела, и объясняет характеры людей из черт их лица. Быть знатоком в физиогномии было бы весьма полезно для достигшего такого знания; но можно ли извлечь его из естественной истории? Он описывает человека во всех частях внешних и внутренних, и это описание есть единственное цельное: вместо того чтобы описывать каждое животное в частности, он изучает его по отношению, в каком находятся части его тела к частям тела человеческого. Например, описывая голову человека, он сравнивает с нею головы всех родов животных; то же – и при всех других частях. При описании человеческих легких он исторически рассказывает все известное о легких животных и излагает историю тех, у которых нет легких. По случаю детородных органов он говорит о различных способах, как животные совокупляются, зарождают, носят во чреве и рождают. Говоря о крови, он говорит о животных, которые лишены ее; следуя таким образом этому сравнительному плану, в котором, как мы видели, человек составляет образец, и говоря только о различиях между животными и человеком, он перебирает одно за другим все частные описания; он скопляет факты и не употребляет ни одного лишнего слова; таким образом, он совместил в небольшом томе бесчисленное множество различных фактов; и я не думаю, чтобы можно было короче изложить все, что приходилось сказать ему об этом предмете, столь мало, по-видимому, подлежащем точному изложению, что требовался гений, подобный его гению, чтобы при этом сохранить порядок и ясность. Это сочинение Аристотеля представляется мне некоторого рода перечнем содержания, извлеченным с великим тщанием из многих тысяч волюмов, наполненных всевозможными описаниями и наблюдениями; это самое ученое «краткое изложение», какое когда-либо существовало, если наука действительно есть история фактов; если даже предположить, что Аристотель извлекал содержание своей книги из всех существовавших в его время книг, то и тогда план сочинения, его распределение, выбор примеров, точность сравнений, известного рода строй мыслей, который я охотно назвал бы философским, ни одного мгновения не дозволили бы сомневаться, что он был гораздо богаче тех, у кого заимствовал».

Бюффон в этом изложении столь же сжато и хорошо излагает сочинение Аристотеля, как сам Аристотель – историю животных.

Теперь приведем слова Кювье, который, хотя ниже Бюффона по отношению к стилю, тем не менее заслуживает быть выслушанным, как сведущий в деле судья:

«Аристотель, – говорит Кювье, – сделал в различных отраслях собственно естественной истории значительно точнейшие синтезы, чем в физике. Таким образом, в его сочинениях об этой науке заключается всего более истин, которым мы не можем не дивиться. Главнейшее из этих сочинений есть Естественная история животных, которую я не могу читать без восхищения. Действительно, невозможно представить себе, как один человек мог собрать и сравнить множество частных фактов, которое необходимо для общих правил, для огромного числа афоризмов, заключающихся в этом сочинении, и о которых его предшественники не имели понятия.

История животных не есть зоология в собственном смысле, то есть ряд описаний различных животных; это скорее род общей анатомии, где автор говорит об общностях в организации, представляемых различными животными, где он показывает их различия и сходства, опираясь на сравнительное изучение их органов, и где он полагает самые верные основания крупных классификаций.

Первая книга описывает части, составляющие тело животных, не по родам, а по естественным группам. Очевидно, что подобного рода работа могла быть только следствием глубокого изучения подробностей животной организации. Так как Аристотель, однако, не счел нужным составить зоологическую таблицу, то некоторые полагали, что в его сочинении нет методы. Поистине, эти лица обладали весьма поверхностным умом».

«…Его первое описание есть описание мозга; он утверждает, что этот орган существует у всех краснокровных животных, но что между белокровными он встречается только у моллюсков. Это последнее предположение весьма замечательно, ибо подтверждено только в наше время. Человек, по Аристотелю, есть животное, мозг которого относительно самый объемистый. Знаменитый естествоиспытатель довольно хорошо описывает перепонки, облегающие этот орган…

Автор переходит к собственно животным. Он описывает сперва их члены и замечает, говоря о членах слона, что существование органа схватывания, называемого хоботом, необходимо вследствие длинноты передних ног этого животного и расположения их сочленений, которые сделали бы для него необычайно трудным действием питье и доставание пищи с земли. Он полагает, как мы, что хобот есть настоящий нос. Далее, он приводит весьма занимательные подробности о способе воспроизведения слона, о его нравах, привычках и т. д. Ктезиас уже описывал их, но не знал в такой точности, как Аристотель, который в этом отношении не превзойден новейшими учеными, ибо Бюффон почти всегда ошибается, когда противоречит ему, как это видно из наблюдений, недавно сделанных в Индии»[66].

Великое сочинение Аристотеля мастерски оценено двумя знаменитейшими естествоиспытателями Новейшего времени. Поэтому мы ничего не прибавим к их похвалам. Но извлечем из Естественной истории Аристотеля некоторые из тех афоризмов, которые возбуждали такое сильное удивление в Кювье и которые, мы надеемся, возбудят такое же удивление в читателе, если он припомнит, что эти естественно-исторические афоризмы были выражены назад тому двадцать два столетия.

«Ни одно из животных суши не прикреплено к почве. Ни одно безногое животное не имеет крыльев».

«Все без исключения животные снабжены ртом и чувством осязания. Эти два признака существенно определяют животную природу».

«Все крылатые насекомые, имеющие жало в передней части тела, двукрылые: напр. слепень и комар; все с жалом, помещенным на задней части тела, четверокрылые, напр. муравей».

«Все двурогие животные имеют разделенное копыто; но обратное не верно, напр. у верблюда рогов нет, а копыто раздвоено».

«Все двурогие животные с раздвоенным копытом и не имеющие зубов в верхней челюсти принадлежат к отряду жвачущих, и обратно эти три признака соединены во всех жвачущих».

«Рога бывают полые или плотные. Первые не отпадают; вторые падают и возобновляются ежегодно».

«Птицы, снабженные шпорами, никогда не имеют искривленных когтей, и обратно».

«Бивни у слоновой самки малы и направлены к земле, бивни же у самцов больше и подымаются на конце»[67].

Мы окончим, приведя несколько свидетельств Аристотеля, которые долго почитались баснословными и вполне подтверждены новейшими учеными.

Два индийские животные, описанные им, гиппелаф, или олень-конь, и гиппардиум, или тигр-охотник, целые века считались химерическими. И что ж? Гиппелаф найден лет пятьдесят назад Диардом и Дюванселем, а гиппардиум – немного позже.

Аристотель говорит, что маленькая рыбка, называвшаяся по-гречески фикис (Gobius niger Линнея), вьет гнездо, как птицы. Это долго считалось басней. Но еще при жизни Кювье итальянский естествоиспытатель Оливи подтвердил этот факт, и все посещавшие парижский Сад акклиматизации в 1862 г. могли видеть, как фикис, или его родич, строил гнездо в акварии.

Не имея важности истории животных, другие относящиеся и ним труды Аристотеля, каковы трактаты о частях животных, о рождении животных, о чувствовании и ощущаемых вещах, о хождении животных, об общем движении животных, суть, тем не менее, сочинения весьма замечательные, исполненные любопытных взглядов и наблюдений, и удачно дополняют его главное сочинение.

Достодолжной постановкой этого факта разрушаются основания другой басни, обыкновенно связываемой с первой и всегда ее сопровождающей.

Кто не читал сборников, называемых Красоты истории (Веаutés de l'histoire), и кто не восхищался величественной чертой бескорыстия, олицетворенной в Гиппократе, отвергающем золото и подарки Артаксеркса?

«Ступайте к вашему повелителю, – говорит Гиппократ сатрапу Гистаму, который от имени царя пришел просить его помощи, – что мне есть чем жить, одеваться и платить за квартиру. Честь запрещает мне принимать подарки от персов и помогать варварам, врагам Греции».

Легенда прибавляет, что великий царь жестоко рассердился и послал жителям Кооса требование выдать ослушника, угрожая, в случае отказа, предать город огню и мечу. Угрозы деспота были презрены. Островитяне послали ему ответ, что, уверенные в справедливости богов, они скорей подвергнутся жесточайшей смерти, чем предадут своего великого врача мщению человека, который, несмотря на титул царя царей, так же смертен, как и все.

Из предыдущего ясно, что рассказ о Гиппократе, отвергающем подарки Артаксеркса, совершенно вымышленный. Если мы прилагаем к нашему сочинению знаменитую картину, нарисованную в 1816 г. Жиродетом в подарок Парижскому медицинскому факультету (где она находится до сих пор в экзаменационной зале), то с ограничениями, следующими из всего вышесказанного. Почесть, воздаваемая великим живописцем врачебному искусству, всегда желательна, будет ли происшествие, начертанное его кистью, историческим или легендарным.

Добросовестные, но боязливые критики ощущают некоторого рода скорбь, видя, как уничтожается факт, который так долго считался достоверным и который занимал доселе такое важное место в биографии Гиппократа. Мор несколько раз был в Афинах, а потому предлагают ради соглашения вопрос: нельзя ли принять, что во время одного из этих поветрий было испробовано средство коосского врача? Но Фукидид, говорящий несколько раз о чуме в Афинах и именно упоминающий о возвращении мора, ни разу ни слова не говорит о Гиппократе. Прибавим, что между сочинениями, несомненно принадлежащими Гиппократу, есть одно, третья книга О поветриях, где коосский врач несомненно говорит о своих личных наблюдениях. И что ж? Ни одно из описываемых им патологических явлений не представляет ни малейшего сходства с теми, о которых пишет Фукидид[72].

Итак, Гиппократ, избавляющий афинян от чумы, есть сказка, из которой ничего невозможно сохранить.

Мы заключим эти рассказы о чудесных исцелениях Гиппократа рассказом о том, как по просьбе жителей Абдеры он вылечил славного философа Демокрита, который, как уже упомянуто, был одним из его учителей.

Абдериты гордились своим философом. Недовольные избавлением его от наказания, которое по их законам следовало всякому гражданину, расточившему свое наследственное имение и состояло в том, что он лишался погребальных почестей в своем отечестве, они подарили ему пятьдесят талантов. Эта щедрость была следствием сильного впечатления, которое произвел на их умы Демокрит, читая свое сочинение О мире; сочинение, бывшее плодом исследований и ученых путешествий, на которые он истратил свое богатство и юность. Но через некоторое время у Демокрита оказались привычки и поступки, обеспокоившие добрых абдеритов. Каждую ночь он выходил из города и бродил по кладбищам, быть может, как предполагает Кювье, для того чтобы отыскивать человеческие кости, ибо Демокрит занимался анатомией. Но его сограждане, и не подозревавшие возможности подобных занятий, были поражены таинственностью его поведения. Они не могли без удивления и смущения видеть, что взрослый и ученый человек бродит по кладбищу, когда все честные люди спят. И притом Демокрит постоянно смеялся. Зачем он смеялся, как не затем, чтобы постоянно противоречить другому философу, Ираклиту, который постоянно плакал? В действительности, он смеялся над неистощимой человеческой глупостью.

Этот-то смех заставил абдеритов подумать, что Демокрит сошел с ума, и в этом же смехе для многих и по сю пору состоит вся философия Демокрита.

Гиппократ, призванный лечить, застал философа рассекающим животных. Ему без труда удалось вылечить его, и благодарность абдеритов не имела границ. Только врачу не удалось уверить их, что Демокрит и не был болен. Они предлагали коосскому врачу десять талантов, но он их не принял, сказав, что вознагражден тем, что вместо сумасшедшего видел мудрейшего из людей.

Мы дали довольно большое место этим различным анекдотам, во-первых, потому, что они приводятся во всех биографиях Гиппократа, во-вторых, потому, что в некоторой мере восполняют полное отсутствие положительных известий о жизни великого врача. Не следует полагать, что всякая легенда так же ложна по духу, как по букве, и что потому только, что она легенда, критик уполномочен вполне не доверять ни нравам, ни характерам, поэтизируемым ею. Народное восхищение было бы неисповедимо глупо, если б, вместо того чтобы в большей или меньшей степени преувеличивать таланты своих героев, оно приписывало им качества, которыми они вовсе не обладали. Долгое время думали, что Гиппократ нарисовал свой портрет в книге О благопристойности, где он исчисляет следующие требуемые им от истинного врача качества: «Он узнается по простому, пристойному и скромному обращению. Он должен держаться важно, быть скромен с женщинами, приветлив и ласков со всеми. Терпение, трезвость, честность, благоразумие, знание своего искусства суть его необходимые достоинства». Теперь доказано, что не Гиппократ автор этого сочинения; но из этого еще не следует заключать, что он не был таким врачом, что у него не было ни простоты, ни пристойности, ни скромности относительно женщин, и т. д.

Если приняться рассуждать подобным образом, то легко дойти до низведения в число дюжинных людей того, кого Аристотель называл великим Гиппократом.

А именно до такого заключения дошел автор одной книги, которую можно бы иначе похвалить без всякой оговорки, ибо это одна из первых на французском языке книг, где сделана попытка представить в истинном свете жизнь и сочинения Гиппократа[73]. Но автор этой книги, заклятый органик (organicien) и ревностный ученик Бруссе, превратил в полемический вопрос исследование, которому долженствовало остаться чисто историческим. Школа монпельеских виталистов становится под знамя Гиппократа, а потому некоторые парижские органики полагают, что, нападая на коосского врача, они нападают на сказанную школу. На бюсте Гиппократа в медицинском факультете в Монпелье стоит такая надпись: Olim Соüs, nunc Monspeliensis Hippocrates. (Некогда коосский, ныне монпельеский, Гиппократ). Эта надпись подняла целую бурю! Без сомнения, Удар, пиша свою книгу, думал об этом девизе. Такое предубеждение, более – такая медицинская страсть, не может назваться расположением духа, способствующим здравой оценке такого великого человека, каков Гиппократ.

Но заметим, что при исторических исследованиях, и в особенности о древней истории, отвергать сущность чего-либо на основании преувеличенной формы, в которую она облечена, значит поступать опрометчиво. Пословица: Оп пе prête qu'aux riches (только богатым дают взаймы) в настоящем случае должна быть приложена в пользу Гиппократа. Древность, все идеализировавшая, поступила относительно коосского врача так же, как относительно всех своих великих людей, действительные и главнейшие качества которых она любила рельефно выставлять в небольших остроумно придуманных сценах. Даже самые историки не пренебрегали собиранием этих анекдотических украшений, которые запечатлевают в памяти великие характеры и великие доблести.

К числу этих басен, которых

как говорит Лафонтен, должно причислить и множество прекрасных речей, которые так оживленно драматизируют древние истории! Известно, что эти речи по большей части сочинены самим историком, приводящим их. Но если внимательно всмотреться в характеры лиц, которым эти речи придаются, предмет, о котором говорится, и положение, в котором историк заставляет произносить их, то придешь к заключению, что все точно, все вполне верно… кроме факта, что речь была произнесена.

В сочинениях Лафонтена есть удивительная с литературной точки зрения пьеса; мы говорим о Рауsап du Danube (Придунайский крестьянин), этом красноречивом и исполненном негодования обвинении, произносимом в полном присутствии римского сената вымышленным лицом, – обвинении против жестокостей и неистовств императорских войск. Эта речь, придуманная Лафонтеном, могла бы быть точно так же сочинена каким-нибудь историком времен Траяна. Из того, что она не подлинная, можно ли бы было заключать, что не было ни римлян-притеснителей, ни притесненных даков на берегах Дуная?

Мы не станем продолжать этих рассуждений, ибо это значило бы войти в область исторической критики, а предмет нашего сочинения заключается не в том. Заметим только, что в легендах и анекдотах, которые предание связывает с именами великих людей, в основании всегда есть правда, по меньшей мере моральная.

В заключение анекдотов, касающихся Гиппократа, приведем еще легенду, наносящую великий удар чести этого великого человека[75].

Рассказывают, что, уезжая с острова Коос, Гиппократ поджег храм Эскулапа и таким образом уничтожил склад научных знаний, собранный его собственными предками, кроме, разумеется, части рукописей, которые присвоил себе, чтобы таким образом захватить монополию врачебного искусства.

Некто Андреас, писавший в Египте триста лет после смерти Гиппократа, первый выдумал эту басню, которую после несколько переделали, без сомнения, для того чтоб выставить преступление более отвратительным. По этому Андреасу, Гиппократ сжег храм не коосский, а книдский. Быть может, этот рассказ изображает в преувеличенном виде борьбу между этими двумя знаменитыми школами.

По счастью, ни великий Асклепиад, ни его близкие не простирали до такой степени духа соперничества. Гиппократ не поджигал книдского Асклепиона, а что касается до коосского, то всякое обвинение и даже всякое подозрение уничтожается здравым смыслом самых систематических его хулителей. Если этот факт и имел какое-либо историческое основание, то его надо видеть в рассказе Плиния, упоминающего, что были уничтожены коосские обетные таблицы; но он и не думает обвинять в этом Гиппократа.

Нельзя никаким образом принять, чтобы Гиппократ бежал с родины как преступник. Если бы это действительно случилось, то как бы он под старость мог возвратиться в родной город и жить там свободно и спокойно? Вышеприведенные слова Платона суть прямое, положительное и неопровержимое свидетельство, показывающее, что по возвращении на Коос божественный старец, многоопытный и славный, пользовался всеобщим уважением Греции и был посещаем многочисленными учениками, которым преподавал свое искусство в том же храме, где получил его от отцов.

В этих словах Платона, как мы уже говорили, заключается много сведений. Из них узнаем, что у коосских Асклепиадов было в обычае получать плату за уроки. Этот обычай был запрещен в кротонской пифагорейской школе, где врачебное искусство преподавалось вместе с другими науками, как изобильно доказывают случаи излечения и драгоценные анатомические открытия, приписываемые как самому Пифагору, так и многим из его знаменитых учеников, Демокеду, Алкмеону, Павсанию и особенно Эмпедоклу.

Далее, когда Платон говорит, что Гиппократ мог бы учиться врачебному искусству у своего тезки, Гиппократа Коосского, то он не видит в этом ничего странного или противного обычаям.

Странно было бы предполагать, что Гиппократ один создал медицину и что до него это искусство не существовало. Даремберг в 1865 г. в курсе, читанном в Соllège de France, особенно старался доказать, что занятие врачебным искусством и сочинения по этой части существовали в Греции задолго до Гиппократа.

Мы уже не раз упоминали о Демокрите Абдерском, которого Цицерон считал первейшим ученым древности как по обширности его сведений, так и по возвышенности духа и силе мысли. Кювье, оценивая труды Демокрита на основании небольших отрывков, сохраненных древней литературой, говорит:

«Он тщательно изучил организацию множества животных и объяснял различиями в организации различия в нравах и привычках животных. Он знал желчные пути и участие желчи в пищеварении. Он отыскивал причины помешательства и полагал, что она заключается в повреждении внутренностей, желудка, – мнение, державшееся до наших дней»[76].

Демокрит был врач. Он более двух третей своей долгой жизни путешествовал с ученой целью, изучая и применяя врачебное искусство.

Сократ и Платон знали врачебное искусство. То же надо сказать об Аристотеле и его отце Никомахе. Последний, ремеслом врач, по Суидасу, написал книгу об естественной истории, без сомнения, бывшую для его сына первым руководством в науках, которые он так возвысил. Никомах был врачом царя македонского Аминтаса, и можно думать, что сын и наследник этого царя, Филипп, через него именно узнал о наставнике, годном для Александра.

Если мы на время перенесемся из собственной Греции в Великую Грецию, или Южную Италию, мы найдем, что там еще процветала знаменитая кротонская школа, которую основал Пифагор, после изгнания со своей родины Самоса, за сто лет до рождения Гиппократа. Пифагорейцы в своих изучениях давали большое место медицине и естественным наукам. Рассказывают, что когда их товарищество было разогнано вследствие народного возмущения, то занимавшиеся врачебным искусством были снова призваны в Кротон, но многие предпочли остаться в новом избранном ими отечестве или, даже не избирая постоянного местожительства, переезжать из страны в страну, повсюду, где слава их знаний обеспечивала им хороший прием. Отсюда, вероятно, и название этих вольных врачей-космополитов периодевтами или странствующими.

Заметим, что книдская школа подражала в этом своей сопернице, если даже не превзошла ее. Ктезиас, бывший не только искусным врачом, но также славным историком, и на которого так же часто, как и на Эврифона ссылались книдские Асклепиады, провел семнадцать лет у персов, будучи врачом великого царя, которого он был сперва пленником.

Мы вкратце, на основании несомненных фактов, изложили, что такое было звание врача у греков, в то время как явился Гиппократ. Теперь нам остается исследовать, в каком состоянии находилось в это время врачебное искусство, ибо, только сравнив положение, в котором он застал его, с тем, до которого довел, мы будем в состоянии дать отчет об истинных заслугах Гиппократа в области науки и решить, какая именно слава подобает ему.

Кто внимательно проследил все вышесказанное, тот поймет, что древние, называя Гиппократа отцом медицины, выражались метафорически. Преувеличение свойственно восхищению, но не следует понимать его буквально. В наше время, особенно во Франции, употребление этого фигурного выражения до того стало общим, что истинное значение его известно всякому. Отцом трагедии называли поэта, который настолько же изобрел трагедию, насколько Гиппократ – врачебное искусство. Это искусство существовало с незапамятных времен в Египте и Греции; сам Гиппократ родился в семействе, где оно было наследственным занятием, и первые основания его приобрел от деда и отца; стало быть, он не изобрел его. Далее, мы видели, что во времена Гиппократа и даже немного раньше врачебное искусство уже не было принадлежностью одних жрецов, что оно перешло к философам и периодевтам, которые свободно занимались им в Азии, Греции и Италии. Это столетнее существование искусства служит наилучшим доказательством его древности и поступательного развития. Кроме того, Гиппократ жил в один из славнейших веков Греции и, может быть, целого мира, в век Анаксагора, Демокрита, Сократа, Платона, Зенона Элейского, Перикла, Фукидида, Еврипида, Аристофана, Фидиаса, Зевксиса и Паррасия. Можно ли предполагать, что в ту эпоху, когда философия, история, поэзия, красноречие, ваяние и живопись, все духовные и изящные искусства достигли такого совершенства, для врачебного искусства ничего не было сделано, для искусства, которое раньше других должно было быть порождено нуждою и которое должно предшествовать всякой образованности?

Полагали, что хотя до Иппократа и существовало врачебное искусство, но оно состояло в грубом эмпиризме, окруженном мистическим фиглярством и различными предрассудками, и что Гиппократ заслуживает названия отца медицины за то, что вывел ее из этого состояния и своим гением возвел на степень истой науки. Но такое объяснение не согласуется с хорошо известными фактами. Пифагорейцы, философы-врачи, каков Демокрит, конечно, не были пустыми шарлатанами, ограничивавшимися желанием дивить народ и не объяснявшими самим себе способов лечения, производимого на основании им известных старинных рецептов. Скорее следует принять обратное. Если медицина, составлявшая тогда часть энциклопедической науки, то есть круга наук, которые в то время обнимала философия, и подвергалась какой-либо опасности, то разве тому, что могла быть поглощена метафизическими умствованиями и таким образом утратить свои отличительные свойства и начать пренебрегать ежедневным опытом, столь способным исправлять ложные теории. Надобно полагать, что во времена Гиппократа медицина уже подверглась некоторым систематическим заблуждениям в таком роде, ибо Гиппократ положительно говорит в одном из наиболее достоверно принадлежащих ему сочинений, в книге О древнем врачебном искусстве, следующее:

«Никто не может основывать медицины на гипотезе, какова бы она ни была; ибо в медицине есть факты положительные, от которых следует исходить предпочтительно перед всеми предположениями».

Следует заметить, что последователи старинной медицины, о которых говорит Гиппократ, предполагали четыре первичные качества, которые, по их мнению, существовали в теле человеческом и, встречаясь в нем в негармонических отношениях, производили все болезни. Эти четыре качества были: теплое, холодное, сухое и влажное. С этой-то теорией он борется в вышеприведенном месте и прибавляет:

«Если человек истощен вследствие дурной диеты, то станете ли вы лечить его теплом и холодом, сухостью или влажностью? Нет, вы станете лечить хорошей диетой, вовсе не зная, какие качества господствуют в восстановляющих веществах, которые вы ему предпишете. Далее, когда вы прописываете больному какое-нибудь лекарство, то можете ли вы сказать, что оно только тепло или холодно, или сухо, или влажно, и что оно не обладает другими действующими свойствами? Итак, ясно, что ваша гипотеза в противоречии с фактами».

Это сочинение Гиппократа о старинной медицине служит прямым доказательством, что он никогда не выдавал себя за изобретателя науки, в которой прославился[77]. Более того, Гиппократ делает очерк происхождения и первых опытов врачебного искусства, которое он постоянно связывает с опытом и производит первоначально от самых простых наблюдений. Славный географ Страбон, говоря об индийцах, замечает, что их врачи чаще прибегают не к лекарствам, а к питанию, и Исократ дает понять, что почти то же было у египтян. В этом именно, то есть в точном изучении питания первоначальных народов, Гиппократ видит происхождение медицины.

«Он показывает, – говорит Литтре, – что она имеет аналогии с улучшением, какое произошло в первоначальном питании людей в течение столетий; затем он излагает, как обнаруживаются дурные действия пищи в болезнях; и, наконец. показывает, как собственно врачебное искусство породилось из совокупности действительных и положительных наблюдений, – искусство, столь прекрасное и полезное, что считали долгом освятить его, приписывая открытие его богу»[78].

Сделавший это открытие (если только один человек сделал это), конечно, был такой же бог, как Гиппократ – отец медицины; но было бы несправедливо, если б критика стала унижать гениального человека за то, что потомство дало ему прозвания более или менее преувеличенные. Его слава может быть очень велика, хотя и нельзя требовать, чтобы она соответствовала прозваниям божественного, царя врачей, чуда природы, светила, испускающего всяческий свет, Полярной звезды, которую если потеряешь из виду, то собьешься с пути, и т. д.; все это титулы, которые действительно придавались Гиппократу и о которых Гудар вспоминает с некоторого рода негодованием, поистине достойным сожаления. Это уже излишняя ревность к учению Бруссе!

Две книги, изданные до рождения Гиппократа, могут также служить для изучения состояния, в каком находилась медицина в Малой Азии и собственной Греции. Из этих двух книг первая по времени носит заглавие Книдских изречений; другая – Коосские начатки (Косские прогнозы. – Примеч. ред.), или просто Коаки. Книдские изречения потеряны, но содержавшееся в них медицинское лечение достаточно известно из полемики, многочисленные следы которой остались в гиппократовском собрании. Что касается до Коосских начатков, они пощажены временем. Полагают, что они написаны, по крайности отчасти, Гиппократом І, дедом великого врача. Но этот вопрос не имеет для нас никакой важности, ибо каждая из двух соперничавших школ, выдавая книгу под своим знаменем, очевидно, хотела придать ему вид коллективного труда. Заметим мимоходом, что это составляет новое доказательство, что при жизни Иппократа ни тот, ни другой храм не был сожжен, ибо поджигатель не мог быть подвигнут на это желанием присвоить себе одному науку, которая уже не составляла тайны.

Другое сочинение гиппократовского собрания, первая книга Прорретики, кажется, содержит дополнение медицинских сведений, указанных в Коаках, и состоящих в особенности из наблюдений и открытий, сделанных в продолжение вековой практики.

Таков был первый и богатый источник познаний Гиппократа, который, по преданию, сохраненному Страбоном, упражнялся в лечении болезней, преимущественно изучая истории лечений, которые хранились в коосском храме.

Сравнивая самые вероятные сведения, какие только можно иметь о врачебном искусстве, как оно в то время изучалось и практиковалось в двух соперничествующих Асклепионах, находим, что в коосском храме преимущественно занимались частью прогностической и в ней, без сомнения, более успели. Современная медицина не могла бы, может быть, лучше описать признаков для распознания различных фаз болезни, чем как они обозначены в Коаках или находятся в Афоризмах, в которые заносил их Гиппократ, определяя их порой с большею степенью точности и истины. До этого нельзя бы было достигнуть без долгого и дробного опытного исследования. Именно на опыте и основывали в Коосе врачебное искусство.

В Книде руководителем также почитали опыт. Там тщательно наблюдали все явления, происходящие в продолжение болезни, и записывали их. Но о результатах опыта там рассуждали совершенно иначе. Книдские Асклепиады в особенности старались определять симптомы, схватывать малейшие, отличающие их друг от друга, оттенки; и они считаются особенно искусными в описании болезненных явлений. Но так как, по их мнению, всякий симптом должен отвечать особенной болезни, то они принуждены были отличать столько болезней, сколько симптомов, и вследствие этого разнообразить способ лечения и лекарства. Их упрекают в том, что они подверглись многочисленным ошибкам и создали в патологии множество химерических видов. Правда, они могли отвечать, и отвечали коосским Асклепиадам, что наблюдения последних, приводящие к совершенно противоположному результату, должны быть не менее обильны ошибками. Действительно, прогностика, занимавшая такое важное место в медицинском преподавании в Коосе, прогностика, сделавшаяся столь верной у Гиппократа, основывалась на точной оценке состояния телесных сил в различных фазах болезни; а так как почти все болезни могут в своем развитии одинаково и в равной степени ослаблять тело, то они становятся неразличимыми, следственно, равными для глаз врача, который наконец придет к принятию только одной болезни. Таково было стремление Гиппократа и его школы.

В Коосе обобщали, можно даже сказать, отождествляли болезни на основании тождественности их влияний на телесные силы: в Книде, напротив, их приводили к различным видам по различию, наблюдаемому в их симптомах.

Сказать коротко, коосское учение было почти то же, что теперь называется монпельеской школой, а книдское – школой парижской.

Система, которая приходила к заключению о единичной болезни, не могла вести к прописыванию множества средств. Поэтому Гиппократ указывал немного средств, и чаще никакого. В этом была не только великая обида для кармана аптекарей (ибо доказано, что они и тогда существовали), но это также приводило в немалое смущение многих современных ему врачей.

Коосские Асклепиады, обобщая болезни и поступая с осторожностью, в которой был уже зачаток выжидающей медицины, приводили старинную науку в смущение небольшим числом прописываемых ими средств; книдские же Асклепиады, по причинам совершенно противоположным, были великие полифармахи.

В обеих школах занимались только острыми болезнями и ранами. Из сближения многих фактов, находящихся в гиппократовском собрании, можно заключить, что в хирургии книдские врачи превосходили своих соперников. Ктезиас, знаменитый врач, о котором мы уже упоминали и который по возвращении из Персии, кажется, наследовал Эврифону как глава книдской школы, поддерживал с Гиппократом спор, следы которого сохранены Галеном в его Комментарии на трактат О сочленениях.

«Ктезиас, – говорит он, – и после Ктезиаса многие другие осуждали Гиппократа за вправливание кости бедра и полагали, что немедленно после этого должен был произойти вывих».

Полемика между обеими школами должна была начаться при жизни Эврифона, который, будучи немного старше Гиппократа, тем не менее, знал его, ибо их имена часто противополагались одно другому. Целий Аврелиан в своей второй книге О хронических болезнях выражается следующим образом:

«Гиппократ и Эврифон рассматривали кровотечение как извержение крови, которое, по мнению одного, производится только венами, а по мнению другого – и венами, и артериями.

На основании этих слов полагали, что Гиппократ не знал разницы между артериями и венами. Такой вывод не покажется натянутым, если припомним, что знаменитый коосский врач нигде не обнаруживает точного знания сосудистой системы, что, говоря о мышцах, он всегда употребляет слово мясо, что он беспрерывно смешивает нервы с тяжами, связками, порой даже с венами. Далее, Гиппократ не лучше изучил внутренности человеческого тела, ибо полагал, что мальчики зарождаются в правой стороне матки, а девочки – в левой, и принимал существование семенных долей в этом органе.

В коосском Асклепионе не рассекали животных, но трудно предположить, чтобы человек, учившийся у Демокрита, никогда не занимался рассечением. Гиппократ необходимо должен был узнать кое-что об этом в гимназии Иродика, ибо его остеология вообще точна. Но этим и ограничивались анатомические сведения Гиппократа.

Упомянувши об Иродике, скажем несколько слов об этом славном гимназиархе. Во все времена различные народы Греции приписывали великую важность подвижности и силе тела. Упражнения, способствующие развитию этих качеств, составляли часть общественного воспитания. Ими занимались в так называемых гимназиях – название, позднее придаваемое и грамматическим и философским школам. Вначале целью такого установления было образовать сильных солдат, искусных в сражениях и выносливых в трудах, и, в виде исключения, атлетов для олимпийских игр. Но так как при гимнастических упражнениях раны, вывихи и переломы – случаи довольно нередкие, то следовало уметь вылечивать их на месте или по меньшей мере подавать первую помощь. Поэтому гимназиархам, или начальникам гимназий, было нужно знать хирургию. Некоторые из них становились хорошими врачами, потому что имели случай наблюдать благодетельные влияния, оказываемые правильно употребляемыми упражнениями или диетой, не только на телесную силу, но и на здоровье. Так, два гимназиарха, Иккос Тарентский в Великой Греции и Иродик в Афинах, прославились в врачебном искусстве. Об обоих упоминается у Платона, который следующее говорит об учителе Гиппократа:

«Иродик был учредителем гимназии и, по случаю своей болезни смешав гимнастику с врачебным искусством, сперва жестоко мучил самого себя, а потом и многих других… Следя за болезнию, которая была смертельна, он, хотя и не мог вылечить себя, однако ж, ничем не занимаясь и лечась всю жизнь, жил в мучениях, как бы не отступить от принятой диеты, и под руководством мудрости, борясь со смертью, дожил до поздних лет»[79].

Итак, источниками, из коих Гиппократ мог черпать свои знания во врачебном искусстве были предания Асклепиадов, философские учения и практика гимназиархов. Его слава состоит в том, что он при помощи разумного эклектизма взял отовсюду именно те данные, кои подтверждались опытом, нашел между ними связь и воспользовался ими для построения обширной медицинской системы, в которой практическая наука всегда тесно связана с философией.

Мнение, что Гиппократ внес в медицину философский дух, покажется противоречивым, если принимать за несомненное слова Кельсия (Цельсия. – Примеч. ред.), который говорит: «Гиппократ первый отделил медицину от философии». Но эти два положения легко согласить. Славный Асклепиад постоянно принимал наблюдения за исходную точку своих исследований, отвергая a priori всякую гипотезу или догмат. Но порядок, которому он следовал в своих наблюдениях, уменье находить между ними соотношение и особенно выводить из них общие результаты, заслуживают ему название философа, ибо он таким образом устанавливал врачебное искусство на разумных основаниях, выводя его из опыта и требуя, чтобы точкою его опоры были постоянно факты. Но он не принимал и не терпел, чтобы современная ему философия предписывала врачебному искусству доктрины и способы, выведенные из начал, часто мнимых. Во времена Гиппократа сотнями считались сочинения, написанные философами различных школ о физике, физиологии и космологии. Понятно, что сколько школ, столько же было и различных медицинских систем. Одна из заслуг Гиппократа заключается в том, что он отвергнул эти бесплодные гипотезы и привел врачебное искусство к опытному исследованию.

Вот каким образом, хотя, может быть, не первый, но яснее и резче других врачей, Гиппократ, будучи сам философом, отделил, по выражению Галена, медицину от философии.

Ксенофан, основатель Элейской школы, которая славилась в Великой Греции, несмотря на существование школы Кротонской, принимал за исходную точку, что многообразие нигде не существует и что все в природе сводится к абсолютному единству. Гиппократ с медицинской точки зрения опровергал подобную систему, которой Ксенократ подчинял и физиологию. Он прекрасно замечает, что, в частности, если б человек был образован одной только стихией, то не испытывал бы боли и даже не подвергался бы никаким болезненным припадкам.

Коосский врач принимал в природе четыре элемента и в теле животных четыре влаги: кровь, слизь (флегму), желчь и черную желчь (меланхолию). Все болезни он производил от нарушения равновесия или недостатка в относительных количествах этих влаг. Далее, кажется, он установил разницу между четырьмя стихиями и четырьмя стихийными свойствами: теплотой, холодом, сухостью и влажностью, которым, как мы видели, он давал мало веса в сочинении О древней медицине. Эта гипотеза о четырех стихийных качествах господствовала уже давно; она находится уже в физике Эмпедокла. Быть может, этот последний философ только изменил несколько теорию о четырех стихиях, принимаемую кротонскими пифагорейцами, у которых он учился. Словом, эти стихии – воздух, огонь, земля и вода – суть те же, о которых говорилось в физике до половины восемнадцатого столетия.

Византийская рукопись клятвы Гиппократа в форме креста. XII в.

Даремберг видит начало учения о четырех влагах в ионийской физиологии. Стало быть, она существовала раньше самого Эмпедокла. Следовательно, Гиппократ не вывел ее из непосредственного наблюдения, равно как и учение о четырех стихиях.

У Гиппократа учение о влагах содержит патогению, которую вкратце можно изложить следующим образом. Надлежащая смесь влаг производит телосложение, от чего зависит здоровье. Но если смесь эта существует не в надлежащих отношениях, то в организме являются… расстройства, вследствие усилий природы изгнать причиняющее болезнь вещество. Таким образом объясняемая болезнь имеет три следующие периода: несваримость, сварение и перелом (кризис). Первый период, несваримость, длится дотоле, пока ничто заметным образом не улучшается в состоянии влаг; сварение характеризуется вырабатыванием, которое мало-помалу уничтожает их вредные качества; перелом есть разрешение, признаком и причиною которого бывают испражнения, совершающиеся через естественные пути и иногда путями необычными.

Каково бы ни было достоинство этой патогении, она требовала от врача способности, которой обладал Гиппократ и которую мы охотно назовем отгадыванием. Даремберг на основании самого Гиппократа называет эту способность прогнозой (предвещанием). Мы уже говорили, до какой степени Асклепиады, предки и учители Гиппократа, славились прогнозой, но гиппократовская прогноза была нечто более и обнаруживала огромное философское развитие коосской системы. Происходя от опыта и наблюдений, произведенных с великим тщанием, за ходом болезней, прогноза сразу указывала на прошедшее, настоящее и будущее и не останавливалась только на признаках, по которым можно судить о счастливом или плачевном исходе болезни. С прогнозой в необходимой связи была терапевтика, которая предписывала не столько прямо действовать на болезнь, сколько наблюдать за работой природы, чтобы направлять ее и помогать ей в ее целительных действиях. Так поступал и Гиппократ; хотя он давал мало лекарств, но он вовсе не был косным наблюдателем (как утверждали), из любознательности следящим за различными фазами болезни. На основании предвидения (которым он обладал или которое предполагал в себе) Гиппократ узнавал, что именно произойдет в данном случае, и давал то или другое средство. Но, следуя медицинской системе, вполне связанной во всех ее частях, он не мог, подобно эмпирикам, испытывать опасных средств, ни прибегать к опытам, произвольно придуманным.

Чтобы получить совершенное понятие об этой особенности Гиппократова гения, следует прочесть первую и третью книги О поветриях, которые несомненно принадлежат ему.

«Частные истории болезней, находящиеся в них, – говорит Даремберг, – рассказаны по прогностической системе. Многие выхваляли их достоинства; Латтрè первый придал им должное значение, показав их настоящий характер. Они не заключают, они не должны были заключать ничего, кроме указания общих причин, критических или некритических извержений, признаков сварения или несваримости; таким образом, частная болезнь исчезает и является общая картина страданий и плодоносных или бесполезных усилий природы».

Делать отвлечение от частной болезни, для того чтобы представить общую картину страдания, еще не значит проповедовать единичность болезни, в чем некоторые упрекали Гиппократа: для этого стоит припомнить приведенный нами отрывок об Элейской школе, заключающий в себе критику всех сект, старавшихся подвести все болезни под одну или две причины. Гиппократ вовсе не отрицает множественности болезненных родов, но принимает этих родов гораздо меньше против книдских Асклепиадов. И он признает частные болезни, но утверждает, что особенности, отличающие их вначале, в известный момент их развития переходят в общее для всех патологическое состояние. Таково именно учение Гиппократа.

Все в связи в его учении, а потому неудивительно, если диететика, которою до него пренебрегали, сделалась у него новой наукой, связанной с двойной теорией о четырех стихиях и четырех влагах. «Гиппократ, – говорит Литтре, – был не чужд учения, сравнивавшего человека с миром, микрокосм – с макрокосмом». Он не только не рассматривал человека как существо, уединенное от внешних влияний, но приписывал этим влияниям весьма многое как в здоровье, так и в болезни, и изучил лучше, чем кто-либо раньше его, действия, производимые на тело питанием, образом жизни, жилищем, – словом, тем, что ныне называют средой. Под именем питания он разумеет не только собственно пищу, но все, что способствует питанию, стало быть, и воду и воздух. Таким образом он разъясняет и пополняет мысль, выраженную еще в Древней медицине, что врачебное искусство представляет большие аналогии с улучшениями, внесенными вековым опытом в первичное питание людей.

