Истории Николая Чуковского о морских открытиях и великих путешественниках, вошедшие в настоящую книгу, – поистине сокровище для каждого, кто мечтает стать отважным капитаном и посетить самые дальние уголки нашей планеты. Вместе с Витусом Берингом вы отправитесь в суровые Камчатские экспедиции, с Джеймсом Куком откроете побережья Австралии и Новой Зеландии, с Иваном Крузенштерном и Юрием Лисянским разработаете план первой российской кругосветной экспедиции, а ещё узнаете о нелёгких судьбах других знаменитых путешественников и восхититесь их смелостью и невероятными открытиями. Попутного вам ветра!.
Атмосферные иллюстрации Олега Пархаева, выполненные тушью, выразительно дополняют захватывающие морские истории.
© Н. К. Чуковский (наследники), 2026
© О. К. Пархаев, иллюстрации, 2026
© Оформление ООО «Издательство АЗБУКА», 2026
© Издательство Азбука®
Идеи имеют свою историю, и история эта не менее драматична, чем история людей или народов.
В XVII веке, через полтораста лет после открытия Америки, в учёных кругах Европы родилась идея, что Америку нужно открыть ещё раз.
Открыть не так, как её открыл Колумб – плывя с востока на запад, а наоборот – плывя с запада на восток.
К XVII веку всё восточное побережье Американского материка на громадном протяжении от Лабрадора до мыса Горн было уже хорошо известно европейцам. Но западное побережье Америки, примыкавшее к Тихому океану, оставалось почти неведомым.
И Америка представлялась европейцам длинным барьером, отделяющим Атлантический океан от Тихого. И очень узким барьером, потому что в тех местах, где европейцам удавалось пересечь Американский материк, он действительно был очень узок.
Первым пересёк Америку испанец Бальбоа. В 1513 году Бальбоа прошёл с Атлантического побережья до Тихоокеанского. Но переход свой он совершил в Центральной Америке, на Панамском перешейке, в самом узком месте материка, где между двумя побережьями нет и ста километров. В 1520 году Америку пересёк испанский мореплаватель Магеллан, пройдя из Атлантического океана в Тихий проливом, который с тех пор называется Магеллановым. Но там, на крайнем юге, Америка тоже очень узка: длина извилистого Магелланова пролива со всеми его изгибами – несколько сот километров.
В первой половине XVI века испанцы завоевали Мексику и хорошо познакомились с ней. В районе Мексики Американский материк шире, чем в Панаме, и всё же расстояние по прямой между портом Веракрус на атлантическом берегу и портом Акапулько на тихоокеанском – всего 460 километров. Когда, плывя по Тихому океану из Мексики на север, испанские мореплаватели достигли Калифорнии, они приняли её за остров – настолько сильно было их убеждение, что Американский материк узок и не может так далеко простираться на запад. Это же упорное убеждение заставило английского мореплавателя Генри Гудзона, который в 1611 году обогнул с севера полуостров Лабрадор и открыл Гудзонов залив, принять этот залив Атлантического океана за Тихий океан. Он не мог себе представить, что между Гудзоновым заливом и Тихим океаном по самому короткому пути лежит ещё две с половиной тысячи километров суши.
Американский материк представлялся узкой полоской земли, от которой до Европы гораздо ближе, чем до Азии. В том, что от Америки до Азии чрезвычайно далеко, европейцы убеждались на опыте всякий раз, когда испанские, голландские, английские корабли, обогнув Америку с юга, пересекали Тихий океан, стремясь достигнуть берегов Китая, Индии, Индонезии. Чтобы от мыса Горн на юге Америки добраться до азиатского острова Ява, кораблю приходилось пройти почти половину земного круга. Между Америкой и Азией лежит вся ширь Тихого океана, самого большого из земных океанов, и, следовательно, о близости Америки и Азии не может быть и речи.
Однако во второй половине XVII века все эти представления мало-помалу заколебались. В Северной Америке английские и французские колонисты, поселившиеся вначале на Атлантическом побережье, проникали всё дальше на запад, вглубь материка, но сколько они ни шли, они видели перед собой только прерии, леса, горы – и ни малейшего признака моря. Да и испанцы, двигаясь вдоль Тихоокеанского побережья с юга на север, давно уже выяснили, что Калифорния не остров, а часть того же Американского материка. Получалось, что Американский материк вовсе не так узок, как думали раньше. И главное, чем дальше к северу, тем оказывался он шире.
В это же примерно время учёные люди Западной Европы начали понимать, что и Азия, по-видимому, не такова, какой она представлялась раньше. До тех пор считалось, что Китай является самой восточной частью Азиатского материка. Но во второй половине XVII века в Европу стали проникать смутные сведения, что Азиатский материк в северных областях простирается к востоку гораздо дальше Китая.
Сведения эти проникали из России.
Русские прошли всю Сибирь за одно столетие – между царствованием Ивана Грозного и царствованием Алексея Михайловича. Продвижение русских на восток в основном не было военным по своему характеру. В Сибири, в сущности, не с кем было воевать – она была пустынна. Те немногие люди, которые кое-где обитали на её безграничных просторах, жили ещё родовым строем, в условиях каменного века, и в большинстве случаев не оказывали пришельцам никакого сопротивления. Впереди русского наступления шли не солдаты, а так называемые промышленники. В те времена это слово имело совсем не то значение, что теперь. Промышленниками называли людей, которые промышляли пушного зверя, то есть охотников. Вывоз пушнины составлял одну из самых важных и доходных статей русского экспорта, и промышленники в погоне за собольим, беличьим, лисьим, песцовым, котиковым мехом шли сквозь тайгу всё дальше и дальше на восток. Они пересекли Обь с Иртышом, Енисей и дошли до Байкала и Лены. Уже земли за Леной находились восточнее восточных областей Китая, а между тем материк всё не кончался. Двигаясь на восток, промышленники пересекли Индигирку, Колыму и вышли наконец на берег Охотского моря. Но и за Охотским морем, дальше к востоку, оказалась ещё Камчатка, которая тоже, безусловно, была частью Азиатского материка. А от промышленников, двигавшихся по побережью Ледовитого океана, стало известно, что на севере Азия простирается к востоку даже дальше Камчатки.
Сведения об этих открытиях, не вполне ясные, просочились в Западную Европу, и европейским учёным конца XVII века Тихий океан стал представляться иначе, чем раньше. Они начинали понимать, что он имеет форму грандиозной арки, свод которой состоит из двух материков, постепенно сближающихся на севере, – Азии и Америки. Существует ли между ними пролив? И если существует, широк ли он? Теперь уже некоторым казалось, что там, на севере, Азия и Америка не только сближаются, но даже сливаются воедино.
Вопрос этот вовсе не был только научным вопросом, напротив – сугубо практическим и волновал европейцев прежде всего своей практической, деловой стороной. Это был вопрос о кратчайшем пути в страны Тихого и Индийского океанов. В те времена, чтобы попасть в Тихий или в Индийский океан, европейским купцам и мореплавателям приходилось огибать либо южную оконечность Африки, либо южную оконечность Америки. Оба эти пути были очень длинны, так длинны, что съедали почти весь доход от торговли. Путь до Китая, до Индии укоротился бы втрое, вчетверо, если бы европейские корабли могли огибать Азию или Америку не с юга, а с севера. Но это возможно только в том случае, если между Азией и Америкой где-то на севере существует пролив. Если такого пролива нет, нет и надежды на короткий морской путь в Тихий океан.
Из европейских учёных этой проблемой больше всего интересовался Готфрид Вильгельм Лейбниц. То был самый великий учёный конца XVII века, если не считать Ньютона. Занимался он математикой, правом, философией, физикой, астрономией, географией. У него была мировая слава, но не было средств к жизни, и, чтобы существовать, он служил библиотекарем при дворе ганноверского герцога.
В 1697 году русский царь Пётр Первый возвращался из Голландии в Москву, и путь его проходил через Ганновер. В Ганновере состоялась встреча царя с прославленным учёным. По-видимому, встреча эта была одинаково интересна и для того и для другого. Из бумаг, сохранившихся у Лейбница, видно, что Лейбниц убеждал царя составлять карты, производить астрономические наблюдения, изучать склонения магнитной стрелки и, наконец, главное – исследовать берега Северо-Восточной Азии, чтобы узнать, соединяется ли Азия с Америкой, или же они разделены проливом.
И Пётр дал Лейбницу твёрдое обещание выполнить всё, что он советует. Но выполнил не скоро.
Перед Петром стояло множество других неотложных задач. Вернувшись в Москву, он подавил стрелецкий мятеж. Потом началась так называемая Северная война – война со Швецией, занимавшая все помыслы Петра. У Петра не было ни времени, ни возможности заниматься исследованием Северо-Восточной Азии. Но об обещании, данном Лейбницу, он не забыл.
Не забыл и Лейбниц. В 1711 году, через два года после разгрома шведов под Полтавой, Лейбниц написал письмо в Петербург Брюсу, приближённому сановнику Петра, в котором спрашивал, нет ли новых данных для разрешения спора о существовании пролива между Азией и Америкой. «Никто, – писал Лейбниц, – не может лучше царя разрешить миру это сомнение, и это будет славнее и даже важнее, чем всё, сделанное в своё время египетскими царями для исследования истоков Нила».
Два года спустя, в 1713-м, Лейбниц написал письмо самому Петру – всё о том же. А в июле 1716 года, через девятнадцать лет после первого свидания, состоялась новая встреча Лейбница с Петром.
Они встретились в Брауншвейге на «лечебных водах» и беседовали, причём всё о том же. О разговорах во время этой встречи Лейбниц написал в письме к одному своему приятелю так: «Царь осведомляется о всех механических искусствах; но главный его интерес сосредоточивается на всём, что относится к мореплаванию, и поэтому он любит также астрономию и географию. Я надеюсь, что через него мы узнаем, соединена ли Азия с Америкой».
Но Лейбницу не удалось дожить до решения так волновавшего его вопроса. В конце 1716 года он умер.
А Пётр не торопился с выполнением его плана. По-видимому, у него просто не было времени этим заняться. Война со Швецией всё ещё продолжалась и окончилась только в 1721 году победоносным Ништадтским миром. Россия твёрдо встала на берегах Балтийского моря. После заключения мира у Петра оказалось достаточно дел. Ему уже мало было называться царём, он провозгласил себя императором и весь ушёл в преобразование своей империи. Осенью 1724 года он принял участие в спасении матросов тонущего в Финском заливе судна. Выкупавшись в холодной воде, пятидесятидвухлетний император простудился и тяжело заболел.
Вот тогда, во время смертельной своей болезни, перебирая в уме огромное скопище дел, которых он, совершивший так много, хотел, но не успел совершить, он вспомнил всё, что обещал Лейбницу. В январе 1725 года, тяжело больной, собственной рукой написал он наказ для экспедиции, которая должна отправиться на Камчатку, а оттуда плыть на север и выяснить, существует ли пролив между Азией и Америкой.
Вот этот наказ:
«1) Надлежит на Камчатке или в другом тамож месте зделать один или два бота с палубами.
2) На оных ботах плыть возле земли, которая идёт на Норд и по чаянью (понеже оной конца не знают) кажется, что та земля часть Америки.
3) И для того искать, где она сошлась с Америкой».
Начальником экспедиции Пётр назначил капитана флота Витуса Беринга.
В помощники ему определил Мартына Шпанберга и Алексея Чирикова.
Через несколько недель Пётр умер.
Почему выбор Петра пал на Витуса Беринга – загадка, которую нелегко отгадать.
Замечательные, выдающиеся люди, совершающие великие дела, люди, о которых человечество сохранит память навсегда, чрезвычайно различны. Но у них обычно есть одна общая черта – они одержимы тем делом, которому служат. Они влюблены в своё дело, будь это наука, искусство, революция, они отдают ему все силы своей души, и потому им удаётся совершить великое. Этой черты замечательного человека у Беринга не было. Дело, которому он отдал свои силы, было действительно замечательным. Но он не любил его, не интересовался им и делал его поневоле.
Он заново – после Колумба – открыл Америку, плывя к ней не с востока на запад, как Колумб, а с запада на восток. Он открыл пролив, отделяющий Азию от Америки, и этому проливу присвоено его имя. Северная часть Тихого океана называется морем Беринга. Остров, на котором он умер, называется островом Беринга. Командорские острова называются так потому, что Беринг в конце своей жизни носил чин капитан-командора. Витус Беринг, совершив подвиг, который привёл его к гибели, сделал замечательные открытия, расширил познания человечества о земном шаре, обогатил науку и осуществил идею Лейбница, поддержанную Петром. Но к подвигу сам он не имел никакой склонности, науками не интересовался и к идее Лейбница был совершенно равнодушен.
Таков был этот странный замечательный человек. И всё-таки безусловно замечательный. В этом человеке, который всем окружающим казался человеком заурядным, лишённым больших интересов, вялым, таилось какое-то неприметное для других свойство, которое дало ему возможность в труднейших условиях довести до конца великое дело, потребовавшее от него огромной отваги, умения управлять людьми и, главное, терпения и упорства.
Но не будем судить его, не в этом наша задача. Постараемся собрать воедино все те скудные, отрывочные сведения о нём, которые сохранились за два с половиной столетия, прошедшие со времён его деятельности, и попытаемся увидеть его таким, каким он был, не скрывая его недостатков и не убавляя его достоинств.
О первых сорока четырёх годах его жизни мы знаем очень мало.
Витус Беринг родился в Дании, на Ютландском полуострове, в городе Хорсенсе в 1681 году. Образование он, по-видимому, получил самое ничтожное и вырос в бедной семье. В 1703 году, двадцати двух лет от роду, он на голландском корабле совершил плавание в Индию. Об этом его плавании ничего не известно. Вероятно, служил он на корабле простым матросом. Но плавание это создало ему репутацию бывалого моряка. Благодаря этой репутации Пётр Первый принял его на службу в русский флот и дал ему чин мичмана.
Этому способствовало и то, что Беринг был датчанином.
Россия воевала со Швецией, и Дания была союзницей России. В 1704 году Беринг поступил на русскую службу, переселился в Россию и больше никогда у себя на родине не бывал. Он, видимо, быстро обрусел – сохранившиеся его письма и служебные донесения свидетельствуют, что русским языком владел он легко и свободно.
Следов о первых двадцати годах его службы в русском флоте осталось мало. Беринг в России начал с того, что возил лес на остров Котлин, где строилась «фортеция» Кроншлот (будущий Кронштадт). Потом он командовал дозорным судном, следившим за действиями шведского флота. В 1711 году он участвовал в Прутском походе Петра против турок, командуя двадцатипушечным кораблём. Прутский поход был для Петра неудачен, пришлось вернуть Турции завоёванный за несколько лет перед тем Азов, и участники этого похода не получили ни наград, ни повышений. Беринг вернулся на Балтику. Шла война со Швецией, русский флот был беспрестанно в боях, отличившиеся моряки упоминались в реляциях, получали награды, повышались в чинах. В реляциях и наградных списках Беринг не упоминался. Правда, к концу войны Витус Беринг был уже не мичманом, а капитаном. Однако, если принять во внимание, что он семнадцать лет прослужил на войне, а во время войны способные люди продвигаются особенно быстро, можно только удивляться, что Беринг стал всего лишь капитаном.
В последние военные годы капитан Беринг командовал девяностопушечным фрегатом. В 1721 году, при заключении мира, множество офицеров получило повышение в чинах. Но Беринга обошли, он так и остался капитаном. Это обидело его, и он подал в отставку. Видимо, он надеялся этим повлиять на начальство и добиться повышения. Но начальство почему-то было им недовольно – почему, мы не знаем. Расчёт не удался – отставка его была принята.
В те годы он уже имел семью, которую поселил в Выборге, в маленьком доме. Выйдя в отставку сорока лет, он оказался без всяких средств к существованию. Он подождал немного и подал прошение разрешить ему вернуться на родину, в Данию. Он опять рассчитывал, что его не отпустят и вернут на службу. И опять расчёт не удался – 10 марта 1724 года ему выдали заграничный паспорт. Он мог ехать куда угодно, в нём не было нужды. Это ужаснуло Беринга. Что ему делать в Дании, где он не был больше двадцати лет, где у него нет ни связей, ни положения, ни денег? Он заметался. Вместо того чтобы уехать, он стал беспрестанно обращаться в адмиралтейств-коллегию с просьбами восстановить его на службе. В этих просьбах он всякий раз указывал, что когда-то совершил плавание в Индию. Вероятно, это плавание он считал своим главным козырем, потому что в тогдашнем русском флоте мало было моряков, которым доводилось ходить на кораблях так далеко. Впрочем, он заранее соглашался на любую должность.
В августе 1724 года его просьбы наконец уважили и Беринга вернули на флот. Он опять стал командовать фрегатом, но уже не девяностопушечным, а гораздо меньшим – шестидесятипушечным. И чин у него остался прежний – чин капитана флота.
До нас дошёл всего один портрет Беринга, да и тот не вполне достоверный. На портрете изображено лицо толстяка с одутловатыми мягкими щеками, полными губами и двойным подбородком. Судя по описаниям, такой он и был – рослый рыхлый толстяк с мягким, нерешительным характером. О его медлительности и нерешительности единодушно пишут все, кто с ним вместе плавал. Отмечали и ещё одно его свойство – он был мягок со своими подчинёнными. В тот жестокий век это все считали недостатком, даже подчинённые.
И вот этому человеку, который за сорок четыре года жизни не совершил ничего выдающегося и которым явно были недовольны, Пётр Первый поручил выполнение грандиозного замысла Лейбница – заново открыть Америку и узнать, далеко ли до неё от Азии.
Почему?
Нам это неизвестно, и мы можем только строить предположения. Безусловно, некоторую роль здесь играло то, что Беринг в далёкой юности совершил плавание в Индию. Пётр, конечно, это учитывал, но вряд ли это обстоятельство было решающим. Есть даже предположение, что Беринг был назначен начальником экспедиции именно потому, что им были недовольны.
Сейчас это кажется донельзя странным, неправдоподобным. А между тем в России XVIII века, да и позже, это казалось вполне естественным. Ведь Беринга направляли в Сибирь, а Сибирь была местом ссылки. И не только для тех, кого туда действительно ссылали, но и для всех чиновников, которых туда отправляли служить. Если какого-нибудь вельможу назначали в Тобольск сибирским губернатором, он знал, и все знали, что назначен он туда в наказание. Что, если Беринга отправили открывать Америку, потому что считали недостойным служить в Петербурге?
Это предположение, казалось бы, подкрепляется тем, что Беринг был явно недоволен своим назначением. В своих письмах к разным влиятельным людям, написанных за годы обеих его экспедиций, он снова и снова просит походатайствовать, чтобы его освободили от должности начальника экспедиции и дали ему возможность вернуться домой, к семье. Он не стремился совершать подвиги, он не хотел знать, далеко ли от Азии до Америки.
И всё-таки предположение это безусловно неверно. Пётр слишком долго вынашивал идею нового открытия Америки, слишком дорожил ею, чтобы отдать её в руки человека недостойного, неспособного довести её до конца. Он хорошо знал свой флот и своих офицеров. Он отгадал в Беринге такие качества, которые заставили его остановить свой выбор именно на нём.
И, как показало дальнейшее, в выборе своём Пётр не ошибся.
Итак, Беринг не хотел отправляться в путешествие. Но у него не было никакого выхода.
Только выполнив инструкцию Петра, он мог вернуться в Петербург. Он был подобен человеку, которого загнали в трубу и который понимает, что он может вылезти на свет, только проползя всю трубу до конца. И, поняв это, он принялся за выполнение своей задачи с удивительным упорством, настойчивостью, деловитостью.
Через несколько недель Пётр умер, но приказ его оставался приказом. Власть над Россией оказалась в руках Меншикова, ближайшего друга Петра и крупнейшего вельможи петровского времени. Александр Меншиков, сын конюха, торговавший в детстве пирогами на улицах Москвы, был человек неродовитый, и родовая знать – потомки князей и бояр – ненавидела его. Родовая знать мечтала возвести на престол малолетнего внука Петра, которого также, как деда, звали Петром Алексеевичем, потому что он был единственным сыном царевича Алексея Петровича, сына Петра от первого брака. Алексей Петрович всю жизнь был сторонником знати и врагом отцовских нововведений, и Пётр казнил его. Теперь, когда Пётр умер, знать мечтала о возведении на престол сына казнённого царевича. Но Меншиков решил иначе. Опираясь на созданную Петром гвардию, он возвёл на престол вторую жену Петра, Екатерину, которая стала императрицей Екатериной Первой.
Так впервые в истории на русском престоле оказалась женщина.
Как и Меншиков, Екатерина Первая не отличалась родовитостью. Она была дочерью литовского крестьянина и в юности служила нянькой у одного лютеранского пастора в Прибалтике. Звали её тогда Мартой. Екатериной она стала, когда перешла в православие, чтобы выйти замуж за Петра. Пётр влюбился в неё во время одного из своих походов, и Меншиков, лучший друг Петра, способствовал этому браку. К Меншикову Екатерина относилась отлично, и тот, возводя её на русский престол, знал, что власть останется у него в руках.
Меншиков, ближайший сподвижник Петра, овладев властью, всюду подчёркивал, что он будет продолжать политику Петра. Естественно, нечего было рассчитывать, что он отменит указ, подписанный Петром перед самой смертью. Беринг понимал это и спешно готовился к отъезду.
Указом Петра были назначены и два главных помощника Беринга – лейтенанты Мартын Шпанберг и Алексей Чириков. Мартын Шпанберг, как и Беринг, был родом датчанин. Однако общего между ними не было ничего, они не любили друг друга и не радовались, что им придётся служить вместе. В отличие от Беринга Шпанберг плохо говорил по-русски, ещё хуже читал и писал. У него была репутация хорошего моряка, но грубого, жестокого человека. В XVIII веке грубость и жестокость были явления обычные и привычные, и поэтому нужно было быть действительно очень грубым и очень жестоким, чтобы современники это заметили. Шпанберг был на редкость груб и жесток, подчинённым своим постоянно угрожал кнутом и виселицей и даже своему товарищу по службе, лейтенанту Чирикову, сулил отрубить нос и уши. Вопрос о том, существует ли пролив между Азией и Америкой, не занимал его нисколько. Но моряк он был превосходный, морское дело знал в совершенстве – и суда умел строить и водил их хорошо. В отличие от Беринга в экспедиции он видел для себя возможность сделать карьеру и старался этой возможностью воспользоваться.
Лейтенант Алексей Ильич Чириков, третий участник экспедиции, назначенный самим Петром, был человек совсем другого склада. Современники отзываются о нём как о человеке образованном, серьёзно начитанном. Морское дело и историю открытий знал он превосходно. По-видимому, лишь ему одному из троих научные цели экспедиции были не только вполне понятны, но и дороги. Однако в то время он был крайне молод – ему шёл только двадцать второй год. Незадолго перед тем он окончил морскую академию в Петербурге, и окончил её блестяще. В лейтенанты он был произведён досрочно, «за знание наук, другим не в образец», но в дальних походах не бывал и особого уважения в морских кругах завоевать не успел. Естественно, что такие моряки-практики, как Беринг и Шпанберг, не имевшие никакого образования, но обладавшие огромным опытом, не склонны были с ним особенно считаться. К тому же по характеру он был очень скромен и словно нарочно старался держаться на втором плане. Приказания Беринга, своего прямого начальника, он исполнял точно и безропотно, Шпанберга он терпеть не мог и порой, за долгие годы совместной службы, открыто враждовал с ним. Но и во вражде проявлял мягкость, уступчивость, и грубый, самоуверенный Шпанберг мало с ним считался.
Люди, входившие в состав экспедиции, покидали Петербург отдельными группами между 24 января и 5 февраля 1725 года. Всего отправилось свыше шестидесяти человек – матросы, солдаты, штурманы, гардемарины. Их сопровождал огромный обоз – паруса, снасти, якоря, цепи, гвозди для постройки судов, продовольствие. Сейчас трудно себе даже вообразить, какие трудности им предстояло преодолеть, чтобы добраться через Сибирь до берегов Тихого океана. Тракт, по которому можно было ехать на лошадях, доходил только до Тобольска. Дальше до самого Охотского моря не существовало ни троп, ни дорог.
До Тобольска ехали через Вологду, Тотьму, Устюг, Сольвычегодск, Соликамск, Тюмень. Путь этот проделали для конного обоза очень быстро – за полтора месяца. 16 марта 1725 года экспедиция со всем обозом прибыла в Тобольск, на берег Иртыша.
Едва вскрылся Иртыш, экспедиция, захватив все свои грузы, села в лодки и поплыла вниз по течению – до впадения Иртыша в Обь. Затем двинулась вверх по Оби – до впадения в Обь реки Кеть. Затем двинулась вверх по Кети – почти до самых истоков. От истоков Кети до Енисейска всего 70 километров. Этот участок пути проехали на лошадях и оказались на берегу Енисея.
Опять перегрузились в лодки и двинулись вверх по Енисею – до впадения в Енисей Ангары. Пошли вверх по Ангаре – до впадения в Ангару Илима. Свернули в Илим. Был уже конец сентября, Илим замерзал. Двигались до последней возможности, но вскоре пришлось остановиться и зазимовать.
Весной следующего, 1726 года, чуть вскрылись реки, двинулись в дальнейший путь. От верховьев Илима недалеко до Лены. Перевалив через водораздел на лошадях, они вышли на берег Лены возле села Усть-Кут. Опять пересели в лодки и поплыли вниз по течению Лены до Якутска. В Якутск прибыли во второй половине июня 1726 года.
Осталась самая трудная часть пути. Реки между Леной и Охотским морем быстры, порожисты, малосудоходны и, главное, не сплетаются своими притоками так, как реки бескрайней сибирской равнины. От Якутска до Охотска не было в то время даже тропы – сплошная лиственничная и кедровая тайга, покрывающая сопки. А между тем отряд Беринга, проходя через Сибирь, сильно вырос – главным образом за счёт плотников и других мастеров, которые необходимы были для строительства корабля. Беринг нанимал их всюду, где только мог. Но особенно выросли грузы. К востоку от Лены нигде нельзя было достать никакого продовольствия, кроме, может быть, рыбы. В Якутске нужно было запастись мукой на несколько лет вперёд. Муки требовалось так много, что добыть её всю сразу оказалось невозможным. Нужно было найти выход из положения, и Беринг составил такой план.
Он разделил экспедицию на три отряда. Первый отряд должен был отправиться верхом на лошадях, захватив с собой бо́льшую часть заготовленной провизии и лёгкие вещи. Этот отряд возглавил сам Беринг. Второй отряд, захватив самые тяжёлые и громоздкие грузы, должен был на лодках попытаться пройти по рекам как можно ближе к Охотскому морю. Во главе второго отряда Беринг поставил Шпанберга. Третий отряд должен был зазимовать в Якутске, чтобы заготовить как можно больше продовольствия и весной 1727 года доставить это продовольствие в Охотск. Этот отряд, самый малочисленный, поручен был Чирикову.
Первый отряд двинулся из Якутска в конце августа на 663 лошадях. На каждую лошадь было навьючено пять пудов груза. Путь до Охотска был настолько тяжёл, что 267 лошадей пали по дороге. И всё же Беринг со своим отрядом был в Охотске уже в первой половине октября – через двадцать месяцев после отъезда из Петербурга.
Гораздо хуже обошлось дело с речным отрядом Шпанберга. Он двинулся в путь на тринадцати плоскодонных лодках. Лодки были плоскодонные, чтобы легче проходить в мелких местах, но это помогло мало, потому что они были тяжело нагружены и сидели глубоко. Поплыли сначала вниз по Лене – до впадения в Лену реки Алдан. Двинулись вверх по Алдану – до впадения в него Майи. Поплыли по Майе – до впадения Юдомы. Из всех рек Ленского бассейна Юдома ближе всех подходит к Охотскому морю. Шпанберг знал, что на берегу той излучины реки, откуда ближе всего к Охотску, поставлен большой деревянный крест. Этот опознавательный знак на Юдоме так и называли в то время – Юдомский крест. Нужно было во что бы то ни стало дойти до Юдомского креста, прежде чем Юдома замёрзнет. Сделать это Шпанбергу не удалось.
Лодка его вмёрзла в лёд за несколько сот километров от Юдомского креста. Случилось это уже в начале ноября. Что делать дальше? Зимовать здесь и тронуться в дальнейший путь следующим летом? Но ведь без этих грузов построить корабль невозможно. Застрянешь тут, и морское плавание отложится на целый год. Шпанберг был деятелен и энергичен, допустить такой задержки он не мог. Он потребовал от якутов и тунгусов, живших по берегам Юдомы, чтобы они доставили ему собачьи упряжки и нарты. Заставить их он мог только силой, и он заставил их силой – кнутом и виселицей. Ему удалось собрать сто упряжек и нарт, и он перегрузил на них то, что было в лодках. Но и на ста нартах весь груз не поместился, и часть его пришлось оставить на берегу.
Начался чудовищный по трудности зимний переход, в самые морозы, через горы, леса и снежные пустыни. Вместе с нартами шли их владельцы – якуты и тунгусы, насильно мобилизованные Шпанбергом. Продовольствия не хватило, начался голод. «Идучи путём, – писал впоследствии Беринг в своём донесении, – оголодала вся команда, и от такого голоду ели лошадиное мёртвое мясо, сумы сыромятные и всякие сырые кожи, платье и обувь кожаные». Тунгусы разбегались, уводя своих собак, Шпанберг пытался их ловить, но они бесследно пропадали в тайге. Переход длился два месяца. К концу января 1727 года сорок нарт из ста добрались до Охотска. Недоставленные грузы с шестидесяти нарт, брошенные, валялись в снегу на всём протяжении пути.
А между тем в Охотске у Беринга создалось крайне трудное положение. Охотск, единственное тогда русское поселение на Охотском море, состоял в те времена всего из десяти изб. Пришедшие с Берингом люди не могли в них поместиться, и прежде всего нужно было строить жильё. Нужно было строить амбары для грузов. А тут оказалось, что лошадей, приведённых Берингом, совершенно нечем кормить, и они ежедневно десятками околевали от голода. Пользы от них не было никакой, и людям на себе приходилось таскать камни, брёвна, глину. И вот вдруг в середине зимы выяснилось, что Шпанберг растерял в пути бо́льшую часть грузов, необходимых для постройки корабля. Надо было немедленно спасать грузы. Беринг сразу же послал всех людей, способных двигаться, обратно на Юдому. Теперь уже не было и собак, и люди волочили нарты на себе. Дело это в февральские морозы оказалось до того мучительным и трудным, что многие умерли в пути. Разбегались теперь не только тунгусы, но и русские. Но Шпанберг наказывал непокорных с обычной своей жестокостью, и к апрелю большая часть грузов была уже в Охотске.
Теперь Берингу предстояло решить, что делать дальше. Откуда начать своё морское плавание к северу? В инструкции Петра говорилось об этом довольно неопределённо: «Надлежит на Камчатке или другом тамож месте зделать два бота с палубами». Следовательно, Беринг, не нарушая инструкции, имел право построить свой корабль в Охотске и начать плавание отсюда; обогнув Камчатку с юга, он мог двинуться на север, не прибегая к перегрузкам. Это было бы наиболее естественно и с точки зрения затраты труда и времени наиболее выгодно. Однако Беринг отверг этот план. Он остановился на другом: переправить грузы на восточное побережье Камчатки, там построить корабль и оттуда начать плавание. Возможно, здесь сказалась присущая ему нелюбовь к слишком решительным поступкам. Кроме того, у него, видимо, было преувеличенное представление об опасности плавания вокруг Камчатки. Но скорее всего, егo соблазнил недостроенный шитик, который он обнаружил в Охотске. Этот шитик легко было достроить за несколько недель. На нём можно было пересечь Охотское море и добраться до Камчатки. Но конечно, нечего было и думать плыть на нём по Тихому океану к Северу.
Шитики строили так: в основу клали выдолбленный древесный ствол, который назывался «трубой», или «днищем»; к нему нашивали боковые доски – отсюда и название «шитик». Получалось судно длиной метров десять, шириной – метра четыре. Достроив найденный в Охотске шитик, Беринг назвал его «Фортуной». Он немедленно начал грузить «Фортуну», но, конечно, в ней не поместилась и половина грузов. Уже 30 июня «Фортуна» под командованием Шпанберга вышла в море и взяла курс к Камчатке, но не к восточному её побережью, а к ближайшему, западному, к устью реки Большой, впадающей в Охотское море.
Через несколько дней, 3 июля, в Охотск прибыл Чириков со своим отрядом. Переход, в отличие от Шпанберга, он совершил вполне благополучно и привёз из Якутска 2300 пудов муки. Узнав о распоряжениях Беринга, он остался ими недоволен и не скрывал этого. Он считал, что если уж отказались от мысли строить большой корабль в Охотске, то нужно было попытаться переправить грузы прямо на восточный берег Камчатки. Но говорить об этом было поздно, потому что «Фортуна» уже ушла в море.
Шпанберг в несколько дней достиг устья реки Большой и сразу же приступил к разгрузке. В устье Большой находилось русское поселение из четырнадцати дворов – Большерецкий острог, или попросту Большерецк. Здесь Шпанберг нашёл ещё один шитик и сразу же овладел им. И на двух шитиках пустился в обратный путь через Охотское море.
В Охотске оба шитика захватили оставшиеся грузы и необходимых людей. 3 сентября Беринг со всей экспедицией был уже в Большерецке.
Путь дальше, к восточному побережью Камчатки, наметили так: плыть вверх по реке Большой сколько возможно, затем на санях добраться до реки Камчатки, которая течёт на восток, и по ней достигнуть Тихого океана. Это был старинный традиционный русский способ путешествовать: вверх по одной реке, потом волоком через водораздел и дальше – по другой реке. На русских и сибирских равнинах, изрезанных реками, лучшего способа не существовало. Но здесь, на Камчатском полуострове, мог быть и другой способ – обогнуть полуостров морем. Этот способ освобождал от перегрузок – обстоятельство очень важное, если принять во внимание, какой огромный груз везла с собой экспедиция. Однако Беринг, всегда считавший обычное менее рискованным, предпочёл двигаться по рекам.
Построили лодки, перегрузились и пошли вверх по Большой. Стояла уже глубокая осень. Когда выпал снег и река стала, перегрузились на нарты, запряжённые собаками. Здесь действовали так же, как между Якутском и Охотском: силой отбирали собачьи упряжки у камчадалов и силой заставляли хозяев собак сопровождать экспедицию в качестве погонщиков и носильщиков. Для камчадалов экспедиция Беринга была бедствием – занятые перевозкой грузов, они упустили удобное время зимней охоты, которая кормила их в течение всего года, а собаки – единственная их драгоценность – почти все погибли. Камчадалы разбегались, бунтовали, но Шпанберг укрощал их с обычной своей жестокостью. Беринг писал в донесении об этом переходе: «Каждый вечер в пути для ночи выгребали себе станы из снегу, а сверху покрывали, понеже живут великие метелицы, которые по тамошнему называются пурга, и ежели застанет метелица на чистом месте, а стану себе сделать не успеют, то заносит людей снегом, отчего и умирают».
До устья реки Камчатки, до Тихого океана, добрались в марте 1728 года. Больше трёх лет прошло с того дня, когда экспедиция вышла из Петербурга. 4 апреля заложили корабль, которому дали имя «Св. Гавриил». На постройку корабля ушла вся весна. «Св. Гавриил» имел в длину 21 метр – по тем временам не малый корабль – и к первым числам июля был уже готов. 8 июля его спустили на воду и начали спешно грузить. Провианта взяли на год на сорок человек.
Пошли, как было указано в инструкции Петра, вдоль азиатского берега на север. Берег чем дальше к северу, тем больше отклонялся на восток, как бы навстречу Америке. Впрочем, места эти были уже русским знакомы и приблизительно нанесены на карты. 28 июля миновали устье реки Анадырь. Это было самое восточное место Азии, о котором в те времена имелись хоть сколько-нибудь ясные сведения. О землях дальше к востоку известно было лишь по смутным слухам.
К северу от устья реки Анадырь Беринг открыл губу, которую назвал бухтой Креста. После бухты Креста берег круто повернул на восток и даже на юго-восток. 6 августа «Св. Гавриил» подошёл к устью маленькой речки и стал на якорь, чтобы наполнить бочки пресной водой. К нему в кожаной лодке-байдарке приплыли восемь чукчей. Беринг разрешил им взойти на борт и стал расспрашивать с помощью переводчиков-коряков, взятых на Камчатке. Из расспросов этих удалось узнать очень мало – по-видимому, коряки плохо понимали чукчей. Однако всё же удалось установить одно важное обстоятельство: чукчам была известна река Колыма, впадающая в Северный Ледовитый океан. Этим особенно заинтересовался Чириков – вот, казалось бы, доказательство, что Тихий океан соединяется с Северным Ледовитым! Чириков принялся сам расспрашивать чукчей, но его ждало разочарование. Выяснилось, что чукчи ходили к Колыме не морем, а по суше. Можно ли дойти из их селения до устья Колымы морем, они не знали.
10 августа азиатский берег опять круто повернул к северу. Чирикова это обрадовало, – быть может, тут начинается пролив, соединяющий Тихий океан с Ледовитым. Он сказал об этом Берингу, и тот, к удивлению его, ответил:
– Вот и хорошо. Пролив найден, Азия с Америкой не соединяются, и мы можем вернуться.
Чирикова ответ этот поразил. Он стал доказывать, что пролив нужно пройти до конца и повернуть только тогда, когда они убедятся, что действительно находятся в Ледовитом океане. Кроме того, нужно определить ширину пролива и узнать, далеко ли от Азии до Америки…
Беринг ничего ему не возразил и, казалось, согласился. «Св. Гавриил» продолжал плыть вдоль берегов Азии к северу. Чириков ждал, что азиатский берег начнёт вот-вот отклоняться к западу. Но берег не отклонялся. Так прошло три дня. 13 августа, когда «Св. Гавриил» достиг 65 градусов 30 минут северной широты, Беринг внезапно созвал у себя в каюте совет офицеров и задал вопрос: что делать дальше?
У Беринга была черта, неожиданная в человеке XVIII века, – демократичность. Во всех трудных случаях он любил советоваться, совещаться, выслушивать мнения своих подчинённых, давая им полную волю высказываться и нисколько не сердясь, когда чьё-либо мнение резко противоречило его собственному. Нередко советовался он не только со своими ближайшими помощниками, но даже с простыми матросами. Эта его черта постоянно вызывала множество нареканий и со стороны его современников, и со стороны позднейших исследователей его путешествий. Современники обвиняли Беринга в вялости, в нерешительности, в неумении командовать, в неумении поддерживать дисциплину, позднейшие исследователи – в том, что мы теперь называем перестраховкой, в стремлении спрятаться за мнением других и уйти от ответственности. Но внимательное рассмотрение фактов не подтверждает таких суждений. Беринг с удивительной терпимостью выслушивал все мнения, охотно шёл на мелкие уступки, но в вопросах действительно важных всегда принимал то решение, которое сам считал правильным. По-видимому, его любовь к советам вытекала из уверенности, что в трудных условиях люди охотнее будут выполнять те решения, в принятии которых они сами участвовали.
На совете 13 августа, как мы знаем из судового журнала «Св. Гавриила», были высказаны два противоположных мнения.
Первое мнение высказал Шпанберг. Он предложил идти к северу ещё три дня, а затем повернуть обратно. Рассуждал он так: уже середина августа, лето в этих широтах кончается рано, «Св. Гавриил» может застрять во льдах и что будет дальше – неизвестно.
Второе мнение высказал Чириков. Он утверждал, что цели экспедиции не достигнуты. Неведомо, действительно ли они нашли пролив из Тихого океана в Ледовитый. Неведомо, далеко ли отсюда до Америки. Никаких льдов пока не видно. Следовательно, нужно плыть дальше.
Мнение Чирикова записано в журнале так: «Понеже известия не имеется, до которого градуса ширины простирается восточный берег Азии и поэтому не можем достоверно знать о разделении морем Азии с Америкою, ежели не дойдём до устья реки Колымы или до льдов – понеже известно, что в Северном море всегда ходят льды – того ради надлежит нам непременно, по силе данного Вашему Благородию указа, подле земли идти, ежели не воспрепятствуют льды или не отыдет берег на запад к устью реки Колымы, до мест показанных в означенном е. и. в. указе; а ежели земля будет поклоняться ещё к северу, то подлежит по двадцать пятом числе сего настоящего месяца в здешних местах искать место, где бы можно было зимовать…»
Чириков был, несомненно, прав, а Шпанберг, несомненно, не прав. Но Беринг присоединился к мнению Шпанберга и тем решил дело.
Ещё три дня «Св. Гавриил» шёл к северу по проливу, который теперь весь мир называет проливом Беринга. Но Беринг видел только один берег пролива и не мог знать, что это действительно пролив. В сущности, они уже находились в Ледовитом океане. Но Беринг не знал и этого. От Америки его здесь отделяло каких-нибудь 80 километров. Но он и этого не знал. Ему нужна была какая-нибудь неделя, чтобы с полной достоверностью выяснить всё, чего от него требовал Пётр. Но 16 августа, достигнув 67 градусов 8 минут северной широты, «Св. Гавриил» повернул обратно.
1 сентября экспедиция вернулась в устье реки Камчатки и там зазимовала.
О путешествиях Беринга много писали – и в XVIII веке, и в XIX, и в наше, советское, время. И для всех писавших о первой его экспедиции оставалось непонятным, как Беринг мог не заметить, что инструкция Петра им не выполнена. Как он мог не сознавать, что у него нет окончательных доказательств ни существования пролива между Тихим океаном и Ледовитым, ни того, что Азия не соединена с американской сушей? Как он, потративший столько труда и времени на подготовку экспедиции, проявивший такую твёрдую волю при перевозке грузов, при преодолении бескрайних пространств Сибири, при постройке корабля, мог повернуть, когда был уже почти у цели, и тем легкомысленно поставить под сомнение результаты всех своих многолетних усилий? Этот вопрос задавали многие и не находили ответа – оттого что искали ответ не там, где нужно.
После возвращения на Камчатку все помыслы Беринга были, видимо, направлены к одной цели – как можно скорее вернуться в Петербург. Однако первое время он это тщательно скрывал от своих спутников. Он, несомненно, стремился обезопасить себя от возможных обвинений в том, что инструкция Петра им не выполнена сознательно. Могут, например, сказать, что он не сделал ни одной попытки достигнуть берегов Америки. И он объявил всем членам экспедиции, что будущим летом собирается плыть на «Св. Гаврииле» прямо на восток – к американским берегам. Всю зиму готовились к этому плаванию – ремонтировали и грузили корабль. 5 июня 1729 года «Св. Гавриил» вышел из устья реки Камчатки и двинулся прямо на восток.
Беринг плыл по той части Тихого океана, которая теперь называется Беринговым морем. Ему тогда и в голову не приходило, что потомки назовут это море его именем. На этот раз он в действительности вовсе не стремился ни пересечь его, ни исследовать. Пройдя двести с небольшим километров, «Св. Гавриил» уже через три дня, 8 июня, изменил курс и пошёл на юг.
Естественно, Беринг не мог всерьёз рассчитывать наткнуться на Америку в двухстах километрах к востоку от Камчатки. Ведь прошлым летом он, плывя Беринговым проливом, находился, несомненно, восточнее и тем не менее на Америку не наткнулся. Повернув на юг, «Св. Гавриил» обогнул южную оконечность Камчатки и вошёл в Охотское море. 23 июня он был уже в Охотске.
Сразу же, не теряя ни дня, Беринг помчался в Петербург. 29 августа он был уже в Якутске. С неслыханной для того времени быстротой он пересёк всю Сибирь и 1 марта 1730 года, после пятилетнего отсутствия, прискакал в Петербург.
Странное поведение Беринга, вдруг как бы оборвавшего своё путешествие, к которому он так усердно и долго готовился, кажется непонятным лишь тому, кто рассматривает историю его экспедиций без связи с теми важнейшими событиями, которые в то время происходили в стране. А между тем судьба экспедиции, созданной по замыслу Петра, полностью зависела от судьбы всех остальных петровских замыслов и дел, вокруг которых как раз в те годы шла ожесточённейшая борьба.
За те пять лет, что Беринг отсутствовал, в Петербурге совершилось множество событий. Менялись императоры на престоле, возвышались и падали временщики, несколько раз круто изменялся весь курс государственной политики. Все эти быстрые перемены oтpaжaли напряжённейшую схватку двух борющихся партий – партии сторонников петровских преобразований и партии сторонников возвращения России к тому положению, которое было до Петра. Партия сторонников петровских преобразований состояла главным образом из деятелей Петровской эпохи, безродных людей, выдвинувшихся при Петре из низов. Их поддерживали купцы, промышленники, мелкопоместные и средние дворяне, чиновничество, а также офицеры созданных Петром гвардейских полков. Боролись с ними представители старой русской знати, потомки древних феодальных родов, заседавших некогда в боярской думе, упразднённой Петром, – князья Долгорукие, Голицыны, Трубецкие, Волконские, Репнины. Пётр потеснил старую знать, отстранил её от государственного управления, но у неё остались громадные земельные владения со множеством деревень и крепостных, остались несметные богатства, остались все прежние притязания на власть.
Борьба эта началась сразу после смерти Петра, шла с переменным успехом, долго нельзя было сказать, на чьей стороне останется победа, и вся Россия следила за ней напряжённо и молча. Да и как было не следить, когда от исхода этой борьбы зависели судьбы всего государства, множества учреждений и великого множества отдельных людей. Потомки феодальных боярских родов, жившие на доходы со своих громадных, населённых крепостными вотчин, нисколько не были заинтересованы ни в построенном Петром флоте, ни в построенном им Петербурге, ни в его каналах, ни в его школах, типографиях и академиях, ни в его мерах по освоению Сибири, ни в созданном им централизованном аппарате власти, который ограничивал их произвол. Было ясно, что, если они победят, всё учреждённое Петром пойдёт насмарку. А люди, поддерживавшие Петра, осуществлявшие своими руками его преобразования, будут уничтожены.
Экспедиция Беринга, которая должна была установить близость дальневосточных русских владений к Америке, принадлежала к числу наиболее характерных петровских начинаний, и деятели этой экспедиции, люди безродные, бедные и незащищённые, не могли не понимать, что их ждёт, если власть окажется в руках озлобленных противников петровских преобразований. Не без основания опасались они, что все их заслуги будут поставлены им в вину, и с жадностью и тревогой ловили каждую весть из Петербурга. И эти тревоги, эти вести отражались на всей их деятельности.
Пока на императорском престоле сидела вдова Петра Екатерина Первая, положение сторонников петровских нововведений казалось более или менее прочным. Вся власть была сосредоточена в руках у Меншикова, ближайшего сподвижника Петра. Однако Меншиков всё время чувствовал силу враждебной партии и не прочь был с нею сговориться ценой небольших уступок. Железной воли Петра уже не было у него за спиной, и он не боролся со своими врагами, а пытался задобрить их, раздавая им разные важные государственные посты и тем самым их постепенно усиливая. Положение Меншикова сделалось особенно сложным, когда Екатерина внезапно заболела и стали опасаться её смерти.
У Петра и Екатерины были две дочери – Анна и Елизавета, – и Меншиков вначале склонялся к тому, чтобы провозгласить одну из них наследницей престола. Но он отлично знал, что это вызовет яростное противодействие знати, которая считала законным наследником внука Петра, сына убитого Петром царевича Алексея. Царевич Алексей был сторонником старых порядков, и знать надеялась, что маленький его сынок Пётр Алексеевич будет придерживаться взглядов своего отца, а не деда.
Этому Петру Алексеевичу только что исполнилось тогда одиннадцать лет. И Меншикову показалось, что именно в этом вопросе он может сделать уступку враждебной партии без особого вреда для себя. Знать будет довольна, а одиннадцатилетнего ребёнка нетрудно прибрать к рукам. И когда 6 мая 1727 года императрица Екатерина Первая умерла, он, в обход её дочерей, провозгласил императором Петра Второго.
Первое время всё шло, как было задумано. Меншиков полностью завладел ребёнком-императором. Он даже перевёз его из дворца в свой дом на Васильевский остров. Воспитание его он поручил Остерману – тоже одному из деятелей Петровской эпохи. Мало того, он задумал женить императора на своей дочери Маше и таким образом породниться с царствующим домом. Пётр Второй был слишком юн для женитьбы, но обручение можно было совершить уже сейчас, и Меншиков торжественно обручил его с Машей. Себя самого Меншиков произвёл в генералиссимусы, то есть в самый высокий чин русской армии. Казалось, власть его достигла предела и стала несокрушимой.
Всё это вызвало бешеную ярость родовитой знати. Заговор, поставивший себе целью свергнуть Меншикова, а вместе с ним и все петровские порядки, разрастался. Соратники и друзья Меншикова давно уже чувствовали угрожавшую ему опасность, стали тайно перебегать на сторону его врагов, чтобы обезопасить себя. Предал его и хитрейший, осторожнейший Остерман, которому он поручил воспитание мальчика-императора. Подстрекаемый Остерманом, Пётр II начал грубить своей невесте, поворачивался к Меншикову спиной и требовал, чтобы его перевели обратно во дворец.
Заговорщики, постепенно захватившие важнейшие посты, добились своего. Произошёл государственный переворот. 8 сентября 1727 года Меншиков по повелению молодого императора был арестован. Его сослали в Сибирь, на реку Обь, в Берёзов, где он через два года умер.
Власть захватила старинная русская знать, и прежде всего два самых знатных рода – князья Долгорукие и Голицыны. Долгорукие вели своё происхождение от Рюрика и от основателя Москвы Юрия Долгорукого; Голицыны – от литовского князя Гедимина. Они считали себя несравненно знатнее Романовых – русских царей и императоров. Захватив власть, они стали осторожно, но упорно искоренять всё, что было сделано Петром Первым.
Они перевели столицу России обратно в Москву, подальше от созданного Петром флота, поближе к своим громадным подмосковным имениям. Перевели в Москву важнейшие государственные учреждения, перевезли туда и маленького императора. Теперь у этого мальчика была уже другая невеста – не Маша Меншикова, а Катя Долгорукая. Высшие государственные должности распределяли они, руководствуясь не заслугами, а знатностью. Созданный Петром Правительствующий сенат они лишили всякого значения. Нововведения Петра уничтожались ими постепенно, но неуклонно, и все понимали, что это только начало. В помощь себе они всячески укрепляли униженную Петром церковь и готовились к восстановлению патриаршества.
Вести об этих событиях с поразительной быстротой разносились по всей громадной стране от Балтийского моря до Тихого океана. В те времена не было телеграфа, но тревожным вестям свойственно скакать быстрее любого курьера. Обсуждать эти вести боялись даже с ближайшими друзьями, но значение их понимали отлично – всему затеянному Петром пришёл конец.
И для множества людей это были страшные вести – для всех тех, кто работал вместе с Петром, кто свои руки, шпагу, знания поставил на службу его делу. Для Витуса Беринга это были страшные вести.
Безродный и беззащитный чужеземец, ничем не владевший в России, Беринг был связан с делом Петра всей своей судьбой, всей жизнью. Пётр дал ему офицерский чин, поручал ему командовать кораблями, назначил его начальником экспедиции, предначертав её задачи. Уже когда до Беринга дошла весть о смерти вдовы Петра Екатерины и о восшествии на престол сына казнённого Петром царевича Алексея, у него появилось достаточно оснований для тревоги за судьбу экспедиции и за своё будущее. О государственном перевороте в Петербурге и о ссылке Меншикова он узнал весной 1728 года, как раз тогда, когда готовился выйти в море на только что построенном «Св. Гаврииле». Надо ли удивляться тому, что Беринг, отлично понимая, с какой бешеной враждой отнесутся враги Петра к петровской затее заново открыть Америку, заволновался, заторопился, отверг предложение Чирикова остаться зимовать на Чукотке, смял конец путешествия и при первой возможности помчался в Петербург, чтобы попытаться предотвратить грозящие удары и узнать, что его ждёт впереди.
Но пока он стремительно скакал через Сибирь в Петербург, в Москве случилось непредвиденное событие – Пётр Второй, которому только что исполнилось четырнадцать лет, вдруг заболел оспой и 19 января 1730 года умер.
Долгорукие и Голицыны стали решать, кому отдать императорскую корону. Старшая дочь Петра Первого к этому времени уже умерла, и оставалась только младшая, Елизавета. Это была двадцатилетняя девушка, здоровая, весёлая, деятельная и очень похожая на отца лицом. Но Долгоруких и Голицыных как раз это и страшило. Они от всей души ненавидели её отца и его новшества. У Петра Первого была племянница Анна, дочь его брата Ивана, с которым когда-то, в детстве, при регентстве царевны Софьи, он вместе сидел на русском престоле. Эту Анну Пётр выдал замуж за герцога Курляндского, но она скоро овдовела и теперь жила у себя в Курляндии, в Митаве. Едва маленький Пётр Второй умер, Долгорукие и Голицыны поспешно, чтобы не дать сторонникам Елизаветы опомниться, провозгласили Анну императрицей.
Они знали, что Анна, не любила своего дядю, и рассчитывали, что она станет их союзницей. Однако, чтобы перестраховать себя на всякий случай, они решили поставить Анне некоторые условия. Эти условия были таковы: Анна царствует, а власть остаётся в руках нескольких старинных аристократических родов. Они написали эти условия и отправили Анне в Митаву на подпись.
И Анна, которой не терпелось царствовать, подписала.
Это было полное торжество антипетровской боярской партии. Но торжество это длилось недолго. 15 февраля 1730 года Анна въехала в Москву и сразу обнаружила, что тут все крайне недовольны властью Долгоруких и подписанными ею условиями. Недовольны были униженные Долгорукими сенаторы, чиновники, купцы, мелкопоместные дворяне и, главное, офицеры созданной Петром гвардии, державшие в своих руках единственную реальную силу – солдат. И Анна сразу сообразила, что ей не нужны ни Долгорукие, ни Голицыны. 25 февраля она порвала ограничивавшие её власть условия, прогнала Долгоруких и объявила, что будет править по заветам Петра.
Случилось это за пять дней до возвращения Беринга в Петербург.
Если бы Беринг вернулся в Петербург до переворота 25 февраля 1730 года, его дальнейшая судьба сложилась бы, вероятно, совсем иначе. Долгоруким и Голицыным не было никакого дела до того, соединяется ли Азия с Америкой и широко ли море между Америкой и Камчаткой. Главное, не было им никакого дела до указа Петра, все петровские затеи были им ненавистны. Если бы Беринг вернулся, когда они стояли у власти, никто не стал бы спрашивать с него отчёта о его путешествии. Он, как петровский деятель, либо попал бы в опалу, либо был бы отпущен за границу, либо в лучшем случае был бы оставлен на флоте, получил бы какую-нибудь незначительную должность и мирно дожил бы свои дни.
Но всё получилось не так. За пять дней до его приезда Долгорукие и Голицыны были свергнуты, и власть опять находилась в руках у сторонников петровских преобразований. Императрица Анна, никогда прежде не любившая Петра, теперь клялась во всех манифестах, что будет править по заветам своего великого дяди. Петровские указы снова неукоснительно выполнялись.
Беринг отправился в путешествие по приказанию Петра, и, когда он вернулся, от него потребовали подробного отчёта, чтобы установить, точно ли он выполнил всё ему приказанное.
Адмиралтейств-коллегия изучила его отчёт, сравнила с инструкцией Петра и без труда установила, что он её выполнил далеко не всю. Правда, своим плаванием он доказал, что Азия нигде не соединяется с Америкой южнее 67-го градуса северной широты. Но может быть, оба материка соединяются севернее? Кроме того, он вообще не видел американских берегов и, следовательно, не мог дать никакого ответа на вопрос, далеко ли от Азии до Америки.
Таким образом, адмиралтейств-коллегия полностью признала правильность того, что на «Св. Гаврииле» доказывал Берингу Чириков. Инструкция Петра не выполнена, а между тем она должна быть выполнена во что бы то ни стало. Пётр поручил выполнение инструкции Берингу, Шпанбергу и Чирикову. Следовательно, Беринг, Шпанберг и Чириков должны снова отправиться на Тихий океан и не возвращаться, пока не установят, далеко ли от Азии до Америки.
Итак, нужно было всё начинать сначала.
Лейбниц давно лежал в могиле, но мысль его благодаря приказу Петра двигала людьми, обозами, кораблями. Пётр тоже лежал в могиле, но приказ его никто не мог отменить, хотя те, кто требовал выполнения этого приказа, и те, кто выполнял его, часто очень плохо понимали, зачем нужно его выполнять.
Экспедицию снаряжали заново, и на этот раз задачи, стоявшие перед ней, чрезвычайно расширили. Ей поручили исследовать сибирские берега Ледовитого океана, описать народы, населяющие Сибирь, и точно установить, далеко ли от Камчатки до Японии. Но главное оставалось прежним – Беринг должен был узнать, широко ли море, отделяющее север Азии от севера Америки.
Поняв, что вторая экспедиция неизбежна, Беринг сразу же занялся её подготовкой – с усердием, добросовестностью и упорством. Это очень характерно для него – он всегда бывал на редкость усерден и упорен, когда ясно сознавал, чего от него требуют. Едва исчезли основания для колебаний, которые он проявлял в конце первой своей экспедиции, он перестал колебаться. В разработке всех проектов, наставлений и инструкций, касающихся второй экспедиции, он принял самое деятельное участие. Он подал ряд документов в сенат, в которых излагал свои соображения и пожелания.
Все эти соображения и пожелания носили сугубо практический, хозяйственный характер. Научные цели экспедиции он предоставил формулировать другим, а сам сосредоточил всё своё внимание на практических средствах достижения этих целей, на хозяйственном обеспечении экспедиции. Из этих документов мы видим, что ум у него был прежде всего хозяйственный, практический. Он указывал, как надо запаковывать парусину, чтобы она не испортилась в пути, сколько, какого и к какому сроку потребуется железа для строительства кораблей – с точностью до одного пуда, советовал, где и когда нужно закупать продовольствие, проявляя при этом удивительное по точности знание разницы в ценах в разных местах Сибири. Готовясь к путешествию, он весь ушёл в хозяйственные мелочи. Надо полагать, что его хозяйственно-организаторские способности, его настойчивость и упорство в преодолении практических трудностей были хорошо известны Петру, и, возможно, именно в этом и заключалась причина, почему Пётр поручил осуществление своего заветного замысла не кому-либо другому, а Берингу.
Как я уже сказал, задачи экспедиции значительно расширили по сравнению с теми задачами, которые ставила инструкция Петра. России необходимо было хорошо знать сибирское побережье Ледовитого океана, которым она давно уже владела. Оно было известно только в общих чертах, хотя русские промышленники много раз его посещали. Не существовало точных карт, точных обмеров, – науке приходилось довольствоваться самыми приблизительными данными. Были и совсем белые пятна: очень мало знали об океанском побережье между устьями Енисея и Лены и не знали ничего достоверного о побережье к востоку от устья Колымы. Русское правительство волновал вопрос, возможно ли мореплавание по Ледовитому океану вдоль берегов Сибири. Если бы такое плавание оказалось возможным и если бы к тому же окончательно выяснилось, что Ледовитый океан соединён с Тихим (а на это после первого путешествия Беринга можно было уже серьёзно рассчитывать), то насколько упростился бы путь на Камчатку, в Охотское море, в Америку (если бы она оказалась близко от Камчатки) и во все тихоокеанские страны! Как мы видим, вопрос исследования побережий Ледовитого океана тесно смыкался с задачами, которые Пётр поставил перед Берингом, и нет ничего удивительного в том, что решение этого вопроса поручили тому же Берингу.
Конечно, никто не требовал от Беринга, чтобы он сам занялся исследованием Ледовитого океана. Для этого был создан ряд отдельных групп, которые можно рассматривать как особые экспедиции. Перед каждой группой была поставлена ограниченная и вполне самостоятельная задача. Группа под командованием лейтенанта Дмитрия Леонтьевича Овцына должна была пройти морем из устья Оби в устье Енисея. Группа, руководимая Мининым и Стерлеговым, должна была пройти из устья Енисея в устье Лены. Так как пространство между устьями Енисея и Лены считалось наиболее труднопроходимым, навстречу этой группе – из Лены в Енисей – должна была двигаться другая группа под начальством лейтенанта Прончищева. От устья Лены на восток должна была идти группа под командованием лейтенанта Ласиниуса; этой группе поручено было дойти Ледовитым океаном до мест, которые Беринг посетил в первое путешествие, и, таким образом, окончательно доказать, что Ледовитый океан соединяется с Тихим. Все эти группы должны были действовать самостоятельно, но общее руководство ими было поручено Берингу.
Так же обстояло дело и с проектом плавания от Камчатки в Японию. Беринг не обязан был сам плыть в Японию, но на него возложили и организацию этого плавания, и руководство им. Таким образом, хозяйство Беринга разрослось необычайно, и число его подчинённых выросло во много раз.
Из всех громадных задач, которые стояли перед второй экспедицией в целом, Беринг для себя лично выбрал только одну, которую считал, по-видимому, основной, главной. Так как решение вопроса о существовании пролива между Ледовитым океаном и Тихим поручалось теперь лейтенанту Ласиниусу, Беринг оставил за собой только один вопрос: далеко ли от Камчатки до Америки. Он решил довершить то, что не довершил таким тревожным для него летом 1729 года, – плыть от Камчатки прямо на восток до тех пор, пока он не упрётся в американские берега.
Кроме Шпанберга и Чирикова, Беринг получил себе в помощники трёх опытных морских офицеров – англичанина Вальтона, шведа Свена Вакселя и русского Софрона Хитрова, Академия наук послала с Берингом двух своих учёных – естествоиспытателя Иоганна Гмелина и профессора истории и географии Герарда Миллера. Зарисовывать новооткрытые земли должен был специально для этого приглашённый художник Плениснер.
По просьбе Беринга и по поручению Академии наук астроном Делиль составил карту северной части Тихого океана. На эту карту он нанёс все те географические данные, которые установил Беринг во время первой своей экспедиции, а также всё то немногое и сомнительное, что ему удалось найти на прежних картах, составленных в Европе. Японские острова он наметил приблизительно, потому что точных сведений о них у европейцев не было. Голландские купцы изредка посещали японский порт Нагасаки, но ничего, кроме этого порта, в Японии не знали. Берега Америки севернее Калифорнии Делиль не нанёс на свою карту вовсе, потому что о них никто ничего не знал.
Американских берегов на карте Делиля не было, но зато на юго-восток от Камчатки и на северо-восток от Японии была обозначена Земля Гамы. Испанский мореплаватель Гама в начале XVII века утверждал, вернувшись из плавания, что в этих местах он видел землю. С тех пор, вот уже сто лет, Земля Гамы обозначалась на всех европейских географических картах. После Гамы никто её больше не видел, и картографы просто срисовывали её один у другого. Так же поступил и Делиль. На его карте она оказалась в соблазнительной близости от русской Камчатки. И естественно, Беринг получил приказание: во время своего предстоящего нового плавания к берегам Америки отклониться несколько к югу и разведать Землю Гамы.
В феврале 1733 года участники экспедиции начали выезжать из Петербурга. На этот раз обоз их был гораздо больше, чем прежде, потому что предполагалось построить на Тихом океане не один корабль, а целый ряд кораблей. Грузы везли на санях до Твери, здесь перегрузили их на баржи и сплавили по Волге в Казань. Из Казани тащили их в Тобольск на подводах. Тут экспедиция зазимовала.
Весной 1734 года Беринг поскакал вперёд, а Чириков и Шпанберг повезли грузы по Иртышу, Оби, Кети, Енисею, Ангаре и Илиму. Зимой добрались до Усть-Кута на Лене. Здесь стали строить лодки, грузить и, когда сошёл лёд, сплавлять их по Лене к Якутску. Грузов на этот раз было очень много, и, чтобы справиться с ними, приходилось насильно сгонять на работы местное население – сибирских крестьян, якутов, ссыльных. Работы были так тяжелы, что люди, особенно ссыльные, стали толпами убегать. Как написано в донесении Беринга сенату, для предотвращения побегов были поставлены «крепкие караулы, а вдоль берегов Лены через каждые 20 вёрст виселица». Надо полагать, это было изобретение Шпанберга. По словам одного участника экспедиции, «виселицы произвели прекрасное действие, так как с этого времени убежало уже весьма немного людей».
Летом 1735 года грузы прибыли по Лене в Якутск. Беринг давно уже их здесь дожидался.
Беринг провёл в Якутске три года – с 1734 по 1737-й. Шпанберга он отправил в Охотск – строить новые корабли и чинить старые. Самым трудным делом была переправка громадных грузов экспедиции по бездорожью из Якутска в Охотск, и Беринг поручил его Чирикову. А сам остался в Якутске.
Трудно пересказать, сколько разных клевет обрушилось на него за это. Его обвиняли в том, что он нарочно оттягивает начало своего плавания. В Петербурге его медлительность вызывала всё растущее раздражение. Из сената и из адмиралтейств-коллегии Беринг получал всё новые и всё более грозные предписания ускорить дело. В медлительности, в намеренной бездеятельности нередко упрекают Беринга и позднейшие исследователи. А между тем все эти упрёки совершенно неосновательны. Никогда ещё Беринг не был так деятелен, как во время своей трёхлетней жизни в Якутске, и никогда ещё у него не было так много необходимейшего дела. Для распоряжения четырьмя группами исследователей, двигавшихся вдоль громадного сибирского побережья Ледовитого океана, для общего руководства строительством кораблей и гаваней на Оби, на Енисее, на Лене, на Охотском море, на Камчатке, для управления движением огромных грузов и множества людей через всю Сибирь ему нужен был штаб, командный пункт, и он основал свой командный пункт в Якутске. И несомненно, он поступил разумнейшим образом, потому что более удобного места для координации такого множества дел, разбросанных по такому колоссальному пространству, найти было невозможно. Через Якутск шли все грузы и все партии людей, которые следовали к Охотскому морю, и на Камчатку, и вниз по Лене к двум группам, одна из которых исследовала побережье между Леной и Енисеем, а другая – между Леной и входом в Тихий океан. И проделать всю эту грандиозную подготовительную работу быстрее, чем её проделал Беринг, при тех пространствах и тех средствах сообщения было невозможно.
Тем не менее из Петербурга без конца приходили всё новые и всё более грозные требования ускорить дело. Шли годы, тратились деньги, а результатов пока никаких! В ответ Беринг посылал донесения и письма, в которых подробно объяснял неизбежность и разумность своих поступков. Он не оправдывался, он охотно допускал, что на его месте другой, более способный человек делал бы всё быстрее и добился бы больших успехов, хотя теперь, когда мы беспристрастно рассматриваем его деятельность, нам кажется крайне сомнительным, чтобы кто-нибудь другой в тех условиях мог добиться чего-нибудь быстрее. Во всех письмах Беринга повторялась одна и та же мольба: освободить его от порученного ему Петром дела и позволить вернуться домой. Он доказывал, что слаб здоровьем и стар годами – ему было уже далеко за пятьдесят.
Беринг не знал, что в этом его стремлении освободиться от экспедиции ему очень помогает Шпанберг. Шпанбергу хотелось самому стать начальником экспедиции, и он усердно подкапывался под Беринга. Он писал в сенат и в адмиралтейств-коллегию, что Беринг ничего не делает, сидит безвыходно в Якутске, в тёплой избе, и что если есть в экспедиции хоть один человек, который трудится над выполнением Петрова приказа, так это только он, Шпанберг.
Летом 1737 года экспедиция дала первый результат – лейтенант Дмитрий Овцын на судне «Обь-почтальон» вышел из устья Оби, прошёл по Ледовитому океану и вошёл в устье Енисея, нанеся на карту берега. Донесение об этом успехе привело Беринга в восторг. Никогда ещё ему не был так нужен успех, как сейчас. Он немедленно отправил Овцыну радостное письмо, в котором поздравлял его и благодарил. В этом письме нет ни одной начальственной ноты, всё оно полно дружбы и уважения. Ни в одном документе мягкость, доброта и скромность Беринга не отразились так отчётливо, как в этом письме.
«Весьма радуюся, – писал он Овцыну, – о таком благополучном и ещё до сего необретённом, ныне же счастливо вами сысканном новом пути, причём и вас о том вашем благополучии поздравляю. И прошу, дабы я и впредь приятным вашим уведомлением оставлен не был, чего охотно слышать желаю».
Но Овцыну не суждено было получить это письмо. С ним случилось несчастье.
Зиму с 1736 на 1737 год, готовясь к своему плаванию, Овцын провёл в Берёзове – маленьком городишке на Оби. Это был тот самый Берёзов, в который князья Долгорукие сослали Меншикова, когда власть перешла в руки старинной знати. Меншиков жил в Берёзове со всей семьёй, в том числе и с дочерью Машей, которая была первой невестой малолетнего императора Петра Второго. Там, в Берёзове, Меншиков и умер. Через несколько лет императрица Анна Иоанновна, разорвав условия, навязанные ей знатью, сослала в тот же Берёзов всю семью Долгоруких, в том числе и Катю Долгорукую, вторую невесту Петра Второго. Попав в Берёзов, лейтенант Овцын познакомился с Долгорукими и подружился с княжной Катериной Алексеевной. Долгорукие жили в ссылке трудно, местные чиновники, желая выслужиться, притесняли их. Однажды некий канцелярист Тишин сказал княжне Кате грубость, и Овцын избил его.
Последствия этого рыцарственного поступка сказались не сразу. Летом 1737 года Овцын на своём корабле вышел из Оби в Ледовитый океан и, пробившись через тяжёлые льды, вошёл в устье Енисея. А тем временем побитый канцелярист Тишин отомстил ему. Он отправил в Петербург донос, в котором обвинял Овцына в дружбе с сосланными государственными преступниками и похвалялся своей бдительностью. И когда Овцын с Енисея добрался до Тобольска, его схватили, долго допрашивали в Тайной канцелярии, признали виновным, разжаловали в матросы и отправили под конвоем к Берингу.
Это несчастное происшествие не только перечеркнуло в глазах начальства все заслуги Овцына, впервые проложившего морской путь между Обью и Енисеем, но легло дополнительной тенью на всю экспедицию Беринга. Упрёки в медлительности, которые Беринг получал из Петербурга, превратились в грубые окрики и угрозы. Мало того, Берингу вдвое уменьшили жалованье, что, безусловно, было для него большим лишением.
К довершению всего действия остальных групп, кроме овцынской, исследовавших побережье Ледовитого океана, были поначалу крайне неудачны. Лейтенант Прончищев, плывший из устья Лены на запад, был затёрт льдами, не вынес тяжёлой зимовки, заболел и осенью 1736 года умер. Его спутники с величайшими трудностями вернулись в Якутск, потратив на возвращение больше года. Ещё трагичнее окончилась попытка лейтенанта Ласиниуса совершить плавание на восток от устья Лены. Вскоре после выхода из Лены в океан он тоже был затёрт льдами и вынужден остановиться на зимовку. Во время зимовки умер от цинги и сам Ласиниус и 35 человек его команды. Из всей его группы только восьмерым удалось остаться в живых. Они пешком добрались до Якутска и доложили Берингу о случившемся несчастье.
Обе эти неудачи были тяжёлым ударом для Беринга, особенно вторая, потому что именно погибшему Ласиниусу было поручено найти проход из Ледовитого океана в Тихий. Обе группы нужно было организовывать вновь, а это прежде всего потребовало согласований с Петербургом. На согласования ушло два года. Беринг подобрал для обеих групп новых руководителей: двух лейтенантов, двоюродных братьев Харитона и Дмитрия Лаптевых. Харитон Лаптев должен был плыть из устья Лены на запад, к Енисею, а Дмитрий – на восток, по пути, который не удалось одолеть Ласиниусу. Выбор Беринга был удачен, оба Лаптевы оказались на высоте поставленных перед ними задач, но результатов добились они не скоро, много позже.
В конце лета 1737 года Беринг переехал из Якутска в Охотск, хотя ещё не все грузы были туда доставлены. В Охотске уже были построены Шпанбергом два корабля: «Архангел Михаил» и «Надежда». Кроме того, Шпанберг отремонтировал старый Берингов корабль «Св. Гавриил». Но приближались осенние бури, и плавание пришлось отложить.
К этому времени Беринг был произведён в следующий чин: он стал капитан-командором. Как мы знаем, на это повышение в чине он безуспешно претендовал ещё двадцать лет назад. Чирикова и Шпанберга тоже повысили в чинах: они стали капитанами флота.
Жестокий, грубый, невежественный и всеми ненавидимый Шпанберг был тем не менее одним из самых деятельных членов экспедиции. Наладить строительство кораблей в условиях Охотска было делом необычайно трудным, лежало оно прежде всего на Шпанберге, и Шпанберг хорошо с ним справлялся. К 1738 году три корабля были готовы и три строились, причём два из строившихся были значительно больше всех остальных. Именно эти два больших корабля Беринг предназначал для своего плавания в Америку.
Беда заключалась только в том, что как раз эти большие корабли совсем ещё не были готовы. А тут сенат прислал новую, полную угроз бумагу с требованием немедленно выходить в море. Что было делать?
Шпанберг предложил: поскольку корабли, предназначенные для плавания в Америку, не готовы, совершить на уже готовых кораблях плавание в таинственную Японию. Пусть капитан-командор Беринг сидит в Охотске и следит за постройкой больших кораблей, а он, капитан Шпанберг, тем временем отправится в Японию и вернётся.
Беринг согласился, и Шпанберг стал готовить корабли к выходу в море.
Япония тогда была почти неведомой страной, хотя португальцы и испанцы появились в ней ещё в середине XVI века. Впрочем, знаком им был только самый южный остров Японского архипелага – Кюсю, ни на какие другие свои острова японцы их не пускали. Несколько позже на острове Кюсю появились и голландцы. В середине XVII века японцы, возмущённые кознями понаехавших на остров Кюсю иезуитов, изгнали португальцев и испанцев из страны, к великой радости голландцев. Япония объявила себя «закрытой страной» – ни одному иностранному кораблю отныне не разрешалось приближаться к японским берегам. Но торговля с Европой была Японии жизненно необходима, и поэтому для голландских кораблей было сделано исключение. Однако и им разрешили посещать только одну гавань Нагасаки всё на том же острове Кюсю. Голландцы, дорожа своим монопольным положением, безропотно подчинились этому правилу и не пытались нарушать его. Таким образом, и они знали о Японии очень мало, да и то немногое, что знали, держали в строжайшем секрете.
Япония оставалась для европейцев, в том числе и для русских, почти неведомой страной. Никто не знал ни числа японских островов, ни их географического положения, ни их размеров. Японцы при своих редких встречах с европейцами намеренно скрывали все сведения о своей стране и крайне преувеличивали пространство, занимаемое их островами. А между тем все эти сведения вдруг стали чрезвычайно важны для России, потому что Россия, достигнув берегов Тихого океана, оказалась ближайшим соседом Японии.
18 июня 1738 года из Охотска вышли три корабля. «Архангелом Михаилом» командовал сам Шпанберг, «Надеждой» – лейтенант Вальтон, «Св. Гавриилом» – лейтенант Шельтинг. На «Михаиле» было 63 человека, на «Надежде» и «Св. Гаврииле» – по 44. Шпанберг повёл свои корабли прежде всего в Большерецк на восточном побережье Камчатки. 15 июля корабли вышли из Большерецка и направились к югу от Камчатки, вдоль островов Курильской гряды. Расстояния между Камчаткой и Японией Шпанберг не знал и представлял его себе гораздо меньшим, чем оно было в действительности. Русским были известны только самые северные из Курильских островов, и Шпанберга удивило, что гряда тянется так далеко. Остров сменялся островом, а Японии всё не было. Шпанберг заносил каждый остров на карту – и по праву должен считаться первым исследователем Курильских островов. Он прошёл всю Курильскую гряду почти до конца и, если бы продвинулся ещё немного, в то же лето был бы уже в Японии. Но, отправляясь в путь, он совершил ошибку – захватил с собой мало провизии, так как полагал, что Япония близко, – и теперь стал беспокоиться, что, если плавание затянется, на кораблях начнётся голод. Уже 3 августа он отдал приказ поворачивать и возвращаться на Камчатку. Вальтон попробовал с ним спорить и настаивал на необходимости плыть дальше к югу. Но Шпанберг был непоколебим.
Зимовал Шпанберг на Камчатке, в Большерецке. Он, конечно, отлично понимал, что, так как он не достиг Японии, в Петербурге сочтут, что задачи своей он не выполнил. По сообщениям из Охотска он знал, что строительство больших кораблей движется медленно, и догадывался, что и будущим летом плавание в Америку не состоится. Всё это, несомненно, вызовет гнев петербургского начальства и приведёт к самым тяжёлым последствиям для людей, возглавляющих экспедицию. Оставалось только одно: летом 1739 года снова отправиться к югу и уж на этот раз достигнуть Японии.
В 1739 году флотилия Шпанберга вышла из Большерецка-на-Камчатке очень рано – 21 мая. Как и в прошлом году, она шла к югу вдоль Курильских островов. Вальтон, помня, как прошлым летом Шпанберг внезапно повернул назад, не дойдя до Японии, опасался, как бы это не повторилось и теперь. Сам он решил дойти до Японии во что бы то ни стало. И 14 июня он умышленно увёл свою «Надежду» в сторону от заданного курса и отделился от других кораблей, чтобы никто ничего не мог ему приказывать.
16 июня Шпанберг увидел берега Японии – северо-восточное побережье острова Хондо, самого большого из японских островов. Высадиться Шпанберг не решился, потому что навстречу его кораблям вышло больше тридцати мелких японских судов и русские не были уверены в их дружелюбии. Шпанберг повёл корабли вдоль побережья к югу. Японские суда следовали за ним, не отставая. Только 22 июня Шпанберг отважился стать на якорь. Японские суда окружили его. Настала ночь, но на берегу было неспокойно: то там, то здесь вспыхивали сторожевые огни. Когда рассвело, экипажи кораблей, привыкшие к скудной природе Охотска и Камчатки, привыкшие к безлюдью тогдашних русских побережий, были поражены пышной растительностью, богатством и многолюдством селений.
К кораблям устремились японские лодки с товарами. Японцы продавали рис, табак, солёные огурцы, редьку, рыбу. Они отдавали свои товары за сукна и стеклянный бисер. Бумажных же и шёлковых материй, зеркал, ножей, ножниц не брали, потому что всё это было и в Японии. Торгуя, японцы были учтивы и честны. Шпанберг заметил, что доски, из которых сделаны их лодки, сбиты медными гвоздями и только якоря у них железные. Из этого он заключил, что в Японии мало железа.
В середине дня корабль Шпанберга посетили четыре важных японских чиновника. Они были учтивы до крайности, кланялись очень низко. Шпанберг старался принять их как можно лучше, угостил вином. Так как японцы совсем не знали по-русски, а Шпанберг по-японски, то они никак не могли понять друг друга. Объясниться им удалось только тогда, когда Шпанберг развернул перед ними карту мира. Японцы сразу показали на карте и Японию и Россию. Они знаками объясняли Шпанбергу, что русским кораблям находиться здесь нельзя и что он должен уйти от японских берегов. Корабль они осматривали очень внимательно и, как показалось Шпанбергу, были довольны, что на «Архангеле Михаиле» не было пушек.
Прощаясь со своими гостями на палубе, Шпанберг увидел, что корабли его окружены множеством небольших японских судов и лодок – он насчитал их не меньше восьмидесяти. По его подсчётам, на этих судёнышках находилось 900 человек. Хотя люди эти вели себя очень миролюбиво, Шпанберг опасался внезапного нападения, понимая, что он не в силах будет его отразить. И он поспешил поднять якоря и уйти.
14 августа Шпанберг вернулся на Камчатку, в Большерецк, а оттуда через неделю отправился в Охотск. За время его плавания у него на корабле умерло 13 человек – вероятно, от цинги.
Путешествие Вальтона было интереснее и плодотворнее, потому что его штурману Казимерову удалось побывать на берегу. Как уже говорилось, 14 июня Вальтон умышленно покинул Шпанберга. Через два дня, 16 июня, одновременно со Шпанбергом он увидел берега Японии – тот же остров Хондо. Но подошёл он к нему южнее, чем Шпанберг, и поплыл вдоль берегов к югу. Дня через два он заметил на берегу большой город. Он остановился, но на довольно значительном расстоянии от города, так как подойти близко опасался. 19 июня к «Надежде» подошло японское судно, на котором находилось 18 человек. Вальтон позволил японцам подняться на борт и принял их как мог любезнее. Он старался узнать у них, может ли он высадиться на берег, но они либо не понимали его, либо делали вид, что не понимают. А между тем на «Надежде» уже не хватало пресной воды и съездить за водой было необходимо. Вальтон решил рискнуть: он послал за водой на боте штурмана Казимерова, квартирмейстера Черкашенина и шесть человек солдат. Когда бот подходил к берегу, его окружило множество японских лодок – числом более ста. Они шли так близко от бота, что гребцы задевали их вёслами. На берегу собралась толпа, настроенная приветливо и дружелюбно, – приближающемуся боту кланялись с берега. Едва бот пристал к берегу, японцы схватили бочки, наполнили их пресной водой и принесли назад.
Оставив двух солдат караулить бот, Казимеров с прочими пошёл погулять по городку. В одном доме их угостили вином из фарфоровых чашек и закусками – яблоками, померанцами, редькой в сахаре. В другом доме тоже дали вина и накормили варёным рисом. Казимеров отдаривал хозяев цветным бисером для бус. «Ходил я по слободе, в которой дворов например около полуторы тысячи, – писал Казимеров в донесении. – Строение во оной слободе деревянное и каменное, палаты устроены вдоль по берегу близ моря например версты на три, и жители той слободы имеют в домах чистоту и цветники в фарфоровых чашках, также и лавки с товарами, в которых видел я пестреди бумажные и шёлковые, а иного вскорости рассмотреть некогда было; скота имеют у себя коров и лошадей, також и куриц. А хлеба, по-видимому, кроме рису и гороху у них нет; из овощей имеют виноград, померанцы, шепталу и редис».
Когда Казимеров возвращался на корабль, туда же в небольшой лодке отправился какой-то высокопоставленный японец в роскошном шёлковом платье, с саблей на боку. Он привёз Вальтону в подарок кувшин с вином. Вальтон угостил его водкой, которую японец выпил охотно и умело. Разговаривали они только жестами, но Вальтон отлично понял, что японский офицер требует от него, чтобы он ушёл от японских берегов. «Надежда» со всех сторон была окружена множеством небольших японских судов, в которых сидели вооружённые люди. Вальтон понял намёк, и «Надежда» вышла в открытое море. 22 августа 1739 года Вальтон вернулся в Охотск.
Ещё одну зиму участники экспедиции провели в Охотске. Отношения между ними были дурные – теперь не только Шпанберг, но и Чириков ссорился с Берингом. Все трое жаловались друг на друга в Петербург, и все трое просились в отставку. Большие корабли получили уже названия: один назвали «Св. Петром», другой – «Св. Павлом». Но оба они не были ещё достроены. Не были они готовы и к маю следующего, 1740 года, когда из адмиралтейств-коллегии пришла к Берингу такая бумага:
«Из полученных Коллегиею рапортов усмотрено только одно, что леса заготовляются и суда строятся и паруса шьются. А к которому времени будут готовы и в надлежащий путь отправятся, о том не показано. Из чего Коллегия иначе рассуждать не может, что оное чинится чрез не малое время от неприлежного старания к скорому по инструкции исполнению, потому что лесам давно надлежало быть приготовленным и судам построенным и парусам сшитым, а не так, как в оном рапорте объявлено: для парусов тех и для такелажа строятся избы. И оное за основательный резон весьма почитать не надлежит; и для того наикрепчайше подтверждается: суда, ежели паче чаяния, до получения сего указа не достроены, достраивать и подлежащее всё исправлять, и в путь свой отправляться без всякого замедления, не утруждая, яко излишними, без всякого действия переписками и не ожидая впредь подтвердительных указов, понеже о том многими, чрез всю его тамо бытность указами наикрепчайше подтверждено, и в такое не малое время весьма исправиться без всяких представлений уповательно возможно».
После такой бумаги Берингу стало ясно, что медлить больше нельзя и что всякое промедление навлечёт на него беду. Он стал проявлять торопливость, совершенно несвойственную его предусмотрительному характеру.
Тут случилось примечательное событие. В Охотск прибыл из Петербурга новый человек, которому суждена была в экспедиции Беринга особая и важная роль. Человека этого звали Георг Штеллер.
Георг Штеллер родился в 1709 году в Германии, в той части Баварии, которая называется Франконией. Это был рыжий немец с оттопыренными ушами, небольшой, коренастый, крепкий, несокрушимого здоровья. Подвижной, любознательный, самоуверенный, он обладал несносным, сварливым характером и особым талантом затевать ссоры со всеми, кого встречал на пути.
Он был сыном мастера сапожного цеха. Ещё в детстве проявил он замечательные способности к наукам. В школе он был лучший ученик. Когда профессора университета и советники городского магистрата приезжали в школу, он единственный мог обратиться к ним с приветственной речью по-латыни. Математику он знал лучше своих преподавателей. Он был великий мастер в черчении географических карт. Но наибольшие успехи он оказывал в естественных науках. Двенадцатилетним мальчиком он уже помогал своему учителю составлять атлас бабочек Юго-Западной Германии. Этот атлас впоследствии был напечатан в университетской типографии. Потом он пристрастился к собиранию птичьих чучел, и граф, владелец соседнего замка, однажды приказал его высечь за незаконную охоту в графском лесу.
Но настоящей страстью Штеллера была ботаника. Из года в год каждое лето он собирал цветы и травы, засушивал их, наклеивал на большие листы белой бумаги и подписывал латинские названия. Эту коллекцию растений он пожертвовал в университет.
Окончив школу и сделавшись студентом, Штеллер продолжал усиленно заниматься. Профессора пророчили ему большую будущность. Но характер его становился всё необузданнее. Он умудрялся ссориться даже с самыми расположенными к нему людьми. Каждый вечер в трактире он устраивал побоища. Приземистый, курносый, плечистый, с длинными узловатыми руками, наделённый необыкновенной силой, он стал грозой университета. Он был до невозможности обидчив и подозрителен. Ему постоянно казалось, что все строят против него козни, что все подсмеиваются над его некрасивым лицом, над его оттопыренными ушами. Порой самое невинное слово выводило его из себя. На воображаемые насмешки он отвечал побоями, на воображаемые козни – кознями. Кончилось тем, что его исключили из университета.
Это был непоправимый удар для всей семьи. Отец Штеллера мечтал, что его Георг станет учёным и выйдет в люди. И вот мечты эти рухнули. Георг остался недоучившимся студентом. Обучать его сапожному ремеслу было уже поздно.
Жизнь Штеллера сделалась мрачной и тягостной. Друзей у него не было, все его сторонились. Человек подвижной и энергичный, он не мог оставаться без дела.
И он решил поехать в Россию.
В XVIII веке энергичным, предприимчивым людям Западной Европы, не находившим применения у себя дома, Россия представлялась страной, где можно добиться необыкновенной удачи. До них постоянно доходили слухи о немецких, голландских, датских солдатах, ремесленниках, учителях, которые в России становились полководцами или академиками. Всякого рода знания и умения ценились в петровской и послепетровской России гораздо выше, чем на Западе. На это и рассчитывал Штеллер.
Кроме того, Россия влекла его к себе просто как искренне любознательного человека. Всё в России было не исследовано, неизвестно – и природа и люди. Неизвестно было даже, насколько далеко она простирается на восток… И, взяв у отца на дорогу восемьдесят талеров, двадцатипятилетний Георг Штеллер двинулся в путь.
Он пешком пришёл в Голландию, в большой торговый город Амстердам. Отсюда уходили корабли во все концы света. Штеллер скоро разыскал корабль, отправлявшийся в молодую столицу Московского государства – в Санкт-Петербург. Капитан корабля вёз в Россию сукно для солдатских мундиров и собирался привезти оттуда груз мехов и льна. Штеллер, здоровый и сильный, приглянулся капитану. Он согласился взять его с собой в Россию с условием, что бесплатный пассажир будет работать на корабле наравне с простыми матросами.
Плыли они долго. У берегов Дании их потрепала сильная буря. По пути заходили в Любек, Данциг и Ригу. И в середине августа 1734 года прибыли в устье Невы – через год с небольшим после отъезда Беринга в его вторую экспедицию.
Странный город увидел Штеллер. Петербург существовал уже тридцать лет, но ещё полностью сохранял облик новостройки. На низких болотистых островах росла ольха. На пустырях, в грязи, стояло несколько больших прекрасных зданий, отделённых друг от друга речками, лужами, топью. Рвы, канавы, насыпь пересекали город во всех направлениях. Всюду валялись брёвна и серые глыбы гранита. Сосновые сваи торчали из земли, сдерживая рыхлую, готовую расползтись почву. И ни одного моста во всём городе, ни одной замощённой улицы. Только в тех местах, где дорога пересекала трясину и лошади рисковали провалиться в грязь по брюхо, были набросаны булыжники. Да возле дворцов для пешеходов проложили узкие деревянные мостки. Впрочем, жители Петербурга предпочитали ездить друг к другу на лодках: это было удобнее и безопаснее.
Над городом высились два позолоченных шпиля: с правой стороны Невы – шпиль Петропавловской крепости, с левой – шпиль Адмиралтейства. Адмиралтейский шпиль был ещё не окончен – мастера обивали его листовым железом.
Просторный квадратный двор Адмиралтейства был завален дубовыми брёвнами: там строились громады кораблей. Неподалёку возвышался пышный дворец императрицы – так называемый Летний дворец. За ним был разбит прекрасный парк с гротами, беседками, фонтанами. Его называли Летний сад. А дальше шли жалкие хижины бедняков с крышами из древесной коры.
У речки Фонтанки стоял большой сарай, в котором жил слон, подаренный русской царице персидским шахом. Слона каждый день водил гулять высокий араб – «слоновый мастер». За ним бежала толпа любопытных, главным образом солдат. Мальчишки швыряли в слона камнями из-за забора. А за Фонтанкой начинались леса, в которых прятались разбойники и воры.
Штеллеру часто встречались люди с отрезанными ушами, вырезанным языком, с отрубленным носом, с язвами, выжженными на лбу и на щеках калёным железом. Это были следы пыток.