Следует прочесть самое законченное и самое лучшее из сочинений Гиппократа, его трактат О воздухах, водах и местах, чтобы узнать, сколько правдивого и глубокого говорит он о влиянии внешнего мира на органические существа, влиянии тем сильнейшем, что оно обнаруживается постоянно. Гиппократ приписывает ему действие не только на здоровье или болезнь, но также на физическое устройство людей и на расположение их духа. Он говорит также о временах года и климатах, которые суть как бы непрестанные времена года, и сказанное им составляет первую мысль о том, что теперь называется медицинским характером страны. Возрасты суть времена года человеческой жизни и составляют для него источник особенных болезней, подобных тем, которые происходят от климатов и настоящих времен года.

«Это уподобление, – говорит Литтре, – опирается на одну из главных теорий Гиппократа. По его мнению, человеческое тело проникнуто теплотой, называемою им врожденной, которой наибольшее количество бывает в детстве и которая в продолжение жизни беспрерывно умаляется, до старости, когда достигает минимума».

Эта врожденная теплота, или этот жизненный дух, без сомнения, есть источник той целебной природы, на которую так полагался Гиппократ. Итак, археи, которые позже играли такую великую роль в медицине, весьма древнего происхождения.

Итак, четыре стихии, в коих заключаются также все вещества пищи и питания, действие, более или менее благодетельное, более или менее вредное этих четырех стихий на качество четырех влаг – такова, по Гиппократу, единственная и совершенно внешняя причина здоровья и болезни. Это-то действие и должны постоянно умерять диететические правила, предписывая в особенности род пищи, ибо единственно этим врач может управлять по произволу.

Многие медицинские школы признают удивительною и многие до сих пор, почти без ограничения, принимают эту систему, в которой диететика выводится из той же патогении, как и терапевтика.

Мы видели, что у Гиппократа причины болезней были совершенно внешние; поэтому его этиология, то есть наука о причинах болезней, весьма недостаточна с современной точки зрения. Но простого рассуждения достаточно, чтобы убедиться, что этиология Гиппократа для своего времени была наилучшей, принимая во внимание малое развитие физиологических наук в то время. Заслуга Гиппократа заключается в том, что он первый ясно и глубоко взглянул на причины болезней. Но он не мог знать всех причин, напр., при зачаточном состоянии анатомии, не мог знать тех, которые зависят от расположения наших внутренних органов. Он мог иметь только весьма темные понятия об отправлениях нервной системы, как потому, что постоянно смешивал нервы с тяжами и венами, так и потому, что тогда ничего не было известно об электричестве, да не только тогда, но еще несколько веков после.

Другая причина этиологических ошибок Гиппократа в том, что он не знал кровообращения, которое было открыто Гарвеем только в семнадцатом столетии. Гиппократ знал о движении крови, но полагал, что это простой прилив и отлив жидкости в самих сосудах. Но это еще не кровообращение в нашем смысле. Аристотель, который, говоря о медицине, всегда руководствуется Гиппократом, также упоминает об этом движении крови; по-видимому, он более своих современников приближался к истинному пониманию этого явления.

Несмотря на это, Гиппократ сделал весьма точное описание сердца. Заметим по этому случаю, что если, за исключением остеологии, Гиппократ имел отрывочные и неполные понятия об анатомии, то, тем не менее, он знал отлично все, что лично наблюдал, и умел передать с великою верностью свои наблюдения.

В Гиппократе замечательно еще желание показать и внушить, как необходимы высокие нравственные достоинства для людей, занимающихся врачебным искусством. Часто приводится клятва, которую он заставлял принимать своих учеников перед поступлением; почти такую же клятву дают молодые врачи доселе во Франции и России.

«Клянусь Аполлоном-целителем, Эскулапом, Гигиеей и Панацеей; беру в свидетели всех богов и богинь, что верно исполню, насколько будет зависеть от моих сил и разумения, следующее писанное клятвенное обязательство:

“Почитать научившего меня врачебному искусству наравне с родителями, пещись об его пропитании, разделять с ним, в случае нужды, мое имущество, считать его детей за родных братьев и научить их, коли они пожелают, врачебному искусству безвозмездно и безобязательно; не передавать общих сведений, изустных уроков и всех остальных сведений никому иному, кроме моих детей, детей моего учителя и учеников, которые вступят в общество и поклянутся на основании врачебного устава. По мере моих сил и разумения я буду помогать больным, избегая всего, что может причинить им вред или убыток. Никогда никому я не дам смертельного лекарства, какое бы вознаграждение мне за это не предлагали; никогда я не подам подобного совета… Я буду хранить свою жизнь и искусство чистыми и непорочными. Никогда не стану вырезать мочевых камней, и больных ими буду отсылать к тем, кто специально занимается этим делом. Куда бы меня ни позвали, буду иметь целью только пользовать больных, удаляясь от всякой вольной и соблазнительной неправды… О всем, что будет мною видено и слышано, как при исполнении лечения, так и вне моих обязанностей в сношениях с людьми, и о чем не следует разглашать, я буду молчать, считая за ненарушимую тайну”».

Даремберг говорит следующее в Введении к Избранным сочинениям Гиппократа:

«Гиппократ особенно замечателен высоким мнением о медицине, ее значении, трудностях, цели, а также непрестанной заботой о достоинстве врача, живым чувством обязанностей, глубоким отвращением ко всем, кладущим пятно на врачебное искусство своим шарлатанством или неуменьем; наконец, непрестанной заботливостью о выздоровлении или, по меньшей мере, облегчении больных.

В своем сочинении О диете в острых болезнях Гиппократ говорит, что следует прилагать ум ко всем частям искусства и что медицина постоянно должна стремиться к лучшему. В этом же сочинении он сильно вооружается против врачей, которые противоречат самим себе в предписаниях и таким образом до того унижают свое искусство в глазах необразованных людей, что те начинают думать, что медицины вовсе нет, или сравнивать ее с искусством отгадывания.

В сочинении О сочленениях находится следующее замечательное место, равно приложимое как к его, так и к нашему времени: «Когда есть несколько способов, то следует выбрать самый простой; кто не желает пустить пыли в глаза невежде излишними фокусами, тот чувствует, что так именно должен поступать человек честный и настоящий врач». Он осмеивает шарлатанов, которые необычными приемами стараются скрыть свое невежество и заботятся не о том, чтобы вылечить больного, а о том, чтобы увлечь толпу.

В первой книге О поветриях он говорит, что в болезнях можно сделать две вещи: «облегчить, или же не повредить; что во врачебном искусстве участвуют три члена: болезнь, больной и врач; что врач есть служитель искусства и что больной должен помогать врачу победить болезнь».

В сочинении О прогностике Гиппократ советует врачам приобретать доверие и уважение внимательным осмотром и опросом больного, а также верностью своей прогностике. В шестой книге О поветриях (часть V, отд. 4, § 7, с. 308) говорится, что врач должен быть учтив и ласков с больными, а также заботиться о своей наружности, чтобы нравиться клиентам. В сочинении О воздухах, водах и местах (§ 1) Гиппократ говорит, что врач, прибыв в город, должен собрать все данные, могущие уяснить природу и способ лечения болезней, которые представятся его наблюдению. В Клятвенном обещании он прекрасно говорит об обязанностях врача относительно своих наставников в искусстве, о непорочности в жизни, о необходимых для него скромности и сдержанности по отношению к больным, о заботливости удалять все, что им может повредить. Наконец, великолепное рассуждение, которым начинается книга Афоризмов, в гениально кратком изложении выражает глубокие мысли, которые питал коосский старец насчет объема искусства, его трудностей, средств и выполнения.

В Гиппократе соединялась огромная медицинская опытность с великим знанием людей; он был знатоком не только медицины, но и философии, и соединял благородство характера с глубиной ума; если он не боится обличать своих собратий, то в то же время не боится сознаваться в своих ошибках и указывать на их источник, дабы другие врачи не подвергались тому же».

Неизвестно, ни когда, ни как умер Гиппократ. По Сорану, он умер и погребен в городе Лариссе, в Фессалии.

Точно так же неизвестно, долго ли он жил. Одни говорят – восемьдесят пять лет, другие – девяносто, некоторые – сто девять.

Хотя Гиппократ, вероятно, умер в глубокой старости, но все-таки эти цифры преувеличены. Доказательство этому – что Плиний и Лукиан, составляя список людей, замечательных своей долговечностью, не внесли в него Гиппократа; между тем в нем находится Платон, живший не более восьмидесяти лет, и даже философ Демокрит и софист Горгиас, учителя Гиппократа. Правда, такой пропуск можно объяснить предположением, что Плиний и Лукиан, жившие спустя несколько веков по смерти Гиппократа, так же как и мы, не знали наверное, долго ли он прожил.

Впрочем, такая неизвестность не помешала народному воображению составить некоторую легенду. Рассказывали, что долго по смерти Гиппократа рой пчел слагал мед на его гробе и что матери находили, что этот мед весьма помогает против молочницы грудных детей.

Древние изображали Гиппократа обыкновенно с шапкой на голове или с головою, покрытою складками плаща. Но ни одно из этих изображений не было сделано с оригинала; все – позднейшего происхождения. Но они верно представляют традиционный тип.

Долгое время не было ничего положительно известно насчет подлинности многочисленных книг, составляющих гиппократовское собрание. Может показаться странным, что о человеке, своею славой через сто лет по смерти затмившем славу всех медицинских знаменитостей, не осталось в сочинениях его современников положительных свидетельств, на основании коих утвердительно можно бы сказать, какие именно сочинения принадлежат ему. Но перенесемся во время, когда жил Гиппократ. В то время книги были редки, дороги и находились только у некоторых богачей. Можно также предположить, что многие сочинения великого врача были написаны только для него самого и учеников, потому что представляют просто заметки, набросанные без всякого порядка, и не имеют тех отличительных свойств, по которым узнаются книги, назначенные для публики.

Как бы то ни было, прошло сто лет, и ни один писатель за это время не упоминает о сочинениях Гиппократа – косвенное, но убедительное доказательство, что в то время и не думали собирать их. Что произошло в этот долгий промежуток? Александр покорил Персию. Литературные богатства, привезенные из Азии, породили вкус к книгам и обусловили образование первых общественных книгохранилищ, по образцу Аристотелева. С этого времени цари-преемники Александра наперерыв скупают рукописи. Книги, ставши предметом торговли и спекуляции, со всех сторон стекаются в Пергам и Александрию. В последнем из этих городов появилось наконец Собрание Иппократовых сочинений.

Без сомнения, вместе с подлинными сочинениями Гиппократа находились и такие, которые были изменены, искажены другими или снабжены вставками. Сочинения учителя смешивались с трудами учеников и даже с произведениями писателей соперничествующей школы. Это было замечено александрийскими учеными, и они стали приводить собрание в порядок. Благодаря их совершенному знанию греческих наречий они положительно могли определить подлинные сочинения коосского врача. Эти сочинения были помещены отдельно, на особой полке, и поэтому стали называться Сочинениями малой полки.

После александрийских ученых писатель Эроциан с успехом занимался поверкой сочинений Гиппократа. Но позже другие также исправляли, сокращали и распространяли эти сочинения, руководясь своими соображениями.

Гален, рассказывающий про это и имевший пред глазами все древние и новые издания, с великим тщанием повсюду, где мог, восстановлял текст Гиппократа. К сожалению, наука философской критики была почти неизвестна древним. А потому все усилия пергамского врача только пролили некоторый свет на хаос гиппократовского собрания. Принятый им текст мало отличается от текста наших рукописей, которые в свою очередь воспроизводятся обыкновенными изданиями. Гален оставил, к сожалению, без решения важный вопрос о подлинности Гиппократовых сочинений.

В наше время этот вопрос если не окончательно решен, то сильно разъяснен Литтре, ученым переводчиком сочинений Гиппократа.

Литтре успел в этом трудном предприятии вследствие глубокого изучения текстов. Сравнивая добытые из этого изучения сведения с древними свидетельствами о Гиппократе, он пришел к установлению классификации, в которой гиппократовское собрание разделено на несколько совершенно различных групп. Правила, которым следовал Литтре в этой классификации, показались нам до того справедливыми и остроумными, что могут быть приложены ко всяким спорным ученым вопросам. Вот они:

«Первое правило: основываться на прямых свидетельствах, то есть на предшествовавших основанию общественных книгохранилищ в Александрии. Второе извлекается из согласия древних критиков. Это согласие, по причине документов, которыми владели древние критики, весьма важно и заслуживает великого внимания со стороны новейших критиков. Третье заключается в применении известных ступеней в истории медицины, ступеней, которые определяют время и, следовательно, дают положительное определение. Четвертое проистекает из согласия, представляемого учениями, из сходства сочинений и из особенностей слога».

На таких основаниях Литтре разделил гиппократовское собрание на следующие одиннадцать классов:

Первый класс. Сочинения Гиппократа: О древней медицине; Прогностика; Афоризмы; Поветрия, І и ІІІ кн.; Диета в острых болезнях; О воздухах, водах и местах; О ранах головы; Сочленения; Вывихи; Орудия для вправления костей; О венах; Клятвенное обещание; Закон.

Второй класс. Сочинения Полибия, зятя и ученика Гиппократова: О природе человека; Диета здоровых.

Третий класс: Сочинения, предшествовавшие Гиппократу: Коосские начатки; Прорретики, 1-я книга.

Четвертый класс: Сочинения коосской школы, современников или учеников Гиппократа: Нарывы, Фистулы и Геморроиды; О священной болезни; О воздухах; Об областях человеческого тела; Об искусстве; О снах; О болезненных припадках; О внутренних болезненных припадках; О болезнях, І, ІІ и III книги; О рождении на восьмом месяце; О рождении на девятом месяце.

Пятый класс. Извлечения или заметки: Поветрия, II, ІV, V, VI и VІІ книги; Об аптекарской лаборатории; О мокротах; Об употреблении жидкостей.

Шестой класс. Сочинения, принадлежащие одному и тому же автору и образующие особый ряд в собрании: О рождении; О природе дитяти; О болезнях, IV книга; О женских болезнях; О девичьих болезнях; О бесплодных женщинах.

Седьмой класс. Сочинение, принадлежащее, может быть, Леофану: О вторичной беременности.

Восьмой класс. Сочинения, которые следует признать позднейшими или потому, что в них заключаются сведения о пульсе, или потому, что принимается система Аристотеля о происхождении кровеносных сосудов в сердце, или потому, что признаются позднейшими древними критиками: О снах; О питании; О мясе; Прорретика, ІІ книга; О железах; отрывок, заключающий в компиляции, озаглавленной: О природе костей.

Девятый класс. Сочинения, отрывки или компиляции, о коих не упоминают древние критики: О медицине; О честном поведении; О наставлениях; Об анатомии; О прорезывании зубов; О природе женщины; О вырезании зародыша; О зрении; 8 отдел Афоризмов; О природе костей; О переломах болезни; О днях кризиса; О слабительных.

Десятый класс. Список потерянных сочинений: Об опасных ранах; Об ушибах и ранах; О болезнях, 1-я книга (то же, что сочинение О неделях).

Одиннадцатый класс. Апокрифы: Письма и речи.

Даремберг принужден был после особенных разысканий и изучений несколько изменить разделение Литтре. Мы считаем необходимым указать разность этих классификаций по отношению к сочинениям Гиппократа. Вот как разделяет их Даремберг.

Первый класс. Сочинения, которые точно принадлежат Гиппократу, ибо приписываются ему современниками: Сочленения; Вывихи.

Второй класс. Сочинения почти точно Гиппократовы: Афоризмы; Прогностика; Диета в острых болезнях; О воздухах, водах и местах; Головные язвы; Мохлика (так вообще называются орудия для вправления костей); Аптекарская лаборатория; Древняя медицина.

Между этими изменениями, которые в сущности немногое исключают из сочинений Гиппократа, самое важное сделано в четвертом классе; Даремберг приписывает следующие четыре сочинения книдской школе, о которой Литтре даже не упоминает в своей классификации: О внутренних болезненных припадках; О болезнях, II и ІІІ книги; Диету здоровых; О железах.

Лучшие издания полных сочинений Гиппократа суть: Меркуриали (греческо-латинское, 1587, Венеция); Ануция Фоэса (греческо-латинское, 1596, Франкфурт); Литтре (греческо-французское, Париж)[80].

Даремберг издал для студентов медицины Избранные сочинения Иппократа, в одном томе, в 8°[81].

В заключение скажем о происшествии, которое в последнее время произвело некоторое волнение между почитателями памяти коосского врача. Мы говорим о мнимом открытии Гиппократовой гробницы.

На основании свидетельства Сорана, как мы уже упоминали, принимают, что Гиппократ умер и был погребен в Лариссе, в Фессалии. Различные историки медицины принимали это. До сих пор еще предание, сохранившееся в Фессалии, утверждает, что гробница Гиппократа в Лариссе.

Поэтому в мае 1857 г. без особого удивления принято было известие в греческих журналах, что могила Гиппократа случайно найдена в городе Лариссе. Подробности об этом происшествии были обнародованы в афинском медицинском журнале Врачебная пчела. В номере от 25 сентября 1857 г. в парижской Gazette hebdomadaire de médécine появился перевод сказанной статьи, состоявшей из письма доктора Самартсидеса к редактору Врачебной пчелы. Вот это письмо:

«Г. Гудасу, редактору Врачебной пчелы.

Почти все историки медицины говорят, что божественный Гиппократ, отец нашего искусства, коосский уроженец, много путешествовал ради изучения врачебного искусства и медицинских и гигиенических средств, годных для различных стран; что он умер в Лариссе, в Фесалии. Шпренгель говорит: “По Сорану, Гиппократ умер в Лариссе, где до последнего времени показывали его гробницу, между этим городом и Гиртоном”. Суидас говорит: “Он был погребен в Лариссе”. Фоэс, основываясь на словах Сорана, говорит: “Он был погребен между Гиртоном и Лариссой, где доныне указывают его могилу”. Лексикограф археологии Паули пишет: “Гиппократ умер и был погребен в Лариссе, и лариссцы, два столетия по Р.Х., показывали гробницу Гиппократа”. Между новейшими знаменитые Ригас Ферский и Газес утверждают, что гробница Гиппократа существует между гробницами Оттоманов, находящимися вне Лариссы, в месте, называемом Арнаутским кварталом. Корэ говорит почти то же. Из всего этого следует, что отец медицины умер в Лариссе и был погребен у дороги между этим городом и древним Гиртоном и что, кроме того, жители до последнего времени указывали гробницу Гиппократа. На основании географических карт Древней Греции явствует, что древний Гиртон лежал именно на том месте, где теперь Тирнаб, или немного в сторону, к северу. Поселившись здесь, я узнал от одного местного ученого, Фомы Андреадеса. следующее насчет гробницы Гиппократа.

В 1826 г., после наводнения, крестьяне нашли в десяти минутах пути от нынешней Лариссы, на восток от дороги из Лариссы в Тирнаб, и близ деревень Гианноули и Киоска, гробницу или надгробный памятник. Узнав это, Фома Андреадес и другой ларисский ученый, Иван Экономидес, тотчас приступили к изысканиям. Порыв немного, они открыли на гробнице каменную доску, на которой ясно можно было прочесть ІППОКРАТ и некоторые другие слова.

По причине тогдашнего смутного времени и жестокого преследования христиан они не осмелились предпринять других изысканий и поспешили известить о происшедшем одного из могущественных здешних оттоманов, покровительствовавшего христианам, Неджид-Бея. Последний, убежденный, что стоит потрудиться (насколько может быть убежденным невежественный оттоман в значении камня или гробницы человека, умершего за несколько столетий), послал на место служителей, приказав им перенести в дом каменную доску с надписью и все, что найдется в гробнице. Фома Андреадес, присутствовавший при этом, говорит, что, подняв доску, в гробнице нашли несколько старинных монет и золотую цепочку в виде змейки. Но эти вещи были тотчас же украдены. Что касается каменной доски, то она перенесена в дом бея; но бей скоро умер, и судьба доски, а равно содержание надписи остались вполне неизвестны.

Узнав об этом, я, с позволения супруги бея, перерыл все в ее великолепном доме с целью отыскать драгоценную доску. После долгих бесплодных поисков я нашел ее, наконец, в целости и сохранности, в домашней бане. Я точно прочел следующую надпись и переписываю ее обычными буквами, не умея ни подражать высеченным буквам, ни сделать с них снимок. По их очертанию я заключаю, что они очень древни. Всего, как вы видите, пять строк, Те буквы, которые легко прочесть, я прилагаю. В местах, означенных точками, несомненно также были буквы, но они изгладились от трения и времени, или по крайности мне, врачу, никогда не занимавшемуся подобными вещами, трудно прочесть их.

Надпись следующая:

……IППОКРАТ……КΩ……ΔГΔАОФ……

………………………… ΣΩМΛ…………………………

ПОΔЕІ……………МЕ…………ТЕΔЕΣФ………

АГΔѲП…………ΔРЕ…………ЕNЕКΔ…………

………………ХРПΣТЕ……………ХΔІРЕ.

Списав эти строки, я стал отыскивать гробницу на указанном месте. По счастию, я нашел ее целой и невредимой, неглубоко под землей. Я счел своей обязанностью обнародовать вышеизложенное. От всей души желаю, чтобы ученые возможно скорее произвели самые точные научные исследования для раскрытия истины; но главнейшим образом я желаю поверки и несомненного освидетельствования этих фактов. Я не сомневаюсь, что мы, греческие врачи, первые должны дать обол, чтобы вырвать у всеразрушающего времени это драгоценное и бесценное сокровище и почетно сохранить его; но я не сомневаюсь, что сочувственное содействие врачей всего света поможет нам достигнуть этой священной цели.

Имею честь и т. д.

Самартсидес».

Ренè Брио, библиотекарь Парижской медицинской академии, почтенный эллинист, переведший для сказанной газеты это письмо, прибавил несколько примечаний насчет подлинности или значения фактов, находящихся в предыдущем рассказе. Брио предложил вопрос: достаточны ли свидетельство Сорана, который говорит, что Иппократ погребен в Лариссе, и местные предания, для того чтобы принять гробницу, открытую Андреадесом, за гробницу славного коосского врача? Имя Гиппократ было одно из самых обычных в Греции; это обстоятельство, а равно отсутствие доказательств глубокой древности гробницы, открытой в Лариссе, дают право предполагать, что тут похоронен какой-нибудь тезка Гиппократа. Он выразил сожаление, что Самартсидес не обнародовал точного снимка с надписи, о которой идет речь. Этот недостаток, впрочем, может быть исправлен, ибо, как утверждают, гробница сохранилась целой и невредимой и закрыта небольшим слоем земли. Рене Брио приглашал доктора Самартсидеса немедленно пополнить сведения, войти во все археологические и эпиграфические подробности, необходимые для определения времени и принадлежности этого памятника.

Доктор Брио желал разъяснить свои сомнения насчет этого дела и выбрал для этого наилучший путь. Министр иностранных дел короля Оттона, Рангабе, был ученый знаток эллинских древностей. Брио обратился именно к нему.

Министр поручил греческому консулу в Лариссе, Доскосу, собрать официально все необходимые сведения. Из исследований Доскоса оказывается, что рассказ о памятнике и надписи сильно преувеличен. После этого беспристрастного исследования невозможно принимать, что гробница Гиппократа существует в Лариссе.

Из всех вещей, о коих идет речь в письме Самартсидеса, Доскосу могли показать только мраморную доску, находившуюся в помосте двора перед домом и лежавшую тут с незапамятных времен. На этом камне не было имени Гиппократа, и нельзя даже сказать, что это надгробный камень.

Мы считаем необходимым, приведя рассказ Самартсидеса, приложить также отчет Доскоса.

«Я взял, – пишет Доскос, – в качестве свидетелей и чтобы избежать всевозможных ложных толкований со стороны оттоманов, английского вице-консула Сэтра и двух врачей, моих друзей. Одного из них зовут Паудианос, он итальянец и давнишний мой друг; он уже давно живет тут и в точности знает все комнаты в доме покойного Неджиб-Бея, будучи издавна доктором и домашним человеком в этом семействе; он служил мне проводником в те части дома, которые надлежало осмотреть. Другой, Полимерис, – грек и мой домашний врач. Получив позволение, мы все отправились в сказанный дом Неджиб-Бея, о котором упоминается в письме Самартсидеса; мы произвели повсюду самые тщательные изыскания и особенно внимательно осмотрели, как и следовало, баню, о которой идет речь. Мы не нашли ничего, о чем пишет Самартсидес, за исключением небольшой мраморной доски, находящейся на переднем дворе дома и очень далеко от бань; ибо надо заметить, что в этом доме, как я узнал и как случилось мне видеть в других местах, существует две бани, а не одна, как говорится в письме Самартсидеса. Многочисленные рассказы служителей, чиновников и других лиц, живущих в доме, а также самой хозяйки, не дали нам повода предполагать что-либо верное во всем этом; так что из всего мною вышесказанного и из всего нижеследующего, к сожалению, оказывается весьма вероятным или скорее верным, что все, названное открытиями в письме Самартсидеса, относительно доски и надписи, есть выдумка и весьма далекое от истины преувеличение. И это следует:

1) из того, что в женской бане, о которой говорится в письме, в которую мы входили и тщательнейшим образом и долго осматривали, ни в одном из углов и закоулков нет ни следа доски с буквами или следами букв; точно так же ничего подобного не заключается в мужской бане;

2) из того, что, по самым положительным сведениям, полученным после долгих и точных расспросов как всех лиц в доме, так и самой хозяйки, к которой я обращался, никакой доски от гробницы с какой-либо надписью ни теперь, ни прежде не переносилось ни в баню, как утверждает Самартсидес, ни в другое место дома, за исключением небольшой доски, вставленной в помост на дворе с незапамятных времен и которая, по всем видимостям, не имеет никакого отношения к той, о коей идет речь;

3) из того, что по единодушному свидетельству всех вышеозначенных лиц, Самартсидес никогда не был в сказанной бане, вход в которую, как, без сомнения, известно вашему превосходительству, строго воспрещается всем мужчинам и особенно христианам, ибо эта часть гарема считается священной у оттоманов. Чтобы получить подобное позволение здесь, где религиозная ревность турок еще весьма сильна, нижеподписавшемуся надо было быть особенно счастливым только при помощи многих и великих усилий, найдено средство к этому, и особенно я воспользовался дружескими отношениями своей жены к хозяйке дома. Самартсидес, правда, был несколько лет назад в доме, но не в бане, будучи позван раз или два к молодой девице, страдавшей зубами, так как Ал. Паудианес, который издавна и до сих пор постоянный врач в доме, был занят. Но и этот последний никогда не входил в баню и был в ней в первый раз только со мною; то же надо сказать о братьях и других родственниках, за исключением малолетних, и я не могу понять, как мне удалось получить подобное позволение. Итак, в бане, о которой говорит Самартсидес, ничего нет.

Что касается до доски, находящейся во дворе перед домом и имеющей более фута ширины на два вершка (4,4 см. – Примеч. ред.), то она, по всему вероятию, имела другое назначение, и, кажется, есть плита, на которой был начертан указ. Может быть, это и надгробный камень, но только не Гиппократа; ибо сохранившиеся и, по большей части, искаженные буквы дозволяют разобрать имя некоего Менандра. Эта плита, как я уже говорил, находится в помосте, и на ней не пять строк, как говорится в письме, но, может быть, более тридцати, или, вернее сказать, на ней только начало стихов, правая сторона которых почти вся стерта ходьбою; только наверху, в левом углу, осталось несколько с трудом разбираемых букв, но имени Гиппократа из них не выходит. Наконец, в присутствии двух зятьев вдовы и двух самых старых стражей гарема была отворена другая баня (мужская), которая брошена и заперта уже шестнадцать или семнадцать лет после смерти Неджиб-Бея; осмотрев ее тщательно и повсюду, я не нашел никакой плиты с надписью.

После многих бесполезных изысканий и расспросов я позвал из Тирнаба Фому Андреадеса, о котором говорит Самартсидес в письме. В сопровождении его и моего доктора я поехал в коляске к месту, где по рассказам находится гробница Гиппократа. Место это было мне указано Ф. Андреадесом; оно находится в четверти часа пути, близ дороги, идущей в Тирнаб, на полях виллы, принадлежащей Халил-Бею, и почти на границе этих полей и дороги. Недалеко оттуда находится ров, и перед рвом, в восьми или десяти футах расстояния, засыпанный колодец, в котором выросло дерево. На отлогости рва около десяти дет назад посажены в ряд тополи. Под вторым или третьим тополем, считая с угла к полю, по словам Андреадеса, именно и находится место, где некогда был камень, которого он уже не видел лет десять или двенадцать, хотя часто проходит в этом месте, но который, как он полагает, закрыт осыпавшеюся землею рва, если только не унесен. В этом мнении не было ничего невероятного, ибо время, когда он видел доску, согласуется со временем прорытия канала вокруг поля. На этом камне Ф. Андреадес в 1834 или 1835 г., но не 1826 г., как говорит Самартсидес, прочел, или воображает, что прочел буквы ІППОКР; больше он ничего не прочел; но это слово было изображено, по его словам, большими буквами. Надобно заметить, что этот господин – человек весьма добрый, но простоватый. Вероятно, он уверен, что видел и прочел эти буквы, никогда их не видев, и до сих пор настаивает на этом, может быть польщенный тем, что напечатано о нем в письме Самартсидеса. Так, во время нашей общей поездки, увидав доску, на которой есть следы работы молотом, он уверял, что прежде на ней были буквы. Впрочем, кучер наш уверял, что семнадцать лет назад он сам лично отрывал яму и что при этом оказалась могила с телом, но что ни букв, ни других знаков не было.

Шагах в шестидесяти от этого места есть другая могила, недавно открытая, также без надписи и других знаков, но в ней, по единогласному свидетельству всех, ее осматривавших, между которыми были Фома Андреадес и Константин Астериадес, о котором я говорю ниже, были найдены несколько золотых цепочек, булавка из пальмового дерева, серьги; все эти вещи были взяты губернатором.

На основании этих сведений я тотчас же отправился на соседнюю виллу Халил-Бея в надежде, что там удастся найти надгробный памятник, который, по словам кучера, был перевезен туда. Мы все тщательно осмотрели и нашли только надгробную доску, лежавшую под навесом, почти такой же величины, как та, что находится во дворе Неджиб-Бея. На этой доске мы ясно прочли следующую надпись: Προτογένης' Αλεξανρυ. Χρήστε, χαῖρε! (Протоген, сын Александра. Прощай, добрый человек). Подобных надписей, между которыми есть и занимательные, встречается множество в окрестностях города.

Наконец Константин Астериадес, член совета управления и ларисский старожил, человек, заслуживающий полного уважения, рекомендованный мне Ф. Андреадесом, ради дальнейших исследований, после долгих расспросов сказал мне, что действительно недалеко от сказанной дороги в 1834 или 1835 году была доска, которую в то время выдавали за надгробную доску Гиппократа, но что, отправившись с двумя своими друзьями, один из которых был уважаемый всеми учитель, он счистил землю с доски и обтер ее мокрыми платками в надежде открыть буквы, но не нашел и следа их. Что сталось с этой доской, неизвестно.

Из всего сказанного, по моему мнению, ваше превосходительство, следует, что все недавно напечатанное о гробнице Гиппократа есть плод смелых соображений и заблуждений автора, которые как ему, так и народу, коего он сын, могут доставить скорей худую, чем добрую славу. Всякий, кто любит истину, должен отвергнуть их, и особенно мы, эллины; по крайней мере не верить им, пока, в противность всем тщательным и подробным исследованиям, новые и более счастливые сведения (что, впрочем, довольно невероятно) не покажут, что в напечатанном известии есть кое-что справедливое. По моему мнению, трудно ожидать этого. Чтобы не упустить ничего, прибавлю, что обыкновенно почитают гробницей Гиппократа гробницу, находящуюся внутри города, в квартале, называемом мусульманами Arnaute Маkhаlап. По словам этих последних, в нем лежит тело одного из древнейших святых, который, впрочем, был не их веры. Но эта гробница не доступна ни для кого, в том числе и для меня.

А. Доскос.

Ларисса, 20 декабря, 1859».

Итак, гробница отца врачебного искусства остается доселе неоткрытой.

Феофраст страстно любил науку. Он работал без отдыха. Афины были центром, где все делалось в больших размерах. В них были книгопродавцы, и книги составляли важную отрасль торговли. Хотя книгопечатания не существовало, но книги не были редкостью у греков; занятие переписчика стало прибыльным, а потому искусство быстро и правильно переписывать значительно усовершенствовалось.

Феофраст был крепкого сложения. У него был широкий лоб, правильные и приятные, хотя несколько суровые, черты лица. Все показывало в нем независимый дух, твердую волю и благородную откровенность характера. Он один осмелился произнести похвальную речь Каллисфену в то время, когда никто, даже сам Аристотель, не смел поднять голоса в его пользу, боясь Александра. Мы уже упоминали, что в Афинах ни доносчики, ни преследователи, ни тираны не могли запугать его. Сторонник всяческой свободы, совместимой с человеческим достоинством и общественным строем, он способствовал своим красноречием и богатством к низвержению честолюбцев, которые, захватив власть, угнетали его родину, Лесбос.

Он занимался своею наружностью, но не впадал в этом отношении в крайность, за которую Платон упрекал Аристотеля. Его любовь к порядку обнаруживалась в его сочинениях и во всех домашних привычках. По Плутарху, употребление, которое он делал из своих талантов, состояния и кредита, было лучшим ответом против тех, кои обвиняли его в непереносливости к страданиям, в том, что он приписывал превратностям жизни сильное влияние на частное счастье и высказал мнения о сладострастии, недостойные его строгих нравов.

Грусть о том, что он не мог жениться на дочери Аристотеля, заставила его прожить холостяком.

Фронтиспис иллюстрированного издания Historia Plantarum. Амстердам, 1644 г.

Герминн Смирнский говорит, что Феофраст обладал большим запасом веселости, что он с удивительной тонкостью ума схватывал смешные стороны, но нападал на них без горечи. По Диогену Лаэртию, он был приветлив и услужлив. Большую часть его блестящего и непринужденного красноречия следует приписать необычайному разнообразию его знаний и его глубокому и почти всеобъемлющему гению; современники удивлялись ему, и позже Цицерон называл его изящнейшим и ученейшим философом (elegantissimus omnium philosophorum et eruditussimus)[87].

«Феофраст, – говорит Саверьен, – был любим всеми афинянами, которые всегда с удовольствием видели его. Он даже обязан был доставлять им такое удовольствие; и когда, в глубокой старости, не мог гулять по городу, его носили в носилках».

Феофраст в глубокой старости почувствовал, что силы его истощены и что настало уже время отказаться от занятий и приготовиться к смерти. Его ученики ни на минуту не оставляли его. Они спрашивали, не прикажет ли он им чего.

«Нет, – отвечал он, – но вот что помните! Жизнь прельщает нас; она сулит великие удовольствия в обладании славой; но едва начинаешь жить, как уже время умирать. Чаще любовь к известности бывает самой бесплодной вещью. Старайтесь, однако, прожить счастливо. Или совсем не привязывайтесь к науке, ибо она требует много труда; или же, если у вас твердая решимость заниматься ею, трудитесь изо всех сил, ибо тогда полученная через нее слава будет огромна. Жизнь представляет пустоту, которая одерживает верх над доставляемыми ею выгодами. Множество вещей бесполезны, и немногие только приводят к цели, которою можно быть довольным. Мне нет больше времени советовать, что нужно делать, но вам надо рассудить об этом».

Он, говорят, грустил, что приходится умирать в то время, когда он только начинал делаться мудрым.

Говорят, умирая, он жаловался, что природа дарует оленям и вóронам долгую и бесполезную жизнь, между тем как люди, для которых было бы так важно жить многие годы, живут так мало.

Феофраст умер, по Диогену Лаэртию, восьмидесяти пяти, по св. Иерониму, – ста семи лет. Смерть его оплакивалась во всей Греции. Все Афины были на его похоронах.

Завещание Феофраста сохранено Диогеном Лаэртием. Вот главнейшие статьи:

«Я пользуюсь хорошим здоровьем. Тем не менее, на всякий случай, я следующим образом распоряжаюсь принадлежащим мне:

Мелант и Панкреон, сыновья Леонта, наследуют все находящееся в моем доме.

Что касается до вещей, которые я поручил Иппарху, вот что я приказываю:

Окончить место, посвященное мною музам, и статуи богинь и сделать все возможное для их украшения. Затем в часовне поместить снова изображение Аристотеля и все приношения, находившиеся в ней прежде. Подле этого места, посвященного музам, воздвигнуть портик столько же красивый, как бывший там доселе. В нижнем портике поместить карту земли и воздвигнуть приличествующий и красивый алтарь. Я желаю, чтоб была окончена статуя Никомаха; Пракситель, начертивший ее, произведет все необходимые издержки. Исполнители моего завещания назначат место, куда поставить эту статую, и т. д.

Оставляю Каллину мой стагирский хутор; Нелею – все мои книги; тем из друзей, кого я назову, – сад с местом для прогулки и всеми прилежащими к саду жильями, которые должны быть в общем владении и не могут быть ни проданы, ни отчуждены и пр. и пр. Меня погребут в удобном месте сада, без всяких излишних издержек на похороны и гроб.

Исполнителями моего завещания назначаю: Иппарха, Нелея, Стратона, Каллина, Демонтина, Каллисфена, Ктезарха».

Главою Лицея по смерти Феофраста стал Стратон Лампсахский.

В жизни Аристотеля мы уже рассказывали о судьбе сочинений Аристотеля и Феофраста по смерти Нелея, а потому сказанного повторять снова не станем.

Мы заметим только, что есть довольно любопытное сходство между судьбой творений Аристотеля и Феофраста и творений одного знаменитого и несчастного средневекового ученого. Мы говорим о Рожере Бэконе. Между неумолимой злобой жрецов Цереры, которая по смерти Стагирита преследовала его сочинения и творения Феофраста и войной, которую объявили в XIII веке францисканские монахи, по смерти автора, творениям Рожера Бэкона, Opus majus и Opus minor, есть удивительная аналогия. Люди преходят, поколения сменяются, нравы преобразуются, но сущность человечества, несмотря на время и место, сохраняется с теми же пороками, слабостями и несовершенствами.

Архимед сделал в гидростатике важные открытия. Он открыл законы равновесия тел, погруженных в жидкость. Всем известно, что им открыт тот факт, что тело, погруженное в жидкость, настолько теряет в весе, сколько весит вытесненная им жидкость.

На этот счет есть предание. Мы не можем не привести его, хотя считаем его смешной сказкой, выдуманной легкомысленными людьми, которые имеют ложное понятие насчет обыкновенных способов ученых исследований. Как бы там ни было, вот как рассказывают об открытии Архимедом закона равновесия погруженных в жидкость тел.

Сицилийский царь дал золотых дел мастеру известное количество золота, чтоб он сделал из него корону. Мастер часть золота заменил того же веса количеством серебра и таким образом сделал корону не из чистого золота, а из сплава золота и серебра. Гиерон стал подозревать обман. Но, не желая портить искусно сделанной короны, он предложил физикам и геометрам следующую задачу: «Не плавя и не изменяя иным образом короны, узнать, сделана ли она из чистого золота, или из сплава золота и серебра. И если это сплав, то определить, в каких отношениях находится в нем золото и серебро».

Для такого физика, как Архимед, эта задача не представляла никакой трудности. Приложение вышесказанного закона давало требуемое решение. Взвесив последовательно корону в воздухе и воде, он узнал, что, погруженная в воду, она теряла в весе количество, не соответствующее чистому золоту, но известному сплаву золота и серебра.

Рассказывают, что решение этой задачи привело Архимеда в такой восторг, что, находясь в минуту решения в бане, он вскочил и, поглощенный мыслью, побежал нагой по городу, крича: «Эврика! Эврика! Нашел! Нашел!» Мы не задумываясь отвергнем подлинность этого факта. Архимеду было за обычай решать трудные и любопытные задачи. Если б он питал к своим открытиям то чрезмерное чувство удивления, какое выставляет этот рассказ, то, конечно, не преминул бы обнародовать (а он этого не сделал) описание тех чудодейственных машин, о которых с таким восторгом говорят Плутарх и многие другие писатели. Эта чрезвычайная скромность не ладит с смешным поступком, приписываемым ему.

Вот что могло, по-нашему, быть основанием этой сказки. Великий сиракузский геометр, постоянно погруженный в свои работы, как явствует из приведенной выше выписки из Плутарха, часто подвергался рассеянности. Без сомнения, не раз случалось ему выходить из бани полуодетым. В день, когда решение предложенной Гиероном задачи ясно представилось его уму, он, вероятно, поспешил домой из бани и вышел не вполне одетый. Может быть, он даже громко, но про себя приговаривал: Нашел! Но отсюда до приписываемого ему безумного поступка еще далеко, и этот рассказ должен быть изгнан из будущих жизнеописаний Архимеда.

Через такой промежуток времени трудно добиться правды насчет его первых работ. В особенности невозможно определить порядка, в котором он производил свои открытия или писал свои сочинения.

Но такой неточности не существует по отношению к различным и многочисленным машинам, построенным Архимедом ради защиты родного города против осаждавших римлян. Древние историки тщательно описали военные действия и внешние происшествия, но в то время никто не думал писать историю наук.

Таковы люди. Они любят только блеск и шум и мало любопытствуют знать, что происходит в уединенном кабинете ученого. Ни один римский писатель ни строчки не написал о чисто научных открытиях Архимеда, между тем как Плутарх, Полибий и Тит Ливий оставили довольно подробное описание осады Сиракуз римским консулом Марцеллом и упоминают о военных машинах, построенных Архимедом. Но, не зная физических наук, они говорят о машинах очень темно и неудовлетворительно, так что нельзя хорошенько понять их устройство и расположение частей.

Но все-таки хорошо и то, что можно привести слова этих историков относительно машин, изобретенных Архимедом во время осады и блокады Сиракуз. Мы приведем выписку из Плутарха.

Архимед бежит по улицам Сиракуз, крича «Эврика!». Гравюра XVIII в.

Но сперва скажем о происшествиях, предшествовавших нападению римлян.

По смерти царя Гиерона Сиракузами мирно правил его внук. Когда и внук умер, воевода сицилийского войска, по имени Гиппократ, вздумал захватить верховную власть. Он надеялся взойти на престол, получив помощь Карфагена. Чтобы услужить и удружить карфагенянам, он решился на страшное дело: приказал умертвить всех римлян, находившихся в окрестностях города Леонтиума.

Неизвестно, как посмотрели в Карфагене на это страшное дело, но в Риме все закричали о мщении. Рим поклялся разрушить Сиракузы. Аппий и консул Марцелл были посланы с войском в Сицилию. Леонтиум был скоро взят и разрушен.

Гиппократ бежал в Сиракузы, и этот город был осажден с берега и с моря. Аппий осадил Сиракузы с берега и устроил свой стан недалеко от городских укреплений, между тем как Марцелл стал с шестидесятью пятью галерами вокруг порта. Галеры были самые сильные во всем римском флоте, весла шли в пять рядов. Далее, он построил огромную осадную машину, чтобы со стороны порта разбивать городские стены. То был огромный таран, установленный на восьми крепко связанных судах.

Распоряжения римского консула были столь хороши и средства нападения столь огромны, что никто не сомневался в скором разрушении осажденного города. Но при этом не принимали в расчет Архимеда.

Механические снаряды, придуманные Архимедом в юности, были для него просто развлечением, или, как говорит Плутарх, просто геометрическими игрушками, которыми он занимался в минуты отдыха и по настоянию царя Гиерона. Теперь дело было нешуточное: приходилось защищать отечество.

Архимед принялся изобретать, и Плутарх рассказывает, каким образом сиракузяне могли в продолжение трех лет противостать нападениям римлян благодаря машинам, придуманным и управляемым Архимедом.

«Марцелл, – говорит Плутарх, – произвел нападение с моря и с берега. Сухопутной силой начальствовал Аппий, а он сам подвигался во главе шестидесяти галер, с пятью рядами весел, снабженных стрелами и всякого рода оружием; наконец, восемь связанных судов образовали обширный и крепкий помост, на котором возвышалась стенобитная машина. Так он направлялся к городу, надеясь на свои огромные и сильные средства, а также на свою славу. Но Архимед нимало не устрашился на это, и все это было ничем в сравнении с архимедовыми машинами.

При виде двойного нападения римлян Сиракузы онемели от ужаса; им нечего было противопоставить таким силам, такому могущественному войску. Но Архимед пустил в ход свои машины. Тотчас сухопутное войско было осыпано градом всевозможных стрел, огромных камней, брошенных с невероятной стремительностью и быстротой; никто не мог противостоять их удару; они повергали ниц всех, до кого долетали, и произвели беспорядок в рядах. Что касается судов, то с вершины стен бросались бревна, которые обрушались на галеры и своей тяжестью и приданной им скоростью топили суда; иногда же суда подымались железными руками или журавлями на воздух, носом кверху и кормою вниз, и таким образом топились в волнах; или же, вследствие возвратного движения, суда перевертывались и затем разбивались о подводные камни и острия скал, окружавшие основание стен; большая часть находившихся на судах погибали при этом. Ежеминутно какое-нибудь судно подымалось над морем – страшно было глядеть! Судно висело в воздухе, качаясь из стороны в сторону; люди падали с палуб и летели, точно брошенные пращой; пустые суда или разбивались о стены, или же, когда спускались с крюка, шли ко дну. Машина, которую Марцелл устроил на судах, называлась самбук, потому что походила на этот музыкальный инструмент[88]. Когда она подходила к стене и была еще далеко, Архимед пустил в нее камень в десять талантов весом[89], потом другой такой же, и следом третий; камни, с страшным шумом и бурной стремительностью падая на машину, разбили ее основание и, потрясая помост, расщепили его. Марцелл, не зная, что делать, быстро удалился и приказал бить отбой сухопутному войску. Стали держать совет; было решено испробовать, нельзя ли ночью подойти к стенам. Думали, что тетивы, употребленные Архимедом, били с такой силой, что стрелы будут перелетать через головы и что вблизи стен от них безопасно. Но, кажется, Архимед предпринял давно меры против этого; он устроил машины так, что снаряды пускались ими на различные расстояния, и стрелы летали почти беспрерывно. В стенах было проделано множество близких друг к другу отверстий, снабженных средней силы скорпионами, которые били вблизи и были невидимы неприятелю.

Подойдя к стене, римляне почитали себя вне опасности; но тут-то они очутились мишенью для тысячи стрел, для тысячи ударов; камни сверху падали им на голову, и изо всех точек стены летели на них стрелы. Они отступили; но, будучи на некотором расстоянии, очутились под стрелами с более далеким полетом и отступали под их ударами; они потеряли множество народа; их суда с страшной силой сталкивались друг с другом, и они не могли причинить врагу ни малейшего вреда с этой стороны. Архимед расположил большинство машин позади за стенами, и казалось, невидимая рука истребляла римлян, точно приходилось биться с богами.

Марцелл, однако, спасся и, смеясь над своими работниками и инженерами, он сказал: «Не перестать ли воевать с этим геометром, который принимает наши суда за сосуды для черпанья морской воды, который страшно расстроил и сбил самбук и превосходит сторуких мифологических исполинов, пуская в нас столько стрел сразу?» В самом деле, все сиракузяне были телом, а Архимед – только душою; он пускал в ход и двигал всеми машинами; только одни его орудия употреблялись как для нападения, так и для защиты. Наконец, римляне до того оробели, что, только увидят, бывало, над стеной кусок веревки или бревна, тотчас оборачивали тыл и пускались бежать с криками: «Опять Архимед против нас выдумал какую-нибудь машину!» Видя это, Марцелл отказался от битв и приступов и решился изменить осаду в блокаду».

Блокада длилась довольно времени, когда по поводу одного пленника открылись переговоры между Марцеллом и сиракузскими вождями. Во время этих переговоров Марцелл заметил, что одну башню охраняют небрежно и что в этом месте легко взлезть на стену. Он приказал потихоньку подставить лестницы. Солдаты, незамеченные, взобрались на башню. Они разбили ворота и заняли ближние места.

В это время сиракузяне, считая себя в полной безопасности, праздновали в честь Дианы. Ночь проходила в пирах и удовольствиях. Никто не знал об опасности, грозившей городу. Поэтому все были поражены ужасом, когда Марцелл, проникнув в город, начал нападение.

Римляне силой овладели несколькими участками; остальные были взяты изменой. Скоро они овладели всем городом и начался грабеж.

Смерть Архимеда. Гравюра XIX в.

При этом погиб Архимед. Вот как рассказывает Плутарх о его смерти:

«Архимед сидел один, размышляя над геометрической фигурой, не слыша шума ворвавшихся в город римлян, не зная, что Сиракузы взяты. Вдруг является солдат и приказывает ему идти к Марцеллу. Архимед хотел сперва решить задачу, но рассерженный солдат обнажил меч и убил его. Другие говорят, что римлянин прямо вбежал к нему с обнаженным мечом, что Архимед просил и умолял его дать докончить задачу и записать доказательства, но что солдат, которому горя мало было до задачи, зарезал его. Есть и третий рассказ. Архимед нес Марцеллу математические снаряды, как то: солнечные часы, сферы, углы для измерения величины солнца; солдаты встретили его и, подумавши, что в ящике золото, убили».

Архимеду в это время было семьдесят пять лет. Марцелл весьма сожалел о смерти Архимеда, говорят даже, что он казнил убийцу. Он приказал отыскать всех бывших в Сиракузах родственников Архимеда. Он почтительно обошелся с ними и избавил их от уплаты контрибуции и других платежей, наложенных на взятый город.

Погребение защитника Сиракуз было совершено с великим торжеством. Согласно приказанию, выраженному Архимедом в завещании, на его гробнице начертили шар, вписанный в цилиндре, чтобы означить открытие, ценимое им более других. Древние любили украшать гробницы тем, что занимало их в жизни. Они желали и за гробом жить в своей любимой мысли.

Многие народы ужасно забывчивы в отношении тех, кто прославил их. Через сто лет по смерти Архимеда позабыли об этом великом человеке. Едва помнили о том, кто защищал и прославил Сицилию. Под римским гнетом сиракузяне, некогда столь любившие науки и искусства, стали совершенными невеждами. Цицерон, будучи квестором в Сицилии, захотел поклониться гробу Архимеда. Но никто не мог указать ему могилы. После долгих поисков ему удалось отыскать ее между кустами терновника. Вот как рассказывает об этом Цицерон:

«Будучи квестором в Сицилии, я всеми силами старался открыть могилу Архимеда. Сиракузяне уверяли, что ее вовсе нет. Я нашел ее в терновых кустах. Я открыл ее при помощи надписи, которая по рассказам была начертана на ней, и шара и цилиндра на памятнике. Рассматривая многочисленные памятники у Агригентских ворот, я заметил колонку, выдавшуюся из-за куста, и на ней нашел изображение шара и цилиндра. Я тотчас закричал знатным сиракузянам, бывшим со мною: “Вот, кажется, то, что я искал!” Приказали обрубить кусты и очистить памятник. Мы увидели надпись, наполовину изглаженную временем.

Итак, благороднейшие и образованнейшие из сиракузских граждан не знали бы, где находится могила их знаменитейшего согражданина, если б арпинец (т. е. сам Цицерон) не указал им»[90].

Теперь изложим труды Архимеда.

Архимед сделал довольно много изобретений по механике и написал несколько ученых сочинений. В его книгах нет описания всех его механических изобретений, потому ли, что он не считал их достойными памяти потомства, или потому, что сочинения, где находились эти описания, не дошли до нас. Мы сперва рассмотрим важнейшие из приписываемых ему изобретений.

Мы привели из Плутарха описание боевых машин, построенных Архимедом для защиты Сиракуз. Описания Плутарха, а также Полибия и Тита Ливия, совершенно не достаточны; сам же Архимед ничего не писал об этих машинах.

В новые времена ученые много спорили об одном из этих снарядов – именно о зажигательных зеркалах.

Декарт и другие физики предлагали себе вопрос: мог ли Архимед действительно зажечь римский флот при помощи зажигательных зеркал?

Полибий, Тит Ливий и Плутарх ничего не говорят об этом. Но ученые Герон Александрийский, Диодор Сицилийский и Папп утвердительно об этом.

Свидетельства почти одинаковой древности: Герон Александрийский жил раньше Полибия; Диодор и Тит Ливий были современниками, и Папп жил позже Плутарха.

Сочинение Герона, в котором говорилось об осаде Сиракуз, исчезло, но оно существовало еще в двенадцатом веке, и писатели того века Зонара и Цецес ссылаются на место, относящееся к архимедову зеркалу.

Зонара рассказывает, на основании древних, о том, что Архимед сжег римский флот при помощи солнечных лучей, собранных и отраженных зеркалом. Он добавляет, что Прокл, по примеру великого сиракузского геометра, при помощи медных зеркал сжег перед Константинополем флот Виталиана при императоре Анастасе в 514 году христианской эры.

Цецес, основываясь на тех же авторитетах, следующим образом объясняет механизм зажигательных зеркал:

«Суда Марцелла были на расстоянии полета стрелы, – говорит он, – когда Архимед стал действовать шестиугольным зеркалом, составленным из маленьких двадцатичетырехугольных зеркал, которые можно было двигать при помощи шарниров и особых металлических пластинок. Он установил это зеркало так, что зимний и летний меридиан пересекали его в середине таким образом, что солнечные лучи, принятые на поверхность этого зеркала, отражались и производили жар, который превращал в пепел суда римлян, хотя они стояли на полет стрелы».

Шарль Боссю, ученый геометр, приводит эти факты в Опыте истории математики (Essai sur l'histoire des mathématiques).

Он принимает их за истинные, не говоря о том, как они изложены Цецесом. Подвижность судов не представляется ему непреоборимым препятствием действию зеркал.

Архимед использует зеркало при обороне Сиракуз. Гравюра XIX в.

Отец Кирхер в сочинении Ars magna lucis et umbrae говорит, что он сам построил зеркало согласно описанию Цецеса. Он прибавляет, что при помощи этого зеркала он произвел значительную теплоту.

В 1747 г. Бюффон заказал зеркало из 168 плоских стекол, снабженных шарнирами, чтобы возобновить опыт отца Кирхера. В апреле, при слабом солнечном свете, ему удалось воспламенить дерево на расстоянии 150 футов и расплавить свинец в 140 футах.

В 1777 г. Дюпюи, член академии изящной словесности, обнародовал перевод отрывка из Антемия, который рассеивает всякие сомнения насчет этого факта.

Антемий был хороший и ученый-математик и механик. Он жил при Юстиниане. Он построил частью с Исидором, частью сам, знаменитую софийскую базилику в Царьграде.

Антемий начинает с замечания, что Архимед не мог употребить вогнутого зеркала: 1) потому что такое зеркало было бы чрезмерно велико; 2) потому, что для действия такого рода зеркала требуется, чтобы зажигаемый предмет находился между зеркалом и солнцем, и что положение римских судов относительно города совершенно исключало такое расположение. Затем он объясняет механизм зеркал, употребленных Архимедом, почти так, как описывает Цецес и выполнил Бюффон.

Из сравнения всех этих свидетельств, по-нашему, следует, что Архимеду справедливо приписывают употребление плоских или вогнутых зеркал с целью если не сжечь, то беспокоить флот Марцелла.

Перейдем к другому изобретению Архимеда.

Многие писатели, между прочим Цицерон и Клавдиан, с восторгом говорят о небесной сфере, построенной сицилийским геометром. Эта сфера, движимая при помощи остроумного механизма, изображала движение звезд с относительными их скоростями.

Деламбр приводит место из Клавдиана и выводит такое заключение:

«Вероятно, что этот планетарий изображал не только движение Солнца и Луны, но также и звездной сферы. Но не вполне ясно, – прибавляет он, – были ли изображены планеты; ничто не мешает, однако, предположить, что Архимед мог заставить их двигаться по почти известным тогда средним скоростям; на это может быть указывает стих:

Inclusus variis famulatur spiritus astris»[91].

Архимеду же приписывают первую мысль гидравлического органа. Но изобретение этой машины или инструмента приписывается также и Ктезибию.

Архимед построил для Гиерона огромное судно, описание которого есть у Атенея. Но невозможно, что это судно двигалось архимедовым винтом.

Цецес и Онбаз[92] говорят о изобретении им машины для подъема огромных тяжестей. Вероятно, Архимед построил множество такого рода машин и часто переменял расположение их частей.

Древние, кроме того, приписывали Архимеду сорок механических изобретений, в числе которых находятся винт, зажигательное зеркало и сложный блок, единственные нам известные и о коих мы говорили выше.

Вероятно, что другие изобретения, сделанные Архимедом, были обнародованы после него с некоторыми изменениями в форме и без имени настоящего изобретателя. Если б исчислить все предметы практического и промышленного искусства, доставшиеся нам от древности, и если б наш век остался исключительно с тем, что принадлежит собственно ему, то он, вероятно, меньше бы гордился тем великим превосходством, какое он приписывает себе относительно предыдущих веков.

Перейдем к рассмотрению оставшихся после Архимеда сочинений или по крайности тех, которые дошли до нас.

От Архимеда остались для нас следующие сочинения:

О шаре и цилиндре; об измерении круга; о коноидах и сфероидах; о винтах; о равновесии плоскостей, или об их центрах тяжести; о квадратуре параболы; об исчислении песка; о телах, плавающих на жидкости; о леммах.

Первая книга о шаре и цилиндре начинается письмом Архимеда к Досифею. Архимед извещает, что он окончил доказательство многих теорем, между коими находятся следующие:

«Поверхность шара равна поверхности четырех его больших кругов.

Цилиндр, коего основание равно большому кругу шара и высота – поперечнику шара, равен трем половинам этого самого шара…» и т. п.

«Хотя эти свойства, – прибавляет Архимед, – существенным образом принадлежали фигурам, о коих мы говорили, но не были замечены теми, кто разрабатывал геометрию раньше нас. Однако истину наших теорем легко увидеть при внимательном чтении доказательств, представленных нами. То же было относительно многих вещей, кои Евдокс рассматривал в телах и которые были приняты в виде следующих теорем.

Пирамида есть треть призмы того же основания и той же высоты. Конус есть треть цилиндра того же основания и той же высоты. Эти свойства необходимо существовали в фигурах; и хотя раньше Евдокса было много геометров, заслуживающих уважение, эти свойства, тем не менее, оставались неизвестными, так как никому не удавалось открыть их.

Наконец, все, кто может, пусть рассмотрит сказанное мною. Хорошо было бы, если бы мои открытия были обнародованы при жизни Конона (самосского астронома и геометра, жившего в Александрии), ибо я думаю, он был весьма способен изучить их и сообщить о них тем, кто занимается математикой; я посылаю тебе их с прибавлением доказательств. Занимающиеся этой наукой могут на досуге рассматривать их. Будь здоров».

Это письмо показывает не то, что раньше Евдокса не умели измерять тела, но только то, что некоторые отношения между телами не были замечены.

Перед изложением Архимед приводит аксиомы определения и начала, на которых основываются его доказательства.

В первой книге О шаре и цилиндре находятся пятьдесят теорем. Способ их изложения и особенно порядок, в каком они следуют друг за другом, придают совершенно особый характер методе сиракузского геометра. Наш геометрический язык не вполне соответствует языку древних, или потому, что мы на те же предметы смотрим с другой точки зрения, или потому, что при сравнении мы обращаем внимание не на те члены, или же еще потому, что имеем в виду другую цель.

В этой первой книге есть множество любопытных теорем, которых мы не можем привести, ибо без помощи чертежей они были бы непонятны читателям, не знакомым с геометрией древних. Новые методы, ведя наш ум иными путями, сделали большинство этих теорем излишними для нас. Однако мы разделяем мнение Ньютона, Монтукля и Деламбра, что геометрам, пишущим начальные учебники, не дурно, прежде чем браться за перо, внимательно прочесть Эвклида и Архимеда. Они найдут у них метод последовательных выводов, ясность изложения и рассуждения, и в особенности геометрическую строгость, от которой мы все более и более удаляемся, к великому ущербу для науки и преподавания.

Сочинение Об Измерении круга очень коротко. В нем заключается несколько теорем, сопровождаемых доказательствами. Архимед последовательно вписывает и описывает правильные многоугольники в 4, 8, 16, 32 и т. д. сторон, как поступают и теперь, и прибегает к доказательству ad absurdum. Он строже, чем ныне при помощи теории пределов, доказывает, что круг равняется прямоугольному треугольнику, коего одна сторона из образующих прямой угол равна радиусу, а другая равна окружности, развернутой в прямую линию. Он показывает, что окружность равна тройному поперечнику + некоторой части поперечника, содержащейся между ¹⁰/₇₁ и ¹⁰/₇₀ его долями, то есть что отношение ³¹/₇ больше, а отношение ³¹⁰/₇₁ меньше настоящего.

Трактат О коноидах и сфероидах довольно велик. Он начинает его следующим письмом:

«Архимед Досифею, привет. В этой книге я посылаю тебе не только доказательства, которые не были мне присланы, но также доказательства других открытых мною теорем, которые долго не давали мне покоя, потому что, исследуя их несколько раз, я нашел в них много трудностей. Вот почему эти теоремы не были выданы вместе с другими. Теперь, тщательно и вновь рассмотрев их, я нашел ускользавшие от меня решения…» и т. д.

В этом довольно длинном письме находятся драгоценные общие данные о состоянии важной части чистой математики во времена Архимеда.

Трактат О коноидах и сфероидах содержит только 34 доказанные теоремы. Это, конечно, не все известное древним геометрам на этот счет. Сочинение Архимеда предполагают существование других, более элементарных, на коих он основывался.

Доказательство этому встречается во многих местах его сочинений. Например, в четвертой части трактата, о коем идет речь, после изложения одного начала он прибавляет: «Это было доказано в Начатках конических сечений». Но до нас не дошли эти Начатки.

В сочинениях, дошедших до нас, заключаются только его собственные открытия. Если он говорит об открытиях других, то ради того, чтобы подтвердить их новыми, своими доказательствами. В древности искусство доказывать достигло великой степени совершенства. Чтобы убедиться в этом, следует прочесть Эвклида, Архимеда и Аполлония Пергейского.

Трактату О спиралях предшествует письмо к Досифею. В нем заключаются 28 теорем. Спиральные линии суть кривые особого порядка. При описании этой части геометрических трудов Архимеда потребовалось бы войти в подробности, которые не могут иметь места в настоящем сочинении. Мы приведем только письмо к Досифею:

«Ты настоятельно просил меня написать доказательства теорем, посланных к Конону. Многие из этих доказательств находятся в книгах, привезенных тебе Ираклием; посылаю тебе другие, не находящиеся там. Не удивляйся, что я столь долго не решался выпустить в свет доказательства этих теорем. Причиной было то, что я желал дать время найти их людям, занимающимся математикой и желавшим заняться этим исследованием. Ибо сколько в геометрии теорем, которых, кажется, нет средства узнать и которые потом становятся очевидными! Конон умер, не успев найти эти доказательства, и оставил теоремы недоказанными. Будь он жив, он, без сомнения, нашел бы их и своими открытиями раздвинул бы границы геометрии. Ибо мы знаем, что этот человек обладал большой сметливостью и способностью к этой науке. Много лет прошло после его смерти, и я не знаю, решал ли кто эти задачи. Я изложу их все одну за другою.

Архимед».

Трактат О равновесии плоскостей, или О их центрах тяжести, содержит две книги. Доказательства опираются на следующие, уже дознанные начала:

«Равные грузы, повешенные на равных длинах, находятся в равновесии.

Равные грузы, повешенные на неравных длинах, не находятся в равновесии, и повешенный на большей перетянет другую.

Если грузы, повешенные на известных длинах, находятся в равновесии…» и т. д.

В первой книге шестое и седьмое положения изложены так: «Соизмеримые или несоизмеримые величины находятся в равновесии, когда они повешены на длинах, которые им обратно пропорциональны…» и т. д.

Во второй книге находится десять теорем, имеющих предметом центр тяжести в параболических отрезках.

Ограничился ли этим Архимед в своих исследованиях насчет центра тяжести? Не потерян ли конец его работы? Или не желал ли он пополнить доказательства уже готовых теорий, которым недоставало строгости? На эти вопросы ответов нет.

В трактате О квадратуре параболы двадцать четыре теоремы. В начале находится довольно длинное письмо Архимеда к Досифею:

«Я открыл эту теорему, – говорит он, – сперва посредством механических соображений, а потом уже посредством геометрических рассуждений…» и т. д.

Нам очень жаль, что мы можем выписывать только немногое из того, что считаем любопытным у Архимеда. Мы можем дать только слабое понятие об его работах. Предмет этого сочинения не имеет другой цели.

В трактате, озаглавленном «Исчисление песка», автор, в противность общему мнению, доказывает, что число морских песчинок не бесконечно:

«Я покажу тебе, – пишет Архимед царю Гелону, – при помощи геометрических доказательств, с которыми ты должен будешь согласиться, что между числами, выставленными нами в книгах, надписанных Зевксиппу, есть такие, которые превосходят число песчинок в объеме, не только равном величине Земли, но даже целой Вселенной…» и т. д.

Затем он приступает к предмету и из своих предположений выводит весьма важные заключения относительно диаметра Земли, Солнца и т. д. Этот трактат очень любопытен. Деламбр разобрал его, ради части, относящейся к астрономии[93].

Трактат О телах, погруженных в жидкость, состоит из двух книг. Архимед исходит из следующей гипотезы: «Полагают, что, вследствие того что природа жидкости такова, что части ее одинаково расположены и непрерывны между собою, та часть, на которую давление меньше, изгоняется тою, на которую оно больше. Всякая часть жидкости претерпевает давление от жидкости, находящейся выше по вертикальному направлению, все равно, будет ли жидкость опускаться, или какая-нибудь причина будет заставлять ее переходить с места на место».

Вот главные положения:

«Поверхность всякой находящейся в покое жидкости шаровидна. Центр этой сферической поверхности есть центр земли.

Если тело, имеющее при равном объеме один и тот же вес с какой-нибудь жидкостью, бросить на эту жидкость, то оно совершенно погрузится в нее, но не спустится на дно.

Если твердое тело, легчайшее жидкости, бросить на эту жидкость, то часть этого тела останется над поверхностью жидкости.

Если тело, легчайшее жидкости, бросить на эту жидкость, оно погрузится в нее до тех пор, пока объем жидкости, равной объему омываемой жидкостью части тела, не будет иметь того же веса, что целое тело.

Если тело, легчайшее жидкости, погружено в эту жидкость, то оно вынырнет, и с тем большею силою, чем тяжелее будет объем жидкости против равного объема этого тела.

Тело, которое при равном объеме тяжелее жидкости, будет погружаться в нее, пока не дойдет до дна».

Архимед полагает, что перпендикуляр проходит через центр тяжести тел, которые в жидкости подымаются снизу вверх:

«Если какая-нибудь твердая величина, легчайшая жидкости, будет плавать на этой жидкости, то ее вес относится к весу равного объема этой жидкости, как погруженная часть – к целой величине.

Если ось сегмента параболического коноида не превышает трех четвертей параметра, то этот сегмент, каков бы ни был его вес, примет вертикальное положение, будучи положен на эту жидкость…» и т. д.

Следуют затем несколько предложений такого же рода, имеющих предметом найти две прямые, квадраты которых были бы в том же отношении, как удельные тяжести жидкости и сегмента.

Трактат О леммах содержит пятнадцать предложений. Это приложение анализа к геометрическим построениям.

Эвклид был самым лестным образом принят при дворе Птоломея и в музее. Уже был обдуман и изготовлен план обширной системы преподавания. Оставалось распределить между учеными и наставниками академии различные части элементарного обучения, которое должно было служить основой. Требовалось также заняться составлением начальных руководств по грамматике, музыке, астрономии, арифметике, геометрии и т. д.

При этом на долю Эвклида пришлось писать арифметику и геометрию. Птоломей просил его в особенности изложить предмет возможно ясно, просто и точно.

Окончив работу, Эвклид представил ее царю. Птоломей, привыкший насколько возможно лично ознакомляться со всем, предполагал прочесть сочинение Эвклида, как произведение чисто литературное. Не зная математики, Птоломей не подозревал, что, для того чтоб понять самый простой геометрический учебник, необходимы предварительное приготовление, не долгое и не трудное, но требующее большого внимания. Во-первых, следует вполне усвоить первичные определения, запомнить точный смысл каждого технического выражения и замечать, как теоремы родятся одна из другой, как они между собою связываются таким образом, что каждая существует и доказывается или на основании предыдущей или на основании первичных определений. Все геометрическое искусство, так сказать, заключается в нескольких страницах. Вот почему следует обращать внимание на начало; остальное есть только развитие, за которым скоро привыкнешь следить без усилий и утомления.

Все это простые и общеизвестные истины. Но египетский государь даже не подозревал этого. Поэтому он сильно удивился, что не мог понять сразу и при быстром чтении сочинение Эвклида.

«Нет ли какого менее тернистого пути, чтоб изучить геометрию?» – спросил он Эвклида.

«Нет, государь, – отвечал Эвклид, – в математике нет особых путей для царей».

Эвклидовы Начала были приняты в александрийском музее; по ним преподавалась математика. Но вероятно, что Эвклид не ограничивался при устном преподавании предметами, заключающимися в этом сочинении. В самом деле, оно назначено для того только, чтобы ознакомить учеников с началами, на коих тогда основывались философия и теория искусств. Она написана для начинающих. Различные содержащиеся в нем теоремы были известны с незапамятных времен. Быть может, автору принадлежит только метод связного изложения. Математические сведения были тогда обширнее изложенных в Началах Эвклида.

Эвклид написал другое математическое сочинение, под заглавием Данные. Вероятно, преподавая в музее, он излагал содержание своих Данных, которые, по Монтукля, составляют продолжение Начал и первый шаг к высшей геометрии.

Эвклид, вероятно, читал также о Конических сечениях. Известно, что существовало его сочинение об этом предмете в четырех книгах, составленное по Аристею, геометру, жившему за век до него. Эти четыре книги, может быть, были изложением уроков, которые преподавал Эвклид в Александрии.

Три книги de Porismatibus, которые Монтукля считает за глубочайшее из сочинений Эвклида, также составляли часть курса математики в музее. Ниже мы увидим, что современный ученый геометр, Шаль, член института, восстановил это сочинение, основываясь на Леммах Паппа.

Вероятно, при устном изложении Эвклид на примерах показывал различные приложения чистой математики и что затем эти примеры, распределенные по отдельным специальностям, послужили предметом различных сочинений. Так книга De Divisionibus, на которую ссылается Прокл, заключала геодезию; книга De Phoenomenis заключала геометрические доказательства относительно восхода и заката звезд; книга под заглавием Іsagoge, seu Introductio musica содержала все математические начала музыкальной теории; книга, озаглавленная Specularia et perspectiva, содержала начала оптики и перспективы, о которых, по Проклу и Феону, Эвклид писал. Ошибки и неточности этой книги, по Монтукля, доказывают, что это не сочинение самого Эвклида, а только, может быть, записки незнающего ученика, дурно понявшего своего наставника.

Мы не знаем, расширил ли Эвклид каким-нибудь открытием область математических наук. Для этого необходимо бы иметь все существовавшие до него сочинения, а от них едва остались отрывки, приводимые позднейшими писателями.

В различных сочинениях, заглавия которых приведены нами, Эвклиду принадлежат метод, точность, математическая строгость. Зная, какое огромное влияние оказывает на развитие человеческих знаний употребление хорошего метода, мы поймем, что с этой точки зрения достоинство Эвклида огромно.

Как бы любопытно было точно знать все, что делалось в знаменитой Александрийской школе. Желательно было бы знать ее внутреннее устройство, устав музея, сколько часов в неделю или месяц каждый наставник обязан был учить; были ли курсы открыты для всех, или, чтоб быть принятым в число учеников, следовало подвергнуться испытанию и т. д. Древние писатели ничего не говорят об этом.

Не осталось ни статуи, ни медали с изображением Эвклида. Мы не знаем также, когда, где и скольких лет умер этот ученый. Все древние писатели, говорящие о Эвклиде, умалчивают о его личности.

Огромное число, свойство и обширность его сочинений заставляют полагать, что он долго жил и работал даже стариком. Мы полагаем, что он умер в Александрии, которая стала для него вторым отечеством. Невероятно, чтобы он возвратился на родину, где у него остались только дальние родственники.

Сочинения, в которых находились подробности относительно Эвклида, Аполлония и других знаменитостей Александрийской школы, пропали или во время вторжений арабов в Египет, или во время Крестовых походов. Крестоносцы, надо сказать правду, были менее образованны, чем тогдашние восточные народы. Они, овладевая городами, разрушили несколько библиотек. Лейбниц доказал, что самое мрачное для словесности и наук время, когда уничтожено наибольшее количество книг, – двенадцатый и тринадцатый века, то есть блестящий период Крестовых походов.

Изложив жизнеописание Эвклида, рассмотрим вкратце его сочинение и несколько подробнее скажем о тех, которых привели только заглавия. Но предварительно скажем несколько слов о том, в каком состоянии была наука до Эвклида.

Математические науки сделали великие успехи у платоников; известно, что сам Платон был глубокий геометр. Ему приписывают несколько открытий. Говорят, что он первый ввел теорию конических сечений в преподавание математики. Аристей, Евдокс, Менедем, Динострат и некоторые другие из его учеников развили эту новую отрасль геометрии.

Время от времени, по мере новых успехов науки, являлись особенные трактаты, в которых известные уже теореемы располагались и излагались в методическом порядке. До Эвклида существовало, без сомнения, несколько таких сочинений; но Начала геометрии и арифметики заставили позабыть о всех других. В самом деле, ни одно математическое начальное сочинение не имело такого успеха. В продолжение веков Эвклидовы Начала были переводимы и объясняемы на всех языках, по ним учили во всех школах.

«Эвклид прославился, – говорит Монтукля, – особенно своими Началами. Он собрал в этом сочинении, до сих пор лучшем в этом роде, начальные геометрические истины, открытые до него. Он ввел эту связность, столь восхищающую любителей геометрической строгости, и которая такова, что нет ни одной теоремы, которая не находилась бы в необходимой связи с предыдущей или последующей. Тщетно разные геометры, которым не нравился распорядок Эвклида, старались преобразовать его, не уменьшая силы доказательств. Их бесплодные усилия показали, как трудно связному изложению древнего геометра противопоставить столь же твердое и прочное. Таково было мнение славного Лейбница, авторитет которого должен иметь в подобном деле огромный вес»[97].

Это мнение Монтукля о порядке и связности, принятых Эвклидом, разделяется многими даже из первостепенных геометров. Ньютон говорил: «Если бы у меня был сын, которого я желал бы сделать искусным геометром, я начал бы учить его по Эвклидовым Началам». Англичане остались верны этому суждению.

Однако совершенно противоположное мнение о том же предмете образовалось во Франции и других местах. Оно было выражено следующим образом знаменитым геометром Лакруа:

«Конечно, – говорил Лакруа, – основа всех начальных руководств геометрии находится в Эвклиде, и остается тою же, в какой бы форме ее не излагали. Но, почерпая материалы в Эвклиде, новейшие геометры часто изменяли порядок и последовательность теорем. Началам Эвклида поистине недостает того порядка, который, порождая, насколько возможно, одну теорему из другой, делает очевидными связующие их аналогии, облегчает память и приучает ум к отысканию истины»[98].

Правда, много раз старались доказать, что порядок и последователыюсть теорем у Эвклида не из лучших. Но легко опровергнуть эту критику. У древних умы вырабатывались для науки иным путем, чем у нас. Вследствие совокупности обстоятельств, зависевших от учреждений и нравов, их способ чувствовать и понимать не мог быть тождественным с нашим. Те же мысли и те же отношения должны были представляться уму древних в порядке, не тождественным с признаваемым нами за лучший. Различия в этом случае соответствуют различиям языков и объясняются теми же причинами. Ньютон, будучи великим геометром, находил у Архимеда места, казавшиеся ему трудноватыми; между тем Плутарх, бывший простым моралистом-литератором, но получивший образование по методам древних и не бывший поэтому невеждой ни в одном из предметов общественного обучения, находил Архимеда необычайно ясным и удобопонятным.

Весьма естественно, что в математических науках мы свои методы предпочитаем греческим. Но было бы великой ошибкой легкомысленно осуждать труды древних. Большая часть их сочинений должны быть для нас прекрасными образцами, вполне годными для поддержания и возвращения человеческого ума на путь всего прекрасного и истинного, на путь, от коего он беспрерывно стремится уклониться.

Возвратимся к Эвклиду. Вероятно, что при сочинении своих Начал он пересмотрел все геометрические основания. Он мог прибавить несколько новых положений и ввести некоторые еще неизвестные формы доказательств. Но суть науки существовала с незапамятных времен у всех образованных народов. Если Эвклид превзошел и заставил забыть о своих предшественников, то единственно строгостью доказательств, ясностью изложения, словом, превосходством своего метода.

«Некоторые геометры, – говорит Пейрар, – ученый издатель Эвклида, думали, что часть начал, относящихся к кругу и круглым телам, неполна; это ошибка. Все, не находящееся у Эвклида, не может быть доказано иначе как при помощи трех начал, положенных Архимедом и которых Эвклид не принимал»[99].

Начала Эвклида относятся к арифметике и геометрии. Они состоят из тринадцати книг, к которым впоследствии Ипсиклес, геометр Александрийской школы, прибавил еще две. Четыре первые и шестая излагают геометрию на плоскости, пятая – теорию пропорций, седьмая, восьмая и девятая – арифметику, десятая – несоизмеримые величины, одиннадцатая и двенадцатая – стереометрию, тринадцатая, четырнадцатая и пятнадцатая – правильные тела.

«Правильные тела, – говорит Прокл, – составляли главную часть Начал Эвклида. Их изучали с великим прилежанием в пифагорейских школах, и весьма вероятно, что они находились в связи с каким-нибудь существенным основанием тайного учения».

Новейшие с чрезвычайным легкомыслием судили о пифагорейской науке. Однако не невозможно, что в пифагорейском учении отношения, пропорции, числовые комбинации и начала геометрии прилагались, как у нас со времен Кеплера, Декарта и Ньютона, к точному определению общих законов, управляющих физическим миром. Геометрическое изучение правильных тел, например то, на котором так настаивал Эвклид, могло прилагаться к кристаллизации. В теперешней химии кристаллические формы считаются одним из главных отличительных свойств, служащих для различения тел между собою. Таким образом, изучение геометрических форм, считавшееся столь важным в древних школах, прилагалось, может быть, к различным формам, которые принимают в частичной группировке тела, естественным образом переходящие из жидкого состояния в твердое.

«Между книгами Эвклида, – говорит Монтукля, – изучение восьми положительно необходимо, а именно первых шести, десятой и одиннадцатой; они то же относительно остальной геометрии, что знание азбуки – относительно чтения и письма. Другие книги считаются менее полезными, с тех пор как арифметика изменилась, и теории несоизмеримых и правильных тел не возбуждают уже внимания геометров».

В Началах Эвклида седьмая, восьмая и девятая книги излагают арифметику, не арифметику в обычном смысле, но науку, разъясняющую относительные свойства чисел, свойства, которые необходимо знать во множестве исследований.

В десятой книге находится весьма глубокая теория неизмеримых количеств. Две однородные величины называются несоизмеримыми, когда нет единицы, которую можно бы принять за их общую меру, и когда, следовательно, невозможно выразить точным образом их отношение в числах. Например, диагональ и сторона квадрата несоизмеримы, ибо, если сторону разделить на равные части, то каждая из этих частей, заключаясь точное число раз в стороне, может служить для ее измерения; но ни одна из точных частей стороны не содержится точным образом в диагонали, и обратно, так что совершенно невозможно найти два числа, которых отношение было бы совершенно то же, как отношение стороны четырехугольника к диагонали. Так точно в круге отношение диаметра к окружности, развернутой в прямую линию, не может быть строго выражено в числах. По причине этой-то несоразмерности нельзя получить истинной квадратуры круга, то есть квадрата, который был бы строго равен поверхности круга; это, впрочем, неважно на практике, ибо всегда можно получить желаемое приближение.

Эвклид в ста десяти теоремах рассматривает различные виды и порядки несоизмеримости. Поэтому можно предположить, что уже огромные работы этого рода были сделаны раньше его. Его доказательство несоизмеримости стороны квадрата с диагональю считается весьма остроумным. Эвклид доказывает, что в квадрате число, выражающее точное отношение стороны к диагонали, должно бы быть одновременно четным и нечетным, – вещь очевидно невозможная.