Необузданное богатство и великолепие уживались тут рядом с потрясающей нищетой и грязью. Вельможи обитали в пышных дворцах, окружённые челядью, разъезжали в золочёных каретах. А из дальних губерний каждый год пригоняли толпы крестьян, чтобы рыть канавы и строить дворцы. Не хватало ни лопат, ни заступов, и они землю носили в подолах, камни ворочали голыми руками, а жили в землянках на болоте. Жалованья им не давали, полагалась только пища, да и ту разворовывали чиновники. Наступали холода, и они мёрзли, мёрли; за городом росли обширные кладбища. Но весной пригоняли новые тысячи, а кладбища, переполненные до краёв, сдавали купцам под огороды; так они и назывались – «огороды на могилках».
Сойдя с корабля, Штеллер ceл в повозку и затрясся по ухабам в Академию наук. Все академики в то время были немцы. Штеллера принял академик Зигфрид Байер. Штеллер рассказал ему, кто он такой, и попросил устроить его на какую-нибудь работу.
– Хорошо, – сказал Байер, – я попробую определить вас домашним врачом к архиерею Феофану.
– Увы, господин академик, – возразил Штеллер, – я не врач, а ботаник. Правда, я изучал немного и медицинские науки, но благодаря проискам всяких подлецов и изменников мне не удалось кончить университет.
– Ничего, обойдётся, – сказал Байер.
Байер написал архиерею почтительное письмо, в котором рекомендовал ему только что приехавшего из-за границы врача. Штеллер взял письмо и вышел.
Архиерей Новгородский и Ладожский Феофан Прокопович был одним из ближайших сподвижников Петра. Родом украинец, он по праву считался одним из самых умных и образованных людей своего времени. Крупнейший церковный вельможа, он интересовался церковью только как одной из форм государственной власти и был, в сущности, равнодушен к религии. Религию свою он в молодости переменил дважды. Молодым человеком он перешёл из православия в католичество и уехал в Рим, где жил и учился при папском дворе. Он в совершенстве изучил древние и новые языки и, главное, овладел основной наукой католицизма – наукой управлять. Через восемь лет он вернулся на Украину, опять перешёл в православие и стал монахом. После полтавской победы Петра над шведами Феофан Прокопович в соборе, в присутствии Петра произнёс проповедь, в которой прославил подвиг русской армии и её вождя. В своей проповеди он страстно, с глубоким пониманием восхвалял Петровские реформы, и, естественно, Пётр был восхищён таким проповедником. Он взял его с собой в Петербург и вознёс на высокие церковные степени. Отменив патриаршество, Пётр стремился полностью подчинить церковь себе, государственной власти; для этого ему нужны были способные деятели, на которых можно было бы положиться. Таким деятелем стал Феофан Прокопович. Он жестоко подавлял церковный раскол, который был формой оппозиции петровским преобразованиям, он подчинял духовенство воле правительства и заставил его разъяснять в церквах правительственные взгляды, он писал стихи, в которых прославлял деяния Петра, произносил блестящие проповеди, в которых восхвалял петровские нововведения, объяснял их пользу и призывал на них Божье благословение. После смерти Петра он помог Меншикову возвести на престол Екатерину. Во время короткого царствования Петра Второго он не был свергнут, подобно Меншикову, – ему удалось уцелеть, отсидеться. При императрице Анне Иоанновне он снова оказался на прежней высоте.
Феофан жил в самом конце Петербургской стороны, на берегу речки Карповки. Штеллер сел на извозчика и поехал по прямой как стрела, непролазной от грязи дороге, которая вела на Каменный остров. Вскоре деревянные домишки, окружавшие Петропавловскую крепость, кончились, и по обеим сторонам дороги потянулся хилый болотный лесок. В то время большая часть Петербургской стороны была покрыта лесом.
Извозчик остановился перед скопищем деревянных строений – приземистых церквушек с зелёными куполами, сараев, кладовок, конюшен и кухонь. Посередине стоял одноэтажный длинный деревянный дом с деревянными колоннами у подъезда – покои его преосвященства. По закоулкам дворов и переходов, между ослепительно-белых гусей и курносых поросят беззвучно бродили и беззвучно шептались монахи – длинные, тощие, остробородые, долгополые, в чёрных клобуках.
Георг Штеллер поселился в доме Феофана Прокоповича. Архиерей обошёлся с ним ласково. По-видимому, его прельстила широкая образованность Штеллера: образованные люди в те времена были редки. Феофан xopошo говорил по-немецки, но со Штеллером предпочитал изъясняться по-латыни, так как считал латынь самым благородным и самым учёным из всех языков.
У Феофана была великолепная библиотека в тридцать тысяч томов на самых различных языках. Штеллер набросился на чтение. Жадный до знаний, он всё схватывал на лету.
Феофан интересовался естественными науками, физикой, географией. Он охотно беседовал со Штеллером о новых открытиях и изобретениях. Был у него в доме большой глобус, и они часто разглядывали его вдвоём. Вопрос о том, соединяется ли Азия с Америкой, занимал и Феофана, и он нередко обсуждал его с молодым немцем. Он отлично был знаком с замыслами Петра, с задачами, поставленными перед экспедициями Беринга, и часто рассказывал о них Штеллеру.
Не забывал Штеллер и своей любимой науки – ботаники. Каждым летом Феофан вместе со своим двором переезжал на дачу в Ораниенбаум. Штеллер уходил в поле, в лес, собирал травы, цветы, мхи. Beчером он садился за стол и подробно описывал по-латыни все найденные растения. Таким образом составилась замечательная книга – первый научный труд о растительности Северо-Западной России. Впоследствии эта книга была издана, и Штеллер стал основателем русской ботаники.
Вначале он совсем не знал русского языка и поэтому ни с кем не общался, кроме Феофана. Но через год он уже свободно объяснялся по-русски и начал вступать в споры и ссоры с окружающими.
Летом 1736 года Феофан опасно заболел. Штеллер испугался. Если Феофан умрёт, он лишится своего единственного покровителя. Он стал просить Феофана, чтобы тот устроил его на какое-нибудь место.
Феофан дал ему рекомендательное письмо, и Штеллера приняли на службу в Академию наук со званием адъюнкта натуральной истории и отправили на Камчатку под начальство капитан-командора Витуса Беринга.
Осенью умер Феофан, а весной 1737 года Георг Штеллер выехал в Сибирь.
В те времена от Петербурга до Охотского моря нельзя было проехать скорее чем за год. Штеллер этот путь преодолел за гораздо более долгий срок – за три с половиной года.
Самая длинная дорога в мире – через Сибирь – далась ему нелегко. Ехал он один, чин на нём был маленький, и лошадей он доставал с трудом. Шли дни, недели, месяцы, наступили июльские жары, потом дожди, посыпался осенний жёлтый лист, а Штеллер всё скакал и скакал.
Тянулись дремучие леса. Не раз Штеллера будил ночью близкий волчий вой. Лошади шарахались, потом неслись вперёд, дёргая ушами. Он перебирался через высокие горные хребты, переплывал на плотах реки, широкие, как море. Наступила зима, выпал снег. Штеллера пересадили из повозки в сани и повезли дальше. Стужа леденила кровь, вьюги наметали сугробы, реки превратились в огромные ледяные поля, а Штеллер по-прежнему видел качающуюся на козлах спину ямщика.
Люди встречались дo странности редко. Штеллер порой по неделям не видел ни одной деревушки. Эта необъятная страна была пустыней. Лишь порой он нагонял толпу, пешком бредущую по нескончаемой дороге.
– Гей, берегись!
Люди сторонились и оборачивались. Штеллер видел лица, изуродованные калёным железом, голое тощее тело, торчащее из рваных лохмотьев, руки и ноги, переломанные на дыбе. Это были сосланные после пыток в Сибирь на каторжные работы.
Сосланных сопровождали конные казаки с длинными пиками.
– Милостыню, господин! Милостыню, Христа ради! – кричали каторжники, завидя повозку Штеллера.
Подъезжая к Томску ночью, в сорокаградусный мороз, Штеллер схватил воспаление лёгких. Он не болел никогда в жизни, это была его первая болезнь. Он был в беспамятстве, когда его вытащили из саней, и не приходил в себя в течение многих недель.
Уехать из Томска ему удалось только поздней весной. Опять потянулась бесконечная дорога, ещё более пустынная, чем прежде. Шли месяцы. Новое лето сменилось новой осенью, настала зима, а Штеллер всё скакал и скакал. В январе 1739 года он прибыл в Енисейск. В Енисейске Штеллер встретился с естествоиспытателем Миллером, тоже участником Беринговой экспедиции. Миллер приехал в Енисейск по поручению Беринга для закупки разных материалов, необходимых экспедиции. Он обрадовался Штеллеру, потому что мог поручить ему сопровождать обоз, отправляемый на Камчатку. Сам Миллер должен был ещё остаться в Енисейске.
С обозом Штеллер поехал ещё медленнее. Немало прошло времени, прежде чем он прибыл в Иркутск. Тут его ждала новая задержка. Иркутское начальство должно было ему выдать денег на дальнейшее путешествие. В казначействе ему заявили, что деньги ещё не присланы из Петербурга и что придётся подождать.
Пять месяцев просидел Штеллер вместе с обозом в Иркутске, не имея ни копейки на обед, питаясь хлебом и квасом. Наконец приехал сильно запоздавший Миллер и сразу понял, в чём дело. Он невзначай, здороваясь с главным казначеем, сунул ему за рукав двадцать рублей, и деньги Штеллеру были немедленно выданы. Миллер сам взялся сопровождать обоз дальше, и Штеллер ускакал вперёд один.
Наступила уже зима, когда он добрался до реки Лены. Лена замёрзла и превратилась в широчайшую снежную дорогу, тянущуюся на несколько тысяч вёрст. Всю зиму Штеллер мчался в санях по Лене и в мае 1740 года прибыл в Якутск. Здесь он не мог задержаться. Ему нужно было попасть в Охотск до осени.
В те времена между Якутском и Охотском существовали только лесные тропинки. Штеллер сел верхом на оленя и в сопровождении проводника-якута тронулся в путь.
Всё лето ехали они по дремучей тайге. Ночами спали по очереди – три часа якут, три часа Штеллер, – потому что боялись нападения медведей. За три месяца только один раз встретили людей, когда набрели на кочевье тунгусов. Утром 20 августа 1740 года с гор увидели море. А вечером въехали в Охотск.
В бухте стояли два только что построенных корабля. Их поспешно грузили. Они готовились к выходу в море.
Приехав, Штеллер явился к Берингу. Они не понравились друг другу сразу. Мало того, они сразу поссорились. Мы не знаем, в чём там было дело, нам известно только, что уже через несколько дней после приезда Штеллер отправил в сенат донесение, в котором писал: «Во всём принят не так, как по моему характеру принять надлежало, но яко простой солдат, и за подлого от него, Беринга, и от прочих признаван был, и ни к какому совету я им, Берингом, призыван был».
Трудно теперь судить, много ли правды в этом донесении. Скорее всего, не много. Мы знаем, что Беринг был демократичен, благожелателен и мягок в своих отношениях с подчинёнными. Когда к нему прислали разжалованного в матросы Овцына, обвиняемого в государственных преступлениях, он не без риска для себя обошёлся с ним на редкость дружелюбно, и матрос Овцын жил с офицерами и исполнял в экспедиции офицерские обязанности. С какой же стати стал бы Беринг унижать адъюнкта Академии наук, которого он видел впервые в жизни? И если между ними при первом же свидании возникла ссора, то естественнее предположить, что виноват в ней был Штеллер. Слишком много у нас есть свидетельств его неуживчивости, нетерпимости и своевольства.
Взаимная неприязнь, возникшая между ними при первом свидании, сохранилась надолго. Впрочем, Беринг был в своей неприязни к Штеллеру очень сдержан, избегал открытой вражды и сносил его совершенно непозволительные выходки с поражающею терпеливостью. Зато Штеллер был нетерпелив и нетерпим. Он оставил нам записки о своём путешествии, в которых страстно, не стесняясь в выражениях, возмущается каждым шагом Беринга, каждым его решением. Надо отдать справедливость и Штеллеру: в его резких суждениях не было почти ничего личного, они продиктованы интересами науки. Всякое пренебрежение к интересам науки он истолковывает как измену, как преступление. В отдельных своих суждениях он часто прав. Не прав он в основном, главном: без Беринга, без его осторожности, мелочной предусмотрительности, практичности, уступчивости, терпеливости ничего из того, что достигла экспедиция, не было бы достигнуто.
Этим двум людям – Берингу и Штеллеру – суждено было стать спутниками в великом трагическом плавании, значительно расширившем наши знания о мире. Но до чего же не сходны были эти два человека!
Беринг был стар и тучен, всякое движение давалось ему с трудом, полная лишений жизнь на краю света была для него тяжела. Штеллер был молод и обладал исключительным здоровьем, в самых тяжких условиях чувствовал себя прекрасно, любые лишения переносил с лёгкостью, не замечая их.
Беринг был человек не слишком образованный, чуждый интересам чистой науки, проявлявший внимание только к тем знаниям и открытиям, которые относились к наиболее близкой ему области – мореплаванию. Штеллер был, безусловно, одним из образованнейших людей своего времени, жадно интересовался вопросами географии, физики, геологии, этнографии, медицины, языкознания, не говоря уже о его основном предмете – ботанике. Не существовало такой длинной дороги, таких тяжёлых испытаний, которые могли бы остановить его, если он надеялся собрать какие-нибудь новые научные сведения.
Беринг был человек государственный, всю жизнь проведший на службе России, понимавший значение своей деятельности для русского государства. Мало того, он был человеком определённой партии, сторонником сподвижников Петра, он крепко связал с ними свою судьбу, разделял их взгляды и проводил эти взгляды в жизнь. Штеллер, напротив, был представителем тех безродных авантюристов, готовых служить любой стране и любой власти, которыми так богат XVIII век. Только искренняя и самоотверженная преданность науке скрашивала его абсолютную беспринципность.
Беринг был человек долга, на нём всегда тяжким грузом лежало сознание ответственности за порученное дело, за подчинённых ему людей, за государственные средства, которыми он распоряжался. Штеллер чувствовал себя совершенно свободным от каких-либо обязательств, отдался науке только из-за своей неукротимой любознательности и нисколько не считал зазорным писать доносы на своих товарищей по путешествию. Если с ним в чём-либо не соглашались, он угрожал жаловаться начальству и исполнял свои угрозы; в архивах сохранилось немало его доносов, несправедливых, вызванных минутной вспышкой гнева. Как резко отличаются от них донесения Беринга, который всегда писал о своих сотрудниках только хорошее и старательно подчёркивал их заслуги!
Они были во всём различны, но плавание в Америку они совершили вместе, и за результаты этого плавания мы должны быть благодарны им обоим.
Только 8 сентября «Св. Пётр» и «Св. Павел» вышли наконец из Охотска в море. Была уже осень, начинались бури, и Беринг, разумеется, в такое время года не собирался плыть в Америку. Но ему необходимо было покинуть Охотск, чтобы избежать гнева начальства, уже окончательно выведенного из терпения. Он шёл на Камчатку, чтобы будущим летом с Камчатки начать своё плавание. Он пересёк Охотское море и прежде всего зашёл в Большерецк – на западном побережье Камчатки. Там он оставил нескольких человек, в том числе и Штеллера. Сам он собирался на своих кораблях немедленно идти вокруг южной оконечности Камчатки к восточному побережью и там зимовать.
Штеллеру он приказал добираться до него по суше к весне будущего года. Видимо, они оба стремились к разлуке.
На восточном побережье Камчатки Беринг на этот раз привёл свои корабли в Авачинскую бухту – одну из лучших гаваней мира. Ограждённая со всех сторон горами, соединённая узким проливом с Тихим океаном, эта бухта может вместить в своих спокойных глубоких водах целый флот. Беринг слышал о замечательной Авачинской бухте ещё во время первого своего плавания. Весной 1740 года он отправил туда несколько плотников, которые построили на её берегу пять изб, три казармы и три амбара. «Св. Пётр» и «Св. Павел» вошли в Авачинскую бухту 6 октября. С этого дня посёлок на берегу бухты стал называться Петропавловском.
В Петропавловске Беринг провёл зиму. Весной туда перебрался и Штеллер. Недружелюбно принятый офицерами, Штеллер сошёлся с плотниками и казаками. В обществе простых людей ему было легко и весело. Они не задевали его болезненного самолюбия, к начальству относились со скрытой враждебностью, и он чувствовал в них своих единомышленников.
Каждому участнику экспедиции, кроме простых матросов, полагался денщик. Беринг распорядился, чтобы Штеллеру тоже дали денщика. И в избушке Штеллера поселился казак Савва Стародубцев, который чистил ему сапоги и варил обед.
Штеллер подружился со своим денщиком. Савва был рослый, степенный бородатый мужик. По натуре домосед, он не понимал, зачем это людям надо ездить на край света, когда можно сидеть у себя в деревне.
– Такая наша казачья жизнь, – жаловался он Штеллеру. – Нас всегда куда-нибудь гонят.
Он чудесно знал природу Сибири. Услышав в лесу птичий свист, он мог сказать, какая это птица, где она живёт, чем питается, как на неё надо охотиться. Ему были известны все звериные повадки, все деревья и травы. Он дал Штеллеру множество ценных сведений, которых усердный ботаник нигде не мог раздобыть, – когда цветут какие цветы, когда поспевает какая ягода.
Подружился Штеллер и с живописцем Плениснером, прикомандированным к экспедиции, чтобы зарисовывать достопримечательности всех неведомых стран, которые посетят путешественники. Плениснер рисовал не слишком хорошо, но зато был страстный охотник. Он завёл на Камчатке свору собак и травил зайцев, стрелял белок, уток, соболей, песцов, ходил даже на медведя.
Штеллер сопровождал Плениснера нa охоте, изучал местность и однажды взобрался с ним на вершину Авачинского вулкана, одного из самых крупных на Камчатке. Стоя у края дымящегося кратера, он рассуждал о причинах землетрясений. Скромный Плениснер слушал и молчал.
Иногда они вдвоём заходили в селения камчадалов – нищих уроженцев Камчатки, разорённых налогами, которые взимали с них русские чиновники. Там Штеллер записывал камчадальские слова, покупал наконечники стрел, одежду, утварь. Изучение малоизвестных народов интересовало его так же, как изучение растений.
Первое время Штеллер дружил с корабельным мастером Софроном Хитровым. В экспедиции трое русских своими знаниями морского дела снискали себе особое уважение иностранцев – помощник Беринга Чириков, штурман Елагин и корабельный мастер Софрон Хитров. Но Штеллер имел какой-то особый талант к ссорам – скоро он поссорился и с Хитровым.
«Св. Пётр» и «Св. Павел», двухмачтовые, пузатые, поднимающие по шести тысяч пудов каждый, казались не слишком быстроходными, но были прочны и устойчивы. Между ними поделили двадцать восемь небольших пушек, привезённых из Иркутска. Нагружены они были солониной, морскими сухарями, мукой, крупой, дровами и бочонками с пресной водой.
В конце мая Беринг созвал совет, для того чтобы распределить своих подчинённых по кораблям. Решено было, что на «Св. Петре», которым должен был командовать сам Беринг, пойдут лейтенант Ваксель, мастер Софрон Хитров, старый бывалый штурман Эзельберг, художник Плениснер и Овцын. Туда же попал и Штеллер. Беринг предполагал, что обитатели Америки говорят на том же языке, что и камчатские коряки, и взял с собой в качестве переводчика коряка по имени Пячка.
Командиром «Св. Павла» был назначен Чириков. Под начальство ему дали лейтенанта Чихачёва, корабельного мастера Абрама Дементьева и штурмана Елагина. Всего на «Св. Петре» отправлялось в плавание 77 человек, а на «Св. Павле» – 75.
Любопытно отметить, что в составе команды «Св. Петра» был двенадцатилетний мальчик Лоренц Ваксель, сын лейтенанта Свена Вакселя, взятый отцом в плавание, чтобы он с детства приобвык к морскому делу.
4 июня 1741 года оба корабля вышли из гавани Петропавловска в открытое море. Ветер дул попутный, вулканы Камчатки быстро таяли вдали.
Плыли сначала на юго-восток, потому что надеялись достигнуть обозначенной на карте Земли Гамы. Первые два дня впереди шёл «Св. Пётр», позади «Св. Павел». 6 июня Беринг приказал перестроиться: он велел «Св. Павлу» идти впереди, а сам пошёл за ним. Спутники Беринга объяснили себе это тем, что он больше доверял мореходному искусству Чирикова, чем своему собственному.
12 июня они находились уже там, где на карте была обозначена Земля Гамы. Но вокруг простирался открытый океан, и стало ясно, что Земли Гамы не существует. Вот что написал об этом в своих записках штурман «Св. Петра» Свен Ваксель:
«Отсюда ясно видно, что упомянутая карта была неверной и лживой, ибо в противном случае мы должны были перескочить через Землю Хуана де Гамы. Было бы, однако, честнее сперва исследовать на самом деле такие неизвестные земли, прежде чем широко осведомлять плавающих об открытии Земли де Гамы; в противном случае многие честные и храбрые люди, по необходимости бороздящие моря, бессовестно и возмутительно обманываются. А таким людям, которые берутся утверждать непроверенные вещи, основанные только на предположениях, я бы посоветовал лучше совсем молчать, а если уж им так хочется пофантазировать или порассуждать, то делать это про себя и не давать посторонним в руки плодов своей фантазии, тогда по крайней мере никто не был бы обманут их домыслами. Быть может, я слишком подробно останавливаюсь на этом вопросе, но я никак не могу оставить его, потому что кровь закипает во мне всякий раз, когда я вспоминаю о бессовестном обмане, в который мы были введены этой неверной картой, в результате чего рисковали жизнью и добрым именем».
Неправильно взятый курс был первой неудачей экспедиции. Он заставил мореплавателей потерять много драгоценного времени.
Беринг приказал идти прямо на восток, к Америке. Ветер дул довольно слабый, но попутный. Море было спокойно. Впереди шёл «Св. Павел», вслед за ним «Св. Пётр». Оба корабля держались так близко друг к другу, что между ними порой можно было перекрикиваться.
19 июня на море спустился туман. Он был густой, как вата, и совершенно скрыл море. Люди на палубе узнавали друг друга, только когда сталкивались вплотную. Паруса, мачты, доски покрылись сыростью. Моряки были так мокры, будто их вымочил проливной дождь. Но пришла ночь, подул свежий ветер и разогнал туман.
Рано утром Штеллер вышел на палубу, оглядел горизонт и закричал:
– Где «Св. Павел»?
Беринг и Хитров уже искали в подзорные трубы исчезнувшее судно. Море было совершенно пустынно.
«Св. Павел» пропал бесследно. Всюду, куда ни взглянешь, видны были одни только белые гребни волн.
Беринг решил пальбой из пушек подать сигнал Чирикову. Загремела канонада. Все четырнадцать пушек стреляли залпами, и, сидя в каюте, можно было подумать, что «Св. Пётр» участвует в морском сражении. На корабле напрягали слух, стараясь услышать ответные выстрелы. Но ответов «Св. Павла» не было слышно.
Беринг переходил с галса на галс, пытаясь оглядеть возможно большее пространство моря. Но «Св. Павла» не нашёл.
И «Св. Пётр» один поплыл дальше на восток.
Миновало ещё три недели, а ни «Св. Павла», ни берега не было видно. Их окружал океан, которому, казалось, никогда не будет конца. Пресной воды становилось всё меньше, и Беринг начал тревожиться. Только 16 июля, после полуторамесячного плавания, увидели вдали очертания высокой горы. Матрос, заметивший её с мачты, скатился на палубу, крича:
– Земля!
Все кинулись наверх. Офицеры вырывали подзорные трубы друг у друга из рук. Гора была ясно видна вдали. Её вершина, покрытая снегом, сверкала на солнце, как драгоценный камень. Это случилось в Ильин день, и потому решено было назвать гору «горой Ильи». Так эта гора – одна из высочайших вершин Северной Америки – называется и сейчас.
17-го увидели ровный берег, заросший густым лесом.
Америка!
Какие чудеса ждут их в этих дебрях! Сколько неведомого откроют они здесь! Решительно все – от Штеллера и Хитрова до последнего матроса – чувствовали, что совершили большой подвиг, и с гордостью жали друг другу руки. Все наперебой поздравляли капитан-командора с успехом его предприятия.
Но Беринг, казалось, не радовался своему открытию. Он ясно сознавал ожидающие путешественников трудности и тревожился. Когда Штеллер и Плениснер зашли к нему в каюту, он им сказал:
– Мы не знаем, где мы, как далеко от дома и что нас вообще ожидает впереди. Может быть, нас назад не пустит пассатный ветер. Земля нам незнакомая, а для зимовки не хватит провианта.
«Св. Пётр» медленно плыл вдоль берега. Утром 20 июля заметили бухту, вошли в неё и бросили якорь.
Штеллер тотчас же оделся, чтобы ехать на берег. Но на палубе его встретил Ваксель и сказал:
– Капитан-командор запретил кому бы то ни было съезжать с корабля. Один только Хитров поедет после обеда поискать пресной воды.
– Этого не может быть! – закричал Штеллер. – Ведь должен же я побывать в Америке!
– Поговорите с ним сами, – ответил Ваксель.
Беринг находился тут же на палубе. Штеллер подскочил к нему, уже заранее разъярённый.
– Я запрещаю вам ехать на берег, – сказал Беринг. – Я отвечаю за жизнь вверенных мне людей и не хочу, чтобы вас убили дикари. Мы добрались до Америки и отметили её на карте. Это всё, что мне было поручено. Теперь нам остаётся только вернуться домой.
Штеллер спорил упорно, долго, горячась. Какая нелепость, бессмыслица – потратить столько лет, столько усилий, проплыть из Азии в Америку, совершить такое открытие – и не высадиться на берег!
– Я поеду один, – говорил Штеллер. – Мне не надо никакой охраны!
И, отвязав канат, он стал спускать на воду маленькую лёгкую шлюпку.
– Савва, едем со мной! – приказал он своему денщику.
Беринг его не остановил. Спустясь по трапу вниз, он встретил Овцына и сказал:
– Возьмите в оркестре две трубы и положите их в шлюпку. Пусть, сойдя на берег, они трубят. Тогда я, по крайней мере, буду знать, где они находятся.
О запрещении посетить американский берег и о своём столкновении с Берингом Штеллер в своих записках рассказал так: «Но едва я усмотрел, что со мною столь непорядочно поступлено и что ласковыми словами ничего учинить не мог, я употребил уже жестокие слова ему, капитану-командору Берингу, по правде говорить и публично засвидетельствовать, что я высокоправительствующему сенату на него, капитана-командора, буду протестовать, чему он был достоин; он ничего не учинил, как только то, что с великим негодованием и вредительными словами меня с судна спустил, не учиня никакого вспоможения, с одним команды моей служивым, к великой беде и смерти подвергнул; но как жестокими поступками и страхом ничего сделать не мог, претворивши всё в дружбу, приказал: как я на берег выеду, в трубы трубить…»
В этих спутанных, бешеных, вряд ли справедливых словах отразилась вся острота отношений, сложившихся на Беринговом корабле. Из этой записи видно, до какой степени раздражало Штеллера, обладавшего любознательностью подлинного учёного, равнодушие Беринга к исследованию, к науке. Он считал Беринга предателем и грозил жаловаться на него, так как ему казалось, что Беринг нисколько не интересуется существом дела и старается выполнить его только формально. Виден из этой записи и характер Беринга с его мягкостью и уступчивостью.
Штеллер спустился в шлюпку и сел к рулю. Савва Стародубцев взялся за вёсла. Шлюпка прыгала на волнах. Усыпанный белым мелким песком берег всё приближался. Холодное хмурое небо низко висело над лесом. Кедры и ели стояли неподвижно и неприступно.
Под килем заскрипел песок, широкая волна выплеснула шлюпку на берег.
Вошли в лес. Валежник, никогда не убираемый, на два аршина покрывал землю. Ноги проваливались по колено в хрустящие сухие ветки. Штеллер зорко оглядывался по сторонам. Его большие руки шарили по густому седому мху и срывали листочки, стебли, цветы. Предавшись своему любимому занятию – собиранию неизвестных растений, – он успокоился и забыл о недавней ссоре с Берингом. Савва медленно шагал за ним, опираясь на длинное ружьё, довольный, что он снова на земле, в лесу, а не среди надоевшего моря. Так они прошли около версты. Савва остановился, вздохнул, снял шапку, вытер рукавом лоб и вдруг закричал:
– Дым! Дым!
Штеллер поднял голову и над вершинами увидел синий дымок, спокойно взлетавший к небу.
– Это, верно, Хитров высадился, – сказал он. – Его послали за водой.
– Нет, – возразил казак. – Хитров поехал вдоль берега направо, а дым от нас по левую руку. Это…
Но Штеллер и сам уже понял, что это за дым. Здесь есть люди. Кто они? Людоеды? Что они сделают с двумя беззащитными чужеземцами?
– Пойдём! – прошептал Штеллер и ринулся вперёд, туда, где над лесом вился дымок.
– Вернёмся, барин, – сказал Савва. – Убьют.
Но Штеллер уже бежал по лесу. Сумка с образцами американских растений хлопала его по боку. Савва неохотно следовал за ним, боясь потерять его из виду.
Внезапно они оба выбежали на узкую лесную тропинку.
– Ага! – закричал Штеллер. – Здесь ходят! Здесь много людей!
Штеллер побежал по тропинке. Но столб дыма вдруг отделился от леса, взлетел в небо и растаял. Штеллер на мгновение остановился, потом снова кинулся вперёд. Под закоптелой сосной лежала груда угольев, только что залитых водой.
– Удрали! – облегчённо вздохнул Савва. – Мы их вспугнули. Нас за версту было слышно.
Люди бежали в такой суматохе, что оставили все свои вещи у погашенного костра. Штеллер с любопытством разглядывал странную утварь. Раньше всего он обратил внимание на два больших деревянных корыта. В эти корыта была налита горячая вода, в которой плавали куски оленьего мяса.
– Это кастрюли, – сказал Штеллер.
– Где же это видано, чтобы кастрюли делали из дерева, – усмехнулся Савва. – Если деревянную кастрюлю поставить на огонь, она сгорит.
Но Штеллер с презрением поглядел на него. Он засучил рукав, засунул руку в корыто и вытащил из воды несколько чёрных от сажи мокрых камней.
– Они сперва накаляют эти камни на костре, – объяснил он Савве, – а потом кладут их в корыто с водой. Вода закипает. Тогда они бросают в корыто мясо. Такой способ варки существует у всех народов, не умеющих делать глиняной посуды.
Тут же Штеллер нашёл и огниво, которым жители Америки разжигали костёр. В те времена европейцы тоже не знали спичек и для зажигания огня пользовались огнивом. Но европейское огниво было гораздо более удобным и совершенным, чем то огниво, которое Штеллер нашёл в американском лесу.
Огниво жителей Америки состояло из дощечки с дырочкой и деревянной палочкой. Человек вставлял конец палочки в дырочку, зажимал палочку между ладонями и вертел её до тех пор, пока дерево от трения не нагревалось. Тогда он прикладывал к нагретому месту клочок сухого мха, и мох вспыхивал.
Пока Штеллер разглядывал огниво, Савва снова заметил дым, на этот раз гораздо дальше.
– Идём, – сказал Штеллер, спрятав огниво в свой мешок.
– Куда идти? – хмуро возразил Савва. – Надо возвращаться.
– Ну и возвращайся, – сказал Штеллер. – А я пойду один.
Но Савве было страшно возвращаться одному по дикому лесу. Да и совестно было оставлять Штеллера. И он побрёл за Штеллером.
Они снова шагали по тропинке. Теперь они старались не шуметь, поминутно останавливались и прислушивались. Дым то исчезал, то снова вырывался из-за вершин деревьев. Узкая тропинка извивалась, и они уже двадцать раз переменили направление. Но дым, оказалось, всё оставался на том же расстоянии. Штеллер торопил Савву. Они уже снова почти бежали. Прошло полтора часа. Дым вырвался из-за леса в последний раз, исчез и уже больше не появлялся.
– Вернёмся, сударь, – сказал Савва. – Всё равно никого не увидим. Здесь до берега вёрст пять, не меньше. Ещё попадём в ловушку.
– Нет, – сказал Штеллер. – Идём вперёд!
Он сделал ещё один шаг, покачнулся, взмахнул руками и провалился сквозь землю.
У ног Саввы чернела глубокая яма.
– Да тут целый клад! – услышал он снизу голос Штеллера. – Это погреб. Принимай!
Из ямы высунулись руки Штеллера и стали подавать Савве одну за другой плетёные корзинки с вяленой рыбой. После корзин на свет стали появляться связки крепких верёвок, свитых из водорослей. За ними последовали охапки длинных, превосходно выструганных стрел, выкрашенных чёрной краской, с острыми медными наконечниками.
– Ну и стрела! – с опаской сказал Савва, разглядывая одну из них. – Вдвое длиннее камчадальской. С такой стрелой и на медведя ходить можно.
Наконец из погреба показалась голова Штеллера в съехавшем набок парике. Он внимательно осмотрел края ямы и сказал:
– Погреб этот был закрыт сосновой корой и сверху засыпан землёю. Кора не выдержала моей тяжести и провалилась.
Тут они снова увидели впереди столб дыма. Захватив с собой для образца корзинку с рыбой, связку верёвок и несколько стрел, они побежали вперёд. Но тропинка исчезла. Начиналась чаща. Идти было трудно. Они едва не скатились в овраг, на дне которого протекал ручей. Теперь они видели целых два столба дыма, и оба совсем близко: один направо, вверх по ручью, другой налево, вниз по ручью. Штеллер ни за что не хотел возвращаться, не повидав жителей Америки. Но, вняв совету благоразумного Саввы, он пошёл вниз по ручью, к костру, который был поближе к морю. Оврагом оказалось идти легче, чем лесом, и они скоро пришли к открытому месту, посреди которого возвышался безлесный холм. Ручей круто заворачивал и огибал холм справа. Столб дыма теперь подымался из-за холма.
– Наверх! – скомандовал Штеллер и стал карабкаться по склону.
Через минуту они были уже на вершине. В версте от них простиралось море. В устье ручья стоял бот со «Св. Петра». Моряки наполняли бочки водой. Рядом с ними горел большой костёр, над которым клубился чёрный смолистый дым.
– Фуй! – воскликнул Штеллер. – Это Хитров наливается водой. Нам нужно было идти вверх по ручью!..
Он передал Савве корзину, огниво, верёвки и стрелы и сказал:
– Ступай, братец, на корабль и отдай это от меня капитан-командору.
– А ты, сударь, куда же? – спросил удивлённый казак, но Штеллер уже бежал вниз, назад, к лесу.
Через минуту он скрылся в чаще.
Савва постоял, покликал его немного и побрёл к Хитрову.
Штеллер один ушёл искать жителей Америки.
Но дымки продолжали обманывать Штеллера и дальше. Он проходил версту за верстой, бросался то влево, то вправо, взбирался на холмы, спускался в овраги, а неуловимые столбы дыма по-прежнему прятались за лесной чащей.
Вечером в сумерках Беринг, взойдя на мостик, заметил на берегу одинокую фигуру. Он поймал её в круглое стёклышко подзорной трубы и облегчённо вздохнул.
– Послать за ним шлюпку! – крикнул он Хитрову.
Штеллер вернулся на корабль утомлённый, расцарапанный. В сапогах его хлюпала вода, пудреный парик стал серым от грязи. Он волочил мешок с образцами собранных в Америке растений. Штеллер был действительно замечательный естествоиспытатель – всего шесть часов провёл он на американском берегу и успел описать 160 видов растений! В записках Штеллера сказано, что, когда он поднялся на корабль, Беринг приказал угостить его шоколадом. В этом выразилось уважение капитан-командора к Штеллеру и, может быть, даже признание его правоты. Шоколада на «Св. Петре» было очень мало. Его выдавали только отличившимся.
И всё же Беринг был твёрдо уверен, что в Америке задерживаться нельзя, что надо сразу же возвращаться. На следующее утро, на рассвете, он приказал подымать паруса.
Штеллер, утомлённый вчерашним блужданием по лесу, проснулся поздно. Взглянув в иллюминатор, он увидел, что корабль снова вышел в море, и выбежал на палубу.
– Куда мы идём?
– На Камчатку, – ответил Беринг.
С негодованием отмечает Штеллер в своих записках, что на подготовку экспедиции ушло десять лет, а на исследования ему было предоставлено всего шесть часов, «якобы только для взятия и отвозу из Америки в Азию американской воды приходили». Конечно, по-своему, Штеллер был прав. Но дальнейшее доказало правоту Беринга. Если бы «Св. Пётр» покинул берега Америки хотя бы на несколько дней позже, можно быть почти уверенным, что ни один участник экспедиции никогда больше не увидел бы родины.
Перед отплытием Беринг распорядился «для приласкания впредь тутошних народов» послать на берег «конец зелёной крашенины, два котла железных, два ножа, двадцать штук большого бисера, две китайские табашные трубки железные да фунт черкасскаго табаку», с приказанием положить всё это в ту яму-кладовку, куда свалился Штеллер. Приказание это было выполнено.
Поспешное отплытие от берегов Америки Беринг объяснял, между прочим, и тем, что на корабле началась цинга. Это была правда. Цинга – страшная болезнь, происходившая от солёной, лишённой витаминов пищи, которую ели в те времена все мореплаватели, – уже свалила с ног нескольких моряков.
Шли то на юго-запад, то на северо-запад, вышли в открытое море, берега скрылись из виду, и одна только снежная вершина горы Ильи долго виднелась на горизонте. Потянулись однообразные дни. С севера уже дуло холодом – приближалась осень. Штеллер занялся разборкой богатой коллекции растений, собранных им на американском берегу, но от этой работы его всё больше отвлекало другое занятие.
Ему теперь приходилось отдавать много времени заботам о больных. Цинга становилась всё свирепее. Каждый день объявлялся новый больной. Болезнь начиналась вялостью, слабостью, потом пухли дёсны и вываливались зубы. На руках и на ногах появлялись гнойные язвы. Больной терял всякий интерес к жизни, переставал есть и медленно чах. Чтобы не заразить здоровых (в те времена ошибочно думали, что цинга заразительна), Беринг приказал отправлять всех больных в одно из пустующих помещений трюма. Там им приготовили койки, где они могли спокойно умирать.
Первым умер матрос Никита Шумагин – 30 августа. В ту самую минуту, когда тело его, завёрнутое в простыню, бросали с палубы в воду, один из моряков закричал:
– Земля! Земля!
«Св. Пётр» подошёл к большим каменистым, безлесным островам. Вдали подымались дымки – значит здесь тоже есть люди! Остановка была очень кстати. Пресная вода в бочках стала иссякать, а Штеллер уверял, что без свежей воды бороться с цингой невозможно.
Беринг высмотрел хорошую гавань, и через два часа «Св. Пётр» уже стоял на якоре. Тотчас же спустили шлюпку, и Хитров отправился за водой. Он нашёл ручей, но, когда вернулся, было уже совсем темно. Ночью сниматься с якоря в незнакомом месте слишком опасно. Решено было ждать следующего дня.
Острова назвали Шумагинскими.
– К нам плывут челноки!
Штеллер взбежал на палубу.
Весь экипаж «Св. Петра» уже был наверху и глядел туда, где вдали возвышались безлесные береговые холмы.
Штеллер услышал пронзительный неприятный звук, который принял было за рёв тюленей. И только тогда увидел два маленьких юрких челнока, прыгавших на волнах между кораблём и берегом. В каждом челноке сидело по человеку, и эти двое орали во всё горло.
Лицо одного было вымазано красной краской, лицо другого – синей. Это придавало им странный вид. Перегородка между ноздрями была продырявлена и в дырку вставлено по моржовому клыку, так что издали казалось, будто у них огромные белые усы. В руках каждый держал по длинному шесту, к концу которого было прикреплено чучело птицы. Они с удивительным проворством вертели шесты в руках, словно что-то писали по воздуху.
Челноки у них были тоже особенные. Они были сделаны из костей, обтянутых тюленьей кожей. Кожа покрывала челнок и сверху. Только в середине было круглое отверстие, как раз такое, что в него мог влезть один человек. В такой челнок, называемый байдаркой, не может попасть вода. Волны в три человеческих роста перекатывались через головы гребцов. Кажется, никогда уже этому смелому мореходу не вынырнуть на поверхность, а, глядь, он уже снова плывёт в своём маленьком кожаном челноке как ни в чём не бывало.
Продолжая кричать, оба островитянина подплыли к кораблю. Крик их был похож на молитву или на заклинание. Моряки махали им руками, приглашая взойти на судно. А островитяне звали чужеземцев на берег и, засовывая пальцы в рот, дали им понять, что там их хорошо угостят.
Приблизившись, они бросили свои шесты с птицами перед самым кораблём. По мнению Штеллера, это был религиозный обряд, нечто вроде жертвоприношения. Штеллер привязал к верёвке две табачные трубки, несколько связок стеклянных бус, зеркальце и спустил всё это к байдаркам. Островитяне очень обрадовались. Один из них прицепил к веслу шкурку сокола и подал её коряку Пячке. Потом оба стали быстро грести к берегу, знаками приглашая моряков последовать за ними.
Сейчас же спустили большую шлюпку. В неё сели Штеллер, Ваксель, Пячка да девять человек матросов и казаков. Взяли с собой ружья, но из предосторожности положили их на дно шлюпки и закрыли рогожей.
Был сильный прибой. Возле берега в море лежали каменные глыбы, вокруг которых пенились водовороты. Пристать, не рискуя разбить шлюпку, было невозможно. У воды толпилось человек двадцать туземцев, которые криками и знаками приглашали моряков выйти на берег. Но подводные камни казались слишком опасными.
Ваксель, командовавший шлюпкой, решил вернуться. Но Штеллер ни за что на это не соглашался. Он и тут проявил себя упорным, отважным и бесконечно любознательным исследователем. Он объявил, что, если шлюпка не пойдёт дальше, он прыгнет в воду и доберётся до берега вплавь.
– Кто со мной?
И начал стаскивать с себя камзол.
Один только Савва Стародубцев вызвался отправиться на берег вместе со Штеллером и стал снимать рубаху.
– Плыви и ты с нами, Пячка, – сказал Штеллер. – Может быть, они понимают по-корякски.
Штеллер, Савва и Пячка прыгнули в воду и поплыли к берегу. Ваксель, не решаясь ни подойти к берегу, ни вернуться на корабль, остался ждать их в шлюпке за линией прибоя.
Едва три смельчака вылезли на берег, как островитяне подхватили их под руки и повели на ближайший холм. Штеллер сначала принял их всех за мужчин, но потом увидел, что ошибся. В толпе было много женщин, но они носили такие же длинные рубахи из тюленьей кожи и такие же меховые шапки, как и мужчины, и поэтому их было трудно отличить.
Лица у всех были вымазаны краской – у кого синей, у кого красной, у кого жёлтой или зелёной. Носы были прорезаны в самых разных местах, и в дырки вставлены кости, клыки и зубы животных. Иногда они вынимали эти украшения, и тогда из ран сочилась слизь, которую они простодушно слизывали языком.
Штеллер нашёл, что жители этого острова очень похожи на эскимосов, живущих в Гренландии, на берегу Атлантического океана. Он не ошибся. Народ, к которому попали русские, были алеуты, находящиеся в близком родстве с эскимосами.
На вершине холма горел костёр. Две старые женщины жарили китовое мясо, положив его на горячие уголья. Тотчас же начался пир. Островитяне усердно потчевали своих гостей. Штеллер попробовал мясо и нашёл, что оно вовсе не плохо на вкус. Только твердовато и жёстко и пахнет ворванью. Впоследствии ему пришлось познакомиться с китовым мясом поближе.
Алеуты, конечно, ни слова не понимали по-корякски, и Пячка был совершенно бесполезен. Штеллер подарил им несколько связок бус и несколько маленьких зеркалец, которые были приняты с восторгом. Всё, казалось, шло как нельзя лучше.
Но тут случилось событие, расстроившее только что наладившуюся дружбу русских с островитянами.
Один из туземцев сел в свой кожаный челнок и подплыл к шлюпке Вакселя. Он весело улыбался русским. Намерения, очевидно, у него были самые дружественные. Ваксель встретил его ласково, и островитянин доверчиво пересел из челнока в шлюпку.
Русским пришло в голову угостить его.
– А ну, дайте-ка ему водки, – сказал, смеясь, кто-то.
Сейчас же появилась бутылка. Водку налили в кружку и поднесли гостю. Тот улыбнулся, взял кружку, отхлебнул и закричал. Он кричал во всё горло, и никак его нельзя было заставить замолчать. Он, очевидно, сильно обжёгся.
Ваксель перепугался не на шутку. Ведь там, на берегу, остались три их товарища, безоружные и беспомощные. Если островитяне подумают, что моряки обошлись с одним из них дурно, они могут убить Штеллера, Пячку и Савву.
Ваксель торопливо совал в руки гостя зеркала, ножи, бусы, табачные трубки, но тот кричал по-прежнему. Тогда Ваксель силой посадил его в челнок и оттолкнул от шлюпки. А к берегу уже бежали островитяне, возбуждённо махая руками. На этот раз тут были только мужчины. За ними едва поспевали Штеллер, Савва и Пячка. Ваксель заметил, что у островитян нет ни луков, ни копий, и это его несколько успокоило.
Добежав до берега, Штеллер прыгнул в воду, но островитяне сразу же окружили его, подхватили и потащили назад. Савву и Пячку тоже крепко держали за руки. Впрочем, никто их не толкнул, не ударил – островитяне пока вели себя довольно благодушно. Даже совали в руки Штеллера какие-то шкурки, как бы задабривая его.
Но тут к берегу подплыл тот островитянин, которого Ваксель так неосторожно угостил водкой. Он уже успокоился, перестал кричать. Его сородичи кинулись к нему с расспросами и на минуту забыли о своих пленниках. Штеллер сделал знак Савве, они оба рванулись вперёд, прыгнули в воду и скоро уже подплывали к шлюпке. Один недогадливый Пячка остался на берегу.
Островитяне опомнились и кинулись к нему.
– Спасите! Спасите! – кричал бедный коряк, плача от страха.
Он был уверен, что шлюпка уйдёт и оставит его навсегда в плену. Он упал на колени, протянул руки к морю и стал умолять о помощи.
– Стреляйте! – крикнул Штеллер, влезая в шлюпку.
Дали залп в воздух.
Треск ружей так поразил островитян, что они упали ничком на землю. Потом вскочили, побежали и скрылись за холмами.
Освобождённый Пячка вплавь добрался до шлюпки. Он был так перепуган, что даже час спустя, поедая в кубрике горячую похлёбку, вздрагивал и оглядывался по сторонам.
Когда Шумагинские острова скрылись из виду, Беринг стал замечать, что погода быстро меняется. Небо потемнело, ветер стал порывистым – то вдруг замрёт, так что повиснут паруса, то налетит с неистовой яростью, тряхнёт корабль, повалит всех с ног и обрушит на палубу исполинскую волну.
Направление ветра тоже переменилось. Из попутного восточного он стал западным, встречным, и дул прямо в нос кораблю. Сила его возрастала с каждым часом, волнение увеличивалось. «Св. Пётр» мужественно резал воду своей крутой деревянной грудью, но добрый корабль был уже совсем не в таком хорошем состоянии, как тогда, когда он вышел из Петропавловска. Снасти обносились за путешествие – канаты поминутно рвались, полотнища парусов лопались. Обшивка тоже истрепалась, и по ночам моряки со страхом прислушивались к подозрительным скрипам, раздававшимся внутри корабля.
Ко второй половине сентября ветер настолько усилился, что идти ему навстречу стало невозможно. Команда работала сутки напролёт. Беринг каждый час приказывал передвигать паруса, и «Св. Пётр» переходил с галса на галс. Но всеми этими усилиями они достигали только того, что их не волокло назад, к Америке. Вперёд они не продвинулись ни на милю.
А между тем цинга овладевала всё новыми жертвами. Каждый день несколько человек относили в трюм и каждые три дня кого-нибудь швыряли в море, завернув в простыню. В числе умерших был и семидесятилетний штурман Эзельберг, в молодости служивший на голландских торговых судах и ходивший в кругосветное плавание. Он был на редкость опытный моряк и много помогал Берингу в управлении кораблём. Перед смертью он говорил, что такой сильной, упорной и длительной бури он не видел за всю свою жизнь.
Однажды за обедом Ваксель, взглянув в лицо Берингу, воскликнул:
– Капитан-командор, у вас совсем чёрные губы!
– Я знаю, – ответил Беринг.
– Это цинга, вы должны немедленно лечь!
– Нет, – сказал Беринг, – я лягу, когда приведу вас в Петропавловск.
Но через несколько часов он упал посреди палубы и не мог встать. Его осторожно подняли, отнесли в капитанскую каюту и положили на койку.
В начале октября стало холодно. Моряки мёрзли, надели тулупы и ждали, когда ветер переменит направление и даст им возможность продолжать путь. Но ждать им пришлось очень долго – целых три недели «Св. Пётр» проторчал на одном месте посреди моря.
И когда наконец ветер изменил направление, это был уже не ветер, а ураган. Он переломил одну из мачт, спутал снасти и закружил корабль по воле волн. «Св. Пётр» казался дощечкой, брошенной в водопад.
В трюм невозможно было войти. Удушливая вонь сбивала с ног. Даже свечи здесь тухли от недостатка свежего воздуха. Больные лежали на полу вповалку. Нары были пусты, потому что качка скидывала всякого, кто решался лечь на них. Измученные, уже равнодушные ко всему тела при каждом движении судна перекатывались по мокрой соломе, устилавшей пол. В этой тьме, в этом смраде невозможно было определить, кто жив, кто мёртв. Мёртвые переваливались через живых, живые через мёртвых, повинуясь неожиданным порывистым толчкам бури. Трупы не убирались по нескольку суток – некому было.
Ночи почти не отличались от дней. Перед рассветом на концах искалеченных рей вспыхивали зыбкие, тусклые огоньки святого Эльма. Потом на несколько часов море озарялось серым дневным светом, ещё более мучительным, чем ночная тьма. Затем снова наступала ночь, не приносившая ни отдыха, ни надежды.
Беринг лежал в своей каюте, привязанный к койке ремнями. Уже много дней он ничего не ел, не пил, не говорил. Он был равнодушен ко всему, даже к качке, подымавшей к потолку то его ноги в широких ботфортах, то высокий бледный лоб. Судном управляли Ваксель и Хитров. Впрочем, всё управление сводилось к тому, чтобы плыть по ветру. Больше половины команды лежало в трюме. Здоровые едва двигались от утомления. Ваксель тоже заболел и с трудом бродил по палубе, рискуя каждую минуту быть смытым за борт. Четверо суток дул южный ветер, неся «Св. Петра» на север. Это лишало их последней надежды добраться до Камчатки. В довершение всего кончалась пресная вода. Командой овладела апатия. Все молча покорились своей участи.
Один Штеллер не унимался. Никакая буря не могла сломить его неукротимый характер. Этот человек, по-видимому, обладал действительно исключительным здоровьем – он ел то же, что и все, подвергался тем же невзгодам, но, единственный на всём корабле, был до конца здоров и деятелен. Даже слишком деятелен. Он буйствовал, строил планы, кричал, приказывал, спорил. В его неугомонной голове ежедневно рождались новые проекты спасения. Он шёл к капитану жаловаться на Хитрова и Вакселя. Беринг смотрел на него невидящими глазами, полными боли и усталости, и отворачивался. Тогда он шёл к Вакселю на палубу, в ветер, и излагал ему свои планы до тех пор, пока их не обливала волна. Штеллер в бешенстве бежал к себе в каюту, раздвигал банки с заспиртованными рыбами, садился за стол и строчил яростные доносы и рапорты в сенат. Свеча поминутно тухла, чернила разливались, но это только ещё больше озлобляло его. Он писал о том, что воля правительствующего сената нарушена, что его, Штеллера, не послушали, когда он советовал остаться на зиму в Америке, что капитан-командор преступно бездействует, что Ваксель изменнически гонит корабль на север, что Софрон Хитров всю воду выпил, потому что сам пьёт вволю, а другим не даёт.
Всё это сохранилось в его уцелевших записках. Эти записки – удивительное свидетельство скверного и неуживчивого характера их автора. Штеллер всех считал виновными, преступными. О Вакселе и Хитрове, которые вели корабль, он на каждой странице пишет, что они «предали и продали», хотя непонятно, что и зачем они могли предать и продать. Он, безусловно, несправедлив к ним – можно только удивляться, как им в столь страшных обстоятельствах удавалось с таким упорством вести корабль к далёкой Камчатке.
Надо сказать, что в конце октября Ваксель и сам стал думать, что им следует вернуться к американским берегам и там перезимовать. Вместе со Штеллером отправился он к Берингу убеждать его возвратиться в Америку. Они говорили капитан-командору, что бороться с противным ветром больше немыслимо, что в море их погубит цинга, а в Америке есть по крайней мере пресная вода; там можно поправить снасти, отсидеться и весной пуститься снова в плавание.
Беринг выслушал их и сказал:
– Нет.
Этот мягкий человек в трудных обстоятельствах умел быть твёрдым.
Вот как Ваксель в своих записках изображает положение на «Св. Петре» в первых числах ноября:
«В нашей команде оказалось теперь столько больных, что у меня не оставалось почти никого, кто мог бы помочь в управлении судном. Паруса износились до того, что я всякий раз опасался, как бы их не унесло порывом ветра. Заменить же их другими за отсутствием людей я не имел возможности. Матросов, которые должны были держать вахту у штурвала, приводили туда другие больные товарищи, из числа тех, которые были способны ещё немного двигаться. Матросы усаживались на скамейку около штурвала, где им и приходилось в меру своих сил нести рулевую вахту. Когда же вахтенный оказывался уже не в состоянии сидеть, то другому матросу, столь же больному, приходилось его сменять у штурвала. Сам я тоже с большим трудом передвигался по палубе, и то только держась за какие-нибудь предметы. Я не мог ставить много парусов, так как в случае необходимости не было людей, которые могли их снова убрать. И при всём том стояла поздняя осень с сильными бурями, длинными тёмными ночами, со снегом, градом и дождём. К тому же мы не имели понятия, что может встретиться нам по пути, и каждую минуту были готовы испытать последний, гибельный для корабля удар. Немногие державшиеся на ногах были до последней степени изнурены и пали духом настолько, что просили не поручать им больше никакой работы, так как чувствовали себя совершенно обессилевшими. Чтобы избавиться от своего ужасного состояния, они нередко призывали смерть, говоря, что предпочитают лучше умереть, чем так жить. В пресной воде у нас также появился недостаток, короче говоря, мы испытывали самые ужасные бедствия.
Наш корабль плыл, как деревянная колода, почти без всякого управления, и шёл по воле волн и ветра, куда им только вздумалось его погнать. Я старался поднять мужество своих матросов и уговаривал их (ибо силу я уже не мог применить, так как люди были близки к отчаянию), чтобы они не падали духом и не отказывали мне в помощи. Я обещал им, что, если мы, с Божьей помощью, вскоре увидим землю, мы сразу же причалим туда, чтобы спасти свою жизнь, – пусть то будет хоть какой бы то ни было берег; затем, быть может, найдём какие-нибудь средства, чтобы обеспечить дальнейшее наше возвращение. После этого некоторые из матросов через силу заставляли себя выходить на палубу и по мере возможности принимали участие в работах».
4 ноября, в восемь часов утра, вахтенный увидел землю. Эта весть мигом облетела весь корабль. Даже из трюма вылезло несколько человек, чтобы поглядеть на сушу. Земля была верстах в двадцати. Вдали поднимались горы, у берегов чернели скалы. День стоял тусклый, дождливый, и ничего больше рассмотреть было нельзя. Но все сразу решили, что это Камчатка. Слишком уж им хотелось, чтобы это была Камчатка. Многие клялись, что перед ними окрестности Авачинской губы. Беринг встал с койки и вышел на палубу. Но от свежего воздуха ему сделалось дурно, и его тотчас же отнесли в каюту.
К этому дню из числа экипажа умерло уже двенадцать человек, а тридцать четыре были больны цингой и ни к какой работе не способны. Ваксель в своих записках рассказывает:
«В течение долгого времени мы не могли определить своё положение по солнцу. Вместе с тем вследствие продолжительного плавания в шторме и непогоде мы не были уверены в правильности сделанных нами определений, встреченные же нами земли были не известны не только нам, но и никому на свете. Ввиду этого мы и не имели никакой возможности с точностью определить землю, которую мы наконец увидели.
Мы находились ещё на довольно большом расстоянии от земли и с наступлением вечера вследствие темноты и облачности не могли её разглядеть, ветер же очень усилился. На следующее утро, то есть 5 ноября, мы обнаружили, что все главные снасти по правому борту лопнули, а под рукой не было людей, которые могли бы при помощи обычных инструментов их починить. Оказалось, что ванты на грот-стеньге также разорвались с правой стороны, почему пришлось убрать грот-марс и грот-рею, чтобы не потерять грот-мачты. Увидя, что мы находимся в таком угрожаемом и беспомощном состоянии, я доложил об этом капитану-командору Берингу, который уже в течение многих недель не покидал постели. Он приказал собрать в его каюту всех старших и младших офицеров, а также всю команду, чтобы держать совет: как поступить лучше всего, чтобы добиться спасения».
Итак, на совет к Берингу пришли не только офицеры, но и матросы – все, кто держался ещё на ногах. Это противоречило уставу, но все чувствовали, что спорить о чинах не время. Было решено идти прямо к берегу. Один только Овцын предлагал поискать сначала удобной гавани. Он опасался береговых утёсов. Беринг присоединился к мнению Овцына. Но команда об этом и слушать не хотела.
– Приставать! Приставать! – кричали измученные моряки.
И «Св. Пётр», вопреки мнению Беринга, медленно двинулся к берегу, напрямик. Ветер дул с борта, качка стала невыносимой. Волны перекатывались через палубу. Парусов почти не оставалось, корабль едва двигался, но всё же береговые утёсы мало-помалу росли и приближались.
В пять часов дня Штеллер спустился к себе в каюту, чтобы съесть сухарь. Внезапный толчок опрокинул его на пол. Он ударился затылком об угол шкафа и потерял сознание.
Через минуту он очнулся, вскочил и кинулся вверх по трапу. Выбежав на палубу, в гул и вой бури, он почувствовал новый подводный толчок, опять упал и покатился. Лицо его уткнулось во что-то мягкое. Ледяная волна перекатилась через него. Под ним лежал Ваксель. Корабль боком, неуклюже, но чрезвычайно быстро нёсся к чёрному утёсу.
– Мы летим на скалу! – крикнул Штеллер, вскочив.
Ваксель тоже поднялся.
– У нас сорван руль, – сказал он.
– Якорь! Давай якорь! – крикнул Штеллер. – Если мы не удержимся, нас через минуту разнесёт в куски.
Бросили якорь, он зацепился за дно, но канат тотчас же лопнул, как паутина. Бросили второй якорь – опять лопнул канат. Надежды больше не оставалось. Утёс возвышался чёрной стеной совсем рядом.
Но тут случилось чудо. Огромная волна мягко подняла «Св. Петра» на свой гребень, осторожно перенесла через утёс и опустила в тихую лагуну, окружённую со всех сторон скалами.
Было уже совсем темно, и никто не решался покинуть корабль. Наутро Вакселю стало хуже, и он слёг. Софрон Хитров тоже едва держался на ногах. Штеллер вышел на палубу, и море поразило его. Совершенно спокойное, молочно-бледное, подёрнутое холодным туманом, оно испугало его своей мертвенной молчаливостью и белизной.
Он с трудом зашагал по палубе. «Св. Пётр» лежал почти боком на песчаной отмели, и Штеллер ежеминутно рисковал соскользнуть вниз в холодную воду. Навстречу ему вышел Плениснер, с таким же трудом шагая по покатым доскам палубы.
– Это не Камчатка, – сказал он Штеллеру, угрюмо глядя на берег.
Берег был каменистый и безлесный. Местами то там, то здесь лежал снег. От этого земля казалась рябой.
– Позовите Овцына, и поедем за водой, – сказал Штеллер.
– Если Овцын поедет с нами, на корабле не останется ни одного здорового офицера. А мало ли что здесь может случиться…
– Трусы и изменники! – проворчал Штеллер, обращаясь ко всему кораблю, переполненному больными.
Он сам почти никогда не болел и считал всех больных притворщиками и лентяями. Это качество очень помогало ему в его медицинской практике. Он с такой яростью убеждал больного в том, что тот совершенно здоров, что больной сам заражался этим убеждением и начинал вести себя как здоровый. А тех больных, которые продолжали болеть, несмотря на все убеждения, Штеллер презирал и ненавидел.
Позвали Савву Стародубцева и спустили на воду единственную уцелевшую после бури шлюпку – самую маленькую. В шлюпку поставили три пустые бочки для пресной воды. Плениснер сел за руль, Савва и Штеллер – за вёсла.
На берегу сразу же нашли ручей с прозрачной вкусной водой. Корабль с берега казался мёртвым. Ни дымка, ни одного человека на палубе – ничто не выдавало, что там были живые люди.
Налили бочки водой и приказали Савве отвезти их на судно. Плениснер пошёл на охоту, а Штеллер стал собирать противоцинготные растения.
Местность была совершенно безлесная, и только возле ручья рос низкий кустарник. Но на берегу валялись стволы сосен и кедров, выброшенные морем. Наносного леса много на всех берегах Ледовитого океана и Берингова моря. Его приносят с собой могучие сибирские реки. Это очень обрадовало Штеллера, потому что, по крайней мере, можно будет жечь костры.
Штеллер шёл между кустов, разгребал снег и вытаскивал из-под него листки заячьей капустки – лучшего противоцинготного средства. Вдруг он услышал какой-то шорох. Он обернулся. Рядом с ним стоял маленький зверёк в голубой пушистой шкурке, с чёрными блестящими глазками и обнюхивал его сапоги. Штеллер уже хотел замахнуться палкой, но тут увидел второго такого же зверька, потом третьего, четвёртого. Каждую минуту к ним подбегали всё новые и новые, и скоро удивлённый естествоиспытатель был окружён целой стаей штук в семьдесят. Они бесцеремонно разглядывали и обнюхивали незнакомца, лизали его ноги красными шершавыми язычками. Штеллер крикнул на них, но они нисколько не испугались и ответили дружным собачьим тявканьем.
Это были песцы.
«Отчего они не боятся меня? – подумал Штеллер. – На Камчатке песцы так напуганы охотниками, что, увидев человека, бегут со всех ног. Неужели это в самом деле не Камчатка?»
Штеллеру так и не удалось разогнать песцов ни криком, ни палкой. Они всюду всей стаей следовали за ним, как собаки. Шкурки этих животных чрезвычайно ценятся европейцами. На Камчатке в те времена их уже почти истребили охотники. И Штеллер не переставал дивиться тому, как их здесь много.
За холмами ухало ружьё Плениснера. Наконец явился он сам, нагруженный шестью убитыми куропатками.
– Жаль, что у меня нет собаки, – сказал Плениснер, довольный своей добычей. – Куропаток здесь достаточно. С собакой я настрелял бы их несколько дюжин.
Савва снова приехал на берег за водой и отвёз Берингу куропаток и заячьей капустки, а Плениснер и Штеллер остались на суше. Они понимали, что команда больше не в состоянии жить на полуразрушенном корабле, который при малейшем волнении будет разбит в куски. Больных нужно было возможно скорее вытащить из вонючего трюма на воздух. Штеллер был убеждён, что свежий воздух и свежая пища – единственный способ бороться с цингой. А на берегу возможна охота, следовательно, будет свежая пища. Излечив моряков от цинги, можно будет попытаться сухим путём добраться до какого-нибудь населённого места.
Но где будут жить эти измученные болезнью люди? Нельзя же оставить умирающих моряков под открытым небом, да ещё в ноябре. О том, чтобы построить на берегу какой-нибудь барак, нечего было и думать. Древесных стволов, выброшенных морскими волнами, не хватило бы для такого сооружения, да и работоспособных людей оставалось так мало, что эта постройка заняла бы слишком много времени.
Но Штеллер обратил внимание на глубокие ямы, вырытые ветром в прибрежном песке. Если в этих ямах развести костры да покрыть их сверху остатками парусов «Св. Петра», из них могли бы выйти убежища от ветра, холода и снега.
Штеллер и Плениснер провели на берегу всю ночь, занимаясь устройством ям под жильё, а утром с помощью Овцына, Саввы Стародубцева, едва державшегося на ногах Хитрова и нескольких пощажённых цингой моряков стали перевозить матросов на сушу.
В трюме была такая вонь и такой спёртый воздух, что даже у здоровых начиналась рвота, когда они спускались в этот удушливый ад. Решили перевезти сначала самых слабых и самых опасных. Больные ни за что не хотели покидать трюм, говорили, что им здесь тепло, что от холода они умрут. Отобрав двадцать человек, Штеллер и Плениснер приказали силком положить их на носилки и вынести на палубу. К удивлению Штеллера, на свежем воздухе больным сразу стало хуже. Они почти все лишились сознания. Это встревожило Штеллера, так как опровергало его теорию о пользе свежего воздуха.
Больных на берег перевозили по двое, ибо в шлюпке было слишком мало места. Десять раз шлюпка ходила от корабля к берегу и обратно.
Казак Фома Лепёхин, стороживший больных на берегу, подошёл к Штеллеру и сказал:
– Ваше благородие, с больными неладно. Не дышат.
Во время перевозки умерло девять человек.
Штеллер испугался не на шутку. Умерло девять человек из двадцати! И где – на берегу, когда их можно было считать уже спасёнными!
Решено было пока больше больных на берег не свозить. Софрона Хитрова, окончательно потерявшего способность держаться на ногах, Штеллер отвёз обратно на корабль и положил рядом с Вакселем.
Здоровые работали не покладая рук. Их было слишком мало, чтобы обслужить и кормить такое множество больных. Приходилось покрывать парусиной всё новые ямы, таскать дрова для горящих круглые сутки костров, носить воду из ручья, охотиться и, главное, оберегать больных от песцов.
Песцы, наглые и многочисленные, превратились в грозную опасность. Они вертелись под ногами, вытаскивали мясо из котлов, с жадностью набрасывались на трупы матросов. Несмотря на постоянную охрану, умерших пришлось хоронить с обгрызенными руками и ногами, с искромсанными лицами. К несчастью, прожорливые зверьки не хотели отличать живых от мёртвых, и их острые зубы изранили многих больных. Они до того осмелели, что напали даже на Штеллера, когда тот прилёг вздремнуть у костра. Штеллер вскочил и изрубил топором девятнадцать песцов.
Их нельзя было испугать ни криками, ни побоями, ни даже стрельбой из ружья. Видя, с какой лёгкостью люди убивают их братьев, песцы становились только злее и отважнее. Огни костров привлекали их из самых дальних мест, и скоро вокруг лагеря собралась стая в несколько тысяч штук.
Берингу становилось всё хуже и хуже. Ноги его отнялись и покрылись чёрными гнойными язвами. Дёсны распухли, и зубы вывалились. Он требовал, чтобы его немедленно перевезли на берег. Штеллер отговаривал его, вспоминая девятерых матросов, внезапно умерших, когда их вынесли из вонючего трюма. Но под конец, видя, что больной и без того очень плох, Штеллер согласился выполнить волю своего начальника.
9 ноября Штеллер, Плениснер, Савва и Фома Лепёхин положили Беринга на носилки и перевезли на берег. Они закутали его с головой в несколько одеял, чтобы перемена воздуха не была слишком внезапной и сильной. Больного капитан-командора положили в специально приготовленную отдельную яму посуше и попросторнее других.
На берегу Беринг казался очень спокойным и довольным. Он спросил Штеллера, что это, по его мнению, за земля. По мнению Штеллера, вряд ли это была Камчатка. Как иначе объяснить отсутствие у зверей, особенно у песцов, всякой боязни человека? С другой стороны, и далеко до Камчатки не могло быть, так как растительность здесь почти та же, что и на полуострове; затем на берегу была найдена оконная ставня из тополевого дерева, очевидно русской работы, принесённая течением, вероятно, с устья реки Камчатки.
Беринг согласился с этими доводами. Он, несомненно, прекрасно сознавал, что земля, на которую их выбросило, не Камчатка, но решил скрыть это от команды, чтобы не лишать её бодрости.
Потянулись тяжёлые дни. Шёл снег, наступили морозы, и дров не хватало. Все брёвна, валявшиеся по соседству, были уже сожжены, и топливо приходилось таскать издалека. Плениснер, опытный охотник, с утра до вечера бродил с ружьём по холмам, но куропаток, которых он приносил, на всех не хватало, несмотря на то что ему иногда удавалось убивать несколько дюжин. Приходилось есть песцов да жевать морские сухари, которые опротивели ещё в море.
Под 16 ноября Софрон Хитров, находившийся на корабле, записал в судовом журнале:
«Маловетрие, пришёл бот з берегу, привезена на нём одна бочка воды и повезли на нём на берег больных меня да служителей 7 человек, притом померло на корабле служителей, которые намерены были ехать на берег, матроз Иван Емельянов, канонер Илья Дергачёв, сибирский солдат Василий Попков да при выходе з бота на берег умер матроз Селивёрст Тараканов».
Под 17 ноября он же записал:
«От морозу кругом судна и на судне такелаж весь обмёрз льдом. На берегу при звозе с корабля умер сибирский солдат Савва Степанов».
В довершение всего начались сильные ветры. Волны продолжали разрушать «Св. Петра», беспомощно лежавшего на мели. Пришлось перевозить на берег и спасать грузы, хранившиеся в корабельных кладовых.
К счастью, Хитров начал быстро поправляться. Скоро он мог работать наравне со здоровыми. Все ямы были уже заняты, и приходилось рыть новые. Теперь, когда перевозили больных, их закутывали с головой в одеяло, и никто больше при перевозке не умирал. Наконец был перевезён Ваксель – 21 ноября.
Вот как Ваксель описывает последние дни, проведённые на корабле, и свой переезд на берег:
«19 ноября я ещё оставался на борту с семнадцатью людьми, в большинстве тяжело больными, и с пятью мертвецами. У меня на борту было лишь четыре ведра пресной воды, а шлюпка находилась на берегу. Я дал сигнал бедствия, поднял на вантах грот-мачты красный флаг, а на гафеле вывесил пустой бочонок из-под воды и одновременно дал несколько выстрелов из пушки. По этим знакам находившиеся на берегу люди могли усмотреть, что я нуждаюсь в пресной воде; однако ветер дул с такой силой от моря к берегу, что они не могли на шлюпке выгресть и добраться до корабля. Я приказал бросить покойников в море. На наше счастье, ночью выпал такой обильный снег, что можно было собрать его с палубы и заменить им недостающую воду. Я оставался на корабле до 21 ноября, когда наконец прибыла лодка. Меня на руках перенесли в эту лодку, а затем четыре человека доставили в ту же землянку, где находились остальные больные. Люди, бывшие на борту корабля, одновременно со мной также были свезены на берег. За несколько дней до переезда я переселился, ради тепла, в камбуз; так как видел я, что многие из наших людей, едва их головы показывались из люка, немедленно умирали, словно мыши, из чего было ясно, какой опасности подвергаются больные, попадая из духоты на свежий воздух, я при переезде на берег принял некоторые меры предосторожности. Я покрыл своё лицо почти целиком тёплой и плотной шапкой, а другую такую же шапку надел себе на голову и всё же на пути от камбуза до фалрепа три раза терял сознание. Я вполне уверен, что если бы не предохранил себя вышеописанным способом от соприкосновения со свежим воздухом, то неизбежно умер бы ещё на корабле, так как силы мои уже подходили к концу».
Если бы Ваксель ещё один день пробыл на корабле, он бы погиб, потому что ночью началась буря.
В течение недели в берег били волны вышиной с четырёхэтажный дом. Люди боялись вылезать из своих землянок – ветер валил их на землю. Поднялась такая метель, что через несколько часов землянки были занесены снегом на целый аршин.
29 ноября буря стихла. Утро было морозное, солнечное. Вокруг лагеря метель намела огромные снежные сугробы. Ущелья между скалами были занесены снегом доверху, и вид местности совершенно изменился. Снег ослепительно сверкал, и рядом с белым берегом море казалось совсем чёрным.
«Св. Пётр» после бури бесследно исчез. Отмель, на которой он спокойно лежал в течение трёх недель, опустела. Это опечалило и встревожило моряков, потому что на «Св. Петре» оставалось ещё много всякого ценного груза.
Только к вечеру Овцын нашёл остатки разбитого судна на берегу, в трёх верстах от лагеря. Деревянный остов корабля, искалеченный волнами, был похож на скелет какого-то чудовища.
А Берингу в этот день было особенно плохо. Рыхлые стены землянки, в которой он лежал, обваливались, и его постоянно засыпало песком.
– Не раскапывайте меня, – говорил он Штеллеру, – мне так теплее. Мне ничего не надо.
Об этом же сообщает в своих записках Ваксель. Вот что он рассказывает:
«Не могу не описать печального состояния, в котором находился капитан-командор Беринг. Тело его было наполовину зарыто в землю уже в последние дни его жизни. Можно было бы, конечно, найти средства помочь ему в таком положении, но он сам не пожелал этого и указывал, что те части тела, которые глубоко спрятаны в земле, сохраняются в тепле, а те, что остаются на поверхности, сильно мёрзнут. Он лежал отдельно в небольшой песчаной яме-землянке, по стенкам которой всё время понемногу осыпался песок и заполнил яму до половины, а так как он лежал в середине землянки, то получилось, что тело его наполовину было засыпано песком».
Капитан-командор Витус Беринг умер 8 декабря 1741 года. Как лютеранина, хоронили его по протестантскому обряду. Тело его, прежде чем закопать, привязали к доске – это был символ гроба. Он умер при исполнении своих обязанностей через шестнадцать лет после того, как умирающий Пётр поручил ему заново открыть Америку.
Когда он умер, Штеллер так написал о нём:
«Это был справедливый человек. За приветливость и спокойствие он пользовался всеобщей любовью как среди офицеров, так и среди команды. Порученное ему дело он исполнял с крайним разумением. Вместе с тем он не отличался решительностью, какая необходима в экспедициях. В вину ему можно поставить слишком мягкое обращение с подчинёнными».
После похорон Штеллер говорил Хитрову:
– У Беринга был один большой недостаток – он терпел людей, которые вели себя своевольно и дерзко.
Хитров с удивлением взглянул на Штеллера. Ему странно было слышать это от человека, который во время всего путешествия с недопустимой дерзостью враждовал с капитан-командором и писал на него доносы в сенат.
Больше двухсот лет прошло со дня смерти капитан-командора Витуса Беринга, и больше двухсот лет люди обсуждают каждый его шаг, каждое его решение, каждую черту его характера. Огромное значение сделанных экспедицией Беринга открытий не оспаривает, разумеется, никто. Но его самого очень многие строго критикуют. Такой уж установился обычай – со времён записок Штеллера до наших дней. Чего только не ставили Берингу в вину – и мягкость, и неумение поддерживать дисциплину, и пренебрежение к наукам, и осторожность, и медлительность, и попытки уйти в отставку до окончания дела, и многое другое. Быть может, кое-что в этих строгих суждениях и справедливо, но они несправедливы в корне, в основном: они не учитывают конкретных исторических условий, в которых ему приходилось действовать. Он строил свои корабли на берегу дикого Охотского моря, где не было ни верфей, ни городов, ни сёл, он жил в эпоху политических бурь и интриг, и царь Пётр, который поставил перед ним великую задачу и один только мог бы защитить его, лежал в гробу. И не будь у Беринга свойств, за которые так охотно его осуждают, задача, стоявшая перед ним, быть может, осталась бы нерешённой. Один из лучших исследователей экспедиции Беринга, академик Бэр, был прав, сказав: «У всякого другого, кто стал бы во главе столь громадного и необычайно трудного предприятия, всё дело неминуемо развалилось бы».
Старый честный моряк Витус Беринг, добрый и справедливый человек, почти два десятилетия прожил на краю света среди холодных пустынь, трудился не покладая рук, провёл свой деревянный кораблик через бурное неведомое море, проложил новый путь в Америку и, возвращаясь, героически умер на пустынной земле. И никто не отнимет у него его вечной славы.
Беринг умер последним. После смерти Беринга в экспедиции никто уже не умирал. Цинга шла на убыль, больные поправлялись. Но как поредела команда за время путешествия! Из 77 моряков, покинувших Петропавловск на «Св. Петре», в живых оставалось только 46.
Теперь, когда не приходилось уже отдавать все силы на заботу о больных, решено было выяснить, что это за берег, на который их выбросила буря, можно ли посуху добраться до каких-нибудь населённых мест. Штеллер всё сильнее сомневался в том, что они находятся на Камчатке, но держал свои сомнения про себя, так как боялся, как бы его товарищи не пали духом.
В конце декабря на юг и на запад были посланы две маленькие экспедиции, которым поручено было попытаться отыскать сухим путём дорогу к Петропавловску или к какому-нибудь другому населённому месту. Во главе одной из них стоял Плениснер, во главе другой – Овцын.
Плениснер вернулся со своим отрядом через три дня. Он очень устал и едва дотащился до лагеря.
– Мы заблудились в холмах, – рассказывал он, – и целые сутки бродили по занесённым снегом ущельям. Нигде ни одного человеческого следа. Только песцы рыщут по обледенелым скалам. Мы прошли всю эту землю насквозь и вышли…
– Куда? – спросил Штеллер.
– К морю…
Эта весть опечалила всех. Стали ждать Овцына, но Овцын, вернувшийся на другой день, не принёс ничего утешительного.
– Нашли что-нибудь?
– Нет, – ответил Овцын, утомлённо опускаясь на камень возле костра. – Мы перебрались через цепь холмов и там – опять море. Назад мы вернулись берегом.
Оставалась только одна надежда: а вдруг эта земля соединяется с Камчаткой где-нибудь на севере? Если с севера – море, значит моряки попали на остров, притом остров необитаемый. Плениснер и Овцын во время своих скитаний по холмам не видели ничего, что указывало бы на пребывание человека в этих местах.
С севера горизонт заслоняла высокая гора. Она была гораздо выше всех окрестных холмов. Штеллер решил забраться на её вершину и посмотреть оттуда, что находится за ней. Захватив с собой Савву Стародубцева, взяв ружья и морских сухарей, он рано утром вышел из лагеря. Путь их сначала пролегал вдоль берега. Несколько раз они натыкались на большие стаи тюленей, вылезших из воды, чтобы отдохнуть на прибрежных камнях. Тюлени не обращали на путников никакого внимания и лениво поднимали головы, когда Штеллер и Савва наступали им на ласты. Штеллер вспомнил, как пугливы тюлени, которых видел на Камчатке, и чувствовал, что он и его товарищи гораздо дальше от населённых мест, чем они полагают.
Песцы шли следом за ними всю дорогу. Самки несли в зубах детёнышей, самцы дрались, кусая друг друга за уши, но не отставали ни на шаг. К ночи Штеллер и Савва достигли подножия горы и решили лечь спать. Развели костёр, поели и задремали. Через полчаса Штеллер вскочил, почувствовав боль в ноге. У ног его сидел песец. Он острыми зубками прогрыз голенище сапога и добрался до мяса.
Штеллер прогнал прожорливого зверька, заткнул дыру в сапоге тряпкой и вдруг заметил, что Савва спит без шапки.
– Где твоя шапка, Савва? – спросил Штеллер, толкая его в бок.
Савва схватился за голову.
Рядом стоял песец и держал шапку в зубах.
Шапка была меховая, мохнатая, сшитая из песцовой шкурки. Савва купил её на Камчатке. Песец таскал шапку осторожно и нежно теребил её передними лапками. Савва замахнулся на него дубиной, но песец вывернулся и побежал по снегу. Савва погнался за ним. Песец останавливался, бросал шапку и, стоя над нею, сверкающими глазами в упор глядел на своего преследователя. Но когда Савва подходил совсем близко и нагибался за шапкой, песец снова схватывал её и убегал.
– Стреляй в него, стреляй! – кричал Штеллеру Савва, теряя терпение.
Штеллер схватил ружьё и выстрелил в темноту.
Но песца уже не было.
Долго два человека бродили по снегу, кричали, стреляли, гонялись за неуловимым призраком с шапкой в зубах, то исчезающим, то появляющимся вновь.
Наконец, злые и усталые, они побрели назад к костру. Ветер шевелил волосы на голове Саввы, и ему было холодно.
Но, подойдя к костру, они увидели негодного песца, который крепко спал возле огня, положив острую мордочку на шапку. Штеллер убил его прикладом. Шапка Саввы была спасена.
Остальную часть ночи спали по очереди – один спал, а другой оберегал его сон от песцов.
Утром они полезли на гору. Склон был очень крут, и им часто приходилось карабкаться на четвереньках. Снега здесь не было – он не мог удержаться на таком крутом скате, ветер сметал его вниз. Камешки вырывались из-под ног и со звоном исчезали внизу. Иногда путники отдыхали на узких террасах, окружавших гору, словно поясами. На этих террасах Штеллер находил наносный лес, окаменевший от времени, и удивлялся, каким образом могли попасть эти плавучие брёвна в места, лежащие так высоко над уровнем моря. Но он увидел застывшую лаву и понял всё. Эта гора была создана землетрясением. Могучий вулканический толчок поднял вверх часть берега вместе с лежавшим на нём наносным лесом.
Поднявшись выше, они чуть не увязли в рыхлом птичьем помёте, на целый аршин покрывавшем склон горы. Очевидно, каждым летом здесь гнездились стаи морских птиц.
В три часа дня они уже стояли на большом плоском камне, который был вершиной горы. Но – вот неудача – внизу под ними клубился серый туман. Вершина возвышалась над туманом, как одинокая скала над океаном. Ничего нельзя было разглядеть.
– Подождём, – сказал Штеллер.
И они сели.
На вершине был мороз. Штеллер не мог разжать окоченевших рук. Но он чувствовал, что ветер крепчает и скоро прогонит туман. Лишь бы только туман рассеялся раньше, чем начнёт темнеть. Зимой темнеет очень рано.
– Смотри, смотри! – закричал Савва. – Я вижу море.
Налетевший ветер рвал пелену тумана. В серой завесе образовалась узкая щель, в которой блестела вода. Щель эта всё росла и расширялась. По краям её туман топорщился и лопался, как морская пена. Вот уже видны прибрежные скалы, вот засверкали покрытые снегом верхушки холмов. Вот выброшенный на берег разбитый остов «Св. Петра» – каким он маленьким кажется отсюда! Вот дымки костров, разведённых в их лагере на прибрежье. Вот уже открылся и горизонт. Облако тумана далеко унесено ветром и повисло на востоке серой тучей.
Штеллер посмотрел во все стороны.
– Мы на острове, – произнёс он. – Посуху отсюда не уйдёшь.
Земля, на которую их вынесло бурей, была большим гористым островом. Вокруг всюду блестело море.
Наступили сумерки.
Озябшие путники медленно побрели вниз.
– Предлагаю остров, на котором мы находимся, назвать островом Беринга, – сказал Ваксель, когда офицерский совет выслушал донесение вернувшегося Штеллера. – А самую высокую гору на этом острове – горою Штеллера.
Хитров занёс это постановление в журнал.
Теперь стало ясно, что о немедленном возвращении домой не могло быть и речи. Берег, на который их выбросило бурей, стал им тюрьмой, и нужно было поудобнее устроиться для жизни в этой тюрьме, потому что жить в ней предстояло долго.
После смерти Беринга командование принял Ваксель – старший по чину. «Хотя в то время я лежал совершенно обессиленный от болезни, – пишет он в своих записках, – мне всё же пришлось приняться за дело. Я решил руководить командой по возможности кротко и мягко, поскольку жестокость и строгость были бы при таких обстоятельствах совсем неуместными и не привели бы ни к каким результатам. Это было мне, между прочим, поставлено в вину некоторыми офицерами, которые говорили мне в лицо, что я, как командир, не соблюдаю регламентов и указов. Так, когда некоторые больные уже начали вставать и ходить самостоятельно, а иные ещё только стали садиться, то они развлекались игрой в карты. Это обстоятельство и было поставлено мне в вину как поступок, нарушающий приказ её императорского величества. Мне, как командиру, надлежало, по их мнению, запретить игру в карты. Я возразил на это, сказав, что когда издавался указ о запрещении карточной игры, то не имели при этом в виду наш пустынный остров, потому что он в то время ещё не был открыт».
Раньше всего нужно было позаботиться о пропитании. Морские сухари все были съедены, но в их распоряжении оставалось ещё довольно много ржаной муки, которую Штеллер успел свезти на берег за несколько дней до бури, разрушившей корабль. Треть этой муки зарыли в особой землянке, на самый крайний случай, а остальную решили выдавать по маленьким порциям. Потом принялись за охоту.
Вначале, когда Беринг был ещё жив, охотился один художник Плениснер – опытный и страстный охотник. Но конечно, куропатками, которых он убивал, нельзя было прокормить 46 голодных моряков. Поэтому ему в подмогу отобрали отряд в восемь человек и предложили ему охотиться на более крупную дичь.
Раньше всего они взялись за тюленей. Тюлени в ясные дни большими стаями вылезали на берег и по многу часов неподвижно лежали, подставляя бока негреющему зимнему солнцу. Охотники нападали на них с дубинами в руках. В первую минуту тюлени не обращали на охотников никакого внимания. Но затем всё стадо устремлялось в бегство. Самцам обычно удавалось убежать, но самки, которые не решались покинуть своих медленно ползущих детёнышей, становились жертвами охотников.
Тюлени эти принадлежали к породе морских котиков, и шкуры их очень дорого ценились на европейских рынках. Но нашим охотникам было не до шкур. Шкуры они отдирали и бросали, а туши тащили в лагерь. Сначала моряки пытались варить и есть тюленье мясо, но оно оказалось совершенно несъедобным. Зато на тюленьем жиру можно было печь оладьи. А мясо они швыряли прожорливым песцам.
Из-за этого мяса песцы ещё охотнее стали собираться вокруг лагеря. Некуда было деться от вороватых нахальных зверьков. Лагерь был похож на крепость, которую днём и ночью осаждало многотысячное войско. От песцов ничего невозможно было уберечь. Если человек хотел оставить себе на завтра убитую перепёлку, он должен был лечь спать на неё. Но и это не всегда приводило к цели – песцы умудрялись выкрасть перепёлку и из-под спящего. У моряков было несколько бочек с солёной свининой, которую они оставили про запас. Однажды Хитров заметил, что верхняя крышка одной из бочек проломлена и часть мяса исчезла. Он заложил дыру доской и положил на доску трёхпудовый камень. Но в ту же ночь песцы совместными усилиями спихнули камень, отодвинули доску и сожрали всю солонину без остатка.
Зима стояла довольно тёплая, сильных морозов не было, но парусина, покрывавшая землянки, была так тонка, что люди по ночам сильно зябли. Штеллер долго думал над тем, как сделать землянки потеплее.
Наконец он вырыл довольно глубокую яму, убил одного песца и бросил его на дно. И все песцы, стоявшие вокруг, кинулись в яму, чтобы сожрать своего убитого сородича. Яма доверху наполнилась пушистыми зверьками. Тут, по знаку Штеллера, на них набросилось десять человек с дубинами в руках. Через несколько минут из ямы вытащили около сотни песцовых трупов. Мехом убитых песцов покрыли землянки поверх парусины, и там сразу сделалось тепло.
Ваксель пишет:
«Ржаную муку, которую каждый из нас получал в небольшом количестве, мы не могли использовать для печения хлеба, а приготовляли из неё лепёшки следующим образом: муку замешивали на тёплой воде в деревянной посудине, оставляли её стоять два-три дня, пока тесто не начинало бурно бродить, то есть скисало. Затем несколько ложек теста клались на сковородку и поджаривались на жире. Эти лепёшки нам казались необыкновенно вкусными. Приходилось, однако, распоряжаться ими экономно и не роскошничать, а рассчитывать свой запас так, чтобы дважды в день съедать понемногу.
Мне в особенности приходилось тяжело, так как со мной был мой родной сын, мальчик двенадцати лет Лоренц Ваксель. Ему, конечно, хотелось съедать такую же долю, как и мне; и мы с ним договорились, что тому из нас, кто за обедом получал три ложки этого теста, вечером доставалось всего две ложки.
Немалые страдания, вдобавок ко всем прочим бедствиям, мы переносили оттого, что всё время испытывали недостаток в топливе. Это побуждало нас иногда поедать наши деликатесы почти сырыми. Приходилось ходить по берегу по две-три мили в поисках, не найдётся ли выброшенного морем бревна или другого какого-нибудь обломка дерева, словом, чего-нибудь пригодного для топлива. Тот, кому удавалось найти плавник, сразу бежал домой и извещал своих сожителей по землянке; те с громадной радостью вооружались топорами и верёвками и отправлялись на место. Каждый нарубал себе вязанку такой величины, какую только в состоянии был нести на спине, и доставлял её домой».
7 февраля Штеллер сидел у себя в землянке и ел копчёную рыбу с горячей лепёшкой. Он уже собирался лечь и немного вздремнуть после обеда, как вдруг услышал странный подземный гул. Стены землянки зашатались, пол стал уходить из-под ног, песок посыпался на голову. Штеллер одним прыжком выскочил из своего жилища на воздух.
Вершины окрестных гор колебались, чертя в небе широкие петли. Вниз, в долины, скатывались снежные глыбы, камни и целые скалы. Земля под ногами тряслась, как крышка чайника, в котором кипит вода. Штеллер взглянул на море. Море было неподвижно и гладко. Это поразило его. Он привык видеть море колеблющимся, а сушу спокойной.
Землетрясение продолжалось две-три минуты, но натворило множество чудес и бед. Вид окрестных холмов совсем изменился. Одни стали выше, другие ниже, третьи покосились набок. Снежные шапки, украшавшие их вершины, съехали набекрень. В долинах повсюду поверх снега валялись большие чёрные камни. Землянки моряков засыпало песком почти доверху. В них осталось много провизии, утвари, оружия и одежды. Хитров был очень взволнован исчезновением корабельного журнала, в котором была записана вся история путешествия. Плениснер жаловался, что у него погиб порох.
– Он, должно быть, смешался с песком, – жаловался бедный охотник. – Как же мы теперь будем стрелять зверей?
Даже лопаты были погребены на дне землянок, так что раскопки приходилось начинать голыми руками. К счастью, никто из людей не пострадал от этого обвала.
Но мало-помалу землянки были вырыты заново, и все вещи спасены. Корабельный журнал нашёлся, но порох пришлось очищать от песка по зёрнышку.