Ничто не способно дать такое точное понятие о разности, существующей между нашим и древним способом рассуждения, как математика. Любопытно и поучительно видеть, до какой степени могут различаться пути, ведущие к тем же истинам.

Теория правильных тел в тринадцатой книге – простой набросок. Но в четырнадцатой и пятнадцатой, приписываемых Ипсиклесу Александрийскому, она развита полнее.

Известнейшее после Начал сочинение Эвклида – Данные. Под этим именем разумеются количества известные, которые, находясь с другими в неизвестных, но определенных отношениях, могут привести при помощи аналитических рассуждений к отысканию количеств неизвестных. Пример: дан радиус круга, вычислить приблизительно окружность этого круга, его поверхность, а равно поверхность и объем шара, описываемого кругом при вращении его вокруг диаметра, как оси.

В Данных около ста теорем, которые можно рассматривать как таковое же число любопытных примеров геометрического анализа древних. Ньютон весьма ценил это сочинение, и Монтукля считает его за первые шаги высшей геометрии.

Кроме этих двух сочинений, Эвклид написал много других, большая часть которых потеряна или не существует в греческом подлиннике. Дошли до нас Разделение гармонической лествицы (скàлы), или трактат О музыке; небесные явления, или Оптика, Катоптрика. Не дошли до нас ни книга О делениях, ни четыре книги О конических сечениях, ни две книги О плоских местах, ни две книги О перспективе, ни трактат О вероятностях.

Трактат О поризмах также потерян, но в наше время, как уже упомянуто, Шаль восстановил это сочинение на основании заметки и Лемм Паппа.

Сочинение, в котором Шаль восстановил потерянный трактат Эвклида, называется Les trois livres des Porismes d'Euclide, rétablis pour la première fois, d'après la notice et les Lemmes de Pappus, et conformément au sentiment de R. Simson sur la forme de énoncés des ces propositions[100] (Три книги Эвклидовых Поризмов, восстановленные впервые на основании заметки и Лемм Паппа, и согласно с мнением Р. Симсона насчет формы выражения этих теорем.)

Мы заимствуем из этой замечательной книги все нижеследующее О поризмах.

«Между сочинениями греческих математиков, не дошедшими до нас, ни одно, – говорит Шаль, – не возбуждало стольких сожалений и любопытства геометров последних веков, как Эвклидов трактат О поризмах».

Это сочинение известно нам только по коротенькой заметке о нем в Папповых Математических сборниках и весьма краткому упоминанию Прокла в его Комментарии на первую книгу Эвклидовых Начал.

Папп, александрийский математик, жил в конце четвертого века нашей эры, стало быть, шестьсот или семьсот лет после Эвклида; но в то время еще существовали все сочинения великого геометра. Папп, под заглавием «Математические сборники», написал сочинение в четырех книгах, из коих, по несчастью, две первые уже не существуют. В этом сочинении он рассказывает о различных изысканиях древних во всех частях геометрии, о механике и т. п.

Заметка Паппа содержит два определения особого рода теорем, названных Эвклидом поризмами, и до тридцати предложений, к ним относящихся; но, прибавляет г. Шаль, все это – в темных и сжатых выражениях, смысл которых напрасно старались проникнуть геометры разных времен, начиная со времени Возрождения.

Р. Симсон в своем Трактате о поризмах (составленном на основании заметки Паппа) делает следующее определение: Поризм есть теорема, в которой отыскивается предполагаемая вещь.

Данные могут быть величины или количества, линии или числа, или же положение линии, рассматриваемой как геометрическое место; или же еще положение точки, через которую проходит бесчисленное множество линий, рассматриваемых как переменные, или же, наконец, положение кривой, к которой все эти прямые – касательные.

Окружность круга есть место бесконечного числа точек, равноудаленных от одной точки, называемой центром; эллиптическая кривая есть место бесконечного ряда точек, таких, что сумма расстояния каждой из них от двух неподвижных точек, называемых фокусами, равна постоянной прямой, называемой главной осью; парабола есть место бесчисленного множества таких точек, что каждая из них равно удалена от неподвижной точки, называемой фокусом, и от прямой определенного положения, называемой направляющей, и т. д.

Папп говорит, что места суть поризмы. Относительно мест нет никакого сомнения, ибо форма их изложения вполне известна из многочисленных теорем о плоских местах Аполлония Пергейского, переданных нам Паппом. Этим Папп дал средство поверить предыдущее определение поризмов и до некоторой степени определить природу ста семнадцати теорем, составлявших три книги Эвклидовых Поризмов.

По Паппу, поризмы относительно формы ни теоремы, ни задачи, а среднее между ними. Отсюда заключили, что у Эвклида предложения, называемые поризмами, должны одновременно представлять природу теорем и задач. Поризмы, как определил. их Симсон, удовлетворяют этому условию. Места суть, стало быть, поризмы, как положительно говорит Папп.

Эвклид одним и тем же словом πορισμα (поризмы) обозначает и следствия из начал и теоремы своих трех книг О поризмах. Это повело, говорит Шаль, к естественному сближению между поризмами и следствиями. Следствия суть теоремы, которые непосредственно выводятся или из приложения теоремы, или из известного места доказательства этой теоремы, или из рассуждения, которое приводит к разрешению задачи; и можно сказать вообще, что следствия суть теоремы, отличающиеся от тех, из коих они выведены, но которые в сущности воспроизводят их в другой форме, как можно видеть в Началах. Поризмы происходят из известных уже теорем, которых форма изменена. Поризмы или следствия есть, как говорит Прокл, некоторого рода полезная прибыль, получаемая мимоходом.

Три книги Поризмов, восстановленные Шалем, относятся к планиметрии. Это задачи, которые могут быть предложены, ради упражнения, в курсе геометрии. Они относятся только к прямой линии и кругу. Вот два, взятых наудачу, поризма:

1) даны три прямые, проходящие через одну и ту же точку; если вокруг двух определенных неподвижных точек вращать две прямые, которые пересекаются с одной из трех первых и встречают две другие, каждую в определенной точке, то прямая, соединяющая эти две последние точки, проходит через некоторую данную точку;

2) при данных двух кругах и двух точках на их окружностях можно найти такую точку, что прямые, проведенные от этой точки к двум данным на окружности точкам, послужат к образованию данного треугольника.

Мы принуждены были слегка изменить изложение этих поризмов, не имея возможности привести относящихся к ним чертежей. Но их достаточно и в этом виде, чтоб получить понятие о роде теорем, заключающихся в Поризмах Эвклида, восстановленных Шалем, ученым профессором Сорбонны.

Да извинят нас за эти математические отступления. Как, говоря о Эвклиде, миновать геометрические термины? Что до поризмов в частности, то необходимо было дать понятие об этого рода теоремах, которые столь славились и которыми занимались многие первостепенные геометры, не могшие определить ни их цели, ни основания, пока Шаль не разъяснил этого вопроса.

Если бы истинная система мира, о которой имели понятие халдеи, была принята Иппархом, то он из своих наблюдений заключил бы, что Земля не с одной и той же скоростью пробегает северную и южную часть своей орбиты, и мог бы опередить Кеплера в определении одного из великих астрономических законов. К несчастью, он старался объяснить эту неравность скорости гипотезой действительного и однообразного движения Солнца. Он полагал, что Земля находится в некотором расстоянии от центра эклиптики. Это расстояние он назвал эксцентриситетом Земли. Эксцентричность производила между истинным и видимым движением уравнение, или разность времени, то прибавляемую, то вычитаемую, при помощи которой можно всегда согласить оба движения. Иппарх определил величину эксцентриситета относительно радиуса эклиптики, а равно положение линии абсцидий, линии, соединяющей две диаметрально противоположные точки, где находится солнце во время наибольшего и наименьшего расстояния от земли. Эти точки называются апогей и перигей.

Он сделал аналогичные замечания и вычисления относительно лунной орбиты, и на этих основаниях составил первые упоминаемые в истории таблицы движения Солнца и Луны.

Иппарх представил свои таблицы не как ряд точных определений, но как простой опыт, который можно со временем усовершенствовать при помощи новых наблюдений.

Он имел намерение составить подобные же таблицы для Меркурия, Венеры, Марса, Юпитера и Сатурна, но отказался, убедившись, что собранные до него наблюдения не могут доставить ему элементов достаточной точности.

Напротив, для Луны он нашел периоды, давно уже установленные у халдеев; периоды, заключающие вращения нашего спутника, как по отношению к звездам, так и по отношению к ее узлу и апогею. Узлами называются точки пересечения лунной орбиты земною. Неизвестно, различали ли халдеи движение узлов и апогея. Евдокс говорил, что узлы подвижны; Иппарх поверил этот факт наблюдением. Кроме того, следя за движением Луны при помощи кругов (армиллий), он заметил, что это светило иногда возвышается на пять градусов над эклиптикой Земли, а иногда понижается на такое же количество; из этого он заключил, что лунная орбита наклонена на пять градусов над земной.

Мы уже говорили, что александрийские астрономы для наблюдений пользовались медной сферой, состоящей из многих кругов, или колец, от пятнадцати до шестнадцати футов в поперечнике. Один из этих кругов обозначал экватор; он пересекался под прямым углом в точках равноденствий и солнцестояний двумя другими большими кругами, называвшимися колуриями. Эти круги, подвижные вокруг оси, направленной к полюсам мира, соединялись и вмещались в другой большой круг, перпендикулярный к горизонту и означавший меридиан. Эта сфера, как мы говорили, называлась астролябией, а каждый круг армиллией. Она была подвижна и при каждом наблюдении ее приводили в согласие с настоящим состоянием неба.

Неравенство Солнца привело Иппарха к важному открытию неравенства дней. Этого неравенства не существовало бы, если бы видимое движение Солнца было однообразно; но оно не таково: оно переменяется от 57 минут до 61 минуты, что составляет разницу в 4 минуты. Но это еще не все. Время дня считается дневным обращением экватора вокруг полюсов, а видимое движение Солнца совершается по эклиптике. А так как эти два круга пересекаются по косвенному направлению, то из этого следует, что равные части эклиптики соответствуют не равным частям экватора, и обратно. Прибавим, что, вследствие своего собственного движения, Солнце подвигается на градус к востоку в каждый промежуток между двумя последовательными проходами через тот же меридиан, между полднем кануна и полднем завтрашнего дня. Эти неравенства, то большие, то меньшие, образуют накопляясь то, что называется уравнением времени, или разностью между временем истинным и средним, то есть между временем, указываемым Солнцем, и часами, движение которых совершенно однообразно. Иппарх сильно ошибается насчет неравенства дней. «Но, – говорит Бальи, – его нельзя достаточно восхвалить за открытие одного из элементов, на котором основывается новейшая точность»[120].

Иппарх, наблюдая движение Луны, заметил неравенство, которое привлекло все его внимание: он заметил, что видимые расстояния Луны от звезд переменялись в продолжение дня или ночи. Он не находил их такими же в зените, какими они казались ему на горизонте, даже принимая в расчет движение Луны в продолжение истекшего промежутка. Далее, он знал, что затмение, видимое в одном месте, невидимо в другом, и что даже во время одного и того же затмения Солнца коническая тень, отбрасываемая Луною, имеет в разных местах не один и тот же диаметр. Он должен был рассуждать таким образом, ибо изменения расстояний Луны, очень заметные на горизонте, кажется увеличиваются от горизонта до зенита и должны поэтому зависеть от высоты Луны над горизонтом. В одно и то же время звезда не может быть видна на одной и той же высоте в различных странах. Но когда, во время солнечного затмения, Луна находится между Солнцем и Землею, оба светила для наблюдателя соответствуют одной и той же точке неба; и каково бы ни было на земле место, где происходит затмение, оба светила должны иметь одну и ту же видимую высоту над горизонтом. Если этого нет, то высота одного из них изменена какой-нибудь причиной: эта причина есть пространство земного шара. Для наблюдателей, находящихся в различных точках земного шара, светило в один и тот же момент соответствует различным точкам неба, подобно тому как дерево, стоящее на равнине, будет отнесено к двум различным точкам горизонта двумя лицами, одновременно смотрящими на него в некотором расстоянии друг от друга. В этом случае их зрительные лучи пересекаются и образуют, проходя через дерево, два угла, противоположные вершинами.

Расстояние двух точек неба, к которым отнесено дерево, или же угол, образуемый двумя зрительными лучами, есть то, что называется параллаксом. Параллакс звезды больше на горизонте; он уменьшается по мере восхождения звезды; равен нулю в зените. Иппарх полагал, что все эти видимости суть следствие величины Земли, и если их привести к таким, которые имели бы место для наблюдателя, находящегося в центре Земли, то можно бы без всякого неудобства не принимать их в расчет, так как все параллаксы были бы взяты с одной и той же земной точки. Это приведение составляет основание вычисления параллаксов.

Открыв параллаксы, Иппарх придумал способ измерить отстояние Земли от Луны при помощи параллакса Луны. Этот способ превосходен; но Иппарх ошибся, прилагая его к Луне. Он не пробовал прилагать его к планетам, ибо их расстояния не могли быть уже измерены по причине тогдашних весьма несовершенных приборов. Он, впрочем, очень хорошо знал, что параллакс светила тем меньше, чем оно больше удалено, и что когда известны параллакс светила и полупоперечник земного шара, то легко простым тригонометрическим вычислением определить отстояние этого светила. Положим, например, что два наблюдателя находятся один – в центре земного шара, другой – в какой-либо точке его поверхности. Оба они смотрят на ту же планету; их зрительные лучи образуют в центре этой планеты угол, который есть параллакс, и, по гипотезе, этот угол известен. Вообразим прямоугольный треугольник, три стороны которого будут зрительные лучи двух наблюдателей и земной радиус. Из шести вещей, составляющих треугольник, именно трех углов и трех сторон, известны та сторона, которая есть земной радиус, и три угла, так как треугольник предположен прямоугольным и один из острых углов, параллакс, известен. В тригонометрии требуется простая пропорция для определения стороны треугольника, проведенной от центра Земли к планете. Такое вычисление было нетрудно для Иппарха; но требуются хорошие приборы, чтобы верно определить параллакс, а у Иппарха были весьма несовершенные. Поэтому он весьма сомневался, точен ли определенный им параллакс Луны.

Необычайное явление, внезапное исчезновение одной большой звезды, породило в Иппархе мысль исчислить звезды, определить их относительные положения, блеск и сравнительную величину. Он сперва попробовал классифицировать их по величине и блеску. Древние, по Плинию[121], сосчитали 1600 звезд или звездных групп. Иппарх считает их гораздо меньше. Но он считал их, определяя положение каждой по расстоянию от экватора и колурий (больших кругов, проходящих через точки равноденствий и солнцестояний). Это была огромная работа, и гораздо труднейшая, чем могут подумать те, кто пробегает глазами в несколько мгновений все обширное пространство неба, не останавливаясь со вниманием на частностях.

В списке Иппарха находится тысяча восемьдесят звезд. Это не все даже из видимых простым глазом. Иппарх хотел не измерить звезды, как ошибочно полагает мало знакомый с астрономией Плиний, но определить их относительные положения, относя их к экватору и колуриям, подобно тому как на Земле определяют положение какой-нибудь точки по долготе и широте. Он разделил небо на 49 созвездий; 12 – в эклиптике, 21 северное и 16 южных. Это небесный глобус древних халдеев.

Замечательно, что ни Иппарх, ни Птоломей решительно ничего не говорят о кометах. Очень возможно, строго говоря, что Птоломей считал их за простые метеоры, за случайные явления в прозрачной и однообразной атмосфере. Но этого мог не думать гениальный Иппарх, которому, конечно, было не безызвестно, что, по учению халдеев и даже по учению Пифагора, кометы рассматривались как небесные тела, подверженные, подобно планетам, постоянным и общим законам. И потому странно, что он ничего не говорит об этих хвостатых звездах с долгим периодом вращения.

Иппарх, сравнивая свои наблюдения с сделанными за полтораста лет раньше Аристиллом и Тимохарисом, сделал открытие, вполне подтвержденное последующими веками и получившее огромную важность в астрономии. Мы говорим о прецессии равноденствий, явлении, которое, в соединении с недавно открытым поступательным движением Солнца, чрезвычайно увеличивает пространство Вселенной. Иппарх показал, что звезды постоянно сохраняют одни н те же взаимные положения; но что относительно знаков зодиака, они, кажется, все совершают с запада на восток слабое движение, величина которого в полтораста лет была около двух градусов, то есть 48 секунд в год. Птоломей, спустя сто шестьдесят лет, нашел, что широты, назначенные для звезд Тимохарисом и Иппархом, остались совершенно те же; но что того же нет относительно долгот и что их совокупное движение происходит однообразным образом по отношению к полюсу эклиптики, причем расстояние каждой от солнечной орбиты не уменьшилось и не увеличилось.

Мы уже говорили, что звездный год равен 365 дням, 6 часам 9' 12", а год тропический – 365 дням 6 часам 48' 51". Так как последний короче первого, то тропическое обращение возвращает равноденствия и солнцестояния раньше окончания вращения звездного; отчего происходит, по отношению к звездам, видимое возвратное движение равноденственных точек. Отсюда название прецессии равноденствий, данное этому опереживанию равноденствий против звездного обращения.

Измерив расстояние Луны от Земли при помощи горизонтального параллакса Луны, что не представляло особых затруднений, Иппарх хотел измерить расстояние Солнца от Земли, что гораздо труднее и более подлежит ошибкам по причине огромности расстояния этих двух тел. Требовалось сперва определить горизонтальный параллакс Солнца, чтобы измерить его видимый диаметр. Это чрезвычайно трудная работа, столь трудная, что в новейшие времена искуснейшие астрономы, вспомоществуемые сведениями своих предшественников и владея усовершенствованными приборами, только с великим трудом могли выполнить ее. Лагир и Кассини в прошлом веке полагали, что параллакс Солнца равен 15 секундам. С тех пор, основываясь на более точных наблюдениях, его уменьшили до 8 секунд. И все-таки нельзя сказать положительно, что это совершенно точное число. На этот счет возродились еще не рассеянные сомнения.

Знаток в этом деле, Кассини (последний этого имени астроном), предшественник Араго в управлении парижской обсерваторией, напечатал ученую записку, в которой утверждал, что параллакс Солнца слишком уменьшили и что, принимая его в основание при определении отстояний планет, нашу Солнечную систему сделали более обширной, чем она в действительности. Основательно это мнение или нет? Категорически нельзя отвечать на этот вопрос, пока не будет снова измерен параллакс Солнца со всею точностью, какая возможна при настоящем состоянии науки и наших усовершенствованных приборах. Леверрье с этой целью предпринял в парижской обсерватории работы, результаты которых еще неизвестны. Нельзя разумно требовать от Иппарха того, что требуется от Леверрье, а также ни от древней египетской обсерватории результата, ожидаемого от парижской.

Иппарх, сделав солнечный параллакс слишком большим, вследствие этого слишком уменьшил пространство, занимаемое нашей Солнечной системой. Из параллакса Солнца и различных определений, о которых мы не можем говорить подробно, он заключил, что отстояние Земли от Солнца равно тысяче двухстам или тысяче трехстам земным радиусам, то есть меньше двух миллионов лье. Этот результат, соответствующий горизонтальному параллаксу около трех минут, очевидно, слишком мал. Но не станем бросать камнем в великого человека за ошибку, зависевшую в особенности от приборов, бывших у него под руками. Чтобы достигнуть современной точности, Иппарху недоставало только усовершенствованных приборов. Его гений был способен создавать методы наблюдения и вычисления и удачно их прилагать. Но он не мог восполнить несовершенства приборов и несуществования подзорных труб, которые позволяют современным астрономам исследовать с точностью все небесное пространство. Удивительно то, что все эти наблюдения были сделаны без всякой астрономической трубы, имеющей увеличительное стекло.

Монтукля говорит, что многочисленные исчисления, произведенные Иппархом, должны были привести его к изобретению прямолинейной, или сферической тригонометрии[122]. Он также занимался календарными исследованиями.

Со времен Александра были уже некоторые сведения о методе, служащей для определение долготою и широтою положения мест на земной поверхности. Но эта метода была, так сказать, только в зачатке. Иппарх, прилагая к географии план, которому следовал в описании неба, основал эту последнюю науку на точных и неизменных началах. Ему приходилось изменить методу только в одной существенной точке. Он относил звезды к эклиптике, ибо звезды совершают видимое вращение вокруг полюсов эклиптики, и по отношению к этому кругу широта каждой остается неизменной, чего бы не было, если бы их относить к экватору. Напротив, он относил к экватору каждую точку земной поверхности, потому что Земля совершает свое ежедневное вращение по отношению к полюсам экватора.

Кроме того, древние с незапамятных времен заметили, что тени, бросаемые вертикальными телами, возрастают от экватора к полюсам. Они могли узнавать широту по длине тени указателя солнечных часов в равноденствие. Этой методе следовали у всех азиатских народов для определения широты различных мест. Например, в равноденствие они сравнивали длину тени с вертикальной высотой указателя и из этого отношения приблизительно выводили широту. Они нашли, по Риччиоли[123], что это отношение было в Риме ⁸/₉, в Александрии – ³/₅, в Афинах – ³/₄, в Родосе – ⁵/₇, в Карфагене – ⁷/₁₁.

Положение на земном шаре города или замечательной точки может быть определено его долготой и широтой, как определена каждая из тысячи восьмидесяти звезд по каталогу Иппарха. Итак, чтоб положить истинные основания географии, требовалось некоторым образом составить список главнейших на земной поверхности мест.

Иппарх, по Страбону[124], определял долготы при помощи лунных затмений. Известно, что во всех местах, лежащих под одним меридианом, полдень считается именно в тот момент, когда Солнце находится на этом меридиане, и что во всех местах полдень последовательно приходит по мере передвижения Солнца с востока на запад; и именно в пропорции 4 минут на градус и 60 минут на 15 градусов. Следовательно, из двух меридианов, удаленных друг от друга на 10 градусов, более восточный считает полдень 40 минутами раньше против другого; точно так же и все часы считаются на 40 минут раньше. Отсюда следует, что лунное затмение или другое небесное явление происходит в разные часы в местах, лежащих не на одной долготе. Итак, если для одного меридиана окажется начало и конец лунного затмения 40 минутами раньше, чем для другого, то можно заключить, что первый лежит на 10 градусов восточнее второго.

Изобретатели такого способа не заслуживают того забвения, в котором оставляют их новейшие. Какой гений требовался, чтобы таким образом связать небо и землю!

Иппарх написал сочинения: О величине года; О возвратном движении равноденственных и солнцестоятельных точек; О величине и отстоянии Солнца и Луны; О восхождении двенадцати знаков зодиака; О вращении Луны; О прибавочных месяцах; О затмениях Солнца для каждого из семи земных поясов. До нас дошло только Толкование в трех книгах на Явления Арата и Евдокса.

Труды Иппарха сохранены другими астрономами: Птоломей, живший около трехсот лет спустя, сохранил для нас многие из его наблюдений, быть может, присвоив себе некоторые из них.

Таким образом, социальная среда представляла мало благоприятного для выполнения огромного ученого предприятия, над которым Плиний думал, кажется, всю жизнь. Он только исподволь и тайно мог собирать материалы. Он обнародовал между тем четвертое сочинение, которое, конечно, не могло быть заподозрено самой мрачной тиранией; мы говорим О трудностях или двусмысленностях выражений (Dubii Sermonis libri VIII)[133].

После этого сочинения Плиний написал другое, более обширное, которое было обнародовано только в царствование Тита, именно Историю своего времени, в тридцать одной книге. Это было предпоследнее его сочинение.

У аббата Сийеса спросили, что он делал во время революции. «Я жил», – отвечал он.

Во время мрачной тирании Калигулы, Клавдия или Нерона было труднее жить человеку, носившему известное имя, чем сохранить жизнь во время быстрой революционной бури, пронесшейся над Францией. Плиний сумел прожить при Нероне и даже сделать свое существование не совсем бесполезным для наук и искусств.

Племянник Плиния в письме, писанном к Мацеру, сделал список и указал порядок обнародования всех сочинений своего дяди. Мы считаем нелишним привести это письмо, потому что оно заключает, кроме точного списка книг, написанных Плинием-естествоиспытателем, прелюбопытные подробности о том, как работал этот знаменитый ученый:

«Я очень рад, – пишет Плиний Младший, – видя, что вы так усердно читаете книги моего дяди, что желаете иметь все им написанные и просите у меня указания на этот счет. Я напишу для вас каталог, а также в каком порядке они были сочинены. В самом деле, и такие сведения будут приятны людям любознательным. Первое сочинение Об искусстве метать копье с лошади в одной книге. Дядя написал его с уменьем и тщательно, когда служил в качестве начальника крыла (ala). Второе – Жизнь К. Помпония Секунда в двух книгах; Помпоний особенно любил Плиния, и его сочинение было долгом, уплаченным памяти его друга. Германские войны в двадцати книгах; в них описаны все войны, какие мы вели с германцами. Он начал это сочинение, когда служил в Германии, и был побужден к нему сновидением… Затем следуют три книги Studiosus, разделенные по причине объема на шесть волюмов, в которых оратор описан от колыбели до усовершенствования в искусстве. Восемь книг О двусмысленных речениях были написаны при Нероне, когда всякого рода несколько свободное и возвышенное изучение сделалось опасным. Наконец, История, начинающаяся с того места, где кончил Авфидий Басс, в тридцати одной книге, и Естественная история в тридцати семи; это последнее сочинение обширно, учено и столь же разнообразно, как сама природа. Вы удивляетесь, что столько томов, из коих многие требовали великого числа изысканий, написаны занятым человеком; вы еще более удивитесь, узнав, что некоторое время он был адвокатом, что он умер пятидесяти шести лет и что в промежуточное время ему мешали заниматься или общественные должности, или дружба государей. Но у него был живой ум, невероятное прилежание, необычайная способность бодрствовать. Он вставал до свету и даже гораздо раньше в праздники Вулкана (23 августа) не для того, чтобы это принесло ему счастье, но чтобы заниматься. Зимой он садился за работу в седьмом часу ночи (час пополуночи), редко в восьмом (в два часа) и часто даже в шестом (в полночь).

Впрочем, он имел способность спать во всяких обстоятельствах, и порою даже засыпал и просыпался за работою. До свету он отправлялся к императору Веспасиану (который также работал по ночам); затем делал, что следовало по должности. Возвратясь домой, он занимался все остальное время. После обеда (он обедал утром по примеру древних; обед бывал всегда легкий и удобоваримый), он часто летом ложился на солнце, если было свободное время. Подле него была книга; он делал отметки и извлечения, ибо он всегда, читая, делал извлечения; он говаривал даже, что нет такой дурной книги, которая не была бы чем-нибудь полезна. Полежав на солнце, он обыкновенно умывался холодной водой, затем полдничал и немного отдыхал. Затем начиналось словно новое утро; он занимался до ужина; во время ужина лежала и отмечалась книга: все делалось быстро. Я помню, как один из его друзей остановил чтеца, дурно произнесшего некоторые слова. “Вы поняли?” – спросил дядя. “Да”, – отвечал тот. “Зачем же было останавливать? Во время этого перерыва мы успели бы прочесть десять строк”. Так-то был он скуп на время. Летом он вставал из-за ужина засветло, зимою – раньше конца первого часа ночи (в седьмом вечера); он как будто исполнял некоторый закон. Вот как он жил посреди работ и суматохи Рима.

Во время отпуска он прерывал работу, только принимая ванну, то есть когда был в самой ванне; когда же его терли или вытирали, он слушал или диктовал. Во время путешествия, свободный от всякой иной работы, он только занимался; подле него сидел секретарь с дощечками для письма; зимою секретарь надевал на руки рукавицы, чтобы ни на минуту не прерывать работы от холода. В Риме его всегда носили в носилках. Я помню, он мне выговаривал, что я гуляю: “Вы могли бы, – говаривал он мне, – не терять этого времени”, ибо он считал время, употребленное не на занятия, потерянным. Благодаря этой-то деятельности он написал столько сочинений; он мне оставил сто шестьдесят реестров избранных отрывков, мелко написанных и даже на обороте, что еще увеличивает число. Он рассказывал, что мог, будучи прокуратором в Испании, продать эти извлечения Ларгию Лицинию за четыреста тысяч сестерциев (84 000 франков), а тогда они не были так многочисленны. Когда вспомните, сколько он читал, сколько писал, то не покажется ли вам, что он не отправлял общественных должностей, не пользовался дружбою государей? С другой стороны, узнав, как он был занят, не покажется ли вам, что он мало читал и написал?

В самом деле, каким бы работам не могли помешать такие занятия, или каких работ нельзя было бы исполнить при такой настойчивой деятельности? Потому-то я смеюсь, когда иные называют меня прилежным, меня, считающим себя сравнительно с ним лентяем! А я разве не занят обязанностями государственными или относительно друзей? Между теми, чья вся жизнь посвящена словесности, кто не покраснеет, вспомня о моем дяде, за свою сонливую и праздную жизнь? Мое письмо вышло длинно, а между тем я хотел написать только то, о чем вы спрашивали, именно об оставленных им книгах. Впрочем, я полагаю, эти подробности будут вам приятны не менее книг…»

В этом письме заключаются драгоценнейшие сведения для биографии Плиния; но все-таки оно не разъясняет многих важных пунктов, насчет которых долго спорили. В нем есть полные сведения о сочинениях и трудолюбивых привычках знаменитого естествоиспытателя, но в нем почти ни слова нет о том, какие общественные должности занимал Плиний. Положительно известно, что он жил в Северной Африке; но не известно, в качестве ли чиновника, или путешественника. Он был в Германии и занимал важное место в войске Помпония Секунда. Но действительно ли он проехал эту страну по всей ширине? Видел ли он истоки Дуная и Северное море? Некоторые писатели, напр. г. Фе, отрицают это. Следовал ли он за Титом в Иудею во время войны, окончившейся взятием Иерусалима? Некоторые говорят об этом утвердительно. Точно так же утверждают и отрицают бездоказательно с обеих сторон, что Плиний был в Афинах и в прибрежной Азии.

Чтобы доказать, что он никогда не был в Иудее, Кювье указывает на неточность сведений относительно этой страны в Естественной истории Плиния. Если это не доказательство, то весьма сильное наведение. Кювье зато не сомневается, что Плиний был в Галлии. Он подкрепляет свое мнение такого же рода доказательством, но положительного свойства: в Естественной истории находится весьма подробное и совершенно точное описание Воклюзского источника. В самом деле, довольно вероятно, что Плиний возвращался из Германии через Галлию, южную часть которой мог, кроме того, посетить, возвращаясь из Испании.

Что касается служебных занятий, то Плиний несомненно служил в войске в царствование Клавдия. Но участвовал ли он в походе в Британию, откуда император воротился с триумфом? Некоторые биографы бездоказательно утверждают это. Их мнение имеет значение догадки, впрочем, не совершенно невероятной.

Точно так же можно только догадываться насчет должностей, занимаемых Плинием при Нероне. Этот тиран царствовал долго. Почти невероятно, чтобы человек, принадлежавший к правительству Цезарей и который не подвергался в это царствование прямому преследованию, мог в продолжение четырнадцати лет держаться вдали от дел. Плиний, в качестве писателя и ученого, мог хитрить с тиранией и скрывать те занятия, которые могли набросить на него тень. Действовать иначе, как уже замечено, было бы опасно. Но систематически уклоняться, жить в удалении, отказывать в содействии, когда оно требовалось, и даже никогда не предлагать своего содействия было бы также опасно. Инстинкт тирана подскажет ему врага в значительном человеке, который живет вдали, не прося ни занятий, ни милости. С другой стороны, не объяснишь всего сказанного Плинием Младшим о том, что его дядя употреблял много времени на общественные дела и обязанности, если предположить, что он столь долгое время жил частным человеком. Приведенное нами письмо, кажется, указывает на иное.

Сближая некоторые числа, мы полагаем, можно заключить, что при восшествии Веспасиана на престол Плиний был прокуратором Испании. Если эта догадка справедлива, то Плиний назначен на это место самим Нероном. В самом деле, нельзя предположить, чтобы Плиний был назначен прокуратором и послан в Испанию во время кровавого кризиса, последовавшего за смертью Нерона, когда три императора – Гальба, Отон и Вителлий – возвысились и пали в несколько месяцев.

Плиний по крайности два года прожил в передней Испании. Вероятно, возвращаясь из этой провинции, он посетил Нарбоннскую Галлию, прекрасную топографию которой он написал.

Со времени возвращения в Рим все становится ясным в жизни Плиния. Он умел снискать покровительство и дружбу императора. Его главное занятие в продолжение многих лет состояло в том, чтоб быть тайным советником Веспасиана. Этот великий человек, и сам весьма трудолюбивый, полагавший, что император должен умереть на ногах, призывал Плиния к себе каждое утро до восхода солнца. Он советовался с ним насчет общественных дел и в то же время беседовал об обычных занятиях нашего ученого, то есть об естественной истории.

Виньетка напротив этой страницы представляет именно одну из таких бесед могущественного императора и ученого естествоиспытателя.

В последние годы своего пребывания в Риме Плиний окончил, или по меньшей мере приготовил к окончанию, свой огромный труд.

Через некоторое время африканские пираты показались в виду средиземного побережья Италии, и Веспасиан приказал собрать флот в Мизене, откуда можно было наблюдать за Африкой, Испанией и Галлией. Начальствование этим флотом было поручено Плинию.

Четыре года спустя, в 79 году нашей эры, произошло страшное извержение Везувия, поглотившее Геркулан, Помпею, Стабию; при этом погиб и Плиний.

Веспасиан умер в том же году, но он был еще жив, когда Плиний посвятил свою Естественную историю Титу, уже соправителю империи, хотя это положение не обозначалось никаким политическим титулом, ибо титул Іmperator, который носил Тит, был только воинским почетом. Вот как начинается посвящение Плиния:

«Плиний Секунд любезному Титу Цезарю, привет.

Книги о естественной истории, всемилостивейший император (если позволите, я дам вам столь заслуженный титул, потому что титул величайшего принадлежит вашему отцу), эти книги, сочинение новое для муз ваших римлян и последний мой труд, будут предметом этого дружеского письма. Триумфатор, цензор и шесть раз консул, разделяющий трибунскую власть и (что еще выше с вашей стороны, ибо это одновременная служба и вашему отцу, и сословию всадников) префект претории, – вот что вы для республики, не переставая быть для нас простым товарищем по оружию. Величие и фортуна ничего не изменили в вас, кроме того, что теперь вы можете делать все доброе, что хотите. Между тем как уважение других имеет к вам доступ в силу этих титулов, чествовать вас, обладаем только близостью к вам и смелостью».

Естественная история, поднесенная сыну императора, была новостью для римлян. Этот народ, у которого процветали поэзия, красноречие и история, никогда не выказывал ни малейшего стремления к наукам. Лучшие гении Рима говорят о них только с презрением. Так, например, Цицерон говорит, что для самых посредственных умов, чтобы успеть в науках и даже блистать в них, нужна только добрая воля. Что касается до искусств, если исключить земледелие и немного позже врачебное искусство, то гордые квириты относились к ним с тем же презрением. Поэтому неудивительно, что раньше Плиния никто не вздумал написать подобного рода сочинения, которое должно было найти мало читателей и не принести никакой славы автору. Впрочем, как с справедливой гордостью говорит Плиний, его предприятие было задумано с необычной смелостью: он хотел в нем коснуться всего, что греки разумеют под словом энциклопедия (quae Graeci vocant τάς ἐγκυκλοπαιδειας). Далее, даже между греками, которые уважали и развивали науки и искусства наравне с поэзией, красноречием и другими умственными работами, никто еще после Аристотеля не дерзнул заключить в одном сочинении всего, заключавшегося в обширном труде Плиния. С этой точки зрения его племянник мог без особого хвастовства сказать, что Естественная история «разнообразна, как сама природа». Заметим, однако, что в этом разнообразии, необходимо и существенно беспорядочном, слишком часто вовсе не видно естествоиспытателя.

Сочинение Плиния, написанное учительским слогом и с энтузиазмом, порой декламаторским, внушило римлянам уважение к себе. Оно заставило их принять науку, по крайней мере в предложенном виде. Успех этой книги был огромный не только в образованных и аристократических классах, но и между промышленниками, ремесленниками, торговцами и другими людьми низшего положения в обществе, для которых никто не писал еще. В этой огромной компиляции можно было почерпнуть множество любопытных сведений и полезных указаний для механических искусств и ремесел, потому что этот специальный отдел обработан лучше других. В самом деле, чего только нет в этом сочинении, где вкратце были изложены материалы, извлеченные более чем из 2000 волюмов, и трактовалось о самых разнообразных предметах, начиная с метафизики и до поварского искусства! Самые выписки были собраны и сохранялись под именем Electiones Commentarii. Они очень ценились современниками Плиния. По смерти его один любитель, Ларгий Лициний, предлагал за них его племяннику четыреста тысяч сестерциев (около 85 000).

«Если б удалось вполне понять Плиния, – говорит Кювье, – то мы узнали бы некоторые способы, при помощи которых древняя промышленность создавала продукты, которым мы не вполне успешно подражаем».

По нашему мнению, главный источник успеха книги Плиния в древности заключался именно в чисто промышленной части сочинения; эту часть тогда понимали лучше, чем теперь. Описывая различные промышленные процессы римского мира, Плиний распространял, обогащал и в то же время облагораживал промышленные искусства. Кювье справедливо заметил, что Естественная история Плиния для промышленных искусств и занимающихся ими важнее, чем собственно для естествоиспытателей.

Плиний примирил своих современников с науками и своим успехом возбудил соревнование; едва он умер, как появился подражатель, или, вернее, рабский пересказчик его, Солин, которому наградой за это было прозвище Плиниевой Обезьяны.

Итак, известность Плиния при жизни его была огромна. Она поддерживалась и в следующие века. Казалось бы, что открыто проповедуемое им многобожие должно было повредить ему в мнении христиан. Ничуть не бывало. Из Хроники Евсевия, из многих писем св. Иеронима и из Града Господня св. Августина видно, что Отцы Церкви много читали Плиния. Его прилежно изучали во Франции Григорий Турский, в Испании – св. Исидор, в Ирландии – ученый Алкуин. Списки Естественной истории умножались на Западе; арабы перевели ее, и во все Средние века это сочинение было руководством всех, кто занимался изучением наук в Европе.

Возрождение, эпоха восстановления словесности и искусств на Западе, не поколебало славы нашего автора. Не только слава его не умалилась, напротив, распространилась и стала громче, когда сочинения его были напечатаны. Немного столь объемистых книг, которые выдержали бы столько изданий, как Естественная история[134].

Хотя почти все издания были неисправны, но это не повредило известности Плиния. В то время, когда уважали уже не все древние авторитеты, уважали авторитет Плиния, освященный долговременностью. Только в XVII и в XVІІІ веке, когда явилось уже много великих естествоиспытателей, некоторые осмеливались оспаривать его. Сам Бюффон, кажется, позабыл, что живет во времена новой науки. Он повинуется вековому предубеждению, которое сделало имя Плиния неприкосновенным. Вот в каких выражениях говорит Бюффон о Плинии в своей Первой речи о способе изучения Естественной истории:

«Плиний работал по более обширному плану, чем Аристотель, и, может быть, по слишком обширному; он хотел обнять все, он, кажется, измерил всю природу и нашел ее слишком малой против обширности своего духа. В его Естественной истории заключается, кроме истории животных, растений, минералов, история неба и земли, медицина, торговля, мореплавание, история свободных и механических искусств, происхождение обычаев, наконец, все естественные науки и все человеческие искусства; и, что удивительно, Плиний равновелик во всех частях. Возвышенность идей, благородство стиля еще более возвышают его огромную начитанность. Он не только знал все, что можно было знать в его время, он имел ту способность широко мыслить, которая умножает науку; он обладал тем богатством размышления, от которого зависит изящество и вкус, и он сообщает своим читателям известную свободу ума, смелость мышления, которая есть зачаток философии. Его сочинение столь же разнообразное, как природа, всегда прикрашивает природу; это, если хотите, компиляция всего до него написанного, список всего, что было сделано, всего, что хорошо и полезно знать; но этот список сделан широкой кистью, в этой компиляции предметы распределены по такому новому способу, что она предпочтительна многим подлинникам, трактующим о тех же предметах.

Похвала преувеличенная, особенно в глазах новейших ученых, специально занимающихся естественной историей. Впрочем, если ее рассмотреть попристальнее, она не так преувеличена, как кажется с первого раза. Обычная напыщенность стиля Бюффона играет при этом немалую роль. Гений Плиния и несомненная обширность его плана похвалены вообще и темновато: не объяснено истинное научное значение его сочинения. В конце даже находятся весьма знаменательные ограничения. Бюффон не без причины употребляет слова список и особенно компиляция, слово, которое употребляется и теперь для определения достоинства сочинения Плиния, но которое до Бюффона к нему не прилагалось еще.

Приведем теперь мнение более сведущего и достоверного судьи. Вот мнение Кювье:

«Чтобы справедливо оценить это обширное и знаменитое сочинение, – говорит Кювье, – необходимо различать в нем план, факты и стиль. План огромен. Плиний вовсе не думал написать естественную историю в том ограниченном смысле, в каком мы понимаем эту науку, то есть более или менее подробный трактат о животных, растениях и минералах; он объемлет астрономию, физику, географию, земледелие, торговлю, медицину и все искусства, как и собственно естественную историю; он беспрерывно прибавляет к рассказываемому замечания, относящиеся к моральному познанию человека и истории народов, так что во многом это сочинение может быть названо энциклопедией своего времени.

В первой книге он представляет некоторого рода перечень содержания и имена авторов, на которых опирается; во второй он говорит о мире, о стихиях, о звездах, о главных метеорах. Четыре следующие – география известных тогда трех стран света. В седьмой он говорит о различных расах людей и отличительных качествах человеческого рода, о великих произведенных им характерах и самых замечательных изобретениях. Четыре книги посвящены земным животным, рыбам, птицам и насекомым. Виды каждого класса размещены по величине или важности. Говорится об их нравах, о полезных или вредных качествах и более или менее странных свойствах, приписываемых им. В конце книги о насекомых он говорит о некоторых веществах, производимых животными, и о частях, составляющих человеческое тело. Ботаника изложена пространнее всего. Десять книг посвящено на описание растений, их разведение и употребление в домашнем обиходе и в искусствах, а в пяти исчисляются и доставляемые ими лекарства. В пяти следующих рассказывается о лекарствах, извлекаемых из животных. Наконец, в пяти последних Плиний описывает металлы и их употребление, земли, камни, их употребление для житейских нужд, для роскоши и в изящных искусствах, перечисляя по поводу красок знаменитейшие картины, а по поводу камней и мраморов – лучшие статуи и замечательнейшие резные камни.

Говоря, даже мимоходом, о таком чудовищном количестве предметов, не мог автор не записать множества замечательных фактов, которые ныне тем драгоценнее, что кроме его никто о них не говорил. К сожалению, способ их изложения и собирания сильно уменьшает их достоинство, потому что правда и ложь перемешаны почти в равных количествах, и в особенности потому, что трудно и во многих случаях совершенно невозможно определить, о каких именно существах он говорит.

Плиний вовсе не был таким наблюдателем, как Аристотель; еще менее он гениальный человек, способный, подобно этому великому философу, найти законы и отношения, которым подчинены произведения природы. Он вообще компилятор, который, не имея сам понятия о вещах, о коих он собрал свидетельства других, не мог оценить истинности этих свидетельств, ни даже всегда понять, что в них говорится. Словом, это писатель без критики, который, занимаясь долго извлечениями, распределил их по главам, прибавив размышления, которые не относятся собственно к науке, но попеременно представляют то более или менее суеверные верования, то разглагольствования печальной философии, беспрерывно обвиняющей природу, человека и даже самих богов. Собранные им факты не следует рассматривать по отношению к его мнению, но по отношению к мысли писателей, из которых он извлек их, и прилагать к ним правила критики на основании сведений об этих писателях и обстоятельствах, в каких они находились.

Если так изучать Плиниеву Естественную историю, то она представляет довольно богатую руду, ибо, по его собственному свидетельству, состоит из извлечений более чем из двух тысяч волюмов всякого рода авторов, путешественников, философов, историков, географов, врачей; до нас из этих авторов дошло не более сорока; далее, до нас дошли от многих только отрывки или сочинения, отличные от тех, из коих почерпал Плиний; и между дошедшими до нас много таких, имена и существование которых не забыты только потому, что Плиний ссылается на них. Сравнение его извлечений с дошедшими до нас подлинниками и особенно с Аристотелем показывает, что Плиний далеко не предпочел важнейшего и точнейшего у этих авторов. Вообще он чувствует влечение к странным и чудесным вещам, к таким, которые доставляют случай к любимым им противоположениям, или к упрекам Провидению, до чего он также охотник. Правда, он не всему рассказываемому верит в равной степени, но его сомнения и утверждения случайны; сильнее всего возбуждают его недоверие никак не самые детские сказки… Итак, должно сознаться, что Плиний не столь интересен относительно фактов, как по отношению к нравам и обычаям древних, к способам, которым они следовали в искусствах, и к некоторым чертам истории или некоторым географическим подробностям, которые без него остались бы неизвестны»[135].

Таково в самом деле достоинство, которое следует признать в Плинии и которого тем не справедливее лишать его, что он совершенно лишен титула естествоиспытателя приведенным выше суждением. Суждение жестокое, но оно не изменится, хотя сам Кювье несколько смягчил его в другом, более подробном обзоре сочинений Плиния.

В самом деле, было бы необычным явлением, если б высокодаровитый и неутомимый в работе человек написал только нелепости о предмете, которым занимался большую часть жизни. Без сомнения, он часто неосторожно переписывал писателей, которые позволяли себе обогащать природу самыми баснословными животными. Он принимает или кажется принимающим существование нантихоров с человеческой головой и скорпионным хвостом и катоплебов, которых увидишь – умрешь; но важнее, что сам Кювье, сам Бленвиль соглашаются, что он не раз прекрасно наблюдал и описал животных, в особенности в книге о моллюсках. Он говорил, что рыбы дышат, в противность мнению Аристотеля, который утверждал обратное, потому что у рыб нет легких.

Легковерие Плиния, его любовь к чудесному в наше время вполне доказаны. Особенно в медицине он распространил множество самых печальных ошибок и предрассудков. Его терапевтика часто бессмысленна. В своей Естественной истории он указал более трехсот лекарств, получаемых от вредных животных. Бобр доставляет шестьдесят шесть, черепаха – столько же. Человеческое тело – также известное число. Под названием лекарств, извлеченных из человека, Плиний предлагает слюну, ушную серу, первые волосы и первый выпавший у ребенка зуб, если он при этом не коснулся земли; у взрослых моча считается лекарством, годным для употребления. Не следует забывать, что до Возрождения Плиний был авторитетом, и почти единственным вместе с Диоскоридом, в врачебном деле. Поэтому не невозможно, что его книга была причиной того бессмысленного лечения, которое считалось наилучшим в Средние века и до Парацельса. Вероятно, бабьи лекарства, советуемые Плинием, породили те нелепые лекарства, какие давали врачи Средних веков и времен Возрождения.

Быть может, Плинию не столько не хватало наблюдательности, сколько времени для наблюдения посреди забот и работ. Но наука произнесла о нем свой приговор: он осужден, и нам нечего больше толковать об этом.

Плиний был пантеист, вроде Вергилия и многих из древних. Он не признавал другого Бога, кроме мира, хотя порой он, кажется, отличал мир от Бога.

Deus latet in majestate mundi (Бог скрыт в величии мира), говорит Плиний. Выражение великолепное, но мысль антирелигиозная, ибо, кто не признает личного Бога, тот исповедует атеизм.

Что же остается от Плиния? Остается довольно точный в описаниях географ и историк-моралист, исполненный доблести и желчи, который под предлогом написания естественной истории среди императорского Рима пишет историю людей и происшествий своего времени, подводит итог порокам и испорченности недостойных потомков Курия Дентата и Катона Старшего. Мы заметили это свойство в нем еще в юности по поводу его выходки против роскоши Лоллии Паулины.

Оканчивая эту часть нашей заметки, мы имеем удовольствие заметить, что такого же о нем мнения гг. Литре и Эггер. Приведем следующее мнение из сочинений последнего:

«Плиний, – говорит он, – как по необходимости, так и по влечению не находит такой мелкой подробности, такого памятника, о котором не следовало бы упомянуть. Кроме деяний народа, видно, что он читал много исторических мемуаров, начиная с записок Августа до записок Агриппины и Корулона: письма, писанные Августом императором; географические записки Агриппы, по крайности его речь (единственную, о которой сохранилась память) об утилизировании предметов искусства; отчет о его эдильстве. Несмотря на громадное множество фактов, собранных в Естественной истории, Плиний не всегда простой компилятор; он умеет порой также произносить суждение в некоторых кратких биографиях, как напр. Цицерона, Агриппы, Августа; в последней в особенности содержится несколько черт ниоткуда более не известных и которые можно еще дополнить целой кучей анекдотов о домашней жизни, болезнях и суевериях императора; наконец, о некоторых лицах его семейства или двора, как то: Ливии, первой Агриппине, первой Юлии; о М. Лоллии, воспитателе юного Гая Цезаря, Варии Руфе, счастливом солдате, обогащенном своим государем и даже возвышенном им до консульства, но который скоро разорился на земледельческих предприятиях.

Коротко сказать, после собственно историков Плиний – писатель, с которым более других следует справляться не только относительно политических личностей его времени, но также насчет личностей второстепенных, иногда не упоминаемых другими, и относительно множества общих фактов, служащих для составления общей картины великого века. Как уже было замечено, самые интересные происшествия Августова века не имеют характера драматического. Мирное устроение завоеванного было делом Августа, как унижение аристократии и торжество народа было делом Цезаря. Плиний в особенности показывает нам величие империи и сложность приводивших ее в движение пружин, все действовавшие внутри ее начала тления и все способы, какими располагала императорская администрация против внешних и внутренних опасностей. У него лучше, чем у других, можно следить за прогрессом и падением Рима в различных отраслях общественной жизни. Но для этого не следует ограничиваться ни анекдотами, ни портретами, ни краткими биографиями; надо уметь оценять некоторые факты, не носящие ни числа, ни имени. Я приведу только один пример: история поземельной собственности в Италии и провинциях, набросанная в начале восьмого столетия, с энергической точностью оканчивается такой яркой чертой: Verum confitentibus, latifundia perdidere Italiam, jam vero et provincias. (Сказать правду, большие землевладения погубили Италию, и даже самые провинции). Болезнь увеличилась на глазах Плиния, но преобразование республики в монархию в особенности способствовало к тому, что она стала неизлечимой. При Августе Гораций уже указывал ее симптомы. Заметим между прочим, что о таких вещах Плиний говорит с полным знанием дела. Если в истории искусств он часто ошибается, по недостатку вкуса и специальных знаний, в статистике этот ученый, бывший консулом, военачальником, начальником флота, сохраняет несомненный авторитет, и неудивительно, что его свидетельства подтверждаются стариннейшими памятниками древней Италии»[136].

Итак, если Естественная история в глазах новейших натуралистов не имеет большой цены, то в других отношениях она еще имеет большое достоинство.

Нам остается сказать о таланте писателя.

Все согласны, что Плиния, как его современника Сенеку, следует поставить немедленно после великих писателей Августова века. Оба уже не без недостатков своего века, и это неудивительно, ибо никакому гению не дано избежать влияний окружающей среды. Оба изысканны, любят противоположение и антитезы, склонны к декламации. Их стиль чрезмерно натянут, эффекты усиленные, их желание выражаться кратко затемняет мысль. Но, несмотря на эти недостатки, их считают за писателей гениальных, каковыми они и в действительности были. Если их язык и не таков, как в век чистого латинства, тем не менее он еще очень хорош.

У Плиния есть еще совершенно особенное философическое достоинство. Справедливо говорится, что без Естественной истории невозможно было бы для средневековых ученых восстановить латинизм; и это должно понимать не только насчет слов, но и насчет их значения. Плиний прибавил к латинскому словарю по меньшей мере четыреста слов, которые, соответствуя разнообразным описываемым им предметам, были известны в Риме и провинциях, но не были и не могли быть сохранены в сочинениях историков, ораторов и поэтов Августова века.

Плиний также создал или пустил в ход большое число речений и оборотов, до него неизвестных, которые обогатили латинский язык и облегчили для нас понимание писателей последующих веков, когда эти обороты были приняты.

Теперь расскажем о смерти Плиния.

Мы оставили его на Мизенском мысе начальником флота, назначенного следить за африканскими пиратами. Он прожил, отдыхая от трудов, около четырех лет в этих местах, в этой Счастливой Кампаньи, которую римляне считали лучшим местом в Италии и в мире; острова Искиа, Процида, живописные высоты Байи, зеленеющие берега Пуццолийского залива – богатые римляне любили жить в этих местах в тихих загородных домах. Тогда-то произошло страшное извержение Везувия, во время которого погиб Плиний.

Рассказывая смерть Плиния, все биографы воспроизводят известное письмо Плиния Младшего к историку Тациту, в котором этот писатель, более красно, чем точно, описывает обстоятельства, сопровождавшие смерть его дяди.

Это письмо часто приводится, а потому мы не станем воспроизводить его. Мы только воспользуемся этим памятником, как и некоторыми другими, для рассказа о смерти Плиния Старшего.

В феврале 1865 г. мы в качестве натуралиста и археолога посетили места, бывшие свидетелями ужасной геологической катастрофы. Замечания и наблюдения, сделанные нами в Кастелламаре и Помпее, может быть, будут небезынтересны для наших читателей.

Когда в Неаполе стоишь на берегу залива, на молу, в порту Святой Лучии, или в Villa Reale, то перед вами возвышается громада Везувия, стоящая на противоположном берегу и царствующая над красиво изгибающимся заливом. У подошвы Везувия и вдоль всего берега тянется непрерывный ряд домов, садов, дач. Кажется, точно Неаполь без перерыва тянется по этому огромному берегу.

Только отойдя, видишь, что обманывался. Эта длинная цепь домов, кажущаяся предместьем Неаполя, в действительности состоит из десятка отдельных местечек или деревень, каковы Портичи, Резина, Torre de Grœco, Torre del Annunziata, Кастелламаре и Сорренто.

Эти поселения существовали еще в первом веке по Р.Х., при римских императорах. Неаполитанский берег (Neapolis) был также красив; морская торговля здесь была также выгодна. Многочисленное и деятельное население теснилось вдоль этого узкого берега. Только не все города и деревни назывались так, как теперь. Неаполь и Сорренто назывались так же (Neapolis и Sorrentum). Портичи называлась Геркуланум, Торре дель Анунциата – Оплонт, Кастелламаре – Стабия.

На морском берегу стоял еще весьма важный город, имени которого новейшие поселенцы ни сохранили, ни изменили, потому что пятнадцать веков его не существовало, – Помпея.

Неаполис, или Неаполь не был тогда, как теперь, городом с 500 000 населением. У римлян это было место развлечения, город, где приятно жилось. Его порт значительно уступал в значении портам Геркуланума и Помпеи и не столь часто посещался.

Геркуланум, на месте которого нынче стоит Портичи, одно из предместий Неаполя, был очень древним городом. Он существовал еще при этрусках. Сделавшись позже римской колонией, Геркуланум был одним из цветущих городов Кампании. Его порт назывался Ретина, где теперь деревня Резина. Это был богатый и артистический город. В нем жили люди незанятые, и в нем было больше общественных зданий и художественных предметов, чем в Помпее, почти исключительно занимавшейся морской торговлей.

Помпея, по всем вероятиям, некогда греческая колония, была большим коммерческим портом части Италии. Она служила складочным местом для Нолы, Ноцеры и Аттеллы. Порт ее, находившийся в некотором расстоянии от города, был довольно обширен; в нем могла поместиться морская армия, ибо в нем укрылся весь флот Т. Корнелия.

Помпея была покорена римлянами, но, в виде исключения, римское иго здесь было не тяжело. Город поставлял только воинов в случае войны. Он управлялся самостоятельно: в нем был свой сенат, свое городское начальство, свои комиции.

Вследствие этих благоприятных условий Помпея достигла великого благосостояния. Число жителей превышало 40 000 душ.

Подобно Помпее, Стабия, построенная на берегу залива, в двух милях от Сорренто, на одном из восхитительнейших в свете мест, была богатым и часто посещаемым торговым портом. Но она пережила и злые дни. Во время гражданской войны она была на стороне Мария, и Сулла-победитель предал ее огню и мечу. 30 апреля 89 года до Р.Х. она была взята приступом и почти совершенно разрушена[137]. Помпейцы с высоты своих стен с ужасом следили за этой военной экзекуцией, которая грозила и им, потому что они подвергались той же немилости. По счастью, свирепый диктатор насытился разрушением Стабии.

Во время смерти Плиния Стабия только наполовину оправилась от этого несчастия и сравнительно с Помпеей казалась полуразрушенным городком.

Все эти города стояли, как уже сказано, вдоль берега Неаполитанского залива, у подошвы Везувия.

Впрочем, теперешний Везувий, этот громадный конус с дымящейся вершиной, тогда не существовал. На его месте была гора, называвшаяся Соммой, наполовину ниже.

Сомма не была, впрочем, огнедышащей горой. Это была красивая гора, покрытая лесом от подошвы до вершины; лес спускался и в жерло. Она была покрыта виллами богатых прибрежных жителей. Негоцианты Помпеи, Геркуланума и Неаполя отдыхали на них в свободные дни. У многих римских богачей были дачи на Сомме; между прочими и Цицерон, владевший уже усадьбами в Кумах, Байе, Пуццоло, не считая Тускулума и других, построил виллу на Сомме.

Ничто не давало счастливым жителям неаполитанского прибрежья предчувствовать грозившую им катастрофу. Они в полном смысле плясали на вулкане.

Правда, Страбон и другие старинные писатели говорили, что в отдаленные времена Сомма была театром вулканического извержения. Присмотревшись поближе, можно бы было убедиться, что Геркуланум положительно стоит на застывшей лаве и что черные и блестящие обломки, которыми мостили помпейские улицы, были не что иное, как лава. Но римляне не очень-то обращали внимание на ученых и не беспокоились о том, что было писано древними авторами; геологии тогда не существовало, и помпейцы затруднились бы отличить вулканическую породу от известковой.

Хотя у ворот Неаполя и лежали Сатрі phlœgrei (сожженные поля), покрытые излившейся лавой, и пуццолийский Сольфатаре дымился довольно подозрительно, никто не обнаруживал ни малейшего страха. На Сомму не смотрели как на вулкан. Поэты воспевали ее как источник, из которого боги изливали благодатное вино, благовонный дар этой благословенной стороны.

«Вот он, – восклицал Марциал, – вот он, Везувий, некогда покрытый зелеными виноградниками, благодатный плод которых затоплял своим соком наши тиски. Вот они, эти склоны, которые Бахус предпочитал холмам Низейским! Еще недавно сатиры плясали на этой горе; тут было жилище Венеры, любимое богиней больше Лакедемона. И Геркулес прославил здесь свое имя. И все разрушило пламя, все погибло под грудами пепла! Сами боги желали бы, чтобы их мощь не простиралась так далеко!»

В 63 году по Р.Х. помпеяне получили от горы, так сказать, первое предостережение.

В 63 году в Помпее было сильное землетрясение. Базилика, колоннада форума, комический и трагический театры обрушились. Половина населения, пораженная ужасом, оставила город, унося с собою богатство, домашнюю утварь и статуи.

Это землетрясение сильно дало себя почувствовать также городам Неаполю и Ноцере. Сенека утверждает, что в Ноцере все дома обрушились и почти все жители либо погибли, либо лишились рассудка.

В Неаполе во время землетрясения огромная толпа собралась в театре, чтоб слушать, как Нерон лично исполнит кантату собственного сочинения. Когда хор в пятьсот человек сопровождал пение императора, когда всякий восхищался грацией и ловкостью венчанного артиста, здание театра потряслось. Нерон не захотел из-за таких пустяков прерывать кантату. Он не выпустил толпу, пока не кончилось пение. Таким образом, многие погибли под развалинами, и сам император выбрался не без труда.

Это предупреждение, несмотря на свою серьезность, прошло бесплодно для помпеян. Мало-помалу они успокоились. Сенат после долгого колебания решил разрешить перестройку города.

Эта перестройка должна была послужить к украшению города. Со всех концов Италии были вызваны художники. Базилика, форум, храмы воздвигнуты и украшены новомодными капителями, то есть римско-коринфского ордена. Внутренность домов украсилась картинами, исполненными на отличной штукатурке и воспроизводившими лучшие произведения греческого и римского искусства. Мраморные и бронзовые статуи украсили атриум, столовые и комнаты каждого дома. Фонтаны – группы из чистейшего мрамора – закрасовались на внутренних дворах. Роскошь и изящество соединились для обновления города.

Вот почему, заметим мимоходом, картины, отрываемые ежедневно в развалинах Помпеи, блещут свежестью красок. Вот почему и мраморы и статуи еще блестящи на вид. Мы, например, видели в доме Корнелия Руфа великолепно изваянные из мрамора две ножки стола, столь блестящие и гладкие, как новые мраморы.

Итак, храмы воздвигались, в городе снова начались работа и веселье; жизнь шла своим чередом в домах, украшенных новой живописью, когда в 79 году нашей эры страшное землетрясение наделало столько бед.

Нет положительных подробностей об обстоятельствах, предшествовавших и сопровождавших вулканическое извержение Соммы, при котором из обломков ее образовался туфный и пемзовый конус нынешнего Везувия, и завалило камнями и землистой пылью много деревень и города Помпею, Геркуланум и Стабию. Верный своим риторским обычаям, Плиний Младший совершенно пренебрег точностью при описании великого явления, и это молчание заставляет нас прибегать к наведениям (индукции. – Примеч. ред.) относительно факта, который очевидцам там легко было бы описать в подробности.

Как бы то ни было, вот что нынче можно заметить в Геркулануме, Помпее и Кастелламаре, и вот какие наведения можно извлечь насчет того, как были разрушены, или вернее, погребены эти три города.

Дома в Геркулануме и все находящиеся в них вещи покрыты землистой корой, твердой, плотной, и которую можно снять только резцом. В Неаполитанском музее, как образчик, как поучительную редкость, показывают железную кастрюлю, наполовину очищенную от землистой породы. Эту кору можно снять только при помощи резца и молота. Этого примера достаточно, чтобы дать понять трудность, или, лучше сказать, невозможность вполне отрыть Геркуланум и извлечь вещи, заключающиеся в городе, покрытом, кроме того, земляным слоем в двадцать метров.

Не лава, как обыкновенно утверждается, залила и погребла Геркуланум. Он покрыт землистым веществом; это пемзистый камень той же породы, что образует конус Везувия.

Итак, не следует думать, что Геркуланум был разрушен потоком вулканической лавы, ибо Везувий во время извержения 79 года не выкидывал лавы; нет, он был затоплен рекой грязи. Везувий сперва выбросил огромную струю водяных паров; затем к этим парам примешалась ужасающая масса землистых веществ, туфа и пемзы. Вода, сгущаясь на воздухе, падала кипящим дождем на склоны горы и увлекала с собой землистые вещества. Таким образом образовался поток грязи, который набежал на город, стоявший как раз у подошвы горы, и затопил его. Засохнув на воздухе и еще более уплотнившись от веса земли и позже от тяжести настоящей лавы, извергнутой во время других извержений, землистая кора, покрывающая Геркуланум, получила теперешнюю твердость и плотность.

Другое дело Помпея.

Присутствуя при легкой работе отрывания этого города, вполне понимаешь, как он был погребен под вулканическими извержениями.

Повсюду на полях замечаются два лежащие друг над другом слоя. Первый слой из небольших пемзистых с горошину камешков беловатого цвета, называемых в Неаполе lapilli, а сверху слой бурой пыли, необычайно тонкой и подвижной.

Итак, Помпея не была погребена под лавой, как позже случилось со многими деревнями, находящимися в окрестностях вулкана; ни затоплена рекою грязи, как Геркуланум. Она была засыпана огромной массой лапилли и пемзовой пылью, обыкновенно и совершенно несправедливо называемой пеплом.

Чрезмерная теплота, приносимая lapilli, и пемзовой пылью, выбрасываемая раскаленной докрасна из воспламененного вулкана, обуглили бревенчатые кровли домов и обрушили потолки. Все потом мало-помалу было засыпано непрестанно падавшей вулканической пылью.

Город Стабия погиб так же, как Помпея. Находясь в восьми милях от Везувия, между тем как Помпея – только в шести, Стабия, может быть, избегла бы разрушения, если б господствующие над нею горы Квизитана и небольшая Санз-Анджело не остановили землистого облака, застилавшего все окрестности Помпеи, и не скопили таким образом прямо над несчастным городом обломки lapilli и вулканическую пыль.

Налево от нынешнего Кастелламаре виден холм, простирающийся на несколько километров. Этот холм, кажется, образовался скоплением землистых веществ, выброшенных Везувием в 79 г. Когда мы в 1865 г. посетили Кастелламаре. чтобы отыскать следы древней Стабии и осмотреть берег, где погиб Плиний, мы некоторое время шли по этому холму, состоящему из черноватой земли вулканического вида, подобной верхнему слою, покрывающему Помпею. Под этим холмом недавно сделано довольно глубокое углубление, чтобы добывать древние вещи из Стабии.

Мы спускались с этого холма по изрытой дороге между двумя каменными стенами, служащими границей прекрасных садов; перед нами лежал ковер зеленых лужаек, отененный апельсинами и виноградной лозой, которая вилась между стволами огромных смоковниц. Мы спросили лампу, чтобы осмотреть раскопку, и крестьянин поспешил принести одну из тех глиняных ламп античной формы, которые доказывают, что ничто не изменилось со времени римской эпохи в итальянских деревнях. Раскопка, впрочем, не привела ни к чему замечательному. Вход в пещеру, вырытую в толще холма, терялся в поросли ерника, испещренного цветами с голубыми колокольчиками. Внутри мы не видели ничего, кроме черных стен из того же мягкого туфа, что и окружные поля.

Не под этим ли холмом в каком-нибудь месте погребена Стабия? Мнения на этот счет различны. Фиорелли, директор неаполитанского музея, говорил нам, что полагает, что древняя Стабия лежала дальше, то есть там, где теперь Траньяно, городок, славящийся своими макаронами. Автор неконченного мемуара о древней Стабии полагает, что Траньяно стоит только на месте стабийских предместий, а сам город лежал на месте, где теперь деревни Варано и Кармиано. По этому последнему мнению, нынешний город Кастелламаре стоит тоже на месте предместий древней Стабии[138].

Итак, нельзя с точностью определить даже места этого города, когда-то одного из лучших в Италии.

Вдоль изрытой дороги, тянущейся внизу холма и по которой мы шли с тоскливым чувством, канатчик плел и вытягивал конопляные волокна, протяжно напевая песенку. Иного звука не слышалось в долине; ничто не обнаруживало движения и жизни в этих местах, где некогда раздавался шум деятельного, делового и счастливого населения.

Итак, научный вопрос, занимавший нас, понемногу разъяснился; вот каким образом, на основании геологических свидетельств, погибли Геркуланум, Помпея и Стабия под вулканическими извержениями Соммы.

Теперь, при помощи немногих древних писателей, говоривших о катастрофе, когда погиб Плиний Старший, мы в свою очередь попробуем рассказать это историческое событие.

23 апреля 79 года, около двух часов пополудни, страшные раскаты грома раздались из глубины Соммы и распространили ужас между всеми живущими у подошвы горы. В продолжение предыдущих дней удары землетрясения возбудили беспокойство во всех окрестных местах. Небо было ясно, море покойно. Ветер, дувший сперва с севера, стал дуть с востока. Раскаты стали сильнее; наконец огромный столб водяных паров, который Плиний Младший весьма справедливо сравнил со стеблем и вершиной пиньи, поднялся над горою. Несколько времени он стоял неподвижно в воздухе. Вершина его, увеличиваясь, двинулась в сторону, пары сгустились, западали кипящим дождем на склоны горы и оттуда понеслись к морю. Геркуланум, стоявший у подошвы Соммы, между горою и морем, был на пути этой страшной реки грязи; свирепый поток затопил его. В то же время из горы полетела огромная масса камней и земли, раскаленных огнем. Все обрушилось на Геркуланум.

Предоставляем другим описывать сцены ужаса, беспорядка и смерти, происходившие в мраке, одевшем город, когда небесные и земные хляби раскрылись, чтоб поглотить его.

Жители Геркуланума бросились бежать, одни – к Неаполю, другие – к Помпее. Только первые поступили удачно. Действительно, Неаполь нисколько не пострадал, но Помпее суждено было разделить участь Геркуланума.

До вечера можно было надеяться, что Помпея уцелеет. Но около восьми часов извержение Соммы удвоилось в силе. Раскаты грома не переставали раздаваться из глубины горы и в облаках вылетавших из нее водяных паров. За жгучими парами следовала страшная груда раскаленных докрасна пемзовых камней. Весь берег был покрыт мрачным облаком этих камней, которые сшибались в воздухе с ужасающим треском. Этот земляной дождь стал падать на Помпею.

Песочные часы, найденные свалившимися в Помпее и сохраняющиеся в неаполитанском музее, указывают четырнадцатый час пополудни, то есть два часа пополуночи. Стало быть, беда обрушилась над злосчастным городом ночью.

Эта ночь, казалось, никогда не кончится. Никто не видел, как назавтра загоралось утро: дождь из пыли и lapilli падал непрерывно, мрачил небо, и нельзя было узнать, начался ли день. Ужас царил в Помпее, но действия его легче вообразить, чем рассказать.

Разрушение Помпей и Геркуланума. Художник Дж. Мартин. 1822 г.

24 августа, то есть на другой день разрушения Помпеи и Геркуланума, землистое облако налетело на Стабию, неся с собою пожар и смерть. Последняя выброшенная Соммой пыль стала саваном несчастной Стабии.

Землистый дождь был столь част, что в семи милях от вулкана нужно было беспрерывно отряхиваться, чтобы не задохнуться. Полагают, что его доносило до Африки. По крайности он доходил до Рима, где стало темно днем. Римляне говорили: «Свет кончается. Или Солнце падает на Землю, или Земля подымается к Солнцу». Плиний Младший писал: «Нас утешала печальная мысль, что вместе с нами погибнет вся Вселенная!»

Во время этих страшных двух суток погибли семь городов и местечек: Геркуланум и его порт Ретина, Оплонт, Тагиан, Таурания, Помпея и Стабия.

Достаточно взглянуть на географическую карту, чтобы убедиться, что Стабия, или нынешний Кастелламаре, лежит как раз напротив Мизенского мыса. Кастелламаре и Сорренто лежат на одной из кос Неаполитанского залива, которого противоположную оконечность образует Мизенский мыс.

Плиний Старший находился в это время на Мизенском мысу в качестве, как уже сказано, начальника римского флота, наблюдавшего за африканскими пиратами. Итак, он один из первых заметил, что происходит на взморье у подошвы Соммы.

После обеда, 23 августа, его сестра первая известила его о необычном явлении, обнаружившемся над горою. Плиний, лежа на постели, занимался; отдохнув немного, по обычаю, на солнце, он тотчас встал и поспешил взойти на возвышенное место. Оттуда, глядя на море, он увидал исполинское облако, поднявшееся из кратера и словно плащом покрывшее все окружные поля. Начиналось извержение Везувия!

Для естествоиспытателя, всю жизнь описывавшего и комментировавшего различные чудеса, наблюденные всеми учеными до него, представлялся единственный случай увидеть чудо из чудес, быть очевидцем самого страшного из естественных явлений.

Спустившись к порту, Плиний приказал поскорее приготовить легкую галеру, решившись отправиться с несколькими людьми на противоположный берег, чтоб быть свидетелем извержения.

Его племянник был с ним в Мизене, занимаясь под его руководством литературными трудами.

– Можешь ехать со мной, – сказал он ему.

Но юный ритор не обладал такой страстью, такой любознательностью к изучению естественных явлений, как дядя. Ему, кажется, не очень-то хотелось подвергаться угрожающей опасности.

– Если позволите, – отвечал он – я лучше останусь в Мизене с матушкой. Я окончу извлечения из Тацита, которые вы поручили мне сделать.

Плиний решился отправиться один.

Он уже садился в галеру и держал в руках дощечку, чтобы записывать различные фазы явления, которое ехал наблюдать, как был остановлен суматохой, произведенной высадкой нескольких матросов и солдат, которые поспешно прибыли из Ретины, порта Геркуланума.

Эти солдаты явились просить начальника флота послать галеры на тот берег, чтобы забрать и перевезти гарнизон и матросов, а также помочь, если возможно, несчастным жителям. Плинию, решившемуся уже ехать, нечего было переменять своего намерения. Только вместо одной галеры он приказал изготовить несколько. Флотилия отчалила.

Он приказывал матросам грести сильней. Отдавая приказания, он, если замечал какое-либо движение или необычный факт, спокойно записывал или диктовал свои наблюдения.

Один из его друзей, богатый и ученый человек, Помпониан, жил в Стабии. На том берегу, в Стабии было безопаснее, чем в других местах, и можно еще было приставать судам. Поэтому решено было выйти на берег в Стабии; полагали при этом, что там удобнее всего будет забирать бегущих жителей, а также разведать о событии.

По мере приближения к берегу опасность становилась очевиднее. Пыль, падавшая на галеры, становилась все горячее. Затем стали падать черноватые камни. На берегу были груды камней, образовавшие раскаленные кучи, затруднявшие высадку.

В это время племянник Плиния, которого занятия «удержали на берегу», занимался в Мизене извлечениями из Тацита.

«Когда мой дядя уехал, – пишет он Тациту, – я принялся за занятия, помешавшие мне ехать с ним. Я взял ванну, лег и немного уснул, но сон был тревожный».

Храбрый молодой человек спал, в то время как дядя бесстрашно шел навстречу смерти.

Небольшой экипаж Плиния, пораженный ужасом, просил возвратиться на Мизенский мыс. Решимость оставляла самого Плиния. Он хотел было уже последовать совету кормчего, который умолял вернуться в Мизену, но эта нерешительность продлилась не долго.

«Фортуна благоприятствует храбрости, – сказал он кормчему. – Правь к Помпониану!»

Приказ исполнен, и через несколько мгновений высадились на стабийском берегу, изрытом землетрясением, сопровождавшим вулканическое извержение.

Первой заботой Плиния было отыскать своего друга Помпониана. Этот, в страхе грозившей городу опасности, приказал перенести всю мебель и богатство на принадлежавшие ему суда. Но противный ветер и волнение замедляли его отплытие.

Плиний находит своего друга в страхе. Он обнимает его, разуверяет и успокаивает. Чтобы совершенно рассеять его опасения, он приказывает отнести себя в баню и остается там некоторое время. Все это делает он с необыкновенным спокойствием.

После бани сели за стол. Несмотря на ежеминутно возраставшую опасность, Плиний за ужином был весел, как всегда. В окна Помпонианова дома был виден Везувий, весь в огне; на вершине вспыхивали молнии; вокруг же дома, Стабия и ее окрестности, были покрыты мраком, происходившим не от безлунной ночи, но от не перестававшей падать пыли. Когда Плинию указывали на молнии, вспыхивавшие над Везувием, он говорил:

– Это пламя не из горы выходит. Это горят оставленные жителями деревни.

Чтоб вполне успокоить своих хозяев, Плиний после ужина пошел в свою комнату. Он лег и заснул очень спокойно.

Его друзья, однако, не последовали его примеру. Они сидели в атриуме, укрываясь под портиком от падавших lapilli и пыли. В эту минуту Плиний спокойно спал, и в прихожей было слышно, как он храпит.

Смерть Плиния Старшего. Гравюра XIX в.

Между тем lapilli наполнили весь двор, и, проспи еще Плиний, ему бы не выйти из комнаты. Его разбудили. Он встал и присоединился к Помпониану, который не спал с друзьями всю ночь.

Что делать? Что было предпринять в эту страшную ночь? В доме остаться не смели, боясь, чтоб выхода не засыпало вулканической пылью. Притом дома тряслись так ужасно, удары землетрясения были так сильны и часты, что дома того гляди обрушатся. Не смели также выйти в поле: lapilli падали по-прежнему дождем.

Наконец, решились на это последнее. Вышли из города, закрыв предварительно головы подушками, привязанными платками.

Песочные часы показывали первые часы утра, но света не было видно. На поле стояла темная, страшная ночь; только порою вспыхивал огонек: то горящий газ выходил из растрескавшейся почвы.

Плиний предложил идти на берег, чтобы узнать, нельзя ли отправиться на судах. Но море волновалось с неслыханной свирепостью, и дул противный ветер.

Ехать на судах не было возможности. Смерть казалась неизбежной.

С стоической решимостью Плиний приказал разостлать покрывало на берегу. Он приказал принести воды, чтоб утолить жажду, и лег на земле, чтоб немного отдохнуть.

В эту минуту треснула земля, что всегда бывает в землетрясениях; в почве образовалась расселина, как раз подле Плиния и его испуганных друзей. Удушливый газ, вероятно, углекислота, азот или сернистый водород, стал выходить из трещины, распространяя сернистый запах.

Все пустились бежать. Плиний хочет следовать за остальными. Он пробует встать, опираясь на руки двух рабов. Газ, выходя из земли как раз в том месте, где он лежал, на нем сильнее, чем на других, обнаруживал удушающее действие. Плиний, старик и страдавший одышкой, был сильнее других подвержен действию газа: он задохся. Он упал на землю. Рабы бросили его, и он скоро умер.

Свет засиял над этими опустошенными местами только через три дня. Когда пришли поднять тело Плиния, то нашли его в положении спящего человека, покрытого плащом; платье нисколько не изменилось; лицо было столь же спокойно, как у живого.

Так умер Плиний Старший, поочередно бывший воином и писателем, адвокатом и натуралистом, адмиралом и обязанный роду своей смерти и своим сочинениям своей долгой славой, которую только в наш век решились уменьшить.

Некоторые биографы упрекают его за то, что он опустил медицинскую часть своего предмета. Чтобы как следует оценить какое-нибудь сочинение, надобно отыскать точку зрения автора и предположенную им цель. Диоскорид не желал написать медицинскую книгу; он просто составил фармакологию. Поэтому нельзя упрекать его за то, что он не говорит о болезнях, к которым относятся изучаемые им врачебные средства.

До Диоскорида существовали трактаты о ботанике и различные специальные сочинения о врачебных веществах. Почему же Арей и некоторые другие из его друзей упрашивали его написать сочинение о том же. Без сомнения, потому, что появившиеся до того времени сочинения считались неполными или неточными; потому что полагали, что Диоскорид, который во время своих долгих путешествий, должен был много видеть и наблюдать, был в состоянии прибавить новые практические сведения к собранным его предшественниками. Дело шло не об обогащении прежнего списка растений несколькими новыми растениями, потому что Диоскорид обозначает их гораздо меньше, чем описал Феофраст, не о более тесной связи их с общей системой творения при помощи более глубокого исследования явлений их существования, потому что, совершенно напротив, Диоскорид изучает их каждое отдельно. Некоторые главы его книги состоят всего из нескольких строк. Иногда, назвав растение, он просто прибавляет несколько слов, потому что, по его словам, это растение очень известно. Отсюда видно, каким образом Диоскорид мог улучшить науку, если только справедливо, что он улучшил ее.

Нам кажется, что Диоскорид предположил только уничтожить неточные, бесполезные и посторонние для фармакологии факты, исправить ошибочные мнения и более строгим образом поставить фармакологию в узкие границы необходимого и полезного. Эта-то практическая сторона книги Диоскорида и поразила Галена.

Задолго до Диоскорида Аристотель и Феофраст писали о ботанике, но оба они писали как философы, а не как врачи. Они с очень высокой точки зрения изучали различные отношения, образующие восходящую лествицу существ трех царств. Эта метода, слишком ученая для обычного понимания, годилась только для избранных, только для посвященных учеников великих школ древности. Кроме того, у греков, если исключить ученых философов, обнимавших в своих глубоких изысканиях все явления Вселенной, только медики и аптекари занимались растениями, но занимались не ради изыскания общих законов органического царства, а чтоб открыть, как они могут действовать на животную экономию, чтобы найти в их действительных или воображаемых свойствах противодействующие болезням средства.

На последней точке зрения стоял и Диоскорид.

У него есть другое достоинство: он представил синонимы обычных названий растений в его время у греков, египтян, евреев, фракийцев, азийских греков и римлян. Этим он предуготовил успех, который его сочинение получило у разных народов.

Благодаря успеху между медиками книга Диоскорида рассматривалась как достаточный источник, где можно черпать все знания, какие требуется приобресть в науке, и как лучшее руководство при изучении фармакологии.