Через несколько дней после землетрясения в лагерь вбежал Овцын и закричал:
– К нам принесло мёртвого кита!
Все выбежали на берег.
Кит лежал возле самой воды, подняв к небу вздутое белёсое брюхо. Огромная пасть, в которой свободно могла поместиться целая лошадь, была широко раскрыта. Это чудовище имело больше двадцати метров в длину и казалось горой, тяжело придавившей прибрежный песок. Кит умер недавно и был ещё совсем свежий. Под кожей у него находился толстый слой жира. Это было очень кстати, потому что тюлени за последнее время попадались редко и жиру не хватало.
Моряки обступили кита со всех сторон кто с ножом, кто с киркой, кто с лопатой. Они раскапывали его, как гору. Вырыв пещеру в несколько метров глубиной, они разводили там костёр. Жир таял и тёк крепко пахнущими потоками в заранее подставленные бочки.
Но не одним только людям пришёлся по вкусу этот неожиданный подарок океана. Небо над исполинским трупом колыхалось, как чёрная сеть, от галдящих, кружащихся птичьих стай, привлечённых запахом мяса. Однако самыми серьёзными соперниками людей были, конечно, песцы. Их своры и днём и ночью копошились в мёртвом ките. Для охраны мяса от песцов люди приставили к киту стражу, которую сменяли каждые три часа. Впрочем, песцы были слишком проворны и многочисленны. Они не только наедались до отвала, но то, что не могли съесть, тащили к себе в норы вглубь острова и прятали про запас.
Тем не менее мяса и жира в ките было так много, что его хватило на всех – и на людей, и на зверей, и на птиц. До конца мая, в течение трёх месяцев, моряки не испытывали нужды в мясе. Кит сытно кормил их. Они называли его своим провиантским магазином. Но когда пригрело весеннее солнце, труп начал портиться, и его пришлось оставить.
Наконец растаял снег, с гор хлынули мутные бурные потоки, долины зазеленели травой, появилось множество новых птиц.
«Как только сошёл снег и из земли показались зелёные растения, – пишет Ваксель, – мы стали собирать различные травы и варили из них чай. Большую услугу оказал нам при этом адъюнкт Штеллер, отличный ботаник, который собирал растения и указывал нам разнообразные травы; из них мы приготовляли чай, а некоторые травы употребляли в пищу, что приносило заметную пользу нашему здоровью. Могу с полной достоверностью засвидетельствовать, что ни один из нас не почувствовал себя вполне здоровым и не вошёл в полную силу, пока не стал получать в пищу зелень, травы и коренья».
О необычайных способностях Штеллера и о его преданности науке свидетельствует то, что он в труднейших условиях составил каталог растений острова Беринга, описав двести восемьдесят различных видов.
Весна принесла морякам невыносимую тоску, они чувствовали, что не в состоянии больше томиться в этой просторной скалистой тюрьме, и тысячи планов освобождения появлялись в их головах.
Штеллер снова взобрался на гору и на этот раз, вернувшись, рассказывал, что видел на западе очертания каких-то берегов.
– Это Камчатка! – убеждённо уверял он. – Мы не можем быть далеко от Камчатки!
Надежды разгорались всё жарче. Пошли разговоры о постройке огромного плота с парусом, на котором вся команда могла бы доплыть до желанной Камчатки.
– Но ведь плот движется медленно, и даже при попутном ветре нам придётся плыть, может быть, несколько месяцев, – сомневались недоверчивые.
– Не беда! – возражали сторонники плота. – Пусть хоть несколько месяцев. Мы возьмём с собой много провизии и к осени доплывём.
– Из чего же строить такой огромный плот?
– Из остатков «Св. Петра» и из наносного леса.
Но скоро появился другой план, гораздо более выполнимый и перетянувший на свою сторону большинство. Овцын предложил построить большую лодку, на которой несколько человек могли бы добраться до Камчатки и оттуда прислать судно для спасения остальных.
– В Петропавловске наши посланцы встретят Чирикова, который, верно, давно уже там, и он придёт за нами на своём «Св. Павле».
Этот проект казался простым и выполнимым. Но всех начал волновать вопрос: кто будут те счастливцы, которые уплывут с Берингова острова в лодке и которым не придётся дожидаться помощи? Ведь помощь, верно, придёт только будущим летом! Каждому хотелось уплыть поскорее, никто не желал оставаться. Матросы и казаки боялись, что в лодке уплывут офицеры и оставят их на произвол судьбы. Начались споры, подозрения, лагерь тайно волновался.
Чтобы всех успокоить и до всего договориться, Хитров и Ваксель 5 мая созвали на совет всех обитателей лагеря. На этом совете они оба выдвинули новый план, более трудный, чем предыдущие, но зато более верный и никого не обижающий.
– Друзья! – сказал Хитров. – Никто не может нам поручиться, что земля, которую Штеллер видел с горы, действительно Камчатка. Это, может быть, такой же пустынный остров, как тот, на котором мы находимся. В таком случае никакая лодка нам не поможет. А о плоте нечего и думать. Нам нужно построить корабль.
– Корабль! – раздались голоса. – Это невозможно!
– Это вполне возможно. У нас есть отличный материал – остов «Св. Петра». Мы построим небольшой кораблик. Он будет тесен и неудобен, но ведь нам он нужен только для одного рейса. Днище мы законопатим сухим мхом и вместо смолы вымажем китовым жиром. К июлю наш корабль будет готов, и мы уйдём, никого не оставив на острове.
Предложение было принято, но возник вопрос: кто достаточно сведущ в корабельном деле, чтобы руководить постройкой судна? На «Св. Петре» было три отличных плотника, но все они умерли от цинги. Чертежи мог вычертить Хитров. Однако без плотников ничего нельзя было сделать.
Нужен был хотя бы один человек, который мог бы показать остальным, как взяться за работу.
Тут вышел вперёд Савва Стародубцев и сказал, что он родом из Красноярска, а красноярцы все прирождённые плотники.
– Берёшься построить корабль? – спросил его Хитров.
– Если мне всё вычислят и дадут чертежи – берусь.
Штеллер вызвался помочь Хитрову делать чертежи. К работе было решено приступить завтра же. Все с надеждой говорили о предстоящей постройке корабля. Но Хитров опасался, что впоследствии, когда работа окажется трудной и будет не ладиться, моряки станут обвинять его и Вакселя в том, что они втравили их в это предприятие. Чтобы избежать будущих нареканий, он взял лист бумаги, написал на нём решение совета и предложил всем присутствующим расписаться. Грамотные расписывались, а неграмотные – их было большинство – поставили кресты.
На следующий день все пошли разбирать остов «Св. Петра». Бедный корабль имел жалкий вид. Подводные камни превратили его дно в решето, мачты были сломаны, обшивка сорвана. Но брёвна его скелета были плотны и крепки.
Работали усердно и дружно. Многие даже на ночь не возвращались в лагерь и, разведя костры, спали тут же у корабля.
Лето пришло дождливое, но тёплое. Все думали только о работе. На охоту не оставалось времени, и запасы быстро иссякали. Муку экономили как могли, потому что её должно было хватить до самого Петропавловска. Жили впроголодь, но никто не ворчал, не отчаивался – все мысли были заняты работой.
Дни становились длиннее, ночи уменьшались, и моряки радовались этому, потому что можно было раньше приходить на работу и позже уходить. Топоры стучали с утренней зари до вечерней. Всем распоряжался Савва. Бородатый, величавый, спокойный, он оказался настоящим мастером плотничьего дела. Все беспрекословно повиновались ему – и офицеры, и простые моряки.
Штеллер собирал мох, чтобы конопатить судно. Он собрал несколько десятков пудов мха и для сушки его построил на берегу особую печь.
Несмотря на всё усердие, работа подвигалась медленнее, чем предполагали. Только в середине июня начали обшивать брёвна досками. А когда принялись вымазывать днище жиром, то тут выяснилось, что китового жира, оставшегося в кладовой, на это не хватит. Летом почти нечего было есть, и голодные моряки так густо вымазывали этим жиром свои мучные лепёшки, что он быстро истощился. Жир нужно было достать немедленно, и не только для того, чтобы вымазать им корабль, но и чтобы было что есть во время предстоящего плавания.
Как назло, тюлени, которых уже весной стало мало, летом совсем исчезли. Штеллер давно уже замечал невдалеке от берега толстых странных животных, широко разевавших рты и глотавших тину. Животных этих можно было бы принять за исполинских рыб, если бы они не подымались на поверхность каждые десять минут, чтобы подышать воздухом. И Штеллер решил, что заинтересовавшее его животное – китообразное млекопитающее, которое хотя живёт в воде, как рыба, но не имеет жабр и кормит детей молоком. Штеллер не встречал описания этого животного ни в одном зоологическом сочинении и назвал его «морской коровой». Название было меткое, потому что чудовище это двигалось медленно, словно пасущаяся корова, и постоянно жевало морскую траву.
Морские коровы не водились нигде, кроме прибрежных вод острова Беринга. Во второй половине XVIII века морские коровы были полностью истреблены, и потому так ценны их описания, сделанные спутниками Беринга.
Штеллер рассказал о своём открытии товарищам, и те решили устроить охоту на морских коров, чтобы достать жир, так им необходимый.
Выполнение этого плана поручили Плениснеру. Плениснер из палки и большого гвоздя устроил гарпун, привязал к нему верёвку, сел в шлюпку вместе с двумя гребцами и отправился на промысел.
Вначале его постигла неудача. Правда, морская корова подпустила шлюпку очень близко к себе, доверчиво высунув из воды голову и огромную спину. Но когда гарпун по рукоятку вонзился в неё и Плениснер крепко сжал в руке верёвку, она рванулась вперёд с неистовой быстротой и повлекла за собой шлюпку. Через мгновенье шлюпка перевернулась, охотники оказались в воде, а морская корова вместе с гарпуном и верёвкой исчезла в глубине, оставив за собой в волнах розовый кровавый след.
Кое-как выбравшись на берег и вытащив шлюпку, Плениснер тотчас же принялся устраивать новый гарпун. Он на этот раз привязал к нему морской канат длиною в двадцать метров. Конец этого каната держали двадцать два моряка. Моряки остались на берегу, а Плениснер с гарпуном в руках сел в шлюпку всё с теми же двумя гребцами и отправился на охоту. Канат медленно разматывался, волочась по воде.
Вскоре Плениснер заметил вторую морскую корову, которая, казалось, была ещё больше, чем первая. Он осторожно приблизился к ней и швырнул гарпун. Чудовище с такой силой рванулось вперёд, что моряки, стоявшие на берегу и державшие конец каната, попадали на землю. Но канат они не выпустили. Животное, истекая кровью, металось из стороны в сторону, подымало высокие волны, подскакивало в воздух, ныряло в глубину, однако уйти не могло. Крепкий канат не отпускал его. Моряки кувыркались по прибрежному песку, не в силах устоять на ногах, но твёрдо держали свою добычу. Животное ослабевало с каждой минутой, и сильные руки моряков подтягивали его к берегу.
Прошло не меньше трёх часов, прежде чем они выволокли морскую корову на берег. Огромный хвост, способный одним взмахом убить быка и переломать кости слону, едва колебался. Чудовище громко и тяжко вздыхало. Кричать оно не могло – у подводных животных нет голоса.
Эта морская корова доставила команде двести пудов жира и мяса. Мясо оказалось нежным и вкусным. Жир тоже был много лучше китового. Этот жир целиком пошёл на смазку корабля.
10 августа новый корабль наконец был спущен на воду. Он был мал и неуклюж, имел всего одну мачту, всего две каюты, да и то одну из них пришлось переделать под кухню. Но моряки не могли им налюбоваться. Ведь он отвезёт их домой, вырвет из плена.
– А как мы назовём наш корабль? – спросил Ваксель Савву Стародубцева.
Савва отложил в сторону топор и задумался.
– Назовём его «Св. Пётр», – сказал он, – в честь доброго старого «Св. Петра», из костей которого мы его построили.
Торопливо грузили моряки свой новый корабль. Бочки с жиром морской коровы, бочки с пресной водой, бочки с мукой – всё нужно взять, потому что, кто знает, сколько им ещё придётся пробыть в дороге.
Потом вспомнили о песцовых шкурках: здесь, на острове, они не имели никакой цены, но на Камчатке за них дадут большие деньги. А шкурок накопилось множество. Один Штеллер вёз их больше пятисот штук.
Когда погрузка была кончена, моряки простились с островом, на котором они прожили девять месяцев, взошли на нового «Св. Петра» и подняли паруса. «Св. Пётр» неторопливо поплыл вдоль скалистых берегов на запад.
Сорок шесть человек едва умещались на маленьком судёнышке. Теснота мешала работать. Половина команды принуждена была безвыходно сидеть на палубе, потому что каюта не могла всех вместить. Но никто не ссорился, не ворчал, каждый безропотно сносил все неудобства.
Берега медленно таяли вдали, «Св. Пётр» вышел в открытое море. Вот скрылись последние утёсы этого мрачного острова, на котором похоронено столько их товарищей, и только острая верхушка горы Штеллера сияет ещё на горизонте. Но скоро и её закрыло пушистое облако тумана.
Савва Стародубцев хорошо сделал своё дело. «Св. Пётр» шёл легко и быстро, и управлять им было нетрудно. 18 августа началась довольно сильная буря, но корабль вынес её спокойно и стойко.
25-го впереди увидели землю. Это была Камчатка, сомневаться было невозможно. Они узнали её по хорошо знакомым очертаниям гор.
Моряки плакали от счастья, как дети.
Через два дня они вошли в Авачинскую губу и подошли к Петропавловску. Все жители вышли им навстречу.
– А где же Чириков? – спросил Штеллер, взволнованно ища глазами высокие мачты «Св. Павла».
– Чириков ушёл в Охотск, – ответили ему. – Он всё лето плавал на «Св. Павле» по морю, надеясь найти вас. Он обыскал каждый закоулок камчатских берегов. Ему не верилось, что вы погибли, и, уходя в Охотск, он оставил для вас большой запас провизии.
Это было очень кстати. Только теперь, когда все мытарства кончились, моряки почувствовали, как они устали и изголодались.
– А Чириков тоже побывал в Америке? – спросил Штеллер.
– Конечно, – ответили ему.
Как же добрался до Америки Чириков? Что случилось с ним и с его подчинёнными после того, как «Св. Павел» разлучился со «Св. Петром»?
Это злополучное разлучение судов произошло 20 июня 1741 года. «Св. Павел» в течение суток кружился на одном месте, надеясь найти пропавшего «Св. Петра». Наконец Чириков решил, что Беринг ушёл вперёд, и приказал плыть на восток.
15 июля раздался крик:
– Горы! Горы!
На горизонте показались синие вершины гор, которые быстро росли и приближались. Перед сумерками «Св. Павел» подошёл к заросшему лесом скалистому берегу.
Чириков достиг Америки на целые сутки раньше Беринга – таким образом первооткрывателем северо-западного американского побережья следует считать не Беринга, а Чирикова. Чириков увидел американский берег под 55°36′ северной широты – на три градуса южнее, чем Беринг, – следовательно, их корабли никак не могли здесь встретиться.
Чириков тотчас же послал шлюпку поискать удобную якорную стоянку. Но шлюпка ничего не нашла – вдоль берега тянулась широкая мель, к которой кораблю подходить было опасно.
16 июля весь день шли к северу, не теряя из виду земли и подробно занося берег на карту. 17-го увидели довольно большой залив. Чириков вызвал штурмана Абрама Михайловича Дементьева и сказал:
– Возьми десять человек, садись в большую шлюпку и плыви в залив. Если там настолько глубоко, что вслед за вами может пройти «Св. Павел», дай залп. Высадись на берег и поищи жителей. Узнай у них, как называется эта земля, под чьей она властью, посмотри, много ли в ней живёт людей. Если жители окажутся враждебны – дай три залпа из ружей и сразу греби к судну. Я вас жду не позже темноты.
Для подарков жителям в шлюпку положили два котла – один медный, другой железный, – три бочонка стеклянных бус, иглы и китайские материи. Шлюпку спустили на воду, и в неё село одиннадцать моряков.
– Вырой на берегу яму! – кричал Дементьеву Чириков. – Может, там найдёшь какую-нибудь драгоценную руду.
И швырнул в шлюпку сверкающий камешек – кусочек серебряной руды для образца.
Белёсый туман, стлавшийся над водой вдоль берега, скоро поглотил шлюпку. Но с корабля долго ещё были слышны мерные всплески вёсел и бодрые голоса матросов.
Чириков ждал условленного залпа, но не дождался. «Верно, в заливе мелко и «Св. Павлу» туда не пройти», – думал он.
Днём он был спокоен, но, когда вечером Дементьев не вернулся, он слегка встревожился.
– Дементьев не пропадёт, он человек толковый, – успокаивал капитана его друг штурман Елагин. – Если он остался на ночь на берегу, значит нашёл там что-нибудь важное и полезное. Завтра утром они все будут здесь.
Но прошло утро, потом пообедали, снова день стал клониться к вечеру, а Дементьев не возвращался. Легли спать, наступило новое утро. Чириков приказал палить из всех пушек. Он думал, что посланные на берег люди заблудились где-нибудь в лесу, и хотел пушечной пальбой дать им возможность найти дорогу. Но грохоту пушек отвечало только дальнее лесное эхо. Кругом было пусто и безмолвно по-прежнему.
Тогда Чириков попробовал ввести «Св. Павла» в залив, чтобы попытаться понять, что там произошло. «Св. Павел» медленно шёл по широкому проливу, соединяющему залив с океаном. На носу стоял матрос и лотом измерял глубину. Глубина уменьшалась с каждой минутой. Наконец «Св. Павел» принуждён был остановиться и повернуть назад.
Так прошла неделя – мучительная неделя тревог и ожиданий. 23 июля в вечерних сумерках на берегу заметили огонь как раз в том месте, где должен был высадиться Дементьев.
– Это наши! – сказал капитану Елагин. – Они развели костёр, чтобы позвать нас на помощь.
Чириков приказал снова дать пушечный залп.
Но с берега не ответили.
На «Св. Павле» тревога всё возрастала. Что случилось с Дементьевым и его товарищами? Абрама Дементьева очень любили. Петербургский академик XVIII века Герард Миллер, хорошо знавший всех участников экспедиции, писал о нём впоследствии: «Это был человек молодой, прекрасный, добродетельный, опытный в своём ремесле и ревностный к службе отечества».
– У них, верно, дикари отобрали ружья, – сказал Елагин. – Необходимо немедленно послать кого-нибудь им на помощь.
На «Св. Павле» оставалась только одна маленькая шлюпка, в которой могло поместиться всего несколько человек. Боцман Сидор Савельев предложил отправиться в ней на берег.
– Дайте мне в подмогу плотника и конопатчика, – сказал он. – Мы починим большую шлюпку, если она нуждается в починке, и привезём всех на корабль.
В шлюпку положили бочку с провизией, чтобы подкрепить силы оставшихся на берегу, и спустили на воду. В неё сели четыре человека – боцман Савельев, плотник, конопатчик и матрос.
– Чуть высадитесь на берег – стреляйте! – крикнул им Чириков. – Тогда я буду знать, что вы добрались благополучно.
Шлюпка скрылась в темноте. Чириков не спал всю ночь и ждал выстрела. Но не дождался. Было по-прежнему тихо, и только огонёк костра всю ночь пылал на берегу. Вторая шлюпка исчезла так же бесследно, как и первая.
На «Св. Павле» больше не было шлюпок. Чириков прождал ещё несколько дней, но безрезультатно. Тогда он приказал открыть по берегу артиллерийский огонь. С рёвом полетели в лес чугунные ядра, и в подзорную трубу было видно, как рушились вековые сосны и кедры. «Св. Павел» поднял паруса и пошёл вдоль берега к северу, оставив позади тайну гибели пятнадцати человек.
Чириков больше не пытался высаживаться на американский берег, потому что без шлюпок сделать это было невозможно. А между тем пресной воды на «Св. Павле» оставалось совсем мало. Так как не было никакой надежды запастись водой в Америке, Чириков поспешил обратно к Камчатке.
На обратном пути он открыл всю цепь Алеутских островов, кроме острова Беринга, которого не заметил. На одном острове он нашёл превосходную гавань и вошёл в неё. Алеуты обступили корабль в своих лёгких кожаных байдарках. Моряки, страдая от жажды и не имея возможности съехать на берег, знаками просили алеутов привезти им пресной воды, предлагая за это любые сокровища. Несколько молодых островитян с раскрашенными лицами подвезли к кораблю тюленью кожу, доверху наполненную водой, но не хотели отдать её, пока им не заплатят. Матросы бросили островитянам несколько стальных ножей. Алеуты спрятали ножи за пазухи, вылили пресную воду в море и уехали.
Печально и тяжко было возвращение «Св. Павла» из Америки. Кашу варили только раз в неделю, потому что на неё уходило слишком много воды. Каждый день кто-нибудь умирал от цинги или от жажды. 9 октября «Св. Павел» вошёл наконец в Петропавловскую гавань. Пушечным выстрелом вызвали на помощь шлюпку. Из 75 человек, отправившихся в плавание с Чириковым, вернулось только 49.
Идёт уже третье столетие с тех дней, когда 15 моряков «Св. Павла» высадились в Америке и не вернулись на корабль, а тайна их гибели так и остаётся тайной. О постигшей их судьбе строилось много предположений. Современники наиболее вероятным считали, что они были убиты жителями Америки. Ваксель, слышавший рассказ о гибели Абрама Дементьева и его товарищей от самого Чирикова, писал: «Можно предполагать с полным основанием, что, когда они подошли к берегу, американцы, вероятно, спрятались и что люди, прибывшие на лодках, не подозревая о грозящей им при высадке на берег опасности, разошлись в разные стороны за водой. Таким образом, они, надо полагать, были разобщены друг от друга, когда американцы, улучив наконец удобное время, появились вдруг между ними и лодкой, преградив обратный путь…»
Таково долго было мнение всех писавших об этом: моряки, вероятнее всего, попали в засаду и были убиты местными жителями. Но со временем, когда русские хорошо познакомились с народом, населявшим те места, мнение это стало колебаться. Побережье, к которому подошёл «Св. Павел», было населено тлинклитами – миролюбивым народом охотников и рыболовов. Впоследствии, когда русские стали часто бывать в этих местах, между ними и тлинклитами установились самые добрые отношения. Подобного рода ничем не вызванное коварство было тлинклитам вовсе не свойственно. Стало казаться странным, чего ради было им нападать на явившихся с моря неведомых чужеземцев, не проявлявших никакой враждебности. Кроме того, вооружены тлинклиты были луками и копьями, а русские моряки – ружьями и представляли собой боевую силу, с которой расправиться было непросто. Да и вряд ли вели они себя так беспечно в чужой, неведомой стороне…
Позднейшим исследователям вопроса казалось более вероятным, что обе шлюпки «Св. Павла» погибли в водовороте. Во время прилива у берегов Северо-Западной Америки воды океана с такой силой устремляются в бухты, в устья рек, в протоки между прибрежными островами, что образуют в узких местах клокочущие воронки, способные затянуть на дно даже целые корабли. Через полстолетия после путешествия Чирикова в тех же примерно местах в водовороте погибли шлюпки французского мореплавателя Лаперуза… Может быть, так оно и было. Достоверно мы этого никогда уже не узнаем. Слишком много воды утекло…
Вторая Берингова экспедиция длилась одиннадцать лет – с 1733 года по 1744-й. После смерти Беринга начальником экспедиции был назначен Мартын Шпанберг. В последние годы своего существования экспедиция была занята главным образом исследованием сибирских берегов Ледовитого океана и добилась замечательных результатов.
Особенно успешен был поход отряда Харитона Лаптева, исследовавшего побережье между Леной и Енисеем. Правда, Харитону Лаптеву не удалось обогнуть морем полуостров Таймыр – льды оказались для корабля непроходимыми, – но зато его штурман Челюскин удачно проделал весь этот путь по берегу на собаках и в феврале 1742 года открыл мыс, оказавшийся самой северной оконечностью Азиатского материка и с тех пор называющийся мысом Челюскин.
Двоюродный брат Харитона Лаптева Дмитрий Лаптев в 1739 году двинулся со своим отрядом из устья Лены на восток с целью доплыть до того места, где Ледовитый океан соединяется с Тихим, то есть до Берингова пролива. Поход его продолжался три года, и всё же ему не удалось пройти на восток дальше устья Колымы. Таким образом, и Дмитрию Лаптеву не удалось окончательно доказать, что пролив между двумя океанами существует. И всё же благодаря походам Овцына и обоих Лаптевых на карту оказалось положенным побережье Северной Сибири на огромном протяжении от устья Оби до устья Колымы.
За то долгое время, пока Беринг и его товарищи, выполняя приказ давно умершего Петра, волокли грузы через Сибирь, строили корабли, плавали в Японию и в Америку, открывали неведомые острова, в другом конце России, в Петербурге, произошло множество событий. Там шла глухая упорная борьба за власть над всем этим громадным пространством от Балтийского моря до Тихого океана. Это уже была не просто борьба двух партий – древней знати и петровских выскочек. Она осложнилась появлением третьей могучей партии – партии немецких прибалтийских баронов.
Пётр присоединил к России прибалтийские провинции, ничего, в сущности, не изменив в их внутреннем строе. Эти области, как и теперь, населены были эстонцами и латышами, но и эстонцы и латыши находились в рабстве у немецких баронов, которым принадлежала вся земля. Так было, когда Прибалтикой владел Ливонский орден, так было, когда её захватили шведы, так осталось, когда она перешла под власть русского царя. Прибалтийским немецким баронам было всё равно, кого считать своим властелином – Карла XII или Петра I, – лишь бы в их поместьях всё оставалось по-прежнему. Русского царя они даже предпочитали – присоединение к России открывало им дорогу в огромную страну, и выжимать соки из русских было ещё выгоднее, чем из эстонцев и латышей. Тем более что новая столица России – Петербург – находилась совсем близко от их поместий.
Императрица Анна, разгромив при восшествии на престол партию старинной русской знати, клялась продолжать дело своего великого дяди, но, в сущности, была враждебна и Петру, и его уцелевшим сподвижникам. Ей нужно было на кого-нибудь опереться, и оперлась она на немцев – прибалтийских баронов. Её любовник Бирон, немец из Митавы, правил всем государством, и все крупнейшие должности в стране заняли немцы. Это были не те немцы – ремесленники, корабельщики, учёные, – которые, подобно Георгу Штеллеру и многим другим, ехали в Россию, чтобы найти применение своему мастерству и своим знаниям.
Прибалтийские бароны были невежественные, чванливые феодалы, ничему не способные научить, искавшие только власти и богатства. За время царствования императрицы Анны они постепенно завладели всей государственной машиной России. Они стремились закрепить за собой власть навсегда и воспользовались тем, что Анна очень боялась, как бы после её смерти русский престол не достался дочери Петра Елизавете.
Анне хотелось, чтобы императорская корона осталась в роду её отца, Петрова брата Иоанна. У неё была племянница Анна Леопольдовна, дочь её родной сестры Екатерины Иоанновны, выданной когда-то замуж за одного мелкого немецкого князька. Эта племянница была уже замужем – тоже за мелким немецким князьком, – и Анна Иоанновна выписала её в Петербург вместе с мужем. В Петербурге у них родился сын, названный в честь прадеда Иоанном, и Анна Иоанновна провозгласила новорождённого своим наследником.
В 1740 году Анна Иоанновна умерла, и младенец, которому не было ещё и года, стал императором. Его мать Анну Леопольдовну объявили правительницей, а власть по-прежнему оставалась в руках всё тех же прибалтийских немцев.
Гвардия, офицерство которой состояло из русских дворян, была этим недовольна. И поздней осенью 1741 года дочь Петра Елизавета в гвардейском преображенском мундире, который очень шёл ей, явилась в гвардейские казармы, подняла мятеж, свергла младенца-императора, его родителей и всю немецкую клику и провозгласила себя императрицей. Это произошло в ночь на 25 ноября – как раз тогда, когда Беринг, полузасыпанный песком, лежал, умирая, в яме на пустынном острове.
Уцелевшие участники плавания на «Св. Петре» и «Св. Павле» недолго оставались на Камчатке. Одни стремились поскорее повидать своих жён и детей, другие хотели служить в каком-нибудь более заметном месте, чтобы быть на виду у начальства и скорее получить повышение, третьи просто мечтали побывать в родных местах. Все одинаково устали, одинаково соскучились по мирной, спокойной жизни и с первой же возможностью поспешили в Охотск, а оттуда в Россию. Сохранилось письмо Чирикова к одному влиятельному лицу в Петербург, в котором Чириков просит, чтобы его взяли «в Петербург, дабы я в здешних дальностях вовсе покинут не был, в которых уже многое время прожил во всяких прискорбностях и недовольствах, и дабы я не был отдан в настоящей отдалённости в команду и в руки крайнему моему неприятелю капитану Шпанбергу».
Один неутомимый Штеллер не хотел возвращаться. Он построил себе в Петропавловске избу и прожил в ней два года, занимаясь охотой, собиранием растений, черчением карт, изучением обычаев и языка камчадалов. Дикая, нелюдимая жизнь была ему по душе.
В Петропавловске жил казачий атаман по фамилии Хметевский, забулдыга и пьяница. Этому Хметевскому было поручено собирать налог с камчадалов. Он нещадно разорял всю страну, брал взятки и прокучивал свои доходы. Камчадалы постоянно «бунтовали», то есть попросту разбегались, не желая платить налогов. Хметевский ловил их и запирал. И вот однажды Штеллер самовольно выпустил на свободу двенадцать арестованных камчадалов. Хметевский попытался воспрепятствовать этому, но Штеллер избил его.
Никаких подробностей этого дела мы не знаем. Неизвестно, что заставило Штеллера так поступить – чувство ли справедливости, или сострадание к несчастным камчадалам, или просто вражда к Хметевскому, с которым он давно уже, как и со многими другими, был в ссоре. У нас нет никаких данных для суждения. Но поступок этот имел для него роковые последствия.
Хметевский написал на Штеллера донос в сенат, в котором изобразил его бунтовщиком, освобождающим государственных преступников. Штеллер узнал об этом доносе и написал в сенат донос на Хметевского, изобличая его во взяточничестве и казнокрадстве.
Но почта из Петропавловска в Петербург в те времена шла не менее года. И сенатского ответа можно было ждать не скоро.
К лету 1744 года у Штеллера накопилось столько коллекций и записей, что он решил везти их в Петербург и опубликовать. 3 августа он сел на корабль и поплыл в Охотск. Весной 1745 года он прибыл в Якутск, а осенью был в Иркутске.
Между тем курьеры, звеня колокольцами, переправляясь на плотах через необозримые реки, загоняя казённых лошадей, примчались в Петербург, привезя доносы – Штеллера на Хметевского и Хметевского на Штеллера. Сенаторы к доносам привыкли и не стали себя утруждать разбором. Они разослали по всем сибирским городам предписание, что, куда бы ни явились Штеллер и Хметевский, их немедленно схватить и отправить в Иркутск в тамошнюю канцелярию для допроса.
Штеллер приехал в Иркутск как раз в тот день, когда там было получено это распоряжение сената. Его арестовали и отвели на допрос.
К счастью, до Иркутска дошли уже слухи, что участники Беринговой экспедиции в Петербурге были обласканы и что Чирикова милостиво приняла императрица. И Иркутская канцелярия обошлась со Штеллером мягко. Штеллер был отпущен и не спеша поехал в Петербург, а в сенат поскакал нарочный с письмом из Иркутска, в котором говорилось, что Иркутская канцелярия, допросив адъюнкта Академии наук Георга Штеллера, нашла его ни в чём не виновным.
Весной 1746 года Штеллер добрался до Соликамска, маленького городка на Северном Урале. Штеллер вёз с собой семена некоторых камчатских растений – он захватил их, потому что считал полезным распространить эти растения в России. Ему казалось, что климат Северного Урала близок к камчатскому, и он задумал именно здесь осуществить свой опыт. Он решил остановиться в Соликамске на всё лето, посеять семена и проследить за их всходами.
Но в Соликамске совсем недавно было получено постановление сената, что, если в городе появится Штеллер, его надо немедленно схватить и отправить под конвоем в Иркутск. Соликамская полиция не знала, что он уже был в Иркутске и оправдался. И через несколько дней после приезда Штеллер был арестован. Ему объявили, что его повезут в Иркутск.
Однако Штеллеру не хотелось девять месяцев мчаться назад по дороге, которую он только что проехал. От Соликамска до Иркутска четыре тысячи вёрст. Он поднял деревянную скамейку и ударил полицейского офицера, пришедшего его арестовать.
Штеллера избили, заковали в кандалы, бросили в телегу и повезли. Он не унимался и в дороге. После нескольких неудачных попыток избить ямщика он однажды ночью, когда конвой распряг лошадь, вскочил на неё и умчался. Но ноги его были скованы кандалами, и он не мог как следует сидеть верхом. Лошадь сбросила его и ускакала.
Конвоиры нашли Штеллера в овраге с израненной головой, почти без чувств. Конвойный офицер рассердился. Он раздел Штеллера, привязал к телеге, достал вожжу и стал бить. Затем передал вожжу солдату. Со спины Штеллера содрали всю кожу. Солдат продолжал стегать по кровавому голому мясу, пока истязуемый не лишился сознания. Тогда офицер обернул раны адъюнкта Академии наук рогожей, бросил его в телегу и помчался дальше.
Прошло лето. А ранней осенью в Соликамск из Петербурга привезли известие, что Штеллер ещё год тому назад был оправдан Иркутской канцелярией. Соликамские власти перепугались. Они вспомнили, что Штеллер грозил жаловаться, и почувствовали недоброе. По иркутской дороге послали верхового курьера, которому приказано было догнать и вернуть Штеллера.
Штеллера освободили на берегу Иртыша. Он нанял бричку и помчался назад. Он должен был заехать в Соликамск, потому что там остались все его записки и коллекции, относящиеся к путешествию Беринга в Америку.
Штеллер был тяжело болен. Его могучее здоровье, вынесшее и долгие скитания по бурному океану, и голод, и жажду, и девятимесячную жизнь на необитаемом острове, не выдержало побоев конвойного офицера. Раны на спине не заживали, каждый день горлом шла кровь, и наконец, не доезжая Тюмени, Штеллер умер в своей повозке.
И Беринг и Штеллер погибли. Через два года умер в Петербурге и Чириков. Но подвиг, совершённый ими в тяжелейших условиях во имя науки, навсегда останется в памяти людей. Только после их плавания человечеству стали наконец ясны очертания главнейших земных материков и океанов. Идею Лейбница, так взволновавшую Петра, они довели до конца.
Когда какому-нибудь судну, стоящему в доке города Стэйта, нужно выйти в море, подымается суматоха. Док всегда переполнен, корабли стоят борт о борт, сжатые извилистым каменным молом. С берега мачты кажутся непроходимым лесом – такое их там множество и такая там теснота.
Чтобы вывести одно судно из дока, надо переставить все до единого. А это нелёгкое дело.
И вот на мол взбегает служащий дока с рупором в руках.
– «Горец», вперёд! – гудит рупор. – Стань рядом с «Нептуном»! «Нептун», вперёд! Стань рядом с «Трезубцем»! «Трезубец», вперёд! Стань за «Неустрашимым»!
И всё приходит в движение.
Наконец освобождается узкая полоска чёрной воды, по которой готовое к отплытию судно выходит в море.
Так было и ясным июльским вечером 1746 года, когда из стэйтского дока вышел угольщик «Геркулес». Начинало темнеть, в небесах появились первые звёзды. Белые домики Стэйта таяли вдали, сливаясь с синей полоской берега.
«Геркулес» принадлежал торговому дому «Братья Уокер» и шёл в Дублин с грузом угля под командой капитана Джона Уокера и боцмана Генри Уокера.
Старый «Геркулес» был единственным судном «Братьев Уокер», и экономные братья, чтобы не увеличивать расходов, держали на нём всего двух матросов. Конечно, такому экипажу трудно было управлять кораблём, и многие пророчили ему скорую гибель. Но море щадило «Геркулеса», и он, всегда перегруженный, всегда грязный, продолжал плавать между Стэйтом и Дублином.
Капитан Джон Уокер был бородат, угрюм и скуп. Он нисколько не был похож на своего брата Генри Уокера, молодого, весёлого человека.
Генри Уокер любил книги о путешествиях и часто подолгу разговаривал в порту со старыми моряками, побывавшими в далёких странах.
Когда город скрылся в сумерках, Генри спустился в трюм посмотреть, хорошо ли сложены мешки с углем, не рассыплет ли их морская качка. Джон остался на палубе. Четверть часа спустя Генри вылез из трюма, ведя за руку оборванного, грязного мальчика.
Мальчику было лет четырнадцать. Сквозь лохмотья просвечивало голое тело, из рваных башмаков вылезали пальцы, жёсткие чёрные волосы торчали во все стороны. Левый глаз его был подбит и превратился в узкую, сверкающую щёлочку, зато правый смотрел смело и дерзко. Мальчик шагал с таким храбрым, независимым видом, что нельзя было решить, кто кого ведёт – он ли Генри Уокера или Генри Уокер его.
– Погляди, Джон, вот так находка! – со смехом проговорил Генри, подводя мальчика к брату. – Он вылез прямо на меня из мешка с углем и заявил, что навсегда остаётся у нас на судне. Я пригрозил выбросить его в море, но он нисколько не испугался. Он мне ответил, что уж лучше лежать на морском дне и видеть, как над тобой проходят корабли, чем вернуться назад в Стэйт к суконщику Сэндерсону. Видал ли ты когда-нибудь такого чудака? Право, он мне нравится!
Но Джон только нахмурился. С какой стати он повезёт в Ирландию бесплатного пассажира?
– Как тебя зовут? – начал он грозный допрос.
– Джеймс Кук, сэр.
– Ну, мистер Джеймс Кук, ты, я вижу, хочешь есть чужой хлеб?
– Нет, сэр, я хочу работать.
– Работать? Что же ты хочешь делать?
– Я хочу стать моряком!
– Нам нужен юнга, – вставил было Генри, но Джон так посмотрел на него, что он сейчас же прикусил язык.
– Да разве такие младенцы годятся в моряки? – ещё строже продолжал Джон. – Разве ты был когда-нибудь в море? Знаю я вас, дармоедов!
– Я не дармоед и никогда не буду дармоедом! Я всему выучусь, сэр!
Джон Уокер хотел было рассердиться, но внезапно увидел подбитый глаз мальчика, и ему стало жаль своего непрошеного пассажира.
– Кто это тебя так изукрасил? – спросил он.
– Мистер Сэндерсон, сэр, мой хозяин. Он бил меня, и я удрал от него. Я не хочу больше служить в лавке, я хочу уехать в Индию!
– В Индию? – спросил Джон Уокер.
– В Индию, – повторил мальчик. – Я пошёл в док, пролез вместе с грузчиками к вам на корабль и спрятался в трюме, среди мешков с углем. Я буду работать и днём и ночью, – умоляюще прибавил он, – я буду делать всё, что вы прикажете, только возьмите меня с собой в Индию.
Джон Уокер улыбнулся впервые. А Генри захохотал.
– Ну, Джеймс, здесь ты промахнулся, – сказал Генри. – Мы привезём тебя не в Индию, а всего только в Ирландию, в Дублин. В Индию на таких плоскодонных кастрюлях, как наша, не ходят! Правда, и «Геркулес» знавал лучшие времена – в дни своей молодости он хаживал и в Берген, и даже в Кадикс, но в Индию… нет, до Индии он не добирался.
Джеймс был огорчён. Он думал, что все корабли идут в Индию. Так сказал ему два года назад его отец, безграмотный батрак. Джеймс, впервые попавший в город, был поражён множеством кораблей, стоявших в гавани.
«Куда плывут все эти корабли?» – спросил он.
«В Индию, сынок», – не задумываясь, ответил отец.
И с тех пор мечта о путешествии в Индию на одном из таких кораблей не покидала мальчика…
Тёплый, тихий вечер спустился над морем. Генри убеждал Джона принять мальчика на службу. Угрюмый Джон молчал, и только огонёк его трубки разгорался всё ярче и ярче.
– Юнга нам необходим, – повторил Генри. – Этот мальчик – просто находка. Старый Джексон болен, где ему лазить по мачтам, а Дэвис занят у руля. И подумай, Джон, как дёшево нам будет стоить этот мальчик!
– Ладно, попробуем, – наконец сказал старший брат.
Через минуту, положив мальчику на плечо свою тяжёлую ладонь, он сказал:
– Ну, Джеймс, принимайся за работу. Видишь вот тот парус? Он называется «мунсель». За ним уже нет ничего – только небо. Взлезь на мачту и отвяжи его.
Джеймс глянул вверх, и сердце его сжалось от страха.
Мунсель – самый высокий парус на корабле. Снизу он кажется не больше носового платка. Вот-вот сбитые им с неба звёзды посыплются на палубу и засорят глаза.
Оба брата внимательно следили за мальчиком, который безмолвно смотрел вверх.
«Не полезет, где ему!» – думал Джон.
«Неужели не полезет?» – думал Генри, боясь, как бы этот мальчик, полюбившийся ему с первого взгляда, не оказался хвастуном и трусом.
Но Джеймс Кук опустил голову и сказал:
– Слушаюсь, сэр!
И полез вверх по верёвочным вантам.
Карабкаясь по вантам, Джеймс ни разу не глянул вниз, на палубу. Но когда он добрался до мунсель-реи и сел на неё верхом, он почувствовал, что у него кружится голова и пальцы рук скользят по обмазанному жиром дереву. Мальчик выпрямился и глянул по сторонам. Он ещё будет в Индии, хотя бы для этого пришлось долезть до самого неба!
Темнота скрывала от него море.
Рея, на которой сидел Джеймс, как бы летела по воздуху. Из темноты вынырнула морская птица и принялась кружить вокруг Джеймса. Когда «Геркулес» слегка менял курс, мачта так наклонялась, что Джеймс повисал в воздухе.
Наконец канат был отвязан и сам выскользнул из рук, завертев колёсико блока.
Джеймс нащупал ногой верёвочную ступеньку вант и полез вниз.
– Я говорил тебе, что он годится в моряки, – сказал брату Генри Уокер.
– Да, из него выйдет толк, – согласился Джон, выпуская дым из-под усов. – Запиши ему жалованье – шесть шиллингов в месяц.
Так Джеймс Кук, великий мореплаватель, первый раз вышел в море.
Это был не такой юнга, как другие. Он не проводил свои свободные часы в карточной игре, он не напивался в кабаках. Нет, Джеймс Кук после тяжёлой работы, после лазанья по мачтам садился за книгу.
У Генри Уокера был целый сундук старых книг, и Джеймс любил читать их. Больше всего ему нравились описания знаменитых морских путешествий. Колумб, Магеллан, Абель Тасман – вот кому он завидовал всей душой. Ему хотелось совершить такие же подвиги.
Индия больше не прельщала его. Она в то время была уже слишком хорошо известна. Его привлекало гигантское пространство, лежащее на восток от Индии, между Азией и Америкой, совсем ещё неведомое европейцам. Там находился Тихий океан, величайший из земных океанов. Он так огромен, что, быть может, среди его необозримых вод расположены целые материки, населённые великими народами. И Джеймс Кук решил во что бы то ни стало побывать в Тихом океане.
Для этого он стал изучать теорию мореплавания – науку, называемую навигацией. Вскоре Джон Уокер заметил, что Кук знает морское дело лучше его самого. И когда Куку минуло двадцать два года, ему было поручено управление «Геркулесом». Его стали величать капитаном. Это был самый молодой капитан во всей Великобритании.
В 1755 году Англия объявила войну Франции. Кук был взят на военную службу. Как моряка, да ещё капитана, его определили в военный флот и дали ему один из младших офицерских чинов. Почти всё военное время он провёл в Северной Америке, в Канаде, французской колонии, захваченной англичанами.
Но война мало занимала его. Большую часть своего пребывания в Америке он посвятил измерению и изучению фарватера реки Святого Лаврентия и обследованию берегов Ньюфаундленда. Он отослал результаты своих трудов в Адмиралтейство, и его произвели в чин лейтенанта. Лондонское географическое общество сделало его своим членом. Через несколько лет после окончания войны он был уже командиром небольшого военного судна.
В конце 60-х годов XVIII столетия весь европейский учёный мир интересовался предстоящим прохождением планеты Венеры через диск Солнца. Высчитали, что это замечательное астрономическое явление произойдёт 3 июня 1769 года. Наблюдать его можно было только в южной половине земного шара. Географическое общество решило послать в южные моря научную экспедицию для наблюдения за Венерой. Во главе этой экспедиции нужно было поставить человека, который был бы одновременно и добросовестным учёным, и опытным моряком.
Выбор пал на капитана Джеймса Кука.
Местом наблюдения за Венерой избрали тихоокеанский остров Таити. Этот остров открыл в 1606 году испанский капитан Квирос. С тех пор моряки не раз видели его издали, но никто не высаживался на берег.
Учёные XVIII века не могли себе представить, что почти всё Южное полушарие покрыто водой. Им казалось, что если бы вся суша находилась на севере, а все моря – на юге, то земной шар потерял бы равновесие и перевернулся. Это рассуждение, которое кажется теперь смешным и детским, в те времена считалось вполне разумным.
Особенно защищал его молодой талантливый географ Бэнкс. Узнав о предполагаемой экспедиции Кука, он произнёс большую речь, которая впоследствии была переведена на все европейские языки.
«Америку открыли испанцы, – говорил Бэнкс, – Австралию – голландцы. Великий Южный материк, шестой материк нашей планеты, должен быть открыт англичанами! Нам стыдно не открыть его. Мысленно мы даже можем обозначить на глобусе место, где он находится, и мы должны сказать капитану Куку: «Не возвращайтесь, не открыв Южного материка!»
Решено было спросить Кука, что он думает по этому поводу.
– Я верю только в то, – сказал Кук, – что видел собственными глазами или что видели другие люди, которым можно доверять. Южного материка никто не видел, и я не могу знать, существует он или нет. Но я поплыву и посмотрю. Если Южный материк действительно существует, я его открою.
– Возьмите меня с собой! – предложил Бэнкс. – Я убеждён в существовании Южного материка и хочу первым посетить его.
Адмиралтейство предоставило Куку небольшое, но отлично построенное военное судно «Усердие». Кроме Бэнкса, на нём должен был плыть астроном Грин, которому поручено было вместе с Куком производить наблюдения за Венерой. На случай каких-нибудь болезней их сопровождал молодой доктор Монкгауз.
26 августа 1768 года «Усердие» вышло из Плимута, а полгода спустя обогнуло мыс Горн и вступило в Тихий океан.
10 апреля 1769 года с мачты был замечен остров Таити. Издали он казался тёмно-зелёным кустом, выросшим посреди голубого океана.
Меж курчавых лесов серебрились быстрые речки. Круглые холмики уходили вдаль, вырастая, нагромождаясь друг на друга, и наконец превращались в высокие горы.
– Глядите, сколько пожаров! – кричали матросы.
Но они ошиблись, пожаров не было. Это расцветали багряные цветы на деревьях. А немного отступя от берега, из прозрачных глубин подымался длинный розовый риф, омываемый снежно-белой пеной.
Вот из бамбуковых домиков, стоящих в топи кокосовых рощ, выскочили кофейные полуголые люди и побежали на берег встречать иноземцев. За ними по пятам мчались собаки.
Прежде чем бросить якорь, Кук собрал всю команду и обратился к ней с речью.
– Мы должны показать островитянам, – сказал Кук, – что мы их друзья, и они будут поступать с нами по-дружески. От торговли с ними мы гораздо больше выгадаем, чем от грабежа.
И он объявил, что всякий матрос, обидевший или обокравший островитянина, будет посажен в карцер. Особенно строгое наказание назначил он за стрельбу из ружей.
– Стрелять можно только в том случае, если островитяне первые нападут на нас, – говорил он. – Да и тогда нужно раньше постараться уладить дело без кровопролития.
Кук распорядился бросить якорь и разрешил съезжать на берег.
Таитяне встретили англичан испуганно и недоверчиво. За несколько лет до Кука на Таити побывал корабль, которым командовал некий капитан Уоллес. Подойдя к острову, Уоллес без всякой причины начал палить из пушек по деревне. Таитяне никогда не видели белых вблизи, однако знали, что корабли их несут смерть.
Но Кук решил во что бы то ни стало добиться дружбы таитян. Кук и Бэнкс нагрузились гвоздями, стальными топорами, красными тряпками, стеклянными бусами и сошли на берег. Они подзывали туземцев и, когда те испуганно подходили, дарили им свои сокровища. Тряпки и бусы привели таитян в восхищение. Топоров и гвоздей они сначала не брали, потому что никогда не видели железа и не знали, что с ним делать. Но когда Кук срубил при них дерево и в две минуты починил гвоздями старую, развалившуюся пирогу, они стали считать железные вещи самой большой драгоценностью в мире и беспрестанно выпрашивали их у англичан.
Таитяне не раз приглашали Кука к себе в хижины. Хижины эти были сплетены из бамбука, как корзины, и формой напоминали перевёрнутую лодку. Окон в них не было. Для того чтобы пролезть в дверь, приходилось становиться на четвереньки.
Вся мебель таитян состояла из крохотных деревянных скамеечек, которые они подкладывали под голову во время сна.
Очаг, на котором готовили пищу, помещался вне хижины, на открытом воздухе. Его даже трудно было назвать очагом – скорее, это был просто костёр, обложенный камнями.
Бэнкс занялся изучением таитянского языка. Он знаками спрашивал, как называется тот или другой предмет, и ответы таитян записывал в книжечку. Таитяне поняли, чего от них хотят, отвечали очень охотно, и скоро у Бэнкса составился целый словарик. Мало-помалу Бэнкс и Кук стали уже понимать, о чём говорят между собой таитяне, и сами могли кое-как объясняться с ними.
Кук решил от имени Англии заключить союз с таитянами.
Он стал расспрашивать, есть ли у них какое-нибудь правительство. Таитяне ему ответили, что ими управляет королева Оберея, и Кук пожелал с нею повидаться. Он захватил с собою Бэнкса, и их повели внутрь острова. Там оказалось другое селение, немного побольше.
Дворец королевы ничем не отличался от остальных хижин. Он состоял всего из одной комнаты, в которой не было окон, – свет проникал через дверь.
Королева Оберея встретила Кука очень приветливо и беспрестанно хохотала. Вместо одной юбочки, которую носят все таитянские женщины, она носила четырнадцать юбок, надевая их одну на другую. Только по этим юбкам и можно было судить о её высоком сане.
Кук торжественно заговорил о своей дипломатической миссии. Коверкая слова, помогая себе жестами, он попытался объяснить ей, что правительство Англии, великой заморской страны, хочет заключить союз с правительством острова Таити. Цель союза – благоденствие обоих великих народов.
Оберея хохотала над каждым словом капитана. Но скоро она догадалась, что Кук говорит о чём-то важном. Тогда она, путаясь в своих четырнадцати юбках, выбежала из дворца на двор и закричала:
– Тупия! Тупия!
Тупия был таитянским вельможей. Он пришёл, седой, торжественный, и важно приветствовал гостей. Куку понравились его умные, честные глаза, и он изложил ему своё дело. Тупия слушал внимательно и серьёзно. Он неодобрительно поглядывал на королеву, которая продолжала смеяться.
Когда Кук кончил, Тупия задумался.
– Мы согласны, – наконец вымолвил он. – Таитяне всегда будут друзьями англичан, если англичане не станут убивать таитян гремучими молниями со своих крылатых островов.
Кук смутился. Он сказал, что Уоллес просто разбойник, что английское правительство не одобряет его действий, хотя понимал, что правительство скорее одобрило бы Уоллеса, чем его самого.
Наконец союз был заключён. Кук подарил Тупии и Оберее несколько топоров и кучу разноцветных бус.
Приближалось 3 июня – день, когда планета Венера должна была пройти через солнечный диск. Астроном Грин с помощью матросов стал строить на берегу маленькую обсерваторию.
Когда обсерватория была уже почти готова, произошёл случай, который чуть было не рассорил путешественников с таитянами.
Грин работал на берегу только до обеда и на остальное время для охраны обсерватории оставлял вооружённый отряд из тридцати человек под начальством лейтенанта Пикерсджила. Отряд этот скоро привык к миролюбию туземцев, и матросы, вместо того чтобы сторожить, бегали с таитянами наперегонки, играли в чехарду, хором распевали песни. Ружья только мешали им, и они спокойно ставили их у стенки.
Как-то раз молодой таитянин подошёл к ружьям и стал с любопытством их разглядывать. Они ему очень понравились, и он взял одно ружьё в руки, чтобы лучше его рассмотреть.
– Положи! – крикнул ему лейтенант Пикерсджил.
Но таитянин не то не понял, не то просто не хотел слушаться и продолжал держать ружьё в руках. Тогда лейтенант для острастки выстрелил в воздух.
Таитянин подпрыгнул и кинулся стремглав в лес, унося с собой ружьё. Пикерсджил выстрелил ему вдогонку и убил его наповал.
Тотчас же собралась толпа. Убитого обступили со всех сторон. Мать причитала над ним. Отец требовал мести. И когда Кук, услыхавший выстрел, прибыл на берег, почти все таитяне были вооружены копьями и готовились к бою.
К счастью для англичан, на берегу оказался Тупия. Этот вельможа привязался к морякам, удивлялся их мудрости и неотступно ходил за ними. Теперь он влез на камень и произнёс речь.
Он долго и рассудительно говорил о том, как выгодно для таитян торговать с англичанами. Он искренне считал драгоценностями те стеклянные бусы, которые англичане давали таитянам в обмен на их товары.
– Этот убитый мальчик сам виноват, – говорил он. – Он совершил воровство и наказан по заслугам.
Толпа внимательно слушала Тупию и в конце концов согласилась с ним. Мирные отношения были восстановлены. Один только Кук остался при особом мнении. Он считал убийство молодого таитянина бессмысленным, жестоким поступком и посадил лейтенанта Пикерсджила в карцер.
3 июня Грин и Кук заперлись в обсерватории на целый день. Там было очень душно. Весь день чередовались они у стёклышка телескопа и записывали все свои наблюдения.
А тем временем Бэнкс бродил по острову и приглядывался к жизни таитян. Однажды он встретил несколько пьяных и заинтересовался, что за напиток опьянил их. Вскоре ему удалось это выяснить. На лугу сидело человек пятнадцать мужчин, и все они молчаливо жевали стебли какого-то растения. Когда стебель насквозь пропитывался слюной, они выжимали её в одну общую глиняную чашку и потом с жадностью пили эту жижу, которую они называли кавой. Напившись, они начинали петь и танцевать.
Таитянские весельчаки встретили Бэнкса очень приветливо. Они поднесли ему чашку с кавой и были очень удивлены, когда он отказался отведать этот напиток. Бэнкс сел в сторонке и стал прислушиваться к песням.
Они пели:
Прислушиваясь к этим длинным, однообразным звукам, Бэнкс понял, что у таитян не было определённой, заранее придуманной песни. Они пели всё, что им тут же приходило в голову. Сейчас они думали о белых людях – и белые люди появились в их песне.
Но больше всего на Таити наших путешественников поразили кладбища. Таитяне не зарывали своих мертвецов в землю. Они строили где-нибудь в дремучем лесу высокий деревянный помост и клали на него покойника, положив ему в одну руку каменный топор, а в другую – копьё. Над ним сооружали бамбуковый навес, который предохранял труп от дождя. Хищные птицы в несколько дней съедали всё мясо мертвеца и оставляли только скелет.
Англичане, бродя по острову, не раз натыкались на эти гробницы. Жители Таити боялись своих покойников и, чтобы умилостивить их, клали им в ноги кокосовые орехи и бананы.
Астрономические наблюдения были закончены. Кук решил покинуть Таити и отправиться дальше на запад, в неизвестные места, чтобы выяснить, существует ли Южный материк, и исследовать восточные берега Австралии.
Когда таитяне узнали, что их гости уезжают, они собрались большой толпой на берегу и громко рыдали. Но конечно, эти рыдания вовсе не были вызваны искренним горем. Просто по таитянским законам вежливости гостей полагалось провожать плачем. Искренне горевал один только Тупия, крепко подружившийся с Куком.
– Послушай, Тупия, – сказал ему Кук, – поедем с нами. Ты объедешь весь мир, познакомишься с такими чудесами, какие тебе даже не снились. Я стану обращаться с тобой как с братом, ты будешь жить в довольстве и в богатстве. А через несколько лет мы привезём тебя обратно. Соглашайся, Тупия, едем!
Тупия горько вздохнул.
– Я бы поехал с радостью, – сказал он, – но у меня есть племянник Тайето, двенадцатилетний мальчик, круглый сирота. На кого я его оставлю? Он умрёт здесь без меня с голоду.
– Бери с собой своего племянника, – предложил Кук Тупии. – Я отдам его в Англии в школу, и он станет образованным человеком.
И Тупия согласился. Вместе со своим кудрявым племянником он поселился в отдельной каюте, расположенной между каютами Кука и Бэнкса.
13 июля «Усердие» снялось с якоря и вышло в море.
7 октября мореплаватели увидели зубчатую горную цепь, тянувшуюся от одного края горизонта до другого.
– Ура! – закричал Бэнкс. – Южный материк!
– Это Новая Зеландия, открытая голландским путешественником Тасманом, – сказал Кук.
– Новая Зеландия – часть Южного материка. Я в этом совершенно уверен.
– Посмотрим, – сказал Кук. – Я не уеду отсюда, пока не занесу на карту все берега и не узнаю, материк это или остров.
Новую Зеландию открыл в 1642 году голландец Абель Тасман. Он видел лишь северный берег Новой Зеландии, и поэтому никто не знал, велика ли открытая им земля. Вполне естественно было предположить, что Новая Зеландия – только часть какого-то огромного материка.
Два дня спустя «Усердие» бросило якорь в устье небольшой речки. Берега заросли дремучим, непроходимым лесом, над которым возвышались голые чёрные скалы. Чем дальше от берега, тем эти скалы становились всё выше и выше и наконец превращались в гигантские горы, покрытые вечными снегами.
Скоро показались и жители. Они были высоки ростом и мускулисты. Челюсти выступали вперёд, и от этого лица казались свирепыми. Голые тела их были пёстро размалёваны. В руках они держали длинные копья и топоры из хорошо отшлифованного зелёного камня.
Кук приказал спустить две шлюпки и отправился на берег вместе с Бэнксом и отрядом вооружённых матросов. Увидев приближающихся англичан, люди разбежались. Шлюпка, в которой сидел Кук, подошла к берегу. Кук поручил сторожить её четырём юнгам и пошёл в лес. Вторая шлюпка остановилась на полпути между берегом и кораблём.
Едва только Кук с товарищами скрылся в лесу, как на мальчиков набросились четверо новозеландцев. Они опрокинули их наземь и занесли над ними свои длинные копья.
Напавших заметили со второй шлюпки и для острастки дали залп в воздух. Поражённые грохотом новозеландцы остановились, но, увидев, что выстрелы не принесли им никакого вреда, снова кинулись на мальчиков.
Грянул второй залп, и один из новозеландцев был убит наповал. Его товарищи пустились бежать и скрылись в лесу.
Услышав выстрелы, Кук вышел из леса на берег, сел в свою шлюпку и отправился обратно на корабль.
Он был огорчён, что первая встреча с новозеландцами кончилась убийством. Вражда с ними могла только помешать исследованию этой земли. 9 октября, увидев на берегу взволнованную толпу, он немедленно отправился к ней под надёжным прикрытием трёх вооружённых шлюпок.
С Куком поехал и Тупия.
На этот раз при виде англичан новозеландцы не разбежались, но не решились и приблизиться. Тупия обратился к ним с речью на таитянском языке. И к удивлению Кука, новозеландцы понимали его. Оказалось, новозеландский язык похож на таитянский. Кук очень обрадовался этому. Тупия облегчит ему сношения с жителями Новой Зеландии.
– Мы пришли к вам не с войной, а с миром, – говорил Тупия. – Нам нужно запастись у вас пресной водой и пищей. Но не бойтесь, мы ничего не возьмём у вас даром. Мы за всё вам щедро заплатим. Вы получите от нас топоры из блестящего камня, который крепче ваших скал, – он потряс над головой стальным топором, – драгоценные шарики, которые сделают вас всех красивыми, – он показал стеклянные бусы, украшавшие его грудь, – и красную одежду, в которой не страшен самый сильный ночной холод.
Новозеландцам понравилась речь Тупии, и они, осмелев, стали подходить к странным заморским людям. Кук встречал их приветливо, каждому дарил по нитке бус и уговаривал ехать к себе на корабль.
Казалось, всё шло отлично.
Но вдруг один из новозеландцев, подойдя к астроному Грину, вынул у него из ножен кинжал и бросился бежать. Грин выстрелил ему в спину дробью. Но новозеландец был уже довольно далеко, и дробь не причинила ему вреда. Кук уговаривал Грина уступить кинжал удравшему и не устраивать напрасно кровопролития. Но в эту минуту выстрелил доктор Монкгауз и убил убегавшего наповал. Грин подошёл к убитому и взял у него свой кинжал.
Новозеландцы перешли в наступление. В боевом порядке, потрясая топорами, они двинулись на англичан.
Матросы дали залп.
Несколько новозеландцев упало. Остальные бросились в реку и переплыли на другой берег.
Кук, увидев, что ему и на этот раз не удалось поладить с новозеландцами, решил вернуться на корабль.
Шлюпки двинулись к кораблю. Навстречу им мчались две новозеландские пироги, направлявшиеся к берегу.
Одна пирога прошла мимо. Но другая отважно приблизилась к шлюпкам.
Тупия попробовал вступить с новозеландцами в переговоры.
– Не бойтесь! – кричал он им. – Мы не сделаем вам ничего худого!
– Мы не боимся! – ответили новозеландцы, и семь копий полетели в англичан.
Двое матросов были слегка ранены.
– Собаки! Бей их! – крикнул кто-то.
Грянул залп, и четверо новозеландцев с простреленными черепами упали на дно своей пироги.
Куку стоило большого труда заставить рассвирепевших моряков не пристреливать трёх остальных. Их взяли в плен и отвезли на корабль.
Кук угостил их, напоил сладкой настойкой, подарил им бусы, ткани и топоры. Но пленники ко всему относились враждебно, с Тупией разговаривать отказались и, когда их вечером отвезли на берег, стали швырять камнями в отъезжавшую шлюпку.
Они любили свою землю и не доверяли могущественным иноземцам.
Кук решил, что оставаться здесь дольше бессмысленно, и направился вдоль берега к северу. Всей команде хотелось поскорее узнать, открыли ли они Южный материк, или Новая Зеландия всего только один из бесчисленных островов Тихого океана.
Дули встречные ветры, и «Усердие» медленно подвигалось вперёд. На берег мореплаватели съезжали только за водой и избегали встреч с новозеландцами. Но издали видели деревни и маленькие деревянные крепости, которые новозеландцы называют «и-пу». Эти крепости с высоким бревенчатым частоколом строились на вершинах скал.
По ночам корабль бросал якорь в бухтах, которых здесь было множество, и тогда на берегу собирались новозеландцы, жгли костры, плясали военные пляски и проклинали чужеземцев. Англичанам этот шум мешал спать, но в конце концов они привыкли к нему. Одного только Тупию продолжали волновать угрозы, и он каждый вечер обращался к новозеландцам с речью.
– Сойдите на берег, и мы вас всех убьём! – кричали ему в ответ новозеландцы.
– Мы не хотим с вами спорить, – рассудительно отвечал Тупия. – Берег ваш. Но по какому праву вы оскорбляете нас здесь, в море? Море и не наше и не ваше. А сражаться с вами мы не хотим. У нас нет никакого повода к ссоре.
Однажды подобными речами он до того разозлил новозеландцев, что они решились на чрезвычайно дерзкую выходку. Пользуясь ночной темнотой, к «Усердию» подошла пирога, и несколько воинов взобрались на палубу. Они хотели убить Тупию, но, по счастью, он зачем-то спустился вниз. Не найдя Тупии, они схватили его племянника Тайето, швырнули его в пирогу и понеслись к берегу. Тайето заплакал. Его плач услышали стоявшие на вахте матросы и начали стрелять. Меткий выстрел повалил одного из похитителей. Маленький таитянин воспользовался замешательством, прыгнул в воду и поплыл к кораблю. Через минуту он уже был в объятиях своего дяди.
Обогнув самый северный мыс Новой Зеландии, «Усердие» направилось к югу вдоль западного побережья. Эта часть страны была слабо населена, жители здесь казались дружелюбнее, и путешественники могли свободно гулять по берегу. Во время одной из таких прогулок Кук и Бэнкс взобрались на вершину высокой горы. Весь край лежал перед ними.
– Глядите! – вскричал Кук. – Нас со всех сторон окружает вода. Мы на острове! Где же ваш Южный материк?
Бэнкс обвёл горизонт пристальным взором. И вдруг на юге, за узкой полоской воды, он увидел покрытые снегом горные пики.
– Да, мы на острове, – сказал он, – но этот остров только с трёх сторон окружён океаном. С четвёртой стороны – узкий пролив. А за проливом – Южный материк.
Кук подумал, что Бэнкс, может быть, и прав.
Что, если этот остров находится на таком же расстоянии от Южного материка, как Англия от Европы?
На корабле рассказ Бэнкса о том, что они с горы видели пролив, за которым лежит какая-то большая гористая страна, переполошил всех. В том, что это Южный материк, никто не сомневался. И Кук почувствовал, что он тоже заражается этой общей верой.
«Усердие» на всех парусах понеслось к югу. 8 февраля 1770 года оно вошло в пролив. Кук предложил назвать его проливом Бэнкса.
– Бэнкс первый заметил его с горы, – говорил он.
Но Бэнкс наотрез отказался. Он хотел, чтобы пролив был назван проливом Кука, а так как к этому требованию присоединилась вся команда, то Куку пришлось согласиться.
Берега пролива Кука были густо заселены. Новозеландцы, завидев корабль, собирались толпами и швыряли в воду тучи копий и камней.
Но Кук не останавливался. Пройдя пролив и снова попав в океан, он повернул на юг и пошёл вдоль восточного берега этой неведомой земли.
Ветер дул попутный, и корабль мчался на всех парусах. Жителей не было видно. Эта страна казалась ещё мрачнее, чем тот остров, который мореплаватели обошли кругом. Исполинские горы загромождали её и подходили к самому побережью. Долин не было – узкие ущелья отделяли одну гору от другой. Склоны гор покрывал тёмно-зелёный пушок – это были дремучие леса, – а на вершинах сверкали снега.
9 марта берег круто повернул направо, на запад, а 10-го сделал ещё один поворот, на север. Значит, это тоже остров. Пройдя вдоль его западного берега, «Усердие» вернулось к проливу Кука.
– Надеюсь, Бэнкс, – сказал Кук, – вы теперь убедились, что Новая Зеландия к Южному материку никакого отношения не имеет. Она состоит из двух больших островов…
– Знаю, знаю! – перебил его Бэнкс. – Северный остров открыт Тасманом, а южный – вами. Но откуда вы знаете, что Южный материк не лежит к югу от южного острова?
Кук задумался.
– Нет, – наконец сказал он. – Этого не может быть. Вы заметили, какие длинные и ровные волны бьют в южный мыс Новой Зеландии? Такие волны могут идти только из открытого океана. Всякий опытный моряк скажет вам, что там вблизи нет никакой земли.
Покинув Новую Зеландию, Кук продолжал своё путешествие на запад.
Перед ним стояла ещё одна важная задача – исследовать восточное побережье Австралии. О её южном и западном берегах было уже кое-что известно благодаря Абелю Тасману и некоторым другим голландским мореплавателям. Но восточный берег всё ещё оставался полной загадкой для европейцев. Предполагали, что он расположен где-то совсем неподалёку от Новой Зеландии.
Но «Усердие» плыло на запад неделю за неделей, не встречая никакой земли. И только месяц спустя после отплытия из пролива Кука, 19 апреля 1770 года, мореплаватели увидели вдали узкую полосу берега. Австралия оказалась гораздо меньше, чем предполагали европейские учёные. От Новой Зеландии её отделяло громадное водное пространство.
Кук нашёл хорошую бухту, бросил якорь, спустил шлюпку и поехал на берег. На берегу стояло человек сорок, голых, с чёрной кожей.
На корабль они не обращали никакого внимания, но, увидев приближающуюся шлюпку, разбежались. Только два смельчака с длинными деревянными копьями в руках остались на берегу. Они кричали что-то воинственное и угрожающее. Кук подивился их храбрости – в шлюпке было пятнадцать человек. Он знаками объяснил, что у белых самые мирные намерения, что они хотят только набрать пресной воды. Но два упрямых австралийца ничего не желали слушать. Набрав камней, они стали швырять их в шлюпку. Боцман, слегка задетый камнем, выстрелил в одного из австралийцев дробью и попал ему в ногу.
Австралийцы убежали, но, когда белые высадились, они снова появились из леса, держа в руках большие деревянные щиты. Напрасно Кук бросал им гвозди и бусы, они не обращали на подачки никакого внимания и не унимались. Только новый выстрел дробью принудил их оставить моряков в покое.
С тех пор Кук мог беспрепятственно ходить всюду, куда ему вздумается. Он размышлял, нельзя ли в Австралии поселить английских колонистов. Он исследовал почву и увидел, что она чернозёмна и может давать отличные урожаи. Высокие тучные травы, казалось, только и ждали, чтобы пастухи выгнали на них скот. В океан впадала многоводная река, в которой водилась вкусная рыба. Леса были редкие, но деревья – главным образом эвкалипты – поражали своей высотой и толщиной. Воздух звенел от птичьих голосов, а на прибрежном песке были видны следы каких-то животных. Кук усердно исследовал страну и был очень доволен своими открытиями.
Одно не удавалось ему – завязать сношения с жителями. Случайно встретив их в лесу, он пробовал заговорить с ними, но они разбежались при его приближении. Поймав двух маленьких девочек, он с ног до головы увесил их разноцветными бусами, надеясь этим привлечь к себе австралийцев. Но когда девочек отпустили, они побросали все бусы на землю и убежали. Тогда он стал оставлять топоры и гвозди в тех местах, где часто бывали австралийцы. Но те и не притрагивались к этим драгоценностям.
Запасшись пресной водой, «Усердие» снялось с якоря и направилось вдоль берега к северу.
Это было скучное плавание. Австралия очень однообразна. Ровная гряда невысоких гор скрывала горизонт. Горы эти напоминали Куку горы Южного Уэлса в Англии, и он назвал весь этот край Новым Южным Уэлсом. Кук старательно составлял подробную карту австралийских берегов и заносил на неё каждый мыс, каждый залив, каждый прибрежный островок.
25 мая они прошли тропик Козерога и вступили из умеренного пояса в тропический. Несколько дней спустя Бэнкс, гуляя по берегу, увидел странное большое животное, у которого на животе был кожаный мешок. Это был кенгуру, до тех пор никогда ещё не виданный европейцами. В кожаных мешках на животе кенгуру носят своих детёнышей.
Плавание вдоль австралийских берегов было довольно утомительно, но пока вполне благополучно. Никто из моряков и не подозревал, какая их всех подстерегает опасность.
– Сто двадцать! Сто восемнадцать! Сто двадцать три! – кричал матрос, измерявший лотом глубину.
Вот уже шесть часов «Усердие» шло среди отмелей и подводных скал и никак не могло из них выбраться. Экипаж измучился от ежеминутной перемены курса, от постоянной борьбы с ветром, который то и дело нёс корабль на клокочущие буруны.
Но в десять часов вечера лот перестал доставать до дна, и все вздохнули свободнее. Кук отдал распоряжение идти в открытое море и спустился к себе в каюту.
Через полчаса матрос, всё ещё продолжавший безуспешно отыскивать лотом дно, вскрикнул от ужаса.
– Сто семь футов! – объявил он.
И раньше чем ему удалось снова закинуть лот, раздался пронзительный скрип, потом треск ломающегося дерева, и «Усердие» остановилось. Паруса в последнем усилии надулись гигантскими пузырями и склонили судно набок. Правый борт почти касался воды.
Через полминуты Кук уже стоял на покатой палубе.
– Все паруса долой! – приказал он.
Паруса убрали, но судно не выпрямилось. Оно застряло в расщелине подводного рифа. Камни впились в его деревянные бока, и нелегко было вырваться из этой клешни.
К Куку подошёл доктор Монкгауз.
– Подождите прилива, сэр, – сказал он. – Прилив подымет и освободит нас.
– Сейчас самая высшая точка прилива! – крикнул Кук. – Дальше может быть только отлив.
Монкгауз понял, что попал впросак. Но Кук сразу забыл опрометчивого доктора. «Надо облегчить корабль во что бы то ни стало», – думал он.
И приказал:
– Пушки за борт!
Девять пушек кинули в море. Брызги взлетели до верхушек мачт. Но «Усердие» даже не шелохнулось.
– Выливайте пресную воду! – крикнул капитан.
Бочки были выволочены на палубу, и с таким трудом добытая питьевая вода полилась в море. Но уже начался отлив, исчезла всякая надежда освободиться до дневного прилива.
Весь ужас своего положения мореплаватели поняли только утром, когда рассвело. С каждой набегающей волной корабль тёрся о камень и медленно разрушался. Кругом плавали обломки киля и обшивки. Стоило ветру чуть-чуть окрепнуть, и через двадцать минут от «Усердия» остались бы одни щепки.
Кук послал в трюм плотника. Он опасался, нет ли в днище сквозной пробоины. Плотник вернулся с побледневшим лицом и сказал:
– Сэр, там вода!
«Началось!» – подумали моряки, но никто не произнёс ни слова.
Кук сам спустился в трюм. Ящики и пустые бочонки плавали в чёрной воде, медленно, почти незримо, подымаясь.
– К помпам! – крикнул Кук и ушёл в свою каюту.
Заскрипели две помпы, выливая в море мутные струи. Матросы разделились на три команды, которые качали воду поочерёдно.
Пришёл долгожданный дневной прилив, но не принёс освобождения. Он оказался слабее ночного и только слегка приподнял корму судна.
В шесть часов уровень воды в трюме снова начал подыматься, и пришлось поставить третью помпу. Четвёртая помпа, запасная, оказалась испорченной. Кук приказал выбросить её за борт.
Моряки были измучены. Команды, работавшие у помп, принуждены были меняться каждые семь минут. Офицеры становились на место падавших от утомления матросов и работали наравне со всеми. Никто не роптал. Каждый чувствовал, что от этого мучительного труда зависит его собственное спасение.
Когда стемнело, к Куку подошёл Бэнкс.
– Вы надеетесь сняться со скалы? – спросил он.
– Надеюсь, – ответил Кук. – Ночью прилив будет очень высок.
– Австралийский берег находится в восьми милях от нас, – сказал Бэнкс. – Сможет ли «Усердие» добраться до него с такой огромной пробоиной в днище? Сейчас скала затыкает дыру, как пробка, но, когда мы освободимся…
Кук молчал.
– В шлюпках поместится не больше половины команды, – продолжал Бэнкс. – Остальные обречены на гибель. Что мы будем делать?
– Что мы будем делать? – переспросил Кук. – Вы да я? Мы останемся на корабле.
Но Кук знал, что это не выход из положения. Матросам тоже не поместиться на шлюпках.
А что ожидает тех, кому удастся добраться до австралийского берега? Одинокая жизнь вдали от родины и близких. Впрочем, будь что будет. А пока надо работать.
Кук подошёл к помпе, расстегнул ворот рубашки и стал вместе с изнемогавшими матросами выкачивать воду. Теперь команды менялись уже каждые пять минут. И когда приходила смена, кончившие работать падали от усталости и лежали не двигаясь, пока снова не наступала их очередь.
Начался прилив. Уровень воды достиг уже высшей точки дневного прилива и всё ещё продолжал подыматься. Все шлюпки были спущены на воду и привязаны канатами к корме корабля, чтобы попытаться стянуть его со скалы.
Вода подымалась всё медленнее и медленнее. Корабль зашевелился и стал оживать.
Ура! Палуба выровнялась, «Усердие» плавно закачалось на волнах.
Все вёсла шлюпок с плеском опустились в воду. Канаты натянулись, и корабль, пятясь задом, слез со скалы. Теперь под ним глубина. Они свободны!
Мигом были поставлены все паруса. Но ветра почти не было, и гигантские полотнища повисли, как мешки, чуть-чуть колыхаясь. Корабль медленно пошёл к берегу.
Первые десять минут моряки были в восторге. Они радостно обнимали друг друга. Даже помпы застучали веселее. Но вскоре стали замечать, что корабль как-то странно осел, что с палубы поверхность моря уже не кажется такой далёкой, как раньше, и, заглянув в трюм, поняли безвыходность своего положения.
– Сэр, – сказал доктор Монкгауз, подходя к Куку, – через четверть часа вода начнёт заливать каюты.
– Я это знаю сам, – ответил Кук.
– Сэр, – продолжал Монкгауз, – я придумал, как заткнуть пробоину.
Доктор рассказал свой план Куку, и через минуту на палубе разостлали огромный старый парус. Доктор вымазал его липким навозом. Навоза набрали несколько вёдер в хлеву, где жили купленные на Таити свиньи. Поверх навоза густо набросали паклю и, когда она присохла, сбросили распластанный парус за борт. Парус мигом был подтянут под корабль. Пробоина присосала его к себе, и течь была остановлена. Помпы продолжали работать, и палуба начала медленно подыматься.
На рассвете «Усердие» бросило якорь в устье большой реки.
Но несчастья путешественников ещё не кончились. Корабль оказался в гораздо худшем состоянии, чем предполагали. Заделать пробоину было мало – всё днище до того стёрлось, что местами было не толще сапожной подошвы.
В довершение всего на корабле появилась цинга. Цинга – это болезнь, которая происходит от недостатка свежей пищи. Со дня отплытия из Новой Зеландии моряки не ели ничего, кроме морских сухарей и солонины. Мучительная ночь, проведённая на подводном камне, окончательно подорвала их силы. Особенно мучился Тупия. Он, с детства привыкший к сырым фруктам, не мог больше видеть солёного мяса и сухого хлеба и еле волочил ноги.
Кук тотчас послал экспедицию за плодами, овощами и дичью. Но, увы, эта часть Австралии оказалась совсем бесплодной. Пески, сухая трава да увядший от зноя и безводья лес. Экспедиция вернулась, не найдя ничего, кроме гигантского морского слизняка.
Многочисленные следы босых человеческих ног на песке показывали, что земля эта обитаема. И действительно, вскоре возле раскинутых на берегу палаток показалось несколько австралийцев, точно таких же, как те, которых наши путешественники видели раньше. К англичанам они отнеслись без всякого любопытства. Кук им дарил бусы, топоры и ткани, но они тотчас же швыряли все эти подарки на землю, не видя в них никакой ценности. Ценным они считали только то, что можно есть. Еду они ставили выше всего на свете.
Из-за еды у них произошла ссора с белыми, которая едва не стоила жизни Куку и его товарищам.
Вот как это случилось.
Однажды нескольким матросам посчастливилось убить двух огромных черепах. Кук очень обрадовался. Он думал, что свежее мясо поможет цинготным больным, и приказал зажарить черепах на обед. Вдруг австралийцы, ни слова не говоря, схватили одну черепаху и потащили её в лес. Но черепаха тотчас же была у них отнята. Австралийцы были очень удивлены и объяснили, что им хочется есть. Кук приказал накормить их сухарями, которых на судне было вдоволь. Австралийцы досыта наелись сухарей. Сытые и сонные, они встали, снова взвалили себе на спину черепаху и медленно побрели к лесу.
Это рассердило и рассмешило англичан. Черепаха была отнята вторично. Австралийцы обиделись. Подбежав к костру, на котором плотник варил смолу для конопачения судна, они схватили горящие головни и принялись поджигать траву вокруг лагеря.
Кук приказал стрелять. Но было уже поздно. Высокая сухая трава горела, как порох. Морской ветер вздувал пламя, и оно горячим кольцом обступало мореплавателей.
– К воде! На корабль! – вскричал Кук.
Но все уже и без приказания со всех ног неслись к берегу.
Пламя не отставало от них ни на шаг. И только слегка задержавшая огонь песчаная дюна дала им возможность вовремя прыгнуть в воду.
Через пять минут они были уже на корабле, в полной безопасности.
А пламя продолжало с необыкновенной быстротой распространяться по всему побережью. Горели поля, рушились столетние эвкалипты в лесах. Огонь переливался из ложбинки в ложбинку, а вечером, когда стемнело, медленно полез вверх по лесистым склонам далёких гор. К утру пожар дополз до горизонта.
Четверо суток мореплаватели сидели на корабле, разглядывая океан огня, опустошающий всю страну.
– Безумцы! – говорил Бэнкс, вспоминая австралийцев, которые из-за одной черепахи натворили столько бед. – Ведь они и сами заживо сгорели!
Но когда клубы дыма рассеялись, Кук через подзорную трубу увидел далеко в море несколько связанных вместе брёвен, на которых мирно сидели австралийцы с удочками в руках.
Наконец «Усердие» кое-как починили. Надо было собираться в путь.
К сожалению, Кук не мог и думать о немедленном возвращении в Англию. Измученная команда не вынесла бы такого длинного путешествия, да и корабль требовал хорошего, настоящего ремонта. Кук решил добраться до ближайшего места, где жили европейцы, – до города Батавии в голландской колонии на острове Ява.
Чтобы снова не сесть на риф, в море послали шлюпку с поручением составить карту всех мелей и подводных скал. Шлюпка вернулась только через два дня и привезла безрадостные вести.
Оказалось, что вдоль всего восточного берега Австралии тянется подводный барьер из коралловых рифов, загораживающий путь в открытое море. Этот барьер, как тюремная стена, отрезал их от всего мира.
Началось беспримерное в истории путешествий плавание. Триста шестьдесят миль прошли мореплаватели, ежеминутно измеряя дно лотом. Корабль двигался на север по узкому проходу между берегом Австралии и коралловым рифом. Беспрестанные мели до того истрепали «Усердие», что все его старые раны открылись. Воды прибывало в трюме на девять дюймов в час, и больная цингой команда должна была днём и ночью работать у помп.
Но когда наконец они обогнули коралловый барьер, перед ними встала не менее трудная задача: берега Новой Гвинеи преградили им путь. А в те времена не знали, является ли Новая Гвинея островом или составляет часть Австралийского материка. Если бы оказалось, что Новая Гвинея составляет часть Австралийского материка, им пришлось бы огибать и Новую Гвинею. Это очень удлинило бы их путь, и Кук решил попытаться поискать пролив между Новой Гвинеей и Австралией.
К счастью, этот пролив был найден, и две недели спустя «Усердие» уже плыло среди островов Индонезии.
Тут легко было достать фрукты, и цинга стала проходить. Но на корабле появилась другая страшная болезнь – малярия. Корабль стал похож на госпиталь. Здоровые были до того истощены, что у них не хватало сил ухаживать за больными. К довершению несчастья хирург Монкгауз, единственный врач на корабле, сам заболел малярией и через несколько дней умер. Тупия и его племянник Тайето не вставали с постели. Опасались и за жизнь Бэнкса. Только необыкновенная сила воли поддерживала Кука. Почти каждую ночь выбрасывали за борт нового мертвеца.
И когда наконец «Усердие» вошло в гавань Батавии, некому было убрать паруса.
Батавия – это большой город на острове Ява, который сейчас называется Джакартой и является столицей Индонезийской республики. Во времена Кука остров Ява, как и вся Индонезия, был захвачен Голландией и города на нём носили голландские названия. С радостью смотрели измученные путешественники на двухэтажные каменные дома, на мощеные улицы, на высокие церкви. Вся команда покинула «Усердие» и поселилась в лучшей гостинице города. Их корабль, так доблестно боровшийся с бурями и мелями, был отдан для ремонта на хорошую верфь.
Тупия, почувствовавший себя немного лучше, гулял по городу и с достоинством ко всему приглядывался. Он помнил, что был у себя на родине важным человеком, и не хотел показывать чужеземцам своё удивление. Но по лицу его Кук видел, как он глубоко потрясён великолепием и грандиозностью города.
– Почему здесь все одеваются по-разному? – спросил он однажды Кука.
– Потому, что сюда съехались люди из разных стран, – ответил Кук, – а в разных странах – разная одежда. У голландцев одни наряды, у малайцев – другие, у англичан – третьи.
– Я тоже хочу быть одетым, как одеваются на моей родине, – сказал Тупия, снял подаренный ему матросский костюм и облачился в свои таитянские одежды.
Одно не нравилось ему: жестокое обращение белых со своими рабами – малайцами.
– Неужели и с таитянами вы сделаете то же самое? – спрашивал он, глядя, как здоровенный голландец погоняет кнутом четырёх рабов, впряжённых в тяжёлую телегу.
Первое время после приезда в Батавию все больные чувствовали себя легче. Но несколько дней спустя малярия возобновилась. Каждый день уносила кого-нибудь смерть. Умер маленький Тайето. А за несколько дней до отплытия из Батавии умер и Тупия. Ему не довелось увидеть Англию, в которую он так стремился.
Дальнейший путь «Усердия» пролегал по хорошо уже известным морям. Обогнув южную оконечность Африки – мыс Доброй Надежды, – наши путешественники вошли в Атлантический океан и 12 июня 1771 года, после почти трёхлетнего отсутствия, прибыли в Англию.
Имя Кука облетело всю Англию. Статьи о нём появились во всех газетах. Книги с описанием его путешествия покупались нарасхват и переводились на иностранные языки.
Весь учёный мир переполошился. Астрономы обсуждали его наблюдения за прохождением Венеры через диск Солнца; ботаники – привезённые им травы; зоологи – виденных им в Австралии животных; геологи – вопрос об образовании тихоокеанских островов; этнографы – язык и обычаи новозеландцев.
Но больше всех волновались географы. Давно уже не получали они столько драгоценных сведений. Определение берегов Австралии и Новой Зеландии сразу заполняло огромное белое пятно, украшавшее в то время все европейские карты. А пролив между Новой Гвинеей и Австралией – разве это не грандиозное открытие!
Однако особенно удивило учёных то, что Кук не нашёл Южного материка. Южный материк, по их мнению, должен был находиться именно в тех самых широтах, которые посетило «Усердие».
Заседания Лондонского географического общества были похожи на бурю.
– Южного материка не существует! – утверждали одни. – Капитан Кук доказал это с полной очевидностью!
– Южный материк существует! – утверждали другие. – Без него земной шар потерял бы равновесие и свалился бы набок. Но Южный материк расположен южнее тех мест, которые посетил капитан Кук. Если бы этот храбрый путешественник догадался, покинув Новую Зеландию, взять курс на юг, его имя было бы теперь знаменитее имени Колумба.
Английскому правительству во что бы то ни стало хотелось открыть этот неведомый Южный материк. Мало ли какие богатства могли таить его горы, мало ли какую выгоду можно было извлечь из торговли с его обитателями!
И Адмиралтейство решило послать новую экспедицию, поручив ей проникнуть как можно дальше к югу. Единственным человеком, который мог стать во главе такой экспедиции, был капитан Кук.
На этот раз ему дали не один корабль, а два, причём каждый из них был больше «Усердия». Первый из этих кораблей, на котором должен был ехать сам Кук, назывался «Решением», а второй, находившийся под командой подчинённого Куку капитана Фюрно, – «Отвагой».
Куку поручили обойти вокруг земного шара, стараясь держаться возможно ближе к Южному полюсу. А зимой, когда ему волей-неволей придётся возвращаться к тропикам, он может продолжать своё исследование тихоокеанских островов.
Новые спутники должны были сопровождать Кука в это плавание, так как хирург Монкгауз и астроном Грин умерли в пути, а здоровье Бэнкса навсегда было подорвано злокачественной малярией, которой он заболел у островов Индонезии.
Теперь с Куком ехали два естествоиспытателя – отец и сын Форстеры, два астронома – Уэлс и Бэйли и художник Вильям Годжс, взятый для того, чтобы зарисовывать обитателей дальних стран. Кук особенно подружился с младшим Форстером, молодым талантливым учёным.
13 июля 1772 года «Решение» и «Отвага» вышли из Плимута, 29 октября они прибыли к мысу Доброй Надежды, южной оконечности Африки.
На мысе Доброй Надежды Форстер-сын встретил шведа – ботаника доктора Спармана, который занимался изучением южноафриканской растительности. Форстер предложил ему примкнуть к экспедиции Кука, и Спарман с удовольствием согласился. Таким образом, на «Решении» появился новый пассажир, чрезвычайно полезный своими научными познаниями.
Прикупив съестных припасов и дав отдохнуть матросам, Кук покинул Африку и пошёл прямо на юг.
С каждым днём погода становилась всё холоднее и пасмурнее. Начались дожди, которые мало-помалу сменились снегом. 10 декабря под 50°40′ южной широты были встречены первые плавучие льдины.
Многие из этих льдин были необычайно велики. Однажды «Решение» чуть было не столкнулось в тумане с ледяной горой, которая была в четыре раза выше самой высокой его мачты. Столкновение с подобной льдиной неминуемо кончилось бы гибелью судна.
Отважные мореплаватели, напряжённо вглядываясь в беспросветную пелену падающего снега, продолжали свой путь на юг.
Кук заметил, что все ледяные горы плывут с юга на север, несмотря на то что ветер дует северный. Это заинтересовало его, и он стал предполагать, что их несёт какое-то сильное морское течение. Форстер-отец и астроном Уэлс вызвались измерить скорость этого течения.
Захватив с собой измерительные инструменты, они вдвоём сели в шлюпку и отъехали от корабля. Волны бросали шлюпку, как мячик. Липкий снег застилал им глаза. Но они мужественно работали.
– Где «Решение»? – внезапно спросил Уэлс, поднимая голову.
Форстер поглядел по сторонам. Действительно, «Решения» нигде не было видно. Всюду, куда ни кинешь взор, плыли льдины. Они обступили шлюпку кругом.
– «Решение» вон за той ледяной скалой, – сказал Форстер. – Эта громада заслонила от нас корабль. Придётся обойти её.
Они налегли на вёсла. Вот льдина обойдена. Но за ней, чуть-чуть раскачиваясь, оплёскиваемая волнами, плывёт вторая такая же.
Где же «Решение»?
Они обогнули и вторую льдину, и третью, и четвёртую. Мудрено ли потеряться в этом безмерном движущемся однообразном лабиринте?
Корабль исчез бесследно.