«Во время возрождения наук, – говорит Ж.-Ж. Руссо, – не было ничего хорошего и истинного, кроме заключавшегося в Аристотеле и Галене. Вместо того чтобы изучать растения в природе, их изучали только по Плинию и Диоскориду; нет ничего обыкновеннее, как встретить у современного писателя отрицание существования данного растения, по той единственной причине, что Диоскорид не говорит о нем. Но все-таки приходилось отыскивать в природе эти «ученые» растения, чтобы употреблять их по предписанию учителя. Тогда усердствовали, начинали искать, наблюдать, догадываться; и каждый старался употребить все усилия, чтобы найти в избранном растении свойства, описанные у любимого автора; и так как переводчики, комментаторы, практики редко согласовались в выборе, то одному растению надавали двадцать имен и двадцати растениям – одно имя…»[147] и т. д.

Феофраст имел общий взгляд на систему природы. Он рисует предметы не как отдельные, но как существенно связанные с другими в одно целое, бесконечно разнообразными отношениями. Он писал для очень образованных людей, для философов; и его сочинение, бесполезное для дюжинных людей, было принадлежностью только немногих книгохранилищ. Диоскорид, живший в гораздо менее просвещенное время, чем Феофраст, отделяет каждый предмет. Рассматривая его только с медицинской точки зрения, он описывает его почти так, как если бы он один только существовал. Поэтому-то практики и дюжинные люди дарят его своим вниманием и в течение пятнадцати веков его сочинение было во всех библиотеках.

Диоскорида причисляли к ботаникам потому только, что большая часть описанных им веществ принадлежит растительному царству; но он говорит также о различных веществах, извлекаемых из животного и минерального царства.

Есть ли другие сочинения Диоскорида, кроме трактата О врачебных веществах (фармакологии)?

Сочинение О растениях в двадцати четырех книгах, которое Суидас приписывает некоторому писателю, по имени Диоскорид, может быть тоже Фармакология, изложенная в форме словаря. Вещества, расположенные в азбучном порядке, распределены в нем в стольких же отделах или книгах, сколько букв в азбуке, то есть в двадцати четырех книгах.

Сочинение, оставшееся нам от Диоскорида, содержит действительно только пять книг, и согласуется с древнейшими рукописями, не исключая тех, которыми Гален пользовался во втором веке нашей эры. Но то, что говорит Суидас, не доказывает, что действительно существовало два различные сочинения о растениях, одно – в двадцати четырех книгах, другое – в пяти, каждое приписываемое Диоскориду-врачу. В самом деле, Диоскорид разделил свое сочинение на пять книг; но после него могло показаться удобнейшим распределение в азбучном порядке, а потому приняли таковое; таким образом, образовалось столько частей, или книг, сколько букв в азбуке.

Приписывают Диоскориду другое сочинение, под заглавием Аlexipharmaca. Это сочинение, подлинность которого установлена, есть не что иное, как комментарии на книгу Никандра, ученого Александрийской школы.

Этот Никандр, врач, естествоиспытатель и поэт, современник Сципиона Африканского и Павла Эмилия, говорит доктор А. Филипп, в своей Истории аптекарей у главнейших народов света[148], написал много естественно-исторических и фармакологических поэм. До нас дошло только две.

В одной, под заглавием Theriaca, говорит Филипп, находится «описание ядовитых змей и насекомых, список необходимых предосторожностей для избежания укушения и врачебных против них веществ». Автор упоминает о сорока видах змей, семи видах пауков и т. д.

Другая поэма называется Аlexipharmaca. В этой автор говорит о внутренних ядах (разумея под этим всякие яды). Никандр начинает с исчисления могущих ядовито действовать веществ трех царств. Он указывает их действие на животную экономию и затем переходит к терапевтическим против них средствам. Первая книга Аlexipharmaca говорит о действии ядов и противоядиях; во второй говорится о бешенстве и ядовитых животных и в третьей – какие средства следует употреблять.

Третья книга, приписываемая Диоскориду, называется Еирогista, т. е. средства, которые всегда легко иметь под рукой. Это сочинение, конечно, апокриф. Автор, кто бы он ни был, старается доказать, что туземные средства часто предпочтительнее тех, которые за дорогую цену доставляются из отдаленных стран.

Огромную известность Диоскориду доставило его сочинение De Materia medica. Гален отзывается о нем постоянно с великою похвалой. Он говорит, что до Диоскорида никто не рассматривал так хорошо растений с медицинской точки зрения. Часто, считая себя не в силах ни сделать лучше, ни сравняться даже с ним, Гален прямо переписывает Диоскорида. Впрочем, он иногда упрекает его за неправильность выражений[149].

Сочинение Диоскорида, объявленное Галеном за самое полное, правдивое и полезное из существовавших о фармакологии, быстро благодаря этому отзыву получило громадную известность. Неудивительно, что оно в продолжение пятнадцати веков служило руководством для фармакологического преподавания и практики.

Трактат De Materia medica после Галена был комментирован Орибазом и Акцием (IV и V века), Павлом Эгинским (VII век), Серапионом Младшим (X век) и многими арабскими врачами.

Но из всех комментариев на Диоскорида наибольшую известность получило сочинение Матиола, сиеннского врача. Этот последний комментарий был переведен на латинский, немецкий, чешский и французский языки. Благодаря переводам это сочинение оказывало всеобщее влияние на терапевтику до семнадцатого столетия.

Диоскорид помещается в истории знаменитых врачей не как первостепенный гений, но как автор книги, которая пользовалась в продолжение веков огромной известностью в Европе и части Азии. У турок и арабов Диоскорид доселе считается великим авторитетом в ботанике и медицине. Не то у цивилизованных народов новейшей Европы. Однако ученый, занимающийся медициной и естественной историей, должен знать, кто такой был этот Диоскорид, на которого ссылались в большинстве ученых книг в продолжение пятнадцати столетий в Европе и Азии. Надеемся, что представленный нами биографический очерк удовлетворит эту потребность.

Аретей, воспитанный на началах пневматиков, впоследствии прибавил к ним начала школы эклектиков, не оставляя учений, которые составляли основание первой школы. По его мнению, все жизненные явления производятся некоторым дыханием, которое идет из легких в сердце и из сердца в артерии, разносящие пневму по всему телу. Аретей, будучи отличным анатомом, оставил весьма точное описание полой вены и воротной вены. Но, подобно всем другим пневматикам, он говорил, что эти вены исходят из печени, – ошибка довольно странная в школе, которая связывала себя с учением Аристотеля, ибо Аристотель знал и описал, что эти две вены исходят из сердца.

Так как сердце есть фокус жизненной силы и души, то от этой оживляющей его пневмы, смотря по ее качествам, должна зависеть большая часть болезней. Например, подвздошные страдания зависят от «холодной и бездейственной пневмы, которая, не имея возможности подняться ни вверх, ни вниз, остается и долго вращается в извилинах тонких кишок». Падучая болезнь происходит от расстроенной пневмы, которая приводит все тело в беспорядочное движение.

Аретей часто искал происхождения болезней и их симптомов во внешней температуре. Оставаясь в этом случае верным учению пневматиков, он считал холод и сухость за причину старости и смерти и приписывал холоду и влажности различные хронические болезни.

Аретей имел сведения в анатомии гораздо большие, чем кто-либо из его современников. Доказательством этому служит то, как он говорит о болезнях. Кювье, как уже замечено, не боится сравнить его с Гиппократом в отношении точности описаний. Его практические способы лечения также весьма одобряются. Они были немногосложны и часто ограничивались предписанием диеты на основании правил Гиппократа. Когда нужно было давать лекарства, Аретей употреблял только простые. Это было большой оригинальностью в то время, когда фармакологический монстр, терияк господствовал между врачебными веществами.

Эмпирики были прямо противоположны догматикам. Они хвалились, что превосходят все другие школы своей древностью. Очевидно, они имели право на это. Первые попытки медицины необходимо были чисто эмпирические, а потому эмпирики могли славиться, что ведут свою науку древнее, чем от Гиппократа. Этого преимущества не было причины оспаривать, потому что оно не давало им права быть хорошими врачами. Впрочем, они были все-таки лучше новейших эмпириков, которых имя служит синонимом шарлатанов, и единственная цель которых – сбыт лекарств.

У греков и римлян, особенно в эпоху, о которой идет речь, эмпирики были истинными врачами. Они изгоняли из медицины рассуждение и оставляли только опыт; но это только половина гиппократовского учения! По их мнению, знания, основанные на опыте, менее других могли привести к ошибке. Однако истинный эмпирик принимал опыты других, как и свои собственные. Он собирал для своего употребления описания различных болезней и их лечения, чтобы следовать им на практике. И так дело не обходилось без рассуждений, которых так боялись эмпирики. Это, стало быть, была система, которая, подобно многим другим, сама того не зная, исправляла свои ошибки собственными противоречиями.

Изыскание врачебных средств было главной заботой эмпириков. Не боясь умножать их при помощи смелых попыток, от которых страдали только больные, они открыли и сохранили для медицины множество действительно полезных лекарств.

Среди такой-то ученой сумятицы приходилось пробивать себе дорогу юному Галену, когда он девятнадцати лет принялся за изучение медицины.

Анатомии его учил Сатир, а гиппократовской медицине – Стратоник. Он слушал также заклятого эмпирика Эсхриона. Стало быть, он изучал самые противоположные системы.

В продолжение трех лет он колебался между противоположными школами и тщетно старался выйти на прямую дорогу.

Галену был двадцать один год, когда умер его отец. Преждевременная смерть Никона, который был его нежным и опытным руководителем, должна была еще более усилить его научные сомнения. Приобретенные им знания до сих пор служили только к усилению его умственной безурядицы. Он сам говорит, что изучил столько противоположных систем у стольких учителей, что необходимо впал бы в скептицизм, если б ум его не имел склонности к точным геометрическим доказательствам.

Богатства, доставшиеся ему в наследство от отца и которые, по всей вероятности, скупая мать не растратила, были для него важным пособием в этот критический период его жизни. Они позволили ему путешествовать ради пополнения образования.

Сперва он отправился в Смирну, где учился у знаменитого анатома Пелопса. До своего отъезда из Пергама он уже написал три сочинения, О сечении матки, Болезнях глаз и О врачебном опыте. Он говорит, что он во время пребывания своего в Смирне написал три другие, в которых ограничился воспроизведением начал своего учителя.

Хотя Гален не обладал вообще скромностью, но он не приписывает никакого значения этим первым опытам, потому что одно он подарил товарищу, другое – некоторой кормилице. Но он с некоторым огорчением вспоминает, что одно из этих сочинений, переходя от одного друга к другому, попалось в руки литературному вору, который приделал к нему предисловие и прочел публично как свое сочинение.

Гален из Смирны поехал в Коринф, чтоб заниматься под руководством Нумизиана, также знаменитого врача. Он объехал с ним все прибрежье Средиземного моря. Гален упоминает еще о дюжине врачей, которых он слушал во время этого странствования с научной целью.

Почти все преподаватели, учившие в этих местах, были ученики ученого Квинта. При жизни Квинт основал школу и весьма прославился своими высокими познаниями в анатомии. К несчастью, он не оставил ни одного сочинения. Все юные врачи, желавшие узнать учение этого знаменитого учителя, искали его у его учеников; так поступил и Гален.

Может быть, никто с таких ранних лет так широко и с таким постоянством не приготовлялся к изучению наук, как Гален. Желая все человеческое знание положить в основу медицине, он возвышал ее уже своим высоким пониманием и готовился придать ей величие науки энциклопедической. Коротко ознакомившись со всеми философскими школами, слушая поочередно всех, кто мог ему изъяснить тогдашние разнообразные системы анатомии и физиологии, владея, кроме четырех греческих наречий, языками латинским, персидским и эфиопским, путешествуя почти всегда пешком, чтобы все лучше видеть и наблюдать, Гален по наилучшему и самому обширному способу собирал материалы, для того чтоб воздвигнуть памятник своего гения.

Таким образом, он прибыл в Египет двадцати трех лет. Он хотел пополнить свое образование в городе, который тогда сделался величайшим центром греческой цивилизации; мы говорим об Александрии.

К сожалению, Александрия по отношению к наукам не была уже тем, чем была во времена первых Птоломеев, когда эти государи, ради поощрения физиологических изучений, удостаивали браться сами за скальпель. Ученые всех стран света, которые продолжали стекаться в этот город, занимались меньше наукой, чем литературой, критикой, историей и в особенности мистической философией. Смесь греческих идей с египетскими и иудейскими, не говоря уже о туманных учениях вавилонских магов и индийских гимнософистов, произвели в Александрии второе вавилонское столпотворение. Поэтому естественные науки там мало разрабатывались, за исключением анатомии, которая сделала значительные успехи.

Но последнее было очень важно для Галена. Анатомии обучали в различных египетских училищах. Но при этом не прибегали к рассечению трупов; употребляли только человеческие остовы. Когда остовов было недостаточно, рассекали ближайших к человеку животных. В это время в самом деле в Александрии перестали рассекать человеческие трупы.

Гален пробыл пять лет в Александрии. Он сделал необыкновенные успехи в анатомии. Хотя науки, преподававшиеся в Александрии, сохранили здесь более чем где-либо, философский характер, но принципом, господствовавшим в этой школе, было их непосредственное применение к искусствам, промышленности или к какому-нибудь полезному предмету. Именно этот практический характер мы находим в деятельности Галена, гения философского и в то же время положительного. Учение Александрийской школы, конечно, должно было найти в нем большое сочувствие.

После пяти лет, проведенных в столице Египта, Гален, 28 лет от роду, богатый сведениями, там приобретенными, и в особенности тем высоким разумом, который увеличивает знание посредством дедукций и аналогий, отправился обратно в Азию, в свой родной город.

Постоянно жаждавший личных наблюдений и сведений, приобретаемых непосредственно, Гален не направился прямо в Пергам. Он посетил пешком Палестину и Сирию, чтобы узнать там рецепт и способ употребления opobalsamum, хирургического бальзама, приобретшего известность в эту эпоху, и чтобы собрать горной смолы и других естественных продуктов этих стран. Он остановился на острове Кипр, на котором находились рудники, достойные изучения, и посетил Лемнос, чтобы познакомиться с знаменитой печатной глиной, местным лекарством, бывшим в славе против ран.

Позднее, когда он покинул Пергам, чтобы отправиться в Рим, он еще раз пешком захотел пройти Фракию и Македонию, сгорая желанием все видеть и все записать. Вскоре по возвращении в Пергам Галену была вручена первосвященником этого города должность врача гладиаторов.

Таким образом, Гален имел случай применить к практике хирургию. Место, которое ему предложили, было первым вознаграждением за его анатомические познания. Это было также доказательством того, что он достиг в Египте больших сведений в анатомии и что сам он с нетерпением желал применить на практике свою науку.

Гладиаторы и атлеты у древних представляли обильный материал для хирургических упражнений. В Греции Иппократ составил свой трактат О переломах по хирургическим наблюдениям, сделанным в его время или раньше в гимназиях и в цирках.

Гален применил к лечению гладиаторов новый метод, придуманный им для лечения ран нервов, и этим способом вылечил множество людей, которых его сотоварищи до сих пор предоставляли параличу, происходящему от повреждения нервной ткани.

Итак, в продолжение первых лет своего пребывания в Пергаме Гален, хотя уже принялся составлять бесчисленные сочинения, долженствовавшие сделать его самым плодовитым писателем древней медицины, но особенно посвятил себя попечениям об атлетах в гимназии и о гладиаторах в цирке. Эти кровавые игры цирка, столь любимые в Риме, были приняты в Пергаме с таким же усердием и жаром. Рим предписывал миру законы вкуса.

Гален, может быть, провел бы всю свою жизнь в родном городе, не случись одного непредвиденного происшествия. В Пергаме открылось народное восстание. Наш молодой врач не очень любил уличные волнения. Он опасался их, как нарушающих спокойствие и тишину, которые необходимы для ученых занятий. И вот, так как народные возмущения продолжали волновать город, Гален решился покинуть свое отечество.

Рим со всеми своими прелестями, со всеми обольщениями, которые всемирная столица представляла для честолюбивого ума, Рим призывал его гений. Гален, сознавший свое достоинство, не задумываясь долго, отправился в этот блестящий центр цивилизации. Ему было тридцать три года, когда он прибыл в Рим.

Продолжая заниматься хирургией, он решился посвятить себя в особенности внутренней медицине.

В то время, когда Гален поселился в Риме, обстоятельства были малоблагоприятны для науки и для ученых. Необузданная роскошь, плод завоеваний на Востоке, до того ослабила души римлян, что они не имели более ни малейшего желания учиться. В городе не оставалось уже публики для ученых. Славою пользовались магики, которые заменили философов. Суеверия Востока вошли вместе с богатствами в императорский дом. По этому можно судить, в каком положении была там медицина при прибытии Галена. Он пришел, чтобы озарить светом совиное гнездо.

Его в высшей степени научная метода до того противоречила учению врачей Рима и даже унижала его, что вскоре против него составилась большая оппозиция. Надо также заметить, что он отчасти вызвал ее своими наставническими приемами и природным хвастовством, которое у него равнялось его гению. Он открыто хвастался, что знает то, чего ни один римский врач никогда не знал и чему даже никогда не думал учиться. Это была истина, но одна из тех истин, которые лучше не высказывать, особенно если они довольно ясны сами по себе. Раздраженные такими нападками, его противники сделались открытыми врагами. Они придавали ему самые смешные эпитеты, согласовавшиеся, однако ж, с его тщеславием. Они называли его λογιατρος (врач-резонер), θαυματοπιος (чудодей).

Рассказывая о брани и сарказмах своих противников, Гален старательно позаботился противопоставить им мнение значительных людей, которые говорили, что Аполлон Пифийский передавал устами Галена свои прорицания больным. Он также напоминает суждение о нем императора Марка Аврелия, который называл его князем врачей и единственным философом века[151]. Наконец Гален, усиливая суждение Марка Аврелия мнением, которое он составил о самом себе, осмеливался сравнивать себя с императором Траяном. Он говорил, что если Иппократ открыл медицине настоящий путь, то он, Гален, сгладил неровности на этом пути, подобно тому как император Траян сделал удобными дороги империи.

Гален, обладая глубоким знанием, не имел недостатка и в практичности. Он ловко умел воспользоваться случаем выказать свой практический талант. Он старался иметь влияние на толпу, поражать ее ум, с целью в короткое время приобресть множество клиентов. Впрочем, он не скрывал этих маленьких средств к упрочению славы. Он даже постановил их как правила для руководства врачей. Он говорит в одном из своих сочинений, что врач не должен пренебрегать случаями, которые иногда доставляет ему судьба для ускорения своей знаменитости, и что надо быть ловким и не упускать таких случаев. Опираясь на это правило, он рассказывает, каким образом, по прибытии в Рим, он нашел средство блеснуть у постели одного больного своим медицинским гением и с каким искусством он воспользовался происшествием, которое послала ему судьба.

Этот случай так характеристичен, что мы передадим его с некоторыми подробностями, взятыми из перевода, сделанного г. Фредериком Дюбуа, теперешним постоянным секретарем императорской медицинской академии[152].

Вскоре по прибытии в Рим Гален подружился с философом Главконом, без сомнения, потому, что этот философ получил высокое уважение к врачу Пергама и ни перед кем не скрывал этого. Однажды Главкон, встретившись с ним на дороге, подошел к нему и сказал:

«Мне известно, что вы делали иногда такие определения болезней, которые, по-видимому, происходят скорее от божеского внушения, чем от человеческого знания. Мне хотелось бы испытать не вас, но науку, чтобы видеть, действительно ли она обладает чудною способностью обнаруживать и предвещать то, что скрыто от большинства людей. Я только что оставил одного из моих друзей, больного; он сицилиец. Хотя сам он врач, но позвал лечить себя своего собрата. Не желаете ли вы навестить его вместе со мною? Посмотрим, легко ли вам будет определить его болезнь».

Гален соглашается, и вскоре они приходят к двери сицилийца.

При входе в переднюю Гален замечает, что из комнаты больного выносят сосуд с жидкостью слегка кровяной, похожей на помои от говядины. Эта жидкость, которую он мог видеть только мельком, была для Галена верным признаком того, что у больного поражение печени. Но он сделал вид, что ничего не заметил, и вошел с Главконом в комнату. Первым его делом было пощупать пульс у больного, чтобы убедиться, какого рода была болезнь печени: острая и воспалительная, или хроническая.

Состояние пульса показало ему, что он имел дело с воспалительной болезнью.

На окне стоял маленький горшок. Гален взглянул на него сбоку, и ему показалось, что в горшочке находятся листья иссопа, настоянные на медовой воде. Медовый настой иссопа был тогда классическим лекарством, необходимым питьем против плерезии.

Итак, медовый настой иссопа, находившийся на окне Сицилийца, доказывал, что больной считал себя страдающим плерезией. Он действительно чувствовал боль при основании груди, кашлял и дышал слабо и часто. Очень естественно, что он воображал себя больным плерезией и что, следовательно, его лечили от этой болезни.

Гален понял все это. Он собрал мысленно все эти данные, твердо решившись воспользоваться, как он сам говорит, «посылаемым судьбою случаем внушить Главкону высокое понятие о своих способностях».

Он садится у постели больного и, положив руку с решительным видом на правую сторону тела, к ложным ребрам.

«У вас болит здесь, – говорит он, – здесь ваша болезнь!»

«Совершенно справедливо», – отвечал больной.

Главкон, который думал, что одно только исследование пульса дало возможность Галену с такою точностью и так скоро открыть местопребывание болезни, просто не верит своим глазам. Удивление его этим не кончилось.

«Вы подтвердили, – сказал Гален больному, – что у вас действительно боль печени. Вас должен также от времени до времени тревожить кашель сухой и без мокроты».

Едва он произнес эти слова, как на больного нашел припадок того рода кашля, который только что охарактеризовал Гален.

Удивленный Главкон, не будучи в состоянии удержать порыва своих чувств, стал рассыпаться в похвалах.

«Погодите, – прибавляет Гален, – это еще не все, что мое искусство позволяет мне открыть. Я сейчас скажу вам вещи, справедливость которых вы тоже должны будете признать. Когда вы делаете глубокий вздох, – сказал он больному, – страдание печени усиливается, и вы как будто чувствуете тяжесть в правом подреберье!»

Слыша эти слова Галена, сицилиец был поражен изумлением, и ему оставалось только выражать свое удивление вместе с другом.

Видя, что дела принимают такой хороший оборот, Галену очень хотелось сделать замечание о плече. Действительно известно, что в болезнях печени чувствуется боль или какое-то напряженное состояние пониже лопатки. Но он боялся слишком заходить вперед из опасения испортить только что сделанные им успехи. И потому он с некоторою осторожностью спросил больного:

«Не чувствуете ли вы некоторого рода дерганья в плече?»

Чрезвычайно удивленный, больной тотчас же признался, что он испытывал это особенное ощущение.

Как ловкий человек, Гален самое поразительное открытие приберег к концу.

«Я узнал, – сказал он больному, – какая у вас болезнь. Теперь я скажу вам, какую болезнь вы себе приписываете!»

Это было произнесено с такой уверенностью, что больной, удивленный до последней степени, пристально смотрел на врача-оракула, в сильном нетерпении ожидая, что он скажет, а Главкон восклицал, что после всего им слышанного его более ничто не в состоянии удивить.

«Вы воображаете, что у вас плерезия!» – сказал Гален торжественно.

Больной и Главкон подтвердили его слова, также и сиделка при больном, которая только что прикладывала на грудь сицилийца масляную примочку, считавшуюся отличным средством против плерезии.

Произведя желанный эффект, Гален удалился, довольный тем, что до такой степени поразил философа и больного, который сам был врач.

«С тех пор, – говорит он, – Главкон составил самое высокое мнение о моей личности и о врачебном искусстве, а он перед этим весьма мало уважал врачей и медицину».

Некоторые назовут такой поступок шарлатанством. Но в императорском Риме, где было столько других грехов, такое шарлатанство было делом простительным. Кроме того, в этом случае Гален обнаружил такую догадливость и проницательность, какою шарлатан вряд ли мог бы владеть.

Много шума наделало излечение философа, перипатетика Эвдема; он страдал четырехнедельной лихорадкой и усилил ее втрое неумеренным употреблением териака. Философ Эвдем мог заплатить Галену только прославлением его искусства; иное было с другим больным. Консул Боэций пригласил пергамского врача лечить свою жену от опасной болезни. Гален вылечил ее и получил от консула награду в четыреста золотых монет.

Трогательно видеть, как Гален, имея практику в лучших домах Рима, имея самых высоких клиентов, находит время бывать два раза в день в деревне, чтобы лечить своего слугу-бедняка, страдавшего воспалением глаз.

Беспрерывно возраставшие успехи пергамского врача возбуждали зависть его врагов. Гален в своих сочинениях горько жалуется на своих собратий. Он говорит, что врачи обвиняли его в занятиях волшебством, потому что он согнал опасную опухоль одним кровопусканием и вылечивал от падучей, привязывая на шею больным корень преона. Такие волшебные излечения были не под силу римским врачам.

Неотступные просьбы Боэция и других знатных римлян заставили Галена решиться открыть курс анатомии. Этот курс посещали все интересовавшиеся еще наукой. Говорят, между слушателями были сам Боэций, претор Тергий Павел, дядя императора Барбар и Луций Север, тогда консул, позже император; наконец ученые, как например философ Эвдем, о котором упомянуто выше, и Александр Дамасский.

На лекциях было также много врачей и молодых людей, являвшихся в качестве учеников.

Лекции читались в храме Мира. На рисунке, находящемся против этой страницы, изображен этот важный эпизод из жизни нашего героя.

Гален рассекал перед этой блистательной аудиторией множество всевозможных животных. Рассекались даже слоны. Это последнее рассечение позволило ему доказать присутствие у слона желчного мешка в противность мнению современных врачей и естествоиспытателей. Еще до рассечения он утверждал, что у слона двойное сердце, как у всех дышащих воздухом животных. Присутствовавшие на лекции врачи, напротив, поддерживали мнение Аристотеля, что у слона тройное сердце.

Изложив статическую анатомию, Гален перешел к динамической, то есть стал рассекать живых животных. Опытами над свиньей он доказал, что если перерезать один из прибавочиых нервов, то голос животного ослабевает и что он совершенно исчезает, если перерезать оба нерва.

Новейшие физиологи, производя опыты над живыми животными, обычно перерезывают оба прибавочные нерва, чтобы лишить животное способности кричать. Знает ли экспериментатор – довольно жестокий, ибо он лишает при этом животное не возможности страдать под скальпелем, а только выражать боль, – знает ли он, что этим способом мы обязаны Галену? Гален выполнял эту требующую значительного искусства операцию с ловкостью, которой удивляются даже современные нам анатомы. Кроме того, он делал множество других трудных операций. Упомянем только о перфорации (прободении) грудной полости. Он был настолько искусен, что мог отнять у животного несколько ребер, не повреждая подреберной плевы, т. е. серозной оболочки, выстилающей внутренность грудной полости.

Эти прекрасные опыты производились ради подтверждения его теории дыхания. Но эта теория была ошибочна в главном пункте. Гален, вместе с Аристотелем и всеми древними физиологами, полагал, что воздух проникает в легкие только для освежения крови.

Новейшие химия и физиология доказали совершенно противное. Кислород воздуха, входя в кровь человека и животных, обусловливает не холод, а жар. Более полным образом ошибаться невозможно.

В Риме не было ни больниц, ни амфитеатров, приспособленных для таких лекций. Поэтому вероятно, что Гален, как мы уже сказали, читал лекции и производил анатомические опыты в храме Мира, – тем более вероятно, что у ученых было в обычае собираться там, чтоб сообщать друг другу о своих работах и рассуждать об открытиях. Было также в обычае хранить там свои сочинения. Гален положительно говорит нам, что он отдал на хранение в храм Мира некоторые из своих сочинений, именно сочинения об анатомии, написанные им в Риме.

Гален не любил народных возмущений; недолюбливал он также и чумы.

Гален жил в Риме около трех лет; его помощи жаждали все больные, у него была богатейшая практика, начиная с императора, как вдруг в городе обнаружилась чума. Галену было тогда тридцать семь лет.

Он обладал правильным и сильным умом, но нравственной смелости у него не было. Ему недоставало стоицизма, необходимого врачу, желающему быть достойным своего высокого и благодетельного призвания. Быть может также, что, будучи в Риме иностранцем, явившимся в столицу мира единственно ради развития своих талантов и для того, чтоб составить состояние, он считал себя вправе бросить свои занятия, когда ему заблагорассудится. Притом, в выродившемся императорском Риме нравственное чувство было настолько слабо, что никто даже не думал истолковывать в дурную сторону поведение врача, столь явно нарушавшего свои обязанности.

Вот наши объяснения поведения Галена в этом случае; он сам, впрочем, не позаботился оправдаться в своем действии перед потомством. В самом деле, он, нисколько не думая извинять себя, рассказывает об этом очень просто, как о самом естественном поступке.

«Tribus vero praeterea annis, – говорит он. – Roma versabam, ingruente magna peste, confestim, urbe excedens, in patriam properavi»[153]. «Я жил в Риме около трех лет, как обнаружилась жестокая чума, и я тотчас оставил город и воротился на родину».

Пергамский врач столько же не поцеремонился бежать от угроз чумы, как поэт Гораций – бросить свой щит и бежать от победившего врага: Disjectâ non bene parvulâ.

В новейшие времена врач Сиденгам убежал из Лондона, где свирепствовало поветрие. Но, взамен нескольких разительных примеров нравственного падения, сколько врачей, от древних времен и до наших дней, благородно понимали свой долг и в минуту опасности представляли удивительные примеры самопожертвования, самоотречения и благородства! Сколько врачей, будто ради того чтобы загладить постыдный поступок Галена, погибли во время поветрий жертвами науки и человечности!

Итак, Гален постыдно бежал от чумы. Он удалился в Кампанию. Но от Рима до Кампании было недалеко. Поветрие распространилось, и он бежал в Брундизиум, откуда морем отправился в Пергам.

Он покинул родной город из страха народного возмущения; он бежал из Рима и вернулся в Пергам из страха поветрия!

Марк Аврелий и не подумал жаловаться на поступок Галена. Он вспомнил о беглеце, только когда ему понадобилась его помощь.

Марк Аврелий и Луций Вер, царствовавшие в то время вместе, решили отправиться походом в Германию. Они собрали войска в Аквилее и намеревались войти в Германию, напав на квадов и маркоманов. Оба императора желали иметь при себе опытного хирурга, как лично для себя, так и для войска. Они просили Галена присоединиться к ним в Аквилее.

Гален повиновался, но против воли. Оставив не совсем охотно Пергам, он по обычаю отправился пешком через Фракию и Македонию, удлиняя намеренно дорогу в надежде найти какой-нибудь приличный предлог, чтоб не сопровождать императоров в Германию (sperans interea excusationem nancisci). Притом чума еще не прекратилась ни в Риме, ни в окружающих городах.

Его опасения, впрочем, скоро оправдались. Едва прибыл Гален в Аквилею, в римский стан, как чума разразилась в городе. Настало общее бегство. Оба императора с несколькими офицерами и солдатами бежали в одну сторону, Гален с некоторыми друзьями в другую.

– Мы бежали! – восклицает он. Evasimus!

Гален присоединился к императорам на дороге в Рим, где чумы уже не было. Но один из них, Луций Вер, был поражен апоплексией, и Галенова наука оказалась бессильной против такой болезни.

Марк Аврелий не покидал плана идти в Германию и настаивал, чтобы Гален сопровождал его. Гален наконец отказался наотрез. Он объявил, что Эскулап явился ему во сне и запретил отправляться в Германию.

Марк Аврелий удовольствовался этим ответом. Он отправился в путь без врача. Он только приказал сказать Галену, что хотя Эскулап и запретил ему отправляться в Германию, но, конечно, не приказывал ему уезжать из Рима, и что он, император, просит его остаться в Риме и внимательно наблюдать за здоровьем его сына Коммода.

Итак, Гален недолюбливал не только восстаний и чумы, но также и войны.

А возмущение, эпидемии и война – все эти три язвы требуют усилий врачебного искусства.

У Марка Аврелия, этого великолепного государя, были две слабости: он верил в магию и в териак. Во всех важных случаях он спрашивал совета у халдейских астрологов, славившихся тогда познаниями в тайных науках. При малейшем нездоровье он прибегал к териаку.

Териак был знаменитое лекарство, принесенное в Рим Андромахом, врачом Нерона; оно было изобретено лично самим царем Митридатом, великим врагом римлян.

Териак, это царственное лекарство, одно из сокровищ, отнятых у понтийского царя, весьма усовершенствовался на римской почве. У Митридата в состав его входило пятьдесят четыре вещества, в Италии число это почти удвоилось, и достоинства его возвысились до чрезвычайности вследствие прибавления к нему мяса виперы, о чем Митридат, царственный аптекарь, и не мечтал.

Если римские императоры завоевали териак, то териак в свою очередь завоевал их. Объяснимся. Марк Аврелий чувствовал к териаку влеченье, род недуга. Все чаще и чаще принимая его, он наконец стал употреблять его ежедневно, вечером и утром. Он почти питался этим лекарством и принужден был иметь при себе достаточный запас его, ибо оно сделалось необходимым ему для сохранения жизни.

Regis ad exemplar totus componitur orbis. Пример государя заразил знать; при дворе Марка Аврелия все взапуски пичкались териаком. А потому приготовление этого лекарства было делом великой важности, и приготовление его нельзя было поручить встречному цирюльнику. Оно было поручено величайшим знаменитостям врачебного искусства и совершалось с особой торжественностью.

Поэтому Галену, незадолго до похода в Германию, было поручено лично приготовить в императорском дворце териак для Марка Аврелия и его августейшего семейства: ad usum Delphini.

На этом-то историческом факте и основалось мнение, что Гален содержал в Риме аптеку, что несправедливо. У греческих и римских врачей было в обычае держать у себя некоторые лекарства, которые требуются почти ежедневно. Гален следовал примеру своих собратий. Иногда он заставлял приготавливать лекарства для своих больных при себе или по своему указанию; но он вовсе не был одним из фармокополов, истинных аптекарей в Риме.

Из того факта, что Гален приготовлял териак для Марка Аврелия, не следует также заключать, что он был полифармах, то есть любитель сложных лекарств. Без сомнения, он употреблял некоторые смеси, но вообще предпочитал простые лекарства. Подобно Гиппократу, он старался по возможности заменять лекарство правильным питанием и диетическими правилами.

Марк Аврелий, как сказано, оставляя Галена в Риме, приказал тотчас призвать его к своему сыну Коммоду, если этот заболеет или просто почувствует себя дурно. Вследствие этого поручения Гален чаще жил в загородном доме, близ жилища молодого принца. В этом уединении он написал несколько сочинений, между прочим, превосходный трактат о назначении частей человеческого тела (de usu partium).

Случай, предвиденный Марком Аврелием, представился. Принц заболел лихорадкой, сначала показавшейся довольно опасной. Гален вылечил его, и Фавстина, мать Коммода, в радости объявила во всеуслышание, что Гален «показал на деле, каков он, между тем как другие врачи отделываются только словами».

Гален также любил поговорить, но он по крайности оправдывал слова делами.

Когда он был в такой славе, он вылечил еще другого сына императора, причем верно предсказал исход болезни в противность предсказаниям других врачей.

Первое пребывание Галена в Риме длилось года четыре или пять. Неизвестно, даже приблизительно, сколько времени жил он там второй раз, остался ли он в Риме до конца жизни или возвратился на Восток.

По крайней мере положительно известно, – ибо это следует из его собственных сочинений, – что он оставался в Риме в продолжение отсутствия императора, длившегося четыре года, и некоторое время после, ибо он упоминает о болезни, от которой вылечил императора по его возвращении в столицу.

Некоторые биографы Галена утверждают, что он уехал из Рима не старее сорока лет, вернулся в Пергам и не выезжал уже из своего родного города. Это мнение трудно согласить с фактами, извлекаемыми из сочинений Галена. Другие утверждают, что он выехал из Рима и вернулся в Пергам в 180 г. христианской эры, после смерти Марка Аврелия, но также не основываясь ни на каком положительном доказательстве. Некоторые столь же бездоказательно утверждают, что Гален поехал в Палестину, чтоб быть свидетелем чудес Христовых, и что он умер в этой стране и беседовал несколько раз с Марией, матерью Г.Н.И.X.[154]

Точно так же неизвестна продолжительность жизни этого великого человека. По Суидасу, он жил семьдесят лет; Трезес, критик тринадцатого столетия, на которого часто ссылаются в истории медицины, прибавляет ему еще несколько лет, а Целий Родигин без излишней церемонии заставляет его жить до ста сорока лет.

В царствование Коммода, преемника Марка Аврелия, храм Мира сгорел и с ним вместе и вся библиотека, хранившаяся в этом здании, а следовательно, и книги, оставленные в нем Галеном. Гален, рассказывающий об этом несчастии, прибавляет, что он принужден был вновь написать свои сочинения. Он просмотрел также сочинения, составленные его учениками на основании его уроков.

Если верно, что он желал провести в уединении последнее время своей жизни, то, конечно, он мог найти средства заниматься на досуге в Пергаме. У Галена всегда было хорошее состояние, и, конечно, он не обеднел при дворе римских императоров, а потому весьма мог распорядиться именно так и устроить жизнь таким образом, чтобы пользоваться большими наслаждениями в настоящем и большей славой в будущем, чем продолжая врачебную практику в Риме. Мы осмеливаемся предложить такую догадку, не переставая находить странным умолчания современников о последних годах жизни человека, по справедливости знаменитого. Но история древних ученых полна такими пробелами, делающими трудным дело биографа.

Рассказав жизнь знаменитого пергамского врача, мы рассмотрим вкратце его работы на основании его многочисленных сочинений, а также комментариев, сделанных на них в древние и новые времена.

Гален, как уже сказано, писал всю свою жизнь. Сочинения его, число которых возвышается до ста восьмидесяти двух, составляли не менее пятисот свитков, то есть по-нынешнему составили бы около восьмидесяти томов in–8°. Все они написаны по-гречески, а некоторые – на ионийском наречии, которым он владел столь же хорошо, как и аттическим; но не все дошли до нас в оригинале: некоторые известны единственно в латинском переводе.

Мы рассмотрим Галена сперва как анатома и физиолога, а потом – как врача.

Гален основал анатомию. Гиппократу она почти была неизвестна. Тем большей заслугой со стороны Галена было заняться анатомией и делать в ней открытия, что в его время рассечение человеческих трупов было делом почти невозможным. Гален советует своим ученикам пользоваться редкими случаями, в которых греческий или римский врач имеет право вскрывать труп. Он советует также отыскивать человеческие кости в рытвинах и старых могилах, которые, разрушаясь, могут открыть свои скелеты. Он наконец советует искать в лесных местах тела казненных смертью, мясо которых обглодано уже дикими зверями.

Только при таких обстоятельствах в древности можно было рассматривать человеческие трупы. Было позволено также вскрывать тела детей, умерших на дороге, несчастных, отданных на растерзание зверям в цирке, и злодеев, убитых на улице, при поимке с поличным.

Давая такие советы своим ученикам, Гален нигде положительно не говорит, рассекал ли он сам человеческие трупы. Из этого умолчания можно заключить, что это было для него делом необычным, что он рассекал только животных, выбирая тех, которых организация больше всего подходит к человеческой, то есть обезьян. Из описания мышц можно заключить, что из обезьян он рассекал только павиана, а не орангутана, как полагали Кампер и некоторые другие натуралисты. Павиан, весьма обычный в Африке род обезьян, по-видимому, часто употреблялся александрийскими учеными для рассечения.

Но были страны, где снисходительнее смотрели на рассечение человеческого тела, где менее господствовал этот печальный предрассудок, останавливавший в древности развитие анатомии. В этих немногих странах анатомы могли изучать строение тела человеческого и удивляться чудесам созданной Богом нашей внутренней организации. Эрасистрат и его последователи, то есть Пик Марин и Пелопс оставили анатомические сочинения, к которым приложены рисунки, изображающие главнейшие органы человеческого тела. Гален в своих различных путешествиях пользовался этими книгами и обильно черпал из них.

Кроме того, он приобрел драгоценные познания в остеологии в Александрийской школе. Наконец, его хирургическая практика над пергамскими гладиаторами позволяла ему часто видеть обнаженными связки, мышцы, внутренности и непосредственно изучать внешние части. Так он довольно точно описывает пясть (совокупность костей ручной кисти) у человека.

Сравнивая собранные им сведения в анатомии человека с тем, что дознано было им на животных, Гален мог положить основания сравнительной анатомии. Кювье, великий мастер в этой науке, похваляет Галена, что тот имел уже некоторые весьма правильные взгляды в сравнительной анатомии:

«Гален, – говорит знаменитый естествоиспытатель, – описывает органы пищеварения обезьян, медведей, лошадей, жвачных и разделяет эти органы на классы по аналогии, представляемой ими с таковыми же органами человека. С особенно большой точностью он описывает зубы и подтверждает замечание Аристотеля, что у всех животных, не имеющих резцов в верхней челюсти, есть несколько желудков».