Они гребли с лихорадочной торопливостью. Несмотря на холодный, пронизывающий ветер, пот катился по их спинам.
Проходили часы. Вёсла уже выпадали у них из рук.
Наступили сумерки. Уэлс лёг на дно лодки животом вниз и закрыл глаза. Одни, без пищи, в неведомом бушующем океане!
Но вот сквозь сумрак до них донёсся далёкий, еле слышный звон. Они вскочили и схватили вёсла. Льдину за льдиной огибали они, крича в летящий снег, в ветер. Уже опять не хватает сил грести, уже из горла рвётся хрип, а не крик…
Перед ними чёрная корма «Отваги»!
Капитан Фюрно напоил полумёртвых от усталости и холода учёных горячим пуншем и уложил спать.
14 декабря льды сомкнулись перед кораблями. Смёрзшиеся глыбы превратились в холмистое ледяное поле и преградили дальнейший путь на юг.
В течение двух недель Кук пытался обогнуть это поле то с востока, то с запада, но безуспешно. В ледяном поле не было ни одного прорыва, ни одного канала. Быть может, Южный материк находится ещё южнее, за этими льдами. Но доступ к нему был невозможен.
Кук повернул на север и направился к далёкой Новой Зеландии. Если ему удастся запастись там провизией, можно будет посвятить зиму исследованию тропической части Тихого океана. А следующим летом ему хотелось снова вернуться на юг и попытаться проникнуть как можно дальше к полюсу. Нужно же в конце концов либо открыть Южный материк, либо доказать, что он не существует.
Когда они уже выбрались изо льдов, случилась новая неприятность: Кук перестал видеть «Отвагу». Корабли ночью разошлись в океане. Напрасно «Решение» бороздило волны взад и вперёд, напрасно палили из пушек.
Впрочем, Кук не очень беспокоился. Он знал, что капитан Фюрно пойдёт в Новую Зеландию и подождёт его в проливе Кука.
Наступил март. Март в Южном полушарии – осенний месяц. Кук торопливо шёл к северу, убегая от полярной зимы.
25 марта 1773 года мореплаватели заметили берег Новой Зеландии. Они покинули Африку около пяти месяцев назад. Почти полгода провели в океане, не видя суши.
«Решение» бросило якорь в удобной бухте, расположенной на юго-западном углу южного острова Новой Зеландии. Кук назвал её Мрачной.
Но Мрачная бухта оказалась мрачною только с виду. Для измученных путешественников она была раем. Отыскав удобную якорную стоянку, Кук тотчас же разделил матросов на отряды охотников, рыболовов и ботаников. Охотники отправились в лес за дичью, рыболовы закинули сети, а ботаники под начальством обоих Форстеров разбрелись по берегу в поисках растений, пригодных для пищи.
Новозеландцев на берегу было мало, и, должно быть, поэтому они отнеслись к англичанам весьма миролюбиво. Их вождь приехал вместе с дочерью на корабль и в знак учтивости непременно хотел вымазать голову Кука каким-то вонючим жёлтым жиром. Куку стоило огромного труда увильнуть от этой любезности, но тогда настойчивый вождь стал приставать к офицерам, и добросердечный швед Спарман, не умевший никому ни в чём отказывать, кротко предоставил ему свою голову; вождь расщедрился и под хохот всей команды вымазал его с ног до головы.
Рыбы наловили множество, набрали всяких дикорастущих овощей, но дичи не нашли, и охотники вернулись ни с чем. В этих густых лесах не было зверей, и даже птиц, годных в пищу, было мало. Новозеландцы жили впроголодь. Они промышляли рыболовством, но сети их были так плохи, что и рыбы им не хватало.
18 мая «Решение» снялось с якоря и направилось в пролив Кука, где, по условию, его должна была дожидаться «Отвага». Путешествие вдоль берегов южного острова Новой Зеландии было вполне благополучно, и неделю спустя мореплаватели вошли в пролив.
Капитан Фюрно дожидался здесь уже больше месяца. Ему удалось установить с новозеландцами хорошие отношения, и они каждый день привозили на корабль несколько корзин с рыбой в обмен на топоры и бусы.
– Это воинственный народ, – рассказывал Куку капитан Фюрно. – У них не только племена постоянно воюют друг с другом, но и деревни и даже отдельные семьи. И при этом все голодают. Да и мудрено ли – из домашних животных у них есть только собаки. Мне даже рассказывали… Впрочем, я этому не верю…
– Что вам рассказывали? – спросил Кук.
– Один новозеландец говорил мне, будто они едят человечье мясо. Но я, должно быть, просто не понял его.
– Вы его не поняли, – сказал Кук. – Никогда не верьте россказням о людоедах, это глупые басни. Я изъездил немало здешних островов и нигде не встречал людоедов.
Вокруг Таити расположено много небольших островков. Каждый из них с моря кажется пышным плавучим садом. Все они похожи на Таити – на каждом такие же горы, такие же леса и луга, такие же прозрачные речки, только меньше. Живут на них те же таитяне. Островки эти расположены так близко друг от друга, что туземцы легко переезжают с одного острова на другой в своих пирогах.
Кук, прежде чем пристать к Таити, посетил несколько этих островков. Жители их уже слышали о европейцах и не удивились их приезду. Всюду путешественников ждал самый дружеский приём. Кук закупал фрукты и свинину, щедро платя железом и бусами.
Однажды к «Решению» на пироге приплыл шестилетний мальчик и кинул на палубу большой банан. Кук бросил ему пригоршню блестящих бусинок. Но промахнулся, и бусинки попали не в пирогу, а в воду. Мальчик, недолго думая, выпрыгнул из пироги и нырнул. Кук считал его уже погибшим, когда он снова показался на поверхности, держа в руке две бусинки.
Бросив их в пирогу, он снова нырнул и нырял до тех пор, пока не собрал со дна всё, что бросил Кук. А между тем до дна было несколько метров.
Этот случай показал морякам, как высоко развито у островитян искусство плавания. В воде они чувствовали себя так же легко и свободно, как на суше. Впоследствии Кук видел женщин, которые проплывали много километров, держа в руках грудных ребят. Они порой останавливались среди бушующих волн и кормили грудью своих детей.
Все вожди этих островов стремились побывать у Кука в каюте. Они приносили Куку свиней, а Кук дарил им топоры и ткани. Несмотря на то что на корабле было столько невиданных и загадочных вещей, они ничему не удивлялись, так как боялись уронить своё достоинство. Только один из них, помоложе и посмышлёней, заинтересовался тиканьем карманных часов и попросил объяснить ему, о чём говорит эта таинственная игрушка. Кук объяснил, что часы показывают время, и молодой вождь стал называть их маленьким солнышком, так как островитяне узнавали время только по солнцу.
В августе суда прибыли на Таити. Мореплавателей встретили как старых друзей. Их зазывали в каждую хижину. Многие спрашивали про Тупию и, узнав, что он умер, печально качали головами.
Путешественникам рассказали, что королева Оберея свергнута с престола. После отъезда Тупии она потеряла всякое влияние. Теперь страной правил король О-Ту.
Кук, желая заручиться дружбой этого нового властителя, нанёс ему визит вместе с Форстером-младшим и несколькими офицерами.
О-Ту был рослый мужчина лет тридцати. Он жил далеко не так скромно, как Оберея, – его всюду сопровождала большая свита.
Кук начал с того, что сделал королю и его приближённым богатые подарки. Король тотчас же послал своих служанок за домоткаными полотнами. Эти полотна были выкрашены в пунцовый, розовый и соломенно-жёлтый цвета и пропитаны благовонными маслами.
Служанки окутали ими офицеров поверх мундиров, и те едва могли двигаться в своих пышных мантиях.
О-Ту спросил Кука о здоровье Бэнкса, хотя никогда его не видел. Кук поблагодарил короля и позвал обедать к себе на корабль.
На другой день О-Ту приехал на «Решение» вместе со всей своей свитой. Взойдя на палубу, он приказал окутать Кука самыми драгоценными тканями. Через минуту Кук превратился в огромный пунцовый куль, из которого торчала только его голова. Кое-как избавившись от этих пут, он пригласил гостей в кают-компанию.
Но король, человек от природы трусливый, ни за что не хотел спуститься по трапу вниз. Трудно сказать, чего он боялся. Должно быть, в четырёх стенах он чувствовал себя как в западне. Чтобы проверить, не угрожает ли ему что-нибудь, он послал вперёд своего младшего брата и осмелился спуститься вниз, только когда его брат вернулся цел и невредим.
За обедом О-Ту ничего не ел. Он боялся, как бы его не отравили. Зато гости уплетали с невероятной быстротой всё, что им приносили. Ложки и вилки смешили их. Они не понимали, зачем есть вилкой, когда руками куда скорее и удобнее.
Одного вельможу кормили слуги. Он держал свои руки под столом.
– У вас, верно, больные руки? – вежливо спросил его Кук.
Но вельможа возмущённо поднял обе руки в воздух. Ногти его были вдвое длиннее пальцев.
Как потом выяснилось, этот таитянин никогда не стриг ногтей и бережно ухаживал за ними, чтобы все видели, что он богат и что ему не приходится работать. Только ноготь на мизинце левой руки был обыкновенной длины. Он не отращивал его, чтобы было чем чесаться, – нельзя чесаться слишком длинным ногтем.
Несколько дней спустя лейтенант Пикерсджил, служивший ещё на «Усердии», пошёл вглубь острова, в горы, где англичанам никогда не случалось бывать. Проплутав несколько часов по горным тропинкам, он спустился в небольшую долинку и подошёл к бедной таитянской хижине, надеясь достать съестного. Ему навстречу вышла старая толстая женщина и, увидев его, громко захохотала. По этому смеху он сразу узнал её – то была королева Оберея. Она жила теперь одиноко, в глубокой бедности. У неё была всего одна свинья, а это считалось на Таити нищетой. Но она, казалось, нисколько не тяготилась переменой своего положения и, угощая Пикерсджила бананами, смеялась так же громко, как в те времена, когда была королевой.
Пикерсджил предложил ей посетить капитана Кука.
– Не могу, – отвечала она. – Я в ссылке. О-Ту рассердится, если увидит меня на берегу.
Лейтенант подарил ей целую связку бус, зная, что эти бусы представляют на Таити такую ценность, что опальная владычица будет обеспечена на всю жизнь.
Уезжая, Кук и Фюрно взяли к себе на корабли двух молодых таитян – Порэ и Омая. Они решили привезти их в Англию. Порэ должен был ехать на «Решении», а Омай – на «Отваге».
Суда покинули Таити 1 сентября. Когда берег скрылся из виду, Порэ, который так мечтал повидать Англию, расплакался. Вечером они увидели островок Балаболу, расположенный всего в нескольких милях от Таити.
– Высадите меня на Балаболу! – взмолился Порэ. – Я не хочу ехать в вашу Англию. С Балаболы я как-нибудь доберусь до родины!
Кук исполнил просьбу таитянина. Узнав об этом, капитан Фюрно спросил Омая, не хочет ли и он вернуться домой.
– Нет, – ответил Омай. – Я не такой трус, как Порэ. Везите меня хоть на край света.
И действительно, Омаю удалось побывать в Англии.
На Балаболе к Куку подошёл мальчик лет семнадцати по имени Эдидей и попросил его взять с собой вместо Порэ. Кук охотно согласился.
Кук знал, что на 12° южной широты и 175° западной долготы расположены какие-то острова. Эти острова открыл голландский мореплаватель Абель Тасман за сто тридцать лет до второго плавания Кука. С тех пор их не видел ни один европеец.
Кук решил посетить эти острова.
1 октября 1773 года, в два часа пополудни, он заметил низкий берег и, подъехав ближе, различил два рядом лежащих острова, разделённых узким проливом.
Растительность этих островов была похожа на таитянскую: такие же пёстрые кудрявые рощи покрывали всю страну. Но им не хватало главного украшения Таити – тающих в воздухе гор. Острова были плоские.
Суда остановились в проливе. Тотчас же их окружили пироги. Кук стал знаками приглашать островитян взойти на корабль, но они долго не решались и в страшном возбуждении кричали.
В этом шуме Кук расслышал несколько слов, которые показались ему похожими на таитянские, и попросил Эдидея сказать, что моряки никому не желают зла и зовут их к себе на корабль.
Эдидей, польщённый таким важным дипломатическим поручением, произнёс торжественную, витиеватую речь. Он говорил целых полчаса, подыскивая самые пышные слова, самые цветистые сравнения. Но островитяне не обратили на него никакого внимания, и все его труды пропали даром.
Только под вечер, когда уже начало смеркаться, на палубу влез огромный раскрашенный островитянин. Кук с удивлением заметил, что у него не было никакого оружия. Это доверие и бесстрашие растрогали капитана. Даже таитяне не решались всходить на корабль безоружными.
Туземец держал в руке корень растения, из которого делают каву. Подойдя к Куку, он безмолвно похлопал его этим корнем по носу с таким видом, будто совершал важный обряд. Кук удивился. Как потом выяснилось, это был просто знак приветствия.
Потом островитянин заговорил.
Язык, на котором он говорил, отличался от таитянского и новозеландского только произношением слов. Кук понял, что и таитяне, и новозеландцы, и жители этих островов, в сущности, один народ.
Впоследствии народ этот назвали полинезийцами.
Эдидей мог кое-как объясняться с местными жителями, и поэтому молодой таитянин был призван для переговоров. Ему удалось узнать, что больший остров называется Тонгатабу[1], а меньший – Эоа и что жители их рады прибытию заморских гостей.
Приветливость островитянина сразу расположила к нему всех. Он всё время улыбался, не перебивал, когда с ним говорили, и ни разу не попытался ничего украсть.
Кук нацепил ему на шею несколько ниток бус, и он так обрадовался, что принялся плясать на палубе. Но, уходя, снял бусы и вернул их Куку, думая, что их дали ему только на время. И когда ему объяснили, что он может их взять себе навсегда, он был счастлив.
– Всем покажи эти бусы, – сказал Эдидей, – и вели завтра привезти нам свинины, рыбы и фруктов. Тогда каждый получит такие же бусы, как у тебя.
Наутро на берегу началась торговля. Собралась такая толпа, что невозможно было протолкаться. Островитяне поразили Кука своей честностью – никто не пытался обмануть его или обсчитать.
Кук пошёл вглубь острова на поиски пресной воды. За ним следовала огромная толпа. Он шёл от деревни к деревне, и всюду его встречали всё новые толпы. Казалось странным, что такое множество людей может жить на таких, в сущности, маленьких островах.
Путешественники шагали по отлично утрамбованной дороге, обсаженной по краям бананами. А кругом простирались поля и сады, перегороженные вдоль и поперёк деревянными плетнями. На Таити Кук никогда не видел ничего подобного. Там земли было сколько угодно и никто не отгораживал своего участка, здесь всё было запахано, засажено, каждая пальма имела своего владельца, который ухаживал за ней. И всё же Кук не мог не заметить, что, несмотря на все старания жителей, деревья здесь ниже, чем на Таити, и урожаи меньше. Эти острова состояли из твёрдого кораллового рифа, покрытого тонким слоем чернозёма. Их почва не могла сравниться с тучной почвой Таити.
На перекрёстках дорог и тропинок стояли большие сараи, оплетённые каким-то вьющимся растением вроде плюща. Кук сначала принял их за амбары, но потом понял, что это храмы, которые туземцы называют «а-фиа-тука». В них стояли безобразные истуканы, высеченные из чёрного камня. Кук не хотел дотрагиваться до них, боясь оскорбить религиозные чувства островитян, но вскоре увидел, что они нисколько не уважают своих богов – вертят их из стороны в сторону, бьют ладонями по лицу и даже швыряют на пол.
При каждом а-фиа-туке жил жрец. Он встречал капитана длинной речью. Выслушав несколько таких речей от разных жрецов, Кук заметил, что все они говорят слово в слово одно и то же. Некоторые сбивались, забывали, что надо сказать, и тогда толпа хором напоминала им. По окончании речи перед жрецом насыпали груду бананов, которую он тут же должен был съесть.
Куку не удалось найти хорошую воду. На этих островах не было прозрачных горных ручьёв, которых так много на Таити и в Новой Зеландии. Жители пили мутную солоноватую жижу из грязных прудов и колодцев.
Собак у островитян не было, но зато были куры, которых не знали ни таитяне, ни новозеландцы. Матросы сейчас же купили себе несколько петухов и заставили их драться.
Петухи дрались с необыкновенной яростью. Матросы ничего не жалели, чтобы только достать петухов. Они отдавали островитянам пуговицы с мундиров, носовые платки, сапожные шнурки, перочинные ножи.
– Бей! Вали! Так его! – с утра до вечера на палубе подбадривали матросы своих бойцов.
Эдидей и Омай, никогда не видавшие петухов, сначала относились к ним с недоверием и страхом. Но потом заразились общим азартом, купили себе отличных птиц и так вымуштровали их, что все матросские петухи были биты.
Как-то утром Куку сообщили, что на берегу его поджидает главный вождь Тонгатабу и Эоа. Кук поспешил на берег.
На камне сидел человек необъятной толщины. Огромное брюхо свешивалось между колен. Глаз не было видно – вздутые щёки заслоняли их. Он сидел и жевал. Это и был главный вождь.
Кук заговорил с ним, но он не ответил ни слова. Кук обвесил его простынями, топорами и бусами, но он даже не шевельнулся. Лицо его не выражало ничего.
Кук постоял, постоял и ушёл.
А на другой день островитяне привезли на «Решение» пятьдесят свиней.
– Властелин острова дарит их властелину кораблей, – сказали они.
Пятьдесят свиней – совершенно необычайное богатство для островитян Тихого океана.
– Неужели этот толстяк так богат, что может делать такие подарки? – удивлялся Кук.
7 октября корабли вышли в море. Издали с мачт были видны другие острова, принадлежащие к тому же архипелагу, что и Тонгатабу. Но уже началась весна. Кук не останавливался – он спешил к югу, чтобы продолжать поиски Южного материка. Весь архипелаг он решил назвать островами Дружбы.
– Нигде нас не встречали так дружелюбно, как здесь, – говорил он своим офицерам.
Настоящее название этих островов – острова Тонга. Но на европейских картах надолго сохранилось название, которое дал им Кук.
По пути на юг Кук хотел ещё раз посетить Новую Зеландию.
У новозеландских берегов бушевал ураган. Волны вздымались выше мачт и с рёвом обрушивались на палубу. Ветер был так силён, что сбивал людей с ног; дождь лил не переставая.
Только на пятые сутки, когда моряки окончательно выбились из сил, улёгся ветер, прояснилось небо и выглянуло солнце.
Вдали, на краю горизонта, синели горы южного новозеландского острова. Над клокочущим морем кричали альбатросы. Кук жадно вглядывался в даль. Но «Отваги» нигде не было видно.
Во время бури корабли потеряли друг друга. Напрасно «Решение» палило из пушек, напрасно оно заходило в каждую бухту – его верная спутница пропала бесследно. И Кук сильно тревожился.
– Не беспокойтесь, – утешали его офицеры. – «Отвага» – отличный корабль, с ним ничего не могло случиться. Капитан Фюрно, верно, давно уже поджидает нас в проливе Кука.
И несмотря на то что «Решение», сильно потрёпанное бурей, требовало немедленной починки, они направились в пролив Кука.
Но «Отваги» не оказалось и там.
Кук с помощью Эдидея, который оказался отличным переводчиком, расспрашивал туземцев, не видали ли они здесь несколько дней назад «другого плавучего острова с белыми крыльями».
– Не видали, – отвечали новозеландцы.
Куку оставалось только одно – ждать. Он не сомневался, что капитан Фюрно догадается зайти в пролив Кука, если, конечно, «Отвага» ещё способна держаться на воде.
А пока надо было готовиться к трудному плаванию в полярные моря на поиски Южного материка. Приближалось лето, и Кук хотел во что бы то ни стало использовать его для того, чтобы проникнуть как можно дальше к югу. Он ни на минуту не забывал, что открытие Южного материка – главная цель его путешествия.
Застучали топоры, завизжали пилы. Плотники и корабельных дел мастера принялись за починку судна. Но важнее всего было запастись съестными припасами, так как фрукты, купленные на острове Тонгатабу, были уже съедены, а буря уничтожила почти весь хлебный запас – около тысячи пудов морских сухарей подмокло и подгнило.
Новозеландцы на этот раз встретили мореплавателей как старых друзей и навезли гору рыбы. На берегу начался оживлённый торг. Целый улов большой сети отдавался за один топор. За один гвоздь можно было купить два-три пуда рыбы. Весь пролив был запружен сетями, на каждом прибрежном камне сидел новозеландец с удочкой в руках – всё это ловилось для белых пришельцев.
Но прошла неделя, и старые рыбные запасы иссякли, а новых не хватало. Моряки напрасно бродили по берегу со своими драгоценными гвоздями. Им удавалось достать не больше пяти-шести корзин рыбы в день. Новозеландцы тоже пришли в отчаяние: нелегко стало им добывать железные вещи.
В одно прекрасное утро оказалось, что из прибрежных деревень исчезли все мужчины, способные носить оружие. На расспросы Кука оставшиеся женщины и дети отвечали:
– Они ушли на войну.
– Кто же теперь будет ловить рыбу? – закричал Кук. – Я ещё не засолил половины той рыбы, которая мне нужна для того, чтобы отправиться в путь. Ведь нам, может быть, придётся несколько месяцев не видеть никакой земли. Неужели они не могли отложить свою войну до нашего отъезда?
Три дня о воинах не было ни слуху ни духу. Но на четвёртый день они на пятидесяти пирогах въехали в пролив. С копий победителей ещё стекала кровь, ещё дымились их чёрные раны. Вожди держали палки, на которые были насажены сердца побеждённых, а пироги их были загружены рыбой – награбленной рыбой, той самой, ради которой они начали войну.
На берегу снова зашумел базар.
А тем временем на «Решении» было сделано открытие, которое подтвердило самые мрачные предположения о нравах и обычаях новозеландцев.
Случилось это вот как.
Отец и сын Форстеры и несколько младших офицеров сидели на палубе и беседовали с Эдидеем. Вдруг подъехала шлюпка, и на палубу взошёл матрос в сопровождении двух старых новозеландцев. Матрос держал какой-то свёрток.
– Глядите, что я купил у этих молодцов, – сказал он, обращаясь к Форстерам, и, криво усмехаясь, прибавил: – Недорого, всего три гвоздя!
Он брезгливо развернул свёрток и показал учёным отрубленную человеческую голову.
Голова была варёная.
Никто долго не мог произнести ни слова. Матросы отскочили от новозеландцев. Но наибольшее впечатление это отвратительное зрелище произвело на Эдидея. Добрый таитянин сначала оцепенел от ужаса, потом заплакал.
– Мерзкие! Мерзкие! – рыдая, кричал он. – А я ещё дружил с вами! Не смейте ко мне подходить!
Несколько минут спустя на корабль вернулся Кук. Увидев смущённые и брезгливые лица своих товарищей, он пожелал узнать, в чём дело. Форстер-сын рассказал ему, что произошло.
Матросы вытолкали поражённых людоедов с корабля, а Кук спустился к себе в каюту и не выходил оттуда целый день.
Служитель, относивший ему обед, слышал, как капитан разговаривал сам с собой.
– Это они с голоду, с голоду, – бормотал он. – Только постоянный голод может заставить одного человека съесть другого. Ведь у них нет ни коз, ни свиней, ни коров, ни хлеба, ни фруктовых деревьев – только рыба да дикие травы.
Рано утром он вызвал пятерых матросов, дал им лопаты и заступы, отправил на берег и велел вскопать землю под огород. Потом пошёл к повару и забрал у него два последних мешка привезённой из Англии картошки.
– Вот чем я буду бороться с людоедством, – говорил он, закапывая картошку в землю. – Не пушками, не наказаниями, а картошкой. Когда они научатся сажать картошку, они бросят людоедство и превратятся в самых обыкновенных мирных крестьян. Господин лейтенант, соберите их вождей, я хочу дать им первый урок земледелия.
Ноябрь уже подходил к концу, и весна была в полном разгаре (ноябрь в Южном полушарии соответствует нашему маю). Лесные чащи стали ещё гуще, ещё непроходимее, травы поднялись в человеческий рост, а «Отвага» всё не появлялась.
Кук тревожился. Нельзя было больше терять ни одного дня. Малейшее промедление – и за это лето он не решит вопроса о Южном материке. Ему придётся ни с чем вернуться в Европу.
Как ни жаль было Куку покидать Новую Зеландию, не узнав, что случилось с капитаном Фюрно и его подчинёнными, он всё же приказал поднять паруса и сняться с якоря.
На всякий случай Кук закопал под одним прибрежным деревом бутылку с письмом для капитана Фюрно. «Решение» дважды прошло весь пролив, паля из всех пушек, и наконец 26 ноября вышло в открытый океан.
Кук взял курс прямо на юг.
Что же случилось с «Отвагой»?
Почему капитан Фюрно не пришёл к условленному сроку в пролив Кука, где он должен был встретиться со своим начальником?
Почему он предоставил «Решению» одному идти к полярному кругу искать неведомый Южный материк?
Но пусть капитан Фюрно сам расскажет об этом.
Вот докладная записка, поданная им в Британское Адмиралтейство в 1775 году:
«1 ноября 1773 года, – писал он, – сильный шквал, сопровождаемый дождём и туманом, отнёс нас далеко на восток. Мы легли в дрейф и скоро потеряли из виду и берег и «Решение». Четверо суток трепала нас буря. Паруса ежеминутно рвались, палуба стала протекать, и матросы, жившие в постоянной сырости, жаловались на простуду, кашель и головные боли.
Я знал, что «Решение» ждёт нас в проливе Кука, но, когда буря утихла, корабль наш оказался в таком состоянии, что нам оставалось только одно: немедленно идти к ближайшему новозеландскому берегу.
9 ноября мы бросили якорь в каком-то заливе. Новозеландские пироги обступили нас со всех сторон. Новозеландцы вели себя дружелюбно и предлагали нам множество товаров. Но нас пугали их воинственный вид, их длинные острые копья и, главное, отрубленные женские головы с распущенными волосами, украшавшие носы их пирог. Я решил запастись водой, произвести самый необходимый ремонт и как можно скорее идти на соединение с «Решением» в проливе Кука, в знакомые места.
Но, увы, расчёты мои не оправдались. Ремонт снастей задержал нас дольше, чем мы предполагали, и нам удалось сняться с якоря только 12 ноября.
Ветер был встречный. Нам приходилось идти короткими галсами. Дни шли за днями, а мы почти не двигались с места. Только две недели спустя нам удалось войти в пролив и бросить якорь.
«Решение», конечно, не дождалось нас. Высадившись на берег, я увидел дерево, на коре которого была вырезана надпись: «Разрой землю». Я немедленно же приказал копать под надписью яму, и через несколько минут лопаты моих матросов наткнулись на запечатанную бутылку, в которой оказалось письмо от капитана Кука.
В этом письме капитан Кук сообщал мне, что ждал меня три недели и, не дождавшись, отправился к югу на поиски материка. Он предлагал нам следовать за ним, но мы об этом не могли и думать. Нужно было починить наш полуразрушенный корабль, запастись топливом и дать отдохнуть измученным и больным матросам.
Одинокими и беспомощными чувствовали мы себя в этой дикой лесной стране, расположенной на краю света. Туземцы – как вымерли. Берега пролива Кука, ещё так недавно усеянные многолюдными деревнями, теперь были пусты и угрюмы. Из леса порой доносились какие-то странные шорохи и голоса, как будто неведомые враги следили за нами из чащи и выжидали только удобного случая, чтобы напасть и убить. И мы старались как можно реже съезжать на берег.
Но время шло, ничего не случалось, и наши страхи рассеялись. Мы попривыкли к угрюмой дикости береговых скал, а когда в лесу раздавались голоса, мы говорили, что это кричат птицы.
Наконец судно было приведено в порядок, и мы стали собираться в путь. На прощание мне хотелось собрать фруктов и овощей, чтобы в дороге было чем полакомиться команде, которой надоела вечная солонина с морскими сухарями.
В злополучный день 17 декабря я послал на шлюпке вглубь пролива небольшой отряд, приказав ему ехать вдоль берега и собирать все растения, которые покажутся съедобными. Все были рады такой приятной прогулке, и в шлюпку сейчас же уселось десять матросов. Во главе отряда я поставил двух лучших своих боцманов, которые тоже были очень довольны.
Одного из них звали Феликс Рау, другого – Томас Гилл.
– Возвращайтесь к вечеру. Завтра мы снимаемся с якоря, – сказал я им на прощание. – И будьте осторожны. Не заходите далеко в лес. Особенно вы, Гилл. Вы всегда так всем увлекаетесь. Как бы нам не пришлось разыскивать вас!
– Меня нетрудно найти, сэр, – со смехом ответил Гилл. – Я меченый.
И, засучив рукав, он показал мне свою руку, на которой было вытатуировано «Т. Г.» – первые буквы его имени и фамилии.
К вечеру они не вернулись.
Я начал сильно тревожиться и пожалел, что отправил их так далеко от судна. А утром послал на поиски вооружённую шлюпку с десятью солдатами морской пехоты под командой лейтенанта Бэрни.
Шлюпка эта должна была обогнуть Долгий остров, посетить Восточную бухту, а оттуда отправиться в залив Растений. Этот залив славился тем, что на его покрытых густым лесом берегах рос вкуснейший сельдерей. Даже английские огородники не сумели бы вырастить лучшего сельдерея. И поэтому мы были уверены, что наши пропавшие товарищи посетили вчера залив Растений.
В Восточной бухте не нашли ничего. Лейтенант приказал плыть дальше.
В два часа дня солдаты увидели большую новозеландскую деревню. Жители высыпали на берег и стали махать руками, прося шлюпку удалиться. Но лейтенант велел высадиться и в сопровождении пяти солдат, с ружьями наперевес, обошёл все хижины. Ничего подозрительного им обнаружить не удалось. Одно только удивило лейтенанта – в этой деревне совсем не было молодых, здоровых мужчин. В каждой хижине их встречали только женщины, старики и дети.
В три часа отправились дальше. Вот наконец и залив Растений.
У берега стояла длинная пирога. Её сторожили два раскрашенных воина. Увидев шлюпку, они кинулись в лес.
– Приставать? – спросил рулевой.
– Приставайте, – сказал лейтенант.
И через минуту нос шлюпки врезался в прибрежный песок.
– Глядите, башмаки! – вдруг крикнул солдат, первым выпрыгнувший на берег.
– Где башмаки? Какие башмаки?
Солдат нагнулся и поднял с земли два стоптанных матросских башмака.
– Я знаю, чьи это башмаки, – мрачно сказал другой солдат. – Это башмаки матроса Удгауза. У него ноги колесом, и только он один может так криво стоптать башмаки.
– Ищите, ищите! – закричал лейтенант. – Мы должны обыскать весь этот берег!
И сейчас же сам наткнулся на находку.
В высокой траве стояло двадцать больших плетёных корзин, наполненных мясом.
– Солонина! – вскричал один из солдат.
– Нет, мясо свежее, – заметил другой.
– Собачье мясо, – сказал третий. – В этой проклятой стране нет ни быков, ни свиней, ни баранов.
И толкнул корзину носком сапога. Корзина перевернулась. Груда мяса вывалилась на окровавленную траву. На самом верху этой мелко изрубленной кучи мяса лежала отрубленная человеческая рука. Возле её согнутого локтя были ясно видны две большие лиловые буквы: «Т. Г.».
– Назад! К шлюпке! – приказал лейтенант, и отряд хмуро потащился к берегу.
На голом холме стояли новозеландские воины и потрясали копьями, глядя на медленно идущих по высокой траве англичан.
– Дозвольте проучить этих собак, сэр! – закричали солдаты, обращаясь к лейтенанту.
И раньше чем тот успел ответить, грянул залп, потом другой, потом третий. Лысый холм покрылся трупами.
Лейтенант Бэрни, вернувшийся вместе со своим отрядом только в одиннадцать часов вечера, доложил мне обо всём. Я решил отказаться от бесполезной мести озверевшим людоедам и как можно скорее покинуть эту мрачную страну. На другой день мы снялись с якоря».
Так закончил докладную записку капитан Фюрно.
Полгода спустя «Отвага», обойдя с юга Австралию и пройдя через весь Индийский океан, с порванными парусами, с поломанной оснасткой, с полумёртвой от голода и цинги командой добралась до голландского порта Капштадт[2] на мысе Доброй Надежды.
– Мы сейчас проходим под средним сводом Лондонского моста, – сказал Кук.
– Что вы сказали? – спросил Форстер-младший.
– Под нами мутная вода Темзы, в которой отражаются баржи, набережные и дома, – продолжал Кук.
Форстера пробрала дрожь. Шутка ли – мчаться к Южному полюсу по неведомым морям на корабле, которым командует помешавшийся капитан! Только сумасшедший, находясь в южной части Тихого океана, может полагать, что он плывёт по Темзе и проходит под средним сводом Лондонского моста.
– И тем не менее Лондон никогда ещё не был так далеко от нас, как сейчас, – говорил Кук. – Он расположен на другой стороне земного шара, как раз под нами.
Форстер рассмеялся. Так вот оно что! Капитан Кук прав. «Решение», может быть, действительно плывёт под Лондонским мостом. Но Лондон находится на одном конце земного диаметра, а «Решение» – на другом. Если бы в Лондоне стали копать яму и прорыли насквозь землю, землекопы вылезли бы из недр как раз под килем «Решения».
Путешественники проникли уже гораздо дальше к югу, чем прошлым летом, и всё ещё не встречали льдов. Погода стояла холодная, пасмурная, но море было чисто.
Кук уже стал думать, что Южного материка не существует. Но теперь его увлекала к югу другая надежда – надежда добраться до Южного полюса.
Вот корабль пересёк Южный полярный круг, и солнце перестало заходить – дни и ночи кружит по небу, – а они всё ещё мчатся дальше на юг.
Но 30 января 1774 года было замечено, что облака на краю неба как-то странно сверкают. Это всегда служит признаком приближения льдов. Через полчаса с мачт увидели холмистое ледяное поле, преграждавшее им путь.
Подул холодный ветер, пошёл мокрый снег. Снасти покрылись ледяной корой, с рей свешивались гигантские сосульки. В каютах было так холодно, что спали, не раздеваясь.
Эдидей, никогда не видавший ни льда, ни снега, был потрясён. Он сперва принял ледяное поле за землю и поражался её белизне и блеску. Но потом, когда ему показали, что лёд может таять и превращаться в воду, удивлению его не было границ. Падающий снег он называл небесными камнями. Он собирал его и складывал в особый ящичек, так как хотел привезти это чудесное вещество с собой на Таити и показать друзьям. Он был глубоко огорчён, когда ему сказали, что сделать это не удастся.
Полуночное солнце наполняло его благоговейным трепетом. Каждый вечер он ждал наступления темноты и, видя, что солнце остаётся на небе, в испуге убегал к себе в каюту.
Этот молодой смышлёный таитянин веселил всю команду, соскучившуюся во время длинного, однообразного пути. Он собрал в Новой Зеландии разные прутики и теперь связал их в пучок, причём каждый прутик носил у него название какой-нибудь из стран, посещённых им во время путешествия. Был у него прутик «Тонгатабу», прутик «Новая Зеландия» и даже прутик «Военуа Тита», что по-таитянски значит «Белая Земля».
– Эти прутики помогут мне не забыть те страны, где я побывал, – объяснял Эдидей матросам. – А то ведь так всего не упомнишь.
Впрочем, увидев какое-нибудь новое чудо, он не радовался, а скорее, наоборот, печалился.
– Чего ты жалуешься, Эдидей? – спрашивали его. – Ведь ты объехал полмира. Тебе будет чем похвастаться на родине.
– Никто мне там не поверит, – грустно отвечал Эдидей.
Ледяное поле преградило путь кораблю.
Там, где, по мнению учёных, должен был находиться Южный материк, Кук не нашёл ничего, кроме моря.
Однако, если бы ему удалось проникнуть ещё немного дальше к югу, он открыл бы Южный материк. Потому что Южный материк действительно существует – он называется Антарктидой.
Но Антарктиду открыли русские мореходы Беллинсгаузен и Лазарев почти через полсотни лет после второго плавания Кука.
А Кук, не дойдя до Антарктиды, повернул свой корабль на север.
Теперь предстоял долгий путь домой. Но по пути домой Кук хотел посетить неизвестные и малоизвестные области Тихого океана.
11 марта мореплаватели увидели жёлтые горы острова Пасхи.
Этот остров открыл в 1687 году пират Эдуард Дэвис. Потом, на Пасху 1722 года, его посетил голландский капитан Якоб Роггевейн и назвал его островом Пасхи. С тех пор до Кука никто не видел этого острова.
Голые базальтовые скалы отвесными склонами подымались из воды, придавая острову вид неприступного замка. Какой угрюмый, неприветливый край! И нигде ни одного дерева – только бурые кусты да жёлтая трава.
Но никакой земле наши мореплаватели не радовались так сильно, как этому большому выжженному камню, торчавшему со дна океана. Три с половиной месяца носились они по полярным морям. От дурной воды и несвежей пищи у половины команды начиналась цинга. Сам Кук был простужен, измучен и мечтал о возможности провести несколько часов на берегу.
Мудрено ли, что бесплодный остров показался им раем?
А когда из-за мыса выплыла лодочка, в которой сидел рыбак-островитянин, удивлённо глядевший на корабль, Эдидей не выдержал, прыгнул в воду и поплыл ему навстречу. Он влез в лодку, обнял растерявшегося рыбака, сунул ему в руку сразу два гвоздя и сам сел за вёсла. Через минуту он втащил островитянина на палубу и, смеясь от счастья, поставил его перед Куком.
Их окружила вся команда. Островитянин по виду был похож на таитян, и это давало надежду, что с ним можно будет сговориться.
– Спроси, Эдидей, есть ли у них бананы! – кричали офицеры.
– Хорошая ли здесь вода?
– Много ли они держат свиней?
– Скажи ему, что мы хорошо заплатим.
– Мы дадим всё, чего они захотят.
Но несчастный рыболов от страха лишился дара слова, и его пришлось отпустить, ничего от него не добившись. Решено было немедленно же ехать на берег.
На острове Пасхи жило всего шестьсот-семьсот человек. Они говорили на полинезийском языке, но из всех полинезийских племён это было, пожалуй, самое нищее племя. Жители острова Пасхи не имели не только свиней, но и собак, которые были даже у новозеландцев. Питались рыбой да крысами, в изобилии водившимися на острове. Пресной воды было мало, и они возмещали её недостаток тошнотворно-приторным соком дикорастущего сахарного тростника.
Купить на острове Пасхи было нечего. Кук приобрёл несколько корзин свежей рыбы, дал матросам возможность побродить по берегу и решил как можно скорее убираться отсюда.
Моряки уныло поникли головами.
Но зато учёные были вознаграждены за все страдания. Их заинтересовали исполинские статуи, высеченные из цельного камня. Эти статуи были рассеяны по всему острову. Стояли они на гигантских платформах, тоже высеченных из камня.
Форстер-сын расспрашивал островитян, откуда у них эти статуи, кто их сделал, что они означают. Но островитяне ничего не могли ему объяснить и с суеверным ужасом глядели на гигантские каменные глыбы.
И Форстер решил, что эти статуи вряд ли созданы теми людьми, которые сейчас обитают на острове Пасхи. Во-первых, людей там слишком мало, им не под силу было бы ворочать этакие глыбы, а во-вторых, невозможно себе представить, чтобы такая сложная работа могла быть выполнена жалкими топориками, сделанными из камней и ракушек.
Оставалось предположить, что на острове Пасхи обитал когда-то многочисленный, могущественный и культурный народ. Но это казалось ещё невероятнее. Слишком уж мал остров Пасхи, слишком отдалён от других берегов, а главное – слишком бесплоден.
И Форстеру пришла в голову смелая идея. А что, если несколько столетий назад остров Пасхи был совсем не такой, как сейчас? Что, если он был неизмеримо больше и плодоноснее? Что, если он составляет только крохотную частицу какого-нибудь материка, вследствие землетрясения погрузившегося на дно океана? Сколько здесь базальтов и застывшей лавы! Всё это говорит о сильной и недавней вулканической деятельности. На этом материке могли быть города, храмы, дороги, нивы, пастбища и миллионы людей, богатых, просвещённых, знакомых с науками и искусствами. А теперешние жители – это, может быть, обнищавшие и одичавшие остатки великого народа, смешавшиеся с туземцами соседних островов, перенявшие их язык и забывшие о своём славном происхождении. И только статуи, свидетели былых времен, помнят об их великом прошлом.
Так как остров Пасхи не мог снабдить корабль всем необходимым, Кук решил ещё раз посетить Таити.
21 апреля 1774 года с «Решения» увидели таитянские горы.
Эдидей заплакал от радости.
Кука встретили как старого друга. Король О-Ту поцеловал его.
Изголодавшаяся команда была немедленно снабжена всем необходимым. Было время урожая, и Кук никогда ещё не видел Таити таким цветущим и обильным. Матросы отдыхали и радовались. Они привыкли встречать на этом острове покой, дружбу и хорошую пищу.
Таитян волновало важное политическое событие. Жители островка Эймео, расположенного в десяти милях от Таити, взбунтовались и отказались признавать власть короля О-Ту. Таитяне подготовили карательную экспедицию против непокорных. По берегу бродили толпы вооружённых мужчин, прибывших из дальних селений, по ночам жгли костры, пили каву, плясали военные пляски.
Всё было готово к походу, ждали только флота, который крейсировал у противоположного берега Таити.
Кук столько наслышался о красоте и могуществе этого флота, что с нетерпением ждал его прибытия.
Наконец настал этот торжественный день.
Кук стоял на берегу вместе с О-Ту и Форстером, когда в бухту влетели таитянские пироги. Вот как описывает Кук это событие в своём судовом журнале:
«Флот состоял из 160 военных судов и 150 судов, предназначенных для подвоза съестных припасов. Военные суда имели от 40 до 50 футов в длину. Над носовою их частью расположены платформы, где стояли воины в полном вооружении. Гребцы сидели внизу между столбами, поддерживающими платформы, по одному человеку на каждый столб. Таким образом, эти платформы были приспособлены только для боя. Суда для подвоза съестных припасов гораздо меньше и лишены платформ. На больших судах сидело по сорок человек, а на малых – по восемь. Я высчитал, что всего в таитянском флоте занято 7700 человек, но многие офицеры сочли эту цифру преуменьшенной.
Все суда были украшены разноцветными флагами и представляли величественное зрелище, какого мы не ожидали увидеть в этих морях. Впереди шёл адмиральский корабль, состоящий из двух больших военных судов, соединённых вместе. На нём ехал командующий флотом адмирал Товга, пожилой человек с красивым, мужественным лицом.
– Да здравствует О-Ту! – кричали мореходы, выскакивая на берег прямо перед своим королём.
– Да здравствует Товга! – кричали сухопутные войска, встречая идущего им навстречу адмирала.
Одежда воинов была пышна и пестра. Она состояла из трёх больших кусков ткани: нижний – белый, средний – красный, верхний – бурый. На головах они носили высокие шишаки, сплетённые из прутьев и украшенные голубыми, зелёными, белыми перьями и зубами акул. Один только Товга вместо шишака носил чалму, которая очень шла ему. Поздоровавшись с О-Ту, он подошёл ко мне и обнял меня».
Кук был не прочь посмотреть на предстоящую войну таитян с эймеосцами, но, к сожалению, он должен был спешить, так как ему хотелось посетить никому неведомый остров Эспириту-Санто, отмеченный на карте одного испанского мореплавателя.
На прощание он пригласил Товгу к себе на корабль.
Товга вёл себя как настоящий моряк. Больше всего его интересовало устройство корабля. Он спрашивал о назначении каждого паруса, каждого каната, понимая всё с одного намёка, и задавал такие сложные и разумные вопросы, что Кук только удивлялся его уму и догадливости.
Товга восхищался искусством англичан.
– Если бы у нас был хоть маленький парусный кораблик, – восклицал он, – мы были бы непобедимы на морях!
И Куку пришло в голову подарить таитянам небольшой парусный бот с каютой и палубой, который в разобранном виде лежал в трюме «Решения». «Мы слишком многим обязаны этому народу, – думал Кук, – чтобы уехать, не сделав им никакого подарка».
Когда бот составили и спустили в воду, Товга пришёл в восхищение. Но когда ему сказали, что этот бот отныне будет принадлежать таитянскому флоту, он засмеялся от счастья. Он проехал на нём вдоль всего берега при ликующих криках народа, отлично справляясь с рулём и парусами. Несколько двадцативёсельных пирог попробовали угнаться за ним, но сразу остались позади.
Два часа спустя О-Ту и Тонга прибыли на «Решение» с официальным благодарственным визитом. Чего-чего только они не привезли с собой! И свиней, и кокосов, и бананов! К глубокому их огорчению, Кук приказал всё это отослать назад, так как все кладовки на «Решении» были уже заполнены доверху. Впрочем, это не испортило торжества.
Эдидей стал самым знаменитым человеком на Таити. Он ходил из хижины в хижину и, перебирая свои прутики, рассказывал о странах, в которых ему удалось побывать. Но ему не слишком верили. Однажды на корабль явилось несколько таитян и, вызвав Кука, они попросили его уличить Эдидея, который утверждал, что он видел белые камни, которые могли превращаться в воду. И Куку стоило многих усилий убедить их, что Эдидей говорил правду.
Перед самым отъездом Эдидей заявил, что в Англию он не поедет.
– Почему? – спросил его Кук.
– Я женился, – ответил Эдидей.
– Я могу взять и твою жену.
– Нет, я уже построил себе здесь дом.
Кук подарил ему несколько топоров, целый ящичек бус, поцеловал и отправил на берег.
Роясь в старых испанских картах, Кук на одной из них нашёл остров Эспириту-Санто, расположенный к северо-западу от Новой Зеландии. Ни об этом острове, ни об окружавшей его части океана ничего не было известно. Кук решил, прежде чем вернуться на родину, разрешить загадку этого острова и, воспользовавшись свежим ветром, пустился в путь.
15 июля перед ним открылась цепь больших гористых островов. Трудно было решить, который из них видел испанский мореплаватель. Чтобы не обидеть своего предшественника, Кук оставил название Эспириту-Санто за самым большим из них, а всему архипелагу дал имя Новые Гебриды.
Первый остров, к которому он пристал, назывался Маликоло. Это была лесистая гористая страна в сто километров в длину. Жители её нисколько не походили на таитян и новозеландцев: у них были курчавые волосы и чёрная, как у негров, кожа. Вся их одежда состояла из пояса, с которого спереди свешивался пучок соломы.
Леса на Маликоло были непроходимы. Деревья густо оплетены лианами, сквозь которые пробиться можно было только с топором в руках. Однако островитяне в этих лесах чувствовали себя отлично. Казалось, им было легче лазать по деревьям, чем ходить по земле.
Форстер-младший подобрал на берегу несколько брошенных копий и с удивлением заметил, что их острые наконечники выпачканы какой-то липкой мазью.
– Это яд, – сказал он Куку. – Здешние жители опаснее новозеландцев. Идти вглубь острова – опасно, а на берегу нам нечего делать. Мы должны скорее убраться отсюда.
«Решение» долго шло к югу, лавируя между островами. Все они были похожи на Маликоло. Всюду по берегам бродили толпы голых людей и швыряли в воду копья и камни.
Но 6 августа моряки наткнулись на остров, который своим видом значительно отличался от всех остальных. Посередине его возвышалась большая конусообразная гора, из вершины которой валил густой чёрный дым. Приблизившись, Кук увидел, что леса на острове местами вырублены и то тут, то там растут банановые деревья, посаженные правильными рядами. Это внушало надежду, что жители этого острова дадут возможность экспедиции запастись водой и прикупить съестных припасов.
В воздухе пахло гарью. Дым, извергаемый горою, осаждался, и паруса «Решения» почернели от копоти. Всё на корабле покрылось сажей. Только что выстиранное бельё через несколько часов приходилось снова стирать.
Ночью моряки были свидетелями необычайного зрелища: дым, освещаемый снизу, из кратера, казался огненно-красным и огромным кровавым языком распластался по звёздному небу.
Наутро бросили якорь. Корабль сразу же окружили пироги. Жители были с виду такие же, как на соседних островах, но к морякам относились без всякой свирепости. Они кидали оружие на землю, махали пальмовыми ветвями и зазывали пришельцев на берег.
Кук попробовал заговорить с ними по-таитянски, но напрасно. Язык их с таитянским не имел ничего общего. Знаки они тоже понимали плохо – недогадливость их даже порой удивляла путешественников.
Остров этот назывался Танна. Жители Танны – самое культурное из всех новогебридских племён. Но насколько они были беспомощнее и невежественнее таитян! Земледелие их находилось в самом зачаточном состоянии. Расчищая почву от леса, они рубили деревья каменными топорами. Топоры эти были так плохи, что одному человеку удавалось срубить не больше двух-трёх деревьев за день. Кук приказал матросам вырубить для туземцев участок леса, над которым им пришлось бы трудиться целый год, и через три часа работа была кончена.
Кук даже новозеландцев считал культурнее, чем новогебридцев. Новозеландцы умели плести рогожи, их каменные топоры были хорошо отшлифованы, у них были крепкие, вместительные лодки, а не легко переворачивающиеся пироги, в которых едва могли поместиться два человека.
Зато у таннцев было смертоносное оружие – отравленные копья и стрелы. Они охотно продавали их англичанам.
Кук возмущался тем, что таннцы свалили всю работу на жён, а сами ничего не делали. Женщины размягчали деревянными мотыгами землю, женщины ловили рыбу, женщины пасли свиней, готовили обед, строили хижины, а мужчины лишь спали, ели да распевали песни. Только два занятия считали они достойными себя – охоту на птиц и рубку деревьев. Но, срубив дерево, заставляли женщин оттаскивать его в сторону. Вообще женщины постоянно что-нибудь тащили на спинах, они были низкорослы и сгорбленны.
Танна – вулканический остров и весь состоит из пепла, выброшенного огнедышащей горой. Его чёрная рыхлая почва чрезвычайно жирна, и поэтому лес здесь гуще, чем на Маликоло.
Бродя по лесу, Кук натыкался на лысые места, где не росла даже трава. Однажды он ступил на такую прогалинку, но снизу так припекало, что ему казалось, будто он идёт по раскалённой плите.
Немало там было и горячих ключей, которые били из-под земли прямо вверх, как фонтан. К ним трудно было подойти из-за клубов горячего пара. Кук бросил в один из таких ключей черепаху, и через две минуты она настолько сварилась, что её можно было есть.
Жители Танны были слишком бедны, чтобы снабжать корабль припасами, поэтому Кук не мог долго оставаться у них. Он поднял паруса и направился на юг, полагая, что до Новой Зеландии они уже не встретят никакой земли.
Но через три дня, 5 сентября, мореплаватели издали увидели длинную горную цепь.
Кук несколько суток плыл вдоль скалистых, почти безлесных берегов, и ему стало казаться, что он открыл необычайно большой остров. Но, забравшись на вершину одной из гор, он сразу за нею увидел море. Новая Каледония длинна, но узка: ширина её нигде не превышает десяти миль.
Обитатели её были похожи на туземцев Танны, только несколько выше ростом и мускулистее. Они сажали банановые и кокосовые деревья, но не имели никаких домашних животных. Диких зверей на острове тоже не было.
Однажды на берегу новокаледонцы увидели матросов, которые ели солонину. Один из моряков обгрызал свиную кость, и они приняли его за людоеда. Это вызвало в них сильное отвращение, они сразу заговорили все хором, плевались и корчили рожи. Напрасно смущённые матросы старались убедить их, что они едят свиное, а не человечье мясо. Островитяне продолжали смотреть на них с самым брезгливым видом.
Впрочем, к морякам новокаледонцы относились без всякого любопытства. Никогда не заговаривали первые, не звали их к себе, не подъезжали к кораблю и ничего не пытались выменять или украсть. Когда путешественники бродили по острову, их сопровождали только дети. Мальчики целыми толпами ходили за Форстером, потому что Форстер стрелял попугаев. Выстрелы их нисколько не страшили.
Кук нанёс на карту всё восточное побережье Новой Ка-ледонии, дал названия мысам и заливам и вышел в открытое море.
18 октября 1774 года «Решение» снова бросило якорь в проливе Кука. Кук был в Новой Зеландии почти год назад. Как здесь всё изменилось за время его отсутствия! Берега пролива опустели. Там, где раньше были деревни, остались только грязные пепелища, уже зарастающие травой. А те несколько семейств, которые продолжали ещё обитать в этом опустелом краю, старательно избегали встреч с моряками. Едва англичане высаживались на берег, как новозеландцы скрывались в лесах.
Кук, не знавший, что произошло с «Отвагой», удивлялся этой странной недоверчивости людей, так дружественно относившихся к нему в его прошлый приезд. Он поймал двух молодых воинов, силой привёз их на корабль и стал расспрашивать, что произошло в его отсутствие. Но новозеландцы были несловоохотливы, бормотали что-то невнятное, уверяли, что они ни в чём не виноваты, и Куку пришлось отпустить их, ничего не добившись.
«Домой!» – вздыхали матросы, утомлённые двухлетним плаванием. «Домой!» – скрипели ванты, истрёпанные за долгую службу. «Домой! Домой!» – шумели грязные, заплатанные паруса.
Кук тоже устал и постарел за это путешествие. Посоветовавшись с офицерами, он через неделю покинул Новую Зеландию и отправился в Англию, избрав путь мимо мыса Горн. 30 июля 1775 года «Решение» прибыло на родину, обойдя вокруг света.
После второго путешествия Кук решил отдохнуть. Ему шёл уже сорок девятый год, он довольно поплавал по морям.
И вот, пожертвовав почти все свои деньги, полученные из Адмиралтейства, на постройку общежития для престарелых моряков, он поселился в маленьком городке Гринвиче и занялся астрономией.
Но он недолго оставался в бездействии.
Весной 1776 года его вызвал к себе граф Сэндвич, первый лорд Адмиралтейства.
– Кук, – сказал он, – вам придётся ещё раз совершить кругосветное путешествие. Адмиралтейство решило послать вас в новое плавание. Вы должны попробовать отыскать Северо-Западный проход со стороны Тихого океана.
О существовании Северо-Западного прохода европейские учёные тех времён спорили так же много, как о существовании Южного материка.
Защитники существования Северо-Западного прохода утверждали, что это пролив, который проходит через Северную Америку и соединяет Атлантический океан с Тихим.
Предполагаемый пролив называли Северо-Западным потому, что надеялись найти его на северо-западе от Европы.
Никто никогда этого пролива не видел, и тем не менее многие верили в его существование.
Европейским купцам XVIII века, для того чтобы попасть в Индию, в Китай, в Японию, приходилось обходить кругом либо всю Африку, либо всю Южную Америку. А это намного удлиняло путь и удорожало плавание. Открытие Северо-Западного прохода дало бы возможность кораблям проникать кратчайшим путем из Европы во все страны Дальнего Востока.
Много уже кораблей пыталось найти этот проход. Но все они искали его со стороны Атлантического океана. И не нашли.
– Надо попытать счастья со стороны Тихого океана, – сказал граф Сэндвич Куку. – Вам придётся проплыть вдоль всего западного побережья Северной Америки. Это совсем неисследованная область. Там ещё не был ни один путешественник. В Плимутской гавани вас уже ждут два корабля. Ну что ж, согласны?
– Согласен, – ответил Кук. – Но у меня к Адмиралтейству есть просьба.
– Какая? – спросил граф Сэндвич.
– Я прошу дать мне стадо овец.
Граф Сэндвич удивился.
– Стадо овец?
– Да. Голов пятнадцать-двадцать.
– Зачем вам овцы?
– Я хочу везти их в подарок таитянам и новозеландцам. Этих бедных людей нужно обучить скотоводству. Если овцы размножатся на их островах, туземцы разбогатеют. Скотоводство – лучший способ борьбы с людоедством. У новозеландцев нет никаких домашних животных, кроме собак. Земля у них плодороднейшая, но они не умеют ни пахать, ни сеять. Постоянный голод висит над всей страной. Голод натравливает их друг на друга, голод учит их съедать убитых врагов. Если бы мы привезли им овец…
– Вы служите его величеству королю, капитан, а правительство его величества не желает делать подарки новозеландцам, которые съели матросов капитана Фюрно.
– В таком случае я куплю овец на свои собственные деньги, – сказал Кук.
– Пожалуйста, – холодно ответил граф Сэндвич. – Это ваше личное дело.
12 июля 1776 года Кук вышел в море из Плимутского порта на своём милом старом «Решении».
Второй корабль, данный ему вместо выбывшей из строя «Отваги», назывался «Открытием». Им командовал капитан Кларк.
Но «Открытию» не удалось вовремя приготовиться в путь, и «Решение» ушло одно. Кук обещал капитану Кларку подождать его у мыса Доброй Надежды.
Граф Сэндвич стоял на берегу, окружённый чинами управления порта и своими адъютантами. Ветер сдувал пудру с завитых париков. Граф Сэндвич следил через подзорную трубу за уходящим судном. Там всё было в порядке. Чисто вымытая палуба сверкала на солнце.
Но едва берег скрылся из виду, на палубе «Решения» была воздвигнута деревянная загородка. Кук сам следил за её постройкой. Получилось нечто вроде небольшого загона для скота. И матросы втащили в этот загон одиннадцать овец лучших английских пород и четырёх круторогих баранов.
Дни проходили за днями, и «Решение» быстро двигалось к югу. Берега Португалии остались позади, и в ясную погоду с левого борта можно было видеть синюю полоску берегов Африки. Кук торопился к мысу Доброй Надежды. В пути он сделал всего одну остановку – у острова Тенериф[3]. Испанцы, жившие на острове и занимавшиеся виноделием, были поражены: они впервые видели судно, зашедшее к ним не за вином, а за сеном.
Покинув Тенериф, Кук, пользуясь попутным ветром, на всех парусах помчался к мысу Доброй Надежды. Команда была весела и здорова, овцы толстели.
18 октября «Решение» бросило якорь в Столовой бухте, возле мыса Доброй Надежды, в гавани города Капштадта. Здесь мореплавателям предстоял долгий отдых. Они должны были дождаться «Открытия», которое только 1 августа вышло из Англии.
Мыс Доброй Надежды – самый южный мыс Африки – в те времена принадлежал Голландии. Все корабли, направлявшиеся из Европы в Индию, проходили мимо мыса Доброй Надежды, и Голландия держала этот важнейший морской путь в своих руках.
Южная Африка – степная страна. Степи начинались сразу за городом и тянулись на тысячи километров к северу. В этих степях бродили запуганные голландцами племена бушменов. Бушмены обкрадывали птичьи гнёзда, поедали лягушек и вымазывали наконечники своих стрел ядом маленьких чёрных змеек. При виде европейцев они разбегались и прятались в глубоких земляных норах.
Когда якорь был брошен, Кук съехал на берег и отправился к голландскому губернатору.
Губернатор дал ему бумагу, украшенную разноцветными печатями, в которой говорилось, что английскому капитану Джеймсу Куку разрешается пасти своих овец на пастбищах вокруг города Капштадта.
Кук был доволен. Он давно уже мечтал покормить своё стадо свежей травой.
А тем временем он прикупал съестные припасы, рассматривал старые карты и не торопясь готовился к дальнейшему плаванию. Матросы получили двухмесячное жалованье и разбрелись по городу. Офицерам к обеду выдавалась лишняя бутылка вина. Естествоиспытатель доктор Андерсон чистил свои инструменты для набивки чучел и ловил на палубе африканских бабочек.
Так прошёл месяц.
И вдруг в каюту капитана вбежал лейтенант Кинг.
– Сэр, овцы исчезли! – крикнул он.
Кук, взволнованный, сейчас же съехал на берег и тут только узнал, что произошло.
Накануне вечером два солдата, сторожившие стадо, мирно сидели у костра и курили трубки. Яркие звёзды, небывало высокие травы нисколько не интересовали их. Они привыкли и не к таким чудесам во время своих скитаний по белу свету вместе с капитаном Куком.
Нет, они говорили о далёкой Англии, где остались их жёны и дети, которых они видят так редко. Рядом, сбившись в кучу, спали овцы со связанными передними ногами.
К полуночи солдат стала одолевать дремота. Они уже собирались разлечься на траве, как вдруг услышали далёкий стук копыт. Огромная зарница озарила полнеба, и на вершине соседнего холма они увидели четырёх всадников, скачущих прямо к костру. Длинные ружья торчали у них из-за плеч.
«Разбойники!» – подумали солдаты.
Англичане, съезжая на берег, должны были по распоряжению голландцев оставлять своё оружие на корабле. А как они, безоружные, будут защищаться от четырёх вооружённых всадников?
Топот копыт приближался.
– Стой! Кто идёт? – крикнул один из солдат.
Длинная петля лассо обхватила обоих пастухов и сбила их с ног. Всадники спешились и молча связали англичан, положив одного на другого, как кусок сыра на ломоть хлеба. Затем распутали овцам ноги, сели на коней и умчались в степь, гоня перед собой всё стадо.
Только на рассвете несчастным солдатам удалось освободиться. Они побрели в порт и донесли обо всём своему начальству.
Кук, встревоженный и возмущённый, снова поехал к губернатору. Губернатор встретил его официально и недружелюбно. Он не любил англичан; он знал, что они хотят завладеть голландскими колониями в Южной Африке.
– Это меня не касается, – сказал он. – Обратитесь к начальнику полиции.
Начальник полиции был вторым после губернатора лицом в колонии и собирался в будущем занять его должность. Выслушав английского капитана, он сухо обещал ему своё содействие. Но Кук понял, что ему нечего надеяться на помощь властей.
Он был в отчаянии.
А тут как раз прибыло «Открытие», истрёпанное в Атлантическом океане бурей, и Куку пришлось на время отложить поиски украденного стада – он должен был распорядиться ремонтом.
Капитан Кларк, бывавший в этих местах (он служил лейтенантом на «Отваге» под командой капитана Фюрно), утверждал, что грабители пользуются покровительством самого губернатора.
– Вас ограбили здешние рабовладельцы, – говорил он. – Им не хватает своего скота, и вот они решили воспользоваться вашим. Такие набеги тут в порядке вещей. Вступать в борьбу с рабовладельцами невозможно. Всё начальство на их стороне. Есть, пожалуй, одно неплохое средство…
– Какое? – спросил Кук.
– Найти воров, которые за умеренную плату согласились бы украсть у грабителей ваших овец.
Это действительно был единственный правильный путь. И Куку не пришлось даже разыскивать желающих взяться за такое дело – они нашлись сами.
Случилось это вот как. Вечером того же дня, перед заходом солнца, Кук нанял фиакр и поехал к одному голландскому купцу, доставившему ему полтонны морских сухарей. Кук расплатился с купцом, вышел на улицу и уже собирался вскочить в фиакр, как вдруг в воротах соседнего дома увидел старуху-негритянку, которая делала ему какие-то таинственные знаки.
Кук пошёл за ней.
Она ввела его во двор и протянула ему замусоленный клочок бумажки, на котором свинцовым карандашом были нацарапаны какие-то каракули.
После долгих стараний Куку удалось прочесть:
Кук поднял глаза, но старухи уже не было.
В назначенное время он пробирался в темноте по кривым окраинным уличкам города. Город спал, и только в кабаках, освещённых сальными свечами, шумели матросы.
Вот наконец и мрачное кирпичное здание казармы. Часовой спит, опершись на длинное ружьё. Кук обошёл казарму вокруг и вышел на пустырь. Сюда свозился мусор со всего города и сжигался здесь в специально вырытых ямах. Кук подошёл к одному из костров и остановился.
Ждать ему пришлось недолго.
Из зарослей исполинского чертополоха, оглядываясь по сторонам, вылезли три мрачные фигуры. Кук понял, что это и есть его «доброжелатели».
Доброжелатели оказались довольно пёстрой компанией: белый, негр и мулат. Белый носил рваные военные брюки английского покроя, заплатанный синий жилет и широкополую войлочную шляпу. Кук сразу понял, что это беглый английский солдат. Мулат был жёлт, как воск, и лихо закручивал свои франтоватые чёрные усы. На нём не было ничего, кроме грязных парусиновых штанов. Негр стоял в стороне, вращая белками. Шесть разноцветных босых ног бесстрашно попирали горячую пыль, усеянную колючками чертополоха.
– Мы слышали о вашем несчастье, сэр, – начал белый, обращаясь к Куку. – Мы вам сочувствуем от всей души. Мы даже готовы помочь вам – конечно, если вы… Скажу прямо, сэр, – а по-моему, настоящие джентльмены, вроде нас с вами, должны всегда говорить прямо, – мы берёмся этой же ночью доставить вам ваших овец. Но вы должны вознаградить нас.
– Как же вы достанете моих овец? – спросил Кук.
– Не тревожьтесь, сэр. Нет такого замка́, который мы не могли бы взломать. Нет такого забора, через который мы не могли бы перепрыгнуть. Нет такой сторожевой собаки, которую мы не могли бы отравить. Правду я говорю, ребята?
Мулат кивнул головой.
– Сколько вы хотите за доставку моих овец? – спросил Кук.
Вор расставил ноги, сдвинул шапку на лоб и почесал затылок.
– По три гульдена на брата, – наконец вымолвил он. – Только для вас, с другого бы втрое взяли.
– Согласен, – сказал Кук.
– Дайте задаток.
– Задатка не дам, – возразил Кук. – Когда приведёте овец, получите деньги.
– Ладно. Через три часа будем в порту с вашим стадом. По рукам!
И три разноцветные руки протянулись к нему.
Кук крепко пожал протянутые руки.
На следующий день, 30 ноября, «Решение» и «Открытие» на всех парусах неслись по Индийскому океану. По палубе «Решения», окружённые деревянной загородкой, мирно бродили овцы и бараны.
Омай – тот самый таитянин Омай, которого капитан Фюрно привёз с собой в Англию, – теперь возвращался вместе с Куком к себе на родину. При английском дворе он имел шумный успех. Сам король подарил ему красный камзол.
– Ах, какой он забавный! – восклицали дамы, глядя, как он засовывает руку в общее блюдо и, набив полный рот, тщательно облизывает коричневые пальцы.
Омай скалил зубы, перескакивая через стулья, и то и дело наступал на шлейфы. Его восхищало решительно всё: дилижансы, вина, мостовые, коровы, соборы и генеральские мундиры. Он был самым счастливым человеком в Великобритании.
Но он стал ещё счастливее, когда снова очутился на корабле и понял, что едет домой, на Таити.
Но вот мыс Доброй Надежды остался позади. «Решение» и «Открытие» направились прямо к Тасмании.
Тасмания – большой остров, расположенный к югу от Австралии. Она была открыта ещё в начале XVII века голландским путешественником Тасманом, но с тех пор ни одно европейское судно не посетило её, кроме «Отваги», прошедшей возле её берегов во время своего несчастного плавания от Новой Зеландии к мысу Доброй Надежды.
Корабли медленно плыли мимо покрытых густым лесом холмов этой неведомой страны. Кук заносил на карту каждый изгиб берега. Он искал бухты, чтобы остановиться, нарубить дров, накосить сена, запастись водой.
Вот наконец берег круто свернул к северу. Какая удобная гавань! Кук отметил её на карте и приказал бросить якорь.
На берег отправилась целая экспедиция – дровосеки с топорами и пилами, косари с косами, фуражиры с бочками для пресной воды и рота вооружённых солдат. Кук тоже поехал с ними, захватив с собою Омая и доктора Андерсона.
Трава оказалась отличная, вода – вкусная, деревья – высокие, хоть мачты делай из них, и Кук не мог налюбоваться этой прекрасной страной. Скоро появились и её обитатели. Это были чёрные люди, истощённые постоянными голодовками. Одежды они не знали никакой, не носили даже тряпочек вокруг бедер. У женщин на спинах болтались большие мешки из кенгуровой кожи, в которых сидели курчавые ребятишки.
Все эти люди столпились вокруг косарей и следили за работой, но в их глазах не было заметно ни удивления, ни любопытства.
Кук дал тасманийцам несколько ниточек бус, которые так восхищали таитян и новозеландцев, но они брали их безучастно, не знали, что с ними делать, и бросали на землю.
Скоро дровосеки наткнулись на жильё этих людей. Оказалось, они не умели строить даже шалашей, даже землянок не умели выкопать, а жили в больших дуплах, которые выжигали кострами в стволах гигантских эвкалиптов.
Омай был удручён нищетой этого народа, населяющего такую прекрасную страну.
– Бедные, бедные! – говорил он, качая головой. – У них нет ни луков, ни копий. Им, верно, приходится есть одних червей да улиток. Недаром они такие тощие.
– Нет, ты ошибаешься, – сказал Кук. – Гляди, вон у того лохматого – копьё.
Действительно, один из тасманийцев держал в руке длинную палку с обточенным концом. Он весьма воинственно потрясал ею и, видимо, нагонял страх на своих сородичей. Кук подошёл к этому тасманийцу и знаками объяснил ему, что хочет посмотреть, как он швыряет копьё. Тот почти сразу понял, чего от него хотят, показал Куку растущий у воды куст и швырнул в него свою палку. Но палка три раза перевернулась в воздухе и упала на песок в десяти шагах от куста.
– О-хо-хо! – засмеялся Омай. – Да у нас двухлетние дети швыряют копья лучше, чем ты. Хочешь посмотреть, что такое настоящее оружие?
И раньше чем Кук успел произнести хоть слово, хвастливый и пылкий Омай зарядил своё ружьё и оглушительно выстрелил в небо. Трах-тах-тах-тах! – грянул выстрел. «Трах-тах-тах-тах!» – ответило лесное эхо.
Тасманийцы, все как один, грохнулись ничком на землю. Потом разом вскочили на ноги и пустились наутёк.
Покинув Тасманию, наши путешественники поплыли дальше на запад и 12 февраля 1777 года увидели берег Новой Зеландии. Два дня спустя корабли стали на якорь в проливе Кука. Четвёртый раз Кук посещал эти места и хорошо знал каждую отмель, каждый камень и риф.
Берега были снова густо заселены. Всюду, куда ни кинешь взор, торчали островерхие шалаши новозеландцев. На прибрежном песке лежало множество пирог.
Увидев корабли, новозеландцы пришли в смятение. Они были уверены, что англичане станут мстить им за своих съеденных соотечественников. Особенно их напугал Омай, которого они видели на «Отваге» вместе с капитаном Фюрно. Уж он-то непременно будет уговаривать Кука истребить всех береговых жителей.
В этом они не ошиблись. Омай сразу узнал их и кричал, потрясая кулаками:
– Горе вам, горе, злодеи! Тряситесь от страха! Пришёл ваш последний час! Мы не щадим никого!
Он советовал Куку сначала разрушить деревни пушечными ядрами, а потом поджечь окрестные леса. Большинство офицеров и даже сам капитан Кларк считали совет Омая весьма благоразумным и ожидали, что Кук, по крайней мере, прикажет туземцам выдать зачинщиков убийства.
Но у Кука были совсем другие планы. «Чего я достигну, – думал он, – застрелив несколько человек и доказав им преимущество огнестрельного оружия над луками и копьями? Я только разожгу в них ненависть к нам. Разве после такой расправы мне удастся приучить их к овцеводству? Нет, они так навсегда и останутся людоедами!»
Кук твёрдо решил раздать своих овец новозеландским вождям и поэтому сразу объявил всем своим подчинённым, что отказывается от всякой мести.
На берегу реки против кораблей он разложил самые заманчивые для новозеландцев товары: бусы, красные ткани, топоры и ножи и, стоя на высоком пне, знаками предлагал туземцам приступить к мене.
Первые два дня новозеландцы не решались подойти к этому месту ближе чем на полмили. Но мало-помалу, ободрённые миролюбивым видом англичан, они стали вылезать из лесов, таща на головах корзины с рыбой. Не доходя двадцати шагов до склада товаров, они останавливались и что-то хором кричали, размахивая руками. Потом подходили и спокойно обменивали рыбу на ткани и топоры.
Кук с помощью Омая в конце концов понял, о чём кричат новозеландцы.
– Не мы убивали твоих братьев, – старались они убедить Кука. – Их убил Кагура, кровожадный Кагура, могучий Кагура! Убей Кагуру, и твои братья будут отомщены!
Кук попросил Омая узнать у новозеландцев, кто такой Кагура. На другой день Омай рассказал ему, что Кагура – могучий, бесстрашный, свирепый вождь, владеющий всей этой местностью. Его боятся и ненавидят.
Они даже тайком шептали Омаю, что Кук доставит им большую радость, если убьёт Кагуру. Омай спросил, почему они сами не убьют своего ненавистного владыку, но те в страхе рассказывали ему, что вот уж пятнадцать лет Кагура правит всей страной и никому ещё не удалось убить его.
– Убей Кагуру, – советовал Куку Омай. – Хочешь, я помогу тебе найти его?
– Найди его, Омай, непременно найди, – отвечал Кук. – Мне так нужен Кагура.
Но Кук хотел видеть Кагуру совсем не для того, чтобы убить его. Напротив, Кук хотел с ним подружиться.
«Если я отдам своих овец этим жалким рыболовам, – думал он, – их тотчас же украдут у них и убьют. А могущественный вождь, вроде Кагуры, получив овец, сумеет сохранить свою собственность».
Как-то утром Куку передали, что страшный Кагура стоит на берегу и хочет с ним повидаться. Кук сейчас же сел в шлюпку и поехал навстречу своему нежданному гостю.
Кагура был высок, широкоплеч и мускулист. Всё его тело было покрыто пёстрой, как павлинье перо, татуировкой – красные, лиловые и золотые узоры расползались по его спине, по лицу, по плечам, по животу, по бёдрам. В руке он держал длинное древко копья, на которое был насажен стальной топор английского производства.
Увидев Кука, Кагура сделал несколько шагов ему навстречу.
– Здравствуй, великий вождь! – сказал Кук.
– Здравствуй, великий вождь! – сказал Кагура. – Посмотри, какой я тебе приготовил подарок.
Восемнадцать носильщиков поставили перед Куком девять корзин, доверху наполненных рыбой.
– Идём со мной, Кагура, – сказал Кук. – Я хочу угостить тебя в своём плавучем доме. Там я дам тебе столько всякого добра, что ты станешь самым богатым человеком во всей стране.
Кук был уверен, что Кагура откажется ехать с ним на корабль. Не мог же он не понимать, что англичане могут там сделать с ним всё, что захотят! И когда, не говоря ни слова, Кагура сел в шлюпку, Кук был глубоко потрясён его необычайной смелостью.
– Кагура, тебя убьют! – крикнул вслед отчаливающей шлюпке один из приближённых вождя.
– Кагура ничего не боится, – последовал спокойный ответ.
В капитанской каюте стояли бутылки вина и блюдо с жареной солониной. Кагура ел, пил и вежливо всему удивлялся. Кук попросил Омая быть переводчиком и стал расспрашивать Кагуру о том, как произошло убийство матросов капитана Фюрно.
Кагура рассказывал охотно и просто. Видно было, что он ничего не скрывает.
Как оказалось, отряд, посланный за фруктами и овощами, остановился в заливе Растений на отдых. Матросы развели костёр и принялись жарить рыбу. Увидев дым костра, Кагура вместе со своей свитой подошёл к ним и поздоровался. Но матросы, не поняв его, ничего не ответили и продолжали есть, не обратив никакого внимания на новозеландцев. Один из воинов Кагуры был очень голоден и отнял у какого-то матроса недоеденный рыбий хвост. Матрос ударил вора, тот стал защищаться. Матросы вступились за своего, новозеландцы – за своего, началась потасовка. Матросы дали залп в воздух. Но новозеландцы не испугались выстрелов.
Матросы были изрублены в куски раньше, чем успели снова зарядить ружья.
Когда Кагура кончил свой рассказ, Омай протянул Куку своё ружьё и сказал:
– Вот убийца! Убей его!
Но Кук отстранил ружьё.
– Этот убийца, – сказал он, – единственный человек во всей стране, который может сохранить моих овец. Я дарю ему половину своего стада.
Омай пожал плечами и, возмущённый, вышел из каюты.
Кук передал Кагуре овец и объяснил ему, как их надо кормить. Кагура прислал на корабль груду свежей рыбы.
Но Кука одолевали сомнения. Он не был уверен, что его овцы могут расплодиться в Новой Зеландии. Кагура, казалось, плохо понял выгоды скотоводства и радовался овцам скорее как заморскому чуду, чем как источнику богатства.
Гуляя по берегу, Кук наткнулся на поле, которое в прошлое своё посещение Новой Зеландии он засадил картошкой. Картошка сильно разрослась. Но было видно, что заботливая человеческая рука никогда не пыталась разрыхлить для неё землю или выполоть сорную траву. А между тем картошка новозеландцам нравилась, и они с удовольствием поедали её и сырой и печёной.
Одно утешало его: впереди были мирные таитяне, которые умели возделывать бананы и кокосы, пасли свиней на своих зелёных лугах. Они-то уж во всяком случае поймут пользу овец и сумеют их выходить. И Кук стал готовиться к отплытию.
Когда уже начали подымать паруса, на «Решение» явился Омай с двумя пятнадцатилетними новозеландскими мальчиками и заявил, что он берёт их с собой на Таити.
Кук испугался, не обманул ли Омай этих мальчиков, и объявил им, что они никогда уже не вернутся на родину, никогда не увидят друзей и близких. Но мальчики ни за что не хотели уходить с корабля.
Так два юных новозеландца пустились в плавание вместе с Куком.
Первое время они были веселы и довольны и даже ни разу не оглянулись на удаляющийся берег Новой Зеландии. Они бродили по пятам за Омаем, очевидно преклоняясь перед его умом и житейским опытом. Разлука с родиной нисколько их не огорчала.
Но их поведение совершенно изменилось, когда на второй день плавания началась качка и им пришлось помучиться морской болезнью. Тут они вспомнили родину, островерхие шатры, непроходимые леса, родителей, сестёр и братьев. Они были уверены, что умирают, и горько плакали, проклиная тот час, когда согласились сесть на корабль и отправиться в чужие страны.
Впрочем, их отчаяние длилось недолго: к вечеру качка утихла, морская болезнь прошла и они мало-помалу утешились.
Был уже конец марта, в Северном полушарии начиналась весна, и Кук понял, что в этом году ему уже не удастся приступить к поискам Северо-Западного прохода. Он прибыл бы в Америку не раньше августа, а уже в сентябре холода заставили бы экспедицию вернуться на юг.
И он решил посвятить остаток 1777 года исследованию островов Южного полушария.
Уже в конце марта он открыл небольшую группу островов. Он назвал их островами Кука.
Острова Кука, так же как Таити и Новая Зеландия, были населены полинезийцами. Кук посетил остров, называвшийся Ватуа[4].
Здесь Омай помог Куку сделать чрезвычайно важное открытие. Он встретил на Ватуа трёх своих земляков-таитян.
Кук сначала не поверил этому. Неужели таитяне в своих челнах могли пересечь колоссальное водное пространство, отделяющее Таити от Ватуа? Но Омай привёл их на корабль, и они рассказали Куку свою историю.
Девятнадцать лет назад они трое да ещё один их товарищ сели в лодку и отправились на расположенный рядом с Таити остров Улиетея. Это не трудное путешествие. Туземцы обычно совершают его в два-три часа. Но на полпути началась буря, она унесла их в открытый океан и три недели носила по бушующим волнам. Товарищ их умер от голода. Но лодка не потонула. И в конце концов их, полумёртвых, вынесло на берег Ватуа.
Эти три таитянина своим рассказом разрешили важную научную задачу, давно занимавшую умы европейских учёных: каким образом люди могли расселиться по тихоокеанским островам, так далеко расположенным друг от друга. Ведь кораблей у островитян нет, а лодки, казалось бы, годны только для небольших прибрежных поездок. И вот Куку пришло в голову, что море может заносить на острова людей случайно, так же как оно заносит туда семена трав и растений.
Кук предложил таитянам отвезти их обратно на родину, но они отказались. На Ватуа у них уже были и жёны и дети. Им не хотелось их покидать.
Омай был очень рад этой встрече с земляками. Он водил их по кораблю и между прочим показал им овец. К удивлению моряков, те приняли овец за гигантских птиц и спрашивали, почему им отрезали крылья.
Потом они повезли Омая на берег. С ними поехал лейтенант Гор, который хотел осмотреть остров. Ватуйцы окружили их и следовали за ними огромной толпой, куда бы они ни шли. Омай увидел яму, в которой горел костёр, обложенный со всех сторон раскалёнными камнями, и испугался. Он решил, что попал к людоедам и его сейчас изжарят на этих камнях. Но оказалось, что намерения у ватуйцев были самые добрые. Они изжарили на камнях рыбу и накормили гостей.
Под вечер Гор и Омай решили вернуться на корабль, но ватуйцы не хотели их отпускать. Они говорили:
– Живите с нами. Вам будет хорошо.
Гор попробовал подойти к своей шлюпке, но его схватили сзади за камзол, и он не мог сделать ни шагу.
Тогда Омай показал ватуйцам пушки, торчавшие из бойниц кораблей, и сказал, что каждая такая пушка одним своим выстрелом может уничтожить весь их остров.
– Если мы сейчас не вернёмся на корабль, великий вождь Кук начнёт стрелять.
Ватуйцы громко захохотали. Они решили, что Омай врёт, чтобы их запугать.
Тогда Омай достал два ружейных патрона, высыпал из них порох в ямку, засыпал песком, сделал из сухой травы фитиль и поджёг его. Раздался взрыв. Ватуйцы побледнели от страха.
– Это я только пошутил, – заявил Омай. – Но если вы нас не отпустите…
Их сразу же отпустили.
Покинув Ватуа и открыв ещё несколько маленьких островков, Кук повернул на запад и поплыл к островам Тонга, которые он в предыдущее своё плавание назвал островами Дружбы.
Жители островов Дружбы встретили их приветливо. Был конец осени (май в Южном полушарии соответствует нашему ноябрю). Островитяне только что сняли урожай и шумно праздновали это событие.
Над каждым островом стоял гул от песен и барабанного боя. Более удачного времени для торговли нельзя было придумать. Жители островов отдавали груды плодов за топор и кусок бумажной материи. Мореплавателей всюду приглашали принять участие в празднествах, и они, утомлённые трудной и однообразной морской жизнью, охотно веселились вместе с островитянами.
Островитяне широким кругом расселись на траве. Забили в барабаны, сделанные из выдолбленных пней, и в середину вышел молодой воин с копьём в руке. Громко и дерзко он начал вызывать желающих вступить с ним в поединок. Охотник тотчас же нашёлся, и закипел бой. Они налетали друг на друга, нанося и отражая удары. Толпа подбадривала их протяжным воем. Но англичане сразу заметили, что это только игра, только безобидное фехтование, что каждый старается не ранить нечаянно противника. Наконец один слегка коснулся остриём копья груди другого и был признан победителем.
Снова забили барабаны, и начался кулачный бой. Одна пара бойцов сменяла другую, и наконец, к удивлению англичан, в круг вышли две толстые женщины, которые с необыкновенной ловкостью и яростью принялись наносить друг другу удары.
Когда все эти состязания кончились, островитяне стали просить Кука показать им искусство белых людей. Кук вывел на берег роту морской пехоты и устроил целый парад – с духовой музыкой, с маршировкой, с учебной стрельбой в цель.
Островитяне были в восторге. Особенно им понравился вид сияющих медных труб и оркестра. Впрочем, к самой музыке они остались равнодушны и восхищались только грохотом барабана.
После парада им сейчас же захотелось показать своё преимущество над белыми людьми. Сто пять раскрашенных воинов построились колонной и замаршировали, расходясь в разные стороны то по двое, то по трое и снова сходясь вместе. Точностью, стройностью и однообразием движений они далеко превзошли хорошо обученных солдат. Их шаги всё ускорялись, взмахи рук становились всё шире, и наконец маршировка превратилась в бешеный пляс. Они отбивали такт ладонями по своим голым телам, и вся толпа, пришедшая в дикий восторг, подвывала им гортанным размеренным воем. Это странное представление продолжалось до тех пор, пока все пляшущие не упали в изнеможении на землю.
Кук решил воспользоваться наступившими сумерками и позабавить туземцев фейерверком. Посланный на судно человек привёз с собой ракеты, и в вечернее небо с треском понеслись огромные разноцветные звёзды, над вершинами деревьев медленно поплыли сверкающие шары, и на прибрежье завертелись шумные огненные колёса. Островитяне были потрясены, восхищены и напуганы этим необычайным зрелищем. Они безмолвно, затаив дыхание, следили за каждой ракетой и с тех пор стали считать англичан чародеями.
После обильного ужина, состоявшего из бананов и плодов хлебного дерева, праздник продолжался. Сначала плясали девушки с белыми цветами в чёрных волосах, потом почтенные матери семейств, потом юноши, взрослые воины и седоволосые вожди. Все они были ловки, проворны и неутомимы.
Ночь была звёздная и тёплая. Над головами моряков колыхались листья пальм. Спокойный океан шелестел прибрежным песком. Путешественники давно уже не проводили время так приятно.
Праздник продолжался до утренней зари, и было уже совсем светло, когда англичане, утомлённые, вернулись на корабль.
Моряки переплывали от одного острова архипелага к другому, и везде их встречали радушно. Они могли ходить всюду, где им вздумается, делать всё, что хотят. Островитяне особенно привязались к Омаю, они упрашивали его остаться навсегда на островах Дружбы и даже обещали повиноваться ему, как вождю. Но Омай стремился на родину.
Кук закупил множество съестных припасов, но, к сожалению, нигде не мог достать хорошую пресную воду – во всех речках островов Дружбы вода была горькая и мутная.
И он поспешил к чистым ручьям Таити.
На Таити Омай был встречен с равнодушием. Никто не обращал на него внимания. О-Ту, прибыв на корабль, едва с ним поздоровался. Одна только сестра Омая, бедная женщина, обременённая множеством детей, прослезилась, увидев своего брата, объехавшего весь свет.
И Омай пал духом. Он ожидал совсем другого приёма.
– Не огорчайся, – говорил ему Кук. – Мы заставим их тебя уважать. Они ведь ещё не знают, как ты богат.
На другой день они вместе поехали к О-Ту. Омай положил перед королём дюжину топоров, несколько шляп с перьями, несколько красных камзолов и ящик гвоздей. О-Ту был потрясён таким щедрым подарком, полученным от своего подданного.
– Это для него пустяки, – сказал Кук. – Он теперь так богат, что мог бы купить всю вашу страну, и то не обеднел бы.
И отношение к Омаю переменилось. За ним ходили целыми толпами и подобострастно глядели ему в глаза. И, что хуже всего, у него вдруг нашлось очень много приятелей, каких-то забулдыг, которые спаивали его кавой и выпрашивали у него топоры, ткани и разные заморские диковинки.
Омай действительно был очень богат. В Англии каждый дарил ему какую-нибудь безделицу. А Кук дал ему множество полезных в хозяйстве вещей, надеясь, что он научит таитян, как обращаться с ними.
Но Омай был легкомыслен и простодушен. Он верил льстецам и ничего не жалел для них. И сокровища его быстро таяли.
Кук решил спасти Омая от разорения. Он позвал его в каюту и долго с ним говорил. Но, чувствуя, что из этого ничего не выйдет, он предложил ему поселиться на маленьком островке Гюагейне, расположенном в нескольких милях от Таити.
«Там мало народу, – думал Кук, – и грабить его будет некому».
Омай согласился. Он считал Кука мудрейшим человеком в мире и привык уважать и слушаться его.
Незадолго до отъезда с Таити Кук гулял по берегу вместе с О-Ту и вдруг увидел дом.
Это был настоящий дом. Не бамбуковая таитянская хижина, а деревянный европейский дом с четырьмя застеклёнными окнами, с дверью на железных петлях, с черепичной крышей. Чистенький, новенький, с каменным крылечком, он казался таким обыкновенным, как будто стоял не на далёком острове, а где-нибудь на окраине большого европейского города.
Кук распахнул дверь и вошёл.
Никого. Пусто. Деревянная кровать без матраца, на ней старая шляпа, медный чайник, а в углу большой крест.
Кук подошёл к кресту. На горизонтальной перекладине было написано по-латыни:
«Christus vincit» – «Христос побеждает».
А на вертикальной сверху вниз:
«Carolus III imperat, 1774» – «Карл III повелевает, 1774».
Здесь, несомненно, побывали испанцы. Испания была старинной соперницей Англии, постоянно враждовавшей с ней из-за колоний. Испанцы всюду, где могли, покоряли жителей отдалённых стран, обращали их в рабство и увозили их в свои южноамериканские колонии.
Расспросив О-Ту, Кук выяснил, что у берегов Таити побывал испанский корабль. Командовал этим кораблем капитан Орада. Таитяне приняли испанцев ласково, так как Кук приучил их без опаски относиться к европейцам. Лес для постройки домика испанцы привезли с собой из-за моря. В домике поселился человек в чёрном одеянии до пят и с круглой лысиной на голове – католический патер. Он что-то говорил таитянам, размахивая крестом, но они ни слова не поняли из его речей. Впрочем, корабль скоро ушёл, увезя с собой и человека в чёрном.
– Они, кажется, были добрые люди, – заметил О-Ту. – Мне они подарили большой кусок синей материи.
Кук не стал разуверять его. Но уступать Таити испанцам он не собирался. На обратной стороне креста он приказал вырезать:
«Капитан Кук, 1769, 73, 74 и 77».
На прощание Кук подарил О-Ту барана и трёх овец. О-Ту очень обрадовался, велел выстроить для них специальную загородку, из собственных рук кормил их сеном и даже сам их доил. Кук чувствовал, что его овцы здесь не погибнут.
29 сентября 1777 года «Решение» и «Открытие» снялись с якорей и отправились к острову Гюагейне. Вождь этого островка был вассалом О-Ту и принял Кука дружелюбно. Омай преподнёс ему ценный подарок, и тот так обрадовался, что даже расцеловал богача-таитянина. Кук объяснил, что Омай хочет навсегда остаться на Гюагейне, и попросил отвести ему участок земли. Кук велел матросам выстроить для него дом в три комнаты. Рядом с домом был воздвигнут хлев, так как Кук решил подарить Омаю всех оставшихся овец, – он знал, что Омай от природы хороший хозяин и овцы у него расплодятся, если он только не раздарит их кому-нибудь. Для хранения заморских сокровищ он дал Омаю три дубовых сундука с замками. У Омая было уже ружьё, но он так неотступно просил у Кука ещё какого-нибудь оружия, что Кук подарил ему два пистолета и большую саблю.
С ним должны были остаться и оба новозеландских мальчика, к которым он относился с отеческой нежностью. Омай был очень доволен.
Но когда настал наконец день разлуки, Омай расплакался. Его пришлось силой оторвать от капитана.
Прошло уже много месяцев с тех пор, как Кук покинул Англию, а его экспедиция ещё даже не приступала к главной своей цели – поискам Северо-Западного прохода. Надо было спешить.
Корабли снялись с якорей и пошли прямо на север. 22 декабря 1777 года они перешли экватор.
Кук никогда ещё не был в северной части Тихого океана. Он знал, что это совсем неисследованная область. Редко-редко туда заходил какой-нибудь разбойничий корабль, но возвращался ни с чем, не найдя там ничего, кроме безграничного моря.
Поэтому Кук был очень удивлён, увидев длинную цепь больших гористых островов, не обозначенных ни на одной карте.
Почти каждый остров был вдвое больше Таити. Горы тоже казались выше и скалистее. Но во всём остальном этот архипелаг чрезвычайно напоминал Таити. Такая же пестрота красок, такие же курчавые, тенистые рощи, такие же сыроватые долинки, заросшие сочной травой, такое же множество цветов, птиц, бабочек. А когда Кук приказал бросить якорь и съехал на берег, он увидел, что и люди здесь такие же.
Впрочем, люди были не совсем такие, как на Таити. Они тоже говорили на полинезийском языке, имели тот же кофейный цвет кожи, жили в таких же жилищах, так же одевались, но Кук сразу заметил, что они культурнее и богаче таитян.
Они гораздо лучше таитян разбирались в настоящей ценности вещей, которые покупали у Кука. Железо было им хорошо известно, они понимали его полезность и платили за него очень дорого. За топор можно было купить целую лодку бананов. Но стеклянные бусы они ни во что не ставили и не хотели их брать.
Свиней у них было больше, чем у таитян, и сами свиньи были крупнее и жирнее. Бананы и кокосы росли на хорошо обработанных полях и давали большие урожаи.
Государственное устройство, насколько мог заметить Кук, здесь тоже было сложнее, чем на Таити. Его сразу окружили высокопоставленные вожди, а народ толпился в отдалении, не смея подойти к своим владыкам.
Островитяне встретили Кука очень приветливо, и он мог свободно бродить, где ему вздумается. Во время прогулок он наткнулся на прекрасное озеро, такое огромное, что противоположного его берега не было видно.
Одно только не нравилось капитану: жители этих островов нагло крали у англичан всё, что плохо лежало. Но ему не хотелось на первых же порах ссориться с островитянами, и он смотрел сквозь пальцы на все их дерзкие выходки.
Путешественники понимали, что это одно из самых крупных и важных их открытий. Куку хотелось остаться здесь, внимательно исследовать эти острова. Но он спешил к берегам Америки, ему нужно было ещё отыскать Северо-Западный проход. Лето коротко, и нельзя терять ни одного дня.
2 февраля 1778 года он вышел в море, решив ещё вернуться сюда, если представится возможность.
Кук назвал этот архипелаг Сэндвичевыми островами – в честь графа Сэндвича, первого лорда Адмиралтейства.
Но имя чванного графа не удалось увековечить. Туземцы издавна прозывали свои острова Гаваями, и так это название навсегда за ними и осталось.
Американский берег они увидели в начале марта, на 44° северной широты.
Здесь весна только ещё началась, и в сосновых лесах, куда не проникали солнечные лучи, лежал снег. Моряки, избалованные долгим пребыванием в тропиках, теперь жестоко страдали от холода, дождя и сырого, пронизывающего ветра.
Кук хотел как можно скорее высадиться на берег, но нигде не находил удобного для стоянки места и в течение целой недели шёл к северу, держась в двух милях от земли.
Однажды утром стоявший на вахте офицер закричал:
– Пролив! Пролив! Я первый увидел его!
Кук выбежал на палубу. Он волновался. Неужели им удалось найти долгожданный пролив, соединяющий Тихий океан с Атлантическим?
Действительно, берег раздваивался, и узкая полоска воды уходила в сушу.
Оба корабля один за другим вошли в этот канал и очутились в просторной бухте, со всех сторон окружённой землёй.
Дальнейший путь был преграждён. Вместо пролива они нашли залив.
Но и это было кстати. Кук решил здесь остановиться, отдохнуть, запастись водой и дровами.
Берег был обитаем. Из леса вышли люди, одетые в лохматые шкуры.
По медно-красному цвету их кожи Кук сразу признал в них индейцев. На спинах у них висели длинные, узкие луки. С левого бока болтались колчаны, сшитые из пёстрых беличьих и заячьих шкурок. Из колчанов торчали стрелы с кремневыми наконечниками. В руках они держали каменные топоры – томагавки, на деревянных рукоятках которых были вырезаны медвежьи морды с разинутой пастью.
Прибытие англичан не удивило индейцев. Они уже слышали от соседних племён о белых, об их могуществе и богатстве. Один индеец показал Куку железный топор и знаками объяснил, что хотел бы купить ещё такие топоры или какие-нибудь другие железные вещи. Так как европейцы никогда ещё не были у этих берегов, то оставалось предположить, что с железом жители этого берега познакомились через какие-нибудь другие племена, ведущие торговлю с Канадой или Мексикой. Кроме железа, они ничего покупать не желали, но зато за несколько гвоздей отдавали котиковые и лисьи шкуры, которые так дорого ценились в Англии. Гвозди и топоры на кораблях уже почти все вышли, и Кук стал продавать индейцам старые вёдра и остатки ржавых цепей.
Залив, в котором стояли «Решение» и «Открытие», они называли «Нуткл», но англичане для простоты переименовали его в залив Нутка и так и отметили на своей карте.
Кук торопился дальше на север искать пролив. 1 мая корабли снялись с якорей и вышли из залива Нутка.
Опять вдоль правого борта потянулись однообразные лесистые берега. Днём и ночью следили моряки за землёй, но нигде не видели даже намёка на пролив. Кука тревожило, что берег, вместо того чтобы поворачивать к северо-востоку, тянулся к северо-западу. Всё большее и большее пространство суши отделяло их от Атлантического океана, всё менее вероятным становилось существование пролива.
Приближалось лето. Но они плыли к северу, уходя от тепла, и их всюду сопровождала холодная, дождливая погода ранней весны. Многие моряки простудились.
В первых числах июня, уже на 59° северной широты, в береговой линии был замечен новый разрыв. Опять раздались крики, что проход в Атлантический океан найден.
Теперь это казалось гораздо более вероятным. Проход был так широк, что, плывя по его середине, Кук едва различал берега. Целый день корабли шли к востоку, не встречая никакой преграды.
Кук хмурил брови, притворялся, что ничего хорошего не ждёт, говорил, что радоваться ещё рано, но сам с трудом сдерживал радость. Неужели это тот самый Северо-Западный проход, который ищут уже столько лет?
Однако утром следующего дня берега сблизились. Длинные тени прибрежных сосен доходили почти до самых кораблей. Моряки ясно различали бродивших по лесу индейцев, таких же, как у залива Нутка.
В полдень мыли палубу. Матрос опустил за борт ведро и зачерпнул воды. Поражённый её прозрачностью, он отхлебнул глоток.
– Пресная! – крикнул он.
Кук кинулся к ведру, тоже отхлебнул.
Он понял всё.
Они находились в устье большой реки, впадающей в морской залив. По мере их удаления от океана залив незаметно превратился в реку.
Нет Северо-Западного прохода.
Кук приказал повернуть обратно.
К нему подошёл лейтенант Гор и сказал:
– Офицеры решили назвать эту реку вашим именем. Мы так уже и написали на карте: «Кукова река».
Но Кук только махнул рукой и ушёл к себе в каюту. Он был глубоко огорчён.
Назавтра они вышли в океан.
Дальше американский берег круто заворачивал к западу. Они продолжали своё плавание вдоль береговых лесов и скал, уже не надеясь найти пролив.
19 июня с «Открытия» дали сигнал, что капитан Кларк хочет поговорить с капитаном Куком. Кук обеспокоился и тотчас же послал на «Открытие» шлюпку. Через полчаса она вернулась вместе с Кларком.
– Что случилось? – спросил Кук.
– Мы получили письмо.
– Что?
– Письмо, написанное чёрными европейскими чернилами на тряпичной европейской бумаге.
Кук не поверил. Мыслимая ли это вещь – получить письмо в неведомых морях, расположенных между Америкой и Азией, среди диких островов, не нанесённых ни на одну европейскую карту?
– Вот оно, – сказал капитан Кларк, положив на стол толстый бумажный лист, исписанный крупным писарским почерком с хвостами и завитушками.
– Как вам его доставили?
– Час назад мы увидели идущую навстречу лодку. В ней сидело четыре человека, с ног до головы закутанных в звериные шкуры. Они нам кланялись, понимаете, кланялись, как кланяются, здороваясь, европейцы. Ведь вы знаете, индейцы и алеуты при встрече никогда не кланяются.
– Какого цвета была их кожа?
– Признаться, не разглядел. Лица их густо заросли бородами.
– Что же вы сделали?
– Я бросил им канат, они привязали к нему шкатулку, и в этой шкатулке оказалось письмо. Они снова поклонились и уехали.
– А вы знаете, что это за письмо?
– Нет. Оно написано на непонятном языке.
Кук склонился над письмом и стал пристально вглядываться в его ровные, отчётливые строки. Многие буквы казались знакомыми и понятными, но остальные были похожи на какие-то причудливые закорючки.
Куку удалось разобрать только две даты: 1776 – в начале письма и 1778 – в середине.
– Письмо написано по-русски, – сказал Кук. – В этом не может быть никакого сомнения.
– Вы хотите сказать… – начал было капитан Кларк.
– Да, я хочу сказать, что мы находимся недалеко от Сибири и что эти места посещают русские. Западное побережье Северной Америки, вместо того чтобы отклониться к востоку, в сторону Атлантического океана, как это предполагали географы, отклоняется в действительности к западу. Азия и Америка здесь почти сходятся. И русским это хорошо известно.
Это было ошеломляющее открытие.
Кук понял, что существование Северо-Западного прохода маловероятно. Адмиралтейство напрасно прислало его сюда. На севере Американский материк шире, чем где бы то ни было. Можно ли надеяться, что вся эта необъятная толща суши прорезана поперечным проливом?
Кроме того, разрешался и другой вопрос, имевший чисто научное значение: как заселилась Америка? Многие учёные того времени полагали, что американские индейцы были созданы природой отдельно от остального человечества и никогда не находились ни в каких сношениях с жителями Старого Света. «Можно ли предполагать, – рассуждали они, – чтобы предки индейцев могли перебраться в Америку на своих пирогах через Атлантический или Тихий океан!» Теперь эта теория рушилась. Куда проще было представить себе, что индейцы переселились в Америку из так близко расположенной Азии, чем вообразить, что человек самостоятельно зародился и в Восточном полушарии и в Западном!
Кук оставил ничего больше не обещающие берега Америки и повернул прямо на запад. Он решил точно измерить расстояние между обоими великими материками.
Густой холодный туман скрывал чёрные подводные камни и мелкие островки. Трудно было плыть по этому бурному северному морю. Всё новые и новые опасности ежеминутно подстерегали корабли. Приходилось лавировать, сворачивать с прямого пути то к северу, то к югу, а порой и возвращаться назад.
На кораблях свирепствовали болезни. Капитан Кларк кашлял кровью. Естествоиспытатель Андерсон слёг, и положение его было признано безнадёжным.
3 августа Андерсон скончался. Смерть его была большой потерей для экспедиции. Этот весёлый собиратель бабочек и набивальщик чучел, смешивший матросов своим восторгом перед каждым листиком неведомой европейцам травки, был великим знатоком зоологии и ботаники.
Первый же открытый после его смерти остров Кук назвал островом доктора Андерсона.
Корабль плыл к Азии. Но американский берег ещё круче завернул на запад, и наши путешественники всё не могли с ним расстаться. Только 9 августа он остался позади, длинным мысом врезаясь в море.
А на другой день на западе была замечена новая земля.
– Ура! Азия! – закричали моряки.
Азия оказалась всего в тридцати милях от Америки.
А английские учёные до сих пор утверждали, что расстояние между обоими материками не меньше тысячи миль!
На азиатском берегу они увидели несколько шалашей, сделанных из кольев и шкур. Возле воды стояли люди и яростно швыряли камни в сторону судов. Это были чукчи.
Эти отважные люди, вооружённые только камнями, чтобы отстоять свою родину, готовы были вызвать на бой сорокапушечные фрегаты. Кук решил не высаживаться на берег и повернул к северу. Ему хотелось как можно дальше проплыть по туманному, холодному морю, разделяющему два материка.
«А вдруг этим путём я доберусь до полюса?» – мечтал он и готовился к отважной борьбе с полярной стужей.
Но на 70° северной широты путь ему преградили сплошные ледяные поля.
Много раз он проплывал от Азии к Америке и обратно, ища хоть узкого прохода сквозь это нагромождение льдин. Всё было напрасно. Сверкающие льды застилали весь северный горизонт. На них лежали исполинские моржи, грелись на солнце и приподымали усатые, клыкастые морды, чтобы поглядеть на проходящие мимо корабли.
Приближалась осень, и Кук повернул назад, на юг. Зиму нужно было провести в тёплых странах.
Кук решил в будущем году снова вернуться сюда, чтобы постараться проникнуть как можно дальше на север.
Вскоре они наткнулись на большой остров с отличной гаванью.
Жители острова оказались алеутами. Они сказали, что остров называется Уналашка, и охотно продавали путешественникам свежую лососину.
8 октября на «Решение» явился пожилой алеут и вручил капитану Куку письмо, написанное на неведомом языке, и ржаной хлебец, внутри которого была запечена лососина.
При этом он, низко кланяясь, несколько раз повторил непонятное слово.
– Кто прислал тебя к нам? – спросил Кук.
– Русс, – ответил алеут, догадавшись, о чём его спрашивают.
Кук отправил на берег капрала Ледьярда, поручив ему разыскать русских.
Два дня спустя Ледьярд возвратился в сопровождении трёх незнакомых мужчин. Это были русские.
Старшего из них звали Яковом Ивановичем Сапожниковым. Он был капитаном корабля, стоявшего у противоположного берега острова. Двое других были его подчинённые – офицер Герасим Григорьевич Измайлов и матрос Петров.
На вид они казались людьми простыми, не слишком искушёнными в науках, но всё же Кук был несказанно рад этой встрече. Это были первые европейцы, которых он увидел за два года своих странствий. За обедом они ели ножом и вилкой и чокались бокалами с английскими офицерами. В капитанской каюте они внимательно разглядывали различные морские приборы, и Кук увидел, что они хорошо знакомы с ними.
Он решил показать гостям свою только что составленную карту островов, расположенных между Азией и Америкой. Измайлов внимательно осмотрел карту, потом вдруг засунул руки себе за пазуху и вытащил тщательно сложенный лист бумаги. Это была карта тех же самых островов. Но какая карта! Всё, что у Кука было только приблизительно намечено, на русской карте было зарисовано с точностью. Сколько здесь было незамеченных Куком островов и подводных камней! У каждого острова обозначены были все заливы, где могут останавливаться суда. В каждом проливе был отмечен фарватер.
– Откуда у вас эта карта? – закричал Кук. – Ведь ей цены нет!
Измайлов что-то ответил на своём языке, но Кук разобрал только одно слово: «Беринг».
Капитан Беринг! Так вот оно что! Это карта капитана Беринга!
До англичан доходили смутные слухи, будто лет сорок тому назад капитан русской службы Беринг переплыл из Сибири в Америку. Но все считали это маловероятным. Слишком уж далёкой казалась Америка от Азии.
Кук схватил карандаш и линейку и стал исправлять свою карту, сверяя её с картой русских. Сперва он перенёс к себе все очертания берегов, потом зачеркнул все названия, которые он роздал разным островам, и стал спрашивать, как они назывались по-русски. И карта его покрылась непонятными, трудно произносимыми надписями: остров Туманный, Медвежий, Бесплодный. А северо-западный выступ Америки, находившийся так близко от Сибири, оказалось, называется полуостров Аляска.
И только одно наименование Кук самостоятельно занёс на свою карту. По синему пространству, разделяющему оба материка, он написал: «Берингов пролив».
Судно, капитаном которого был Сапожников, пришло сюда из порта Петропавловск-на-Камчатке. Оно привезло с собой груз муки и табаку, которым русские снабжали алеутов в обмен на котиковые шкуры. Кук написал письмо в Лондон и попросил своих гостей сдать его в Петропавловске на почту. Те охотно согласились и, как потом выяснилось, исполнили его просьбу. Письмо шло через Иркутск, Тобольск, Москву и Петербург и пришло в Лондон через полтора года.
На прощание Кук подарил русским морякам несколько бутылок вина, которого они не пробовали уже много лет. Русские предлагали Куку перезимовать в Петропавловске, но он отказался.
Он считал, что гораздо полезнее будет провести зиму в жарком климате, на недавно открытых Гавайских островах, и получше изучить их.
В конце октября, попрощавшись со своими новыми друзьями, мореплаватели покинули Уналашку и месяц спустя увидели высокие горы Гавайского архипелага.
В течение почти целого месяца Кук кружил возле Гавайского архипелага, переезжая от острова к острову, нигде не приставая: он искал удобного места для стоянки. Но все бухты были малы и мелководны.
Только 17 января 1779 года «Решение» и «Открытие» наконец вошли в прекрасную гавань Каракакуа на острове Мауи. Спустили стеньги, отвязали паруса. Путешественникам предстояла долгая стоянка. Надо было починить все повреждения, запастись провизией и отдохнуть, потому что о возвращении в Англию раньше чем через год нечего было и думать.
Нигде ещё Кука не встречала такая многолюдная толпа. Берег был чёрен от людей. Бесчисленные лодки неслись навстречу кораблям. И Кук, сойдя в каюту, записал в корабельном журнале:
«Мы не нашли великого Северо-Западного прохода. Но открытие Сэндвичевых островов щедро вознаградило нас за эту неудачу. Никогда ещё никто из европейцев, странствовавших по Тихому океану, не встречал такой богатой и такой населённой земли».
Это была последняя запись, занесённая в корабельный журнал рукой Кука. Он не думал, что самая богатая из всех открытых им земель будет местом его гибели.
Гавайцы без всякой боязни влезали на корабли. Каждый предмет удивлял их. Они вслед за своими пышно разодетыми вождями сновали по всем закоулкам.
Из вождей особенно обращал на себя внимание высокий молодой человек с красивым, умным лицом и величественной осанкой. Звали его Переа. Он пользовался уважением среди своих соплеменников. Кук заметил, что Переа гораздо внимательнее остальных прислушивался к речам англичан, объяснявшим гавайцам назначение парусов и мачт. Он сразу полюбил этого красивого юношу и щедро одарил его. Переа не остался в долгу и впоследствии не раз оказывал английским морякам важные услуги.
Несколько часов спустя на «Решение» прибыл грязный старик, покрытый гнойными струпьями. Под мышкой он нёс крохотного, пронзительно визжавшего поросёнка.
– Коа! Жрец Коа! – закричали гавайцы, боязливо расступаясь перед ним.
Коа торжественно подошёл к Куку, накинул ему на плечи красный плащ и вручил поросёнка. Потом оглушительно крикнул:
– Роно! Роно!
И упал на колени, простирая руки к удивлённому капитану.
– Роно! Роно! – закричали гавайцы, тоже падая на колени.
Англичане были поражены этими странными почестями. Нигде ещё перед ними не падали на колени.
Расспросы ни к чему не привели. Так Кук никогда и не узнал, за кого его приняли гавайцы.
И только шестьдесят лет спустя долго жившему на Гавайских островах американскому исследователю Эллису удалось найти разгадку.
Как выяснил Эллис, у гавайцев существовало предание, будто могущественный вождь Роно, живший в незапамятные времена, по ложному доносу одного недруга убил свою любимую жену. Узнав, что жена его была ни в чём не повинна, Роно помешался от горя и стал бродить по всему острову, убивая всех, кто попадался ему на пути. Утомившись убийствами, но не насытив своей жажды крови, он сел в ладью и отчалил от берега, обещая вернуться через много лет на крылатом плавучем острове, населённом людьми, собаками и свиньями.
Предание это сохранилось в народных песнях и священных сказаниях гавайцев.
Увидев английские корабли, жрецы сразу поняли, какую выгоду они могут извлечь из прибытия чужеземцев. Разве Кук не похож на Роно? Разве его корабли нельзя выдать за крылатые плавучие острова? Разве на них нет людей, собак и свиней, обещанных в священном предании? Появление перед народом живого Роно должно было чрезвычайно поднять уважение к религии и увеличить доходы жрецов.
Коа был жрецом храма, посвящённого Роно. Принеся в жертву вернувшемуся святому поросёнка, он поехал на берег и объявил всему народу, что капитан Кук не кто иной, как сам Роно, возвратившийся на родину, а его корабли – плавучие острова.
И гавайцы стали считать Кука богом. Едва он съехал на берег, как вся толпа пала перед ним на колени, а жрецы обратились к нему с молитвами. Кук был чрезвычайно удивлён этими почестями.
Его повели в храм. Лейтенант Кинг, ни за что не хотевший оставить капитана, пошёл вслед за ним.
Храм окружали колья, на которых были надеты человеческие черепа.
Немало человеческих жертв требовали кровожадные боги. У входа в храм стояло два деревянных идола, одетых в пурпурные мантии.
Внутри храма находился большой бамбуковый помост, служивший алтарём. На помосте лежали труп свиньи и груда фруктов. Вокруг помоста стояло двенадцать истуканов с безобразными и грозными лицами.
Десять младших жрецов внесли в храм живую свинью и кусок красной ткани. Коа с необычайной ловкостью, одним взмахом руки, окутал этой тканью Кука. Младшие жрецы затянули хором священный гимн. Коа взял Кука за руку и стал поочерёдно подводить его к каждому истукану.
Как это ни странно, но Коа чрезвычайно непочтительно обходился со своими богами. Он презрительно хохотал им в лицо и щёлкал пальцем по их раскрашенным носам. И только перед одним из них, самым толстым и самым благодушным, он преклонил колени и предложил Куку сделать то же самое.
После многих обрядов капитану поднесли зажаренного поросёнка и мешок кореньев, из которых изготовляется кава.
«Переа и Коа, – говорил в своих записках лейтенант Кинг, – распоряжались всей церемонией. Угостив нас кавой, они раскрошили мясо поросёнка на мелкие кусочки и стали класть их нам в рот. Мне не было противно брать их из рук Переа, человека очень чистоплотного, но Кук, которого кормил сам Коа, чувствовал себя прескверно, тем более что вид лежавшей рядом полусгнившей свиньи доводил его чуть не до рвоты. Отвращение капитана достигло ещё большей степени, когда почтенный жрец принялся в знак особой учтивости и уважения сам разжёвывать куски мяса и только тогда совать их ему в рот».
После этой церемонии Кука проводили обратно в шлюпку. Перед ним шли четыре жреца, неся в руках жезлы, украшенные косматыми собачьими хвостами.
– Роно! Роно! – громко кричали они, и встречные гавайцы падали на колени.
Прибытие живого Роно чрезвычайно подняло и укрепило власть и могущество жрецов. При всяком неповиновении они угрожали народу грозным Роно, уверяя, что он покарает непокорных самыми жестокими карами. И перепуганные гавайцы тащили в храмы ткани, кокосы, плоды хлебного дерева, чтобы только умилостивить гневного бога.
Но такому быстрому возрастанию могущества жрецов стало завидовать другое правящее сословие – сословие военачальников и вождей, называемых по-гавайски «эари». Власть ускользала из их рук. Действительно, кто станет слушаться своего князька, если любой священнослужитель может вымолить у таинственного Роно, прибывшего на крылатых островах из неведомых стран, любое наказание для своих ослушников?
А тем временем капитан Кук, не ведая ни о том, что он всемогущий бог, ни о том, какие выгоды он доставил жрецам, спокойно закупал фрукты и солил свинину, приготовляясь к трудному путешествию на север. Он не знал, что вожди, ненавидя жрецов, подстрекают своих подчинённых к воровству, и удивлялся дерзости гавайцев, которые крали у него всё, что только можно было украсть. Он не знал, что полупомешанный, пьяненький, дряхлый король Торреобой был вызван со всем своим двором и войском в бухту Каракакуа вовсе не для того, чтобы оказать честь чужеземцу, а, напротив, чтобы, если удастся, избавиться от него.
Правда, сам король не таил никаких злобных замыслов. Он совершенно искренне восхищался английским виски, которым угощал его у себя на корабле Кук. Но Торреобой уже давно был отстранён от государственных дел, страной правили его приближённые, прикрываясь его именем. А им, как и всем эари, был ненавистен некстати вернувшийся Роно.
Нагрузка судов продолжалась до 4 февраля. Жрецы не переставали осаждать Кука, и их пение сопровождало его всюду, куда бы он ни шёл. Вожди были внешне учтивы. Торреобой сделал англичанам богатые подношения, но при этом вежливо осведомился, скоро ли они собираются уехать.
С одним только Переа у Кука установились дружеские отношения. Переа внимательно слушал объяснения капитана, и его умные глаза блестели всякий раз, когда ему удавалось постигнуть какую-нибудь новую премудрость.
4 февраля «Решение» и «Открытие» вышли из бухты. Но в открытом море на них внезапно налетел шквал. «Решение» потеряло одну из своих мачт, и экспедиции через несколько дней пришлось вернуться назад в бухту Каракакуа для починки.
Едва корабли стали на якорь, как англичане заметили резкую перемену в поведении гавайцев.
13 февраля в каюту капитана вошёл боцман.
Кук был не один. Рядом с ним стоял Переа. Кук старался объяснить ему назначение компаса. Он пробовал говорить на полинезийском языке, но слов не хватало.
– Звёзды – путь, Переа. Солнце – путь. Звёзд нет. Солнца нет. Где путь? Компас – путь! Компас лучше звёзд, Переа.
Увидев Переа, боцман нахмурился. И чего это капитан возится с этими дикарями? Их надо бить. Капитан лишает своих моряков заработка. Несколько ружейных залпов – и сколько богатств можно было бы вывезти из этой страны!
Но он не посмел высказать свои мысли и вслух произнёс:
– Капитан, у плотника украли клещи!
Кук рассердился. Нет, воровству надо положить конец. Железные вещи так драгоценны!
– Боцман, поезжайте за вором вдогонку. Привезите сюда и клещи и вора. С вами поедет Переа. Он вам поможет.
Боцман и Переа вышли.
– Но не стреляйте! – крикнул им вдогонку капитан. – Я запрещаю стрелять.
Шлюпка была спущена в одну минуту. Четверо гребцов с ружьями за плечами сели на вёсла. Боцман взялся за руль. Переа стоял на носу.
Курчавая голова вора мелькала в волнах. Он плыл легко и быстро, крепко сжимая в руке драгоценные клещи. Увидев погоню, он остановился, высунул из воды руку и замахал проходившей мимо пироге. Пирога подъехала, подобрала его и на всех вёслах понеслась к берегу.
– Дьявол! – закричал боцман. – Он уйдёт! Стреляйте!
Грянуло четыре выстрела. Переа обернулся и с удивлением посмотрел на боцмана. Да, боцман нарушил приказ капитана, но боцман не виноват, что у него такой странный капитан.
Однако пирога уже причалила к берегу.
На берегу боцмана поджидала толпа. Англичане вышли из шлюпки. Как здесь найти вора? Эти черномазые все так похожи друг на друга.
– Отдайте клещи! – громовым голосом рявкнул боцман.
Но гавайцы только удивлённо переглянулись.
Переа прошёл вперёд и тихо сказал несколько слов. Толпа заволновалась и замахала руками. Несколько воинов стремглав убежали в лес.
Через минуту они вернулись. Один из них нёс злополучные клещи. Переа взял их у него из рук и передал боцману.
Но такое скорое разрешение дела только разозлило раздражённого англичанина. Ему хотелось наказать вора, показать могущество белых. А наказать было некого.
– Где вор? – закричал он, обращаясь к гавайцам. – Приведите мне вора! Капитан Кук хочет проучить этого негодяя!
Но гавайцы молчали.
– А! Вы не хотите его привести! – орал боцман. – Вы его укрываете! Приведите его сию же минуту, или я спихну вашу лодку в море!
Он направился к гавайской пироге. Но Переа преградил ему дорогу.
– Это моя лодка, – с вежливой улыбкой сказал он боцману. – Друг, не трогай моей лодки.
Но тот оттолкнул его и пошёл дальше. Переа протянул руку и схватил англичанина за волосы. Боцман попробовал вырваться, но безуспешно. Он чувствовал, что попал в смешное положение, и бился, вертелся, ругался. Но волосы его были крепко зажаты в могучем кулаке гавайца.
Один из сопровождавших боцмана матросов выхватил из шлюпки весло и замахнулся им над головой Переа. Гаваец выпустил волосы боцмана, вырвал весло из рук матроса, спокойно упёрся в него коленом и разломал пополам.
Град камней полетел в англичан. Воины, женщины, дети – вся толпа принялась загонять чужеземцев в воду. Напрасно ревел и ругался боцман, призывая матросов защищаться. Те уже бежали к шлюпке, прикрывая руками головы. Ему пришлось последовать за ними.
– Вы сами виноваты, – сказал боцману Кук, узнав о случившемся. – Мы приехали сюда не разбойничать. Боюсь, что теперь нам будет гораздо труднее ладить с ними.
В ночь на 14 февраля украден был большой бот с «Открытия». На «Открытии» другого бота не было. Капитан Кларк немедленно сообщил Куку о случившемся несчастье. Кук вспылил. Надо вернуть бот во что бы то ни стало и во что бы то ни стало избежать кровопролития. Он добьётся этого.
План его был прост и решителен. Он привезёт на корабль старого, впавшего в детство короля Торреобоя и не выпустит его, пока бот не будет возвращён.
Сейчас же с «Решения» спустили две шлюпки – одну под командой лейтенанта, другую под командой подпоручика. Кроме гребцов, в них сели сам Кук, семеро солдат морской пехоты, сержант и капрал.
Они пристали возле селения. Гавайцы окружили их шумной толпой и весело приветствовали Кука.
– Друзья! – сказал Кук. – Я хочу поговорить с вашим королём. Где он?
– Торреобой дома, – ответили ему.
Дом короля стоял в конце селения, в полуверсте от моря. Кук приказал лейтенанту и подпоручику отплыть на шлюпках, а сам вместе с отрядом морской пехоты пошёл вглубь острова.
Гавайцы, как и в предыдущие его посещения, падали перед ним на колени и не вставали, пока он не проходил мимо. По дороге он встретил многих вождей, которые спрашивали его, не нужны ли ему свиньи или кокосы. Он благодарил их, отказывался и быстро шёл вперёд.
У порога королевского дома англичанам пришлось простоять довольно долго. Кук послал к королю нескольких гавайцев сказать ему, что хочет с ним повидаться. Посланные возвратились без всякого ответа. Они молча подошли к Куку и положили перед ним красные ткани.
Кук начал терять терпение. Он послал в дом сержанта, чтобы выяснить, в чём дело. Сержант вернулся и сообщил, что король спит, но что его сейчас разбудят.
Наконец Торреобой вышел на крыльцо.
Кук протянул ему руку, приветствовал его и пригласил к себе в гости на корабль. Король принял приглашение.
Кук взял Торреобоя под руку, и маленький отряд, окружённый толпой гавайцев, двинулся к берегу.
Всё бы кончилось вполне благополучно, если бы вдруг в толпе не возник слух, будто на другом конце острова англичане только что убили двух гавайцев. Слух этот, как потом оказалось, был ложный, но тем не менее он сыграл роковую роль в судьбе всей экспедиции.
Гавайцы начали вооружаться, появились дротики, копья и камни. Воины надели сплетённые из толстых трав рубашки, заменявшие им кольчуги. Кук, чувствуя, что дело принимает дурной оборот, приказал солдатам прибавить шагу.
Гавайцы построились рядами по обеим сторонам дороги, но враждебных действий не начинали.
Возле отряда плёлся плешивый жрец, распевая молитвы. Выживший из ума король покорно следовал за Куком в сопровождении двух своих сыновей. Пока всё было благополучно.
Но едва они вышли на берег, как к Торреобою подбежала одна из его жён, обняла мужа и усадила на камень. Она умоляла своего мужа и повелителя не ездить на корабль белых.
– Это злые, хитрые люди! – причитала она, обливаясь слезами. – Они заколют тебя, как свинью, на своём корабле. Не покидай нас, король, если хочешь остаться в живых!
Внезапно поручик увидел гавайца, который подкрадывался к Куку сзади с широким ножом в руке. Поручик прицелился в него из ружья.
– Не стреляйте! – крикнул Кук. – Выстрел погубит всё дело. Он и так не посмеет меня тронуть.
Гаваец, увидев направленное на него дуло, кинулся к поручику.
Поручик ударил его прикладом по голове. Гаваец выронил нож и скрылся в толпе.
Но мир уже был нарушен.
Один из воинов бросил в Кука камень. Кук в него выстрелил, но дробь, которой было заряжено ружьё, застряла в толстой рубашке воина. Воин замахнулся на Кука копьём. Кук прикладом сшиб его с ног и зарядил ружьё пулей.
И в ту же минуту увидел другого гавайца, замахнувшегося на него дротиком.
Кук выстрелил, но промахнулся.
Солдаты, не дожидаясь приказания, беспорядочно выстрелили и заставили гавайцев немного отступить.
Короля Торреобоя давно уже увела жена. Надо было возможно скорее вернуться на корабль. Обе шлюпки медленно плыли к берегу, Кук взмахнул рукой, чтобы заставить их двигаться быстрее. Но подпоручик, командовавший одной из шлюпок, неверно понял знак капитана и повернул обратно к кораблю.
Эта ошибка стоила Куку жизни.
Другая шлюпка, находившаяся под начальством лейтенанта, мужественно продвигалась вперёд, несмотря на то что на неё с берега сыпался град камней. Впрочем, она всё равно не могла бы вместить всех находившихся на берегу англичан.
Солдаты бросились в воду, давя и толкая друг друга, стараясь как можно скорее добраться до спасительной шлюпки. Офицеры кинулись за ними.
Кук шёл последним. Он не торопился: всё равно шлюпка всех не вместит, а капитан должен прежде всего заботиться о спасении вверенных ему людей.
Ружьё он держал под левой рукой, а правой прикрывал голову от сыпавшихся со всех сторон камней. Гавайцы, видя смятение англичан, кинулись за ними вдогонку.
Копьё вонзилось Куку в затылок.
Кук зашатался, упал в воду и выронил ружьё.
Но сейчас же вскочил.
– Помогите! – крикнул он.
Копьё опустилось снова и на этот раз пронзило Кука насквозь.
Так умер капитан Джеймс Кук, один из величайших мореплавателей, чрезвычайно расширивших представления людей о том мире, в котором мы живём.
Капитан Кук дорог нам не только своими открытиями. Это был первый мореплаватель, обращавшийся с жителями далёких земель как с равными. Он никогда никого не грабил, не убивал, всюду появлялся как друг и не мстил даже людоедам.
К сожалению, среди английских мореплавателей тех времён он был исключением.
После гибели Кука начальство над экспедицией принял капитан Кларк.
Он немедленно созвал совет, на котором многие офицеры предлагали отомстить гавайцам за смерть великого мореплавателя. Кларк решил, что такая бесполезная жестокость была бы недостойна памяти Кука. И совет решил вступить в переговоры с гавайскими вождями о выдаче тела убитого.
Ведение этих переговоров было поручено лейтенанту Кингу.
Но всякий раз, когда шлюпка, в которой сидел Кинг, пыталась приблизиться к берегу, её встречала разъярённая толпа, и копья дождём сыпались в воду.
Мирным путём не только нельзя было добиться выдачи тела Кука, но даже просто набрать пресной воды в ручейке.
Капитан Кларк наконец потерял терпение. Под защитой пушек высадил он на берег роту морской пехоты, открыл пальбу, загнал гавайцев в горы и сжёг их селение дотла.
После этого гавайцы стали боязливы и послушны. Старый Торреобой, выслушав требование лейтенанта Кинга, прислал на корабль десять фунтов человеческого мяса и голову капитана Кука без нижней челюсти…
Весной экспедиция снова отправилась на север. Добравшись вдоль западного побережья Америки до 69° северной широты, путешественники окончательно убедились, что никакого пролива, соединяющего Тихий океан с Атлантическим, не существует, и направились в Англию.
По дороге, у берегов Китая, капитан Кларк умер.
Командование перешло к лейтенанту Гору.
4 октября 1780 года оба корабля после четырёхлетнего плавания вернулись на родину.
Весть об открытиях Кука обошла всю Европу.
Повсюду говорили о неслыханных богатствах тихоокеанских земель.
Но больше всего беспокойств, волнений и досады вызвала эта весть при дворе французского короля Людовика XVI.
Франции не везло с колониями. Большинство французских колоний в Америке захватила Англия. Французские владения в Индии были невелики и со всех сторон окружены владениями Англии. А тут ещё англичанин Кук открыл новые острова, которые тоже, вероятно, достанутся Англии.
Во Франции не хотели с этим мириться.
И вот летом 1785 года, через пять лет после возвращения кораблей Кука, маршал де Кастри, морской министр Франции, вызвал к себе в министерство капитана Лаперуза.
– Итак, – сказал министр, – мы решили, наперекор англичанам, тоже послать научную экспедицию в Тихий океан. Бесспорно, открытия капитана Кука огромны. Но Кук – англичанин, и Франция не может вполне доверять ему. Ходят слухи, что английское Адмиралтейство самые ценные открытия Кука держит в секрете, чтобы мы не могли ими воспользоваться. В Тихом океане остались ещё области, совершенно неведомые европейцам. Что нам известно о той части океана, которая лежит между островом Пасхи и Гавайским архипелагом? Ничего! Что мы знаем о том огромном пространстве, которое лежит между Калифорнией и Китаем? Ничего! А известно нам что-нибудь о таинственной стране Маньчжурии, лежащей между Кореей и русскими владениями на Дальнем Востоке? Ничего не известно! Ведь ещё ни один европеец не был в Японском море. Но конечно, важнейшим открытием нашей предстоящей экспедиции будет открытие Северо-Западного прохода.
– Но ведь Кук доказал, что Северо-Западный проход не существует! – воскликнул капитан Лаперуз. – Нельзя найти то, чего нет.
– Не верьте Куку, – проговорил министр. – Кук – англичанин. Если бы англичане нашли Северо-Западный проход, они не сказали бы нам о нём ни слова. Ну что ж, мы найдём его сами. Северо-Западный проход должен быть найден!
Помолчав, министр продолжал:
– Мы предоставляем в распоряжение экспедиции два сорокапушечных фрегата – «Компас» и «Астролябию». Это лучшие суда французского военного флота. Они сейчас находятся в Бресте. С экспедицией академия посылает своих знаменитейших учёных.
Голос министра звучал торжественно. Министр приближался к самому важному месту своей речи.
– Глава такой опасной и трудной экспедиции должен быть не только первоклассным моряком, но и отличным географом и способным администратором. Он должен уметь вести и войну и торговлю. Нам нужен человек, которому мы могли бы без страха доверить жизнь людей. Трудно было найти такого человека. Но теперь он найден. Мой выбор пал на вас, капитан Лаперуз.
– На меня! – вскричал Лаперуз, вскакивая.
– Да, на вас, – повторил министр. – Разве это вас удивляет? Вы нам известны как лучший моряк французского флота. Ваши исследования Гудзонова залива блестящи. Ваше бегство из плена во время последней войны с Англией достойно удивления. Как администратор, вы показали себя во время своей деятельности в наших канадских колониях. Вы здоровы и находитесь в самом цветущем возрасте – вам сорок лет…
– Да, – перебил его Лаперуз. – Но я слышал, что министерство собиралось назначить главой экспедиции адмирала д’Антркасто…
– Эти слухи он сам распускает, – сказал министр со смехом. – Адмирал д’Антркасто предлагал нам свои услуги в качестве главы экспедиции, но мы от них отказались. Я, конечно, не отрицаю достоинств адмирала д’Антркасто. Он отлично справился с восстанием негров-рабов, когда был губернатором Иль-де-Франса, острова в Индийском океане. Он высек двенадцать тысяч человек. Но поручить экспедицию ему мы не можем. Если матросов сечь, как негров, они подымут бунт.
Министр встал.
– Капитан Лаперуз, – сказал он, – поезжайте в Брест и примите начальство над обоими фрегатами. Я предоставляю вам самому выбрать себе подчинённых. Прощайте.
Выйдя из кабинета министра, Лаперуз встретился в приёмной с высоким надменным человеком в треугольной адмиральской шляпе.
Это был адмирал д’Антркасто.
Лаперуз холодно поклонился.
Адмирал д’Антркасто побледнел. Рука его опустилась на рукоятку шпаги. Он стиснул губы и не ответил на поклон.
Но Лаперуз сразу забыл об этой встрече. Мысли его заняты были другим.
«Командовать фрегатом „Компас“, – думал он, – буду я. Но кому поручить „Астролябию“? Конечно, капитану де Ланглю. Де Лангль служил под моим начальством во время плавания в Гудзонов залив. Мы с ним делили все трудности пополам, и я знаю, что лучшего моряка не сыщешь, пожалуй, во всей Франции. А старшим лейтенантом на „Компасе“ будет д’Экюр. Он молод, самонадеян, заносчив, но зато отважен. Младшим лейтенантом будет Бутэн, человек осторожный и опытный». Так Лаперуз перебрал всех лучших моряков французского флота.
На другой день начальник экспедиции познакомился с учёными, которые должны были сопровождать его во время путешествия. Академия послала с Лаперузом крупнейших представителей науки.
Участники экспедиции выехали из Парижа в Брест. Портовый город встретил их свежим морским ветром. Красавцы-фрегаты, увешанные развевающимися флагами, стояли на причале у мола. Лаперуз и его спутники были встречены торжественным пушечным залпом.
Им предстояло на много лет расстаться с цивилизованным миром. Вернутся ли они когда-нибудь на родину? Удастся ли им обогнуть страшный мыс Горн, грозу кораблей? Как встретит их таинственный Тихий океан? Окажется ли он действительно тихим, или их там ждут ураганы? Быть может, их убьют, как убили капитана Кука?
Лаперуз прежде всего спустился в трюм, чтобы посмотреть, каким грузом его снабдили, и вышел оттуда рассерженный.
– Корабли придётся грузить заново, – сказал он начальнику порта. – Вы заполнили все трюмы мукой да солёной свининой.
– Но мне говорил господин министр, – возразил начальник порта, – что вы проведёте четыре года в диких странах. – Вот я и снабдил вас на четыре года мукой и солёной свининой.
– Чушь! – крикнул Лаперуз. – Бессмысленно возить с собой столько съестного. Кук покупал пропитание для своего экипажа на каждом островке. Нужно взять с собой вещи, годные для обмена, и туземцы доставят нам всё, что мы ни пожелаем.
Солонину и муку потащили из трюмов обратно. А на место выгруженной провизии в трюмы спустили сотни пудов раскрашенных стеклянных бус, тысячи крохотных зеркалец, ящики с топорами и гвоздями.
– Любая островитянка за нитку этих бус даст нам больше фруктов, рыбы и мяса, чем здесь можно получить за золотую монету, – говорил Лаперуз.
1 августа 1785 года всё было готово к отплытию. Играл военный оркестр. По ветру вились флаги.
Матросы начали отвязывать причальные канаты.
И вдруг Лаперуз увидел маленького, толстенького человечка, во весь дух бегущего по набережной. Человечек подпрыгивал на бегу, как мяч. Серебряные пряжки на его туфлях ярко блестели. В руках он держал большой чемодан.
Он влетел на палубу «Компаса» как раз в то мгновение, когда фрегат начал медленно отделяться от мола, и остановился, отдуваясь.
– Я не опоздал? – спросил он, вытирая платком раскрасневшееся лицо. – Я не мог опоздать. Со мной никогда не случается несчастий.
Подойдя к Лаперузу, толстяк сказал:
– Вот вам письмо от министра, капитан, – и подал запечатанный пакет.
«Податель сего письма, – писал министр, – Бартоломей Лессепс, служащий нашего посольства в Санкт-Петербурге.
Он очень весёлый человек и имеет крупные связи при дворе. Узнав о вашем путешествии, он непременно захотел принять в нём участие. Быть может, он принесёт вам некоторую пользу. Если вы будете на Камчатке, пошлите его с письмами в Париж через Россию. Он немного знает русский язык и пользуется покровительством императрицы Екатерины.
Морской министр Франции маршал де Кастри».
Лаперуз взглянул на нежданного пассажира.
Да, человек, знающий русский язык, может пригодиться. И Лаперуз крикнул:
– Приготовьте каюту господину Бартоломею Лессепсу!
Когда берега Франции растаяли в тумане, веселье охватило моряков. Моросил мелкий дождь, дул холодный северный ветер, но никто не обращал внимания на погоду. Фрегаты шли на юг, где круглый год сверкает палящее солнце. Стоит ли сердиться на обычный дождик, если завтра над мачтами будет вечно голубое небо? Весь экипаж понимал важность и необычайность предстоящего путешествия. Сколько богатых островов откроют они в неведомых морях! Если им повезёт, они, как новые Колумбы, наткнутся на незнакомый европейцам материк. Мало ли какие земли могут ещё находиться в далёком Тихом океане! Капитан Кук, совершивший три путешествия, не успел осмотреть целиком этот огромный океан, занимающий треть поверхности земного шара. Да разве кто-нибудь может исследовать весь Тихий океан? Ведь на это не хватит и десяти человеческих жизней.
А как выгодно такое путешествие! Все участники его, вернувшись на родину, станут богатыми людьми! Не говоря уж о богатствах, которые могут оказаться на неведомых землях Тихого океана, каждый моряк во время этого плавания будет получать двойное жалованье. Через три года, вернувшись на родину, даже простой матрос получит столько денег, что купит себе домик где-нибудь в приморском городке. Офицеры, те все без исключения будут повышены в чине. Даже младшие лейтенанты «Компаса» и «Астролябии» могут надеяться кончить свою жизнь адмиралами.
Но больше всего сулило это путешествие учёным. Географам, ботаникам, зоологам, минералогам представлялся блестящий случай обогатить познания человечества и прославить свои имена.
У берегов Испании дождевая завеса прорвалась и хлынуло солнце. Днём сверкающее море слепило глаза, а ночью сияло фосфорическим светом, и казалось, будто корабли плывут не по воде, а по пламени.
Дул ровный попутный ветер.
Все были заняты делом. Матросы передвигали тяжёлые паруса, офицеры изучали карты, учёные исследовали состав воды и воздуха. Один только Бартоломей Лессепс ничего не делал. Он спал до полудня и ел за троих.
Утром 19 августа он подбежал к Лаперузу, крича:
– Глядите, капитан! Прямо из моря подымается гора вышиной до самого неба.
Действительно, зрелище было необычайное. Из волн почти отвесно вставала исполинская гора. Острая вершина таяла в неизмеримой вышине.
– Это Тенерифский пик, – объяснил Лаперуз, – огромная гора на острове Тенериф. Мы проведём у Тенерифа несколько дней.
Важные причины заставили Лаперуза посетить Тенериф. На вершине Тенерифского пика не был ещё ни один человек, хотя остров вот уже триста лет принадлежал Испании. Кук не раз посещал остров Тенериф, но даже не попытался взобраться на Тенерифский пик. А между тем определить, что находится на вершине этой гигантской горы, заброшенной посреди океана, – задача очень важная для науки.
На берегу их встретили высокие пальмы и почтительно-подозрительные испанские чиновники. Маркиз дон Бранчифорте, тенерифский генерал-губернатор, приехал на «Компас» и долго любезничал с Лаперузом, стараясь выведать, зачем в его владения прибыли французские военные корабли. Узнав, что экспедиция имеет разрешение испанского правительства заходить во все испанские порты, он позволил французам гулять по всему острову.
Инженеру Монерону и физику Ламанону было поручено взобраться на вершину Тенерифского пика.
Монерон был крепким, выносливым человеком, не привыкшим останавливаться ни перед какими препятствиями. А Ламанон был сухонький, седенький академик, хилый на вид, но во всяком деле неукротимый и упорный.
Налегке, гуляя, не взберёшься на вершину такой исполинской горы. Тут нужны проводники, хорошо знающие горные тропинки, да мулы, чтобы тащить запас продовольствия дня на три, на четыре.
Мулов купили на базаре. Это были сильные животные, выросшие в горных деревушках, привыкшие без страха шагать по краю отвесных пропастей. А проводников Монерону рекомендовал сам генерал-губернатор. Их было четверо – все молодцы, как на подбор, пастухи, с детства гонявшие стада по пастбищам, расположенным за облаками.
– Вы были когда-нибудь на самой вершине? – спросил их Монерон.
– Нет, – ответил старший из проводников. – На самой вершине не был ещё ни один человек. Там находятся дьяволовы письмена, и тот, кто увидит их, не вернётся назад.
– Ого! – вскричал Монерон. – Дьяволовы письмена! Хотел бы я прочитать, что пишет дьявол!
В путь тронулись рано утром, едва рассвело. Внизу, у подножия, было уже жарко, и жар усиливался с каждым часом. Шестеро человек и три мула шли вверх по тропинке меж пальмовых рощ. Кое-где дорогу преграждала сеть извилистых лиан, и их приходилось разрубать топором. Кругом шумел густой тропический лес. Среди ветвей порхали маленькие жёлтые птички. Это были канарейки, которых мы, жители холодных стран, привыкли видеть только в клетках. Тенериф – один из островов Канарского архипелага. А Канарский архипелаг – родина канареек.
Подъём вначале был не очень крут, и путники двигались довольно быстро. К полудню пальмовый лес кончился. Чем выше, тем прохладнее, и тропическая растительность сменилась растительностью Южной Европы. Это была самая богатая часть острова. Тропинка утопала в виноградниках. Мулы, мотая головами, срывали виноградные листья.
В два часа дня на берегу горного ручейка путники сделали привал и отдыхали до шести часов.
С вечерней прохладой двинулись в дальнейший путь. Тропинка с каждым шагом становилась всё круче. Виноградники кончились. Тропинка извивалась меж огромных глыб застывшей лавы.
Монерон, здоровый, крепкий человек, и тот с трудом поспевал за проводниками. А физик Ламанон совсем выбился из сил. Его пришлось посадить на мула и привязать к седлу верёвками, чтобы он не свалился.
Шли в сумерках до тех пор, пока не стемнело окончательно. Тогда развели костёр и легли спать.
Назавтра поднялись чуть свет. Французские фрегаты, стоявшие в гавани, отсюда, сверху, казались крохотными игрушечными корабликами, сделанными из бумаги. Все острова Канарского архипелага, совершенно незаметные с берега, были отчётливо видны на горизонте. Но вершина Тенерифского пика была так же далеко, как и в самом начале.
Ведущая вверх тропинка ежеминутно раздваивалась, разветвляясь. Проводники словно чутьём угадывали направление – запомнить весь этот лабиринт казалось немыслимым. Подъём местами был настолько крут, что людям приходилось двигаться ползком и подтягивать за собой мулов на верёвках. Ламанон, усталый и ослабевший, старался не отставать от своих спутников, даже подбадривал их и с любопытством разглядывал каждый камешек, каждую травку. Солнце поднялось уже довольно высоко, но зной не томил. Веял прохладный ветерок.
– Глядите, сосны! – закричал Ламанон.
Начался суровый северный лес. Сюда не залетали канарейки. Трудно было себе представить, что там, внизу, растут тропические пальмы, переплетённые лианами.
– Сколько разных климатов на одном маленьком островке! – удивился инженер Монерон.
До позднего вечера ползли они сосновым лесом. Вечером нашли яму, защищённую от ветра, и улеглись в ней спать. Вторую ночь, проведённую на склоне Тенерифского пика, они зябли, хотя лежали у костра и прижимались к тёплым бокам спящих мулов.
На третий день кончились и сосны. Остались только камни, поросшие мхом. Природа этого пояса горы напоминала природу тундры. Фрегаты в гавани казались едва заметными точками. Путники раза два видели диких коз, прыгавших с камня на камень. Облака проплывали далеко внизу, бросая тёмные тени на поверхность моря.
Склон становился всё круче и круче. Мулы не в состоянии были идти по такой крутизне. Они теперь не облегчали восхождение, а только затрудняли – людям приходилось почти всё время волочить за собой животных на канатах.
Решено было оставить мулов под охраной двух проводников. Два других проводника сопровождали французов дальше.
Скат был так крут, что двигаться можно было только на четвереньках. Вершина Тенерифского пика казалась теперь недалёкой. Монерон и Ламанон уже не сомневались, что им удастся достигнуть её, как вдруг оба проводника заявили, что не сделают больше ни шагу и немедленно возвращаются назад, к мулам.
– Вы, французы, должно быть, не верите в Бога, не боитесь дьявола, если решаетесь идти дальше, – говорили они. – Там дьяволовы письмена, и тот, кто увидит их, не вернётся назад.
Напрасно Монерон предлагал им упятерить, удесятерить награду, напрасно он угрожал пожаловаться генерал-губернатору и посадить их в тюрьму – они были глухи и к обещаниям и к угрозам. Ни шагу дальше – был их ответ.
– Скажите, господин Ламанон, – спросил инженер, – согласны ли вы продолжать путь со мной без проводников?
За три дня изнурительного карабканья в гору щёки у Ламанона ввалились от усталости. Но он знал, что отступление будет позором.
– Согласен, – твёрдо сказал он.
– Идёмте! – воскликнул Монерон. – Докажем этим суеверным трусам, что здесь нет никаких письмён.
Но письмена были.
Ползя на четвереньках весь день, французы добрались наконец перед заходом солнца до отвесной каменной стены, преградившей им путь. На стене чётко выбита какая-то надпись. Незнакомые хвостатые буквы неведомого языка смотрели на двух измученных, ободранных, грязных людей.
– Не понимаю, – растерянно бормотал Монерон. – Дьяволовы письмена существуют!.. Да это бред или сон… Разбудите меня, господин Ламанон…
Но физик вдруг хлопнул себя по лбу.
– Я понял! – закричал он. – Эту надпись сделали гуанчи.
– Какие гуанчи?
– Гуанчи – народ, живший на Тенерифе до прихода испанцев. Испанцы явились сюда триста лет назад. Гуанчи встретили их очень радушно. Но испанцы решили покорить Тенериф и обратить жителей острова в христианство. Гуанчи не хотели отдавать ни своей свободы, ни своих богов. Началась война. У испанцев были ружья, у гуанчей – деревянные копья. Испанцы истребили их всех до одного человека, не пощадив ни женщин, ни грудных младенцев. И теперь от целого народа ничего не осталось, кроме, может быть, одной этой надписи.
Ламанон старательно срисовал причудливые буквы себе в записную книжку.
Идти дальше было невозможно. Стена преграждала дорогу. Влезть на вершину Тенерифского пика по этому склону горы невозможно.
Переночевав у подножия стены, окоченев от холода, инженер и физик с рассветом тронулись в обратный путь. К полудню они добрались до того места, где их поджидали проводники с мулами.
Спускаться было почти так же трудно, как подыматься. Внизу, несмотря на тропический зной, путники долго не могли согреться. Когда они вернулись на корабль, заботливый Лаперуз велел им несколько дней не вылезать из постелей.
Экспедиции нечего было больше делать на Тенерифе, и 30 августа оба фрегата снова вышли в открытое море. Лаперуз держал курс прямо на юг – ему нужно было обойти мыс Горн не позднее Рождества.
Экватор перешли 29 сентября. К этому дню готовились задолго. По обычаю моряков, при переходе через экватор устраивается праздник.
Корабельный повар обещал угостить матросов необыкновенным обедом. Каптенармус приготовил для всех новую одежду и обувь.
Утро 29-го было душное, знойное. Люди, задыхаясь, попрятались в самые тёмные закоулки. Ветер ночью упал, и фрегаты сонно, медленно ползли по гладкому зеркалу океана. О празднике никто и не думал. Те, кто был свободен, лежали на койках, а занятые вяло работали, проклиная несносную духоту.
Но в полдень на горизонте появилось крохотное тёмное облачко.
– Гроза будет, – сказал Лаперуз.
И все вздохнули с надеждой.
Солнце стояло прямо посередине неба, над самой грот-мачтой. Люди и предметы не отбрасывали никакой тени. Но облако всё росло и приближалось. Расположенный под ним край моря стал тусклым, свинцовым. Несмотря на ослепительный солнечный свет, было видно, как там сверкают молнии. Лаперуз приказал привязать к верхушке мачты длинную железную цепь и спустить один конец в воду. На «Астролябии» сделали то же самое. Это были громоотводы.
Экваториальный ливень налетает почти мгновенно. Стало темно, как ночью, вихрь закрутил корабли, и с неба хлынули целые реки воды. Казалось, будто один океан обрушился на другой. От грохота люди не слышали даже собственного голоса.
«Нельзя, чтобы столько пресной воды пропало даром, – сказал себе Лаперуз. – Нам всегда её не хватает».
И распорядился:
– Все пустые бочки на палубу!
На палубе стоять было невозможно – ливень сбивал с ног. Стоило только на мгновение приотворить дверь, и вниз по трапу тёк целый ручей. Матросам удалось выкатить на палубу двадцать пять пустых бочек. В них набралось немало пресной дождевой воды.
При каждом ударе молнии в громоотвод фрегат вздрагивал, как от пушечного выстрела. А молнии обрушивались одна за другой. Сидя в каюте, можно было подумать, что корабль находится под обстрелом целой неприятельской эскадры.
Дождь лил два часа не переставая и прекратился так же внезапно, как начался. Хлынули знойные солнечные лучи, туча сжалась в облачко и растаяла на горизонте. Палуба высохла в несколько минут. Но жар не был таким тягостным, как прежде. Дышать стало легче. Гроза всем принесла облегчение.
Повар по случаю перехода через экватор угостил всех ветчиной, припасённой специально для этого случая. Вечером вся команда «Компаса» вышла на палубу. Какой-то матрос нарядился Нептуном – древним богом морей. Так велит старинный обычай моряков. Все поливали Нептуна вёдрами воды. Он бегал по палубе мокрый и сердился. Потом все ловили друг друга и обливали. Через десять минут на обоих фрегатах не было ни одного сухого человека. Офицеры принимали участие в этой игре наравне с матросами. Устав играть, моряки долго разглядывали сверкавший на небе Южный Крест – созвездие, видное только в Южном полушарии.
Экватор остался позади.
По пути к мысу Горн Лаперуз собирался сделать ещё две остановки – у острова Троицы и у берегов Бразилии.
Остров Троицы – небольшой клочок земли, затерянный в Атлантическом океане, – интересовал Лаперуза главным образом потому, что там до него не был ещё ни один француз. Во Франции об этом островке знали только по описаниям португальцев и англичан. И Англия и Португалия включали остров Троицы в число своих заморских владений. Кому он принадлежал в действительности, французы и представления не имели. Не знали они, есть ли там удобная гавань, можно ли запастись пресной водой, живут ли там люди, какие там растения и животные.
Скалистые берега острова Троицы были замечены с фрегатов утром 16 октября. Унылые это были берега – обожжённые солнцем бурые камни. Ни одного дерева, ни одной травинки.
Гавань, которую скоро удалось отыскать, была настолько мала, что Лаперуз не решился ввести в неё свои корабли. На берегу за гаванью возвышалась каменная башня. На башне развевался португальский флаг.
– Здесь португальцы, а не англичане, – сказал Лаперуз.
При появлении возле острова иностранных кораблей в португальском селении началась суматоха. Лаперуз видел в подзорную трубу, как суетливо открывались и закрывались двери лачуг, как по единственной уличке взад и вперёд бегали фигурки в белом, как на башне появились какие-то люди, возбуждённо размахивающие руками.
Решено было в гавань не входить, а послать туда шлюпку.
Командиром шлюпки Лаперуз назначил лейтенанта Бутэна, дав ему в подмогу десять матросов и ботаника дю Фрэна, который знал португальский язык.
Подъехав к берегу, Бутэн увидел странную процессию, направлявшуюся к французской шлюпке. Процессия эта состояла из двухсот человек, одетых в ночные рубашки. Кроме рубашек, на них не было ничего – ни камзолов, ни панталон, ни башмаков, ни шляп. Были это всё старики да инвалиды: у одного нет руки, у другого вместо ноги деревяшка, у третьего глаз перевязан какой-то грязной тряпкой. Но каждый тащил ружьё. Ружья были тяжёлые, длинные, вышедшие из употребления по крайней мере за сто лет до путешествия Лаперуза.
Этой диковинной армией командовал щупленький седенький старичок. На нём единственном был военный мундир – с белыми эполетами, со звёздами и золотым шитьём. Подойдя к шлюпке, он низко поклонился, прижав правую руку к сердцу.
– Господин иностранный офицер, – сказал он Бутэну дребезжащим старческим голосом, – умоляю вас, уезжайте с моего острова. Не губите меня, старика. Я здешний комендант, и мне поручено не пускать иностранцев на остров. Но как я могу не пустить вас? Ведь единственная моя пушка заржавела. Из неё ни разу не палили с 1705 года. А на прошлой неделе я устроил учение солдатам, и оказалось, что из каждых десяти ружей девять не стреляют. Ну посудите сами, разве я могу сражаться с двумя огромными фрегатами? А если я пущу вас на остров и об этом узнает начальство, меня арестуют как изменника и посадят в темницу. Войдите в моё положение, господин иностранный офицер. Пожалейте меня! Уезжайте отсюда.
Бутэн с помощью дю Фрэна объяснил коменданту, что французы приехали на остров с самыми мирными целями и просят только разрешения собрать для коллекции растущие на острове травы, запастись пресной водой и купить провизии.
Но комендант твёрдо стоял на своём.
– Остров Троицы, – говорил он, – имеет для Португалии важное стратегическое значение, и мне приказано иностранцев сюда не пускать. Да и травы здесь никакие не растут – сами видите, голые камни. Вода у нас на острове такая, что свиньи и те пить её отказываются. А провизию привозят нам раз в год из Бразилии. Не хватает нам этой провизии, мы даже собак всех съели. Что вам делать на этом голом острове? Здесь так жарко, что мои солдаты ходят в одних рубашках. Будьте милостивы, уезжайте отсюда. Не дайте мне, старику, кончить жизнь свою за решёткой.
Бутэн махнул рукой и поплыл назад к «Компасу», провожаемый низкими поклонами благодарного коменданта.
Прежде чем отправиться в опасное длительное плавание вокруг мыса Горн, нужно было запастись пресной водой и провизией, осмотреть снасти и корпуса фрегатов.
Всё это заставило французов отправиться в Бразилию – богатую португальскую колонию в Южной Америке. Лаперуз выбрал один из южных бразильских портов, город, который теперь называется Флорианополисом, а в те времена назывался Дестеро. Покинув остров Троицы, он направился прямо к нему.
Бразильский берег увидел 6 ноября. Он весь был покрыт непроходимым пальмовым лесом. В подзорные трубы видны были стаи длиннохвостых обезьян, которые кувыркались в листве и показывали кулаки проходившим судам.
В три часа заметили каменную цитадель города Дестеро. Едва фрегаты вошли в рейд, как Лаперуз приказал пушкарям:
– К пушкам!
Лаперуз приветствовал город пушечным салютом.
Бам! Бам! Бам!.. – раздалось одиннадцать выстрелов. При каждом выстреле «Компас» вздрагивал всем корпусом.
Жители города Дестеро оказались вежливыми людьми. Над цитаделью взвились дымки, и спокойный воздух бухты заколебался от одиннадцати ответных залпов.
На берегу Лаперуз встретил дона Франсиско де Барраса, губернатора города. Он превосходно говорил по-французски и изо всех сил старался быть любезным. Узнав, что Лаперуз хочет купить провизию, он указал ему, где и что дешевле продаётся.
В городе Дестеро было всего три тысячи жителей. Жили они бедно, в маленьких домиках и занимались главным образом разведением бананов и апельсинов. Скота они держали мало, потому что поблизости не было пастбищ. Устроить пастбища было невозможно: деревья в Бразилии растут так быстро, что всякое с величайшим трудом расчищенное место в несколько месяцев зарастает снова. Но самым страшным бедствием для скота были ядовитые змеи, заползавшие из леса в самый центр города. Одного укуса такой змеи достаточно, чтобы убить здоровенного быка. Людей кое-как предохраняла обувь, но животные гибли тысячами.
Матросы «Компаса» и «Астролябии» очень страдали от жары. Всякая работа валилась у них из рук. Даже заход солнца не приносил облегчения – духота не давала спать. Запасшись водой и провиантом, починив паруса, Лаперуз поспешил отплыть в океан.
– Вон из этого пекла! – говорили моряки. – Скорее дальше на юг! Там ждут нас прохладные ветры и освежающие дожди.
19 ноября фрегаты вышли из гавани Дестеро.
Прежде чем обойти мыс Горн и выйти в Тихий океан, Лаперуз попытался отыскать острова, открытые в южной части Атлантического океана капитаном Ла-Рошем.
Капитан Ла-Рош был знаменитым путешественником. Вернувшись на родину после долгого плавания, он заявил, что ему удалось открыть множество новых земель. Особенно он расхваливал острова, найденные им в Атлантическом океане.
«Мои острова необыкновенно плодородны, – говорил Ла-Рош. – Сосны и ели там толще наших дубов. А в реках столько золота, что его можно выкапывать со дна прямо лопатами. Я бы привёз целый трюм драгоценных металлов, но мне пришлось так спешить…»
Ла-Роша считали новым Колумбом. Он немедленно был произведён в адмиралы. Но постепенно стало выясняться, что зе́мли, которых Ла-Рош столько наоткрывал в разных частях мира, не существуют. То один, то другой путешественник убеждался, что там, где, по словам Ла-Роша, находится суша, в действительности гуляют морские волны.
Только одно открытие Ла-Роша оставалось ещё непроверенным: цветущие острова на юге Атлантического океана. Ни один корабль ещё не побывал там после Ла-Роша. И французское морское министерство поручило Лаперузу выяснить, существуют ли эти острова на самом деле, или хвастливый капитан изобрёл их, так же как и все остальные свои открытия.
Лаперуз не верил в острова Ла-Роша, но он обязан был повиноваться министерству и решил добросовестно выполнить то, что оно ему поручило.
Из Дестеро Лаперуз направился на юго-восток. Ла-Рош не трудился точно указывать местонахождение открытых им земель, и Лаперузу предстояло осмотреть огромную площадь океана, прежде чем окончательно удостовериться в лживости своего предшественника. Если он пропустит хотя бы одну пядь, в Европе скажут, что Ла-Рош говорил правду и что Лаперуз прошёл мимо его островов, не заметив их.
Как тягостно и скучно бороздить океан без всякой цели, без всякой надежды что-нибудь найти! Корабли поворачивали сегодня влево, завтра вправо, послезавтра возвращались на старое место. «Компас» и «Астролябия» то расходились в разные стороны, то снова сходились. Лаперуз наносил весь свой курс на карту. Эта карта будет служить доказательством, что он не проглядел ничего во всей той обширной области океана, где, по словам Ла-Роша, должны находиться острова.
Стояла холодная погода с дождём и порывистым ветром.
Команда почувствовала глубокое облегчение, когда Лаперуз наконец, после полуторамесячных бесцельных скитаний, объявил, что поиски окончены, и направил фрегаты к мысу Горн.
14 января 1786 года мореплаватели увидели перед собой безлесный плоский берег Патагонии. Унылая степная равнина простиралась до самого горизонта. Фрегаты пошли вдоль берега, к югу. На берегу показался небольшой отряд всадников, которые что-то кричали морякам, размахивая руками.
– Неужели это патагонцы? – спросил капитана Бартоломей Лессепс.
– Да, патагонцы, – ответил Лаперуз.
Лессепс схватил подзорную трубу и стал с удивлением разглядывать всадников.
– Ничего не понимаю! – наконец произнёс он. – В школе я читал много описаний разных старинных путешествий, и все путешественники былых времён, посетившие Патагонию, утверждают, что патагонцы – великаны, что самые высокие европейцы едва достигают им до пояса. А между тем эти люди, которые скачут там, на берегу, нисколько не выше нас, капитан.
Лаперуз рассмеялся.
– Не верьте старым путешественникам, Лессепс, – сказал он. – Они любили приукрасить, преувеличить. Откроют где-нибудь деревушку и называют её городом. Увидят крокодила и, приехав домой, рассказывают, что он был длиннее корабля. Услышат где-нибудь от туземцев о золоте и уверяют, что этим золотом можно вымостить все улицы в Мадриде. Патагонцы действительно рослые и крепкие люди, и вот их превратили в великанов.
– Патагонцы – отличные наездники, – сказал профессор Дажеле, прислушавшись к разговору. – Они не расстаются с лошадьми ни днём ни ночью, они ни одного шага не делают пешком. Дети садятся на коней с трёх лет, женщины скачут не хуже мужчин. А ведь до появления европейцев они и представления не имели о том, что такое лошадь. Увидев всадника, они падали перед ним на колени, думая, что это шестиногий, двухголовый бог.
– Как же лошади к ним попали? – спросил Лессепс. – Ведь в Патагонии европейцы не живут и до сих пор.
– Двести лет назад здесь поселилось несколько испанских семейств. Испанцы привезли с собой восемьдесят шесть лошадей. Но маленькая испанская колония быстро захирела. Неурожай следовал за неурожаем, земля оказалась неплодородной, и поселенцы вернулись на родину. А их лошади остались в Патагонии. Они одичали, быстро размножились и разбрелись табунами по всей степи. Патагонцы мало-помалу к ним привыкли, стали ловить и приручать.
Патагония и вход в Магелланов пролив остались позади. Фрегаты шли вдоль побережья Огненной Земли, самой хмурой страны в мире, и приближались к самой южной оконечности Америки – к страшному мысу Горн, где круглый год свирепствуют ураганы, где вечно туман и дождь, где огромные волны разбиваются о подножия угрюмых гор.
Моряки, готовясь к тяжёлому испытанию, проверяли каждый канат, каждый парус, внимательно осматривали обшивку кораблей. На всех лицах появилась забота. С каждым днём всё реже слышались песни и шутки.
– Чего вы все так беспокоитесь? – спрашивал Лессепс. – Мы дошли уже до Огненной Земли, а погода стоит превосходная.
Действительно, погода была неплохая, ветер дул ровный и попутный, солнце хотя и не грело, но ярко светило.
– Погода здесь обманчива, – сказал Лаперуз. – Голландский капитан Роггевейн, подходя к Огненной Земле, тоже был очарован хорошей погодой, а у мыса Горн его подхватил ураган и отнёс далеко на юг. Роггевейн с величайшим трудом вывел свой корабль из полярных льдов.
– Роггевейн ещё очень дёшево отделался, – прибавил лейтенант д’Экюр, недавно окончивший военно-морскую школу и гордившийся своим знанием истории путешествий. – А вот английский адмирал Энсон, тот действительно мог бы рассказать вам, что такое мыс Горн. Энсон подошёл к мысу Горн в 1740 году, командуя эскадрой из пяти фрегатов, а когда мыс Горн остался позади, адмирал Энсон командовал уже только двумя фрегатами – остальные три лежали на морском дне.
– Надеюсь, с нами этого не случится, – сказал Лаперуз. – Но боюсь, как бы нам не пришлось расстаться с нашими пушками. Во время бури у мыса Горн капитан Джордж Бирон побросал за борт все свои пушки, чтобы облегчить корабль.
– Шквалы у мыса Горн почти всегда сопровождаются густым туманом, – продолжал д’Экюр, – поэтому там корабли всё время рискуют налететь на скалу. В 1766 году мимо мыса Горн проходили два судна: одним командовал англичанин Картрет, другим – француз Бугенвилль. При неистовом урагане стоял непроглядный туман. Картрет был вынесен к самому берегу и с величайшим трудом снялся с мели, а Бугенвилль ободрал о камни всю обшивку своего корабля.
– Мыс Горн чаще всего приходится огибать испанцам, – заметил Лаперуз. – Они, по приказанию своего короля, скрывают от иностранцев свои путешествия. Но англичане рассказывают, что весь берег Огненной Земли усыпан обломками разбитых испанских кораблей.
Ночью все поняли, за что Огненная Земля получила своё название. На тёмном берегу то тут, то там вспыхивали бесчисленные огоньки.
– Это туземцы жгут костры, чтобы заманить нас к себе, – сказал Лаперуз.
– Давайте завтра утром пристанем к берегу, – предложил Лессепс.
Но Лаперуз покачал головой.
– Нужно спешить, пока стоит такая хорошая погода, – сказал он. – В этих местах каждую минуту может налететь шторм. А встречаться с жителями Огненной Земли нет смысла: они погубят нас своим обжорством.
– Разве они людоеды?
– Нет, но они съедят наши корабли, – улыбаясь, сказал капитан. – Жители Огненной Земли бесконечно бедны и всегда страдают от голода. Они вечно хотят есть и едят всё, что угодно. Когда здесь останавливался капитан Бугенвилль, к нему на корабль взобралось человек десять огнеземельцев. Бугенвилль угостил их кашей. В полчаса они уничтожили кашу, сваренную на обед для всего экипажа, и стали искать, нет ли ещё чего-нибудь съедобного. Им попался ящик свечей, и они съели все свечи вместе с фитилями. Найдя старый матросский башмак, они разодрали его в клочья и принялись жевать кожу.
Хмурые горы загромождают Огненную Землю. На их склонах растёт угрюмый лес. В ущельях лежал ещё снег, несмотря на то что январь в Южном полушарии соответствует нашему июлю. Но тумана, о котором рассказывали все путешественники, побывавшие в этой далёкой стране, Лаперуз и его спутники не видели. День шёл за днём, а погода была по-прежнему прекрасная.
Вот наконец и мыс Горн – чёрный, голый утёс, изъеденный бурями. Моряки с трепетом оглядывали его зубчатую спину, отделяющую Атлантический океан от Тихого. Он казался чудовищем, подстерегающим добычу.
Но к судам Лаперуза чудовище отнеслось ласково. 1 февраля фрегаты спокойно прошли перед самым его носом, озарённые ярким солнечным светом. На юге показалось было облачко тумана, но быстро рассеялось.
Корабли вышли в Тихий океан.
«Компас» и «Астролябия» шли на север вдоль западного побережья Южноамериканского материка. Налево простирался Тихий океан, направо синели Анды – величественная горная цепь, которая тянется через всю Южную Америку.
Страна, расположенная между Тихим океаном и Андами, называется Чили. В те времена Чили была испанской колонией. Лаперуз решил зайти в южный чилийский порт Консепсион[5], чтобы отдохнуть и запастись припасами.
Консепсион, как было известно Лаперузу, – вполне европейский городок с каменными домами, церквами и мощёными улицами. Ещё в школе, рассматривая картинки в учебнике географии, Лаперуз находил, что Консепсион чрезвычайно похож на его родной городок Альби во Франции. Такая же каменная крепость с зубчатыми стенами, такие же колокольни, такие же тополя, такой же базар, куда крестьяне на маленьких осликах привозят молоко из деревни. Словом, самый обыкновенный городишко, ради которого не стоило ездить на край света. Бухта перед Консепсионом описана и измерена сотнями капитанов. Известно, где нужно обогнуть мыс, где находится подводная мель, где удобнее всего бросить якорь. И нет ничего удивительного в том, что Лаперуз совершенно спокойно, без всякого волнения, вёл свои корабли к такому простому и обыкновенному месту.
22 февраля 1786 года оба корабля подошли к тому самому берегу, где на карте маленьким кружочком был обозначен город Консепсион. Стояла чудесная погода – безветренная, ясная, не слишком жаркая. «Компас» первый обогнул мыс и вошёл в бухту. Капитан взял подзорную трубу и стал разглядывать приближающийся берег.
Он побледнел, отставил трубу, потом снова поглядел в неё, потом снова отставил и крикнул стоявшим рядом с ним офицерам:
– Попросите ко мне господина Дажеле!
Дажеле был самым знаменитым французским астрономом того времени. Он сопровождал экспедицию Лаперуза по поручению Академии наук.
– Господин Дажеле, – обратился к нему капитан, вы уверены в том, что правильно вычислили ход наших кораблей?
– Уверен.
– Быть может, вы ошиблись? Быть может, мы находимся на несколько градусов южнее или севернее, чем вы предполагаете?
– Что вы! – обиделся учёный. – Все мои инструменты в полной исправности. Я сам много раз проверял каждую цифру. Я не мог ошибиться даже на четверть градуса.
– Где же мы, по-вашему, находимся? – нетерпеливо спросил капитан, с досадой кусая губы.
– В бухте города Консепсиона.
– Консепсиона? А где же ваш город Консепсион? – сказал Лаперуз, подставляя к глазам астронома подзорную трубу.
Дажеле глянул в круглое выпуклое стёклышко и чуть не выронил трубы из рук.
– Не понимаю… Я не мог ошибиться… Я всё проверил…
На берегу не было ни зубчатой крепости, ни каменных домов, ни колоколен. Отвесные голые скалы сверкали на солнце чёрными спинами. Город Консепсион исчез бесследно.
На «Астролябии» происходило то же, что и на «Компасе». Капитан де Лангль шагал по палубе с подзорной трубой в руках, напрасно стараясь разыскать исчезнувший город.
Оба корабля остановились посреди бухты.
– Посмотрите, капитан, – сказал Дажеле, передавая трубу Лаперузу. – Там, в долине, какая-то деревушка.
– Да, – сказал Лаперуз, – несколько домиков. Две церкви на двух холмах…
– Две церкви и на двух холмах! – вскричал Дажеле, вырывая из рук Лаперуза трубу. – Вы знаете, что это за деревушка?
– Нет, не знаю.
– Это Талкагуана.
– Какая Талкагуана?
– Деревня Талкагуана, расположенная возле Консепсиона. В испанских описаниях того места говорится: «Возле Консепсиона лежит деревушка Талкагуана, замечательная двумя одинаковыми церквами, расположенными на двух одинаковых холмах».
Но от этого открытия всё стало ещё непонятнее. Деревня возле города уцелела, а город исчез…
Дажеле заново определил долготу и широту и снова убедился, что все его вычисления были правильны.
До восьми часов вечера оба корабля лавировали в бухте. Только в сумерках сторожевой матрос увидел лодку, плывущую к «Компасу». Все выбежали на палубу. Моряки с нетерпением поджидали лодку. Всем хотелось поскорее узнать тайну исчезнувшего города.
В лодке за вёслами сидело шестеро гребцов. На носу стояло два человека – один бородатый, в простой матросской одежде, другой в малиновом плаще, расшитом серебром, в широкополой шляпе, украшенной огромными чёрными перьями. На боку у него висела прямая шпага с золотым эфесом.
С корабля спустили трап, и оба новоприбывших взошли на палубу.
– Полковник дон Хуан-Мигуэль-Мария-Хосе Постиго, – представился Лаперузу расшитый серебром испанец, снимая шляпу и кланяясь в пояс. – А это лоцман, – прибавил он, указывая на прибывшего вместе с ним моряка, – который введёт ваши корабли в порт города Консепсиона. Добро пожаловать в наш город! Король прислал из Мадрида повеление встретить вас, как испанцев.
– Дон Хуан-Мигуэль-Мария-Хосе Постиго, – смущённо сказал Лаперуз, ещё раз с недоумением оглядывая пустынные берега, – где же ваш город Консепсион? Я стою здесь целый день и не вижу никакого города.
– Не беспокойтесь, – ответил дон Постиго. – Город переехал на другое место.
И вот что узнал Лаперуз от испанца.
В 1751 году в Чили было землетрясение. Жители Консепсиона выбежали ночью из своих рушащихся домов и с ужасом заметили, что море медленно ползёт на берег. Волны поглощали дом за домом, улицу за улицей, площадь за площадью. Перепуганные жители кинулись в горы. Утром, когда рассвело, они не нашли своего города. Он весь был проглочен морем. Уцелела только пригородная деревушка Талкагуана. На месте города образовался залив. В ясную погоду рыбаки видят в прозрачной воде этого залива дома, церкви и крепость.
– А что же стало с жителями города? – спросил Лаперуз.
– Они целый год жили лагерем на горах и оплакивали своё погибшее имущество. А потом решили выстроить новый город. Они выбрали место на берегу реки Биобио. Порт Консепсиона теперь находится в устье реки.
«Компас» и «Астролябия» вошли в порт поздно ночью.
Утром к «Компасу» на яхте подъехал комендант города дон Диего Квехада. Он привёз с собою в дар Лаперузу сто бараньих туш, двести свиных окороков, груды бычьего мяса и фруктов. Плащ его был расшит ещё роскошнее, чем плащ дона Постиго, и кланялся он почти до самой земли.
– Наш губернатор дон Хиггинс, – сказал дон Квехада, – будет глубоко огорчён, узнав, что вы прибыли в его отсутствие. Он был бы счастлив приветствовать вас лично, но сейчас он занят войной с восставшими индейцами.
Лаперуз был чрезвычайно доволен подарками дона Квехады. Припасы, взятые из Бразилии, были уже почти съедены. Щедрые подарки испанца обеспечили всю команду мясом на несколько месяцев. Лаперузу оставалось купить только муки.
Осмотрев корабль, дон Квехада очень удивился, что все снасти целы, что в корпусе корабля нет ни одной трещины, ни одной пробоины.
– Наши корабли, обойдя мыс Горн, – сказал он, – приходят истрёпанные, измятые и немедленно отправляются в ремонт.
Услышав, что Лаперуз встретил у мыса Горн спокойное море, он заявил, что это небывалый случай.
Ещё больше удивил испанца здоровый вид команды.
– Неужели у вас на кораблях нет ни одного больного матроса? Неужели вас не тронула ни цинга, ни лихорадка?
– Ни одного, – гордо ответил Лаперуз.
– Вам везёт, – сказал дон Квехада. – Обогнуть Американский материк и не заплатить за это ни одной поломанной мачтой и ни одним больным матросом!
Лаперуз, де Лангль и Дажеле в сопровождении нескольких офицеров съехали на берег. Захватили с собой и географа Беринзе, чтобы он составил карту нового города.
Навстречу им из города вышел весь гарнизон. Консепсион встретил Лаперуза как вельможу. Комендант дон Квехада отвёл ему половину своего дворца и упрашивал поселиться у него на всё время, пока корабли будут стоять в Консепсионском порту. Лаперуз охотно согласился.
Гостеприимство и щедрость дона Квехады были сначала ему непонятны. Но потом он догадался, в чём дело.
Когда во Франции начали подготавливать экспедицию Лаперуза, французский посол при испанском дворе попросил испанское правительство оказать содействие предполагавшейся экспедиции. Испанское правительство боялось могущественной Франции и согласилось. Во все испанские порты, расположенные во всех частях света, были разосланы приказы за подписью короля, в которых предписывалось оказать Лаперузу самый лучший приём. Один такой приказ получил и дон Квехада. Дон Квехада за всю свою жизнь никогда ещё не получал приказов, подписанных королём. Никогда ещё в Консепсион не приходила такая важная бумага. Дон Квехада не знал, кто этот французский мореход. Он, должно быть, очень могущественный и важный человек, раз о нём пишет сам король. И дон Квехада изо всех сил старался угодить своему гостю.
Впрочем, французы скоро поняли, что дон Кнехада вовсе не так щедр, как показалось вначале. Покупая зерно для кораблей, Лаперуз был поражён чилийской дешевизной. За несколько медных монеток давали огромного быка. Баранов продавали только дюжинами – один баран был так дёшев, что в отдельности его не стоило продавать. Пшеничное зерно на консепсионском базаре стоило в восемь раз дешевле, чем во Франции. При таких ценах немудрено быть щедрым.
Богатство этой страны поразило Лаперуза. Лошади, коровы и овцы, привезённые сюда из Европы, необыкновенно здесь расплодились. Чилийские горные пастбища были покрыты дикими и полудикими стадами. У чилийских берегов во множестве водились киты. Они бесстрашно входили в гавань Консепсиона и обливали своими фонтанами корабли.
Но несмотря на такие природные богатства, жители в Чили были очень бедны. Шерстью своих овец они могли бы снабдить половину суконных фабрик Англии, мясом своих быков прокормить половину Европы. Но жадность испанского короля разоряла их. На всякий товар, ввозимый и вывозимый из Чили, король накладывал такие пошлины, что торговля была невозможна.
Но не одни только пошлины разоряли эту плодородную страну. В Чили было множество монастырей и монахов. Крестьяне отдавали монахам десятую часть своих доходов.
Чилийцы произошли от смешения испанцев с индейцами; чистокровные испанцы встречались только среди солдат да чиновников. Все чилийцы поражали французов своей безукоризненной вежливостью. Здороваясь и прощаясь, они кланялись в пояс, отставляли правую ногу и прижимали руку к сердцу. Лаперуз пытался подражать их поклону, но всякий раз терял равновесие и чуть не падал. Ноги не слушались его, и изысканный реверанс ему не удавался.
Через две недели после приезда Лаперуза в Консепсион губернатор дон Хиггинс вернулся с поля битвы. Дон Хиггинс был ирландцем, поступившим на испанскую службу. Почти всё время он проводил в войне с индейцами. Чилийские индейцы не были уже теми мирными, беззащитными людьми, о которых рассказывали первые испанские мореплаватели. Они от испанцев научились скакать на лошадях и стрелять из ружей. Из них вышли прекрасные наездники, отличные стрелки. Отступив от моря в горы и степи, они там укрепились и почти двести лет защищали свою родину от чужеземцев. Испанцы ловили индейцев, заковывали их в кандалы и отправляли работать на серебряные рудники, где они, не выдержав непосильного труда, умирали через два-три года.
Начался март. В Южном полушарии приближалась зима. Нужно было собираться в путь, чтобы поспеть в Северную Америку не позже июня и приступить к поискам пролива, соединяющего Тихий океан с Атлантическим. Лаперуз собирался каждые полгода переезжать из одного полушария в другое. Это давало ему возможность избегать зимних бурь во время всего путешествия. Когда зима в Южном полушарии, он будет находиться в Северном; когда зима в Северном полушарии, он будет находиться в Южном. Вечное лето будет сопровождать его корабли.
Отбытие из Консепсиона он назначил на 15 марта. Чтобы отблагодарить гостеприимных чилийцев, решено было за день до отплытия устроить праздник. На берегу разбили палатки, расставили столы. Пригласили триста человек гостей. Тут были и губернатор со своей свитой, и дон Квехада, и дон Постиго. В празднике приняла участие почти вся команда корабля; только человек сорок было оставлено Лаперузом на судах, чтобы сторожить их и следить за порядком.
Гости съели несколько быков и выпили много бочек вина. Консепсионские дамы явились в роскошных мантильях, привезённых их прабабушками из Испании. Один учёный монах прочитал своё стихотворение, посвящённое дружбе французов и испанцев. Праздник удался на славу. Когда столы опустели, все вышли на лужайку танцевать.
– Подождите, я их сейчас удивлю, – шепнул Лаперузу Дажеле.
Через минуту он вернулся, держа в руках небольшой бумажный шар.
– Сеньоры! – закричал он. – Я сейчас покажу вам последнее чудо науки. Вот этот шар, недавно изобретённый братьями Монгольфье, сейчас сам, без всякой посторонней помощи, полетит по воздуху.
Толпа затаила дыхание.
– Шар этот очень просто устроен, – продолжал Дажеле. – Видите, к нему привязана горелка. Вот я зажигаю её. Воздух внутри шара нагревается. Тёплый воздух легче холодного. Он стремится вверх и тащит за собою шар.
С этими словами Дажеле выпустил шар из рук.
Чудо науки, нерешительно покачавшись, стало медленно подыматься.
Чилийцы и матросы вскрикнули. Никто из них ещё не видел воздушного шара.
Шар облетел весь город и застрял на колокольне консепсионского собора.
На другой день «Компас» и «Астролябия» снялись с якорей. Отдохнувшие, поздоровевшие моряки весело принялись за работу. На берегу дон Хиггинс, дон Квехада и дон Хуан-Мигуэль-Мария-Хосе Постиго долго махали шляпами уходящим судам.
Фрегаты при попутном ветре шли на северо-запад. После трёхнедельного плавания, 8 апреля, мореплаватели заметили холмистый безлесный остров. Это был остров Пасхи, на котором за двенадцать лет перед тем побывал капитан Кук.
Лаперуз тоже хотел посетить этот остров. Он спешил в Северную Америку, но считал, что ради острова Пасхи можно пожертвовать одним днём. Решено было остановиться в том самом заливе, где останавливался капитан Кук.
Залив Кука нашли без труда. Он глубоко врезывается в берег и защищён от всех ветров. Фрегаты вошли в него – сначала «Астролябия», затем «Компас» – и остановились за милю от берега.
На берегу стояло шестеро мужчин. Они прыгнули в воду и поплыли к «Компасу». В воде они чувствовали себя как на суше. Им кинули канат. Они влезли по канату на палубу и отряхнулись, словно собаки.
Одежда их состояла из верёвочного пояса, к которому сзади и спереди были привязаны пучки травы.
Всё население корабля вышло на палубу. Всем хотелось повидать диковинных гостей.
Островитяне были окружены целой толпой. Но это нисколько не смутило и не испугало их. Безоружные, они одиноко стояли среди множества чужеземцев и приветливо улыбались.
«Вот лучший пример того, – подумал Лаперуз, – что с туземцами нужно обращаться ласково. Кук здесь никого не убил, никого не ограбил, и жители острова Пасхи приветливо, без всякой тревоги встречают европейцев. Если бы все путешественники были так миролюбивы, им не пришлось бы выдерживать повсюду столько кровопролитных битв».
Он решил продолжать политику капитана Кука и надавал гостям целый ворох подарков – стеклянных бус, оловянных ложек, красных тряпочек. Островитяне сразу нацепили всё это на себя – бусы на шею, ложки и гребешки в волосы, тряпочки за пояс. Они очень обрадовались таким украшениям и с восторгом разглядывали друг друга. Чванно и гордо расхаживали они по палубе. Но прошло минут десять, и полученные безделушки надоели им. Они стали знаками упрашивать моряков подарить им ещё что-нибудь.
Тогда Лаперуз надел на голову самому старшему из островитян широкополую матросскую шляпу. Старик запрыгал от радости. Впрочем, он не успел в ней покрасоваться. К нему подскочил другой островитянин, сорвал с его головы шляпу и напялил её на себя. Но и ему не удалось надолго удержать добычу. Каждому хотелось завладеть шляпой. Каждый тянул её к себе. Завязалась потасовка. Островитяне, такие дружные минуту назад, теперь без всякой жалости колотили друг друга кулаками, скаля белые зубы.