Кювье говорит еще:

«Гален гораздо выше Аристотеля как анатом, физиолог и врач. Он первый истинный анатом древности»[155].

Сочинение, в котором Гален изложил анатомические сведения своей эпохи и свои собственные открытия, называется de Administrationibus anatomicus. Оно состоит из пятнадцати книг, но некоторые из этих книг погибли при пожаре храма Мира.

Гален делит анатомию на две части: философическая анатомия внутренних органов, назначенная для врачей, и практическая анатомия внешних частей, для хирургов; последняя есть то, что нынче называется хирургической анатомией.

В анатомии внешних частей Гален описывает кости и связки и делает замечания о патологическом изменении обычных отношений этих органов; другими словами, он изучает поломы и вывихи. Затем он описывает мускулы, сосуды, нервы, ногти и т. д. Порядок, принятый для изучения органов, есть топографический: он начинает с головы, переходит к шее, груди и конечностям.

«Описание, – говорит др. Бушю (Bouchut), – всегда точно и сопровождается философскими взглядами».

Во Врачебной анатомии Гален следует порядку физиологическому, принятому и ныне и впервые употребленному им. Он распределяет описание органов по выполняемым ими функциям.

«Это сочинение, – говорит автор, – мнение которого только что приведено нами, исполнено оригинальных опытов, сделанных с полным пониманием требований физиологии. Можно сказать, что они составляют исходную точку опытов, выполняемых ежедневно новейшими физиологами»[156].

Кроме большого сочинения, о котором шла сейчас речь (de Administrationibus anatomicus), Гален написал несколько небольших специальных рассуждений. Так, остались трактаты О костях, О сочленениях, О мышцах, О сосудах, О нервах, Об обонянии.

В трактате О сосудах Гален сравнивает вены и артерии с деревом, представляющим ствол, сучья и ветви. Артериальная система также представляет дерево. Однако, по мнению Галена, только вены разносят кровь по телу, артерии же разносят только воздух.

Итак, Гален не знал о непрерывности артерий и вен, то есть о важнейшем явлении кровообращения. Он заимствовал эту капитальную ошибку у древних и передал ее последующим за ним поколениям естествоиспытателей и врачей. Факт, достойный замечания: эта ошибка была следствием прямого наблюдения. Когда вскрывают труп, то вены оказываются преисполненными крови, а артерии совершенно пусты, то есть содержат только воздух. Итак, основная ошибка галенистов основана на наблюдении. Это доказывает, что в науке одно наблюдение не всегда достаточно для открытия истины. Опыт должен быть оплодотворен разумом. В продолжение четырнадцати столетий, утверждая, что артерии играют пассивную роль в кровообращении, ссылались на тот достоверный, неизменный факт, что артерии пусты после смерти. Требовались разнообразнейшие опыты Гарвея, сделанные в семнадцатом столетии, чтобы доказать общее кровообращение. Теория Гарвея, однако, была принята только пятьдесят лет после его смерти, когда Мальпиги с микроскопом в руках показал, каким образом вены и артерии соединяются внутри тканей нашего тела.

Главное сочинение Галена, его право на славу, блистательнейшее и красноречивейшее краткое изложение его анатомических и физиологических идей – это книга под заглавием De Usu partium (О назначении частей человеческого тела).

Гален излагает в этом сочинении причину всех особенностей в строении и устройстве человеческих органов. В этой-то книге, развивая взгляд Сократа, указанный в нескольких строках Ксенофонта в его Записках, Гален объясняет, как все органы и все части тела получили устройство и расположение, наилучшим образом примененное к их физиологическим функциям.

Трактат De Usu partium есть красноречивейшая похвала божеству, какая только была написана в древности; это наисерьезнейшее возношение души к Богу, Благому, Премудрому и Всемогущему, Создателю человека и животных.

«Сочиняя эту книгу, – говорит Гален, – я пишу гимн во славу творца вселенной… Истинное богопочтение состоит не в приношении гекатомб, не в сожжении в честь его тысячи дорогих благовоний, но в познании и объявлении во всеуслышание его всемогущества, любви и доброты. Отец Вселенной показал свою благость, оказав мудрое попечение о счастье всех своих творений, даровав каждому то, что ему может быть истинно полезно. Восхвалим же его в гимнах и песнях. Он показал бесконечную премудрость, избрал наилучшие средства для достижения своих благодельных целей и дал доказательство своего всемогущества, создав каждую вещь вполне соответствующею ее назначению. Таким образом исполнилась воля его».

Гален написал это сочинение в Риме в то время как, удалившись в деревню, он, согласно повелению Марка Аврелия, следил за здоровьем сына его Коммода. Это сочинение состоит из двадцати семи книг. Галену было около 36 лет, когда он писал его.

«Это, – говорит Кювье, – одно из самых совершенных творений древности; оно может быть рассматриваемо как обширное и превосходное приложение принципа конечных причин»[157].

Мы желали бы иметь возможность привести многочисленные цитаты из этой удивительной книги, латинский перевод которой, по-нашему, следовало бы давать читать воспитанникам наших лицеев, чтобы показать им Бога, прославленного в Его творениях древним врачом. Принужденные держаться известных пределов, мы довольствуемся превосходным медико-философским этюдом руки, составляющим первую главу.

«Великий мастер, – говорит Гален, – ввиду возвышенного характера частей тела человека наделил его особым орудием – рукою. Только у человека есть рука, так же как только он обладает мудростью. Рука – удивительнейшее и наилучшим способом приспособленное к его природе орудие. Отнимите руку – и человек не существует. Имея руку, он готов на защиту и нападение, на мир и войну. Зачем ему рога и когти? Рукою схватывает он меч и копье, обрабатывает железо и сталь; имея рога, зубы и когти, животные могут нападать или защищаться только изблизи, человек же может издали бросать оружие. Брошенная рукою острая стрела летит на далекое расстояние и пронзает сердце врага или убивает быстролетящую птицу. Если человек не столь подвижен, как лошадь и олень, зато он садится верхом на лошадь, управляет ею и, скача, нагоняет оленя. Он наг и слаб, но рука ему создает стальную и железную оболочку. Его тело ничем не защищено от переменчивости воздуха, рука строит ему удобный кров и делает одежды. При помощи руки он стал господином и владетелем всего, что живет на земле, в воздухе и в водах. Начиная с флейты и лиры, коими он украшает свой досуг, до страшных смертельных оружий, до кораблей, на которых он, смелый плаватель, ходит по обширному пространству вод, – все дело руки его.

Человек, животное политическое, мог ли без нее написать законы, которыми управляется, воздвигнуть статуи и алтари богам? Без руки могли ли бы вы завещать потомству плоды ваших трудов и память о делах ваших? Без нее могли ли бы вы беседовать с Сократом, Платоном, Аристотелем и всеми этими гениями, взрощенными древностию? Итак, рука – физическое отличительное свойство человека, как разум – нравственное».

Изложив в этой главе общее устройство руки и частное описание составляющих ее органов, описав сочленения и кости, мускулы и связки пальцев, разобрав механизм различных движений руки, Гален, полный удивления к этому чудному устройству, восклицает:

«Глядя на эту руку, на этот чудный орган, не становится ли жалким мнение тех философов, которые в человеческом теле видят только случайное сочетание атомов? Не опровергает ли этого ложного учения все в нашей организации? Кто посмеет случаем объяснить это удивительное расположение частей! Нет, не слепая сила породила все эти чудеса. Знаете ли вы между людьми гения, способного задумать и выполнить столь совершенное создание? Такого мастера нет. Эта высокая организация, стало быть, есть дело высшего разума, которого человек есть только слабый отблеск на земле. Пусть другие приносят божеству кровавые гекатомбы, пусть они поют гимны в честь богов; мой гимн – изучение и изложение чудес человеческой организации»[158].

Чтоб дать понятие о стиле Галена, мы считаем нелишним воспроизвести, по переводу г. Андраля, главу, заключающую эту книгу и вкратце излагающую ее дух.

«Когда поэт, – говорит Гален, – привел к развязке действие, изобретенное им или заимствованное из истории, в конце театральной пьесы или лирической поэмы хор выходит на сцену, и раздается гимн в честь богов. И я также в конце моего сочинения желаю сказать, какое впечатление сделало на мой дух изучение чудес человеческой организации. Вот мой гимн! Вот мой эпод.

Я рассказал об употреблении различных частей человеческого тела. Я показал, каким образом, до самых мельчайших подробностей, расположение этих частей, их строение находится в соотношении с функциями, которые они должны выполнять. Такова была главная цель этого сочинения. Цель эта не заключалась в том, чтобы показать действие этих частей; это действие не всегда очевидно во всех случаях. Разве желудок указывает нам а priori, что в его внутренности должно совершаться пищеварение? Организация желудка подобна таковой мочевого пузыря; между этими органами разницы нет, и из рассмотрения этих двух полостей нельзя бы заключить, что одна предназначена преобразовывать пищу, а другая – быть приемником для мочи. Действие не следует из организации, но из специальных сил, которыми одарены наши органы, сил, направляющих их действия и управляющих их функциями. Я хотел показать, каким образом части расположены и устроены так, что наилучшим образом соучаствуют в выполнении действия органа, действия, которое само находится под властью специальных сил или способностей.

Я доказал, в противность мнению различных философов, что организация тела животных не может быть рассматриваема как произведение случая, или – как учит Эпикур – случайного сочетания атомов. Я, напротив, показал, что если изучать с некоторым вниманием и некоторым философским взглядом тело человека и животных, то во всех частностях устроения окажется присущее вмешательство высшего разума, все предвидевшего и все исчислившего. Итак, наше тело есть чудная машина, до совершенства которой человек никогда не достигнет: эта машина для не ослепленного духом секты есть яснейшее, разительнейшее и вернейшее доказательство существования Провидения, создавшего и устроившего все вещи. В доказательствах, которые посвященные в таинства Цереры или Элевсинские, приводят в подтверждение истинности или святости их верований, всегда есть нечто темное. Во всяком культе есть свои таинства, мрака которых не разогнать вполне светочу разума; но есть ли что яснее, светлее доказательства существования верховного разума при помощи изучения строения животных?

Исходящий из Бога дух наполняет все части Вселенной и разносит с собою движение и жизнь. От смеси этого духа с веществом происходят различные явления, которых театром является Вселенная.

Бесчисленные звезды, плавающие над нашими головами, согревающее и освещающее нас солнце, земля, поддерживающая нас, все напоено этим духом. Растения и животные обязаны ему одушевляющей их жизнью, жизнью, бесконечно разнообразной в своих проявлениях, слабой, зачаточной, так сказать едва намеченной в существах, развивающихся в пыли, носимой ветром, в остатках органических тел, в грязи и гнили; жизни, более и более явственной, энергической, могущественной, по мере того как станем подыматься в ряду животных, пока наконец она не явится во всем своем объеме, во всем своем блеске в человеческом роде. Но и в нем эта жизнь являет степени, смотря по более или менее обширному развитию умственных способностей, и достигает своего наиполнейшего и возвышеннейшего выражения, когда разум является разумом Платона или Архимеда.

Не обманывайтесь: вы сейчас видели существ, в которых жизнь только чуть намечена; изучайте их, эти маленькие, ничтожные существа, рожденные в пыли и иле, изучайте их, как бы малы они ни были; жизнь одушевляет и их, и верховный мастер и на них показал свое всемогущество. Удивляются, что в маленьких телах, почти ускользающих от зрения (в невидимых существах), встречаются дробные части в устройстве, как и в телах человека или слона. Так, нога блохи представляет нам все части строения ноги самого большого животного: суставы, мускулы, связки, сосуды, нервы. В ней есть кровь, приносящая движение и жизнь; в ней совершаются также все явления питания. Итак, нет ничего занимательнее, важнее для философа, для желающего возвыситься до знания первичных причин, как изучение тела человеческого. Но вы, врачи, вы в особенности должны изучать назначение частей человеческого тела, ибо без этого знания вы не будете в состоянии ни определить места нахождения болезней, ни установить их лечение. Если в здоровом состоянии невозможно отрицать верховный разум, который направляет и соподчиняет различные жизненные действия, то верьте также с Гиппократом, что в болезни присутствует и действует эта самая сила, чтоб привести животную экономию в равновесие и гармонию».

Семнадцать столетий протекло с того дня, когда Гален написал блестящую главу, оканчивающую и венчающую трактат de Usu partium, и эти истины нисколько не потеряли очевидности, эти рассуждения столь же сильны, этот слог сохранил и движение и жизнь.

Если мы перейдем от анатомии и физиологии Галена к его медицине, то и тут найдем, что он выше всех своих предшественников, потому что гениально продолжает и развивает высшую медицину, одновременно философскую и опытную, установленную Гиппократом.

Сначала он определил медицину как искусство сохранять здоровье; такое определение могло смешать ее с гигиеной. Он скоро отыскал другое, более обширное определение, в котором одновременно заключались нормальное состояние человеческого тела, его уклонения или повреждения, и помощь, которую можно подать в таком случае.

Медицина, говорит Гален, есть наука о том, что здорово, вредно и безразлично. Это второе определение, кроме того, находится в большем согласии с учением о четырех стихиях и четырех стихийных качествах. С этой доктриной самым тесным образом связывалось общее правило поддерживать части и их качества в их естественном состоянии средствами, которые находятся в соотношении с ними. Наконец, из того же учения Гален выводил еще двойное терапевтическое правило, состоящее в том, что для сохранения здоровья следует прилагать подобное к подобному, а для восстановления его противополагать противоположное противоположному. Весь галенизм, который после пятнадцативекового господства, оставил такое обширное наследство новейшей медицине, заключается в этих правилах.

Медицина Галена близка к Гиппократовой, но не сливается с нею. Гален не воспроизводит просто и в чистом виде учения коосского врача. Порой он уклоняется от начал этого великого учителя и даже оспаривает их иногда. Правда, он оспаривает также Аристотеля, который служил ему постоянно вожаком и в физиологии и в философии.

Что заключить из этих видимых противоречий, как не то, что поклонение Галена этим двум великим людям было разумное, а следственно, более серьезное, чем умов, не способных к критике. Быть может также, что при своем изучении различных систем философии и медицины Гален приобрел привычку к некоторой переменчивости мнений, которая часто выражается у него в противоречии. Он тогда сам впадал в ошибку, за которую упрекал врагов Гиппократа, обвиняя их в том, что они просто острые диалектики, споры которых часто противны простому здравому смыслу. Действительно, Гален заслуживал в известной мере то прозвание, которое дали ему римские врачи; он был немного резонер, и его необычная способность говорить и писать весьма способствовала развитию этого недостатка. Но эта переменчивость суждений или, если угодно, эти противоречия не могут изгладить истинного характера его медицины, в существе гиппократовской, не потому только, что он так называет ее, но потому, что он всей своей практикой оправдал такой ее характер.

Гален принимал четыре главные влаги, признанные Гиппократом, именно: кровь, слизь, желчь и черную желчь (меланхолию). На основании этих четырех влаг он принимал четыре рода темпераментов. Он принимал также четыре стихийные свойства. Этих данных ему было достаточно для объяснения не только природы и происхождения всех болезней, но также свойства всех естественных веществ и силы всех лекарств.

Эта система, весьма заманчивая по своей простоте, господствовала в продолжение пятнадцати веков в медицине; но теперь сторонников ее не имеется.

Гален больше всего приближался к Гиппократу в прогностике; у него, как и отца медицины, она была некоторого рода предведением. Гален хвалится, что никогда не ошибался в предсказаниях насчет перелома или исхода болезни. Он предсказывал часто против мнения других врачей кризисы, которые и происходили.

Раз речь шла о том, чтоб пустить кровь одному молодому человеку. Гален противился этому, предсказывая кровотечение носом, которое благоприятно решит болезнь, выражаясь терминами Гиппократа и согласно его идеям. Только что было предсказано кровотечение, как и обнаружилось на деле.

Выше нами рассказано посещение Галеном друга философа Главкона.

Верность Галеновой диагностики простиралась до самых таинственных нравственных болезней. Однажды он отгадал, что причиной меланхолии некоторого раба был страх, что откроется совершенное им воровство.

Гален не хочет в этом отношении отстать ни от Гиппократа, ни от Эрасистрата, две знаменитые диагностики которых мы рассказали, именно как они открыли, что два царевича были несчастливо влюблены и что в этом заключалась единственная причина их тоски. Гален рассказывает, что в бытность свою в Риме он был позван к одной знатной даме, которую считали опасно больной; причина болезни, как он открыл, заключалась в том, что матрона была без памяти влюблена в шута по имени Пилад.

История, впрочем, прибавляет, что Гален застал шута на коленях перед знатной матроной; это, конечно, значительно облегчило диагноз.

Медицина Галена вся умозаключительная. Когда ему неизвестны действительные факты, он основывает суждения на фактах гипотетических. Он постоянно рассуждает о стихиях, влагах, о сухом и влажном и т. д. Поэтому трудно отделить точные сведения, которые были у Галена насчет болезней и их лечения, от нескончаемых разглагольствований, в которых расплываются эти сведения.

Общая патология Галена есть чисто словесный набор бесконечных наблюдений, делений и подразделений болезни, рассматриваемой абстрактно; толкование о причинах и симптомах, чисто умозрительное.

«Болезни по Галену делятся, – говорит Дезеймерис в Медико-историческом словаре, – на болезни однородных частей, то есть систем: артериальной, венозной, нервной, костяной, хрящевой, связочной, перепоночной и мускульной, к которым следует прибавить и четыре влаги; на болезни частей орудийных, или органов, каковы мозг, сердце, легкие, печень и т. п. и, наконец, на болезни всего тела.

Рассматриваемые по отношению к своей природе, болезни однородных частей могут быть приведены к расстройству или гармонии четырех стихийных качеств, которыми они снабжены. Влаги погрешают своим преизбытком: это полнокровие; или недостатками в своем составе: это худосочие. Болезни органов зависят от изменений, или их формы, или их числа, или их качества и объема, или их положения. Разрыв в связи частей составляет род болезни, общей и однородным частям и частям орудийным или органам.

В частной патологии мы обратим внимание на учение о лихорадках, весьма обширно и систематически развитое Галеном. Чтобы дать понятие о том, как он их рассматривает, скажем, что он принимает три рода перемежающихся лихорадок: ежедневную, трех – и четырехдневную; он принимает их за существенно различные. Первая, по его мнению, зависит от гнилости слизи; вторая – от подобного же изменения желтой желчи, последняя – от гнилостного состояния черной желчи. Постоянные лихорадки происходят также вследствие порчи желтой желчи.

Укажем еще на два рода весьма общих болезней: на воспаления и кровотечения, насчет которых Гален сделал несколько общих замечаний, извлеченных отчасти из наблюдения, отчасти и главнейшим образом из своих систематических соображений; и скажем наконец несколько слов о совершенно специальной патологии Галена, то есть о его сведениях относительно особенных болезней каждой части тела»[159].

В сочинениях нашего ученого хирургия не оставлена без внимания, но она не составляет лучшей их части. Гален, как сказано, практически занимался хирургией в Пергаме. Имея поручение в продолжение трех лет лечить раненых гладиаторов, он вылечил их всех до одного, между тем как до него все почти умирали. В Риме он бросил хирургию и окончательно занялся медициной, согласно обычаю, который тогда стал возникать, отделять практическое занятие этими двумя ветвями искусства. Впрочем, теперь трудно оценить знания и искусство Галена в хирургии, ибо сочинение, составленное им об этом предмете, теперь не существует.

Тем не менее он говорит о большей части хирургических болезней в своем большом сочинении De Methodo medendi, в трактате De Tumoribus, в сочинении De Medicamentorum compositione secundum locos и мимоходом во многих других. Но в них мало замечательного. Более всего искусным и опытным является Гален в той части хирургии, которая относится к перевязкам и аппаратам, о которых он говорит в своем Толковании на хирургические сочинения Иппократа.

Боэргав (Бургав. – Примеч. ред.) сказал про Галена: «Мultum profuit, multum nocuit» – «Много принес пользы, много повредил», не прибавив, что полезность превышает вред. Диалектика и рассуждения, которыми Гален подтверждал свою медицину, без сомнения, повредили практике искусства и породили врачей болтунов, любителей порожных речей, которых предание длилось до Парацельса. Но своими анатомическими знаниями Гален направил медицину на путь преуспеяния.

Некоторого рода культ окружал его память у многих следовавших за ним поколений врачей. И, к сожалению, они старались развивать дурную сторону пергамского врача. В продолжение долгого ряда веков привыкли смотреть на сочинения и доктрину Иппократа сквозь теоретический снаряд, которым окружил их Гален. Верховный оракул арабских врачей, Гален сохранял тот же авторитет во всех средневековых европейских школах. Он столько же времени господствовал в медицине, сколько Аристотель в философии. До шестнадцатого столетия, то есть до того мгновения, когда Парацельс расшевелил уснувшую медицину и вывел ее из векового оцепенения, врач, будучи призван к постели больного, не заботился узнать или осмотреть страдавшую часть. Важнейшим для него делом было знать, что думал Гален о случае болезни, которая была теперь перед его глазами. Вместо того чтобы рассмотреть симптомы болезни, перелистывали in-folio Галена, чтобы узнать, к которому из подразделений учителя следовало отнести этот частный случай. Пока рассуждали, толковали, проходила благоприятная минута (occasio praeceps, как говорил Иппократ) дать энергическое и нужное лекарство, и больной спокойно отправлялся на тот свет лично советоваться с Галеном.

Список сочинений Галена огромен. Знать точно заглавия всех его сочинений – в некотором смысле целая наука. Одно краткое изложение их содержания занимает двенадцать страниц в 8-ю долю в Dictionnaire historique de la médicine Дезеймериса.

Гален писал только по-гречески, но сочинения его часто переводились по-латыни. Только некоторые сочинения переведены по-французски. Даремберг, предпринявший труд, столь же полезный, сколь огромный, перевести с греческого на французский сочинения Галена, выдал покуда только два тома своего перевода[160].

Первый латинский перевод сочинений Галена вышел в Венеции в 1490-м; он составлял два тома in-folio. Новый перевод в том же формате – в 1541-м. Это издание было перепечатано восемь или девять раз в течение ста лет.

Конрад Гесснер, знаменитый швейцарский натуралист, издал в 1561 году прекрасный латинский перевод Галена с списком писателей, которые до того времени переводили или комментировали сочинения пергамского врача.

В семнадцатом столетии сочинения Галена были вполне пересмотрены, как относительно текста, так и относительно латинского перевода. Рене Шартье (1639–1679) обнародовал в тринадцати томах соединенные сочинения Иппократа и Галена. Сочинения Галена составляют большую часть этого великолепного издания, истинного памятника эрудиции и терпения.

Последнее издание сочинений Галена сделано Кюном в Германии. Оно состоит из 20 томов в 8-ю долю (1821–1823).

Гемин, живший немного спустя после Иппарха, был составителем начальных руководств. Он ограничивался объяснением открытого или изобретенного другими. Его жизнь была, однако, небесполезна. Появление высших гениев приготавливается образованием социальных масс, а для развития образованности масс необходимы пропагандисты, популяризаторы. Гемин сделал общедоступными открытия Иппарха.

Гемин сам имел весьма правильное понятие относительно звезд:

«Высшая сфера, – говорит Гемин, – есть сфера неподвижных звезд. Но не следует воображать, что все неподвижные звезды находятся на одной поверхности: одни выше стоят, а другие ниже; наше зрение, приводящее все части неба к одинаковому расстоянию, делает незаметною разность в высоте».

Этим Гемин разбил хрустальное небо древних. К сожалению, Птоломей двести пятьдесят лет спустя восстановил его в своем Альмагесте.

От Гемина остался календарь, в котором он предсказывает ветры, дожди и другие метеорологические явления, связываемые им с восходом и закатом звезд. Эти предсказания основаны на наблюдениях, собранных древними астрономами.

Феодосий и Менелай – последние из греческих геометров, которые в некоторой степени способствовали успеху наук и этим заслужили почетную известность в истории.

Феодосий родился в Вифинии. Он жил около 60 года до Р.Х. От него осталось три сочинения: О сферических телах, трактат De Habitationibus и трактат De Diebus et Noctibus. Он упоминается в истории астрономии не как астроном, но как геометр, доктрина которого была большим пособием для астрономов.

Менелай жил в первом веке нашей эры. Он считался очень ученым астрономом и искусным геометром. Он сочинил трактат О геометрических хордах, ныне потерянный. Таблицы, построенные древними для хорд дуг, совершенно соответствовали нашим таблицам синусов.

От него дошел до нас трактат О сферических треугольниках, в трех книгах – ученое сочинение, в котором заключается построение сферических треугольников и способ их решения в большей части случаев, необходимых для практики древней астрономии.

Ктезибий и Герон, его ученик, появились в Александрийской школе спустя около ста лет после Архимеда. Оба были замечательные математики. Им приписывается изобретение многих машин, например, насосов и кривого сифона. Специально Ктезибию приписывают изобретение сжимательной машины, составленной из двух насосов, всасывающего и нагнетательного, таким образом, что при помощи чередующегося движения их поршней вода постоянно втягивалась и выбрасывалась в среднюю подымающуюся трубу.

Многим изобретениям Герона дивились чрезвычайно, между прочим, его автоматам, его ветряной машине, водяным часам и Геронову фонтану.

Если к этим именам прибавить довольно посредственного астронома Поссидония Родосского, который хотел измерить окружность Земли, но ошибся в вычислении, то мы заключим список ученых, составивших себе имя в Александрийской школе от Иппарха до Птоломея. Все эти философы, повторяем, были полезны как толковники, популяризаторы; но они ничего не сделали для развития наук, не оставили ни одного важного открытия, ни одной действительно новой и плодотворной идеи.

Итак, без дальнейших отлагательств мы можем теперь приступить к рассказу о жизни и трудах знаменитого александрийского астронома Клавдия Птоломея.

Птоломей, по Феодору Мелитениоту (средневековому греку, автору Введения в астрономию), родился в Птолемаиде, греческом городе в Фиваиде, провинции Верхнего Египта. Этот город, называющийся ныне Менхие, был основан царями Птоломеями на берегу Нила, в веселой и плодородной долине, орошаемой этой рекою.

Ошибочно долго полагали, что астроном Птоломей родился в Пелузе. После новых исследований дознано, что ошибка произошла от того, что первые издатели основывались на ложном толковании арабского текста[173].

Точно неизвестно время рождения и смерти птолемаидского астронома. Известно только, что он жил во втором веке нашей эры и что в 139 году по Р.Х. он занимался в Александрии. Различные наблюдения, находящиеся в Альмагесте, делают этот факт несомненным.

Один из севильских епископов, по имени Исидор, живший в седьмом веке нашей эры, утверждал, что Птоломей принадлежал к роду царей египетских, что он происходил от Птоломея, государя этой страны. По-нашему, в этом нет ничего невозможного. В самом деле, в истории упоминается о многих незаконных детях рода Лагидов. Таковы были Птоломей Апион или Тощий, царь киренейский, сын Птоломея Фискона; Птоломей, царь кипрский, незаконный сын Птоломея Сотера II и брат Птоломея Авлета. Мы могли бы найти еще нескольких; но такое исследование бесполезно, если вспомним, что во втором веке нашей эры, в эпоху, когда родился астроном Птоломей, род Лагидов уже давно не царствовал в Египте и что потомки законных царевичей и побочные потомки этого рода принуждены были жить в различных городах Египта или других стран как частные лица[174]. Мы считаем не за положительное – ибо на это нет положительных доказательств, – но за вероятное, что знаменитый александрийский астроном происходил из рода Лагидов.

Фабрициус, немецкий ученый, полагал, что мнение епископа Исидора опровергается тем соображением, что имя Птоломей было весьма обычным в Египте. Положим, что так, хотя выражение «весьма обычно» мы находим преувеличенным. Но было ли имя Птоломей обычным в Египте уже тогда, когда Птоломей Сотер, сын Лага, взошел на престол и утвердился в Александрии, или же оно сделалось таковым позже, в царствование его преемников? Вот этого Фабриций, явившийся через тысячу лет после епископа Исидора, не мог проверить. В продолжение этого долгого периода в тысячу лет много древних книг было потеряно, и в седьмом веке, после разрушения Александрийской школы, множество книг разошлось по Востоку и некоторые были занесены в Европу арабами. Вероятно, что многие из этих книг, позже погибшие безвозвратно, епископ Исидор имел в своем распоряжении. Невероятно, чтобы Исидор произвел Птоломея от Лагидов, если б не нашел на это никаких указаний в памятниках. Словом, соображения, на которых основывался Фабриций, по-нашему, лишены всякого достоинства.

Автор Альмагеста провел свое детство в Птолемаиде. В этом греческом городе он получил первое образование. Птоломеи, основывая этот город, не могли пренебречь открытием в нем школ, где были бы приложены методы начального обучения, выработанные учеными Музея. Мы думаем даже, что существовало несколько приготовительных школ для образования учеников для высшей Александрийской школы.

Птоломей должен был получить первичное образование, соответственное его греческому происхождению. После падения династии Лагидов Птоломеи, сделавшись простыми гражданами, пользовались некоторым довольством и уважением в городах, куда они удалились. Поэтому родители будущего астронома не могли не дать ему того энциклопедического греческого образования, предания которого хранились в Египте.

Все заставляет полагать, что юный Птоломей, показав с самого начала способности и охоту к наукам, был послан своими родителями в Александрию, где он слушал уроки в Музее. Нам даже приятно воображать, что начальники и преподаватели этого отличного заведения приняли с радостью одного из потомков государя, некогда основавшего Музей.

Но Птоломей, без сомнения, стал заметен сам своим стремлением к науке, своим прилежанием, постоянным вниманием, с которым он прислушивался к словам преподавателей, своей необыкновенной понятливостью. Он не пренебрегал ни одной из частей человеческих знаний, которые преподавались в Музее; это были арифметика, геометрия начальная и высшая, тригонометрия прямолинейная и сферическая, астрономия, основные начала музыки, оптики и географии. Это ясно из написанных им позже сочинений. Мы не говорим о различных чисто литературных предметах, по части которых, как кажется, Птоломей не написал ни одного сочинения, но которыми он также должен был заниматься, потому что у греков искусство стилистики и дикции считалось за основную часть хорошего воспитания. Его сочинения показывают, что он получил полное и блестящее образование.

«Древность, – говорит Монтукля, – произвела немного столь трудолюбивых, как Птоломей, математиков; обширный план его Альмагеста, для выполнения которого кажется едва достаточной жизнь человека, один этот план заслуживает ему такую похвалу. Мы знаем, однако, другие его сочинения, которые указывают на его всеобъемлющее знание математики, и одно из этих сочинений почти не уступает предыдущему, по крайней мере в объеме знаний и работ; мы говорим о его Географии в 8 книгах»[175].

Окончив курс наук, Птоломей, на основании весьма разумного обычая древних, решился прочесть публичные лекции по различным отраслям высших наук. В самом деле, это был лучший способ доказать, что он приобрел множество сведений и что он в достаточной степени соединял условия, считавшиеся необходимыми в практике искусства преподавания, именно: хороший метод изложения и соподчинения в изложении частей, в соединении с отчетливой, ясной и по возможности изящной дикцией, притом совершенно правильной. Греков в этом отношении было труднее удовлетворить, чем нас. Плутарх[176] рассказывает, что Демосфен, впоследствии величайший оратор Греции, был безжалостно освистан и принужден был сойти с трибуны, не только в первый раз, как вошел на нее, но и во второй, по прошествии полугода, которые он посвятил изучению стиля и ораторской дикции. На этот счет александрийских преподавателей и учеников было удовлетворить не легче, чем и афинский народ во времена Демосфена.

Птоломей, должно быть, удовлетворил требованиям программы, ибо после некоторого искуса был приписан к Александрийской обсерватории.

Можно принять за вероятное, что, подобно большинству греческих философов, Клавдий Птоломей совершил несколько путешествий. Он, вероятно, посетил обсерватории и библиотеки главнейших городов Греции и Малой Азии. Как, в самом деле, предположить, чтоб он сочинил свой огромный трактат о Географии, не видев других стран, кроме окрестностей Птолемаиды и Александрии, и проехав только расстояние, разделяющее эти два города? Египетские цари назначили известную сумму как на содержание Музея, так и для всех непредвиденных издержек, необходимых для расширения научных исследований. Раньше Птоломея различным членам египетской академии поручались поездки для разыскания редких книг или поверки астрономических наблюдений, сделанных за несколько веков в отдаленных странах. Вероятность есть и в предположении, что во времена Птоломея другим ученым давались подобные же поручения ради измерения и вычисления географических расстояний.

Птоломей при огромности оставленных им работ не мог обойтись без сотрудников, помощников или счетчиков. Без сомнения, в библиотеке Музея были различные специальные сочинения по каждому предмету, обрабатываемому им. Были сочинения Эвклида, Архимеда, Иппарха, Аполлония Пергейского и множество других, более или менее древних, большая часть которых с тех пор потеряна или уничтожена. Но мало было отыскать в книгах бесчисленное количество фактов: требовалось их сравнить, разобрать; все это невозможно исполнить без долгого ряда изысканий, новых наблюдений, опытов и вычислений, на которые не хватило бы жизни одного человека. Итак, следует принять, что у Птоломея было несколько искусных и трудолюбивых сотрудников, которые делали обширные извлечения из более знаменитых авторов и именно из Иппарха.

У Птоломея была развита в высшей степени способность отыскивать научные материалы; драгоценные материалы, которые Кеплер сравнивает с сокровищами, попадающими иногда в руки человека, не умеющего извлечь из них пользы. Но у Иппарха были высшие способности; это был один из людей высшего порядка, которые равно способны возвышаться до самых высоких соображений и спускаться до малейших подробностей. Если б его сочинения существовали доселе, то, сравнивая их с Альмагестом, может быть, мы удивились бы множеству фактов, заимствованных оттуда Птоломеем без указания на источник.

Александрийские преподаватели и ученые, жившие в Музее, были вообще люди, любившие научные исследования, стало быть всегда занятые, и вели они все почти одинаковый образ жизни. Литературные и философские совещания, дружеские беседы, которым они предавались, гуляя в саду и обширных галереях в известные часы, были их обычным развлечением. Словом, те минуты, когда усталость от работ требовала отдыха, были посвящены семейственным заботам и общественным обязанностям. Время от времени они приглашались ко двору. Птоломей, однако, вероятно, не очень часто являлся во дворце египетского государя. Отец Ричьоли говорит[177], что, будучи приглашен к столу одного из государей, он отказался идти, сказав: «Цари похожи на некоторые картины; на них нужно смотреть издали».

Неизвестно, были ли у Птоломея дети.

Несомненно, что биографии ученых и преподавателей Александрийской школы существовали в библиотеке Музея. Исидор, епископ севильский, наверно читал биографию Птоломея. Он жил в седьмом веке: ученые книги были тогда рассеяны по разным местам, но не истреблены. Доказательством этому служит то, что арабы увезли огромное количество книг и потом употребляли их в школах. Они сожгли только сочинения неоплатонической теологии и сочинения об учениях различных сект, которые своими странными метафизическими бреднями ускорили в Александрии падение ума человеческого. Позже крестоносцы уничтожили гораздо больше книг и причинили бесконечно значительнейшие утраты, предав огню на Востоке много больших библиотек, в каждой насчитывалось от восьмидесяти до ста тысяч различных сочинений. Итак, весьма вероятно, что епископ Исидор имел под руками специальное сочинение о жизни Птоломея. Ныне, обладая только его учеными сочинениями, мы не можем сказать ничего верного насчет его личности.

Смерть женщины-философа Ипатии в Александрии. Гравюра XIX в.

Вообще в сочинениях по части физико-математических наук только изредка встречаются черты, прямо относящиеся к личности автора и могущие при помощи индукции повести к определению, какого рода ум и характер был у автора. В Альмагесте Птоломея нет ничего, кроме фактов, вычислений и рассуждений, относящихся к науке. Если бы до нас дошла хотя часть переписки Птоломея, хотя бы несколько писем, писанных им семейству или друзьям в различные периоды его жизни, то мы могли бы попытаться набросать его портрет. Но ни одно из его писем не дошло до нас. Из его постоянного старания не приводить ничего, кроме точных фактов (дело, которое, правду сказать, не всегда ему удается), наконец, из делаемого им употребления известных до него метод, можно заключить, что Птоломей был в высшей степени трудолюбив, что он не любил даром терять своего времени, что у него была великая способность к труду и ум, постоянно серьезно настроенный.

Астролябия Птоломея состояла из средней величины медного круга, разделенного на 360 градусов, подразделенных каждый на возможно меньшие части. В этом круге был установлен второй круг, подвижной и находившийся в плоскости первого. На окружности этого второго круга были прилажены два небольшие равные цилиндра; все держалось на подставке и установлялось при помощи отвеса в вертикальном положении. Этот прибор устанавливался в плоскости меридиана.

К двум кругам присоединялись алидады (подвижные линейки, вращающиеся вокруг центра прибора), при помощи которых измерялись углы. Иппарх усовершенствовал алидаду, прибавив к ней диоптры (небольшие пластинки, состоящие перпендикулярно к каждой оконечности алидады и снабженные небольшой дырочкой).

Отец Мабильон[178] говорит, что он нашел в одной древней рукописи тринадцатого столетия рисунок, где Птоломей изображен наблюдающим звезды при помощи длинной трубки. Эта трубка изображена на нашем рисунке.

В подражание Иппарху, Птоломей[179] построил небесный глобус, на котором обозначил звезды и созвездия. Поле было окрашено темной краской, подобной цвету ночного неба. Звезды были означены красками, соответственными их величине, и созвездия – краской, немного отличавшейся от поля. Балльи полагает, что этот глобус должен был быть очень велик. Иначе, говорит он, на нем не было бы ясно видно, и звезды, обозначенные красками, нелегко бы было отличать одну от другой.

От древности нам не осталось никакого памятника, ни статуи, ни медали, которая воспроизводила бы черты птолемаидского астронома, и мы не хотели в нашем сочинении предлагать фантастических портретов, какие прилагаются порой к биографическим сборникам, напр. у Савериена в его Histoire des philosophes anciens[180], у Жана Самбука в его Veterum medicorum Icones, у Исаака Бюлларта в его Académie des sciences. Рисунки, приложенные к этим различным сочинениям, нарисованные обыкновенно без всякого образца, дают только то представление о лице, которое составляется на основании его имени, трудов, времени; и эта идея, создание историка, при осуществлении еще видоизменяется воображением рисовальщика.

Последнее астрономическое наблюдение, обозначенное в Альмагесте, соответствует 22 марта 141 четвертого египетского года Антонина Благочестивого[181]. С другой стороны известно, что Птоломей написал свою Географию после Альмагеста, ибо в последнем сочинении он говорит о намерении заняться первым. В хронологическом каноне, оканчивающемся концом царствования Антонина, сказано, что этот император государствовал двадцать три года. Если предположить, что время, в которое остановился хронологический канон, есть приблизительно год смерти Птоломея, то можно принять, что Птоломей умер в 159 году по Р.Х. Сколько лет было тогда автору Альмагеста? На это нет указаний, но если сообразить число и объем его трудов, то приходится предположить, что он достиг довольно глубокой старости.

Вероятно, Птоломей умер в Александрии. Но гробницы знаменитейших ученых Музея, как и гробницы древних египетских царей, погибли в прахе веков.

Сказав о жизни Птоломея, мы остановились с некоторой подробностью на главнейших из его сочинений.

Птоломей своему трактату об астрономии дал скромное название Сочинения, или Синтаксиса математического. Издатели переменили это заглавие в Большое сочинение. Арабские переводчики возвели его в превосходную степень, и вышло Самое большое сочинение, или Альмагест, – название, сохранившееся доселе.

Деламбр, подробно разбирая в своей Истории древней астрономии Альмагест и другие сочинения Птоломея, говорит, между прочим, следующее об Альмагесте:

«Надо сознаться, что в Птоломее было нечто, объясняющее до некоторой степени это идолопоклонство. Его книга была единственной в своем роде; книги Иппарха все погибли[182]. В Синтаксисе находится ясное изложение системы мира, расположения небесных тел и их обращений, полный трактат прямолинейной и сферической тригонометрии, все явления суточного движения, объясненные и вычисленные с точностью довольно замечательной, особенно если принять в соображение, что в греческой арифметике и тригонометрии вычисления были долгие и запутанные. В нем еще есть описание всех необходимых для обсерватории приборов, которые, по его словам, он сам изобрел или усовершенствовал. Он в нем говорит об этих знаменитых армиллиях, при помощи которых наблюдали наклонение эклиптики, равноденствия и солнцестояния. Одна из этих армиллий была установлена в плоскости меридиана, она служила для определения склонений всех звезд. Другая, установленная в плоскости экватора, служила для определения равноденствий и долготы года; днем она была солнечными часами, ночью звездными».