– Так его! Так его! – с хохотом подзадоривали их матросы.
Наконец шляпа утвердилась на голове самого сильного и молодого. Он стоял, сжав кулаки, готовый избить всякого, кто попробует отнять его сокровище. И остальные пятеро не решались к нему приблизиться. Они так завистливо и печально глядели на счастливца, что Лаперуз сжалился и дал каждому по такой же шляпе.
Корабль поразил островитян своей величиной. Они ходили от кормы к носу, от носа к корме, считали шаги, потом громко спорили и снова считали.
Близился вечер. Лаперуз решил ехать на берег только завтра. Но лейтенант д’Экюр, которому надоело сидеть на корабле, предложил подвезти гостей к острову на шлюпке. Лаперуз дал своё согласие, но потребовал, чтобы д’Экюр не высаживался на берег, а, остановившись от берега в нескольких шагах, выпроводил пассажиров прямо в воду.
Шлюпку спустили, д’Экюр усадил в неё островитян, и гребцы взялись за вёсла. Островитяне чинно уселись на скамейку, но, когда шлюпка отчалила, им надоело сидеть в тесноте. Они стали возиться, толкаться, раскачивать шлюпку. Д’Экюр прикрикнул на них. Тогда они сняли шляпы, уложили в них, как в корзинки, все свои бусы и тряпочки и один за другим попрыгали в воду.
– Стойте! Куда вы? Я вас довезу! – крикнул им вслед д’Экюр.
Но они быстро поплыли к берегу, держа свои шляпы высоко над головой, чтобы не замочить их.
Д’Экюру пришлось вернуться на фрегат.
На следующее утро Лаперуз и де Лангль отправились на берег в сопровождении астронома Дажеле, физика Ламанона, ботаника дю Фрэна и всех офицеров, кроме вахтенных. На всякий случай для защиты отряда от нападения Лаперуз захватил с собою восемнадцать солдат морской пехоты под начальством поручика де Вожуа. Ботаник дю Фрэн вёз несколько мешков семян разных европейских огородных растений – капусты, моркови, свёклы и тыквы. В шлюпке де Лангля лежали связанные овцы, козы и свиньи. Де Лангль, подражая капитану Куку, решил подарить этих животных островитянам.
Островитяне встретили французов громкими криками. Их собралось на берегу человек шестьсот. Лаперуз с удовольствием заметил, что все они безоружны, кроме двоих-троих, которые держали в руках узловатые дубинки. Он стал искать в толпе своих вчерашних гостей и сразу узнал их по шляпам и бусам. Обладатели шляп гордо ходили среди своих соплеменников, наслаждаясь всеобщей завистью.
Выйдя из шлюпок, моряки прежде всего разбили на берегу палатку, где расположился со своими инструментами астроном Дажеле, который должен был определить по солнцу долготу острова Пасхи и проверить вычисления Кука. Островитяне вертелись, толкались и мешали работать. Лаперуз попросил их отойти от палатки хотя бы на три шага, но они не обратили на его слова ни малейшего внимания и по-прежнему напирали на французов со всех сторон.
Любопытство их было не совсем бескорыстно. Они с завистью поглядывали на чудесные шляпы, украшавшие головы матросов. И когда один матрос зазевался, шляпа его оказалась в руке пронырливого островитянина. Матрос пустился в погоню, но вор бесследно исчез.
Через минуту шляпы были украдены ещё у двух матросов. Ограбленные, не зная, что делать, испуганно смотрели на своё начальство. Если они станут драться с ворами, за воров вступятся все туземцы, придётся стрелять и начнётся побоище. А если они не вернут своих шляп, им влетит за потерю казённого имущества.
Но Лаперуз разрешил их сомнения.
– Все, у кого будут украдены шляпы, – сказал он, – получат новые на корабле. Только, пожалуйста, не ссорьтесь с островитянами.
Когда палатка была готова, решили начать исследование острова. Палатки, шлюпку и астронома Дажеле оставили под охраной солдат. Остальные разбились на два отряда. Один отряд состоял из Лаперуза и офицеров «Компаса», другой – из де Лангля, офицеров «Астролябии», ботаника дю Фрэна и физика Ламанона. Лаперуз повёл свой отряд вдоль берега, а де Лангль – вглубь острова. Островитяне тоже разделились: одни остались у палатки, другие побрели за де Ланглем, а несколько человек пошло с Лаперузом.
За поворотом берега Лаперуз увидел длинный, узкий и низкий сарай.
– Дом! – закричал он.
Но это был не дом, а целая деревня. Заглянув в дверь сарая, через которую пролезть можно было только на четвереньках, Лаперуз увидел по крайней мере двести соломенных лежанок. Этот сарай – общий дом не отдельной семьи, а целого племени. Построен он был из тростника – леса на острове Пасхи нет, и островитяне принуждены были обходиться без дерева.
Возле дома путешественники встретили двух старых островитянок, которых окружало несколько десятков маленьких ребят.
– Неужели у этих двух старух столько детей? – спросил Лаперуз и рассмеялся своему нелепому вопросу.
Эти старухи были не матери, а няньки. Они нянчили детей всего племени.
Вблизи жилья Лаперуз не нашёл ни ручья, ни колодца. Кук в своём дневнике, хорошо известном Лаперузу, уверял, что на острове Пасхи нет никаких ручьёв и островитяне пьют воду из болотистых луж, кое-где сохранившихся на дне оврагов. Из-за безводья остров Пасхи – очень неудобная стоянка для кораблей: здесь нельзя запастись пресной водой.
Ещё час трудной прогулки по прибрежным камням, и Лаперуз наткнулся на новую находку. Он увидел огромные каменные статуи, описанные Куком. Статуи эти, вышиной в трёхэтажное здание, стояли на пьедесталах, сложенных из гладких, обтёсанных камней. Каменные великаны бесстрастно глядели в морскую даль.
Осматривая одну из статуй, Лаперуз взобрался на её подножие. Островитянин, всюду ходивший за ним по пятам, полез туда же. Когда Лаперуз, оглядывая туловище статуи, поднял голову, островитянин содрал с него форменную капитанскую шляпу, спрыгнул и пустился бежать.
– Держи! Держи! – закричали стоявшие внизу офицеры и бросились вдогонку за вором.
Капитанская шляпа стоила недёшево, и второй такой у Лаперуза не было. Но Лаперуз решил, что раз простым матросам приходится весь день мучиться на солнце без шляп, почему же он должен ходить в шляпе? И, повинуясь приказанию капитана, офицеры вернулись к статуе, оставив дерзкому вору его драгоценную добычу.
Осмотрев статуи, Лаперуз пошёл назад к палатке. Дажеле, поручик де Вожуа и все восемнадцать солдат встретили его без шляп. Зато островитяне, толпившиеся вокруг палатки, щеголяли в шляпах, франтовато сдвинутых набекрень.
Лаперуз, не дожидаясь возвращения де Лангля, отправился на корабль. Он хотел сменить лейтенанта д’Экюра, который командовал «Компасом» во время его отсутствия. Д’Экюр, передав «Компас» капитану, поехал на берег.
– Оберните голову какой-нибудь тряпкой, а шляпу оставьте в каюте, – посоветовал ему Лаперуз, – а не то вернётесь без шляпы.
Приехав на берег в великолепном тюрбане из старых тряпок, лейтенант д’Экюр принялся расспрашивать Дажеле обо всём, что случилось на острове с самого утра. Солдаты, прислушиваясь к разговору учёного и офицера, совсем забыли о шлюпках. Островитяне этим воспользовались. Один из них забрался в шлюпку, выкрал оттуда большое ведро и помчался с ним вглубь острова. Ведро, ярко сверкавшее на солнце, казалось островитянину необыкновенной драгоценностью.
Солдаты, увидев бегущего вора, подняли крик. Вёдер на фрегате и без того не хватало. Нужно непременно изловить наглого грабителя и отнять у него ведро.
Услышав громкие крики солдат, островитяне, стоявшие возле палатки, кинулись наутёк вместе с вором. Д’Экюр, поручик де Вожуа и два солдата пустились вдогонку за туземцами. Долго бежали они по каменистой тропинке и уже отчаялись догнать быстроногих островитян, как вдруг те остановились.
– Отдайте наше ведро! – сердито закричал д’Экюр.
Но островитяне вместо ответа стали швырять во французов камнями. На лбу у одного солдата вскочила шишка.
– Залп в воздух! – приказал солдатам д’Экюр.
Оба солдата выстрелили в воздух. Но островитяне, не знавшие, что ружьями можно ранить и убивать людей, нисколько не испугались. Они стали прилежно собирать на тропинке камни и затем двинулись лавиной навстречу французам, колотя палкой о краденое ведро, как в барабан.
Ружья д’Экюра и де Вожуа были заряжены дробью. Они выстрелили. Дробинки разлетелись во все стороны, и раненых оказалось человек пятнадцать. Правда, раны были совсем пустячные, но вся толпа в диком ужасе пустилась бежать, оставив ведро на поле битвы.
А тем временем отряд де Лангля всё дальше и дальше забирался вглубь острова.
Идти было трудно, потому что весь остров Пасхи усыпан камнями, о которые постоянно спотыкаешься. Путники на верёвках тащили за собой коз, овец и свиней, а на спинах несли мешки с семенами. Прошло не меньше двух часов, прежде чем они наконец, к величайшему своему облегчению, добрались до обработанных полей.
Поля были очищены от камней. Камни грудами лежали в канавах и оврагах. Де Лангль подивился терпению островитян – им приходилось перетаскивать огромные камни на собственных плечах, потому что у них не было никаких домашних животных.
В защищённых от ветра долинках островитяне сажали бананы. Но банановые деревья здесь были хилые и давали плохой урожай. Никаких земледельческих орудий у островитян не было. Они не знали даже деревянной лопаты. Де Лангль встретил женщину, занятую обработкой поля. Она копала палкой ямки в земле.
– Вот отличное место для посева! – воскликнул дю Фрэн, увидев полянку, очищенную от камней.
Развязали мешки, и дю Фрэн принялся сеять морковь, репу и тыкву.
– Из этих семян выйдут растения, которые можно будет есть, – старался он объяснить островитянам, засовывая кулак в рот и двигая челюстями.
Островитяне, следовавшие за отрядом с самого берега, казалось, отлично поняли его. Они потащили его к другой полянке, удобной для посева, и попросили сеять и там. Дю Фрэн охотно исполнил их просьбу.
Вскоре они подошли к дому-деревне, такому же самому, как тот, который попался на берегу Лаперузу. Из дома вылезла целая армия голых коричневых ребятишек. За ними присматривала хромая старуха. Возле дверей де Лангль заметил несколько кур. Курица – единственная домашняя птица на острове Пасхи. Домашних животных у островитян не было совсем. Даже собак они никогда не видали.
Навстречу де Ланглю вылез седой, сгорбленный старик с палкой в руке. Увидев его, островитяне притихли. Проталкиваясь через толпу, старик колотил своей палкой по головам. Получившие удары и не думали возражать – они боялись этого старика. И де Лангль решил, что перед ним – островитянский король.
Низко поклонившись, он преподнёс королю в подарок козла, барана, овцу и двух свиней. Вежливо, словами и знаками, разъяснил он его величеству, какую пользу могут принести эти животные острову Пасхи. Его величество слушал, любезно улыбаясь беззубым ртом. Подаренных животных матросы привязали к тяжёлому камню возле дома.
Но тут взор короля упал на кончик носового платка, торчавший у де Лангля из кармана. Король запустил к нему в карман руку, крепко сжал в кулаке платок и помчался в горы.
Де Лангль от удивления не мог вымолвить ни слова. Человек, которому он только что сделал такой подарок, человек, с которым он обошёлся так ласково, человек богатый и могущественный – и вдруг украл у него носовой платок! Этого де Лангль никак не мог понять.
Оставив подаренных сбежавшему королю животных, он повёл свой отряд обратно к морю. Начало уже смеркаться, когда моряки, усталые, голодные и, конечно, без шляп, подошли к палатке Дажеле.
– В шлюпки! – скомандовал де Лангль. – Надо спешить на фрегат. Завтра чуть свет мы уходим отсюда.
И действительно, на следующее утро Лаперуз приказал подымать якоря.
Выйдя на палубу, он заметил в воде возле «Компаса» тех самых шестерых островитян, которые посетили его третьего дня. Он разрешил им подняться наверх. С удивлением моряки увидели, что островитяне притащили с собой длинную верёвку, сплетённую из водорослей. Не обращая ни на кого внимания, они протянули свою верёвку через всю палубу от носа до кормы. Верёвка была немного длиннее корабля, но они оторвали от неё лишний кусок и бросили его в море.
– Понял! – вскричал Лаперуз. – Они решили точно измерить длину нашего фрегата.
Островитяне деловито свернули свою верёвку и прыгнули в воду. Ветер вздул паруса.
Остров Пасхи медленно растаял вдали.
От острова Пасхи Лаперуз направился прямо на север. До прибытия в Северную Америку ему предстояла ещё одна остановка – на открытых Куком Гавайских островах.
«Всюду до меня побывал великий Кук, – с горечью думал Лаперуз. – Когда же и я открою наконец какую-нибудь землю, не известную ни одному мореплавателю?»
Та часть Тихого океана, которая лежит между островом Пасхи и Гавайями, была ещё совсем неведома европейцам. Корабли Кука подошли к Гавайям совсем с другой стороны, и Лаперуз надеялся, что ему удастся открыть в этом незнакомом море новые острова.
К верхушке мачты привесили корзину. В этой корзине каждый день с утра до вечера сидел матрос с подзорной трубой. Волны то подымали, то опускали фрегат, корзина раскачивалась, как люлька, но матрос, висевший на страшной высоте, не отрывал глаз от горизонта. Когда от качки ему становилось дурно, его стаскивали вниз и в корзину сажали другого. Матросы охотно соглашались на это мучительное дело, потому что тому, кто первый заметит берег, Лаперуз обещал большую награду.
За фрегатом днём и ночью следовали рыбьи стаи. Давно уже морякам не приходилось есть свежей пищи – всё солонина да солонина. Матросы сделали удочки и в свободные часы принимались удить прямо с борта корабля. Но рыба на крючки не попадалась. Тогда придумали другой способ. Из проволоки устроили маленькие остроги и стали запускать их в рыб. Рыба шла так густо, что острога часто попадала в цель. Острогу вместе с большой бьющейся рыбой за верёвку втаскивали на палубу.
Иногда рыба была так велика, что верёвка не выдерживала и лопалась. Рыба уплывала, унося острогу. Но случалось, что через несколько дней эта самая рыба попадалась вторично, и моряки вытаскивали свою старую острогу из её спины. Это очень их удивляло.
– Одни и те же рыбы плывут за нами вот уже вторую тысячу миль! – говорили они.
5 мая перешли экватор и вступили в Северное полушарие. Опять по ночам вместо Южного Креста на небе сияла Большая Медведица.
28 мая 1786 года увидели горы Гавайского архипелага. Неведомое море между островом Пасхи и Гавайями было пройдено. Лаперуз приказал снять корзину с мачты. Ему не повезло. Среди этого огромного водного пространства, куда никогда до него не заглядывали мореплаватели, он не нашёл ни одного острова.
Гавайские острова, как большие зелёные клумбы, возвышались над синей гладью океана. Нежные очертания кудрявых гор дрожали в прозрачном воздухе.
Фрегаты вошли в пролив между двумя островами. Справа был остров Мауи, на котором Кук был убит, слева – остров, который Кук видел издали. Лаперуз повернул налево.
Остров был цветущим садом. Даже гул прибоя не мог заглушить пронзительного щебета птиц. Высокие пальмы кивали кораблям кудрявыми головами. С гор текли ручьи и, пробежав сквозь многолюдные деревни, впадали в море. Вокруг деревень росли бананы, посаженные прямыми рядами. Ветер доносил с берега сладкий запах цветов.
Но подойти к этому острову оказалось нелёгким делом. Лаперуз нигде не мог найти бухту. А остановиться прямо посреди пролива между двумя островами было слишком опасно – порывистый сквозной ветер сорвал бы фрегаты с якорей. Даже в шлюпках нельзя было высадиться, потому что у берега бушевал прибой, с которым не справится ни одна шлюпка. Команда сжимала кулаки от досады. Особенно ручьи соблазняли моряков. Вода, взятая в Консепсионе, начала портиться, и пить её было неприятно.
Лаперуз повёл фрегат вокруг острова. Он надеялся найти бухту с другой стороны. А между тем с берега сорвалась целая флотилия быстрых лодок, нагруженных всякой всячиной: живыми свиньями, рыбой, бананами, кокосами и какими-то красными тканями. Лодки пытались пристать к кораблям. Однако едва они подходили к «Компасу» или «Астролябии», как волны, поднятые кораблём, переворачивали их кверху днищем. Но гавайцы, как и все полинезийцы, удивительные пловцы. Они снова переворачивали свои лодки, спасали тонущих свиней, вылавливали кокосы и опять неслись за фрегатами.
Фрегаты обогнули остров. Едва они обошли мыс, вид острова совершенно изменился. Тут не было ни лесов, ни ручьёв. Куда ни кинешь взор – всюду одни голые бурые камни. Только у редких крохотных деревушек торчали тощие стволы пальм да зеленела хилая травка. На этом острове все потоки текли с гор в одну сторону, оставляя другую безводной. За какой-нибудь час наши путешественники из пышного, благоухающего, напоённого жизнью сада попали в иссушенную солнцем пустыню.
Но зато здесь Лаперузу без труда удалось найти удобную гавань. Уже стемнело, когда «Компас» и «Астролябия», войдя в неё, бросили якоря.
Тотчас же фрегаты были окружены лодками. Особенно много собралось их возле «Компаса». Гавайцы целыми толпами лезли на палубу, таща с собой свои товары.
Лаперузу не хотелось пускать на корабль гавайцев, убивших капитана Кука. Он боялся их. Наступила ночь – уследить за ними в темноте будет очень трудно. Торговлю можно начать и завтра.
Выйдя на палубу, Лаперуз оглушительно закричал в рупор:
– Табу! Табу!
Это слово Лаперуз прочитал в дневнике Кука. Кук говорит, что все полинезийцы боятся слова «табу» больше всего на свете. Всё страшное и священное, всё, к чему нельзя прикасаться, они называют «табу».
– Табу! Табу! – кричал Лаперуз.
И гавайцы попрыгали с палубы в свои лодки. Через десять минут в бухте наступила полная тишина.
Наутро они явились снова. Лодки едва держались на воде – столько в них было товаров. Разговаривать на фрегатах стало невозможно: визг свиней заглушал все слова.
Лодки прибывали с самых отдалённых частей острова и даже, быть может, с других островов. Лаперуз по-прежнему не пускал гавайцев на палубу. Они сидели в лодках и, как на базаре, громко выкрикивали свои товары. Французы, конечно, не упустили такого удобного случая запастись свежими съестными припасами.
Гавайцы пренебрежительно относились к стеклянным бусам и пёстрым тряпочкам. Такой хлам они соглашались брать только в подарок, но не в уплату за товар. Им подавай железо – ножи, топоры, обручи от бочек. За железо они согласны были отдать всё, что угодно. Также очень ценили они маленькие зеркальца. Этих зеркалец – величиной чуть побольше пятака – Лаперуз за два часа продал несколько тысяч.
В полдень Лаперуз приказал прекратить торговлю. Было закуплено уже более трёхсот живых свиней, для которых пришлось устраивать на кораблях особые свинарни. Кладовые ломились от кокосов и бананов.
Лаперуз не собирался долго оставаться на Гавайских островах. Он спешил в Северную Америку. Но прежде чем покинуть бухту, он решил узнать, нельзя ли здесь поблизости запастись пресной водой. Нужно было совершить экскурсию на берег.
Помня трагическую гибель капитана Кука, Лаперуз, несмотря на миролюбивый вид туземцев, старался быть как можно осторожнее. На берег отправились четыре шлюпки. В двух шлюпках, шедших впереди, сидели солдаты морской пехоты с ружьями наготове. Они должны были оборонять две другие шлюпки, в которых ехали оба капитана, учёные и офицеры.
Высадившись на берег, солдаты построились полукругом, чтобы защищать шлюпки от нападения с любой стороны. Но гавайцы, во множестве столпившиеся на берегу, оказали французам самый дружеский приём. Один из них, высокий красавец, одетый в красную мантию, держа в руке деревянное копьё, выступил вперёд. Подойдя к Лаперузу, он воткнул копьё каменным наконечником в землю и произнёс речь. Пока он говорил, никто из гавайцев не раскрывал рта, не двигался с места. А говорил он не меньше получаса. Лаперуз из его речи, конечно, ничего не понял.
Кончив говорить, гаваец снял с себя мантию и, поклонившись, передал её Лаперузу.
Толпа восторженно закричала.
Лаперуз догадался, что ему оказана высокая честь. Он не хотел быть неблагодарным. Сняв свою шпагу, он прицепил её к поясу гавайца.
Воду Лаперуз пошёл отыскивать сам, взяв с собой шестерых солдат. Капитан де Лангль и другие офицеры остались возле шлюпок. Местность вокруг бухты безлесная, открытая, и, если с Лаперузом что-нибудь случится, ему всегда можно будет помочь.
Но с Лаперузом ничего не случилось. Пройдя мимо деревушки, возле которой бегали дети и хрюкали свиньи, он нашёл глубокий колодец, на дне которого было немного вонючей солоноватой воды. Этой грязной мутью пользовалось всё население бухты. Брать такую воду на корабль не стоило, потому что она была нисколько не лучше той, которая ещё хранилась в трюме.
Невдалеке от колодца начинался склон высокой горы. За этой горой находится цветущая страна, где шумят потоки. Но переход через эту крутую каменистую гору займёт пять или шесть часов. А воды с того берега без лошадей не дотащишь никак.
– Нам здесь делать больше нечего, – сказал Лаперуз. – Мы сегодня же уедем отсюда. До Америки нам придётся пить несвежую воду.
Погуляв по берегу часа два, Лаперуз вернулся на корабль.
Вечером фрегаты вышли в море.
Экспедиция была обеспечена провизией чуть ли не на целый год. Трюмы загромождали мешки с чилийской пшеницей, а за перегородками на палубах визжали гавайские свиньи. Но экипаж страдал от недостатка воды. Несколько сот свиней выпивали столько воды, что бочки с пресной водой стали быстро пустеть. Людям воду выдавали по порциям. И вода эта пахла болотом.
С хлебом дело обстояло ещё хуже. Обходя мыс Горн, Лаперуз заметил, что в холодном климате мука очень быстро покрывается плесенью. Поэтому в Чили он вместо муки купил несколько тонн пшеничного зерна, которое портится гораздо медленнее. Он полагал, что очень нетрудно будет толочь это зерно в ступке. Но оказалось, что для того, чтобы натолочь муки на всю команду, нужно громыхать ступкой с утра до вечера, и мука получалась скверная. Хлеб выходил липкий, тяжёлый, плохо пропечённый. Недоеденный хлеб приходилось отдавать тем же свиньям, и матросы начали роптать.
– Свиней поят и кормят, а человек сиди голодный и не смей попросить вторую кружку воды!
Тогда Лаперуз распорядился зарезать свиней.
Свиные туши разрубили на части, посолили и сложили в трюме. Вместо свежего мяса матросы теперь получали солонину, но зато могли пить воды сколько угодно.
Хлебные затруднения тоже были скоро разрешены. Но разрешил их не Лаперуз, а простой матрос с «Астролябии» по имени Жак.
Этот Жак был самый незаметный и самый скромный из всех матросов «Астролябии». Деревенский парень, впервые попавший на корабль, потешал моряков своей неуклюжестью. Матросы считали его дураком, издевались над ним. Ему постоянно давали самую грязную и неприятную работу, где требовалась не сообразительность, а только сила.
Недели через две после отбытия с Гавайских островов этот самый Жак, увидев на палубе капитана де Лангля, подошёл к нему. Де Лангль, не привыкший к тому, чтобы с ним заговаривали простые матросы, нахмурил брови. Но у Жака было такое простодушное и доверчивое лицо, что капитан не мог рассердиться.
– Что тебе надо? – спросил он его.
– Дома я работал на мельнице… – начал Жак.
– Да, я вижу, что ты не моряк, а мельник, – перебил его де Лангль.
Матросы, столпившиеся вокруг, засмеялись. «Мельниками» моряки называют неуклюжих растяп, которые в первый раз выходят в море и не знают морского дела.
– Да, я мельник, – серьёзно и даже гордо ответил Жак. – Я хотел купить мельницу, но у меня не хватило денег, и вот мне пришлось уйти в море на заработки. У вас здесь не умеют молоть муку. Где это видано, чтобы зерно толкли в ступке? Если хотите, чтобы у вас был хороший хлеб, я вам построю мельницу…
– Где же ты построишь мельницу? – спросил де Лангль. – На волнах?
Матросы хохотали.
– Нет, на палубе, – невозмутимо ответил Жак.
Но, к удивлению всех, де Лангль не смеялся.
– Как же ты построишь мельницу?
– На кухне есть два больших точильных камня. Из них выйдут хорошие жернова. А крылья можно сделать из досок.
Де Лангль задумался. Да, довольно забавный будет вид у «Астролябии», гордости французского военного флота, с мельничными крыльями на палубе! Будь они в Бресте или в Марселе, де Лангль умер бы со стыда, если бы ему пришлось командовать фрегатом с таким украшением. Но здесь их не увидит никто, кроме туземцев… А ведь хороший хлеб так нужен!
– Строй, – сказал де Лангль.
И Жак принялся строить. К вечеру под фок-мачтой завертелись мельничные крылья, а на другой день матросы получили к ужину прекрасно выпеченные булки.
– Ура! – кричала команда «Астролябии». – Качать Жака, качать!
И Жак полетел вверх.
На специально присланной шлюпке его, гордого и счастливого, отвезли на «Компас», чтобы он и там выстроил такую же мельницу.
Дул сильный попутный ветер. Корабли быстро шли на север. Тропический зной остался позади. Небо покрылось тучами. Несмотря на то что стоял июнь, Лаперузу пришлось раздать матросам шерстяные фуфайки.
23 июня с «Компаса» заметили снежную вершину горы Ильи. Гора Ильи находится в Северной Америке, недалеко от Аляски. До Лаперуза её видели всего два мореплавателя – русский капитан Беринг и англичанин Джеймс Кук. Эта гора так высока, что заметить её можно с огромного расстояния. Лаперузу пришлось плыть ещё двое суток, прежде чем он увидел берег.
Берег был скалистый, поросший густым сосновым лесом. Море перед берегом было так мелко, что со дна торчали утёсы, вокруг которых ревели и пенились буруны. Подойти к берегу невозможно – корабли налетят на мель. Пришлось остановиться в двух милях от береговых скал. Нужно было во что бы то ни стало найти хорошую гавань.
Но это оказалось нелёгким делом. Хотя до берега было всего две мили, моряки очень смутно различали его очертания. Берег был скрыт туманом. Над туманом возвышалась только снежная вершина горы Ильи.
Корабли медленно пошли вдоль берега. Лаперузу пришло в голову, что шлюпка могла бы подойти к берегу гораздо ближе, чем корабль. Быть может, с шлюпки удастся заметить какой-нибудь залив, какую-нибудь бухту. И решено было спустить шлюпку.
Шлюпкой командовал лейтенант Д’Экюр. Д’Экюру тоже не удалось близко подойти к берегу, потому что бушующие буруны преградили ему путь. Попади шлюпка в такой бурун – и её мигом разобьёт в щепки о камни. Но всё же берег был виден с шлюпки гораздо яснее, чем с корабля. Берег подымался крутой, скалистый. Гавани здесь не было. А между тем гавань была необходима. Нужно было отдохнуть и запастись водой, прежде чем начать поиски пролива, соединяющего океаны.
И семь суток корабли Лаперуза медленно ползли вдоль берега на север. А между кораблями и берегом шныряла шлюпка, с которой следили за каждым мыском, за каждым изгибом береговых скал. Лейтенант д’Экюр ещё в морской школе прославился своей храбростью. Эта репутация осталась за ним и впоследствии. Он заставлял свою шлюпку проходить так близко от ревущих бурунов и водоворотов, что даже привыкшие ко всему гребцы-матросы бледнели от страха. Но д’Экюр смеялся над их трусостью и нарочно подводил шлюпку к самому краю клокочущей пены. Брызги летели ему в лицо. С раннего утра стоял он на носу шлюпки, пристально вглядываясь в туманные очертания берега, и возвращался на корабль только в сумерки.
– Гавани нет! – спокойно докладывал он Лаперузу, обедал и шёл спать, чтобы назавтра снова весь день шнырять вдоль берегов.
Но 2 июля д’Экюр вернулся на «Компас» гораздо раньше обыкновенного. До сумерек оставалось ещё несколько часов, когда он поднялся по трапу на борт и вошёл в каюту капитана.
– Гавань найдена, – сказал он, сверкая в лицо Лаперузу задорными глазами. – Здесь море входит вглубь материка. Это либо бухта, либо…
– Либо что?
– Либо пролив, соединяющий Тихий океан с Атлантическим.
– Странно, – сказал Лаперуз. – Всё это побережье исследовано капитаном Куком. В описании его путешествий говорится, что здесь он нашёл совершенно ровный берег, без всяких бухт.
Перед ним на столе лежала карта западного побережья Северной Америки, составленная капитаном Куком. Берег, перед которым сейчас находились корабли капитана Лаперуза, был обозначен на карте прямым и ровным, без малейшей впадины.
– Капитан Кук либо не заметил этой бухты, – сказал д’Экюр, – либо нарочно не обозначил её на карте.
«Что, если д’Экюр прав? – подумал Лаперуз. – Что, если эта бухта выведет нас в Атлантический океан?»
Он резко спросил д’Экюра:
– А могут корабли войти в бухту? Вы уверены, что мель не преградит нам дорогу?
– Почти уверен, капитан. Полоса бурунов перед входом в бухту прерывается. Следовательно, там глубокое место. Этот проход, разделяющий две мели, не слишком широк, но всё же оба наши фрегата свободно поместятся в нём.
– Измерьте точно ширину и глубину прохода между мелями, – приказал Лаперуз.
Для измерения входа в бухту были отправлены две шлюпки. Одной командовал лейтенант д’Экюр, другой – лейтенант Бутэн.
Вместе с Бутэном поехал и географ Бернизе, чтобы составить карту, с помощью которой легче будет войти в бухту.
Бутэн по возрасту был старше д’Экюра, но д’Экюр числился старшим лейтенантом, а Бутэн младшим. Произошло это оттого, что д’Экюр был дворянином, имел связи при дворе, окончил аристократическую морскую школу, а Бутэн дослужился до лейтенанта с самых малых должностей благодаря своим личным достоинствам.
Загремели уключины, и обе лодки быстро понеслись к узкому проходу между белыми гребнями бурунов.
Через час д’Экюр и Бутэн вернулись на палубу.
– Более удобного прохода не бывает, – доложил капитану д’Экюр. – Войти в бухту проще и безопаснее, чем в Брестский порт…
– Вы забываете течение, господин д’Экюр, – перебил его Бутэн. – Течение будет относить корабли назад, в море. А ветер падает. При слабом ветре нелегко сладить с течением.
– Оставьте, – сказал д’Экюр. – Течение почти незаметно. Смешно о нём говорить.
Бутэн покачал головой, но не стал спорить.
Решено было немедленно идти в бухту. Дали знать капитану де Ланглю, и оба корабля гуськом вошли в проход между мелями. Проход был ясно виден. В нём была тёмная, глубокая вода. А по бокам клокотала зелёная пена, из воды торчали каменные глыбы. Мелкие места были так отчётливо отделены от глубоких, что, казалось, даже ребёнок мог провести здесь корабль.
Нужно было торопиться, потому что через час начнёт темнеть. Вслед за «Компасом», в нескольких саженях от него, шла «Астролябия». Ветер падал с минуты на минуту, паруса, ещё недавно туго надутые, поникли.
– Если ветра не будет, – сказал Лаперуз, – мы на всю ночь застрянем в этом проклятом горле.
Но скоро его стало тревожить другое. Он вызвал д’Экюра.
– Неужели вы не знали, лейтенант, – сказал он ему, – что корабли не в состоянии идти против такого могучего течения при слабом ветре? Нас относит, мы почти не движемся вперёд. Если ветер исчезнет совсем, нас либо вынесет назад, в открытое море, либо разобьёт о подводные камни. Неужели вы не заметили течения?
Д’Экюр смутился.
– Право, капитан, я не понимаю, что произошло. Когда я находился здесь, течения почти не было. Лейтенант Бутэн говорил мне что-то о течении, но оно было так слабо…
Лаперуз задумался.
– Сейчас время отлива, – сказал он. – Вода из бухты уходит в море. А так как путь ей преграждает мель, она вся устремилась нам навстречу через этот проход. Вы были здесь два часа назад. Тогда отлив только начинался, и течение было слабое. Теперь оно будет всё усиливаться.
Фрегаты вошли в самое узкое место прохода. Паруса судорожно захлопали в последний раз и поникли – ветер исчез. «Компас» на секунду застыл на месте и стал медленно пятиться кормой. Мало-помалу движение становилось всё быстрее. С исчезновением ветра перестал действовать руль. Лаперуз опасался, что «Компас» налетит на «Астролябию». Но к счастью, «Астролябию» тоже понесло назад. Едва оба корабля были вынесены из прохода в открытое море, как снова подул ветер.
Но о новой попытке войти в бухту нечего было и думать – начало быстро темнеть, а в темноте не отличишь глубоких вод от мелких.
Всю ночь провели корабли под парусами в открытом море. Прошло уже десять суток с тех пор, как путешественники впервые увидели этот берег. Десять суток видели они лужайки, где можно отдохнуть, ручьи, где можно набрать свежей воды, хорошие места для охоты, и всё это было для них недосягаемо! За эти десять суток экипаж обоих кораблей выбился из сил. Вблизи берега управление кораблём гораздо труднее, чем в открытом море, потому что нельзя идти прямо, всё время нужно менять курс. А частая перемена курса заставляла матросов постоянно передвигать паруса. В течение десяти суток люди не успевали выспаться, не успевали поесть. Вонючую питьевую воду опять выдавали по порциям.
И на следующее утро, едва рассвело, Лаперуз снова попытался войти в бухту.
Утром начался прилив. У входа в бухту на этот раз их ждёт попутное течение. И Лаперуз снова направил свои корабли к узкому коридору между бурунами.
Теперь не течение мешало ему, а ветер. Ветер дул с берега. Против ветра управлять кораблём очень трудно, и фрегаты долго не могли попасть в узкое горло прохода.
Наконец они вошли – впереди «Компас», позади «Астролябия». И течение подхватило их.
Сначала они двигались медленно, потому что ветер толкал их обратно в море. Лаперуз приказал опустить паруса, и корабли потащило в бухту. Проход становился ýже, течение сильнее. Они уже неслись, как вихрь, по извилистой тёмной дорожке. В нескольких метрах от них со дна торчали камни, возле которых клокотали пенистые водовороты. Об управлении судами нечего было и думать. «Компас» летел вперёд, вертясь, как волчок. «Астролябию» тащило боком.
И вдруг перед ними из воды вырос утёс, преградив им дорогу. Моряки закричали от ужаса. Остановиться было невозможно. Утёс едва подымался над поверхностью моря, и волны свободно переплёскивались через его вершину. Немудрено, что д’Экюр и Бутэн, побывавшие на шлюпках только в самом начале прохода, не могли заметить такой низкий утёс.
Гибель казалась неизбежной. Но возле самого утёса течение сделало крутой поворот. Повинуясь течению, «Компас» обогнул роковой утёс, поцарапав о его шершавую спину обшивку левого борта. Как молния, пролетел он по серебряной гладкой поверхности просторной бухты и, круто завернув, остановился невдалеке от лесистого берега.
«Астролябия» проделала тот же самый манёвр, в том же самом месте обогнула утёс, потом, качаясь, пританцовывая, пронеслась через всю бухту и остановилась рядом с «Компасом».
В первую минуту никто не мог опомниться от счастья. У многих на глазах были слёзы. По правде сказать, все они считали себя уже погибшими во время головокружительного полёта по извилистой узкой дорожке между подводными глыбами.
Лаперуз приказал опустить якоря.
Из-за вершин исполинских сосен то там, то здесь вырывались клубы дыма. Берег был населён.
Жителей пришлось дожидаться недолго. Лёгкие длинные лодки понеслись к кораблям. Бухта наполнилась гулом голосов. Индейцы кричали, размахивали руками, пели. Французов они нисколько не боялись. Не спрашивая разрешения, они со всех сторон лезли на корабль, и скоро на палубе «Компаса» их набралось человек восемьдесят. Многие из них явились с жёнами.
Женщины очень заботились о своей наружности. У каждой нижняя губа была проколота насквозь, и в отверстии торчала деревянная ложка. От этого украшения рты их были выпячены вперёд вершка на два. Лица свои они мазали известью, глиной и салом.
Мужчины тоже были изрядные франты. Всюду, где только можно – в уши, в нос, – они вставляли птичьи перья. Без жалости протыкали они себе кожу, чтобы всунуть в отверстие перо.
И мужчины и женщины были одеты в тюленьи шкуры.
Индейцы явились вовсе не из пустого любопытства. Их нисколько не интересовали ни белые, ни корабли. Они приехали торговать. Оружия они не привезли с собой никакого, и намерения у них, безусловно, были самые мирные. Но кражу они, как и жители острова Пасхи, не считали враждебным поступком. С самым миролюбивым видом вытаскивали они гвозди из палубных досок и, приветливо улыбаясь, залезали в карманы матросов.
– Что с ними делать? – восклицал Лаперуз, разглядывая своих непрошеных гостей, спокойно расположившихся на палубе.
Лаперуз чувствовал себя как в западне. В эту бухту не только трудно проникнуть – выйти из неё, пожалуй, будет ещё труднее. А леса вокруг бухты полны индейцев, которые, если им не угодишь, могут, чего доброго, завладеть фрегатами.
И Лаперуз решил завязать с индейцами дружественные деловые отношения. Он объяснил им, что приехал в их страну для торговли.
Индейцам это очень понравилось. Они навезли на корабль множество тюленьих и медвежьих шкур, груды свежей рыбы. В уплату они требовали только железа. Нет, им не нужны ни бусы, ни цветные тряпки, приводившие в такой восторг жителей острова Пасхи. Они люди деловые, практические, практичнее даже гавайцев, им подавай гвозди, топоры, ножи, железные обручи. Сами добывать железо они не умели. Они изготовляли свои орудия из камня и кости. Тем более ценили они железные предметы – за десяток гвоздей охотно отдавали большую котиковую шкуру.
В воровстве они были не так разборчивы. Крали они решительно всё, что попадало под руку. Сорвёт какой-нибудь ловкач верёвку с палубы, прыгнет в воду и исчезнет. А предложи ему такую же самую верёвку за маленькую рыбку – ни за что не продаст. Они разбили стёкла в капитанской каюте и растащили их по осколкам.
Корабли нуждались в небольшой починке. Особенно поистрепались паруса – в них зияли дыры, которые необходимо было зашить. Произвести эту работу на корабле очень трудно, а свозить паруса на берег Лаперуз не решался: индейцы там всё растащат.
К счастью, посреди бухты находился маленький лесистый островок. Возле него было настолько глубоко, что корабли могли подойти почти вплотную. На этот-то островок, находившийся под защитой обоих фрегатов, Лаперуз свёз свои паруса.
На островке был прохладный ключ с прекрасной свежей водой. Этой водой наполнили опустевшие за время плавания бочки. В каких-нибудь три дня моряки воздвигли около ключа обсерваторию, кузницу и мастерскую для починки парусов.
Обсерваторией назывался простой дощатый сарай с отверстием в крыше для телескопа. Астроном Дажеле перенёс в сарай телескоп и проводил там все ночи.
Впрочем, одну ночь он всё же провёл на корабле. Небо было пасмурное, облачное. Он решил, что оставаться в обсерватории бессмысленно, и уехал на «Компас». Все сооружения французов на островке постоянно охранялись небольшими отрядами морской пехоты, потому что индейцы нередко пускались вплавь через бухту и доплывали до островка без всякого труда. В эту ночь обсерваторию, кузницу и мастерскую сторожили двенадцать солдат под командой двух молодых офицеров – Лористона и Дарбо. Офицеры расставили солдат под открытым небом, а сами легли спать в обсерватории. Они разделись, разложили на земляном полу свои мундиры и сделали из них постели, чтобы было мягче. Возле себя они положили свои ружья и спали до утра.
Утром, открыв глаза, Дарбо с удивлением заметил, что он лежит на голой земле. Его мундир бесследно исчез.
Он растолкал Лористона.
Лористон вскочил и заорал:
– Где мой мундир? Где моё ружьё?
Оба офицера в недоумении глядели друг на друга.
– Нас обокрали индейцы, – сказал Лористон. – Но ведь мы спали на мундирах. Как же им удалось нас не разбудить?
Дарбо пожал плечами.
Несчастные офицеры выскочили в одном белье из обсерватории. Солдаты, стоявшие на часах, отдали им честь.
– Вы видели здесь кого-нибудь ночью? – спросил их Лористон.
– Никак нет!
Лористона и Дарбо, завёрнутых в одеяла, отвезли на «Компас» под дружный хохот всего экипажа.
К 12 июля починка парусов была кончена, и Лаперуз собрался уходить из этой неприветливой бухты. До сентября ему предстояло ещё осмотреть ту никому неведомую часть североамериканского побережья, которая лежит между местами, исследованными Куком, и владениями испанцев в Калифорнии. А потом, согласно инструкции морского министерства, он должен был пересечь Тихий океан, чтобы будущим летом приступить к исследованию берегов Азии. Времени оставалось мало, и Лаперуз торопился.
Но лейтенант д’Экюр был недоволен. Честолюбивый и отважный, он мечтал о необыкновенных открытиях, о небывалых подвигах.
– Мы не можем покинуть эту бухту, не осмотрев её как следует, – говорил он Лаперузу. – Я почти убеждён, что в этой бухте начинается пролив, соединяющий Тихий океан с Атлантическим.
– Оставьте, д’Экюр, – отмахивался от него Лаперуз. – Где тут может быть пролив? Ведь вся бухта лежит перед нами как на ладони.
– Тот край бухты, который находится за островком, нам совершенно неизвестен, – настаивал д’Экюр. – Он всегда скрыт туманом.
– Там то же, что и здесь: берег, сосны, камни. Над этим туманом я видел вершины гор.
– Не будьте так уверены, капитан. Пролив, соединяющий океаны, должно быть, очень узок. Мы легко можем его не заметить. Вспомните, как узок Магелланов пролив.
И, увидев, что Лаперуз колеблется, он прибавил:
– Отложите наш отъезд ещё на один день. Завтра я берусь на шлюпке добраться до того края бухты. Тут всего три-четыре мили. К вечеру я вернусь, и, если ничего не найду, послезавтра мы тронемся в путь.
И Лаперуз согласился.
На следующее утро стояла прекрасная погода. Впервые за всё пребывание экспедиции в Северной Америке солнце выглянуло из-за туч.
Д’Экюр радовался приятной прогулке на лодке. Остальные офицеры завидовали ему. Лаперузу пришлось согласиться отправить с д’Экюром не одну лодку, а целых три – две с «Компаса» и одну с «Астролябии». В них разместились все желающие.
В самой большой шлюпке, кроме д’Экюра, сидело десять матросов. Во вторую сели Маршенвилль и Бутервилье – лейтенанты с «Астролябии». Они взяли с собой восемь матросов. Самая маленькая шлюпка досталась Бутэну, младшему лейтенанту «Компаса».
К Бутэну напросился пассажиром Бартоломей Лессепс.
Прогулка началась необыкновенно весело. Впереди неслась шлюпка д’Экюра. Затем шлюпка Маршенвилля и Бутервилье. За ними едва поспевали Бутэн и Лессепс.
Всё яснее вырисовывались горы в дальнем углу бухты. «Пролив, соединяющий океаны, будет назван проливом д’Экюра, а не Лаперуза, – думал д’Экюр. – Я открою этот пролив, а не Лаперуз. Лаперуз мне только мешает». Сердце его радостно билось, и он то и дело поторапливал гребцов.
Берег, к которому они стремились, приближался с каждым ударом вёсел.
Вода в бухте была спокойная и гладкая, как зеркало, и моряки очень удивились, увидев перед собой белые гребни волн. Гребни эти бесились и клокотали на чрезвычайно узком пространстве, а за ними и перед ними простиралась лазурная гладь.
Подъехав ближе, моряки увидели, что это была длинная, усеянная каменными глыбами и перерезавшая всю бухту мель, о которую с грохотом разбивалось какое-то подводное, невидимое на поверхности течение. Мель была не сплошная, в ней кое-где чернели глубокие впадины. Но в этих впадинах бурлили могучие водовороты.
Шлюпки остановились.
– Надо поворачивать, – сказал Бутэн.
– Ни за что! – крикнул д’Экюр. – Я не вернусь, пока не найду пролива.
– Да там нет никакого пролива, – возразил Бутэн. – Отсюда уже всё видно. Там только горы да лес.
– Не спорьте! – ответил д’Экюр.
Он был старшим лейтенантом и имел право поставить младшего лейтенанта на место. Упрямство и тщеславие подхлёстывали его.
– Едем! – приказал он. – А если вы трусите, Бутэн, я разрешаю вам вернуться.
И шлюпка д’Экюра врезалась в клокочущую пену.
Её сразу закрутило и понесло. Несколько мгновений она держалась на поверхности. Потом корма высоко поднялась в воздухе, а нос погрузился в воду. Ревущая пучина поглотила её. Там, где только что чернела шлюпка, полная людей, теперь бурлила белая пена.
Маршенвилль, стиснув зубы, поспешил на помощь утопающим.
– Остановитесь! – закричал Бутэн. – Их всё равно не спасти!
Но Маршенвилль считал долгом чести не оставлять товарищей в беде. Он не был так опытен, как старый Бутэн, и не видел всей опасности, грозившей ему.
Шлюпку Маршенвилля выбросило на торчащий из воды камень, и она перевернулась.
Тогда наконец и Бутэн крикнул:
– Вперёд!
Он не хотел, чтобы его считали трусом.
Поток подхватил маленькую валкую лодчонку и понёс, раскачивая, в пенистый, бурлящий ад.
Лессепс, бледный от ужаса, схватился обеими руками за скамейку. Они неслись так быстро, что в ушах у него свистело.
Их протащило над тем самым местом, где погиб д’Экюр. Водоворот уже успел поглотить всех несчастных, и на поверхности воды не было никого. Затем их повлекло к тому камню, где разбилась шлюпка Маршенвилля. Матросы бросили вёсла. Рулевой закрыл глаза. Но шлюпка промчалась на расстоянии дюйма от камня и, описав широкую дугу, вылетела из грохочущей пены назад, в спокойную, гладкую воду.
Они были спасены.
Лессепс перевёл дух и глянул в лицо Бутэну. Нет, лицо Бутэна не выражало ни страха, ни радости. Одно только глубокое изумление прочёл он в глазах лейтенанта.
– Мы не могли не погибнуть, – растерянно сказал Бутэн. – Наша шлюпка самая неустойчивая из всех трёх. Как мы остались живы? Это чудо! Я ничего не понимаю.
Печальные вести привёз Бутэн Лаперузу. Они лишились трёх офицеров и восемнадцати матросов.
Это было первое крупное несчастье, постигшее экспедицию.
– Бежать, бежать из этой проклятой бухты! – в отчаянии кричал Лаперуз.
Но прежде чем бежать, решено было воздвигнуть памятник погибшим товарищам. За это дело взялся инженер Монерон. Он обтесал на островке возле обсерватории большой камень и выбил на нём слова:
ЗДЕСЬ, В ЭТОЙ БУХТЕ, ПОГИБ ДВАДЦАТЬ ОДИН МОРЯК. ПУТНИК, КТО БЫ ТЫ НИ БЫЛ, ОПЛАЧЬ ВМЕСТЕ С НАМИ ИХ УЧАСТЬ!
Выйти из бухты было так же трудно, как и войти в неё. Но и на этот раз морякам удалось невредимо пробраться сквозь буруны.
С тех пор матросы, люди очень суеверные, стали утверждать, что шлюпка Бутэна спаслась только оттого, что в ней находился Лессепс. Они были убеждены, что сама судьба оберегает Лессепса от всех несчастий.
Короткое северное лето подходило к концу, но тем не менее Лаперуз хотел ещё месяц посвятить изучению берегов Северной Америки.
Выйдя из проклятой бухты, которой было дано название Французского порта, фрегаты направились на север. Но после двухнедельного плавания, убедившись, что берега вполне точно нанесены на карту Куком, Лаперуз снова повернул на юг.
Он понял, что Кук никого не обманывал. Кук действительно не нашёл Северо-Западного пролива.
Чтобы раз и навсегда покончить с вопросом о Северо-Западном проходе, он решил осмотреть напоследок береговую полосу между Французским портом и владениями испанцев в Калифорнии. Там Кук не был. Эта часть американского побережья в те времена была совсем неизвестна европейцам.
Корабли двигались очень медленно, потому что приходилось заносить на карту каждый мыс, каждый залив, каждый прибрежный островок. Земля была населена – об этом свидетельствовали многочисленные столбы дыма, вырывавшиеся из-за леса. Но французы ни разу не высаживались на берег.
Во второй половине сентября корабли достигли Калифорнии, которая была уже хорошо известна испанцам.
Итак, теперь и Лаперуз убедился в том, в чём ещё до него убедился Кук: пролива, пересекающего Северную Америку и соединяющего Атлантический океан с Тихим, не существует.
Лаперуз выбрал лучшую гавань Калифорнии – Монтерейскую бухту.
Возле Монтерейской бухты наши мореплаватели встретили два больших военных корабля. Это были фрегаты, шедшие под испанским флагом. Французы, больше полугода не видевшие ничего, кроме воды и дремучих лесов, очень обрадовались. Испанцев сигналом попросили остановиться. Лаперуз с несколькими офицерами сел в шлюпку и направился к ближайшему испанскому фрегату. Испанцы приняли гостей самым любезным образом. Капитан отвёл их к себе в каюту.
– Куда вы сейчас идёте? – спросил Лаперуз.
– Нас послали сюда, чтобы доставить припасы нашему гарнизону в Калифорнии, – ответил испанец, – а теперь мы плывём на юг, сначала в Перу, потом в Чили.
Оказалось, что капитан сам уроженец Консепсиона и там живёт вся его семья.
– Передайте от меня привет дону Хиггинсу и дону Квехаде, – попросил Лаперуз.
Ему без труда удалось уговорить испанцев подождать, пока он напишет письмо во Францию. В этом письме Лаперуз вкратце изложил свои приключения на острове Пасхи, на Гавайях и в Америке. Вместе с ним все французы писали письма, радуясь возможности дать весточку о себе родным.
На берегу Монтерейской бухты Лаперуз нашёл маленькую испанскую крепость, в которой находился гарнизон из двухсот человек. Хотя испанцы давно уже считали Калифорнию своим владением, они не решались удаляться от крепости даже на милю. В окрестных лесах бродили индейцы, бесстрашные охотники и воины, не признававшие власти Испании.
Экспедицию встретили с почётом. Испанцы жили в этой дикой стране как в ссылке. Белых женщин среди них не было, и почти все солдаты были женаты на индианках. Два фрегата, привозившие им раз в год провизию, были их единственной связью с остальным миром. Они жили в постоянном страхе, что индейцы восстанут, возьмут штурмом крепость и истребят всех их поголовно.
В свободное от сражений и военных учений время испанцы занимались земледелием. Они вспахали довольно большое поле, находившееся под защитой крепостных пушек, и засеяли его пшеницей. Урожай получился неслыханный. В привозном хлебе маленькая колония больше не нуждалась.
Осмотрев вместе с Ламаноном почву Калифорнии, Лаперуз пришёл в изумление.
– Какое блестящее будущее у этой страны! – воскликнул он. – Такая почва в состоянии прокормить много миллионов людей.
И он не ошибся. Калифорния теперь одна из самых богатых и цветущих областей Соединённых Штатов. Там расположены два огромных города – Лос-Анджелес и Сан-Франциско.
Скоро Лаперузу удалось познакомиться и с калифорнийскими индейцами. Гуляя по лесу вместе с де Ланглем, Бутэном и двумя испанскими офицерами, Лаперуз на лесной лужайке заметил стадо оленей. Олени спокойно щипали траву.
– Тсс! – сказал один из испанцев. – Они страшно пугливы. Если мы сделаем ещё хотя бы шаг, они убегут.
Олени находились на таком расстоянии, что никакая пуля достигнуть их не могла. Но вдруг Лаперуз заметил одного оленя, который был ближе других. Он прицелился.
– Не стреляйте, капитан, – прошептал Бутэн, хватая его за руку. – У этого оленя человеческие ноги.
Действительно, олень был странный. Сзади у него вместо оленьих ног были голые человеческие ноги.
– Это индеец-охотник, – объяснили испанцы. – Он надел на себя оленью шкуру, чтобы стадо подпустило его к себе. У него под шкурой спрятаны лук и стрелы.
Человек-олень медленно шёл по лужайке, тыча в землю мордой, украшенной широкими рогами, – он притворялся, что щиплет траву. Стадо не обращало на него никакого внимания. Вот он уже бродит между настоящими оленями, высматривая, которого убить, а они не двигаются с места. Взвилась стрела, и самый крупный олень упал мёртвым в траву. Тут только остальные поняли обман и умчались.
Охотник сбросил шкуру. К нему подбежали несколько женщин и потащили оленя в лес.
Лаперуз догнал их. Индейцы эти принадлежали к племени, находившемуся в союзе с испанцами, и встретили его очень дружелюбно. Скоро их собралась целая толпа, человек в триста. Лаперуз объяснил им, что хочет завязать с ними торговлю и будет охотно покупать у них шкуры зверей. Индейцы обрадовались и на следующее утро привезли целые вороха лисьих, медвежьих и оленьих шкур. Они охотно отдавали их за гвозди, бусы, пуговицы и даже за глиняные горшки. Лаперуз старался купить как можно больше шкур, потому что знал, что во Франции за эти шкуры дадут большие деньги.
22 сентября фрегаты покинули Монтерейскую бухту и вышли в море.
Экспедиция оставила берега Америки и отправилась наперерез через весь Тихий океан к берегам Азии, в Китай.
Никогда ещё до тех пор ни одно судно не совершало плавания между Северной Америкой и Китаем. Вся эта огромная часть океана была совершенно не исследована. Мореплавателям предстояло путешествие в десять тысяч километров по новым для европейцев водам.
– Надеюсь, нам хоть тут повезёт, – говорил Лаперуз, – и мы откроем какие-нибудь значительные земли.
Опять на мачту повесили корзину и посадили в неё матроса с подзорной трубой. Путь держали прямо на восток. Неделя тянулась за неделей, а земли не встречали. Паруса и снасти беспрестанно напоминали о том, что фрегаты покинули Европу уже тринадцать месяцев назад. Канаты лопались ежедневно, матросы не успевали чинить паруса. Экспедиция за тринадцать месяцев произвела большую научную работу, сделала множество наблюдений, но всё же ей не удалось открыть ни пролива, соединяющего океаны, ни какой-нибудь дотоле неизвестной земли.
Легко себе представить, с каким нетерпением глядели моряки на матроса, сидевшего в корзине. Но кончился сентябрь, прошёл весь октябрь, половина дороги до Китая осталась уже позади, а вокруг фрегатов по-прежнему простирался безбрежный океан. Нигде не было видно ни малейшего признака земли.
Наконец 5 ноября с мачты раздался долгожданный возглас:
– Земля! Земля!
Вся команда «Компаса» выбежала на палубу. С «Астролябии», шедшей сзади, тоже уже заметили землю.
Но скоро обрадованных моряков постигло разочарование: открытая ими земля оказалась просто большим утёсом, одиноко торчавшим из вод океана. В длину он имел не больше мили. В честь Неккера, одного из самых могущественных министров королевской Франции, Лаперуз назвал утёс – остров Неккера. На всём острове Неккера не было ни одного дерева, ни одного ручья. Решено было на него не высаживаться, чтобы не терять попусту времени, а плыть дальше.
Море было спокойно. Вечером, когда стемнело, казалось, что корабли несутся по воздуху – так беззвучно было вокруг. Внезапно Лаперуз, стоявший на капитанском мостике, расслышал впереди слабый, чуть внятный плеск.
Что это?
Как будто волны плещутся о берег.
И вдруг во мраке он различил смутные очертания скалы. Она находилась в нескольких десятках шагов от «Компаса», летевшего к ней на всех парусах.
Лаперуз приказал рулевому сделать крутой поворот. Команда кинулась к парусам. «Успеем повернуть или не успеем?» – думал Лаперуз.
Грузный корпус фрегата стал медленно поворачиваться. Скала с каждой секундой становилась всё ближе. И всё же им удалось повернуть. Они прошли от скалы так близко, что камни слегка оцарапали левый борт.
– Мы чудом избежали гибели, – сказал Лаперуз. – Если бы море сегодня было хоть немного бурливей, я бы издали расслышал шум волн, набегавших на скалу, и нам не пришлось бы так рисковать. Благодаря этому предательскому спокойствию мы чуть не отправились на дно океана.
– Хорошо, что «Астролябия» шла не следом за нами, а сбоку, – сказал лейтенант Бутэн, – а то ей пришлось бы сделать такой же крутой заворот, и неизвестно, удалось ли бы ей выпутаться из беды.
Лаперуз назвал скалу, чуть было не погубившую его корабли, – Риф французских фрегатов. Он точно обозначил её на карте, чтобы все будущие путешественники знали, где их подстерегает опасность.
В середине декабря неведомая часть океана осталась позади, и фрегаты вступили в воды, часто посещаемые европейскими судами, торговавшими с Китаем.
К удивлению всего экипажа, Лаперуз приказал канонирам постоянно дежурить у пушек и велел привести фрегат в боевую готовность.
– Зачем? – спросил любопытный Лессепс.
– Я опасаюсь, как бы на нас не напали, – ответил Лаперуз.
– Кто же может на нас напасть? Китайцы? Но отношения между Францией и Китаем самые мирные…
– У нас мирные отношения с правительством китайского императора, – ответил Лаперуз, – но не с китайскими пиратами. Китайские пираты – враги китайского императора и враги европейских купцов, торгующих с Китаем.
– Неужели какие-то жалкие разбойники осмелятся вызвать на бой два сорокапушечных фрегата – «Компас» и «Астролябию», гордость французского военного флота? Одни только англичане, пожалуй, решились бы помериться силой с нами. Нет, капитан, если здесь действительно есть пираты, они подымут все паруса и постараются исчезнуть как можно скорее…
– Не будьте так уверены, господин Лессепс, – сказал профессор Дажеле. – Китайские пираты гораздо могущественнее, чем вы думаете. Они вовсе не разбойники, а мятежники, повстанцы, восставшие против помещиков крестьяне. У них есть прекрасно вооружённый флот, состоящий из многих десятков кораблей, отбитых у китайского правительства и разных европейских торговых компаний. Пустынные островки у берегов Китая они превратили в свои крепости. Португальцам, голландцам и англичанам часто приходится им уступать свои корабли. Китайские власти трепещут перед ними. Пираты нередко высаживаются на берег, вступают в бой с регулярными китайскими войсками и побеждают. Знаете ли вы, каким образом португальцы завладели китайским портом Макао?
– Нет, не знаю, – ответил Лессепс.
– Португальцы первые из всех европейских народов завели торговлю с Китаем. Они стремились устроить в Китае колонию, но китайцы не соглашались уступить им ни клочка земли. Как раз в это время пираты истребили весь китайский флот, высадились на берег и стали брать один город за другим. Их дружины угрожали даже самому Пекину, и император испугался. «Выручите, – взмолился он к португальцам. – Избавьте меня от мятежников, и я дам вам в награду всё, что вы пожелаете». В те времена у пиратов не было ещё европейских кораблей. Их флот состоял из одних китайских джонок. Португальцы внезапно напали на них, половину истребили, половину разогнали. За эту победу китайский император уступил Португалии тот кусок земли, где стоит сейчас город Макао.
– Это была единственная победа португальцев над пиратами, – заметил Лаперуз. – Во всех дальнейших сражениях всегда побеждали пираты.
Хотя путешественники уже не надеялись открыть какую-нибудь землю, на мачте по-прежнему сидел матрос. Он должен был предупредить моряков о приближении пиратов. Но море было пустынно. Только в самом конце декабря матрос встревожил Лаперуза громким криком:
– Впереди видны паруса!
Однако тревога оказалась напрасной. Нет, это не пираты. Это мирные рыбачьи лодки, плавающие повсюду у китайских берегов. Рыбаки выезжали на ловлю целыми эскадрами, по сорок – пятьдесят лодок вместе. Чем дальше, тем чаще они попадались. Лаперуз иногда подзывал то одну, то другую лодку и за самую скромную плату покупал у рыбаков свежую рыбу.
Лессепс очень удивлялся, видя в лодках не только мужчин, но и женщин и маленьких детей. Были лодки, в которых находились даже собаки, козы, куры, петухи. Странно слышать «кукареку» среди океана!
– У этих рыбаков нет другого дома, кроме лодок, – объяснил Лессепсу Дажеле. – Они с семьями и со всем своим хозяйством проводят всю жизнь на лодках в море и сходят на берег только для того, чтобы продать рыбу.
– Неужели они не боятся пиратов? – спросил Лессепс.
– Нет, не боятся. Китайские пираты никогда не трогают рыбаков.
1 января 1787 года вдали увидели берег Китая, а на другой день фрегаты вошли в гавань Макао. Путь между Калифорнией и Китаем был пройден в три с половиной месяца.
Макао – китайский город, захваченный португальцами, – расположен на трёх холмах. На вершине каждого холма было построено по крепости. Пушки этих крепостей держали в страхе весь город, населённый главным образом китайцами. Португальцы обращались с китайцами как с рабами, разоряли их налогами, пошлинами и штрафами, заставляли бесплатно на себя работать и поэтому постоянно опасались восстания. В крепостях жили солдаты-индийцы, привезённые из португальской колонии Гоа в Индии. Индийцы не знали китайского языка, и поэтому португальцы не опасались, что они перейдут на сторону китайцев.
В Макао в каждом квартале был католический храм или монастырь. Католические священники и монахи изо всех сил пытались обратить китайцев в христианство. Но это им не удавалось. Соглашались креститься только разные проходимцы и жулики, чтобы добиться всяких льгот и покровительства властей. Но несмотря на то что большинство китайцев не были католиками, все они без различия должны были отдавать десятую часть своих доходов католическим монастырям. И монахи в Макао были богаче купцов.
Едва фрегаты вошли в гавань, их окружили лодки таможенных надсмотрщиков. Они потребовали у Лаперуза крупной суммы денег за право остановиться в порту Макао. Напрасно Лаперуз уверял, что морское министерство Португалии разрешило экспедиции бесплатно останавливаться во всех португальских портах. Надсмотрщики были неумолимы.
Проспорив с ними целый день, Лаперуз съехал на берег и отправился к губернатору. Губернатор принял его очень ласково и тотчас же приказал таможне оставить французскую экспедицию в покое.
Тогда на фрегаты явились купцы. Они оказались ещё надоедливее таможенников.
– Продайте мне ваш товар, – шептал каждый Лаперузу. – Моя фирма заплатит вам лучше всех.
– Да у нас нет никакого товара, – отвечал Лаперуз. – Мы не торговцы, а учёные. Мы приехали сюда вовсе не для торговли.
Но португальские купцы смеялись ему в ответ. Нет, они не дураки, чтобы поверить, будто французы совершали такое трудное и длинное путешествие в Китай совершенно бескорыстно. Убеждённые, что капитан обманывает их, желая набить цену своим товарам, они старались втереться в доверие экипажа, угощали матросов, пытаясь выведать, какие богатства хранятся в трюмах фрегатов. И через несколько дней по городу распространился слух, что французы привезли с собой из Америки груз драгоценных мехов.
Тогда к Лаперузу явился купец Хильярос, самый богатый человек в Макао.
– Я покупаю у вас все ваши меха, – заявил он. – В Китае нет пушных зверей, и богатые китайцы ценят мех на вес золота. За медвежьи, оленьи и лисьи шкуры я вам дам в восемь раз больше, чем вам заплатят в Париже. Скажите, какие у вас меха и сколько их?
Лаперуз протянул торговцу список шкур, полученных в Америке у индейцев в обмен на гвозди и обручи. И Хильярос предложил ему за них огромную сумму.
Через час весь экипаж обоих фрегатов был созван на палубу «Компаса». Матросы и солдаты построились рядами под командой своих офицеров. Лаперуз устроил им смотр и в заключение сказал:
– Мне удалось продать добытые в Америке меха. Эти меха я считаю общим достоянием экспедиции. Мы все – офицеры и простые матросы, учёные и солдаты – одинаково переносили лишения и рисковали жизнью. Поэтому вырученные деньги должны быть разделены поровну между всеми, без различия чинов. На долю каждого приходится по пятидесяти португальских пиастров.
Пятьдесят пиастров! Этим бедным людям не снилось такое богатство.
Лаперуз продолжал:
– Нам предстоит долгий трудный путь. Мы не выполнили ещё и половины того, что поручило нам министерство. Кто знает, вернёмся ли мы когда-нибудь на родину. Мало ли какие несчастья могут случиться с нами во время плавания! Если мы возьмём наши деньги с собой, они могут погибнуть вместе с нами и наши семьи их никогда не получат. Приняв всё это во внимание, я решил передать вырученные деньги в шведский банк, находящийся в Макао. Этот банк имеет отделение в Париже. Когда мы вернёмся в Париж, нам выдадут наши деньги. А если мы в Париж не вернёмся, их выдадут нашим жёнам и детям.
Из гавани Макао «Компас» и «Астролябия» вышли 5 февраля 1787 года и, посетив принадлежавшие тогда испанцам Филиппинские острова, направились к северу вдоль азиатских берегов.
Лаперуз держал путь в таинственное Японское море, где не был ещё ни один европеец.
Японское море расположено между островами Японии и Азиатским материком. О его существовании в Европе знали по японским и китайским картам. Но карты эти так отличались одна от другой, что доверять им не было никакой возможности.
Фрегаты прошли мимо китайского острова Тайвань и вошли в Корейский пролив. За Корейским проливом начинается Японское море. Тут открытия посыпались на них одно за другим.
Прежде всего они наткнулись на остров, которого не было даже на японских и китайских картах. Остров оказался густо населённым и хорошо обработанным. Лаперуз назвал его островом Дажеле. На остров моряки не высаживались, но занесли на карту его берега и мели, расположенные вокруг него. Это заняло много времени.
Покинув остров Дажеле, Лаперуз направился к западному побережью Японского моря. Неведомый западный берег этого моря носил у тогдашних географов название Тартария. Европейцы знали эту страну только по названию. Даже китайцы и японцы имели о ней самые смутные понятия.
Лаперуз уже много дней плыл на запад, а берег всё не показывался. Если верить китайским картам, он давно уже должен был находиться посреди суши, но вокруг по-прежнему простиралось необозримое море. Это служило новым доказательством того, как мало можно было верить картам азиатских географов. Лаперуз уже сомневался, существует ли Тартария, или она всего только вымысел японских и китайских мудрецов.
Но 11 июня он увидел впереди тёмно-синюю полоску берега. Тартария не была вымыслом.
Новооткрытую землю приветствовали грохотом пушек.
Фрегаты Лаперуза подошли к берегу немного севернее того места, где впоследствии возник русский порт Владивосток. Берег был покрыт дремучим лесом, за которым подымались высокие горы. Но из-за густых древесных вершин не вырывалось ни одного дымка. Ни одной просеки, ни одной тропинки, ни одного возделанного клочка земли нельзя было заметить в этом краю. Край этот – теперь советский Дальний Восток – в те времена был почти необитаем.
Моряки стремились как можно скорее высадиться на берег, но нигде не могли найти подходящую бухту. И к довершению всего вдоль берега тянулись мели, преграждавшие путь кораблям. А послать к берегу шлюпки Лаперуз не решался – после катастрофы в Америке он стал осторожнее и не позволял шлюпкам отходить от кораблей на большое расстояние.
Фрегаты медленно поползли вдоль берега на север. Воздух был так чист и прозрачен, что моряки различали каждый камень, каждое дерево. Лаперуз и Бернизе трудились над составлением карты береговой полосы.
Всем хотелось как можно скорее ступить на эту никогда ещё не хоженнyю землю. Но только 23 июня удалось им отыскать удобную бухту.
Едва якоря коснулись дна, все шлюпки полетели к берегу. Дремучий лес подступал к самому морю. Деревья здесь были те же, что и в Европе. Но нигде ещё морякам не приходилось видеть таких свежих и ярких оттенков листвы. На берегу бухты паслось большое стадо оленей. Заметив людей, высадившихся совсем близко от них, олени не проявили ни малейшего беспокойства и продолжали пастись как ни в чём не бывало. Они видели людей впервые и поэтому нисколько не боялись их. И только когда грянули выстрелы, они убежали.
На опушку вылез огромный бурый медведь. Увидев возле воды сборище двуногих, он потянулся, зевнул, почесал лапой за ухом и медленно побрёл по своим делам. Пущенная ему вслед пуля пролетела мимо, и он не обратил на выстрел ни малейшего внимания.
Но доверчивее всех оказались птицы. Они садились матросам прямо на плечи и спокойно клевали зёрна у них из рук. Одни только дикие гуси, улетевшие зимой в тёплые края к берегам Китая, знали, что от человека лучше держаться на приличном расстоянии.
Речка, впадавшая в бухту, кишела рыбой. Моряки расставили там сети и в несколько часов наловили больше двадцати пудов.
Возле бухты моряки насыпали курган. На вершине кургана поставили столб и к столбу прибили доску с надписью, в которой указали год, месяц и число посещения этого побережья фрегатами Лаперуза.
27 июня корабли покинули бухту.
Несколько дней они шли вдоль берега на север, потом повернули на северо-восток.
6 июля они увидели гористую землю, заросшую сосновыми лесами. Это был остров Сахалин, которого до тех пор не видел ещё ни один европеец. О существовании его знали только по японским картам, где он всякий раз был обозначен по-иному и, следовательно, неверно. Из этих карт нельзя было даже понять, является ли эта земля островом или полуостровом.
Сахалинские горы с кораблей казались ещё выше и отвеснее. Самую высокую из них назвали пиком Ламанона. Кое-где на берегу виднелись низкие бревенчатые хижины, и из-за леса вздымались дымки. Значит, Сахалин далеко не так пустынен, как соседняя Тартария.
Удобную бухту нашли почти сразу, и корабли бросили якоря. На берег поехал капитан де Лангль с несколькими офицерами. Возле того места, где они высадились, оказались две хижины. Де Лангль направился к ним, держа в руках ценные подарки – топоры и бусы. Перед хижинами в землю были вбиты колья, на которых торчали отрубленные медвежьи головы.
– Сахалинским медведям живётся не так привольно, как тартарским, – сказал де Лангль, входя в открытую дверь хижины.
Но в хижинах не было ни души. Туземцы, очевидно, покинули их совсем недавно, потому что зола в очагах была ещё тёплая. Должно быть, их напугал грозный вид кораблей.
Де Лангль оставил подарки в хижинах и собирался уже возвращаться на корабль, как вдруг встретил на берегу семерых мужчин, одетых в долгополые халаты, сплетённые из тонко нарезанной древесной коры. Это были сахалинские гиляки. Ни обуви, ни шапок гиляки не имели. Только один седой длиннобородый старик, у которого болели глаза, носил нечто вроде фуражки с козырьком: козырёк защищал его больные глаза от солнца.
Гиляки встретили моряков очень приветливо. Де Лангль стал разговаривать с ними знаками и был удивлён их понятливостью. Он объяснил им, что хочет знать очертания берегов Сахалина. Тогда старик взял палку и начертил на песке карту. Точность этой карты была, конечно, очень приблизительной. И всё же из неё можно было понять, что Сахалин – остров, а не полуостров.
У Сахалина корабли простояли несколько дней. Гавань, где они остановились, была названа гаванью де Лангля. Покинув гавань де Лангля, «Компас» и «Астролябия» направились вдоль сахалинского побережья на юг. Лаперуз хотел определить южную точку новооткрытого острова. Это ему удалось. Лаперуз выяснил, что Сахалин тянется почти до острова Хоккайдо – самого северного из островов Японии.
Он провёл свои фрегаты узким проливом, отделяющим Сахалин от Хоккайдо, и вышел в Охотское море. Пролив между Сахалином и Хоккайдо был назван проливом Лаперуза.
Корабли шли к северо-востоку и приближались к русским владениям на полуострове Камчатка. Там экспедиции предстояло расстаться с Бартоломеем Лессепсом, который должен был сухим путём, через Сибирь, доставить в Париж отчёт о путешествии Лаперуза.
Скоро заметили длинную цепь безлюдных Курильских островов. Здесь, между островами Симушир и Уруп, Лаперузу посчастливилось найти до тех пор никому не известный пролив, который дал ему возможность выйти из Охотского моря в Тихий океан. Пролив этот он в честь своего корабля назвал проливом Буссоль, что по-французски значит «компас».
5 сентября увидели берег Камчатки. На чёрных утёсах уже лежал снег.
Два дня спустя фрегаты вошли в Авачинскую бухту – самую удобную гавань на Камчатке. В глубине губы стоял русский городок Петропавловск. Вход в Авачинскую губу узок, но очень глубок. А сама губа так широка и просторна, что в ней без труда могли бы разместиться все корабли французского и английского флотов. Высокие береговые скалы служат надёжной защитой от ветров, и даже в самую страшную бурю стоящие в губе суда защищены от волн и вихрей.
Городок Петропавловск состоял из нескольких десятков бревенчатых изб и маленькой деревянной церкви. Изба губернатора была чуть побольше остальных. Лаперуз, войдя в гавань, по обычаю приветствовал город одиннадцатью пушечными выстрелами. На берегу в ответ одиннадцать раз охнула маленькая пушечка.
Петропавловцы встретили гостей приветливо. Этот крохотный, заброшенный на край света городок не был избалован частыми посещениями гостей.
Жители Петропавловска готовы были по целым дням разглядывать какого-нибудь курьера, приехавшего к губернатору из Охотска. Естественно, что появление блестящих иностранных моряков, повидавших весь свет, было настоящим праздником для скучающих горожан.
Губернатор передал Лаперузу письма, прибывшие из Парижа через Сибирь. Письма эти написаны были очень давно, потому что почта через Сибирь шла в те времена не меньше года.
Именитейшие жители города устроили бал, на который пригласили всех французских офицеров. Бал состоялся в избе губернатора. Гости расселись на деревянных нарах. На балу присутствовали все петропавловские дамы – тринадцать женщин. Только три из них были русские, все остальные – камчадалки. Разговор сначала не клеился, потому что один только губернатор говорил по-французски. Но потом появился Лессепс, который заговорил на ломаном русском языке. Он бессовестно коверкал слова, но всё же его понимали, и он мог служить переводчиком.
– Я бил ф Петербург, – сказал Лессепс. – Я знаком ваша царица Катерина!
Начались танцы. Жители Петропавловска не умели танцевать, как танцуют в Париже, и поэтому французам поплясать не пришлось. Но зато остальные гости плясали вволю. Они плясали только одну пляску – русскую, – и плясали до полуночи, к великому удовольствию французов, которым она очень понравилась. Потом стали просить камчадалов показать свои пляски. Те охотно согласились.
На другой день Бартоломей Лессепс, захватив письма Лаперуза, покинул экспедицию и отправился в дальний путь. Дорога с Камчатки в Петербург была самой длинной сухопутной дорогой в мире. Чтобы проскакать её всю из конца в конец, нужно было потратить по крайней мере год. В Петербурге Лессепс должен был сесть на корабль и поехать во Францию.
Лессепс весело прощался со своими товарищами по путешествию. Море уже успело ему надоесть. Он радовался, что через год снова увидит блестящий петербургский двор Екатерины II.
– До свиданья! – весело говорил Лессепс, собираясь в дорогу. – Годика через два мы встретимся в Париже.
– Прощайте! – отвечали ему. – Кто знает, суждено ли нам когда-нибудь увидеться!
23 сентября подняли паруса, и корабли вышли в море. Скалы Камчатки растаяли вдали.
С Камчатки Лаперуз направился прямо на юг.
Экспедиции предстояло выполнить последнее поручение, данное ей морским министерством: исследовать берега Австралии. В Северном полушарии надвигалась зима, нужно было снова спешить в Южное, чтобы застать там лето.
Решено было пересечь Тихий океан с севера на юг по прямой линии, никуда не заходя, чтобы не терять времени. Шёл уже третий год с тех пор, как наши путешественники покинули Францию. Моряки устали, стосковались по семьям, по родине. Матросы не были уже так веселы и усердны, как вначале. Офицеры надоели друг другу, начались ссоры, недовольство. А до конца путешествия оставалось ещё по крайней мере два года: год уйдёт на исследование берегов Австралии и год – на возвращение домой. Немудрено, что Лаперуз спешил.
В ноябре фрегаты в третий раз пересекли экватор. Устроенные по этому случаю торжества и игры шли вяло, без оживления. Утомлённым матросам не хотелось ни петь, ни плясать.
Утром 1 декабря к Лаперузу подошёл судовой врач. Лицо у доктора было мрачное, озабоченное.
– Капитан, – сказал он, – восемь человек придётся снять с работы. У них началась цинга.
Болезнь впервые посетила корабли. До сих пор за всё время путешествия ещё никто ничем не болел, кроме лёгкой простуды да насморка. Цинга – очень страшная болезнь. У человека пухнут десны, вываливаются зубы, отнимаются руки и ноги.
Больные не могли работать, и это сразу отразилось на всём экипаже. Уже в Америке после гибели двадцати одного моряка на кораблях ощущался недостаток рабочих рук. Теперь, с болезнью восьми матросов, на здоровых свалилось столько работы, что они с трудом с нею справлялись.
9 декабря рано утром заметили землю. Это был архипелаг Самоа – кучка зелёных, весёлых островов, разбросанных среди синего океана.
Острова Самоа открыл в 1722 году голландский мореплаватель Якоб Роггевейн.
Спутники Лаперуза, два месяца не видавшие суши, с завистью глядели на островитян, которые валялись в траве, купались в прохладных ручьях под сенью исполинских кокосовых пальм.
– Остановимся здесь хоть на денёк, – приставали к Лаперузу офицеры. – Надо дать команде отдохнуть. Может, и больным станет легче, если они побывают на твёрдой земле в такой здоровой и приятной местности.
Лаперуз спешил в Австралию и не хотел терять даже часа. Но офицеры так упрашивали его, что он согласился.
Решено было высадиться на остров Мануа, потому что на нём никогда ещё не был ни один европеец. Кудрявые головы кокосовых пальм приветливо кивали утомлённым морякам. Маленькие быстрые птички весело щебетали, кружась вокруг мачт.
Как всюду, навстречу фрегатам тотчас же понеслись лодки островитян. Жители Самоа – полинезийцы и очень похожи на таитян, гавайцев и новозеландцев. Завязалась торговля. Островитяне навезли бананов, ананасов, кокосовых орехов, свиней, кур, рыбы. Они смело влезали на палубу; ни у кого не было никакого оружия, даже дубин. В обмен на свои товары они требовали тряпок и бус – железо было им незнакомо, и они относились к нему равнодушно.
После обеда Лаперуз с отрядом человек в сорок отправился на берег. А де Лангль с географом Бернизе и десятью матросами поплыл на шлюпке вдоль острова, чтобы занести его берега на карту.
Лаперузу и его спутникам надоел пустынный океан. Раем показался им цветущий, плодородный, богатый остров. На берегу их встретила толпа весёлой детворы.
– Пойдёмте вглубь острова! – кричали офицеры. – Оттуда не видно надоевшего моря.
Лаперуз оставил шлюпку под охраной четырёх матросов и пошёл со своим отрядом по единственной улице деревушки. Деревушка эта ничем не отличалась от деревень Гавайских островов – такие же соломенные хатки, похожие на перевёрнутые корзины, такие же жирные свиньи. Жители тоже почти не отличались от гавайцев и показались французам ещё более привлекательными.
В деревне оставались только женщины, дети и старики: все мужчины на лодках шныряли вокруг фрегатов, стараясь что-нибудь продать.
Островитяне поразили Лаперуза своим необыкновенным здоровьем. Но, увидев отвратительную язву на ноге одной девушки, Лаперуз понял, что этот чудесный край посещает проказа.
За деревней началась апельсиновая роща, полная сочных плодов и пёстрых хохлатых попугаев. Длинными рядами росли банановые деревья, с которых свисали тяжёлые гроздья бананов. Поразительно плодородие этой земли! Сотая часть этих бананов и апельсинов шла в пищу человеку, десятая часть – в пищу свиньям, а всё остальное сгнивало и превращалось в чернозём.
Окружённые голой шумной толпой, французы дошли до подножия холма, поднимавшегося в середине острова, и повернули назад.
А четыре матроса, оставленные сторожить лодку, в это время изнывали от жары. Лодка стояла на самом солнцепёке, и тропическое солнце жгло без всякой жалости. Они поминутно поливали друг друга водой, но от этого нисколько не становилось легче. А между тем шагах в десяти от лодки росло большое тенистое дерево, под ветвями которого можно было укрыться от зноя. И матросы решили сторожить лодку поочерёдно: один будет сторожить, трое – лежать под деревом.
Тот, которому пришлось сторожить первому, уселся на носу лодки, глядя в сверкающее море. Жар и блеск утомили его. Он закрыл глаза. И вдруг за спиной он услышал шорох.
Обернувшись, он увидел огромного островитянина, который стоял посреди лодки, размахивая веслом. Один глаз его злобно блестел, другого глаза не было.
– Брось весло! – сказал сторож.
Но тот захохотал и пошёл, шагая через скамейки, ему навстречу. Он замахнулся веслом над головой матроса. Матрос увернулся от удара, свистнул и кинулся на врага с кулаками. Начался кулачный бой.
Они вертелись в узком пространстве между двумя скамейками. Француз оказался неплохим бойцом, но островитянин был сильнее. Два голых мальчика, разинув рты, следили за побоищем.
Француз ослабевал.
Но ему на помощь неслись уже три товарища. Сильные руки обхватили буяна сзади. Он был мигом поднят на воздух. Моряки раскачали его и швырнули в воду.
Вернувшись на «Компас» с прогулки, Лаперуз застал у себя в каюте капитана де Лангля.
– Ну, как вы проехались, де Лангль? – спросил Лаперуз.
– Превосходно! – ответил де Лангль, весело улыбаясь. – Остров объехать кругом нам не удалось, он слишком велик, но зато мы открыли очаровательную маленькую бухточку, в которую впадает быстрая речонка. Эта бухта вон там, за тем мысом. Вода в речке отличная, известковая, гораздо вкуснее той, которую мы набрали на Камчатке. Нашу воду пить нельзя – она протухла в трюме и пахнет болотом. Нам не мешает сделать новый запас воды.
– Мы запасёмся водой в Австралии, – сказал Лаперуз. – Нельзя терять больше ни одного дня. Сегодня же вечером мы должны сняться с якоря. Воды, взятой на Камчатке, нам хватит ещё недели на три.
– Не могу с вами согласиться, – настаивал де Лангль. – Мы здесь потеряем ещё один день, но зато наши больные скоро поправятся, потому что свежая вода при цинге – лучшее средство. С больной командой мы рискуем потерять гораздо больше времени. Если болезнь станет развиваться, мы застрянем где-нибудь на полдороге, потому что некому будет работать.
Лаперуз задумался. Цинга не на шутку тревожила его. Слова де Лангля, пожалуй, не лишены основания. Больные, побывавшие сегодня на берегу, заявили, что чувствуют себя гораздо лучше.
– А удобно ли в вашей речке запастись водой? – спросил он.
– Удобнее места не сыщешь, – ответил де Лангль. – Глубокая, просторная бухта, защищённая со всех сторон от ветра. Все наши шлюпки свободно разместятся в ней. Да и от деревни довольно далеко, так что островитяне не слишком станут надоедать своим любопытством. Мы наполним бочки обоих кораблей за каких-нибудь три часа. Я сам берусь руководить всей работой.
– Хорошо, – сказал Лаперуз, – будь по-вашему. Я согласен. Вы достаточно опытный моряк, и я не стану с вами спорить. Мы снимемся с якоря завтра вечером.
На другой день, с раннего утра, закипела работа. Из трюмов обоих фрегатов выкатили тяжёлые бочки с протухшей водой и вылили её за борт. Пустые бочки сложили в огромные, неповоротливые шлюпки, специально для этого предназначенные. В одной такой шлюпке помещалось пятнадцать бочек.
Работа была нелёгкая. Островитяне, во множестве приехавшие на корабли со своими товарами, мешали и путались под ногами. Но матросы трудились прилежно, потому что радовались возможности снова побывать на твёрдой земле.
В два часа дня, после обеда, все три шлюпки отправились в путь. Во главе отряда стоял сам капитан де Лангль. Он командовал первой шлюпкой. Командирами двух других шлюпок были назначены лейтенанты Бутэн и Мутон. В шлюпку Бутэна сел неутомимый Ламанон. Цинготных больных усадили в шлюпку к Мутону. Всего во всех трёх шлюпках было пятьдесят матросов-гребцов, в том числе и те четверо, которые вчера подрались с одноглазым великаном. Для защиты отряда от нападения де Лангль захватил с собой шесть бравых морских солдат под начальством поручика де Вожуа. Итак, за водой вместе с де Ланглем отправилось около семидесяти человек.
Весело тронулись в путь. Матросы дружно налегли на вёсла. Де Лангль указывал дорогу. В полчаса обогнули мыс, и фрегаты скрылись из виду.
– Где же бухта? – спросил Бутэн, приближаясь к капитанской шлюпке.
Капитан де Лангль в недоумении оглядывал берег. Неужели эта узкая полоска воды, отделённая от моря непроходимыми рифами, – та самая удобная полноводная бухта, которую он видел вчера утром? Да ведь в эту мелкую заводь и не войти, а если войдёшь, так, пожалуй, не выберешься.
Матросы перестали грести. Все глядели на де Лангля, ожидая, что он скажет. Но де Лангль молчал.
– Придётся повернуть назад, – произнёс лейтенант Мутон.
– Повернуть назад невозможно, – сказал Бутэн. – Ведь мы вылили из бочек всю воду. Как же мы без воды доберёмся до Австралии?
– Тут есть и другие ручьи, – сказал кто-то.
– В других ручьях так мало воды, что нам придётся простоять здесь две недели, чтобы наполнить все наши бочки, – ответил Бутэн.
Положение действительно было не из приятных. Де Лангль осрамился перед своими подчинёнными. Он сразу понял, что произошло. Вчера он проезжал тут утром во время прилива, когда бухта была полна воды. А теперь отлив, бухта обмелела, рифы, заграждающие вход, выступали на поверхность. Всё это понятно, но как он, морской волк, с детства плавающий по океанам, мог совершить такую пустую и глупую ошибку?
Чтобы окончательно не уронить своего достоинства, де Лангль властно приказал:
– Вперёд!
Шлюпки должны вернуться с пресной водой, иначе он не посмеет показаться на глаза Лаперузу.
Между рифами действительно оказался узкий проход, сквозь который шлюпки гуськом вошли в бухту. В бухте воды было едва по пояс. Прежде чем добраться до устья речонки, капитанская шлюпка дважды садилась на мель, и матросы прыгали в воду, чтобы руками протолкнуть её дальше.
Хотя до деревни было довольно далеко, но на берегу стояло человек сто стариков и женщин. Они все чего-то ждали и неодобрительно поглядывали на гостей.
Де Лангль соскочил на прибрежный песок. Он расставил полукругом шестерых солдат с ружьями наготове, приказав им не подпускать островитян к месту наливки ближе чем на десять шагов.
– Но без моей команды не стрелять! – распорядился он. – Кто выстрелит самовольно, сядет в карцер.
Шлюпки остановились в том самом месте, где узкая, мелкая речонка впадала в бухту. Вода оказалась вкусная, свежая, но, к сожалению, её было слишком мало. Для того чтобы наполнить сорок пять сорокавёдерных бочек, придётся проторчать здесь полдня.
Ближе всех к берегу стояла капитанская шлюпка. Рядом с нею – шлюпка Бутэна. Рядом с бутэновской шлюпкой, борт к борту, – шлюпка Мутона. Загремели вёдра, закипела работа.
Между тем толпа на берегу всё прибывала. Женщины с ребятами на руках одна за другой тащились по тропинке из деревни. Солдаты выбились из сил. Женщины со всех сторон наседали на них, стараясь поближе пробраться к шлюпкам. Только удавалось прогнать одну островитянку, как на её место пролезало десять. Где шестерым солдатам справиться с несколькими сотнями любопытных, ничего не боящихся женщин!
Отлив продолжался, и бухта скоро настолько обмелела, что её всю можно было перейти пешком, не замочив колен. Шлюпки не могли уже сдвинуться с места. Нечего было и думать о том, чтобы уйти из этой западни раньше, чем начнётся прилив. А прилив начнётся часа через два.
Женщины между тем всё прибывали и прибывали. Они шли к берегу бухты вовсе не для того, чтобы поглазеть на французов. Не любопытство влекло их сюда. Они чего-то ждали.
Де Лангль только тогда понял, чего ждут все эти старики, женщины и дети, когда в бухту с весёлым гиканьем влетела дюжина длинных пирог. Бухта служила островитянам портом. Это был великолепный порт, потому что пирога могла плыть, даже если воды всего какой-нибудь фут. Пироги были доверху наполнены французскими товарами – раскрашенным холстом, стекляшками, зеркальцами, медными пуговицами, оловянными ложками. Да, Лаперуз неплохо торговал сегодня, пока де Лангль возился с водой.
За первой дюжиной пирог появилась вторая, за нею третья. Воздух звенел от криков. На берегу начался настоящий базар – островитяне перепродавали друг другу французские тряпки, украшали ими своих жён, наперебой хвастали добычей.
Работать стало почти невозможно. С появлением мужчин толпа уже не обращала на солдат никакого внимания. Островитяне бесцеремонно вскакивали в шлюпки. Матросам с трудом удалось выбросить их за борт. Две пироги поплыли вверх по речонке и замутили вёслами всю воду. Пришлось на четверть часа прекратить работу и ждать, пока ил снова осядет на дно.
Вода начала медленно, едва заметно подыматься. Моряки облегчённо вздохнули. Прилив принесёт им освобождение.
А на берег прибывали всё новые и новые толпы. Это из дальних деревень приходили островитяне перекупать французские товары. Вокруг шлюпок сгрудилось не менее двух тысяч человек. Солдаты, расставленные де Ланглем на берегу, были оттеснены в воду. Когда островитян просили подвинуться и не мешать работать, они скалили зубы. Они уже не скрывали своей враждебности к французам.
В толпе появился одноглазый великан, напавший вчера на матроса, сторожившего шлюпку. Он не интересовался ни тряпками, ни стекляшками – он шёл прямо к берегу, неся в руке большой камень. Толпа расступилась перед ним. Говор смолкал при его приближении.
Он остановился, взмахнул рукой – камень взлетел и упал в воду. Одноглазый промахнулся.
Солдаты подняли ружья.
– Не стрелять! – закричал де Лангль.
Он хотел во что бы то ни стало избежать кровопролития. Выдержать бой с двумя тысячами островитян невозможно. У многих матросов нет ружей. Шлюпки стоят на мели и не в состоянии сдвинуться с места. Фрегаты находятся по ту сторону мыса, и Лаперуз не может помочь.
– Не стрелять! – снова крикнул он.
Солдаты опустили ружья.
Тотчас же град камней посыпался им на головы. Солдаты падали, обливаясь кровью. Их начальник, поручик де Вожуа, помчался по мелководью к капитанской шлюпке. Человек триста сорвалось с берега и понеслось за ним вдогонку, разбрызгивая воду.
– Пли! – закричал де Лангль.
Матросы побросали вёдра и, толкаясь, мешая друг другу, стали доставать ружья, сложенные под скамейками.
Де Лангль выстрелил первый и промахнулся.
Де Вожуа упал возле самой капитанской шлюпки. Череп его был раскроен камнем. Падая, он схватился за камзол де Лангля и стащил капитана из шлюпки в воду.
Сотни рук разорвали де Лангля на части.
Так погиб капитан де Лангль.
Камни посыпались в капитанскую шлюпку. Матросы падали за борт. Тот, кто падал в сторону островитян, уже не вставал. Спаслись только те, что упали в проход между капитанской шлюпкой и шлюпкой Бутэна.
– Пли! – закричал Бутэн.
Грянуло несколько ружей. Одноглазый взмахнул руками и упал. С ним попадало ещё шесть или семь человек.
– Пли! – крикнул лейтенант Мутон.
Снова залп, и островитяне отступили.
Но толпа с берега напирала по-прежнему. Задние ряды давили на передние. Сейчас будет новая атака, а кремневые ружья так скоро не зарядишь, на зарядку уйдёт несколько минут.
И вдруг Бутэн почувствовал, что его шлюпка шевелится. Прилив поднял её и закачал на волнах. Море принесло им освобождение.
– За вёсла! – скомандовал Бутэн.
Но матросы схватились за вёсла, не дожидаясь команды. Шлюпка лейтенанта Мутона уже неслась впереди прямо к узкому проходу между рифами. Шлюпка Бутэна помчалась за ней. Грести оказалось нелегко, потому что обе шлюпки были переполнены ранеными, которые лежали под скамьями, обливаясь кровью. Моряки напрягали все силы, чтобы скорее вырваться в открытое море.
Островитяне пустились бежать вокруг бухты, чтобы взобраться на рифы, прежде чем шлюпки французов успеют выйти в море.
Мутону удалось опередить бежавших. Он провёл свою шлюпку сквозь пролив прежде, чем они вскарабкались на рифы. Но зато Бутэну не посчастливилось. В проливе его шлюпка подверглась ураганному обстрелу булыжниками с обеих сторон.
Островитяне были искусные камнеметатели. Каждый из них без труда мог швырнуть двухфунтовый булыжник на двадцать-тридцать шагов. Тяжёлые камни посыпались в шлюпку, кроша вёсла, скамьи и бочки, проламывая черепа.
Одним из первых упал Ламанон, поражённый камнем в голову. Бутэн кинулся к нему, но учёный был уже мёртв.
Вряд ли хоть один человек остался бы жив, если бы лейтенант Мутон не дал залпа по рифам из своей шлюпки. Островитяне отступили, и шлюпка Бутэна вышла в море. На ней оставалось не больше десяти человек, способных держать вёсла. Раненые громко стонали, мертвецы лежали вповалку. У Бутэна была сломана правая рука.
С капитаном де Ланглем за водой отправилось около семидесяти человек. А на фрегаты вернулось только сорок девять, да и те почти все израненные и искалеченные.
В конце января 1788 года вдоль восточного побережья Австралии шло небольшое судно под английским флагом.
В судне этом не было ничего достопримечательного, кроме трюма. Трюм действительно был не похож на трюмы других судов. Его пересекали вдоль и поперёк чугунные решётки.
Командовал этим судном Артур Филипп. Он отвёз в Австралию каторжников, которых британское правительство решило поселить в этой далёкой, пустынной стране. Так Англия использовала открытия Кука.
Капитан Артур Филипп теперь налегке возвращался домой.
Чугунные клетки, в которых недавно томились заключённые, опустели. Каторжники бродили теперь по бескрайним австралийским равнинам, добывая себе пропитание охотой.
Капитан Филипп не был на родине больше года и очень спешил. Путешествие началось благополучно, ветер дул попутный.
Однажды утром, разглядывая горизонт в подзорную трубу, капитан Филипп заметил два больших фрегата, которые быстро шли ему наперерез. Капитан Филипп был смущён. Он не слыхал, чтобы британское правительство собиралось посылать военные суда в австралийские воды. Но, заметив на фрегате французский флаг, капитан смутился ещё больше. Англия и Франция за последние десятилетия много раз воевали друг с другом. Последняя война окончилась всего четыре года назад. Быть может, за то время, что он не был на родине, война вспыхнула вновь? Капитан Филипп глянул на жерла многочисленных орудий французских фрегатов, потом на две свои старые пушки и решил, что дело его плохо.
А между тем с фрегатов уже заметили корабль капитана Филиппа и направились прямо к нему. Что делать? Удрать? Но быстроходные фрегаты без труда догонят его. Попытка к бегству, пожалуй, разозлит французов. Капитан Филипп во всём положился на судьбу, убавил ход и стал ждать.
Через полчаса, поручив управление кораблём своему штурману, он сел в шлюпку и отправился в гости на фрегат «Компас». Спустили трап. Поднявшись на палубу, капитан Филипп опытным взором моряка сразу заметил, что на французском фрегате не всё благополучно. Почему на таком огромном военном корабле такая немногочисленная команда? Недостаток рабочих рук ощущался и в неубранной, немытой палубе, и в перепутанных, плохо закреплённых канатах. Какие измождённые, усталые лица у матросов, какая у них изношенная одежда!
Но капитан Филипп ничего не сказал французам. Он привык держать свои соображения при себе.
– Вас просит к себе капитан Лаперуз, – обратился к нему пожилой офицер, рука которого была забинтована и подвешена к груди.
Филипп прошёл вслед за лейтенантом Бутэном в капитанскую каюту.
По радостному лицу Лаперуза капитан Филипп понял, что Англия и Франция находятся в мире.
– Вы едете на родину, капитан Филипп? – спросил Лаперуз по-английски.
Лаперуз во время последней войны побывал в английском плену и там научился говорить на английском языке.
– Да, я возвращаюсь из Австралии в Ливерпуль, – по-французски ответил Филипп.
Капитан Филипп во время последней войны побывал во французском плену и там научился (правда, далеко не в совершенстве) говорить по-французски.
– У меня к вам просьба, – сказал Лаперуз. – Будьте так любезны, отвезите в Европу мои письма.
– С удовольствием.
– Вы очень меня обяжете, – продолжал Лаперуз. – Прежде чем отправиться домой, я должен осмотреть берега Австралии, посетить Новые Гебриды и острова Дружбы. На это уйдёт по крайней мере год. Вы вернётесь в Европу на целый год раньше, чем я. А я обещал морскому министерству при каждом удобном случае оповещать его о моём плавании и о моих открытиях.
Взглянув в глаза своему гостю, Лаперуз понял, о чём тот думает. Капитан Филипп думал, что, если фрегаты ещё год побудут в Тихом океане, они никогда не вернутся домой.
– Нас постигли большие несчастья, – продолжал Лаперуз. – Мы потеряли пятьдесят человек, и всё самых лучших моряков. Вместе с ними погиб и командир «Астролябии» капитан де Лангль. Теперь «Астролябией» командует один из лейтенантов. Вот уже два месяца нас не оставляет цинга. «Компас» скоро превратится в больничную палату. Здоровые выбились из сил, недосыпают, недоедают и всё же не могут справиться со своей работой. А отдохнуть им удастся только на родине – через два года. Но мы не унываем. Мы знаем, что плавание вокруг земного шара – не увеселительная прогулка. Мы либо выполним возложенные на нас поручения, либо погибнем. Ведь мы не унываем, Бутэн?
– Не унываем, капитан, – ответил Бутэн.
Капитан Филипп пообедал на «Компасе», распил с Лаперузом заветную бутылку бургундского, хранившуюся в кладовой фрегата, взял пакет с письмами и отправился к себе на корабль.
Письма он добросовестно доставил в Европу.
Это была последняя весть, которую прислал о себе капитан Лаперуз. С тех пор в Европе ничего не слыхали ни о капитане Лаперузе, ни о его фрегатах.
Прибыв в Лондон, капитан Артур Филипп передал письма Лаперуза Британскому Адмиралтейству.
Лорды Адмиралтейства не торопились отправлять их в Париж. Англия после путешествия Кука смотрела на все тихоокеанские земли как на свои будущие колонии. Отношения с Францией были скверные. За последние десятилетия англичане несколько раз воевали с французами и теперь готовились к новой войне.
Письма Лаперуза были в Лондоне вскрыты и тщательно изучены. Это изучение заняло много месяцев. И только после этого их отправили по адресу во Францию.
А между тем во Франции произошли необычайные события. Власть короля, дворян и церкви заколебалась. Началась революция.
14 июля 1789 года толпа парижских ремесленников и рабочих взяла приступом крепость-тюрьму Бастилию. Были отменены все дворянские привилегии. Дворяне толпами бежали за границу. Напуганные революцией монархи принимали их радушно и обещали им поддержку в борьбе с восставшим французским народом. Вся Европа угрожала войной революционной Франции.
Где уж тут было помнить о капитане Лаперузе, исчезнувшем в Тихом океане!
Но один человек не забывал о нём. Этот человек был адмирал д’Антркасто, тот адмирал д’Антркасто, который сам хотел плыть в Тихий океан вместо Лаперуза. Лаперуз не вернулся в срок, и д’Антркасто решил, что с ним случилось несчастье.
Письма Лаперуза, привезённые капитаном Филиппом, попали наконец, после долгих мытарств, во французское Географическое общество. Прочитав их, учёные увидели, что уже тогда, когда письма эти писались, экспедиция находилась в катастрофическом положении. Решено было разыскать исчезнувшую без вести экспедицию и, если возможно, оказать ей помощь. На этом особенно настаивал ботаник Ла-Биллардьер, друг физика Ламанона, убитого жителями Самоа вместе с капитаном де Ланглем.
Ла-Биллардьер был знаком со многими членами Национального собрания и уговорил их поднять вопрос о помощи Лаперузу. Национальное собрание 9 февраля 1791 года постановило отправить в Тихий океан два корабля – фрегат «Поиск» и бриг «Надежду» – и поручить им отыскать экспедицию Лаперуза.
Узнав об этом постановлении, адмирал д’Антркасто всполошился. Он хотел, чтобы его назначили начальником кораблей, посланных на розыски Лаперуза. Впрочем, к Лаперузу д’Антркасто не питал никаких симпатий.
Д’Антркасто был контрреволюционером. Он со злобой следил за успехами революции. Он приходил в бешенство при мысли, что теперь офицерами могут быть люди простого происхождения. Он ненавидел революцию и боялся, что она не пощадит и его. Он понимал, что ему не мешает убраться из Франции, пока не поздно, убраться куда угодно, хотя бы в Тихий океан.
Но Тихий океан привлекал его и сам по себе. Он был убеждён, что стоит ему попасть в этот океан, как он сразу откроет множество богатых, никому неведомых земель. Пока он будет плавать по Тихому океану и открывать новые земли, король с помощью иностранных государей раздавит революционеров, вернёт дворянам их земли и всё пойдёт по-старому. Возвратившись, адмирал д’Антркасто будет пользоваться славою великого мореплавателя до конца своих дней.
И он немедленно решил использовать все свои связи, чтобы его назначили начальником отправляющихся в Тихий океан кораблей. Связи у него были огромные. В морском министерстве ещё сидели старые королевские чиновники. Мысль отдать оба корабля под начальство адмирала д’Антркасто им очень понравилась.
Адмирал выбрал себе помощников – таких же монархистов, как он сам. Капитаном брига «Надежда» он назначил своего приятеля Гюона де Кармадека. А старшим лейтенантом на фрегате «Поиск» был лучший друг адмирала – маркиз д’Орибо. Так он подобрал и всех остальных офицеров. Сторонниками революции на обоих кораблях оказались только простые матросы да ботаник Ла-Биллардьер, сопровождавший д’Антркасто по постановлению Географического общества.
Лето 1791 года ушло на сборы в путь. Это лето было полно бурных событий, и д’Антркасто торопился. Король сделал попытку бежать за границу, чтобы стать во главе эмигрантов, подготовлявших войну. Переодетый лакеем, он вместе со своей семьёй выехал тайком из Парижа в старой карете и помчался по направлению к границе. Но недалеко от границы местные жители узнали его, задержали и отправили обратно в Париж. Народ волновался и требовал низвержения короля-изменника. Якобинский клуб, в котором собирались революционеры, составлял петиции, воззвания, призывал к борьбе. Ходили толки о провозглашении республики. Положение сторонников старого режима с каждым днём становилось всё хуже.
И д’Антркасто спешил.
28 сентября 1791 года «Поиск» и «Надежда» под начальством адмирала д’Антркасто вышли из Бреста в открытое море на розыски кораблей Лаперуза, покинувших этот порт шесть лет назад.
Едва берега Франции скрылись из виду, как всем стало ясно, что адмирал д’Антркасто не потерпит у себя на корабле разговоров о революции. Сразу же было строго запрещено всякое обсуждение политических событий. Обращение офицеров с матросами круто изменилось. Они не называли их больше гражданами, как в Бресте, они кричали на них и за малейшее непослушание сажали в карцер. Часто устраивались молебны, на которых экипаж должен был просить Бога даровать долголетие папе римскому и французскому королю.
В середине октября «Поиск» и «Надежда» прибыли к острову Тенериф. Ла-Биллардьер решил во что бы то ни стало взобраться на вершину пика.
– Меня письменами дьявола не остановишь, – говорил он. – Монерон и Ламанон слишком полагались на своих проводников. А мне проводники не нужны.
В спутники себе он выбрал здоровенного матроса, и они вдвоём налегке отправились в путь. Для восхождения они воспользовались не тем склоном пика, по которому карабкались их предшественники, а противоположным. Это очень удлинило дорогу, потому что два дня им пришлось проблуждать у подошвы горы, но зато выбранный ими склон оказался гораздо более пологим.
Добравшись до соснового леса, они вступили в полосу густого тумана. В двух шагах они не видели друг друга. Туман этот был большой тучей, нависшей над островом. Усталые, озябшие, промокшие до костей, они взбирались всё выше и выше и наконец выбрались из тучи. В синем небе над ними сверкала лысая острая вершина пика. Под ними клубилось облако, похожее на клокочущий океан.
– Глядите! Глядите! – в страхе закричал матрос. – Нас здесь сторожат великаны. Недаром испанцы внизу говорили, что вершина этой горы заколдована.
Ла-Биллардьер обернулся. В первую секунду он и сам был испуган. В воздухе под ним реяли два огромных великана, ростом в километр.
– Это наши тени! – вскричал учёный, оправившийся наконец от изумления. – Наши тени легли на облако. На таких исполинских горах это часто случается. Видишь, я подымаю ногу – и великан подымает ногу, я подымаю руку – и великан подымает руку.
Действительно, великан поднял сначала полуверстовую ногу, потом полуверстовую руку. Матрос рассмеялся и принялся прыгать, заставляя своего огромного двойника принимать самые забавные позы.
Налюбовавшись этим весёлым зрелищем, оба путника полезли дальше. Часто отвесные скалы преграждали им путь, но всякий раз им удавалось найти какую-нибудь боковую тропинку, по которой можно было двигаться вверх. Они на четвереньках ползли по каменным карнизам, боясь глянуть вниз, в пропасть. Они с разбегу перепрыгивали через ущелья.
Лес кончился. Кругом были мох да камни. На многих камнях они находили высеченные гуанчами надписи. Ла-Биллардьер тщательно перерисовывал их к себе в тетрадку.
После четырёхдневного восхождения им, несмотря на все трудности, удалось – первыми из всех европейцев – достигнуть вершины Тенерифского пика.
Три дня спустя, полумёртвые от голода и усталости, они вернулись на «Поиск». Путешествие к вершине горы заняло больше недели.
23 октября корабли д’Антркасто покинули остров Тенериф и направились к мысу Доброй Надежды – самой южной оконечности Африки.
17 января 1792 года «Поиск» и «Надежда» вошли в гавань Капштадта.
В гавани стоял большой торговый английский корабль, на корме которого была надпись «Сириус». «Сириус» уже готовился к отплытию и подымал паруса. Увидев входящие в гавань французские корабли, командир «Сириуса» капитан Гэнтер решил посетить адмирала д’Антркасто. Таков был обычай: капитаны судов, стоящих на одном рейде, наносят друг другу визиты. И едва французы бросили якорь, как на «Поиск» явился капитан Гэнтер. Он привёз адмиралу в подарок ящик вина.
Д’Антркасто, человек надменный и гордый, встретил гостя учтиво, но холодно. Капитан Гэнтер попробовал завязать разговор, но д’Антркасто отвечал односложно и с явной неохотой. Тогда замолчал и Гэнтер. Просидев полчаса в адмиральской каюте и не сказав почти ни слова, английский капитан попрощался.
Ла-Биллардьер вышел его провожать.
– Скажите, какая цель вашего плавания? – спросил его на палубе англичанин. – Если это, конечно, не тайна…
– Совсем не тайна, – ответил Ла-Биллардьер. – Мы отправлены на розыски пропавших кораблей Лаперуза. Попутно мы рассчитываем заняться научными исследованиями и открытиями.
Капитан Гэнтер задумался, ничего не сказал, сел в шлюпку и уехал. Через полчаса «Сириус» покинул Капштадтскую гавань и отправился в Англию.
Д’Антркасто поехал в город, чтобы посетить голландского губернатора. Вернувшись на «Поиск», он вызвал к себе капитана Гюона де Кармадека и Ла-Биллардьера.
– Господа, – сказал д’Антркасто, – губернатор передал мне письмо, оставленное для меня одним французским судном месяц назад. Письмо это необходимо обсудить. Вот оно:
«Адмирал!
В Калькутте мне сообщили очень важное известие. Некий Гэнтер, капитан английского торгового судна «Сириус», плывя в прошлом году мимо островов Адмиралтейства, видел там островитян, одетых в мундиры моряков французского флота. У меня явилась мысль, что несчастный капитан Лаперуз погиб у Адмиралтейского архипелага и фрегат его был разграблен туземцами. Считаю долгом поставить вас об этом в известность.
Командующий военными и морскими силами Франции в Ост-Индии генерал Сен-Феликс».
– Невероятно! – вскричал Гюон де Кармадек, когда д’Антркасто кончил читать. – Каким образом Лаперуз мог попасть к островам Адмиралтейства? Ведь в бумагах, привезённых капитаном Филиппом, ясно указано, что Лаперуз собирался сначала осмотреть берега Австралии, потом отправиться к островам Дружбы, а оттуда – к Новым Гебридам. Да так было ему предписано и инструкцией морского министерства. Адмиралтейский архипелаг расположен к северу от Новой Гвинеи, и туда Лаперузу было совсем не по пути.
– Я хорошо знал капитана Лаперуза, – сказал д’Антркасто, бледнея от гнева. – От него можно ждать всего, что угодно. Не стоит слишком доверять его словам. Он мог сказать, что едет на юг, а отправиться на север.
– Не стану с вами спорить, адмирал, – возразил Гюон де Кармадек, – но до встречи с капитаном Филиппом Лаперуз весьма точно исполнил инструкцию морского министра.
– Признаться, я не слишком доверяю письму генерала Сен-Феликса, – заметил Ла-Биллардьер. – Сен-Феликс не видел капитана Гэнтера. Он пишет по слухам. Капитан Гэнтер только что был здесь. Почему он ничего не сказал о французских мундирах на островах Адмиралтейства?
– Капитан Гэнтер не знал, что мы посланы на розыски Лаперуза, – возразил д’Антркасто.
– Нет, знал, – возразил Ла-Биллардьер.
– Откуда?
– Я сам ему сказал.
Д’Антркасто рассердился.
Дальнейший спор был невозможен. Отдохнув и запасшись провизией, французские моряки 16 февраля покинули Капштадтскую гавань и вышли в Индийский океан.
Бурей, дождями, порывистым ветром встретил корабли Индийский океан. А им предстояло пересечь его в самом широком месте. Д’Антркасто держал курс на остров Тасмания.
До Тасмании плыли больше двух месяцев. Моряки падали от усталости. Д’Антркасто опасался, что на судах начнётся цинга. Реи ломались, паруса лопались. Обшивка обоих кораблей требовала серьёзного ремонта.
И только 24 апреля, когда впереди появились лесистые горы Тасмании, угрюмые лица матросов несколько повеселели.
Но Тасмания была населена народом, не знавшим ни земледелия, ни скотоводства. Запастись провизией здесь было невозможно. Тасмания могла предоставить морякам только дрова и пресную воду.
Берег не дал путешественникам даже отдыха. Нужно было немедленно приниматься за починку судов. Из гигантских эвкалиптов приготовляли новые мачты. Корпуса кораблей проконопатили и просмолили. Паруса свезли на берег и заштопали. Все эти работы заняли больше трёх недель. И несмотря на это, для полной починки суда следовало бы ввести в верфь.
17 мая «Поиск» и «Надежда» снова вышли в открытое море. Через месяц они были уже у берегов Новой Каледонии. Там удалось наменять у туземцев кокосов и плодов хлебного дерева и благодаря этому прекратить начавшуюся было цингу.
9 июля увидели гористые Соломоновы острова, заросшие до самых вершин лесом. Экспедиция передвигалась от одного острова к другому, всюду останавливаясь, но нигде не высаживаясь на берег.
Это сердило Ла-Биллардьера, неутомимого исследователя, которому для собирания растений и животных необходимо было побывать на берегу. Но д’Антркасто считал, что задача мореплавателя состоит в открытии новых земель, а не в собирании птичьих чучел и разговорах с туземцами, которых он презирал до глубины души. Честолюбивый адмирал метил прямо в Колумбы и на меньшее не соглашался. Но как назло, Америки ему не попадались.
На кораблях снова свирепствовала цинга. Не помогли даже свежие фрукты. У Соломоновых островов кинули в воду несколько трупов.
Наконец «Поиск» и «Надежда» прибыли к островам Адмиралтейства.
На берегу толпились чернокожие островитяне и знаками приглашали французов посетить их. Ла-Биллардьер разглядывал островитян в подзорную трубу. Он старался заметить на них остатки французских мундиров, о которых писал в своём письме генерал Сен-Феликс. Но туземцы все до единого были голы. Только бёдра свои они обёртывали пёстрой рогожкой.
Спустили шлюпку. Д’Антркасто поручил начальство над шлюпкой лейтенанту д’Орибо. В эту шлюпку сел и Ла-Биллардьер, захватив с собой бусы и ножи для мены.
– Запрещаю вам высаживаться на берег! – крикнул им вслед д’Антркасто. – Остановитесь от берега в ста шагах, и, если туземцы захотят начать с вами торговлю, пусть они добираются до вас вплавь.
– Но нам необходимо высадиться, – возразил Ла-Биллардьер. – Как же, не высаживаясь, мы можем узнать что-нибудь о Лаперузе?
– Делайте то, что вам приказывают! – ответил адмирал. – Я не желаю ради Лаперуза рисковать жизнью вверенных мне людей.
Нужно было повиноваться. Напрасно туземцы махали руками и зазывали к себе европейцев. Шлюпка остановилась в ста шагах от берега и не двигалась дальше ни с места. Ла-Биллардьер стал издали показывать им бусы. В толпе появился человек, голова которого была украшена венком из мелких ракушек, нанизанных на верёвку. Это был вождь.
Все расступились перед ним. Он дал одному из своих подданных кокосовый орех и, как догадался Ла-Биллардьер, приказал ему вплавь доставить этот орех на шлюпку. Посланный с ужасом глядел то на вождя, то на европейцев. Мало ли что могут сделать с ним в своей шлюпке страшные белые люди. Но вождь не привык, чтобы ему возражали. Он хлопнул труса палкой по животу, тот прыгнул в воду и доставил орех в шлюпку.
Ла-Биллардьер наградил дрожавшего от страха посланца связками бус и дюжиной ножей. Туземец снова прыгнул в воду и поплыл к берегу. На берегу вождь сразу завладел всеми подарками и обвесил себя ими с головы до ног.
Вернувшись на «Поиск», Ла-Биллардьер стал умолять д’Антркасто разрешить туземцам доступ на палубу судна.
– Может быть, нам здесь удастся получить от них какие-нибудь сведения о Лаперузе, – говорил он.
Но д’Антркасто теперь почти не скрывал, что он вовсе не стремится найти Лаперуза. Он отправился к островам Адмиралтейства, ибо это был предлог побывать в малоизвестных частях океана. Он надеялся открыть какие-нибудь неведомые земли и этим открытием прославить своё имя. Но ему не повезло. Он ничего не открыл и только измучил долгим плаванием своих подчинённых. А Тасмания, Новая Каледония и Соломоновы острова были уже до него знакомы европейцам.
– Стану я пускать этих грязных воров на палубу, – ответил он. – Они только запакостят мне весь корабль.
Покружив возле островов Адмиралтейства, д’Антркасто повёл свои корабли на запад, к Индонезии. 6 сентября «Поиск» и «Надежда» вошли в гавань голландской колонии на острове Амбоина.
Около половины команды страдало цингой. Моряки находились в плавании почти год. Они нуждались в продолжительном отдыхе. Кроме того, необходимо было починить суда, совершенно истрепавшиеся.
Голландские власти гостеприимно приняли французов. Экспедиция провела на Амбоине целый месяц. Цинга прекратилась в несколько дней.
В порту оказалась маленькая верфь, которая взяла на себя починку судов. Чтобы обеспечить свою экспедицию продовольствием, д’Антркасто закупил множество кур, гусей, уток, коз, свиней, баранов, ямса и тыкв.
Одного не было на Амбоине – муки. А взятая из Франции мука давно уже вышла. Дальнейшее плавание предстояло совершить без хлеба.
В октябре французские корабли покинули гостеприимную Амбоину.
– Хорошо, – говорил д’Антркасто Ла-Биллардьеру, – пусть будет по-вашему. Мы плывём сначала в Австралию, потом к островам Дружбы, потом к Новым Гебридам. Никто не станет меня упрекать, что я не посетил тех мест, где мог погибнуть Лаперуз.
Лаперуз встретился с капитаном Филиппом у восточного побережья Австралии.
Естественнее всего было начать розыски именно с восточного побережья. Но д’Антркасто направился к западному.
Восточное побережье Австралийского материка было уже исследовано Куком, а западное посещали только голландцы, да и то полтораста лет назад, и не оставили о нём почти никаких сведений. И честолюбивый адмирал повёл свои корабли к западному побережью, хотя искать там Лаперуза было бессмысленно.
Австралийский берег заметили 8 декабря. Но подойти к нему оказалось невозможным: вдоль берега тянулась полоса подводных рифов, мелей и водоворотов. Даже в открытом море было небезопасно – всюду то там, то здесь из воды торчали чёрные утёсы.
«Поиск» и «Надежда» медленно тащились к югу. Берег издали казался узкой синей полоской. На таком расстоянии не только нельзя было производить никаких наблюдений над страной, но даже карту приходилось составлять лишь приблизительно.
Погода с каждым днём становилась всё хуже и хуже. Ветер крепчал, волнение усиливалось. Наконец разразилась настоящая буря. Буря у берегов гораздо опасное, чем буря посреди океана. Особенно у таких скалистых, диких берегов. Моряки с минуты на минуту ждали, что их разобьёт о какой-нибудь риф.
К счастью, офицеру Леграну удалось заметить бухту, вход в которую был свободен от рифов.
Корабли лавировали перед бухтой всю ночь и наконец вошли в неё.
Бухту назвали портом Леграна.
Высадившись на берег, французы увидели песчаную пустыню, где невозможно было запастись даже пресной водой. А в пресной воде на судах ощущался большой недостаток. Моряки развели костёр из сухих водорослей и просидели на берегу четыре дня, пока не кончилась буря.
Едва волнение утихло и в облаках показалось солнце, «Поиск» и «Надежда» покинули порт Леграна и пустились в дальнейшее плавание.
Опять вдоль берега потянулись рифы, мешавшие производить наблюдения.
Даже через подзорную трубу нельзя было рассмотреть, лес ли на берегу или пустыня, есть ли там реки, люди, животные.
Тысячу шестьсот километров прошли суда д’Антркасто вдоль западного побережья Австралии без всякой пользы.
6 января 1793 года капитан Гюон де Кармадек заявил адмиралу, что на «Надежде» осталось всего восемь бочек пресной воды.
«Поиск» находился почти в таком же положении. Д’Антркасто оставил негостеприимную Австралию и отправился в Тасманию, богатую водой и лесом.
25 января измученные жаждой моряки снова увидели горы Тасмании. «Поиск» и «Надежда» бросили якоря в той же бухте, что и в прошлом году.
Высадившись на берег, моряки кинулись прежде всего к ручью – пить. Потом наполнили водой все пустые бочки.
Затем принялись кое-как залечивать раны, нанесённые днищам кораблей австралийскими рифами. Эти работы заняли больше месяца.
1 марта д’Антркасто вторично оставил Тасманию и повёл свои корабли к островам Дружбы, на которых Лаперуз собирался побывать в первую очередь.
Но д’Антркасто плыл к островам Дружбы вовсе не ради Лаперуза.
Острова, названные Куком островами Дружбы и известные в то время европейцам только по описаниям капитана Кука, были самым плодородным и населённым местом во всей западной части Тихого океана.
Экспедиция д’Антркасто после Тасмании уже не страдала от жажды, но на смену жажде явился голод. От запасов провианта, сделанных на Амбоине, остались крохи.
Заросшая лесом и населённая голодными островитянами Тасмания не могла предоставить морякам ничего, кроме ракушек. И чтобы не умереть с голоду, им оставалось одно: на всех парусах нестись к островам Дружбы.
23 марта с кораблей был уже виден этот цветущий архипелаг. Вид обработанных полей, засаженных бананами и засеянных ямсом, привёл моряков в восхищение. В подзорную трубу были видны многолюдные деревни, вокруг которых паслись стада жирных свиней.
«Поиск» и «Надежда» остановились возле острова Танготабу, в той самой гавани, где останавливался Кук.
Целая флотилия нагруженных фруктами лодок окружила корабли. Несмотря на недовольство адмирала, островитяне заполнили палубы обоих судов. Эти голые светло-жёлтые красавцы, как обезьяны, лазали по канатам и бесстрашно прыгали в воду.
Голодные матросы набросились на бананы и тут же их поедали. Купленных свиней сразу зарезали, и скоро из корабельных кухонь стал доноситься приятный запах жареной свинины.
Островитяне в уплату за товары требовали бус и ножей. Моряки отдали островитянам множество этих драгоценностей, привезённых из Европы.
Трюмы – ненасытные утробы кораблей – поглощали тонны плодов и орехов.
На другой день Ла-Биллардьер стал умолять д’Антркасто отпустить его на берег. Адмирал сначала не соглашался, но потом, вспомнив, как гостеприимно встречали жители этих островов капитана Кука, разрешил ему отправиться вместе с небольшим отрядом офицеров и матросов.
На берегу, ободрённые ласковым приёмом жителей, французы разбрелись во все стороны.
Ла-Биллардьер сейчас же забрался в рощу и стал собирать листья и травы. Но ему не удалось как следует заняться этим делом.
Среди французов, съехавших на берег, был кузнец – здоровяк и силач. За поясом он носил кинжал с позолоченной рукояткой. Этот кинжал своим блеском сразу привлёк внимание островитян, и они предлагали за него кузнецу несколько свиней. Но кузнец очень дорожил своим кинжалом и ни за что не хотел с ним расстаться. Он пошёл гулять один вдоль бухты, с интересом разглядывая бамбуковые домики туземцев. Но едва он отошёл от своих товарищей шагов на двадцать, как к нему подбежал молодой островитянин, выхватил у него из ножен кинжал и пустился наутёк.
Рассвирепевший кузнец догнал вора и стал бить его кулаком по лицу. Их окружила толпа островитян. Кто-то замахнулся дубиной и ударил кузнеца по голове.
Кузнец упал, обливаясь кровью, и умер.
Несколько матросов, заметив это убийство, выстрелили в толпу из ружей. Один островитянин взмахнул руками и свалился.
Все французы кинулись к шлюпкам. Островитяне угрюмо собирали камни, готовясь к нападению. Ла-Биллардьер прыгнул в лодку последним. Град камней посыпался с берега. Моряки уже не надеялись живыми добраться до корабля.
Это сражение заметил с «Поиска» д’Антркасто. Он тотчас же приказал зарядить пушку картечью и выстрелить в толпу. Пушечный выстрел убил трёх островитян. Перепуганная толпа бросилась бежать, берег опустел, и шлюпки благополучно ушли.
Ла-Биллардьер не надеялся больше побывать на берегу и очень сожалел об этом. Но островитяне за ночь одумались и решили, что ссориться с моряками не стоит. На следующее утро к д’Антркасто явился король островитян Тубо и привёз с собой связанного островитянина, того самого, который убил кузнеца.
– Убей этого разбойника, повелитель кораблей, – сказал он, передавая адмиралу своего провинившегося подданного, – и давай помиримся. А вот нож, который он отнял у твоего младшего брата.
С этими словами он бросил к ногам д’Антркасто позолоченный кинжал кузнеца. Островитяне считали всех белых моряков братьями: адмирал был старший брат, а его подчинённые – младшие братья.
Трюмы кораблей были полны ещё только наполовину. Нужно было во что бы то ни стало закупить у туземцев как можно больше провизии, поэтому адмирал и сам стремился к миру.
Не желая возбуждать к себе излишней ненависти, он решил проявить милосердие и подарил преступнику жизнь.
Связанного островитянина в присутствии всех высекли ремнём и отпустили.
Мир был восстановлен. Снова завязалась торговля. Но адмирал никого из своих подчинённых не пускал на берег.
Спустя несколько дней д’Антркасто заявил, что завтра корабли уходят.
Король Тубо решил на прощание устроить праздник в честь своих гостей. Адмирал и все его «братья» получили приглашение явиться на берег, чтобы принять участие в плясках и увеселениях.
Д’Антркасто после долгих колебаний принял приглашение короля, но потребовал от Тубо, чтобы праздник происходил на маленьком мысе, который находился как раз под пушками «Надежды». Если островитяне окажутся изменниками, капитан Гюон де Кармадек уничтожит их орудийным огнём.
Французы съехали на берег в пяти шлюпках. Ла-Биллардьер решил в празднестве участия не принимать. Он улизнул в лес собирать растения.
На мысе собралось много тысяч человек. Они расселись в траве широким полукругом. Французам, во главе с адмиралом, предоставили почётное место – по левую руку короля.
Справа от короля находился оркестр, игравший на странных инструментах. Инструменты эти состояли из тростей разной длины, которые звучали, когда ими били по земле.
Сначала выступили певцы, которые пели то поодиночке, то хором. Потом начали плясать. В пляске приняли участие многие французские матросы. Проплясав часа три, утомлённые островитяне уселись на траву и занялись изготовлением кавы.
Французы от кавы отказались. К полуночи туземцы все до единого были пьяны и улеглись спать на траву. Ла-Биллардьер вернулся из леса, и д’Антркасто приказал всем ехать на корабли.
Следующим утром, 6 апреля 1793 года, «Поиск» и «Надежда» покинули острова Дружбы и вышли в открытое море.
За завтраком Ла-Биллардьер спросил адмирала:
– Вы разговаривали вчера с королём?
– Да, – ответил д’Антркасто. – Я отлично стал понимать его знаки.
– А вы спросили, не заходил ли сюда лет пять назад капитан Лаперуз?
– Нет, не спросил.
– Почему?
– Я забыл, – ответил адмирал.
Д’Антркасто снова повёл свои корабли к Новой Каледонии. Зачем ему понадобилось вторичное посещение этого острова, неизвестно. В Новой Каледонии капитан Гюон де Кармадек заболел тропической лихорадкой и через два дня умер.
Д’Антркасто назначил начальником «Надежды» лейтенанта д’Орибо.
Покинув Новую Каледонию в начале мая, адмирал повёл свои корабли к Новым Гебридам.
Новые Гебриды – вулканические острова, открытые Куком. Они ещё не показались на горизонте, а мореплаватели уже видели столбы дыма, вырывавшиеся из кратеров.
«Поиск» и «Надежда» медленно плыли от острова к острову. Островитяне, такие же чёрные, как жители Соломоновых островов, зазывали путешественников к себе. Но д’Антркасто не нуждался в провизии и ни за что не хотел высаживаться на берег. Естественно, что ему и тут не удалось собрать никаких сведений о капитане Лаперузе.
К северу от Новых Гебрид моряки заметили остров, не обозначенный на картах Кука. Кук, очевидно, его не заметил. Честь открытия этого острова принадлежала адмиралу д’Антркасто.
Адмирал был очень доволен. Наконец-то его планы об открытии неведомых земель начали исполняться!
– Пристанем к берегу, – предложил Ла-Биллардьер. – Этот остров никому не известен. Нужно узнать, какие люди его населяют, какие там водятся звери, какие растут растения. Нам необходимо внимательно исследовать его.
– С меня довольно и того, что я открыл этот остров, – надменно ответил адмирал. – А исследуют его пусть другие.
Д’Антркасто назвал новооткрытый остров Поиском – по имени своего корабля. И поплыл дальше.
Между тем на корабле опять появилась цинга. На этот раз больным не помогали ни лекарства, ни свежая пища. Каждый день заболевали новые и новые моряки.
Д’Антркасто, уже посетивший все места, где надеялись найти Лаперуза, считал себя вправе закончить своё путешествие. Он и сам был болен цингой и мечтал возможно скорее добраться до какого-нибудь места, где жили европейцы.
Европейцев можно было найти в Индонезии, превращённой голландцами в свою колонию. Чтобы добраться до Индонезии, нужно было плыть несколько месяцев, но другого выхода не было.
И экспедиция отправилась на запад, к Индонезии. Началось одно из самых страшных плаваний, известных в истории путешествий. К цинге присоединилась тропическая лихорадка. Чтобы зараза не передавалась дальше, д’Антркасто приказал складывать всех безнадёжно больных в тёмный, удушливо жаркий трюм, кишевший крысами. Матросы, боясь, что их заживо похоронят в трюме, скрывали свою болезнь до тех пор, пока могли держаться на ногах.
Нередко они, почувствовав внезапное головокружение, срывались с мачт в воду. Здоровых почти не оставалось, некому было работать, и корабли, грязные, истрёпанные, почти не подвигались вперёд.
Каждый день умирало пять-шесть человек. Трупы выволакивали из трюма и швыряли в море. За судами неотступно следовала стая акул, терпеливо поджидавшая своей ежедневной порции человечьего мяса.
Отчаяние овладело моряками. Матросы отлично понимали, что экспедиция не принесла, в сущности, почти никаких результатов. Чего же ради они терпят такие страдания, чего же ради они жертвуют своей жизнью? Снова вспыхнули заглохшие было разговоры о революции. «Офицеры и сам адмирал – сторонники короля, – рассуждали матросы. – Они просто удрали из Франции, чтобы сохранить свою жизнь. А до наших мучений им нет никакого дела. Ведь мы, простые люди, не дворяне и не аристократы, для них всё равно что рабочий скот. Если мы все подохнем, они огорчаться не станут».
Недовольство на судах росло с каждым днём. Матросы не доверяли своему начальству и не исполняли приказаний. Офицеры расправлялись с ними карцером и плёткой. А карцер и плётка усиливали ропот.
«Поиск» и «Надежда» миновали Соломоновы острова и медленно ползли вдоль северного берега Новой Гвинеи. Д’Антркасто был болен тремя болезнями сразу – цингой, лихорадкой и кровавым поносом. Он уныло смотрел, как выбрасывали за борт мертвецов. Неужели и ему придётся стать добычей акул?
Скорей бы добраться до голландских колоний! Только там ему удастся выздороветь.
Его сердило, что корабли движутся так медленно. Особенно раздражала его «Надежда». Она ползла как улитка, и «Поиску» постоянно приходилось её поджидать. Д’Антркасто решил бросить «Надежду» и уйти вперёд на «Поиске». Но моряки «Надежды», боявшиеся остаться без всякой помощи у диких берегов Новой Гвинеи, напрягли все усилия, прибавили ход и ни на шаг не отставали от «Поиска».
14 июля 1793 года оба корабля подошли к острову Вайжеу[6], где среди нищих туземцев жило несколько голландцев-поселенцев. Адмирала немедленно свезли на берег.
Но на другой день д’Антркасто скончался.
Начальство над экспедицией принял лейтенант д’Орибо, командовавший «Надеждой» после смерти капитана Гюона де Кармадека.
Д’Орибо, увидев, что на бедном островке Вайжеу нельзя рассчитывать ни на какую помощь, решил вести свои корабли в порт Сурабайю[7], принадлежавший голландцам и расположенный на острове Ява. Сурабайя тогда была уже большим городом, в гавани которого постоянно толпилось множество кораблей.
До Явы плыли почти три месяца. Болезнь не оставляла команду судов. По-прежнему швыряли в воду трупы, по-прежнему жирели акулы, следовавшие за кораблями.
Наконец 28 октября 1793 года «Поиск» и «Надежда» вошли в долгожданный порт Сурабайю. До Явы добралась только треть моряков, отправившихся из Франции в плавание с д’Антркасто.
Здоровые, нагрузив шлюпки больными, съехали на берег. Там они сразу же услышали потрясающие новости: во Франции казнён король и провозглашена республика.
Обрадованные, возбуждённые матросы бросились назад, на корабли, и разорвали в клочья белое королевское знамя.
– Я вас всех сгною в тюрьме! – кричал д’Орибо, размахивая кулаками. – Я вас вздёрну на реи!
– Бей королевских собак! – отвечали матросы. – Да здравствует свобода!
Ла-Биллардьер присоединился к восставшим.
Но д’Орибо и офицерам удалось бежать и спрятаться во дворце голландского губернатора. Голландские власти, узнав о восстании на французских кораблях, всполошились. Революционная волна, пожалуй, распространится по всему острову, и тогда конец голландскому владычеству на Яве. Голландия, как и все остальные европейские страны, находилась в состоянии войны с Французской республикой и поддерживала французских монархистов. Губернатор приказал войскам и флоту во что бы то ни стало овладеть восставшими кораблями.
После короткого кровопролитного боя измученные болезнями и лишениями матросы сдались. Их арестовали, зачинщиков расстреляли, а остальных посадили по разным тюрьмам Индонезии. Во время сражения коллекции, собранные трудолюбивым Ла-Биллардьером, погибли почти полностью. Сам Ла-Биллардьер попал на родину только через много лет.
Так кончилась экспедиция адмирала д’Антркасто.
Два знаменитых русских мореплавателя, Иван Крузенштерн и Юрий Лисянский, подружились ещё в морском кадетском корпусе.
В царствование Екатерины II морской кадетский корпус, где учились мальчики, из которых готовили военных моряков, находился в Кронштадте. Крузенштерн был старше Лисянского почти на три года, но эта разница в возрасте нисколько не мешала им дружить. Их объединяла одна общая мечта: они оба мечтали совершить кругосветное путешествие.
Жадно слушали они предания о славных походах отважных русских моряков – Семёна Дежнёва, Беринга, Чирикова, братьев Харитона и Дмитрия Лаптевых. В те времена русский флот был уже могущественным флотом, а русские моряки – опытными моряками. Немало замечательных открытий совершили они в Ледовитом океане, в Охотском море, в северной части Тихого океана. На протяжении XVIII века русский военный флот выиграл много сражений и в Балтийском море, и в Чёрном, и в Средиземном, но всё это были воды Северного полушария, сравнительно близкие. Ещё ни один русский корабль ни разу не пересёк экватор, не совершил плавания вокруг земного шара.
Там, в тропических и южных морях, в далёких океанских просторах, плавали корабли Англии, Голландии, Франции, Испании, Португалии, но не России. Англичане, французы, голландцы, испанцы, плавая по этим южным морям, покоряли далёкие земли, грабили их, обращали жителей в рабство и торговали рабами. Из-за этих земель они постоянно ссорились между собой и старательно оберегали их от иностранцев.
В морском корпусе ходили неясные слухи, будто императрица Екатерина собирается отправить русский корабль в кругосветное плавание. На чём основаны эти слухи и достоверны ли они, никто не знал. Однако многие утверждали, что главой этой экспедиции будет назначен отважный морской офицер Григорий Иванович Муловский, один из опытнейших моряков русского флота. И Крузенштерн с Лисянским мечтали познакомиться с Муловским и упросить его взять их с собой.
Крузенштерну скоро удалось познакомиться с Муловским, но при таких обстоятельствах, когда ни о каком кругосветном плавании нечего было и думать.
Шведский король Густав III в 1788 году объявил войну России и весь свой могучий флот направил к русским берегам. Шведы надеялись, разгромив русский флот, вернуть себе все те земли на побережье Балтийского моря, которые отнял у них Пётр I.
Русское правительство стало спешно готовить эскадру для отражения нападения шведского флота. Выяснилось, что на русских военных кораблях не хватает офицеров. И пришлось ряд воспитанников морского кадетского корпуса досрочно произвести в мичманы.
Четырнадцатилетний мичман Юрий Лисянский попал на фрегат «Подражислав», а семнадцатилетний мичман Иван Крузенштерн – на линейный корабль «Мстислав», которым командовал Григорий Иванович Муловский.
Во главе русской эскадры стоял адмирал Грейг, опытный, заслуженный моряк, отличившийся ещё в Чесменском бою, когда был сожжён турецкий флот. Обе эскадры – и русская и шведская – встретились 6 июля 1788 года в Финском заливе, в пятидесяти километрах к западу от высокого скалистого острова Гогланд.
Силы были равные. Погода стояла жаркая, почти безветренная, и это очень затрудняло движение кораблей. Эскадры построились двумя линиями – одна против другой. Грянули пушки, и началось ожесточённейшее сражение, вошедшее в историю под именем Гогландского боя.
Много часов длился этот бой, и, несмотря на равные силы, победа досталась русским. Один из крупнейших шведских кораблей, «Принц Густав», сдался в плен, а остальные корабли шведской эскадры, едва стемнело, обратились в бегство. Но и русским недёшево досталась эта славная победа. Они потеряли в Гогландском бою более трёхсот человек убитыми и более шестисот ранеными. И одним из самых пострадавших кораблей был «Мстислав», на котором служил мичман Крузенштерн.
Адмирал Грейг в своём донесении особо отметил мужество команды «Мстислава». Искалеченный ядрами шведских пушек, еле управляемый, «Мстислав» до конца не вышел из боя. Палубы его были залиты кровью, вода сквозь пробоины хлынула в трюмы, и всё же он шёл за адмиральским кораблём и принял участие в преследовании шведской эскадры, попытавшейся скрыться. Потом повсюду долго повторяли слова, сказанные командиром «Мстислава» Муловским: «Пока мой корабль держится на воде, он не отстанет от своего адмирала».
На «Мстиславе» были убиты и ранены почти все офицеры, и самый младший из офицеров, мичман Крузенштерн, сделался помощником командира корабля. Спасаясь от преследования, шведская эскадра укрылась в морскую крепость Свеаборг. Адмирал Грейг решил запереть её в Свеаборге, не дать ей оттуда выйти. Свеаборг оказался для шведов ловушкой. Русский флот до поздней осени сторожил их там, не выпуская ни одного корабля.
Во время этой долгой осады, когда «Мстислав» без конца, днём и ночью, бороздил водную ширь под Свеаборгом, Крузенштерн сблизился со своим командиром. И больше всего сблизила их всё та же мечта – совершить кругосветное плавание.
Однажды Крузенштерн спросил у Муловского:
– Говорят, Григорий Иванович, вам обещано было, что вы поведёте русский корабль вокруг света. Правда ли это?
– Правда, – ответил Муловский. – Не очень твёрдо обещали, но разговоры такие были. Быть может, если бы не помешала война, я бы уже готовился к отплытию.
– А после войны поплывёте?
– Буду добиваться. Разрешат – поплыву.
– А меня с собой возьмёте?
Муловский улыбнулся.
– Вас первого назначу к себе на корабль, – сказал он.
Гогландский бой, в сущности, решил судьбы войны. Шведам стало ясно, что победить Россию и отнять у неё прибалтийские земли – задача для них непосильная. И всё же война продолжалась ещё целых два года. «Мстиславу» пришлось участвовать ещё во многих стычках и сражениях. И в одном из этих сражений, в конце 1789 года, был убит славный командир «Мстислава» Григорий Муловский.
Крузенштерн чувствовал себя осиротевшим. Он потерял друга и руководителя.
3 августа 1790 года был наконец подписан мир. К этому времени у девятнадцатилетного Крузенштерна была уже слава опытного, заслуженного моряка. Корабли вернулись на Кронштадтский рейд. Здесь, в Кронштадте, Крузенштерн снова встретился со своим другом Юрием Лисянским, тоже побывавшим во многих сражениях, выросшим и возмужавшим.
– Не слышал ли ты, – спросил он его, – не собираются ли послать корабль в кругосветное плавание?
– Нет, не слыхал, – ответил Лисянский.
Со смертью Муловского русское правительство окончательно отказалось от этого плана. Крузенштерну предстояло до конца своих дней мирно и однообразно служить в Кронштадте.
А Крузенштерн был неукротимо любознателен. Никогда не чувствовал он себя удовлетворённым тем, что знал и видел, постоянно ему хотелось знать и видеть ещё и ещё. Он мечтал повидать весь мир, а судьба складывалась так, что ему не удавалось выйти за пределы Балтийского моря. Он любил свою родину, он любил славу русского флота и мечтал умножить её отважными подвигами на далёких морях. Он любил своё искусство моряка и хотел совершенствоваться в нём. Но чтобы совершенствоваться, нужно плавать, а всё то, чему можно было научиться на Кронштадтском рейде, он уже знал.
Но вот в 1793 году русское правительство решило отправить несколько наиболее способных молодых моряков в Англию для усовершенствования в мореходном деле. Услышав об этом, Крузенштерн подал просьбу, чтобы и его отправили вместе с ними, и получил согласие. Так попал он в Англию, в большой портовый город Гуль.
С этого дня начались его необычайные приключения.
Отправляясь в Англию, он затаил одну мечту. Он решил побывать в Индии, которая в те времена была английской колонией.
Однако скоро он убедился в том, что именно в Индию попасть труднее всего. Из всех своих заморских владений Англия больше всего дорожила Индией и старательно следила, чтобы туда не проник ни один иностранец.
Приезду молодых русских офицеров английское правительство было радо. Англия вела войну с Францией, и боевые действия происходили главным образом на морях. Русские ехали в Англию, чтобы поучиться у англичан, а англичане были счастливы, что им удастся поучиться у русских. Англичане отлично знали, что у всех этих молодых русских офицеров за плечами огромный опыт победоносной морской войны со Швецией.
Крузенштерна приняли мичманом на английский фрегат. И фрегат этот отправился вовсе не в Индию, а в Канаду: оберегать английские владения на реке Святого Лаврентия от французов и их союзников – американцев.
У берегов Канады Крузенштерн провёл почти два года, участвовал во многих сражениях и был произведён в лейтенанты. Война кончилась, и фрегат получил приказание плыть назад, в Англию. Но у берегов Соединённых Штатов он налетел на скалу и разбился.
Крузенштерна спасли американские рыбаки. Так оказался он в Соединённых Штатах Америки.
Соединённые Штаты были тогда совсем ещё молодой страной. Всего несколько лет назад стали они самостоятельным государством – после долгой и трудной войны за независимость. Американцы ненавидели англичан, от владычества которых только что избавились. Но, узнав, что Крузенштерн не англичанин, они отнеслись к нему хорошо.
Долго странствовал он по стране, из города в город, и наконец попал в Филадельфию, тогдашнюю столицу Соединённых Штатов. И Джордж Вашингтон, первый американский президент, пригласил его к себе и беседовал с ним.
Дело в том, что военный флот Соединённых Штатов в то время был мал и слаб. Соединённые Штаты для развития своего флота прежде всего нуждались в опытных моряках, но своих моряков было у них мало, а англичанам они не доверяли. Крузенштерн не был англичанином и имел большой морской и боевой опыт участника двух войн – России со Швецией и Англии с Францией. Вашингтон знал об этом и предложил ему поступить на службу в американский флот.
Крузенштерн находился в положении безвыходном: у него не было ни денег, ни возможности уехать, и ему ничего не оставалось, как согласиться. Он поставил только одно условие: пусть его назначат на такой корабль, который направляется в какое-нибудь дальнее плавание.
Американские корабли в те времена не часто совершали дальние плавания, но как раз один из них собирался идти из Бостона в Караибское море[8], к Антильским островам. Это было не особенно далеко, но давало возможность побывать в тропиках, где Крузенштерн не бывал никогда. Обласканный президентом, Крузенштерн поехал в Бостон и поступил на корабль.
Крузенштерн побывал на острове Барбадос, в Караибском море, повидал тропические леса, негров-невольников, под бичами надсмотрщиков обрабатывавших плантации сахарного тростника, и вернулся в Бостон. Служба в американском флоте ему не понравилась. Учиться ему здесь было нечему, да и в Индию на американском корабле не попадёшь.
В Индию можно было попасть только из Англии. В Бостоне как раз стоял английский военный корабль, который собирался вернуться в Англию. И капитан этого корабля согласился взять с собой Крузенштерна.
К тому времени война между Англией и Францией возобновилась. И едва они вышли из Бостона, как на них напали два французских военных корабля. Начался бой, потом артиллерийская перестрелка, которая продолжалась полтора месяца, пока все три корабля, сражаясь, не перешли через весь Атлантический океан и не добрались до английских берегов.
Корабль, на котором находился Крузенштерн, вошёл в гавань полуразрушенным – в него во время пути попало шестнадцать ядер.
В Англии Крузенштерну советовали вернуться в Россию – английское правительство больше в нём не нуждалось. Но Крузенштерн не торопился возвращаться – он ещё не побывал в Индии.
Из Англии в Индию уходило много судов, но ни одно из них не соглашалось взять Крузенштерна. Англичане считали, что русскому моряку в Индии делать нечего. Тогда Крузенштерн придумал хитрый план: поехать сначала в Южную Африку, на мыс Доброй Надежды. В те времена все корабли, отправлявшиеся из Европы в Индию, огибали Африку, и мыс Доброй Надежды находился как раз на половине пути. Расчёт Крузенштерна строился на том, что многие корабли, идущие в Индию, вынуждены у мыса Доброй Надежды пополнять свою команду, потому что во время долгих плаваний моряки часто гибнут. А в Южной Африке моряков мало, и английские капитаны волей-неволей будут сговорчивее.
Крузенштерн нанялся в Англии на торговый корабль, идущий в Южную Африку. Возле мыса Доброй Надежды был расположен город Капштадт, в те времена ещё совсем небольшой. В Капштадте Крузенштерн сошёл с корабля и стал ждать.
В гостинице он познакомился с двумя английскими офицерами, которые тоже мечтали попасть в Индию на каком-нибудь проходящем мимо судне. Через несколько дней на Капштадтском рейде появился английский фрегат «Птица». Он шёл из Ливерпуля в Индию, но у африканских берегов половина его команды умерла от малярии. Капитан решил набрать в Капштадте новых моряков. Он с радостью согласился взять не только двух английских офицеров, но и их товарища Крузенштерна, несмотря на то что тот иностранец. Крузенштерн и оба английских офицера сейчас же отвезли на фрегат свои вещи и вернулись в город погулять, потому что «Птица» отходила только на следующий день.
Утром Крузенштерн встретил возле порта обоих англичан, собиравшихся в Индию вместе с ним, и они сказали ему:
– Отказывайтесь! Это гроб, а не корабль. Мы узнали совершенно достоверно, что он едва держится на воде. Мы уже и вещи свои перевезли назад, на берег.
Крузенштерн выслушал их и поехал за своими вещами.
Капитан встретил его на фрегате и сказал:
– Я рад, что вы не оказались таким же трусом, как ваши товарищи, и решились ехать со мной.
После этих слов у Крузенштерна не хватило духу признаться капитану, что он тоже приехал за своими вещами. И он остался на фрегате.
И они совершенно благополучно доплыли до Калькутты, которая в те времена была столицей британских владений в Индии. Но когда в калькуттском доке осматривали фрегат, сбежался чуть ли не весь город. Оказалось, что в днище фрегата была пробоина. В пробоине этой застрял, как пробка, обломок скалы и спас моряков от неминуемой гибели. Обломок держался в дыре едва-едва, малейший толчок мог выбить его вон.
В Индии Крузенштерн прожил около двух месяцев. Его тянуло всё дальше и дальше. Он поступил на корабль, который направлялся в Индокитай. В Индокитае он заболел тропической лихорадкой, провалялся несколько недель на полу в малайском госпитале и еле выжил. Когда он поправился, ему посоветовали как можно скорее покинуть страну с таким вредным климатом и вернуться в Европу. Но до Европы было далеко, а до Китая близко. Не мог же он пропустить такой случай и не побывать в Китае.
Китайское правительство не пускало европейские корабли в китайские порты. Разбойничьи нравы западноевропейских держав хорошо были известны китайцам хотя бы по хозяйничанью англичан в Индии и голландцев в Индонезии. Но португальцам ещё в XVI веке удалось завладеть в Южном Китае портом Макао, возле Кантона. Макао был центром всей европейской торговли с Китаем. И Крузенштерн отправился в Макао.
В Макао он прожил целых полгода, изучая китайские нравы, присматриваясь к торговле. С каждым днём его всё больше тянуло на родину. Он чувствовал, что пора возвращаться.
Из Макао шёл в Англию корабль. У Крузенштерна была уже слава первоклассного моряка, и капитан охотно взял его к себе в помощники. Крузенштерн прибыл в Англию, а из Англии – в Россию. Была уже осень 1799 года.
Слава Крузенштерна, опередив его, достигла Кронштадта, Петербурга. Молодые русские моряки с восхищением смотрели на вернувшегося путешественника. Приключения его были так удивительны, что многие отказывались им верить. Шутка ли – одинокий молодой человек без всякой помощи со стороны правительства, без денег, из одной только любознательности, объездил Америку, Африку, Индию, Китай и благополучно вернулся на родину.
– Уж не тот ли это Иван Крузенштерн, который в Гогландской битве был на «Мстиславе» у Муловского? – спрашивали моряки постарше.
– Тот самый.
– А что он теперь собирается делать?
– Он обратился к правительству с просьбой отправить его на русском корабле в кругосветное плавание…
Слыша об этом, все с сомнением качали головой.
Пока Крузенштерн странствовал, императрица Екатерина II умерла и русским императором стал её сын Павел, угрюмый и жестокий деспот. Все знали, что он не любил никаких просьб и проектов. А к поданной в правительство просьбе Крузенштерна был приложен подробный проект организации и подготовки кругосветного путешествия. Вельможи Павла не осмелились решать сами и отнесли просьбу и проект к императору. Павел прочитал и воскликнул:
– Что за чушь!
Однако в Петербурге нашлись люди, которым проект Крузенштерна вовсе не показался чушью.
Это были купцы из так называемой Российско-Американской компании, основанной для торговли с русскими владениями в Северной Америке.
В те времена Россия владела на Тихоокеанском побережье Северной Америки обширными землями. Эти владения включали в себя полуостров Аляску и прилегающие к нему многочисленные острова. На эти земли Россия имела бесспорные права, так как открыли их в 1741 году два русских мореплавателя – Беринг и Чириков. По следам Беринга и Чирикова туда двинулись отважные русские охотники за пушным зверем, которых тогда называли промышленниками. В той части Америки пушного зверя было видимо-невидимо, и вслед за промышленниками туда двинулись купцы. Они скупали у промышленников и индейцев меха и продавали им соль, хлеб, порох. Многие из этих купцов разбогатели, особенно один купец, родом из города Рыльска, Григорий Иванович Шелехов.
Шелехов был человек умный, талантливый, подлинный русский патриот. Он не только торговал, но и заботился об укреплении власти России в этой далёкой стране, об улучшении жизни русских поселенцев. Он составлял подробные карты, строил крепости, основывал школы. Императрица Екатерина прослышала о его деятельности и вызвала его в Петербург. В Петербурге Шелехов выдал свою дочь и наследницу замуж за одного из екатерининских вельмож. И сейчас же стал сколачивать с другими купцами компанию для расширения торговли с русскими владениями в Америке.
Это и была Российско-Американская компания. До начала её деятельности Шелехов не дожил – он умер в 1795 году, а через несколько месяцев умерла и покровительствовавшая ему Екатерина. Вступивший на престол Павел, подозрительный, невежественный и не любивший всё, чему покровительствовала его мать, долго не соглашался утвердить устав компании. Прошло несколько лет, прежде чем его удалось убедить, и Российско-Американская компания была официально разрешена только в 1799 году, незадолго до возвращения Крузенштерна.
Проект Крузенштерна, поданный им императору Павлу, сразу стал известен руководителям компании и взволновал их чрезвычайно. Да и как было не взволноваться, когда в проекте Крузенштерна были два утверждения, основанные на его собственном опыте, которые сулили компании огромное увеличение её барышей. Во-первых, Крузенштерн утверждал, что провоз груза из Европы в Русскую Америку морем вокруг Африки или Америки обойдётся во много раз дешевле, чем провоз того же груза сухим путём, через Сибирь, как возили до сих пор. Во-вторых, он утверждал, что за купленную в Америке пушнину в Китае заплатили бы гораздо дороже, чем в Европе. Это доказал капитан Лаперуз, который так дорого продал в Макао привезённые из Америки меха. Но особенно важно было первое его утверждение. Чтобы понять всю его важность, нужно знать, каков был в XVIII веке единственный известный путь в Русскую Америку.
Вот как ездили туда из Петербурга или из Москвы.
Весной садились в коляску и, меняя лошадей через каждые сто вёрст, неслись на восток. В июне переезжали через Волгу, в июле – через Уральские горы, в августе были на берегах Оби. Переправлялись через Обь, затем через Енисей и прибывали к первому снегу в Иркутск. Здесь ждали, пока установится настоящая зима, садились в сани и неслись по замёрзшему руслу Лены до Якутска. В Якутск прибывали в январе и оставались там до весны, потому что путешествие по тайге зимой невозможно. Весной – распутица, половодье, ехать тоже нельзя. Дожидались июня и на оленях отправлялись в дальнейший путь по лесным тропинкам. К августу были в Охотске, на берегу Охотского моря.
Сухопутное путешествие кончалось, начиналось путешествие морское. В ужасе разглядывал путешественник крохотные судёнышки, паруса, сшитые из лоскутков, канаты, связанные из обрывков. Путешественнику объясняли, что паруса, канаты, гвозди и якоря для этих кораблей привезены обозами в Охотск из Петербурга через Волгу, Урал, Обь, Енисей, Иркутск и Якутск. Чтобы уложить на возы такие крупные вещи, их в Петербурге разрывали и разламывали на части, а в Охотске сшивали, связывали и сковывали вновь. Провоз одного пуда из Петербурга в Охотск стоил целое состояние.
Пускаться в море на этих судах корабельщики решались только в июле, когда стоит тихая погода, потому что даже средней силы ветер рвал лоскутные паруса на части.
В июле подымали паруса, переплывали Охотское море и в сентябре попадали на Камчатку. На Камчатке снова зимовали и только следующим летом отправлялись через Берингово море в Америку.
Русский купец, потратив несколько лет своей жизни, приезжал в Америку, скупал там меха за бесценок. Потом, потратив ещё несколько лет, возвращался с этими мехами в Петербург и продавал их в шестьсот раз дороже. Но, подсчитав свои прибыли и убытки, купец с ужасом убеждался, что дорога съела почти все его барыши.
Нетрудно себе представить, как волновались купцы Российско-Американской компании, когда познакомились с подсчётами Крузенштерна, неопровержимо доказывавшими, что проезд из Петербурга в Русскую Америку сухим путём, через Сибирь, гораздо труднее, длительнее и, главное, несравненно дороже, чем проезд морем мимо мыса Горн – южной оконечности Америки, или мыса Доброй Надежды – южной оконечности Африки.
Сам Крузенштерн в действительности мало интересовался доходами Российско-Американской компании. Он был настоящим моряком и любил море, путешествие, славу России. Неугомонный, беспокойный, предприимчивый, он не в силах был долго сидеть на одном месте. Он понимал, что без помощи Российско-Американской компании ничего не добьётся, и растравлял воображение купцов мечтами о несметных богатствах только для того, чтобы они поддержали его проект.
Но всем планам Крузенштерна был нанесён жестокий удар, когда Павел, прочитав проект, воскликнул: «Что за чушь!» Купцы отчаялись и махнули рукой – все их мечты рухнули.
Однако Крузенштерн не терял надежды. Он был не из тех, кто отчаивается. Он твёрдо верил в свою удачу. Служа на корабле, который и зиму и лето стоял в Ревельском порту, он посылал письмо за письмом в Адмиралтейство. В этих письмах он на все лады доказывал великую пользу, которую принесёт русскому флоту исполнение его проекта: кругосветное плавание будет великолепной школой для русских матросов и морских офицеров.
«Они там, в Петербурге, ещё передумают, – говорил он друзьям. – Я умею ждать и дождусь».
И действительно дождался.
В 1801 году император Павел был убит. В заговоре участвовал его сын Александр, который вступил на престол под именем императора Александра I. Российско-Американская компания сейчас же обратилась за помощью к новому императору.
Купцы на этот раз повели дело гораздо тоньше: они предложили важнейшим вельможам и самому Александру стать членами их компании и сулили им необыкновенные выгоды. И вельможи и Александр согласились.
Это была своего рода взятка, которая решила всё. Не станет же император мешать делам компании, членом которой он сам состоит!
Проект утвердили. Казначейство выдало деньги на покупку двух кораблей. Иван Фёдорович Крузенштерн был произведён в чин капитан-лейтенанта и назначен начальником экспедиции. В выборе помощников ему предоставили полную свободу – он мог сам, никого не спрашивая, навербовать команды для своих кораблей. И путь, которым пойдут его корабли вокруг света, предоставили выбрать ему самому.
«Не теряйте времени, – писали Крузенштерну из морского департамента. – Его императорское величество хочет, чтобы вы немедленно принимались за дело».
Крузенштерну было тридцать два года, он недавно женился и вскоре должен был стать отцом. Тяжело было надолго расставаться с семьёй. Жена плакала и не хотела его отпускать. Но отступать он не собирался – наконец-то мечта всей его жизни начала осуществляться!
Прежде всего нужно было решить, кто будет командовать вторым кораблём. И Крузенштерн сразу вспомнил о своём старом друге – Юрии Фёдоровиче Лисянском.
Лисянский, так же как и Крузенштерн, был уже к этому времени капитан-лейтенантом. Так же как и Крузенштерн, он побывал за границей – правда, не столь долго и не столь далеко. Так же как и Крузенштерн, он считался одним из самых опытных и образованных молодых офицеров русского флота. Крузенштерн не был уверен, будет ли Лисянский доволен, если его старый товарищ станет его начальником.
Он пригласил Лисянского к себе и спросил его напрямик:
– Хочешь поехать под моим начальством вокруг света?
– Хочу, – ответил Лисянский, не раздумывая.
– Хорошо, – сказал Крузенштерн. – Одним кораблём буду командовать я, а другим ты.
Они вдвоём принялись подбирать моряков для своих кораблей. Но тут возникли новые затруднения: некоторые адмиралы заявили, что русские моряки не годятся для такого трудного плавания.
– Надо нанять английских матросов, – советовали они. – У англичан есть опыт и привычка. С нашими матросами дальше Балтийского моря не поплывёшь. Пусть флаги на кораблях будут русские, а матросы – англичане.
Но Крузенштерн не соглашался.
– Какой же пользы мы добьёмся, если на наших кораблях поплывут англичане? – возражал он. – Я видывал в море и русских и англичан и знаю, что русский моряк справляется с бурями не хуже англичанина, а порою даже лучше.
В конце концов ему удалось настоять на своём. Команды обоих кораблей он набрал из русских моряков. Только троих иностранцев пригласил Крузенштерн с собой в путешествие. И все трое были учёные: замечательный швейцарский астроном Горнер и два немецких естествоиспытателя – Тилезиус и Лангсдорф. Крузенштерн написал им письма, и они с радостью согласились принять участие в экспедиции.
Тем временем правительство дало экспедиции ещё одно поручение: отвезти в Японию русского посла.
Япония, расположенная так близко от русских владений на Дальнем Востоке, была в то время русским почти неизвестна. Японцы не пускали к себе европейцев. Для одной только Голландии делали они исключение – голландские корабли имели право заходить в японский порт Нагасаки.
Россия тоже хотела добиться этого права для своих кораблей. Торговля с таинственной Японией сулила большие выгоды. Да и нужно было собрать сведения о таком близком и, по слухам, могущественном соседе. И русское правительство решило отправить на одном из кораблей Крузенштерна посла к японскому императору для переговоров об условиях будущей торговли.
Послом Александр I назначил камергера Николая Петровича Резанова.
Николай Петрович Резанов был тот самый вельможа, который женился на дочери купца Григория Шелехова, основателя Российско-Американской компании. После смерти Шелехова он, его наследник, оказался одним из крупнейших пайщиков компании и был чрезвычайно заинтересован в предстоящей экспедиции. Он очень обрадовался возможности поехать с Крузенштерном – ему хотелось самому присмотреть за торговыми операциями.
Человек он был неглупый и понимал, что с пустыми руками ехать в Японию нельзя. По его настоянию Александр приказал приготовить подарки для японского императора.
Тут, кстати, вспомнили о том, что в России есть несколько японцев. К Алеутским островам, где жили русские звероловы, в 1793 году было принесено бурей заблудившееся японское рыбачье судёнышко. Оно разбилось о береговые скалы, но рыбаков русские спасли. С Алеутских островов этих японских рыбаков перевезли в Иркутск и там поселили.
И вот теперь о них вспомнили.
– Нужно бы взять этих японцев с собой и отправить на родину, – говорил Резанов. – Этим мы докажем своё желание жить с Японией в дружбе, и японское правительство лучше нас встретит.
И в Иркутск помчались курьеры – за японцами.
Наконец оба корабля, предназначенные для экспедиции, прибыли на Кронштадтский рейд. Это были крупные парусные шлюпы – один в четыреста пятьдесят тонн, другой в триста семьдесят. Предстояло дать им имена. Крузенштерн решил назвать большой корабль, командовать которым будет он сам, – «Надеждой».
«Всех моряков ведёт в путь надежда», – говорил он.
А второй корабль, командовать которым поручили Лисянскому, назвали «Невой».
В Кронштадт начали прибывать моряки, будущие спутники Крузенштерна. Первым своим помощником на «Надежде» Крузенштерн назначил опытного моряка Макара Ивановича Ратманова. Лейтенантами были Фёдор Ромберг, Пётр Головачёв и Ермолай Левенштерн. Кроме того, на «Надежде» оказалось и два совсем молоденьких офицера: мичман Фаддей Беллинсгаузен и мичман Отто Коцебу. Никто тогда, конечно, не мог предвидеть, что именно этим двум самым младшим спутникам Крузенштерна предстояло в дальнейшем, много лет спустя, прославить свои имена и сделаться гордостью русского флота. Никто не подозревал, что придёт время, когда Коцебу и Беллинсгаузен будут сами водить корабли вокруг света, а Беллинсгаузен к тому же откроет целый материк – тот Южный материк, который не удалось открыть Куку, – Антарктиду.
Лисянскому было разрешено самому выбрать себе помощников, и он взял на «Неву» двух лейтенантов – Павла Арбузова и Петра Повалишина.
Матросов Крузенштерн выбирал с особенной осторожностью. Первое его условие заключалось в том, чтобы матрос ехал добровольно. В те времена русские матросы были крепостные и посылались на корабли большей частью против своего желания. Крузенштерн знал, что такие матросы для трудного и долгого плавания не годятся. Он брал только желающих и даже назначил им жалованье, случай в России совсем небывалый, сто двадцать рублей в год. Желающих оказалось очень много. Их всех осмотрел доктор Эспенберг, судовой врач «Надежды», и выбрал только самых здоровых.
Учёные Горнер, Тилезиус и Лангсдорф тоже приехали уже в Кронштадт. 10 июня 1803 года корабли начали торопливо грузить. Это было дело нелёгкое и требовавшее немало времени: кроме запаса провизии на три года, нужно было ещё взять с собой товары Российско-Американской компании и подарки для японского императора. Провизия состояла из нескольких тысяч бочек солонины и сухарей. Всё остальное, необходимое для прокормления команды, Крузенштерн собирался покупать в разных портах по дороге. На Камчатку и на Аляску Российско-Американская компания отправляла с Крузенштерном шесть тысяч пудов железа, спирт, ружья, порох и много других вещей. Всё это к 6 июля было погружено в трюмы. Корабли могли бы уже выйти в море, но не хватало подарков, японцев и посла.
Посол Резанов прибыл со свитой только 20 июля. Он привёз с собой подарки – огромные драгоценные зеркала в золотых рамах. Зеркала эти нужно было поместить на «Надежде» с большой осторожностью, чтобы они не разбились и не испортились в пути.
Посла сопровождала свита. Состояла она, как написано было в постановлении коллегии иностранных дел, из «благовоспитанных молодых людей». Вот их имена: майор Фредерици, надворный советник Фос, художник Степан Курляндцев, доктор медицины Бринкин и гвардии поручик граф Фёдор Иванович Толстой.
Все были очень озадачены, узнав, что молодого графа Фёдора Толстого причислили к «благовоспитанным людям». Он был, пожалуй, самым неблаговоспитанным молодым человеком во всём Петербурге. Задира, скандалист, пьяница и картёжник, граф Фёдор Толстой знаменит был тем, что очень часто дрался на дуэлях. Стоя под дулом пистолета, он проявлял необыкновенную храбрость. Он славился как отличный стрелок и стрелял в своих противников без всякого сожаления.
Кроме доктора Бринкина и художника Курляндцева, всем этим «благовоспитанным молодым людям» на корабле было нечего делать. Всех их вместе с сундуками и денщиками нужно было разместить по лучшим каютам. Крузенштерну, конечно, совсем не нравилось иметь на корабле столько бесполезных пассажиров, но приходилось подчиняться. Он ещё надеялся, что хоть японцы не приедут из Иркутска.
Однако через несколько суток курьеры, загнав по пути немало лошадей, примчали в Петербург пятерых японцев. Их перевезли в Кронштадт и поместили на «Надежде» в одной каюте.
Наконец всё готово. Ждать уже больше нечего. На «Надежде» находилось шестьдесят пять человек, на «Неве» – пятьдесят четыре. Можно трогаться в путь.
Подул лёгкий ветерок с востока. Оба корабля медленно вышли в море.
Было это 7 августа 1803 года.
На знакомом пути до Англии оба корабля встретила сильная буря. Это было как бы испытание, посланное в самом начале путешествия, – испытание, которое и корабли и люди вынесли с честью. Достигнув Англии, они зашли в маленький порт Фалмут.
6 октября оба корабля покинули Фалмут, вышли в Атлантический океан и направились к югу. Несмотря на то что надвигалась осень, с каждым днём становилось теплее.
19-го увидели огромную остроконечную гору, подымавшуюся, как казалось, прямо из вод океана. На вершине её сверкали полосы снега. Не верилось, что там может быть снег, потому что моряков мучила жара и они давно уже работали в одних рубашках.
Это был Тенерифский пик.
Вечером того же дня «Надежда» и «Нева» вошли в гавань городка Санта-Крус – столицу острова Тенериф и всех Канарских островов. Это был маленький сонный испанский городок с белыми домиками и плохо вымощенными узкими улицами, полный пьяных монахов, оборванных нищих, ослов, коз, свиней.
Вот что Крузенштерн записал в своём дневнике о Санта-Крусе:
«Всеобщая бедность народа и толпы тучных монахов, шатающихся ночью по улицам, возбуждают отвращение. Нищие обоего пола и всех возрастов, покрытые рубищами и носящие на себе знаки всех болезней, наполняют улицы вместе с монахами.
Инквизиция господствует здесь, как и во всех владениях испанских, и притом, по уверению многих, с великою строгостью для человека, свободно мыслящего. Ужасно жить в таком месте, где злость инквизиции и неограниченное самовластие губернатора действуют в полной силе, располагающей жизнью и смертью каждого гражданина. Здешний гражданин не имеет ни малейшей свободы…»
Крузенштерн запасся в Санта-Крусе пресной водой, свежим мясом, овощами, прекрасным тенерифским вином, дал погулять и отдохнуть своим морякам.
26 октября оба корабля опять вышли в море.
Ровно через месяц, 26 ноября, корабли перешли через экватор и вступили в Южное полушарие. Это был первый случай за всю историю русского флота, когда русские корабли пересекли экватор. Никогда прежде русским морякам не приходилось заплывать так далеко от родины.
Переход через экватор решили отпраздновать, как требует старинный морской обычай, издавна соблюдаемый на всех флотах мира. Одного весёлого матроса, Павла Курганова, имевшего, по словам Крузенштерна, «отменные способности и дар слова», нарядили Нептуном – древним богом морей, прицепили ему длинную бороду из пакли и дали в руки большие трёхзубые вилы. Нептун произносил грозные речи; его дразнили, он гонялся за всеми с ведром, обливал водой, махал трезубцем. Кончилось это всё плясками под звёздным тропическим небом.
18 декабря увидели берег Бразилии. В те времена Бразилия была португальской колонией. Крузенштерн повёл свои корабли вдоль берега к югу и через два дня ввёл их в гавань бразильского города Дестеро. Восемнадцать лет назад эту же гавань посетил Лаперуз.
«Надежда» одиннадцатью пушечными выстрелами приветствовала город, и городская крепость ответила ей салютом из одиннадцати выстрелов.
В Дестеро экспедиция задержалась на целых полтора месяца, потому что, едва корабли вошли в гавань и стали на якорь, выяснилось, что грот-мачта «Невы» слегка накренилась и треснула. Продолжать путешествие с такой мачтой было невозможно – её нужно было заменить новой. А в окрестностях Дестеро совсем не было мачтового дерева. Крузенштерну удалось договориться с бразильскими купцами, которые подрядились доставить подходящую мачту издалека. А это, конечно, должно было занять много времени.
Крузенштерна поразил жалкий вид португальских солдат. «Солдаты, – записал он, – несмотря на то что из Бразилии посылают в Лиссабон ежегодно множество алмазов, уже многие годы сряду не получают жалованья».
В ожидании мачты Крузенштерн поселил большую часть своих моряков на берегу. Губернатор, встретивший русских очень приветливо, предоставил им свою загородную виллу, где они могли отдыхать в полном покое. Учёные занялись изучением природы, а остальные гуляли по окрестностям и отдыхали.
Новый год офицеры встретили в гостях у губернатора. Странно было встречать Новый год в такую жаркую, душную ночь. В Южном полушарии январь – самый жаркий месяц года.
В Бразилии множество попугаев и длиннохвостых обезьян. Попугай там такая же обычная птица, как у нас ворона или воробей. Крузенштерн для забавы купил полдюжины попугаев самых необычайных цветов, посадил их в большую клетку и отправил на свой корабль. А граф Фёдор Толстой достал обезьяну, приручил её и с ней не расставался.
Окрестности Дестеро кишели бесчисленными ядовитыми змеями. «Я нередко удивлялся многим из наших спутников, – записал в своём дневнике Лисянский, – которые не подвергались никакому несчастному случаю, каждый день гоняясь за бабочками. Здесь их несметное множество, и наипрекраснейших в свете. Губернатор уверял меня, что посылаемые им курьеры в Рио-де-Жанейро во избежание укуса ядовитых змей, лежащих иногда поперёк дороги целыми стадами, принуждены бывают скакать на лошадях верхом с возможной скоростью… Из насекомых более всех забавляли нас огненные мухи… Взяв в руки трёх из них, можно читать книгу ночью. Мне самому случилось однажды с помощью такой мухи отыскать в темноте платок. Этими светящимися насекомыми столь наполнены здешние места, что от вечерней до утренней зари повсюду бывает довольно светло».
В конце января привезли наконец новую мачту, и корабельные плотники начали её устанавливать. Скоро всё было готово. 4 февраля 1804 года корабли покинули гавань Дестеро и направились дальше к югу.
Крузенштерн очень торопился. Мыс Горн можно обойти только в летние месяцы – декабрь, январь и февраль. В остальное время года здесь свирепствуют ураганы.
С каждым днём становилось всё холоднее. Матросы опять удивлялись: приближался март, по русским представлениям – весенний месяц, а погода портилась, тепло исчезало.
Начались бури. Волны подымали корабли и швыряли их в разные стороны. Нередко «Нева» и «Надежда» теряли друг друга из виду. Пока им удавалось всякий раз находить друг друга, но, кто знает, не придётся ли им длительное время плыть врозь. Когда наступило наконец затишье, продолжавшееся всего несколько часов, Крузенштерн направился на шлюпке к «Неве».
– Нам надо условиться, где мы встретимся, если туман и буря разлучат нас надолго, – сказал он капитану Лисянскому. – Кораблям, вероятно, придётся обходить мыс Горн поодиночке.
Обсудив положение, капитаны назначили местом свидания остров Пасхи в Тихом океане.
– Но если у острова Пасхи вы «Надежды» не найдёте, – сказал Крузенштерн, – ищите нас у острова Нукагива. Этот остров совсем не исследован, и нам необходимо там побывать.
Едва Крузенштерн вернулся на «Надежду», буря разбушевалась с новой силой. «Нева» исчезла в крутящемся тумане и больше не появлялась. Сквозь мрак и холод «Надежда» продолжала свой путь к югу.
Наконец, 3 марта, увидели мыс Горн, огромную чёрную голую скалу, о которую разбивались пенистые волны – гребни их были выше корабельных мачт. Осторожно, медленно «Надежда» обошла эту скалу и вышла в Тихий океан.
– Проскочили! – сказал Крузенштерн с облегчением.
Крузенштерн назначил Лисянскому встречу возле острова Пасхи, но обстоятельства сложились так, что заходить к острову Пасхи оказалось невыгодным. В южной части Тихого океана «Надежду» долго не оставляли бури, сильно задержали её и отнесли далеко на запад от первоначально намеченного курса. Чтобы подойти к острову Пасхи, пришлось бы возвращаться к востоку против сильного встречного ветра и потерять много времени. И Крузенштерн решил идти прямо к острову Нукагива и там ждать «Неву». Он очень спешил, потому что задержался в Бразилии дольше, чем предполагал, а осенью хотел быть уже в Японии.
Запасы пресной воды, взятой в Дестеро, подходили к концу, и Крузенштерн распорядился, чтобы никто на корабле не смел выпивать больше одной кварты в день. «Надежда» шла по неведомой части Тихого океана, где никогда ещё не был ни один корабль. Днём на салинге, а ночью на бушприте беспрестанно сидел матрос и смотрел, не видно ли земли.
Крузенштерн обещал вознаграждение тому, кто первый увидит землю. Но проходили дни и ночи, а кругом ничего не было, кроме волн.
17 апреля 1804 года перешли южный тропик. Ещё через двадцать дней, 7 мая, увидели наконец берега Нукагивы.
Остров Нукагива, один из Маркизских островов, был впервые замечен американским капитаном Ингрегэмом в 1791 году, за тринадцать лет до того, как его посетил Крузенштерн. Ингрегэм был невежественный торгаш и, посетив остров, не узнал о нём почти ничего. А Крузенштерну хотелось исследовать Нукагиву.
Остров казался густым тёмно-зелёным садом. В зелени разбросаны были розовые, оранжевые, белые пятна – деревья, покрытые яркими цветами. Крузенштерн и его спутники много слыхали о прелести тропических тихоокеанских островков, но такой пышности и красоты не ожидали.
«Надежда» шла вдоль берега, держась от него на расстоянии трёх миль. Лёгкий ветерок приносил на корабль пряный и сладкий запах леса. Крузенштерн осматривал берег в подзорную трубу. Он искал бухту, обозначенную на карте Ингрегэма под именем бухты Анны-Марии. Среди деревьев видел он крохотные, едва заметные фигурки голых людей, бегавших, прыгавших, размахивавших руками.
Из-за мыса появилась длинная, узкая лодка. Было в ней шестеро гребцов. Она быстро неслась к кораблю. Как большинство полинезийских лодок, она имела так называемый противовес, то есть бревно, плывущее рядом с нею и прикреплённое к ней палками; это бревно не давало лодке перевернуться. Сидевшие в лодке люди были голы, и Крузенштерн принял их всех за туземцев. Он очень удивился, когда туземец, находившийся на носу, вдруг поднял над собою развевающийся белый флаг.
В Европе белый флаг – знак мира. Но народы других частей света, как было известно Крузенштерну, знака этого не понимали. Немудрено, что моряки удивились, увидев белый флаг в лодке туземцев.
Лодка подошла вплотную к кораблю. Крузенштерн приказал бросить конец. Человек, державший белый флаг, вскарабкался по канату на палубу.
Голый, в одной только коротенькой юбочке, сплетённой из травы, он подошёл к Крузенштерну, низко поклонился и проговорил на чистом английском языке:
– Меня зовут Робертс. Я здешний житель. К вашим услугам, капитан.
Тут только Крузенштерн заметил, что человек этот белый. Вернее, был когда-то белым, потому что тропическое солнце обожгло его тело и покрыло тёмным загаром. Но всё же он был гораздо светлее коричневых островитян, сидевших в лодке. Команда «Надежды» с любопытством разглядывала странного гостя.
– Вы здешний житель? – удивлённо спросил Крузенштерн. – Как же вы сюда попали?
– Буду с вами откровенен, – ответил Робертс с поклоном. – Восемь лет назад я сбежал с английского военного корабля, проходившего мимо этого острова. Мой капитан много раз бил меня по лицу. После года службы у меня осталось только семь зубов. – Он открыл рот и показал беззубые челюсти. – Надеюсь, сэр, вы не отправите меня обратно в Англию. Я могу быть вам здесь очень полезен.
Крузенштерн, служивший в английском флоте, хорошо знал, как жестоко обращаются на английских кораблях с матросами. Знал он также, что пойманного беглого матроса ждёт в Англии виселица.
– Какую же пользу вы можете нам принести? – спросил он.
– Большую пользу, – убеждённо ответил белый островитянин. – Во-первых, я могу служить вам лоцманом и ввести ваш корабль в бухту Анны-Марии, а дело это для человека, не знающего прохода между рифами, очень нелёгкое. Во-вторых, я свободно говорю на языке здешних жителей и могу служить вам переводчиком. И в-третьих, я нахожусь в самых близких родственных отношениях с королём. И вы понимаете, сэр, что от меня отчасти зависит, как вас встретят туземцы.
Робертс сейчас же бойко вскочил на капитанский мостик рядом с Крузенштерном и повёл корабль меж розовых коралловых рифов в бухту Анны-Марии. Он показывал Крузенштерну глубокие безопасные места, и Крузенштерн видел, что без его помощи, пожалуй, трудно было бы ввести «Надежду» в бухту.
Пришлось признать, что Робертс может приносить пользу – он был хорошим лоцманом. Но был у него и бросавшийся в глаза крупный недостаток – необыкновенная болтливость. Истосковавшись по родному языку, он теперь трещал без умолку.
– Здесь на острове живёт ещё один белый, – говорил он. – Француз. Тоже беглый матрос. Негодяй, каких свет не видел. Заклинаю вас, капитан, остерегайтесь этого человека. Он непременно явится к вам, будет предлагать свои услуги. Но вы не верьте ни одному его слову и гоните в шею.
«Робертс боится конкуренции», – подумал Крузенштерн и спросил:
– Почему же он негодяй, этот француз? Что он такого негодного сделал?
– Он каждую минуту делает тысячи пакостей! – заговорил Робертс, приходя в ярость. – Он хочет меня убить. Он хочет поссорить меня с островитянами.
– Вы с ним единственные европейцы на острове, – сказал Крузенштерн. – Это должно было бы сблизить вас. Отчего вы с ним не помиритесь?
– Вы не знаете, что это за человек! – возразил Робертс. – Я сам вначале рассуждал, как вы, и много раз предлагал ему мириться. Но разве можно жить с ним в мире, если он всё время норовит тебя зарезать исподтишка!
«Надежда» благополучно прошла между рифами и стала на якорь посреди бухты. Мгновенно с берега к кораблю вплавь кинулось несколько сот островитян.
Они чувствовали себя в воде свободно, как на суше, разговаривали, плескались, двигались с необыкновенной быстротой и лёгкостью. Никогда ещё русским морякам не приходилось видеть таких отличных пловцов. Они тащили к кораблю на продажу кокосовые орехи, плоды хлебного дерева и бананы. Даже с тяжёлым грузом они плавали, как рыбы.
– А нельзя ли здесь купить свиней? – спросил Крузенштерн Робертса.
Команда «Надежды» много месяцев питалась одной солониной и мечтала о свежем мясе.
– Свиней тут мало, и островитяне ими очень дорожат, – ответил Робертс. – Боюсь, что они вам их продавать не станут.