Птоломей построил небесный глобус с подвижными полюсами, на которых были обозначены все звезды с их относительными долготами и широтами. Этот глобус вращался вокруг двух диаметрально противоположных точек, которые можно было перестановить по произволу, чтобы последовательно придать обоим полюсам экватора все положения, какие они прежде могли занимать по отношению к небу.

Альмагест считается полнейшим из всех появившихся до него сборников всех древних наблюдений и всех древних теорий, к чему прибавлены еще результаты собственных изысканий Птоломея.

Зная из каталога Иппарха, что звезды сохраняют свои относительные положения, он имел неизменяющуюся основу, к которой мог относить движение планет. Затем он постарался определить точнее, чем это было сделано до него, расстояние планет от Земли, их распределение в небесных пространствах и описываемые ими траектории.

Птоломей, конечно, знал древнюю астрономическую систему халдеев, принятую Пифагором. Эта система та же, что наша современная система, восстановленная Кеплером и состоящая в том, что Солнце рассматривается как неподвижная точка, а Земля и все другие планеты – как вращающиеся вокруг этого центрального светила. Птоломей знал также, что в Александрийской школе Аристарх Самосский разделял эту мысль и основывал ее на серьезных доказательствах. Но признание этой системы представляло у древних те же опасности, какие она возбудила в новейшие времена. Она возбуждала в языческих жрецах и у невежественных народов древности те же опасения, какие возбудила в западных богословах семнадцатого и восемнадцатого века, опасения, породившие всем известные преследования против Коперника, Кеплера и Галилея. Птоломей, без сомнения, чувствовал, что, для того чтобы пользоваться спокойно плодами своих огромных трудов, он должен избегать слишком открыто возбуждать обычные предрассудки и в особенности становиться в противоречие с духом, еще весьма живым, языческих теогоний. Итак, он держался системы, основывающейся на простой видимости явлений. Эта система – система детства народов, система, которая господствовала при рождении и основании всех культов, которая не оскорбляла общего предрассудка и была согласна с свидетельством наших чувств. Тихо-Браге в семнадцатом столетии и после работ Коперника был столько же робок. Он также не смел принять мнения, что Земля движется, мнения, которого Птоломей не смел принять за пятнадцать веков до него. Времена изменяются, но люди неподвижны в своих предрассудках и нравственных недостатках!

В сравнении с Юпитером и Сатурном, огромными планетами, окруженными несколькими лунами, Земля – просто маленький шар, который можно бы объехать вокруг в шесть недель, если б повсюду были железные дороги и пароходы. И эту-то планету Птоломей признал за средоточие мира! Он принимал, что Земля неподвижно стоит в середине нашей планетной системы и что движение всех других небесных тел совершается вокруг нее. Иппарх наверно не держался этого мнения, и потому-то, что он осмеливался говорить противное, все его сочинения были уничтожены.

Итак, Птоломей полагал, что вокруг неподвижной Земли, как вокруг центра, обращаются планеты в следующем порядке по расстоянию: Луна, Меркурий, Венера, Солнце, Марс, Юпитер и Сатурн. Все объяснения движения планет, приводимые Птоломеем, основаны на этой гипотезе.

Но эта система, столь противная природе вещей, должна была представлять множество затруднений в своем практическом приложении; она на каждом шагу порождала затруднения в объяснении движения великих небесных тел.

Видимое движение планет по отношению к Земле представляло Птоломею затруднения, которые ему удавалось устранить или победить только при помощи новых гипотез, в высшей степени неудобных. Ему казалось, что Меркурий, Венера, Марс, Юпитер и Сатурн то идут прямо впереди Земли, то останавливаются, то отстают. Как объяснить все эти явления? Для этого требовалось усложнить систему, на первый взгляд, столь простую. И система, по-видимому, столь привлекательная, в приложении является необычайно шаткой. Птоломей принужден был принять, что каждая планета отдельно описывает небольшой круг в пространстве и что затем все эти малые круги, увлекая за собою каждый свою планету, описывают сами круги концентрические или эксцентрические относительно Земли. Комбинацией движения этих кругов вокруг Земли он объясняет последовательные аспекты каждой планеты относительно земли.

Рассматривая этот астрономический моток (столь трудно распутывающийся), король кастильский Альфонс X, прозванный Альфонсом Ученым, вскричал однажды: «Если б Бог посоветовался со мною, когда создавал свет, то я мог бы подать ему несколько добрых советов».

На эту остроту посмотрели как на нечестивые слова, и король-астроном едва не поплатился за нее короной. Но она собственно относилась к Птоломею, сотворившему такую путаницу.

Современники и комментаторы Птоломея провозгласили его систему удивительной, чудной, божественной. Она была принята всеми. Она просуществовала долгий ряд веков и только по временам была видоизменяема, согласно слишком очевидным требованиям астрономических фактов. От скольких бы затруднений и трудов избавил Птоломей своих последователей, как бы он подвинул астрономию, если б у него хватило смелости и здравого смысла принять систему халдеев, систему Пифагора, Платона, Иппарха и Аристарха Самосского, которую Коперник только воскресил и тем обессмертил свое имя!

Птоломей принимал открытое Иппархом движение звезд по долготе. Он менее Иппарха приближался к истине, потому что предполагал, что это движение равно градусу в сто лет. Эта ошибка произвела другую, только обратную, при определении года. Птоломей считал долготу тропического года (в 365 дней 5 часов 55 минут) на шесть минут больше, чем следует.

В вычислении затмений Птоломей оказывается точным наблюдателем и хорошим геометром, но он только повторяет Иппарха и сознается в этом, потому что постоянно ссылается на него. Относительно других частей астрономии он порой говорит о сделанных Иппархом наблюдениях, поверенных им по его словам, причем получались иные результаты, без сомнения, потому, что он ошибался в вычислениях. В самом деле, его упрекают за множество ошибок в вычислении.

Теперь приступим к частному рассмотрению знаменитого сочинения под заглавием Математический синтаксис или Альмагест.

В частностях весьма трудно различить, что в Альмагесте принадлежит собственно Птоломею, от того, что принадлежит его предшественникам, из которых некоторые были более искусными, чем он, астрономами. Он сам, без сомнения, сделал немного наблюдений, хотя, вероятно, сделал несколько хороших.

Его упрекают за то, что он не старался точно передать все те, которые были найдены им в сочинениях предшественников.

«В конце концов, – говорит Деламбр, – мы за многое обязаны Птоломею. Не очень вероятно, что он нарочно уничтожил все сделанные Иппархом наблюдения; они могли затеряться по небрежности исключительных поклонников Птоломея; вернее, что без Альмагеста мы бы меньше ушли вперед; вероятно, что у нас не было бы Коперника, а следовательно, и Ньютона. Птоломей не был великим астрономом, потому что он ничего не наблюдал и не передал нам ни одного наблюдения, которому можно бы оказать хотя малейшее доверие; он работал только для собственной славы и для большинства. Но он был трудолюбивый ученый, хороший математик. Он собрал в одно целое учение то, что было рассеяно в отдельных сочинениях его предшественников»[183].

Деламбр, один из величайших астрономов, появившихся в начале нашего века, посвящает почти весь второй том своей Истории древней астрономии обзору сочинений Птоломея и Комментария Феона, комментария, который он считает за важнейшее и любопытнейшее сочинение, оставшееся от астрономии греков, и за последнее сочинение, вышедшее из Александрийской школы. Этот том Деламбра есть памятник терпения, эрудиции и таланта с математической точки зрения. Автор хотел в полном и методическом трактате собрать все сведения греков по части астрономии и представить в самом естественном порядке все, заключающееся в сочинениях, оставшихся нам от этих астрономов. Он поставил себе задачей объяснить их методы, их способы вычисления и все теоремы, для того чтоб быть в состоянии переделать и проверить во всей подробности длинные вычисления, встречающиеся особенно у Птоломея. Вследствие этого, Деламбр говорит в первой главе Об арифметике греков; во второй О построении таблиц хорд; в третьей О прямолинейной тригонометрии; в четвертой О сферической тригонометрии. Подле способов и формул древней тригонометрии он всегда приводит более удобные формулы и способы новейшей тригонометрии. Наконец, он доходит до Математического синтаксиса (Альмагест).

«Вся астрономия греков, – говорит Деламбр, – целиком заключается в Математическом синтаксисе Птоломея. Без подробностей, изложенных нами насчет арифметики и тригонометрии, нам было бы невозможно понять, как Птоломей мог выполнить столь долгие и столь сложные вычисления, которые он обременяет вдобавок распространениями, часто совершенно бесполезными»[184].

Если б мы последовали за Деламбром в его ученых объяснениях тринадцати книг Альмагеста, то написали бы целый трактат о приложении математики к астрономии. Мы должны были в предыдущих строках ограничиться изложением общего понятия системы Птоломея и его Альмагеста.

Монтукля называет Оптику Птоломея самым полным и самым обширным трактатом, какой существовал у древних об этом предмете. Он прибавляет, что она не дошла до нас, но что «некоторые авторы передали нам весьма замечательные черты из нее»[185]. Он указывает относительно астрономических преломлений на открытия Рожера Бэкона и араба Альгазена, «которого справедливо подозревают, хотя он и защищается против этого, что он взял всю свою оптику у Птоломея», и это ради доказательства, что новейшие воспользовались его открытием в оптике.

Деламбр, при помощи сравнения между Оптикой Птоломея и сочинениями по этому предмету, приписываемыми Эвклиду, Альгазену, Вителлиону, доказывает, что Монтукля ошибается в слишком выгодном мнении, которое он выражает о Птоломее. Сам же Деламбр полагает, что физика Птоломея гораздо ошибочнее Альгазеновой. Было бы излишним входить в разбор этого спорного пункта.

Другое сочинение Птоломея называется Планисфера. Планисферой называется плоскость, на которой изображены главные круги шара. Греческий текст этого сочинения потерян. Существует только латинский перевод, сделанный с арабского перевода. Птоломей в этом сочинении показывает, как планисфера может быть описана графически. Он помещает на своей планисфере экватор и параллельные круги, эклиптику и горизонт с их параллелями. Он показывает, что эта планисфера может изобразить восходные разности, а равно восходы и закаты звезд, точно так же и столь же хорошо, как и сфера. Он показывает, каким образом звезды должны быть помещаемы на круге по долготам и широтам. Все его построения сводятся на то, чтоб найти центр и диаметр круга, который требуется описать.

Иппарх, кажется, был истинным изобретателем способа, который Птоломей прилагает к построению своей планисферы. Это говорит Синезий, воспитанник знаменитой Ипатии (Гипатии. – Примеч. ред.), дочери Феона, комментатора Альмагеста. Но в сочинении Птоломея нет ссылки на Иппарха. Прокл также говорит, что Иппарх первый писал о планисфере.

Греческий текст Аналеммы Птоломея также потерян. Есть только неисправный латинский перевод этого сочинения. Аналемма есть описание шара на плоскости.

География Птоломея была распространена более всех сочинений этого ученого. В продолжение нескольких веков она была во всех школах единственной книгой при изучении географии. Ее стали оставлять только в пятнадцатом столетии, когда, вследствие открытий венецианских, испанских и португальских путешественников и мореплавателей, география изменилась совершенно.

Страбон, живший во времена Августа, составил чисто описательную географию. Он назначал свою книгу для лиц, занимавшихся географией или из любопытства, или по необходимости. Он описал физический характер каждой страны, ее пространство, ее главные деления и подразделения, горы, реки, города, их относительные расстояния, замечательные предметы, находящиеся в каждом месте. Он с подробностью излагает исторические сведения о различных народах, живущих или живших в каждой из описываемых им стран. Его сочинение весьма похоже на описания путешествий, какие мы читаем в новейших книгах.

Сочинение Птоломея совсем иного сорта: это математическая география. Птоломей воспользовался трудами своих предшественников, именно Эратосфена, Иппарха и других математиков Александрийской школы. Он также воспользовался Географией, составленной в первом веке нашей эры Марином Тирским. В первой книге он говорит о цели, которую предложил себе, и началах, на которых основана математическая география. Затем он хвалит Марина Тирского, объясняя, впрочем, какие ошибки находятся в его сочинении.

Марин Тирский с разбором воспользовался значительным количеством собранного до него материала. Он справлялся с сочинениями по части географии, описаниями путешествий и путевыми записками предыдущих времен. В последующих изданиях он старался исправить карты, построенные им, но все-таки не мог достигнуть той степени верности, которая ничего не оставляет желать. Птоломей исправил ошибки, которых Марин не мог избежать. К документам, собранным этим географом, он прибавил новые и, благодаря сведениям, доставленным различными путешественниками и мореплавателями, увеличил объем науки.

Часть известной тогда земли простиралась более с востока на запад, чем с севера на юг. Птоломей в первой своей книге и в следующих книгах описывает эту часть земного шара. Сравнивая географию Страбона с географией Птоломея, видно, что во время, протекшее между царствованиями Августа и Антонина, далеко раздвинулись границы известного мира.

У Птоломея встречаются значительные географические ошибки, на которых отразились ложные идеи его времени. Автор говорит, что Индийское море есть залив, не сообщающийся с Атлантическим океаном. Он полагает, что юго-восточный берег Африки уклоняется к востоку и соединяется с Азией. Он думает, что Африку нельзя объехать с юга, – ошибка тем более странная, говорит один новейший писатель[186], что, по старому преданию, сохраненному Геродотом, в очень древние времена Африка была объехана вокруг, вероятно, финикиянами. По мере развития различных отраслей человеческих знаний в новейшие времена можно заметить, что старые предания, сохраненные Геродотом и считаемые в новейшие времена за бессмысленные сказки, относятся к фактам, которые были действительно наблюдаемы в века, предшествовавшие появлению отца истории.

Необычайно трудно построить географические карты, то есть как следует представить земной шар на плоской поверхности.

Птоломей знал способ ортографической проекции, которую он изъясняет в своей Аналемме, и способ стереографической проекции, правила которой находятся в его Планисфере. Но он не прилагал ни того, ни другого способа, без сомнения, потому, что полагал, что части, удаленные от центра Земли, будут слишком обезображены этими двух родов проекциями. Он прибег к иному роду построения, техническое объяснение которого можно найти в вышеупомянутом томе сочинения Деламбра.

В Географии Птоломея все широты неправильны, потому что их обозначали на основании тени указателя солнечных часов, что указывало только на место верхнего края солнца, и это место принимали за место центра. Эта ошибка была замечена арабами.

В долготах ошибки должны были быть еще значительнее, потому что долготы определялись при помощи лунных затмений, время которых обозначалось только в часах, получасах и четвертях, откуда происходит, что разности меридианов могут быть точны только на 4, 10 или 15 градусов, и то для непосредственно сделанных наблюдений. Ошибки должны быть еще больше, если вместо наблюдений обращались к рассказам и грубым путевым заметкам.

По способу Иппарха, Птоломей определял положение каждого места на поверхности Земли его долготой и широтой.

Этим мы окончим обзор трудов знаменитого египетского астронома. Чтобы подробно рассмотреть все сочинения человека, столь много писавшего, требуется целый том. Птоломей в своих огромных сочинениях обнял астрономию, географию, часть математики, хронологию, оптику, музыку и гномонику. Стало быть, ему оставалось мало времени наблюдать или передавать на бумаге свои личные открытия. Лучшая часть его Альмагеста принадлежит Иппарху, и География его составлена при помощи многих сочинений. Богатая Александрийская библиотека была для него великим пособием.

Несмотря на все это, предполагая даже в сочинениях Птоломея больше ошибок, чем сколько их замечено, необходимо заметить, что, для того чтобы задумать и выполнить такие значительные сочинения, требовалось быть гораздо выше обыкновенных ученых.

Балльи в своей Histoire de l'astronomie moderne говорит:

«Если его учеными трудами занимался весь свет пятнадцать веков, то это знак, что он был человек не без гения»[187].

Птоломей, говорят, жил семьдесят восемь лет.

В том же сочинении Балльи сказано:

«Слава Александрийской школы оканчивается с Птоломеем. Эта школа существовала еще лет пять; она сохранила свою известность, но ничего не сделала для астрономии. В ней встречаются только комментаторы, следующие за Иппархом и Птоломеем»[188].

Мы показали, каким образом и при каких обстоятельствах научное, художественное и философское образование было перенесено из Греции в Египет. Мы говорили, что это образование, почитаемое и поощряемое просвещенными государями, некоторое время продолжало развиваться, если не по всем частям, то по крайней мере по некоторым главнейшим, каковы математика, астрономия, физика, механика и т. п. Истинная Александрийская школа, по-нашему, есть та, в которой исследования, более или менее ограниченные, смотря по времени, продолжались по энциклопедическому методу древних. Стало быть, она обнимает пространство от семи до восьми веков. Что же касается тех мнимых философских учений от второго до шестого века по Р.Х., о которых писали ученики Кузена, то они по отношению к учениям истинной Александрийской школы то же, что у нас в семнадцатом столетии были мистические бредни янсенитов и бредни восторженных мечтателей и чудотворцев всех времен и стран по отношению к искусствам и точным наукам.

Жюль Симон, писатель, равно уважаемый за благородство характера и за свои редкие таланты, в своей Истории Александрийской школы, говорит:

«Философская школа, последовавшая за Александрийским музеем, если не по своему официальному значению, то, по крайности, по своему влиянию, предприняла собрать в один пучок все верования греческого, римского и восточного мира; соединить их в одно учение, поставить под покровительство всех воспоминаний, и даже, надо признаться, всех таинств и всех суеверных ужасов»[189].

Какое понятие можно вывести из этого об Александрийской школе, кроме понятия о мрачном хаосе? И в самом деле, она и есть ничто иное. Прочтите два тома Жюля Симона и три тома Э. Вашеро – и тщетно вы будете стараться понять учение, которое излагали эти писатели. Это все равно, что захватить руками тонкий пар или разреженный газ. Вы от гностиков переходите к неоплатоникам; от теории единицы – к космологии. Вы читаете со всевозможным вниманием психологию Плотина. Напрасно вы следите за этим философом в его теории сущности души, в исчислении и анализе душевных способностей; и от всего этого в вашей голове не останется никакого сведения, никакого впечатления, которое можно бы передать словами.

Существование какой-либо силы познается только из действий, производимых ею. Но всякая сила есть первичная причина, природа которой никогда не поддается нашему исследованию и тайна которой принадлежит только Богу. В механике невозможно было бы оценить и измерить напряжение и различные способы действия какой-нибудь силы без пособия машин, при помощи которых ее прилагают таким образом, что эта сила делается ощущаемой и, так сказать, видимой по своим действиям. То же надо сказать и о душе. Душа, какова бы ни была ее природа, действует на внешний мир, и внешний мир действует на нее при посредстве различных органов, которые связаны между собою условиями самой совершенной гармонии в одно совершенно целое. Но уединенные от этих органов и рассматриваемые независимо от внешнего мира, что такое способности души? Этого мы никогда не узнаем.

Боссюэт вполне чувствовал это затруднение. И поэтому он начинает свой трактат О познании Бога и самого себя кратким обзором физиологии человека. В то время как он работал над этим кратким обзором, он каждый день проводил несколько часов в анатомическом кабинете Дюверне.

Когда Гиппократ, будучи призван абдеритами, явился к Демокриту, которого полагали безумным, он нашел его, как мы уже рассказывали, рассекающим мозги животных. Убежденный, что для изучения проявлений духа нужно сперва изучить орудия, которые связаны с душевными проявлениями, и исследовать тайны чувствительности, рассмотреть органы, при посредстве которых она проявляется, Демокрит хотел изучить анатомическое строение мозга, для того чтобы от действий перейти к причине. Наши новейшие философы не следовали этому примеру, поданному древним мудрецом. Они стали изучать душу человеческую, не имея других средств наблюдения, кроме самой же души. Они закрыли глаза на внешний мир и хотят узнать бессмертную часть человека, не исследовав органических элементов. Они подобны в этом человеку, который захотел бы идти во тьме без проводника и светоча.

Точно так же делают великую ошибку, называя философами людей, которые в древности или в новые времена исключительно занимались изучением психологии, не связывая ее ни с одной из точных или естественных наук. Видеть в психологии всю философию то же, что принимать географию, грамматику или геометрию за философию. Психология у древних была только элементом, частью философии.

С этой точки зрения мы не задумаемся лишить титула философов этих выродившихся преемников греческих школ, которые бредили в Александрийской школе после Птоломея и его последователей. Если размыслить о том, что древние разумели под именем философии, то почувствуешь, что этот сбор туманных мнений, гипотез, не имеющих никакой связи с действительным миром, эта путаница рассуждений, основанных на произвольных различиях и абстрактных мыслях, дурно определенных, этот хаос, занимавший головы последних александрийцев, не достоин сравнения с философией Аристотеля, Феофраста и Платона. Во времена Аристотеля чистая психология, совершенно уединенная от рассмотрения органов и внешнего мира, преподаваемая людьми, не знакомыми с естественными науками и науками физико-математическими, повела бы к тому, что ее автора причислили бы не к философам, а к числу софистов и мечтателей. В самой Александрии, начиная со второго века до нашествия арабов, серьезно придавали имя философов только писателям и преподавателям, делавшим свои исследования по энциклопедической методе древних.

Если мы будем стараться понять мнимые начала философии, приписываемые учениками Кузена Александрийской школе, то увидим в них доказательство справедливости нашей критики. Возьмем, например, Историю Александрийской школы Вашеро, сочинение в трех томах, увенчанное институтом в 1845 г.

«Три восточные школы, – говорит Вашеро, – процветали в Александрии в то время, когда там преподавал Аммоний: гностики, еврейская школа Филона и школа александрийских Отцов Церкви»[190].

Что такое были гностики?

«Гнозис, – говорит Вашеро, – не был ни учением, ни рядом аналогических доктрин, которые можно бы отнести к такому-то учителю или к такой-то школе: это было собрание весьма различных доктрин, не зависимых по большей части одна от других и которые произошли почти одновременно в великих странах Востока»[191].

Если б профессор физики или географии делал подобные определения своим ученикам, то скольким насмешкам подвергся бы он?[192]

В чем заключалось учение Аммония?

«Общий характер и цель учения Аммония указаны Гиероклисом. Аммоний, первый привязавшись с энтузиазмом к тому, что есть истинного в философии, и возвышаясь над ходячими мнениями, сделавшими философию предметом, достойным презрения, понял хорошо учение Платона и Аристотеля и соединил их в одном духе».

Теперь мы знаем, что такое философия Аммония, «который возвышался над ходячими мнениями»!

Теперь, зная, в чем заключалось учение Аммония, не хотите ли познакомиться с школой Филона?

«Дело школы Аристобула и Филона, – говорит Вашеро, – состояло в слиянии еврейской мудрости с греческой философией»[193].

И далее:

«Слово, высший образец творения, уже не есть творческая сила; оно есть принцип сущности, а не жизни существ. Отсюда необходимость четвертого принципа, который есть демиург. Итак, следующие четыре принципа соучаствуют в творении: Бог, или благо, идеи, демиург и вещество» и т. д. и т. д.[194]

На взгляд Вашеро и других эклектиков, один из главнейших философов Александрийской школы – Плотин. Плотин и его учение занимают около половины первого тома сочинения Вашеро.

«Когда Плотин размышлял, – говорит Вашеро, – то мысль в таком обилии и с такой силою исходила из его ума, что он писал свое сочинение сразу, точно переписывал с книги свои мысли. Особенно он был прекрасен, когда он говорил. Тогда разум, казалось, исходил из глубины его души, отражался на его лице и освещал его своими божественными лучами. Вдохновение лилось с его чела, как небесная роса»[195].

Но какие плоды можно было извлечь из его уроков? Вашеро так говорит об этом:

«Мысль Плотина то абстрактна, как теория Аристотеля, то блестяща и оживлена, как рассказ Платона; поочередно суха и преизобильна, стремительна и неловка, всегда сильна, сжата и существенна. Его стиль есть образ души; он темен, тяжел, неправлен, преисполнен формул, но ослепителен метафорами, полон жизни и движения»[196].

Аристотелю, Феофрасту и Платону вряд ли такая похвала была бы по сердцу.

Жюль Симон пишет о том же мечтателе: «Плотин краснел о том, что у него есть тело»[197].

В Шарантоне есть жертвы спиритизма и вертящихся столов, которые выражаются подобным же образом; но их никто не называет философами.

Плотин много читал Платона. Увлекшись планом его государства, он хотел, говорят, осуществить его. Он предлагал даже, по Жюль Симону, императору Гардиану восстановить один древний город Кампании, назвать его Платонополисом и населить его философами[198]. Он, кроме того, изучал астрономию, арифметику, геометрию, музыку, механику. Он читал Аристотеля и его комментаторов. Это был человек образованный, но которого слишком возбужденное воображение увлечено было в безграничную метафизику.

Один из александрийцев, приведший в порядок сочинения Плотина, разделил их на шесть эннеад, и каждую эннеаду подразделил на девять книг. Философия Плотина начинается психологией, ификой (этикой), физикой и оканчивается теологией. Почти все это ускользает от серьезного разбора.

Считаем, что предыдущего достаточно, чтобы извинить нас за умолчание об этом длинном ряде мнимых философов, бредни которых наполняют три тома Истории Александрийской школы г. Вашеро. Держась заданной цели, мы ограничимся тем, что упомянем о нескольких ученых, которые в последние времена великой египетской школы, тогда значительно упавшей, посвящали себя изучению природы.

Из этого числа был Прокл.

Имя Прокла упоминается между математиками и астрономами, потому что в своих исследованиях он старался обнять совокупность человеческих знаний, согласно методу древних. Историки, ученики Кузена, причисляют Прокла не к астрономам, геометрам или физикам, но к богословам:

«Между дошедшими до нас сочинениями Прокла, – говорит Жюль Симон, – самые важные суть: Основы теологии, Теология по Платону, Комментарий на Тимея и Комментарий на Парменида».

«Его метод тот же, что у Плотина; но у Плотина он свободней, смелей, у Прокла правильнее и ученее, и т. д.»[199].

Мы присваиваем точным наукам по крайности часть этого ученого.

Прокл родился в Византии в 412 г. Он несколько следовал в своих изысканиях энциклопедической методе древних. Но он недостаточно держался ее, чтобы отделиться от этой толпы мечтателей, иллюминатов, мистиков-теологов, которых мнимые учения, по Вашеро, Жюль Симону, Маттеру и Бартелеми Сент-Илеру, составляют философию Александрийской школы.

Прокл расстроил себе нервы строгим воздержанием. Пост, бдение и продолжительная работа произвели в нем одну из тех болезней, которые поражают нервную систему, возбуждают воображение и мешают правильным отправлениям разума.

По Дидро, «это был самый сумасшедший из всех александрийцев»[200]. По Жюль Симону, «Прокл еще более эклектик, чем другие все александрийцы»[201]. Мы держимся мнения Дидро.

Итак, все эти мнимые философы не имели ничего общего с египетскими школами, которые вышли из Музея. В этих школах, как в Александрийском музее, продолжали читать публичные лекции, и это-то и была истинная Александрийская школа. Правда, из них выходили только толковники, писатели сокращенных руководств, глоссаторы. Но все-таки лучше было объяснять и толковать Эвклида, Архимеда, Иппарха и Птоломея, чем блуждать с гностиками, с иллюминатами и вдохновенными. Если во время вторжения арабов книги были брошены в огонь и ученые Музея умерщвлены в своих креслах, то, может быть, было бы справедливее обвинять в этом не арабов-победителей, а фанатических мечтателей и нетерпимых теологов, занимавших тогда академические кресла в Александрии.

Прокл много изучал, но изучал уже в то время, когда все было в упадке. Он написал довольно много ученых сочинений. Его книга о Шаре, по Деламбру, только буквальная копия нескольких глав Гемина. Его Hipotyposis astronomicarum positionum – сочинение более значительное. Он изложил в нем различные явления, которые привлекли внимание астрономов, и он приписывает пифагорейцам первую мысль об эксцентриках и эпициклах. Он употребляет слово эклиптика. Он описывает различные приборы. Он показывает, как начертить меридиан при помощи соответствующих теней, и т. д. Есть еще в рукописи его комментарий на Гармоники Птоломея.

В другом комментарии на первую книгу Эвклида Прокл говорит, как в то время разделялась астрономия, или астрология. Гномика была первой частью; предметом ее было разделение часов и установление указателя солнечных часов. Второй частью была Метеороскопика; она содержала различные теоремы относительно звезд, разности их высот, их аспектов и т. д. Наконец, Диоптрика составляла третью часть; она излагала, как определять при помощи приборов расстояния Солнца, Луны и других планет и т. д. Прокл объясняет учение Птоломея насчет параллаксов, затмений, планетных орбит.

Нельзя писать истории последнего периода Александрийской школы, не говоря о Паппе, ученом математике, жившем в конце четвертого века нашей эры.

О Паппе с великим почтением упоминают геометры и астрономы. Он комментировал Птоломея, а также трактат Аристарха под заглавием De Magnitudinibus et distantiis solis et lunae. Из этого видно, замечает Балльи, говоря о Паппе, что в Александрийской школе были только комментаторы. Но Паппа следует выделить из общей толпы: он оказал существенную услугу науке, написав свои Математические сборники, драгоценный остаток древности, где находятся, по словам Балльи, «изобретения и даже дух древних геометров».

Математические сборники состояли из восьми книг. К несчастью, две первые потеряны, до нас дошли только шесть. В этом сочинении, очень важном с точки зрения истории математики, Папп сохранил для нас по всем частям древней геометрии леммы, теоремы, изыскания, которые без него погибли бы для потомства. У него также находятся сведения о множестве сочинений, большая часть которых уже не существует. В восьмой своей книге он приводит драгоценные данные по механике древних. У Паппа же находится двадцать девять следствий, при помощи которых один из наших ученейших геометров, г. Шаль, восстановил, как мы уже говорили, трактат Эвклида О поризмах.

Диофант, знаменитый математик, родился в Александрии. Неизвестно время, в которое он жил. Если он – одно лицо с астрономом Диофантом[202], на которого, по свидетельству Суидаса, Ипатия написала ученый комментарий, то он мог жить только в конце пятого века. В самом деле, Прокл и Папп совершенно умалчивают о нем и, конечно, если б они жили после него, то не преминули бы упомянуть об изобретателе алгебры. По словам араба Абульфарага, на которого ссылается Монтукля, Диофант жил при императоре Юлиане, около второй половины четвертого века нашей эры.

Как бы то ни было, первым упоминает о Диофанте Иоанн, патриарх иерусалимский, в своем житии Иоанна Дамаскина; греческое сочинение, озаглавленное «Αριθμητος», спасло имя Диофанта от забвения. Первые рукописи этого сочинения, которое, кажется, первоначально состояло из тринадцати книг, были открыты в 1460 г. Региомонтанусом в итальянских библиотеках. Но были найдены всего шесть книг.

Диофант доходил только до решения уравнений второй степени, которые при помощи остроумных соображений он приводил к простому извлечению квадратных корней. Достиг ли он этого сам и без помощи какого-нибудь сочинения об алгебре, занесенного из Индии или другой страны? В таком случае он был в греческом мире первым изобретателем алгебры. Но эта наука могла быть изобретена и в другом месте, как доказывают два памятника индийской науки Brahmegupta и Rhascara Acharya, переведенные и обнародованные в нашем веке Кольбруком, Тейлором и Страчери. В этих двух сочинениях находятся изыскания высшего порядка, чем во всей арифметике греков. Мы возвратимся к этому, говоря в следующем томе об ученых арабской школы.

В Музее Александрийской школы продолжали до вторжения арабов заниматься науками и их преподаванием. Аммиен Марцеллин говорит положительно, что в его время, то есть в четвертом веке нашей эры, в Александрии было множество ученых. То были по большей части комментаторы, составители примечаний, которые спорили о том, кто лучше понимает и объясняет Эвклида, Аполлония, Птоломея и т. п.

Из дошедшего до нас письма Синезия, епископа птолемаидского, видно, что в пятом веке в Александрийской школе продолжали заниматься астрономическими наблюдениями. Но так как легче придумывать тонкие и произвольные различия и спорить о словах, чем заниматься точными науками, то мистицизм и метафизические умозрения всегда брали верх. Новые и мнимые философы появлялись наперерыв.

Заблуждающаяся философия возмущает и искажает социальную среду. Александрийский эклектизм и его мистическая теология породили секты и партии. Соперничество, шумная горячность этих соперничествующих партий делали затруднительными серьезные занятия. Борьба между торжествующим христианством и упавшим язычеством еще больше увеличила замешательство и шаткость умов. Философские споры выродились в мятежи и в драки вооруженной рукой.

Жертвой этих беспорядочных и кровавых споров была ученая и прекрасная Ипатия. Остановимся немного на этой знаменитой женщине, плачевная и трогательная судьба которой сохранена историей.

Ипатия была дочь Феона, знаменитого математика, автора удивительного комментария на Альмагеста Птоломея. Она родилась в Александрии в 370 г. по Р.Х.; под руководством отца она выучилась геометрии и астрономии. Она одновременно узнала основания других наук из бесед и уроков преподавателей Музея. Она особенно изучала философию Платона и предпочитала его Аристотелю; другими словами, она не могла не подчиниться окружавшей ее атмосфере мистического спиритуализма. Желая увеличить свои знания путешествиями, она отправилась в Афины и жила там; в Афинах еще общественное образование не совсем угасло.

Ипатия вернулась в Египет, обогащенная обширными познаниями. Преподаватели Музея и александрийские власти пригласили ее читать публичные лекции, и женщина воссела на кресла, на которых сидело столько великих людей.

Еще в первый раз представлялось такое зрелище. Благодаря новости дела, благодаря блеску и солидности своего преподавания, Ипатия привлекала множество слушателей на свои уроки. Кончилось тем, что преподаватели предложили ей кафедру философии, которую занимал Плотин.

Историк Сократ описывает порядок и свойство уроков Ипатии. Она начинала с математики, затем переходила к математическим приложениям и различным наукам, совокупность которых составляла древнюю философию.

Эта избранная женщина соединяла с истинным красноречием глубокую ученость и с самой чистой добродетелью – самую трогательную красоту. Всегда просто одетая, она любила на манер философов закутываться широким плащом. Она вышла замуж за ученого Исидора. Ее поведение было изъято от тени подозрения. Она умела сдерживать в границах почтения дань удивления, которая относилась не к одним ее ученым талантам.

Такие высокие качества, такое редкое достоинство возбудили зависть в окружавших ее философах. Ипатия была язычницей, но язычества, давно уже жестоко преследуемого и почти уже вымершего, в Александрии держалось только угнетенное меньшинство, искавшее прибежища и опоры в ученой Ипатии. Отсюда борьба между патриархом александрийским Кириллом и сторонниками этой замечательной женщины.

Правитель александрийский Орест был поклонником талантов Ипатии и часто поступал по ее советам. Он хотел укротить ревность патриарха Кирилла, который беспокоил прекрасную философку, опору язычества в Александрии.

Орест не побоялся принять против патриарха некоторые предварительные меры, которые приписывали влиянию Ипатии.

К несчастью, случилось так, что в это время некто Гиеракс, содержавший школу в Александрии, глава партии христиан, погиб насильственной смертью. Неизвестно, кто был убийца. Между христианами прошел слух, что убийство совершено по наущению Ипатии и правителя. Общественное негодование вспыхнуло бунтом. Толпа, имея во главе некоего Петра, чтеца Александрийской школы, пошла мстить философке. С гамом подходят к ее жилищу. Ее не было дома; но убийцы стали дожидаться у дверей, зная, что она должна скоро вернуться из Музея. В самом деле, скоро подъехала Ипатия на колеснице. Толпа бросается на нее; ее принуждают сойти с колесницы и волокут в церковь. Там разъяренная толпа, сорвав с нее одежду, побила несчастную обломками черепиц и битых сосудов.

Тем толпа не удовольствовалась. Тело Ипатии было изрублено в куски, его волочили по улицам и потом сожгли на костре.

Это случилось в марте 415 по Р.Х., в царствование Феодосия Младшего. Безнаказанность этого поступка объясняется ослаблением всех связей социального порядка в это время.

Ипатия оставила несколько сочинений, между прочим Комментарий на труды математика Диофанта, Комментарий на Конические сечения Аполлония и Астрономический канон.

Смерть Ипатии, характеризирующая одновременно и нравы большинства, и страсти партий, избавляет нас от обязанности входить в подробности о последних временах Александрийской школы.

Надо сказать, что почти то же состояние умов было и в Греции. Общественное образование там было совершенно уничтожено. Все философские школы были закрыты по указу императора Юстиниана, и невежество присоединилось к другим общественным недугам.

То был период распадения Римской империи. Весь Древний мир в Европе, Азии и Африке был в лихорадочном напряжении, предшествующем разрушению и обновлению обществ.

Подобно другим народам, арабы проснулись в свой черед.

Сперва революция совершилась в обширной их родине. Затем они вышли из страны и наводнили несколько римских провинций в Азии. Наместник Омара, Амру, покорил Палестину. Затем, и не ожидая приказа от своего верховного вождя, он пошел с четырьмя тысячами арабов на Египет.

Едва Амру с своими войсками явился в древнем царстве фараонов, как александрийские копты-якобиты, притесняемые христианами, передались ему и приняли его, как своего освободителя. Начиная от Мемфиса до Александрии ненависть к владычеству Восточной империи доставила победу арабам; страна сдалась почти без сопротивления.

Но столица Египта храбро противилась чужеземному нашествию. Осада Александрии была для арабов делом важным и трудным. В этом городе были огромные склады съестных припасов, могущественные средства защиты и храброе население, решившееся защищаться до последней возможности. Море было совершенно свободно, сообщения легки и возобновление припасов постоянно.

Осада Александрии длилась четырнадцать месяцев. Город был взят в 640 году нашей эры. Калиф формально запретил грабеж и бесполезные жестокости. Быть может, копты-якобиты стали бы мстить за те притеснения, которым они подвергались, но их сумели обуздать.

Амру приказал сделать народную перепись, и на каждого жителя была наложена пеня. Но, так как пеня была сочтена слишком тягостной, он значительно уменьшил ее.

Амру вовсе не был грубым варваром. Это был человек кроткий, образованный, благодушный и вежливый. Он занимался поэзией и литературой.

Первые два преемника пророка были обязаны храбрости и уму Амру покорением Египта и Палестины. Будучи всегда выше своего общественного положения, наместник Омара поочередно являлся хорошим оратором, искусным полководцем и мудрым сановником. Он столь же искусно правил Египтом, как до него – два первые Птоломея.

Таков был человек, на которого хотели взвалить сожжение знаменитой библиотеки Александрийского музея!

Предание утверждает, что наместник Омара оправдал этот варварский и глупый приказ следующими словами: «Если книги Александрийской библиотеки согласуются с Кораном, то они бесполезны; если ж они противоречат учению пророка, то опасны. В обоих случаях их можно сжечь».

Историк Абульфараг, который первый занес эту смешную выдумку в историю, писал шесть столетий спустя после взятия Александрии. Патриарх же Евтихий, составивший отдельное повествование о взятии Александрии, ничего не говорит о таком происшествии. Ни один историк до Абульфарага не упоминает об этом факте. Если б было справедливо, что Омар отдал приказ сжечь библиотеку и что этот приказ был выполнен, то христианский летописец, родом египтянин, писавший до Абульфарага, мог ли бы умолчать о разрушении знаменитой библиотеки, часть которой, как уверяют обыкновенно, была употреблена на топку городских бань в продолжение целого полугода?

Все это, очевидно, одни догадки. Притом до времени, когда Амру овладел Александрией, библиотека Музея случайно горела по меньшей мере два раза: в первый – во времена Юлия Цезаря[203], и во второй – между веком Антонинов и веком Феодосия. В этот раз были ограблены и опустошены дворец царя египетского и храм Сераписа. Следовательно, в 640 году великолепная библиотека Птоломеев была значительно уменьшена.

После взятия Александрии, стало быть, не было ни проскрипции ученых, ни сожжения книг по повелению наместника Омара. Арабы умели уважать побежденных. Они в этом случае были совершенно противоположны римлянам, которые в завоеванных землях сеяли опустошение и смерть.

Конец Древнего мира.