Крузенштерн поручил вести торговлю с островитянами лейтенанту Ромбергу и доктору Эспенбергу. Они показали островитянам несколько железных топоров. Островитяне в воде подняли радостный крик, потрясая над головами кокосовыми орехами и бананами. Но Робертс по просьбе доктора Эспенберга объяснил им, что топоры они могут получить в обмен на свиней, а за фрукты им будут давать обломки железных обручей от старых бочек. Обручам они тоже обрадовались и охотно давали за них фрукты. Эспенберг и Ромберг спускали им с палубы куски железа на канатах. Островитяне отвязывали железо и привязывали к канатам свои товары. Торговали они вполне честно.
Подобно людям каменного века, они изготовляли все свои орудия только из камня, из дерева, из кости. Добывать металлы они не умели и поэтому железом дорожили чрезвычайно. «За кусок обруча, – пишет Крузенштерн, – давали они обыкновенно по пяти кокосов или по три и по четыре плода хлебного дерева. Они ценили такой железный кусок весьма дорого… Малым куском железного обруча любовались они, как дети, и изъявляли свою радость громким смехом. Выменявший такой кусок показывал его другим, около корабля плавающим, с торжествующим видом, гордясь приобретённою драгоценностью. Чрезмерная радость их служит ясным доказательством, что они мало ещё имели случаев к получению сего высоко ценимого ими металла».
Торговля продолжалась уже несколько часов, а свиней никто не привозил.
Крузенштерн убедился, что Робертс был прав: свежим мясом запастись в Нукагиве было очень трудно.
В четыре часа дня от берега отошла большая лодка, полная мужчин, и поплыла к «Надежде».
– Кто это? – спросил Крузенштерн у Робертса.
Русские видели, что лодок у островитян очень мало и что они предпочитали двигаться по морю вплавь. От берега до корабля было совсем недалеко, и любой островитянин мог переплыть это расстояние без всякого труда. Крузенштерн удивился, увидев островитян, которые ради такого короткого путешествия сели в лодку.
– Это едет к вам король Тапега, – сказал Робертс.
Едва лодка подошла к кораблю, спустили трап. Тапега взобрался на палубу вместе со свитой.
Ему было лет сорок пять. Он носил такую же юбочку, как остальные островитяне, но всё его тело и лицо были покрыты татуировкой, изображавшей листья, странных птиц и гроздья бананов. На вельможах, сопровождавших его, тоже были узоры, но не такие пышные и густые.
Крузенштерн повёл короля и его приближённых к себе в каюту. В каюте они держали себя важно и чинно. Крузенштерн подарил королю нож и двадцать аршин красной материи. Тапега сейчас же обмотал своё туловище материей, как катушку обматывают ниткой.
В капитанской каюте было большое зеркало, висевшее на стене. Это зеркало поразило и восхитило островитян. После нескольких неудачных попыток влезть в него они стали заглядывать в щель между зеркалом и стеной, стараясь разглядеть, что там находится. Король Тапега обрадовался своему отражению в зеркале и с наслаждением рассматривал себя, подымая ноги, руки, приседая, строя рожи. Крузенштерн с трудом оторвал его от этого занятия.
«Портрет жены моей, написанный масляными красками, особенно обратил на себя их внимание, – пишет Крузенштерн. – Долгое время занимались они оным, изъявляя разными знаками своё удивление и удовольствие. Кудрявые волосы, которые, вероятно, почитали они великою красотою, нравились каждому столько, что всякий на них указывал».
В соседней каюте висела клетка, где жили попугаи, купленные в Бразилии. Эти попугаи понравились им ещё больше, чем зеркало. Они никогда не видели таких пёстрых красивых птиц. Особенно понравились им красные, загнутые, словно крючки, клювы. Король произнёс несколько слов, обращаясь к Робертсу.
– Тапега просит вас подарить ему одного попугая, – сказал Робертс. – Но я, сэр, не советую дарить ему. Он любит выпрашивать.
– Пусть берёт, – сказал Крузенштерн. – Но спросите его раньше, не собирается ли он съесть этого попугая. Я дам ему птицу только с тем условием, что он будет о ней заботиться.
Но король есть попугая не собирался. Напротив, он стал подробно расспрашивать, чем его надо кормить, и по всему было видно, что он хочет его сохранить. Крузенштерн подарил ему маленького попугая. Тапега взял его в руки с величайшей осторожностью.
Когда снова вышли на палубу, Крузенштерн показал королю пушки и спросил через Робертса, знает ли король, что это такое.
– Знаю, – ответил король. – Это гром, который разрушает деревни.
«Здешним жителям, по-видимому, пришлось уже испытать на себе действие этого грома», – подумал Крузенштерн.
– Этот гром не принесёт тебе никакого вреда, Тапега, – сказал он королю, – если твои люди не будут обижать нас.
– Мои люди никогда не обижают чужестранцев, – ответил король с достоинством, – но бывает так, что чужестранцы обижают моих людей.
Крузенштерн отвёл Робертса в сторону и спросил его:
– Откуда у них такие сведения о пушках?
– Лет пять назад сюда заходил один английский корабль, – ответил Робертс. – Он остановился у противоположного берега острова. Капитан этого корабля хотел, чтобы островитяне доставляли ему провизию даром. И конечно, ничего не получил. Тогда он послал своих матросов на остров отбирать бананы и свиней. Но островитяне побили матросов камнями и заставили их вернуться на корабль. Капитан, обозлённый, велел палить из всех пушек и уничтожил две деревни. Островитяне хорошо запомнили канонаду – горы дрожали даже на этой стороне острова.
Стало темнеть. Король начал собираться домой. Крузенштерн обещал завтра приехать к нему в гости. Они расстались дружески.
На другой день, рано утром, к кораблю подошла лодка. Двое островитян привезли Крузенштерну в подарок от Тапеги большую свинью. Свинья, связанная, была втащена с помощью канатов на палубу. Наконец-то Крузенштерн мог накормить свою команду свежим мясом! Это была первая свинья, которую удалось достать на Нукагиве. Он отлично понимал ценность королевского подарка – ведь островитяне не соглашались менять своих свиней даже на железные топоры.
Через час Крузенштерн поехал на берег, чтобы отдать королю визит. Заодно он хотел поискать речку, где можно было бы запастись пресной водой.
Всем хотелось ехать вместе с капитаном. Каждый мечтал погулять по твёрдой земле. Крузенштерн собирался сначала взять с собой только посла Резанова, двух лейтенантов и шестерых вооружённых матросов под начальством поручика Фёдора Толстого для охраны, но, увидев, как были огорчены остальные, он решил захватить с собой ещё человек пятнадцать.
– Как вы думаете, Робертс, – спросил он англичанина, который теперь не отходил от него, – не опасно ли оставлять корабль под защитой такой маленькой команды? Ведь почти все едут на берег…
Вокруг корабля по-прежнему барахталось в воде множество туземцев.
– А вы объявите корабль табу, – посоветовал Робертс, – и никто не посмеет коснуться корабля.
Крузенштерн слышал о действии на полинезийцев – жителей тихоокеанских островов – таинственного слова «табу». Об этом рассказано у многих путешественников. Табу можно было наложить на всё, что угодно: на жилище, пищу, оружие, человека. Ни один островитянин не решался даже близко подходить к предмету, заколдованному словом «табу». Это суеверие помогало жрецам властвовать над народом. Одно смущало Крузенштерна: может ли он объявить табу, если это право предоставлено только жрецам?
– Вы выше, чем жрец, – вы святой, – объяснил ему Робертс. – Островитяне твёрдо уверены, что корабли белых приходят к ним с облаков, где живут боги.
Табу над «Надеждой» было объявлено так: Крузенштерн вышел на палубу с рупором под мышкой и замахал рукой, чтобы привлечь внимание плававших в бухте людей. Когда они все оглянулись на него, он поднёс рупор ко рту и трижды громко проревел замогильным голосом:
– Табу! Табу! Табу!
И указал рукой на свой корабль.
А чтобы табу было крепче, он по совету Робертса велел выстрелить из пушки холостым зарядом.
Островитяне очень перепугались, и Крузенштерн даже пожалел, что послушался совета Робертса. Они все бросились к берегу.
Впрочем, испуг их был непродолжителен, и бухта снова наполнилась плавающими. Но к кораблю они больше в тот день не подплывали.
Отправлявшиеся в гости к королю отошли от корабля на двух шлюпках. Командование «Надеждой» на время своего отсутствия Крузенштерн передал Ратманову. Ратманов сам мечтал посетить остров, но ему пришлось остаться.
На берегу моряков встретила толпа в несколько тысяч человек. Стало немного жутко. Но островитяне встретили русских моряков весело и дружелюбно. Приходилось страдать только от их чрезмерного любопытства: каждый островитянин старался не только осмотреть моряка поближе, но и потрогать.
Крузенштерн искал глазами в толпе короля. Но Тапега не пришёл на берег встречать гостей.
– Он встретит вас у дверей своего дома, – объяснил Робертс. – Здесь такой обычай.
Вместо себя король прислал высокого, красивого островитянина, который подошёл к Крузенштерну и заявил, что он будет служить чужестранцам проводником. Это был важный вельможа – королевский огнезажигатель. Жители Нукагивы, чтобы добыть огонь, тёрли одну палочку о другую. Никакого другого способа они не знали. Зажигание огня – тяжёлая, ответственная работа, требовавшая большого умения. И вельможа, зажигавший огонь в королевской хижине, был очень важным человеком.
Крузенштерн прежде всего хотел найти место, где можно наполнить бочки пресной водой. Оставив у вытащенных на берег шлюпок четырёх вооружённых матросов и приказав им не заводить никаких ссор с туземцами, он попросил Робертса отвести его к речке. Робертс и королевский огнезажигатель повели маленький отряд по узкой тропинке, вокруг которой росла трава в человеческий рост. Необыкновенная пышность растительности на Нукагиве поражала русских. Лес, переплетённый лианами, казался непроходимым. Путников опьянял пряный запах цветов и гниющих плодов.
Наконец моряки, сопровождаемые огромной шумной толпой любопытных островитян, не отстававших от них ни на шаг, подошли к устью светлой маленькой речки. Набирать воду здесь было удобно и просто: речка впадала в ту самую бухту, где стоял корабль. Чтобы не терять даром времени, Крузенштерн попросил отвести себя сейчас же к королю.
Минут через двадцать они увидели несколько десятков круглых тростниковых хижин без окон, с маленькими дверцами, войти в которые можно было, только низко согнувшись. У околицы гостей встретил статный седой старик с перевязанным глазом. Это был дядя короля Тапеги, прославленный воин, потерявший глаз в бою с воинами соседнего племени. Он повёл Крузенштерна и его спутников через деревню к жилищу короля.
Хижина Тапеги ничем не отличалась от остальных жилищ деревни. У дверей прибывших встретил наконец сам король. Он ввёл в свой тростниковый дворец Крузенштерна, Резанова, Головачёва, Ромберга, Эспенберга и Робертса. Остальные русские и все островитяне принуждены были остаться на дворе: русские потому, что дворец не мог всех их вместить, а островитяне потому, что королевское жилище для простых людей было табу.
В хижине короля на циновках сидела вся королевская семья, состоявшая главным образом из женщин. Королева и её дочери, уже взрослые, носили ту же одежду, что и мужчины, но тело их не было покрыто татуировкой. Зато руки были измазаны до локтей чем-то чёрным, и Крузенштерну в первую минуту показалось, будто это перчатки.
Гостей усадили на циновки рядом с хозяевами. Женщины приветливо улыбались. Они с необыкновенным вниманием разглядывали шитые золотом мундиры офицеров. Крузенштерн подарил им несколько блестящих пуговиц, ножей и маленьких зеркалец. На пуговицы они почти не обратили внимания, ножи передали королю и огнезажигателю, а в зеркальца долго с удовольствием смотрелись.
Посидев немного, все встали, вышли из хижины, вошли под большой соломенный навес, находившийся во дворе, и там снова уселись на циновках. Под навесом было гораздо просторнее, чем в хижине. Тут поместились все русские, приехавшие с корабля, и близкие королю островитяне.
Навес служил королевской семье столовой. Жители Нукагивы никогда не ели у себя в хижинах, а либо под открытым небом, либо под соломенными навесами, защищающими от дождя и солнца. Англичанин Робертс, как оказалось, часто обедал под навесом короля, потому что был женат на одной из многочисленных королевских дочерей.
Принесли груды расколотых кокосовых орехов, бананов и горячих дымящихся плодов хлебного дерева. Тапега усердно потчевал гостей. Островитяне ели долго, много и молча. Видно было, что они считали еду очень важным делом. К королевскому столу не подали мяса, и Крузенштерн ещё раз убедился, какой драгоценностью считали островитяне свиней, единственных своих домашних животных.
После обеда Крузенштерн встал, поблагодарил, попрощался, пригласил короля почаще заезжать на корабль и направился со всеми своими спутниками к берегу. Король проводил их до своей хижины, дядя короля – до конца деревни, а королевский огнезажигатель пошёл с ними и дальше.
– Как бедно живёт ваш король! – сказал Крузенштерн Робертсу, который шёл рядом с ним. – Жизнь простых островитян, я вижу, мало отличается от королевской.
Робертс засмеялся.
– Королевство Тапеги состоит из одной деревушки, – сказал он. – На Нукагиве всего пять деревушек, и в каждой – свой король.
Моряков сопровождала вся деревня – мужчины, женщины и ребятишки.
В толпе Крузенштерн заметил человека очень странной внешности. Человек этот, как все островитяне, был гол до пояса, но носил не короткую юбку, как туземцы, а дырявые парусиновые матросские штаны. Чёрная борода его паклей падала на голую грудь, усы были франтовато закручены колечками кверху, а волосы взбиты в огромный грязный ком. Вообще человек этот показался гораздо грязнее и неопрятнее остальных жителей Нукагивы, которые часто плещутся в море и очень чисты.
– Кто это? – спросил Крузенштерн у Робертса.
Робертс нахмурился, и лицо его искривилось от злости.
– Это француз Кабри, сэр, – сказал он, – тот самый негодяй, о котором я вам рассказывал. Сделайте вид, будто вы его не заметили, капитан, а то он к вам привяжется и не отстанет.
Присмотревшись, Крузенштерн заметил, что человек с чёрной бородой действительно белый. Но кожа его была покрыта таким слоем грязи, что он казался даже темнее островитян.
– Он глядит на вас, сэр, – проговорил Робертс. – Он хочет, чтобы вы его позвали. Отвернитесь.
И Робертс показал своему врагу кулак.
Но Крузенштерн вовсе не собирался становиться в этой вражде на сторону Робертса. Ему хотелось помирить обоих европейцев, живущих на острове. И, не обращая внимания на недовольство англичанина, он поманил Кабри к себе.
Француз подошёл и поклонился.
– Добрый человек, – заговорил с ним Крузенштерн по-французски, – расскажите, как вы живёте. Не могу ли я вам чем-нибудь помочь и почему вы ненавидите вашего соседа?
Вместо ответа Кабри стал с яростью бранить Робертса и осыпать его самыми отборными французскими и английскими ругательствами.
– Не верьте ему, сударь, это коварный человек. Он родственник людоеда Тапеги и сам людоед. Они собираются завлечь вас в укромное местечко, убить и съесть…
Робертс выхватил из-за пояса нож, и дело могло бы кончиться плохо, если бы Крузенштерн не схватил англичанина за руки. Он стал объяснять им, как невыгодно ссориться и как было бы хорошо для них обоих, если бы они стали друзьями. Он долго и упорно уговаривал их помириться. Наконец они угрюмо подали друг другу руки. Но, едва француз немного поотстал, Робертс сказал Крузенштерну вполголоса:
– Это ненадолго, сэр. Вот увидите, ещё сегодня он сделает мне какую-нибудь гадость.
И действительно, едва Робертс отошёл на минуту в сторону, к Крузенштерну подошёл француз и заговорил шёпотом:
– В двадцати милях отсюда, в море, есть пустынная скала. Отвезите туда этого гнусного англичанина, сударь, прошу вас.
Крузенштерн рассердился.
– Стыдитесь! – сказал он.
– Так вы отказываетесь отвезти его на скалу? – дерзко спросил Кабри.
– Отказываюсь.
– Хорошо же, капитан, вы в этом раскаетесь.
Француз пошёл прочь, потом обернулся, погрозил Крузенштерну кулаком и крикнул:
– Я вам отомщу! – и бросился бежать.
Вернувшись на берег, Крузенштерн нашёл свои шлюпки в полной сохранности. Матросы, сторожившие их, сидели рядом в тени большого дерева и курили. Они рассказали, что за время отсутствия капитана их никто не тревожил. Крузенштерн вместе со всеми своими спутниками отправился на корабль. Там тоже всё было в порядке.
– Лейтенант Ромберг, – сказал капитан, – я хочу сегодня начать запасаться пресной водой. Возьмите баркас, захватите несколько пустых бочек и поезжайте с десятью матросами к устью той речки, которую мы с вами видели. До темноты осталось ещё четыре часа, и вы успеете съездить туда и обратно.
Лейтенант Ромберг отошёл на корабельном баркасе и скоро скрылся за узким мысом. Но, к удивлению Крузенштерна, через час он вернулся.
– Что случилось? – спросил озабоченный Крузенштерн. – Отчего вы так рано?
– Всё в порядке, – ответил Ромберг.
– Почему вы привезли пустые бочки?
– Все наши бочки полны, капитан, – сказал Ромберг и рассмеялся.
Он рассказал, что едва они вошли в устье, бросили якорь и начали погружать вёдра в воду, как в реке появилось множество туземцев, которые подплыли к баркасу, сбросили с него все сорокавёдерные бочки и потом подняли их назад полными до краёв. В несколько минут была проделана работа, которая заняла бы у моряков не меньше двух часов.
– Их было человек пятьсот, – рассказывал Ромберг. – Каждую бочку тащило двадцать силачей. Поглядели бы вы, какие среди них есть здоровяки! Каждого можно было бы в гвардию сдать. Сначала я испугался, но потом увидел, что они просто на редкость добродушный и услужливый народ.
Отправляясь снова за водой, Ромберг захватил с собой несколько дюжин железных обручей в подарок своим неожиданным помощникам.
До темноты он успел ещё дважды съездить к устью речки и вернуться.
Следующим утром, 10 мая, часов около одиннадцати, на корабль приплыл островитянин, который заявил Робертсу, что он прислан к Крузенштерну от короля. Крузенштерн приказал немедленно пустить королевского посла на палубу. Тапега прислал этого островитянина сказать Крузенштерну, что с гор сегодня на рассвете видели далеко в море большой корабль, который идёт прямо к Нукагиве.
– Тапега твой друг, – сказал островитянин. – Он решил предупредить тебя заранее. Ведь, может быть, на том корабле твои враги.
Робертс оказался прекрасным переводчиком, и с его помощью разговаривать было легко.
– Поблагодари короля за дружбу, – ответил Крузенштерн королевскому послу, – но передай ему, что у меня нет врагов и я никого не боюсь.
Крузенштерн сразу догадался, какой корабль островитяне видели с гор. Это безусловно была «Нева», которая, не найдя «Надежды» у острова Пасхи, спешила к Нукагиве.
Зная, как трудно войти в бухту Анны-Марии без лоцмана, Крузенштерн послал навстречу «Неве» шлюпку под командой лейтенанта Головачёва. В шлюпке этой отправился и Робертс.
Через три часа «Нева» стала на якорь рядом с «Надеждой».
Вся команда «Надежды» была очень рада появлению «Невы», которую не видела с самого мыса Горн. Когда оба корабля находились вместе, все чувствовали себя гораздо спокойнее.
У каждого офицера и матроса «Надежды» были на «Неве» приятели, свидание с которыми всех обрадовало.
Капитан Лисянский вошёл в каюту Крузенштерна.
– Ну как? – спросил Крузенштерн.
– Всё благополучно, – ответил Лисянский. – Ни одной сломанной реи, ни одного больного матроса.
Оба капитана обнялись и расцеловались.
– Мы прибыли к острову Пасхи, где вы собирались нас подождать, – докладывал Лисянский начальнику экспедиции, – обошли остров кругом, но «Надежды» нигде не нашли. Войти в залив я не решился, потому что дул сильный западный ветер, при котором лавировать было очень трудно. Я послал на берег шлюпку под начальством лейтенанта Повалишина. Повалишин расспросил знаками островитян и узнал у них, что «Надежда» на остров Пасхи не заходила. Он купил у них немного бананов и вернулся на корабль. Я понял, что вы решили ждать нас у Нукагивы, и, нигде больше не задерживаясь, поспешил прямо сюда.
На другой день случилось происшествие, которое нарушило спокойное течение жизни на обоих кораблях и едва не вызвало серьёзные последствия.
Утром в гости к Крузенштерну приехал Тапега.
Король и королевский огнезажигатель теперь каждый день бывали на «Надежде». Особенно охотно проводили они время с графом Фёдором Толстым.
Оказалось, что королевский огнезажигатель владеет ещё одним искусством – искусством татуировать. Это он татуировал всех юношей в королевстве Тапеги. И молодой граф, желая поразить своих приятелей в России, попросил огнезажигателя покрыть ему узорами грудь и спину.
Он пообещал огнезажигателю большой топор, и тот принялся за работу. Острой раковиной рассекал он кожу графа и смазывал ранки соком какого-то растения. Боль была мучительная, но граф мужественно терпел, стиснув зубы. Ранки вспухли, однако через несколько дней опухоль спала, и на теле графа появились узоры: птицы, кольца, змеи, листья.
Тапегу на корабле больше всего привлекало большое зеркало в капитанской каюте. Перед этим зеркалом он простаивал по многу часов, приседая, двигая руками и меняя выражение лица. Крузенштерн так привык к этому занятию короля, что не обращал на него никакого внимания и спокойно работал в его присутствии за письменным столом: писал судовой журнал, изучал карты, проверял вместе с профессором Горнером астрономические наблюдения.
На следующее утро после прибытия «Невы» Тапега, войдя в капитанскую каюту, застал Крузенштерна за бритьём. С удивлением глядел он, как предводитель белых мазал себе щёки мылом и потом водил по ним острой сверкающей бритвой. Но особенно понравилась ему пахучая вода, которой Крузенштерн после бритья вымыл себе лицо. Жители Нукагивы тоже умели бриться, но брились они острыми раковинами и дело это занимало много времени. Увидав, с какой лёгкостью и быстротой бреются белые, Тапега захотел и сам испытать этот способ бритья. Он попросил, чтобы его побрили.
Крузенштерн позвал матроса, исполнявшего на «Надежде» обязанности парикмахера, и велел ему побрить короля. Тапега сел в кресло. Матрос принялся за работу. На лице Тапеги во время бритья было выражение полного счастья.
– Ещё, ещё! – шептал он, когда его обрызгали душистой водой.
Между тем Крузенштерну надо было ехать на «Неву», к капитану Лисянскому. После некоторого колебания он решил оставить Тапегу в каюте – очень уж жалко было лишать короля удовольствия любоваться собою в зеркале. Тапега был человек смирный, и Крузенштерн спокойно уехал, попросив Ратманова присматривать за ним.
Когда Крузенштерн прибыл на «Неву», оказалось, что капитан Лисянский с офицерами и несколькими матросами собрался ехать на берег, шлюпка уже была спущена на воду. Увидев своего начальника, Лисянский решил остаться. Но Крузенштерн, зная, как моряки, несколько месяцев пробывшие в море, тоскуют по земле, попросил его ехать. Он обещал Лисянскому дождаться его возвращения.
Шлюпка помчалась к берегу. Моряки с радостью думали о том, что сейчас под ногами будет суша, что они погуляют в лесу. Зная из рассказов Крузенштерна о миролюбии островитян, они не взяли с собой никакого оружия – ведь лейтенант Ромберг тоже ездил за водой безоружным. Едва под лодкой заскрипел песок, все с наслаждением выпрыгнули на берег, разглядывая высокие пальмы, и сразу же увидели толпу островитян, выходившую из леса им навстречу. Вид этой толпы несколько удивил их: она состояла исключительно из мужчин и двигалась молча.
– Странно! – воскликнул Лисянский. – Иван Фёдорович ничего не говорил нам о том, что здешние жители носят при себе оружие.
Действительно, у каждого островитянина было в руках длинное узкое копьё. На каждом копье был острый наконечник – либо каменный, либо выточенный из кусочков железных обручей, недавно купленных у русских.
Моряки поджидали приближавшихся островитян благодушно и немного растерянно. Им всё ещё не приходило в голову, что те могут напасть на них. Они опомнились, только когда уже были со всех сторон окружены толпой, со зловещей медлительностью подымавшей копья.
– В шлюпку! – скомандовал Лисянский.
Но было поздно. Кольцо сомкнулось, и выбраться из него было невозможно. Копья поднялись в воздух и застыли в вытянутых руках. Островитяне медлили. Они как будто ждали, чтобы кто-нибудь первый решился и начал.
Наконец какой-то здоровяк взмахнул копьём над головой стоявшего с краю матроса. Матрос нагнулся.
– Оставь! Не смей! – кричал Лисянский по-русски, в отчаянии подскакивая к дерзкому зачинщику и надеясь остановить его хоть криком.
Но тут сквозь толпу островитян торопливо протискался человек, необыкновенно взволнованный на вид. Он храбро расталкивал локтями всех попадавшихся ему на пути.
Лисянский узнал его: это был их вчерашний лоцман – англичанин Робертс.
Робертс что-то крикнул островитянину, собиравшемуся заколоть матроса, и тот опустил копьё. Тогда Робертс о чём-то заговорил пылко и быстро, и все островитяне закричали вокруг.
Воспользовавшись замешательством, моряки пробрались к своей шлюпке, влезли в неё и оттолкнулись от берега. Робертс, яростно споря, тоже отступал к воде. Островитяне злобно кричали на него, но копья не подымали – он был свой. Наконец, оттеснённый к самому краю берега, Робертс повернулся, прыгнул в воду и поплыл. Он догнал шлюпку вплавь.
– Я очень вам благодарен, – сказал Лисянский, пожимая ему руку. – Вы вмешались как раз вовремя. Без вашей помощи мы были бы убиты. Но скажите, что случилось? Отчего они, до сих пор такие кроткие и дружелюбные, вдруг решили нас убить?
Робертс нахмурился.
– Что сделал капитан Крузенштерн с Тапегой? – вместо ответа спросил он.
– С королём? Не знаю, не слышал.
– Островитяне утверждают, будто Тапега закован в цепи и заперт, – сказал Робертс. – Мне это кажется очень странным: до сих пор капитан Крузенштерн так ласково обращался с ним. Старейшины, родственники Тапеги, очень раздражены и жаждут мести.
Шлюпка подошла к «Неве». Крузенштерн, выслушав рассказ Лисянского и Робертса, взволновался.
– Я оставил Тапегу у себя в каюте, – сказал он, – и, конечно, ни в какие цепи его не заковывал. Мы расстались самым дружеским образом. Может быть, Ратманов заковал его без меня? Нет, тут что-то не так… Ратманов не мог сделать такую глупость.
Он сейчас же сел в шлюпку и помчался вместе с Робертсом к «Надежде».
Бухта была пуста – островитяне, постоянно плававшие в ней и продававшие морякам кокосовые орехи, исчезли.
Это был дурной знак.
Взойдя на палубу «Надежды», Крузенштерн вызвал Ратманова.
– Что вы сделали с Тапегой? – спросил он его.
– С Тапегой? – удивился Ратманов. – Ничего я с ним не сделал.
– Вы заковали его в цепи?
– Да что вы, капитан! И не думал!
– А как он вёл себя здесь без меня?
– Как всегда, – ответил Ратманов. – Вертелся перед зеркалом.
Крузенштерн обернулся к Робертсу.
– Вот видите, друг мой, – сказал он, – всё это ложь. – И опять спросил Ратманова: – А где он сейчас?
– Он только что уехал, капитан.
– Вы расстались с ним мирно?
– Вполне мирно. Ему надоело в каюте, он вышел, улыбнулся мне ласково, сел в свою лодку и уехал.
– Я понял! – вдруг воскликнул Робертс, хлопнув себя ладонью по лбу. – На острове пущен ложный слух нарочно, чтобы поссорить островитян с вами. И я знаю, кто этот слух пустил.
– Кто? – спросили в один голос Крузенштерн и Ратманов.
– Кабри! – сказал Робертс злобно. – Я вам говорил, капитан, что от этого человека можно ожидать всего, что угодно.
Как бы то ни было, дело обстояло скверно. «Надежда» уже успела набрать почти столько пресной воды, сколько ей было нужно, но бочки «Невы» были ещё пусты. В случае ссоры не только нечего было надеяться на помощь туземцев, но опасно было посылать шлюпку в устье реки. А как продолжать путешествие без пресной воды?
Крузенштерн понимал, что нужно помириться с островитянами во что бы то ни стало. Впрочем, он надеялся, что король, благополучно вернувшись с корабля, рассеет ложный слух.
Крузенштерн спустился в кают-компанию обедать, а Робертс отправился на берег. Он обещал вернуться часа через три и рассказать, что там происходит.
Во время обеда Крузенштерну сообщили, что на палубу прибыл Тапега с французом и одним островитянином, который привёз свинью для продажи. Крузенштерн и все офицеры сейчас же прервали обед и вышли на палубу.
Тапега улыбался благодушно, как всегда, даже ещё благодушнее. Видно было, что он привёз островитянина со свиньёй, чтобы помириться. Он знал, как нуждаются моряки в свежем мясе. Но француз Кабри, стоявший рядом с ним, был угрюм и смотрел на капитана с мрачным высокомерием. Крузенштерн сердился на него за то, что он распустил ложные слухи, и сначала хотел прогнать его, но сдержался.
Ему даже стало немного жаль этого грязного, озлобленного человека. В конце концов, может быть, слухи распустил вовсе не он. Мало ли чего не скажет Робертс о человеке, которого так ненавидит.
Островитянин что-то проговорил. Кабри хмуро перевёл его слова Крузенштерну.
– Он хочет за свою свинью получить такую же красивую птицу, как та, что вы дали Тапеге.
Крузенштерну вовсе не хотелось расплачиваться за свиней попугаями – он надеялся привезти их в Россию. Но на этот раз он решил согласиться. Он рассчитывал этим попугаем купить не только свинью, но и мир.
– Передайте ему, что я согласен, – сказал он французу.
Кабри промолвил что-то островитянину, и тут случилась вещь совсем необъяснимая. Островитянин схватил свою свинью, лежавшую на палубе со связанными ногами, и швырнул в воду. Затем прыгнул вслед за ней. Поймав там тонущую свинью, он быстро поплыл к берегу, таща её за собой.
– В чём дело? – воскликнул удивлённый Крузенштерн. – Ведь я согласился дать ему попугая! Крикните ему, чтобы он вернулся, – сказал он Кабри. – Попросите Тапегу приказать ему вернуться!
Француз проговорил что-то, обращаясь к Тапеге, и король громко закричал какие-то повелительные слова вслед уплывающему за свиньёй островитянину. Но тот, вместо того чтобы вернуться, ещё быстрее поплыл к берегу.
Тапега и француз внезапно спрыгнули вниз, в королевскую лодку, и стремительно отошли от корабля.
Никто ничего не понял. Офицеры недоуменно переглядывались.
– Тапега, верно, поехал ловить непослушного островитянина, – сказал лейтенант Головачёв.
– Нет, – возразил лейтенант Ромберг, – королевская лодка поплыла вправо, а островитянин со свиньёй – влево. Король и не думает его догонять. Мне показалось, что Тапега приказал своему подданному не возвращаться на корабль, а плыть от корабля.
– Мне тоже так почудилось, – сказал Крузенштерн.
Ратманову пришла в голову совсем новая мысль.
– Вы знаете, – проговорил он задумчиво, – мне кажется, тут опять виноват француз. Что, если он неверно переводил слова Ивана Фёдоровича, нарочно перевирал их?
Крузенштерн ничего не ответил. Но он чувствовал, что Ратманов, пожалуй, прав.
Вечер начался беспокойно. На острове в сумерках вдруг вспыхнули костры – один, другой, пятый, двадцатый! – и так по всему берегу. Это было совсем необычно – до сих пор островитяне всегда ложились спать едва стемнеет и по ночам огня не зажигали. На обоих кораблях ясно слышали звуки каких-то странных песен, которые доносились с берега.
Всем островом, казалось, овладело лихорадочное возбуждение.
Часов в одиннадцать к «Надежде» подплыл Робертс. Он влез по якорному канату на палубу. Крузенштерн вышел из каюты, чтобы поговорить с ним. Вид у Робертса был хмурый и недовольный.
– Зачем вы прогнали Тапегу и его приятеля с корабля? – спросил он.
– Я их не прогонял, – ответил Крузенштерн.
Он рассказал Робертсу, как приезжали на корабль король с французом и островитянином, который хотел продать свинью, и что произошло дальше.
Робертс удивился.
– А Тапега говорил мне совсем другое, – сказал он. – По его словам, вы отказались дать за свинью попугая и выгнали их всех с корабля, запретив возвращаться.
Наконец-то всё выяснилось: Ратманов был прав – француз неправильно переводил островитянам слова Крузенштерна.
– Что же мне теперь делать? – спросил Крузенштерн. – Нам необходимо помириться с Тапегой, иначе «Нева» останется без воды.
Робертс задумался.
– Дело плохо, – проговорил он наконец. – Но попытаемся завтра утром всё уладить. Сейчас островитяне очень возбуждены: они пляшут вокруг костров и поют военные песни. Но к утру они устанут, притихнут, и их боевой пыл пройдёт. Я уверен, что Тапега вовсе не хочет с вами ссориться – ведь он всякий раз получает от вас столько подарков и дружба с вами ему очень выгодна. Если будет хоть малейший предлог для мира, он охотно помирится. Мы сделаем так: я переночую у вас на корабле, а на рассвете пойду к Тапеге и расскажу, как его обманул этот проклятый француз. Если Тапега смягчится, я дам вам знать, и тогда вы поезжайте к нему. Но непременно с подарками. Привезите королеве ещё одно зеркальце, это подействует лучше всего.
Робертс исчез с корабля на рассвете. Все ждали, когда наконец он даст знать, как идут переговоры. Многие, напуганные вчерашними военными песнями островитян, сомневались в успехе. В полдень Робертс вернулся. Он улыбался.
– Поезжайте, – сказал он Крузенштерну. – Всё улажено!
После вчерашнего нападения на шлюпку было бы, конечно, безрассудно ехать невооружённым. Моряки отправились на остров в двух шлюпках – одна под начальством Крузенштерна, другая под начальством Лисянского. В каждой шлюпке были лейтенант и десять матросов с ружьями. Робертс находился с Крузенштерном.
На берегу было пусто и тихо. Все островитяне попрятались. Крузенштерн оставил девять матросов под командой лейтенанта сторожить шлюпки. Остальные пошли вслед за Робертсом в деревню.
Робертс повёл их новой дорогой.
Отряд с трудом пробирался через густую, пышную траву. Перешли вброд несколько ручейков. Лес, переплетённый лианами, пришлось обходить – так он был густ.
Моряков поразили высота стволов и изобилие плодов кокосовых пальм и хлебных деревьев.
За лесом начинались деревенские поля, огороженные плетнями, сделанными из прутьев какого-то особого дерева, совершенно белых и сверкающих на солнце. Поля эти засажены были растением таро, корень которого съедобен, и бананами.
Пройдя поля, отряд вошёл в деревню и зашагал между тростниковыми хижинами.
Островитяне угрюмо смотрели на моряков из дверей своих хижин, но путь им никто не преграждал.
Вот наконец и королевская хижина. Навстречу им вышел, как и в прошлый раз, Тапега.
Он радостно улыбался. Лицо его не выражало ничего, кроме приветливой любезности. Видно было, что Робертс добросовестно выполнил возложенное на него дипломатическое поручение и король считал мир уже восстановленным.
Крузенштерн, Лисянский, Робертс и лейтенант Арбузов прошли вслед за королём в хижину и сели на циновки рядом с женщинами. Крузенштерн стал сейчас же раздавать подарки: все получили ещё по зеркальцу, а королева сверх того несколько аршин жёлтой материи. Тапеге Крузенштерн привёз офицерскую саблю, которую тот принял с восторгом. О вчерашнем раздоре никто не сказал ни слова, как будто его никогда и не было.
Посидев с гостями несколько минут, Тапега предложил всем пообедать, но Крузенштерн, поблагодарив, отказался. Он попросил Тапегу показать островитянское кладбище, так называемый морай. Описание кладбищ на тихоокеанских островах Крузенштерн читал в книгах путешественников и очень хотел увидеть их сам. Тапега охотно согласился отвести моряков к семейному королевскому мораю, где покоились останки его предков. Все вышли из хижины.
На дворе Крузенштерну показали внучку Тапеги, шестимесячную девочку его старшего сына. Дети короля и его сыновей в младенчестве считались богами, и островитяне воздавали им божеские почести. Крохотный божок жил в отдельной хижине, которая была табу для всех, кроме матери и тёток. Хижина служила ему храмом. Только достигнув десятилетнего возраста, ребёнок королевской фамилии переставал быть богом и мог переселиться в хижину своих родителей. Крузенштерн погладил по головке девочку, сосавшую кулачок, и этим очень обрадовал её бабушку – королеву.
Тапега повёл гостей в сторону гор, находящихся посередине острова. Робертс объяснил Крузенштерну, что все мораи островитяне устраивают обычно у подошвы какой-нибудь горы.
Дорога поднималась вверх, тропическое солнце жгло немилосердно, путники изнывали от жары и скоро утомились. Наконец они подошли к зелёному, почти отвесному горному склону. Тапега ввёл их в небольшую рощу. Оказалось, что эта роща и есть королевский морай.
Моряки содрогнулись от удушающего трупного запаха. Среди веток деревьев были построены навесы из тонких жердей. На этих навесах лежали человеческие черепа и кости. Жители Нукагивы не зарывали своих мертвецов в землю, а клали их на деревья, среди ветвей. Мясо съедали хищные морские птицы, а кости оставались.
Посередине рощи стояли статуи в человеческий рост, сделанные из дерева. Тапега объяснил, что статуи эти изображают его прапрадедов, давно уже ставших богами. Тут же находился высокий столб, обвитый доверху листьями кокосовой пальмы и белой материей. Крузенштерн хотел дотронуться до этого столба, но Робертс вовремя сказал ему, что столб табу и трогать его нельзя. Невдалеке от столба и статуй находилась хижина жреца, охранявшего морай. Тапега позвал его, но из хижины никто не откликнулся. Жреца не было дома.
Тогда Тапега предложил морякам войти в хижину и там отдохнуть. Но моряки просидели там недолго. Запах тления был нестерпим, и они поспешили выйти из этой кладбищенской рощи.
Тапега попрощался – ему надо было вернуться в деревню. Он расстался с Крузенштерном самым дружеским образом и обещал скоро приехать на корабль. Робертс повёл моряков кратчайшей дорогой к берегу.
Но солнце жгло так, что все вскоре взмолились о тени и отдыхе. Тогда Робертс заявил, что тут совсем рядом находится его дом, и пригласил всех к себе. Моряки охотно приняли это приглашение.
Робертс повёл их в лес, и скоро они вышли на небольшую лесную полянку, посреди которой стояла одинокая тростниковая хижина.
Жилище Робертса ничем не отличалось от жилищ островитян. Навстречу гостям вышла молодая женщина с ребёнком на руках. Это была жена Робертса, родная дочь Тапеги. Робертс ласково улыбнулся сыну, и ребёнок протянул к нему ручки.
– Ваш сын тоже бог? – спросил Крузенштерн. – Ведь он внук короля.
– Нет, он не бог, – ответил Робертс, смеясь. – Дети королевских сыновей – боги, но дети королевских дочерей – простые смертные.
Гости вошли в хижину и уселись на циновках. В углу стоял медный чайник и лежало ружьё; только эти две вещи указывали на европейское происхождение хозяина; вся остальная утварь была такая же, как во всех других хижинах Нукагивы. Жена Робертса научилась от мужа нескольким английским словам и сейчас же попробовала пустить их в ход, но ничего связного ей сказать не удалось, и она смущённо умолкла.
Отдохнув и освежившись холодным кокосовым молоком, моряки снова пустились в путь. Робертс вывел их на берег как раз к тому месту, где стояли шлюпки. Здесь всё было в полном порядке. Матросы спокойно покуривали свои трубки; их с самым добродушным видом окружали островитяне, пришедшие на берег, едва стало известно, что мир заключён.
Вернувшись на «Неву», капитан Лисянский немедленно послал шлюпку за водой. Через час шлюпка вернулась с полными бочками – островитяне сами наполнили их. Всё шло по-старому.
Крузенштерн объявил, что экспедиция тронется в дальнейший путь, едва «Нева» вдоволь запасётся водой. «Надежда» давно уже была готова к отплытию, и команда её последние два дня стоянки у берегов Нукагивы провела в прогулках и поездках на шлюпках вдоль берега.
Во время одной из таких поездок лейтенанту Головачёву, командовавшему шлюпкой, удалось открыть неизвестный до тех пор географам залив, который был больше и глубже бухты Анны-Марии. Залив этот он назвал именем знаменитого русского моряка Чичагова. На берегу залива Чичагова стояла деревня, побольше и побогаче той деревни, в которой правил Тапега. Был здесь свой король, встретивший Головачёва очень ласково. О Тапеге он отзывался презрительно: деревня Тапеги могла выставить в бою только восемьсот воинов, а деревня залива Чичагова – тысячу двести.
Головачёв заметил, что хижины здесь гораздо новее на вид, чем хижины деревни Тапеги, стены которых были покрыты плесенью и начали подгнивать. Это удивило его.
– Ваша деревня, видно, недавно построена? – спросил он короля.
– Нет, она построена давно, – ответил король, – но недавно её разрушили громом твои братья, белые люди, и нам пришлось строить её заново.
Головачёв догадался, что это одна из тех двух деревень, которые разрушил капитан английского корабля, когда островитяне отказались дать ему провизию даром.
В окрестностях Головачёв нашёл несколько небольших ям, которые могли быть только следами пушечных ядер.
Головачёв решил возвратиться сушей. Он отправил шлюпку прежним путём, а сам вместе с тремя спутниками пошёл к бухте Анны-Марии пешком, через пустынную центральную часть острова. Целый день бродили они в горных ущельях, среди дикого тропического леса, такого густого, что иногда им приходилось прорубать себе дорогу топором. Усталый, измученный, прибыл поздно вечером Головачёв на «Надежду».
– Ложитесь спать, лейтенант, – сказал ему Крузенштерн. – Завтра мы выходим в море.
Англичанин Робертс сопровождал моряков во всех их прогулках по острову. Он оказал экспедиции много важных услуг. Собираясь сняться с якоря, Крузенштерн хотел как-нибудь отблагодарить Робертса.
– Поезжайте с нами, Робертс, – сказал он ему. – На обратном пути мы будем плыть мимо Англии, и я отправлю вас на родину.
– Что вы! – закричал Робертс в ужасе. – Там беглых матросов заковывают в кандалы и отправляют на виселицу!
– Это верно, – согласился Крузенштерн. – Но у меня в Англии много влиятельных знакомых, и я мог бы похлопотать за вас. Неужели вы совсем не тоскуете по родине, по родному языку, по большим городам?
– Нисколько, – ответил Робертс. – На родине я был беден, бездомен, вечно голоден. Мне приходилось работать по пятнадцати часов в сутки, жевать чёрствый хлеб, жить на чердаке. А здесь я свободен и сыт, я сам себе господин, у меня есть дом и семья. Уверяю вас, капитан, я отсюда никогда не уеду. Я был бы вполне счастлив, если бы чёрт унёс куда-нибудь этого проклятого француза, который вечно делает мне пакости. Но на такое счастье невозможно надеяться.
Крузенштерн задумался.
– Что же я могу предложить вам, Робертс? – сказал он наконец. – Я дал бы вам денег, но, боюсь, на Нукагиве они вам не пригодятся. Просите у меня сами чего хотите.
– Сначала я хотел попросить пороху и пуль, сэр, потому что у меня есть ружьё и нет зарядов, – ответил Робертс. – Но потом я подумал, что мне никогда не придётся стрелять из ружья: зверей, чтобы охотиться, здесь нет, островитяне относятся ко мне отлично, а Кабри – трус и никогда не посмеет открыто напасть на меня. Нет, капитан, благодарю вас. Я ходил с вами по острову потому, что это было для меня развлечением. Никакой награды мне не нужно.
И всё же Крузенштерну удалось, хотя и невольно, оказать Робертсу услугу.
17 мая 1804 года на рассвете «Надежда» и «Нева» подняли якоря. Ветер дул порывистый, постоянно менявший направление, и выйти из узкого, загромождённого коралловыми рифами горла бухты Анны-Марии оказалось очень трудно. Только к вечеру оба корабля были в открытом море. Едва стемнело, к Крузенштерну подошёл лейтенант Ромберг и доложил, что в старых парусах, сложенных на палубе, матросы нашли человека, который забрался туда, вероятно, ещё накануне вечером.
– Кого? Нукагивского островитянина? – спросил Крузенштерн.
– Нет, капитан, – ответил Ромберг, – белого.
Крузенштерн был удивлён таким открытием и приказал немедленно привести этого человека к себе. Но он удивился ещё больше, когда человек этот оказался французом Кабри.
Кабри повалился Крузенштерну в ноги.
– Простите, капитан, простите! – закричал он. – Меня оклеветал враг. Я всегда был искренним вашим другом.
– Зачем вы без разрешения забрались на мой корабль? – строго спросил Крузенштерн.
– Я знал, что вы откажетесь взять меня. Я был оклеветан и не имел возможности оправдаться, – продолжал Кабри. – А на Нукагиве оставаться я больше не мог, потому что мой враг собирался погубить меня, едва вы покинете остров.
– Как же он собирался вас погубить?
– Он хотел застрелить меня из ружья.
Крузенштерн усмехнулся, вспомнив, что у Робертса нет ни крупинки пороха.
– Смилуйтесь, капитан, не бросайте меня в воду! – умолял Кабри. – Я не хочу даром есть хлеб, я буду работать вместе с матросами. Вы, кажется, плывёте сейчас на Гавайские острова. Высадите меня там. Я согласен жить где угодно, лишь бы мой враг был далеко.
Крузенштерн принуждён был оставить француза на корабле. Впрочем, он был даже рад этому: он отблагодарил Робертса.
Оба корабля плыли теперь к Гавайским островам. Там им предстояло разлучиться надолго: Крузенштерн решил отправить «Неву» к Аляске, а сам на «Надежде» держать путь к Камчатке.
Такое разделение кораблей должно было намного ускорить решение многочисленных задач, стоявших перед экспедицией. В то время, когда «Надежда» будет находиться в Японии, «Нева» посетит русские владения в Америке.
25 мая вторично пересекли экватор и опять вошли в Северное полушарие. Дул ровный попутный ветер. Он смягчал тропическую жару, погода стояла тёплая, мягкая и приятная. Стаи летучих рыбок взлетали на воздух вокруг кораблей. Моряки, отдохнувшие на Нукагиве, работали усердно и охотно.
В свободное время офицеры «Надежды» развлекались рассказами француза Кабри. Крузенштерн заставил его вымыться, постричься, побриться, одеться в матросский костюм. Но когда он начинал говорить, все удивлялись диким суевериям этого европейца.
Он твёрдо верил в колдовство и разные заговоры. На груди у него висел волшебный талисман, который он надел перед отъездом с острова для того, чтобы Крузенштерн не бросил его в море. Талисман состоял из кожаного мешочка, в котором лежали два свиных зуба. А чтобы талисман действовал верней, он положил в мешочек ещё маленький медный крестик.
Он был глубоко убеждён, что только благодаря этому талисману Крузенштерн оставил его на корабле.
Моряки особенно охотно слушали его рассказы о том, как он разными волшебными способами старался извести своего врага – Робертса.
– Эй, Кабри, – просили они его, – расскажи нам, как ты нагонял на Робертса болезнь.
– Да, я решил нагнать на Робертса болезнь, – начинал Кабри. – Для этого мне нужна была его слюна. Я пошёл к Робертсу и притворился, что хочу помириться с ним. Он пожал мне руку. Тогда я угостил его гнилым бананом. Банан был горький, и Робертс начал плеваться. Один его плевок попал на траву. Я сейчас же сорвал листик с плевком и отнёс к себе в хижину. А там у меня уже был припасён волшебный порошок, который я достал у жреца, живущего в морае. Я смешал слюну Робертса со щепоткой порошка, зашил смесь в мешочек, сплетённый из древесной коры, и зарыл потом этот мешочек в землю. Человек, слюна которого зарыта вместе с волшебным порошком в землю, начинает болеть и в конце концов после долгих мучений умирает.
– Ну что же, Робертс заболел?
– Нет! – печально восклицал Кабри. – Но я знаю, отчего он не заболел. Он сам волшебник, и на него никакое волшебство не действует.
Во время этого плавания между Нукагивой и Гавайями произошла неприятная история с Фёдором Толстым. Крузенштерн давно уже неодобрительно относился к дерзким проделкам молодого графа, но тут Толстой выкинул штуку, которая окончательно вывела капитана из терпения.
Толстой вёз из Бразилии обезьяну. Обезьяна смешила весь экипаж любовью к подражанию. Она бродила за Толстым по пятам и делала всё, что делал он: тасовала карты, разливала вино по бокалам, сосала трубку. Этим граф воспользовался для злой шутки.
Однажды утром вместе с обезьяной вошёл он в капитанскую каюту. В каюте никого не было. Толстой взял лежавший на столе лист чистой бумаги, полил его чернилами и ушёл, оставив свою обезьяну в капитанской каюте.
Через полчаса Крузенштерн, зайдя к себе в каюту, увидел там обезьяну, которая сидела на столе и аккуратно поливала чернилами его судовой журнал, лист за листом. Все драгоценные записи капитана о путешествии были испорчены. Их нужно было писать заново.
Крузенштерн сразу догадался, чьи это проделки. Он вызвал к себе Толстого и объявил ему, что на Камчатке высадит его на берег.
7 июня с корабля увидели землю. Это был самый южный и самый большой из Гавайских островов. Раньше всего заметили огромную гору Мауно-Лоа, возвышающуюся посреди острова. Вершина её была скрыта в облаках.
В конце дня, перед сумерками, моряки увидели лодку, плывшую к «Надежде». Все выбежали на палубу встречать гостей.
В лодке сидели двое – мужчина и женщина. По виду они совсем не отличались от жителей острова Нукагива, но одеты были лучше: кроме юбочек, на них были ещё рубашки из жёлтой бумажной материи. Они привезли с собой для продажи несколько дюжин кокосовых орехов, гроздь бананов и довольно тощего поросёнка.
Впустив гостей на палубу, Крузенштерн вызвал Кабри, надеясь, что французу, знавшему язык жителей Нукагивы, удастся сговориться с гавайцами. Кабри заговорил очень бойко, но гавайцы ничего не поняли. Оказалось, что хотя и жители Нукагивы, и жители Гавайев полинезийцы, но говорят они на разных наречиях. Гаваец, с недоумением выслушав Кабри, вдруг заговорил на ломаном английском языке.
– Кто вас научил говорить по-английски? – спросил Крузенштерн, совсем сбитый с толку.
– У нас в деревне есть английская церковь и белый жрец, – ответил гаваец. – Он велит нам ходить в церковь, учит говорить по-английски. А кто не ходит в церковь, у тех он отбирает землю.
Крузенштерн понял, что речь идёт об английском миссионере.
Минуло уже двадцать шесть лет с тех пор, как Кук открыл Гавайские острова, и восемнадцать лет с тех пор, как их посетил Лаперуз. За это время в жизни гавайцев произошли большие изменения.
Приступили к торговле. Крузенштерн приказал принести два топора и маленькое зеркальце. Гаваец презрительно сморщился и сказал, что этого мало. За такую цену он даст два-три кокосовых ореха, не больше. Крузенштерн прибавил ещё топор и ещё зеркальце, но гаваец и на это не согласился.
Он рассказал, что к их острову каждый год подходят несколько европейских кораблей и все они привозят топоры, зеркальца и бусы. Крузенштерн дал ему сверх того несколько аршин полотна. Это гавайцу понравилось больше. И всё же он не согласился отдать поросёнка. Он просил сукно.
– К сожалению, у нас на корабле нет сукна, – ответил Крузенштерн.
Он говорил правду.
– А это что? – воскликнул гаваец, хватая Крузенштерна за рукав его капитан-лейтенантского, расшитого золотом мундира.
Крузенштерн рассмеялся и объяснил гавайцу, что он не может отдать ему мундир.
Долго ещё торговались.
Наконец гаваец уступил. Он продал поросёнка, кокосовые орехи и бананы за полдюжины топоров, два зеркальца и десять аршин полотна.
– Не много нам удалось купить сегодня, – сказал Крузенштерн, посылая покупки повару. – Этого поросёнка не хватит и на ужин. Авось завтра повезёт больше.
Но на другой день совсем не повезло. Долго не появлялись лодки. Наконец после обеда к «Надежде» подошли две-три, но гавайцы, сидевшие в них, узнав, что на корабле нет сукна, сейчас же стали грести к берегу. Из всех европейских товаров жители Гавайских островов теперь ценили только сукно.
– Миссионер запрещает нам ходить голыми и велит всем одеться в суконное платье, – объясняли они. – Вот нам и приходится всё отдавать за сукно.
Это была мера, чрезвычайно выгодная английским суконным фабрикантам.
– Мы зря сюда пришли и только напрасно потеряли время, – сердился Крузенштерн. – Высадим здесь своего пассажира и завтра же тронемся в дальнейший путь.
Он позвал Кабри и велел ему собираться.
– Я сейчас исполню ваше желание и отправлю вас в шлюпке на берег, – сказал он ему.
Но француз опять бросился на колени.
– Не губите, капитан! – причитал он. – Там, где есть английский миссионер, есть и французский. А он схватит меня, несчастного беглого матроса, и отправит в кандалах во Францию.
Крузенштерн подумал, что Кабри, пожалуй, прав. Он не питал злобы к этому невежественному человеку. Кроме того, француз был неплохим матросом.
– Ладно, – сказал он ему. – Оставайтесь. Я высажу вас на Камчатке.
Вечером Крузенштерн отправился на «Неву» поговорить с капитаном Лисянским. Оба капитана заперлись в каюте. Кораблям предстояло опять разлучиться, и на этот раз разлука должна была продолжаться больше года. Лисянский внимательно слушал своего командира.
Вот каков был план Крузенштерна.
Пока «Надежда» будет находиться на Камчатке, отвозить в Японию посла, исследовать ещё неведомые берега Сахалина, «Нева» посетит русские колонии в Америке, выгрузит там товары Российско-Американской компании и наполнит свои трюмы мехами. В сентябре будущего года оба корабля встретятся в Китае, в португальском порту Макао. Там моряки продадут меха и проверят, насколько может быть выгодна торговля с Китаем.
Было уже очень поздно, когда Крузенштерн, крепко пожав Лисянскому руку, сел в шлюпку и вернулся на «Надежду».
Утром корабли расстались во второй раз. «Надежда» пошла на северо-запад, «Нева» – на северо-северо-восток.
13 июля с «Надежды» увидели наконец гористый берег Камчатки. Сосновые и пихтовые леса покрывали склоны гор, на вершинах которых блестел снег.
Моряки обрадовались этой угрюмой стране – всё-таки это была окраина их родины, там жили русские люди.
Следующим утром корабль вошёл в Авачинскую губу и остановился против города Петропавловска. Но в то время он только назывался городом – на самом деле это была небольшая русская деревушка, состоявшая из шестидесяти изб и трёх деревянных казённых строений.
Число жителей в Петропавловске едва достигало ста восьмидесяти человек, причём женщин было не больше двадцати пяти, а остальные – мужчины, главным образом солдаты.
Моряки обрадовались, услышав снова родной язык, и почувствовали себя опять на родине, хотя от Европейской России отделяло их пространство во много тысяч вёрст.
Крузенштерн прежде всего занялся выгрузкой на берег товаров, присланных Российско-Американской компанией для Камчатки. Эта работа заняла целых две недели. Потом принялись за починку снастей и парусов, сильно истрепавшихся во время такого длинного путешествия. Снасти пришлось заменить новыми, на парусах поставили крепкие заплаты.
12 августа из Нижнекамчатска прискакал камчатский губернатор генерал Кошелев. От Нижнекамчатска до Петропавловска семьсот вёрст, но губернатор так соскучился в своей дикой дальней губернии, так хотел повидать гостей, прибывших из России, что проделал весь путь по непроходимым дебрям в две недели. Приезд губернатора был очень кстати: без его распоряжений морякам трудно было бы добыть в Петропавловске запас провизии, которого хватило бы на путешествие в Японию и обратно.
Губернатор приказал доставить на корабль мяса и свежей рыбы.
– Ешьте скорей, пока не испортилось, – говорил он Крузенштерну. – Посолить рыбу впрок нам нечем. Соль на Камчатке – драгоценность и редкость: фунт стоит четыре рубля, да и по такой цене никто не отдаст.
Недостаток соли помешал Крузенштерну запастись провизией в нужном количестве. Большая часть рыбы, взятой на Камчатке, скоро протухла, и её пришлось выбросить. В пути из Петропавловска в Японию моряки по-прежнему питались петербургской солониной и петербургскими сухарями. И только пока стояли в самом Петропавловске, могли вволю питаться свежей рыбой и свежим мясом.
На Камчатке в составе пассажиров «Надежды» произошли некоторые изменения: «благовоспитанные молодые люди» доктор Бринкин и художник Курляндцев, которым путешествие успело надоесть, решили ехать в Петербург сухим путём, через Сибирь.
Кроме того, в Петропавловске Крузенштерн оставил одного из своих японцев, француза Кабри и поручика графа Толстого.
Японец этот сам умолял Крузенштерна оставить его в России. Он уверял, что в России ему жилось гораздо лучше, чем в Японии, и просил, чтобы ему разрешили вернуться в Иркутск. Крузенштерн согласился.
А француз Кабри поступил к камчатскому губернатору в лакеи. В те времена у русских бар считалось модным иметь лакея-француза, и губернатор был очень доволен.
Граф Фёдор Толстой изо всех сил стремился примириться с Крузенштерном, но Крузенштерн оказался непреклонным. Ему не нужен был такой спутник. Он списал Толстого с корабля и взял вместо него поручика Кошелева, младшего брата камчатского губернатора.
Фёдор Толстой не слишком был этим удручён. Оставленный в Петропавловске, он через некоторое время съездил на купеческом судне на Аляску, пожил среди американских индейцев, посетил Алеутские острова и тем полностью удовлетворил свою страсть к приключениям. Вернувшись в Петербург через Сибирь, он много лет хвастал своей татуировкой и своими похождениями.
30 августа 1804 года «Надежда» вышла из Петропавловска и направилась к югу Японии.
Погода стояла бурная, мрачная, холодная. Шторм свирепствовал не переставая, в течение двух недель солнца не видели ни разу. В носовой части корабля обнаружили течь, которую никак нельзя было заделать в открытом море. Приходилось беспрерывно откачивать воду, и эта дополнительная работа изнуряла моряков.
15 сентября наконец выглянуло солнце, буря немного улеглась, стало гораздо теплее.
28 сентября с корабля заметили берег острова Кю-Сю[9], на юго-западном побережье которого расположен японский порт Нагасаки. Большой остров этот горист и прорезан многочисленными заливами, глубоко вдающимися в сушу.
Португальцы, испанцы и голландцы издавна делали попытки завладеть Японией. Но японцы, разгадав их намерения, решили отделить свою страну от всего остального мира и не допускать в неё иноземцев. В 1638 году японским правительством был издан закон, который гласил:
«На будущее время, доколе солнце освещает мир, никто не смеет приставать к берегам Японии, хотя бы он даже был послом, и этот закон никогда не может быть никем отменён под страхом смерти».
Но так как японские помещики нуждались в европейских товарах, пришлось из этого правила сделать исключение. Голландским купеческим судам разрешалось заходить в Японию, впрочем, только в один японский порт – в Нагасаки.
Таково было постановление японского правительства, чрезвычайно выгодное для голландских купцов, которым вовсе не хотелось иметь конкурентов и делить барыши с купцами других стран.
Владельцы и капитаны торговых голландских судов знали, что такое положение не может продолжаться вечно, что японское правительство поймёт когда-нибудь выгоду торговли с другими государствами и отменит своё постановление. Поэтому голландцы старались изо всех сил помешать иностранным судам ходить в Японию и тщательно скрывали свои географические карты от других мореплавателей.
Вот уже почти двести лет голландцы посылали в Нагасаки свои корабли, а другие европейские народы не знали ни очертаний японских берегов, ни рифов и мелей, расположенных в море вокруг них.
В распоряжении Крузенштерна были чрезвычайно неточные японские и китайские карты, добытые одним французским мореплавателем у китайских географов. Японцы и китайцы в те времена не умели составлять настоящие географические карты – они чертили их на глазок, как вздумается, без указания широты и долготы. Земли, расположенные далеко друг от друга, они рисовали иногда рядом, а земли, расположенные рядом, попадали у них подчас на разные концы карты. Конечно, ни один моряк не мог руководствоваться в своём плавании такими картами. И Крузенштерну приходилось идти не только почти неведомым путём, но и составлять при этом подробную карту берегов, которой могли бы пользоваться мореплаватели будущих времён.
Особенно измучили русских моряков заливы острова Кю-Сю. Каждый из этих длинных заливов Крузенштерн принимал сначала за пролив. Ему не раз казалось, что Кю-Сю не остров, а целый архипелаг небольших островов, отделённых друг от друга узкими проливами. Для того чтобы проверить это с достоверностью, ему приходилось входить в каждое углубление берега. Но всякий раз, разочарованный, он возвращался обратно, в открытое море, потому что найденные им проливы в конце концов преграждались горами и оказывались заливами.
Не меньше неприятностей доставили ему многочисленные маленькие островки, расположенные вокруг Кю-Сю. На японских картах они были указаны далеко от берега, потому что японские корабли были хуже европейских и всякое морское путешествие казалось японцам очень далёким. А между тем эти островки часто отделялись от берега узкими проходами, в которых кораблю угрожали отмели и подводные камни. Несмотря на жаркую летнюю погоду, ветер дул сильный, порывистый, и «Надежду» швыряло из стороны в сторону.
Все находившиеся на корабле с любопытством разглядывали японский берег. Япония в то время была для европейцев загадочной страной, о которой ходили разные необычайные слухи и рассказы.
Нигде на берегах Японии моряки не видели никаких стад – ни лошадей, ни коров, ни овец; по-видимому, японский крестьянин возделывал поля своими руками, без помощи домашних животных.
С моря хорошо были видны дороги. Дороги эти, проложенные совершенно прямо, как по мерке, уходили вдаль, на сколько хватал взор. Каждая дорога была ровно обсажена двумя рядами высоких деревьев.
В заливах и бухтах моряки видели множество лодок – должно быть, рыбачьих. Крузенштерну хотелось поближе познакомиться с жителями страны, и он знаками предлагал рыбакам взойти на корабль. Но рыбаки, увидев русский корабль, начинали изо всех сил грести к берегу: они знали, что всякий японец, который осмелится заговорить с иностранцами без разрешения начальства, будет наказан.
Японцы, которых Крузенштерн вёз из России, увидев берега своей родины, сначала немного повеселели. Но когда до Нагасаки было уже совсем недалеко, они вдруг снова стали мрачны и печальны. Какую встречу готовят им их соотечественники? Японцам в те времена было запрещено покидать родину. Как доказать, что они попали в Россию не добровольно? В Нагасаки у них не было ни знакомств, ни связей, так как родом они были из северной Японии.
8 октября рано утром «Надежда» вошла в большой залив, на берегу которого расположен город Нагасаки. К кораблю подошла лодка, и на палубу поднялся японский чиновник. Он был без шапки, в шёлковом цветном кимоно до пят.
Чиновник долго и прилежно кланялся всем, нагибаясь почти до полу. Посол Резанов с помощью своих японцев стал задавать ему вопросы, но чиновник по-прежнему кланялся, бормоча что-то невнятное. Потом сам стал спрашивать, что за корабль, какому государству принадлежит и зачем прибыл в Японию. Узнав, что перед ним находится посол, он быстро поклонился ещё раз пятьдесят, слез к себе в лодку и уехал.
Через час, когда до Нагасаки было уже совсем близко, на корабль прибыл другой чиновник, кланявшийся не меньше первого. Он уже ничего не спрашивал и был нем как рыба. Очевидно, он исполнял в порту обязанности лоцмана, потому что стал рядом с Крузенштерном и начал показывать ему, как войти в гавань. А когда «Надежда» вошла в гавань, он указал, где стать на якорь.
Город из гавани не был виден, потому что гавань окружена высокими холмами и Нагасаки расположен немного отступя от берега. На холмах моряки сразу заметили сложные укрепления – форты, крепости, батареи. В случае надобности японцы могли с трёх сторон обстрелять из пушек находившиеся в гавани суда.
Гавань была полна кораблей. Всюду, куда ни взглянешь, виднелись мачты и развевающиеся по ветру флаги. Вокруг «Надежды» стояли китайские джонки, прибывшие из Китая с грузом шёлка, и много японских судов; в большинстве это были просто широкие, вместительные лодки с навесом, защищавшим гребцов от солнца. Лодки, украшенные различными вымпелами и знамёнами, поспешно кружили по гавани. Стояли здесь и довольно крупные парусные японские суда, с обширной палубой, покрытые чёрной тканью, вооружённые пушками, но их было не много. Вдали, на другом конце гавани, Крузенштерн разглядел два-три корабля под голландскими флагами. По внешнему своему виду корабли были не военные, а купеческие и притом не очень крупные. Среди всех судов Нагасакской гавани «Надежда» была самым большим.
Едва «Надежда» стала на якорь, чиновник, исполнявший обязанности лоцмана, уехал на берег. Но через полчаса к «Надежде» снова причалила японская лодка. Теперь на палубу взошло сразу десять человек. Новоприбывшие держали себя совсем иначе, чем те два японца, которые приезжали раньше на корабль. Они не только никому не кланялись, но даже, казалось, никого не замечали. Крузенштерн, встретивший их, попытался с ними заговорить, но они, к его удивлению, ничего ему не ответили. Безмолвно, не спросив разрешения, они спустились по трапу в кают-компанию. Начальники сели на диван, а слуги поставили перед ними по ящику с маленькими курительными трубками и по небольшому чугунному котелку с горячими углями. Каждый начальник взял трубку, разжёг её угольком и закурил. Но трубки были так малы, что, сделав две-три затяжки, приходилось класть их обратно в ящики и брать новые. Все трубки набили табаком ещё до приезда на корабль.
Изумлённый таким бесцеремонным поведением гостей, Крузенштерн вызвал Резанова и двух японцев, бойко говоривших по-русски.
Но на поклон посла начальники тоже не обратили внимания. Так, в полном безмолвии, курили они минут десять. Наконец один из начальников что-то сказал вполголоса своему подчинённому. Тот выслушал своего господина, согнувшись пополам и опустив руки до полу. Пока начальник говорил, он с почтительным шипением втягивал в себя воздух. Потом выпрямился и, обращаясь к Крузенштерну, произнёс несколько слов по-голландски.
Тогда всё разъяснилось. Подчинённые были переводчики с голландского языка на японский, а начальники – офицеры, которым нагасакский губернатор поручил наблюдение за портом. Такое странное поведение японцев было обычной японской церемонией: знатный японец должен сначала посидеть, покурить и только минут через десять может начать разговор.
Крузенштерн во время своих далёких странствий по свету, а особенно во время своего пребывания в Капштадте, у мыса Доброй Надежды, выучился немного говорить по-голландски и мог теперь кое-как объясняться с японскими офицерами через их переводчиков.
Начался разговор. Едва Крузенштерн произнёс первую фразу, как переводчик толкнул его легонько в спину, давая ему понять, что, разговаривая с такими важными лицами, нужно кланяться. Но Крузенштерн продолжал говорить, стоя совершенно прямо. Японские офицеры слушали его с каменными, ничего не выражавшими лицами.
Он рассказал о цели своего приезда в Нагасаки и о желании русского правительства заключить с Японией торговый договор. Узнав, что Резанов – посол, японцы, сидевшие на диване, слегка поклонились ему, не вставая.
Крузенштерн спросил, когда Резанову можно будет ехать в столицу Японии для переговоров, когда команде «Надежды» разрешат сойти на берег и как поступить с японцами, привезёнными из России. Но вместо ответа японские офицеры стали задавать ему вопросы о путешествии, совершённом «Надеждой». Они показали при этом, что познания их в географии довольно обширны: им было, например, известно, что Тенериф – один из островов Канарского архипелага и что Дестеро находится в Бразилии.
– Как вы шли из Камчатки в Нагасаки: вдоль восточного берега нашей страны или вдоль западного? – спросили они его.
– Вдоль восточного, – ответил Крузенштерн.
Японцы, казалось, были довольны: они разрешали голландцам подъезжать к Нагасаки только с востока, а западное побережье Японии тщательно скрывали от европейцев. Но от ответов на вопросы Крузенштерна они уклонились, сказав, что вечером доложат обо всём нагасакскому губернатору и губернатор всё решит. Они просили русских без позволения губернатора не съезжать на берег и не посещать других судов, стоящих в гавани. А о поездке Резанова в столицу говорить ещё рано, потому что это может решить только сам император.
Моряки, находившиеся в это время на палубе, с интересом разглядывали лодку, в которой приехали гости. Лодка, привязанная канатами к кораблю, не была пустой. Там под навесом шевелились какие-то люди. Сквозь щели навеса моряки «Надежды» разглядели людей, одетых в европейские мундиры.
Через полчаса на палубу из кают-компании вышел японский переводчик и, подойдя к борту, громко крикнул людям в лодке по-голландски:
– Господа, вам разрешается взойти на корабль!
Разрешение был дано не Крузенштерном, а японскими офицерами, которые распоряжались теперь на «Надежде» как на своём собственном корабле.
Из лодки по трапу поднялись на палубу четыре важных голландца. Они приехали в гости вместе с японцами, но должны были из почтения к японским офицерам полчаса просидеть в лодке. Спустившись в кают-компанию, они даже не взглянули на Крузенштерна и Резанова, а остановились прямо против японцев, сидевших на диване.
Голландцы поклонились дивану, опустив лысые головы ниже колен и коснувшись руками пола. Только тогда обернулись они к русским, пожали им руки и представились. Это были: директор голландской фактории в Нагасаки Дуф, его секретарь, два капитана стоявших в гавани голландских кораблей и важный голландский чиновник барон Пабст. Крузенштерн предложил им сесть. Голландцы опасливо взглянули на японских офицеров, потоптались немного и наконец, набравшись храбрости, решились усесться на стульях.
Директор Дуф говорил по-английски. Крузенштерн очень обрадовался этому: он может поговорить с ним о чём захочет, а японцы их не поймут.
– Отчего вы так унижаетесь перед японцами? – спросил Крузенштерн.
– А как же иначе? – сказал Дуф. – Хочешь торговать с японцами, так подчиняйся их правилам и терпи. Если из вашего посольства выйдет какой-нибудь толк, вы будете унижаться не меньше нас. Впрочем, не думаю, чтобы господина Резанова пустили в столицу Японии. Вероятнее всего, вас выпроводят отсюда ни с чем, как выпроводили англичан, приходивших в Нагасаки лет пять назад…
Крузенштерн не особенно доверчиво слушал пророчество Дуфа: было ясно, что голландцы не хотят допустить русских конкурировать с ними в Японии. Ему казалось, что Дуф просто пугает его, и он заговорил с голландскими капитанами. Разговор скоро наладился – капитанам было интересно поговорить с таким опытным моряком, как Крузенштерн. Они охотно рассказывали ему о своих плаваниях вокруг Африки, по Индийскому океану, среди островов Индонезии. Но как только Крузенштерн заводил разговор о Японии, где они бывали много раз, капитаны начинали путаться, сбиваться, отвечать невпопад. Они упорно скрывали свои знания от иностранцев.
Наконец гости собрались уезжать. Японские офицеры поднялись всё с теми же каменными и надменными лицами. На прощание они объявили, что завтра «Надежду» посетят секретари губернатора и начальник города. Крузенштерн очень обрадовался этому известию: он надеялся, что важные особы, собирающиеся посетить корабль, привезут с собой разрешение морякам съезжать на берег и сообщат наконец что-нибудь о предполагаемой поездке русского посла в город Иеддо, столицу Японии, к японскому императору. Но при этом офицеры прибавили несколько совсем неутешительных слов – они заявили, что секретари губернатора отберут у команды «Надежды» все ружья и весь порох.
– Наше правительство не желает, чтобы в Нагасакской гавани находились вооружённые иностранцы, – сказали они. – Когда вы будете уезжать отсюда, мы вам вернём и ваши ружья, и ваш порох.
Крузенштерн сильно встревожился и спросил директора Дуфа:
– Скажите, директор, голландские корабли, приходя в Нагасаки, тоже отдают весь свой порох японцам?
– Конечно, – ответил голландец. – Мы отдаём не только порох, но даже шпаги. Иначе нас ни за что бы сюда не пустили.
И лодка отошла, увозя гостей.
На другой день в четыре часа к кораблю подошло несколько лодок, гружённых рыбой, пшеном и живыми гусями. Крузенштерн подумал, что провизия эта привезена на продажу, и стал знаками справляться о цене. Но японец-переводчик, находившийся в одной из лодок, объяснил ему, что рыба, крупа, гуси присланы нагасакским губернатором в подарок русским морякам и денег за них платить не нужно. Все на корабле очень обрадовались такому подарку, потому что давно уже не ели свежей пищи.
Через час приехали новые гости, в небольшой барке, разукрашенной цветными флажками. Барку эту тащили на буксире четыре лодки. Гости – секретари губернатора и начальник города – взошли на палубу в сопровождении многочисленной свиты, среди которой было несколько музыкантов, беспрерывно бивших в литавры. Крузенштерн повёл гостей в кают-компанию. Они держали себя совершенно так же, как приезжавшие вчера офицеры: начальники сели на диван и закурили, а подчинённые остались стоять. Среди подчинённых было несколько переводчиков, и минут через десять Крузенштерну удалось начать разговор.
Прежде всего он, конечно, спросил, когда русскому послу будет разрешено ехать в Иеддо. Но японцы заявили, что на этот вопрос может ответить только правительство и им самим ничего не известно.
– Губернатор ещё вчера послал в Иеддо курьера с сообщением о вашем прибытии, – сказали они.
Крузенштерн спросил, далеко ли от Нагасаки до Иеддо и сколько времени потребуется курьеру, чтобы съездить туда и обратно, но ответ получил явно преувеличенный и неопределённый.
– Очень далеко. Вам придётся подождать полтора-два месяца.
Крузенштерн знал, что Япония, в сущности, невелика и в ней не может быть очень больших расстояний. Но японцы всякий раз отвечали ему так, что он не мог себе представить географию их государства. Очевидно, расположение своих городов они считали военной тайной.
Тогда Крузенштерн стал просить, чтобы русским морякам разрешили гулять по берегу и чтобы послу Резанову позволили до получения ответа из Иеддо жить в городе.
– Мы это обсудим. Мы передадим вашу просьбу губернатору. Мы ничего вам не можем сейчас обещать, – твердили японцы.
Также не дали они никакого ответа на вопрос, что делать с их соотечественниками, привезёнными из России. Секретари губернатора были важные господа и брезгливо морщились, когда с ними заговаривали о нищих рыбаках, потерпевших крушение у русских берегов.
– Пусть пока поживут у вас на корабле, – говорили они. – Если посол поедет в Иеддо, он захватит их с собой. А если посол в Иеддо не поедет, мы ещё успеем решить, что с ними делать.
Побеседовав полчаса, секретари губернатора потребовали, чтобы им выдали весь порох и все ружья, находившиеся на корабле. Крузенштерн колебался, не зная, как поступить. Но, посоветовавшись с Ратмановым и Ромбергом, он решил согласиться на требования японцев: ведь всё равно в этой гавани, окружённой японскими батареями, «Надежда» при столкновении с японцами была бы разнесена, уничтожена, даже если бы ей оставили порох. Одного только он хотел добиться во что бы то ни стало: чтобы не отбирались ружья у шести матросов, составлявших почётную стражу посла. После долгих споров японцы уступили – шестерым матросам оставили их ружья и немного зарядов. Весь остальной порох и все остальные ружья были свалены на барку и увезены.
– И всё же с нами поступили милостивее, чем с голландцами, – улыбаясь, сказал Ратманов Крузенштерну. – У нас не отобрали наши шпаги.
Прощаясь с гостями, Крузенштерн попросил их послать на корабль какого-нибудь купца, у которого он мог бы покупать провизию для команды, пока «Надежда» стоит в Нагасаки.
– Одни только голландцы имеют право покупать провизию и товары у наших купцов, – ответил первый секретарь губернатора. – С Россией у нас нет ещё торгового договора, и вы ничего здесь покупать не имеете права. Всё, что вам понадобится, губернатор будет присылать бесплатно.
Японские чиновники уехали вместе со свитой, но теперь «Надежду» чуть ли не каждый день стали посещать разные высокопоставленные особы, и Крузенштерн скоро привык принимать гостей.
Моряки давно уже заделали течь в днище своего корабля, и «Надежда» была готова к выходу в море. Но недели шли за неделями, а дело почти не двигалось с места. Прошло полтора месяца, прежде чем губернатор наконец согласился удовлетворить просьбу Крузенштерна и разрешил морякам гулять по берегу. Но конечно, он не позволил им ходить куда угодно. Для прогулок русских моряков на берегу среди пустырей было отведено место в сорок шагов длины и двадцать шагов ширины. Место это обнесли широким крепким забором и поставили кругом вооружённую стражу. Моряки могли там гулять по измятой траве вокруг единственного дерева. Причём, когда шлюпка «Надежды» отвозила моряков в это место для гулянья, её всякий раз сопровождала целая флотилия лодок, полная солдат. Естественно, что подобные предосторожности отбивали всякую охоту выходить на прогулку, и клочок суши, отведённый русским морякам, пригодился только одному человеку – астроному Горнеру, который отвёз туда свой телескоп и устроил временную обсерваторию.
– Там, по крайней мере, нет качки, – объяснил Крузенштерну Горнер. – С качающейся палубы очень трудно смотреть на звёзды в телескоп.
Резанову переселиться на берег разрешили ещё позже. Японцы всё отговаривались тем, что они не могут подыскать помещения, достойного такой важной особы, как русский посол.
В конце концов через два месяца после приезда японцы выполнили эту просьбу Крузенштерна. Они выбрали на самом берегу небольшой двухэтажный домик, стоявший особняком от других, и обнесли его со всех сторон толстым, крепким забором. Забор этот отгораживал дом даже от моря. Единственные ворота, прорубленные в заборе, выходили к воде и запирались большим замком, ключ от которого находился у начальника японской стражи. Когда забор был готов, Крузенштерна известили, что посол может переехать в дом.
Крузенштерн никогда прежде не бывал в японских домах и поэтому, приехав осмотреть будущее жилище посла, очень удивился. У японцев нет никакой мебели, и дом внутри был совершенно пуст. Комнаты отделялись друг от друга большими ширмами из плотной бумаги, которые свободно передвигались с места на место. Благодаря этим передвижным стенкам живущие в доме могли по желанию придавать своим комнатам любую форму.
С двигающимися стенками Крузенштерн кое-как ещё примирился, но с отсутствием мебели он примириться не мог. По его приказанию в дом посла привезли с «Надежды» стулья, столы и кровать.
Переезд Резанова в его новое жилище совершился 17 декабря. Японцы, к удивлению моряков, обставили этот переезд с чрезвычайной торжественностью и оказали русским в этот день множество неожиданных почестей. Какой-то богатый японский князь, живший в Нагасаки, прислал послу для путешествия на берег свою яхту. Никогда ещё русские не видали судна, отделанного с такой роскошью: стены кают были покрыты блестящим лаком, лестницы сделаны из красного дерева, пол всюду устлан драгоценными коврами, занавески перед дверьми вытканы золотом, а по бортам всего судна висели огромные шёлковые разноцветные флаги с какими-то надписями. Едва Резанов вместе со своей свитой спустился в яхту, как на носу её был поднят русский флаг. Яхта плыла в сопровождении нескольких сотен разукрашенных лодок. В лодках сидели музыканты, которые играли на странных японских инструментах.
Так въехал русский посол в свой дворец. Но как только он оказался внутри, его заперли на замок. И впоследствии всякий раз, когда Крузенштерн ездил к послу и когда посол ездил на «Надежду» к Крузенштерну, приходилось вызывать привратника и отпирать ворота. Жить с послом имело право только определённое число людей, и каждый вечер остававшихся на берегу русских пересчитывали.
На другой день после переезда посла японские чиновники заявили Крузенштерну, что губернатор поручил им перевезти с корабля в дом посла подарки, которые русский царь прислал японскому императору. Так как подарки эти заключались главным образом в огромных драгоценных зеркалах, не помещавшихся ни в какой лодке, для перевозки их пришлось соорудить плот из толстых брёвен. Положив зеркала на плот, японцы почему-то закрыли их ворохами красных, необычайно дорогих сукон.
– Стоит ли на упаковку тратить такие сукна? – сказал им Крузенштерн. – Зеркалам ничего не сделается, если вы их покроете просто рогожей.
Но чиновники пришли в ужас от его слов. Покрывать подарки, предназначенные для императора, рогожей – это кощунство!
От этих чиновников Крузенштерн узнал, что, если император согласится принять подарки русского царя, эти зеркала будут отнесены из Нагасаки в Иеддо на руках.
– Нельзя иначе! – восклицали японцы. – Два года назад китайский император прислал в подарок нашему императору слона, и наш император приказал отнести этого слона из Нагасаки в Иеддо на руках.
– И отнесли? – спросил Крузенштерн.
– Отнесли! – ответили японцы.
Время шло, а русские всё никак не могли узнать, примет император посла или не примет. Японцы уверяли, что ответ из Иеддо ещё не получен.
Моряки изнывали от скуки и безделья. Им запретили встречаться даже с голландцами. Директора Дуфа Крузенштерну не удалось повидать больше ни разу. Однажды голландский корабль, собиравшийся покинуть гавань и поднявший якоря, подошёл случайно совсем близко к «Надежде». На капитанском мостике этого корабля Крузенштерн увидел одного из капитанов, которые приезжали к нему в гости вместе с Дуфом. Поднеся ко рту рупор, Крузенштерн громко пожелал отъезжающему капитану счастливого пути, но голландец ничего не ответил и отвернулся. Крузенштерн рассердился, но потом, узнав, что японцы строжайше запретили голландцам разговаривать с русскими, он понял, что капитан иначе поступить не мог.
Как-то рано утром в гавань пришли ещё три голландских корабля. На «Надежду» приехал японский офицер и предупредил, что новоприбывшие будут сейчас салютовать Нагасакской крепости пушечными выстрелами.
– Не примите этот салют на свой счёт, – сказал он, – и не вздумайте отвечать салютом.
Предупреждение было вздорное, потому что русские всё равно не могли палить из пушек, не имея ни крупинки пороха. Голландцы начали салютовать и стреляли в течение шести с половиною часов. Крузенштерн насчитал четыреста выстрелов. В те времена, по международным обычаям, судно, приходившее в порт дружественной страны, должно было салютовать самое большее тринадцатью выстрелами. Каково же было удивление Крузенштерна, когда на четыреста выстрелов голландских кораблей японская крепость не ответила ни одним!
Живя на корабле, Крузенштерн, конечно, не мог узнать много о жизни и обычаях японцев. Но кое-что он всё же узнал и записал. Вот отрывок из его записей:
«Одеяние японцев состоит из короткого верхнего платья с широкими рукавами и из узкого нижнего, длиною по самые пяты, которые, подобно одежде европейских женщин, с тою притом разницей, что внизу гораздо у́же и для ходьбы очень неудобно. Богатый отличается от бедного тем, что первый носит одежду из шёлковой, а последний – из простой толстой ткани. Верхнее платье обыкновенно чёрное, однако носят и цветное. Праздничное по большей части пёстрое.
У многих на верхнем платье вышит фамильный герб величиной с большую монету. С одного взгляда по гербу можно узнать, к какому семейству принадлежит тот или другой знатный японец. Женщины до замужества носят отцовский герб, а после замужества – герб мужа. Величайшая почесть, которую князь или губернатор кому-либо оказывает, состоит в подарке верхнего платья со своим гербом. Получивший такое отличие носит свой фамильный герб на нижнем платье. Посланнику нашему твердили много раз о великом счастье, которое ждёт его, если император подарит ему платье, украшенное гербом императорским.
Зимою носят японцы часто по пяти и по шести одно на другое надетых платьев. Но из сукна и из мехов не видел я ни одного, хотя в январе и феврале бывает погода очень суровая.
Странно, что японцы не умеют обувать ног своих лучше. Их чулки, длиною до половины икр, сшиты из бумажной ткани. Вместо башмаков носят они одни подошвы, сплетённые из соломы, которые придерживаются ремешками, надетыми на большой палец. Полы в их комнатах покрыты всегда толстым сукном и тонкими рогожами. И потому японец, входя в дом, скидывает с ног свои подошвы. Знатные не чувствуют неудобства такой бедной обуви, потому что они почти никогда не ходят, а сидят весь день, подогнувши ноги. Но простой народ, составляющий, может быть, девять десятых всего населения, конечно, должен терпеть от того много в зимние месяцы.
Голова японца, обритая до половины, не защищается ничем ни от жары в двадцать пять градусов, ни от холода в один и два градуса, ни от пронзительных северных ветров, дующих во все зимние месяцы. Во время дождя только носят они зонтик. Крепко намазанные помадою, лоснящиеся волосы завязывают на макушке в пучок, который наклоняется вперёд. Уход за волосами должен стоить японцу много времени. Он не только ежедневно их намазывает и чешет, но ежедневно же и подстригает. Бороды своей японцы не стригут и не бреют, а выдёргивают по волоску щипчиками, чтобы не скоро росло. Эти щипчики вместе с металлическим зеркальцем каждый японец держит в карманной своей книжке.
Японцы так чистоплотны, что в этом отношении им нельзя сделать никакого упрёка, несмотря на то что рубашек, без которых мы не можем представить себе никакой телесной опрятности, они не носят. Судя по всему нами примеченному кажется, что соблюдение чистоты есть свойство, общее всем японцам всех сословий.
31 марта и 1 апреля японцы справляли праздник. Он состоял в том, что родители дарили своим дочерям разные игрушки. Посвящая такой детской забаве два дня, японцы считают её очень важной. Когда наступил этот праздник, они даже и к нам прислали переводчика с просьбой прекратить временно на корабле все работы».
Только с середины февраля 1805 года начали появляться первые, вначале неясные, сведения о том, какая судьба ожидает русское посольство.
На корабль однажды приехали японские чиновники с переводчиками и объявили, что из Иеддо в Нагасаки императором отправлен уполномоченный, которому поручено вести переговоры с русским послом. По их словам, уполномоченный находился в пути. Он очень важный сановник, настолько важный, что имел право смотреть императору на ноги.
– Почему на ноги? – удивился Крузенштерн.
Японцы объяснили ему, что обыкновенные подданные их императора должны в его присутствии лежать ничком на полу и могут при этом смотреть только в пол. И лишь самые важные японские вельможи, разговаривая с императором, имеют право смотреть ему на ноги. Одним императорским родственникам, и то в исключительных случаях, разрешается глядеть на живот своего повелителя.
Крузенштерн стал догадываться, что Резанову не придётся ехать в Иеддо. Вряд ли император отправил такого важного сановника только для того, чтобы сопровождать русского посла в пути. Очевидно, ему поручено вести переговоры с послом в Нагасаки.
Скоро это предположение подтвердилось. 20 марта японцы официально сообщили Крузенштерну, что сановник, посланный императором, переговорит с послом обо всём здесь, в Нагасаки. Приезд сановника ожидался со дня на день.
30 марта он наконец приехал в Нагасаки вместо со свитой, состоящей из восьми вельмож. Ему отвели дом недалеко от дома русского посла.
Сейчас же начались переговоры между Крузенштерном и японцами о том, какими церемониями должна сопровождаться дипломатическая встреча представителей двух держав. Японцы хотели, чтобы, здороваясь, русский посол поцеловал ногу уполномоченного их императора. В конце концов сговорились на том, что Резанов поздоровается с японским сановником по-европейски, лёгким наклоном головы, но зато явится без башмаков, без шпаги и будет сидеть на полу.
Первая встреча состоялась 4 апреля. Резанова вынесли из его дома на носилках, покрытых балдахином. За носилками следовали пешком пять человек – майор Фредерици, поручик Кошелев, советник Фос, доктор Эспенберг и лейтенант Левенштерн. Это была свита посла. Перед носилками шёл матрос и нёс знамя.
Эта встреча была ещё не деловая, и устроили её только для того, чтобы представители обеих держав познакомились друг с другом. Сказав друг другу несколько вежливых слов и взаимно справившись о здоровье, Резанов и японский сановник расстались.
Вторая встреча, деловая, должна была состояться на следующий день, 5 апреля.
Резанова во второй раз внесли под балдахином в дом сановника. После новых приветствий и изъявлений вежливости приступили к делам. Представитель японского правительства прочитал длинное, чрезвычайно торжественное послание, подписанное японским императором. Переводчики перевели слова послания на голландский язык.
В послании японский император запрещал впредь русским судам посещать японские порты и отказывался подписывать какой бы то ни было торговый договор. Мало того, он не хотел даже принять привезённые ему из России подарки.
В японской ответной грамоте говорилось:
«Могущественный государь российский посылает посланника и множество драгоценных подарков. Приняв их, властелин японский должен бы, по обычаям страны, отправить посольство к императору России с подарками столь же ценными. Но существует запрещение жителям и судам оставлять Японию. К тому же Япония не столь богата, чтобы ответить равноценными дарами. Следовательно, властелин японский не может принять ни посланника, ни подарки».
Итак, первое русское посольство в Японию должно было вернуться на родину, ничего не добившись.
Впрочем, в послании своём японский император был очень любезен. Он обещал бесплатно снабдить русский корабль на два месяца провизией и сверх того дарил русским морякам две тысячи мешков соли, две тысячи маленьких шёлковых ковриков и сто мешков пшена.
Провизию, соль, пшено, шёлковые коврики – всё это японцы доставили на корабль в несколько дней. Резанов покинул свой дом и вернулся на корабль вместе с зеркалами, которых никому не пришлось нести на руках в Иеддо.
Несчастные японцы, привезённые из России, получили наконец право оставить корабль и сойти на берег. С огорчением покидали они «Надежду». Родина встретила их неприветливо, они не скрывали, что опасаются за своё будущее.
18 апреля 1805 года «Надежда» вышла из Нагасакской гавани.
– Возвращайтесь на Камчатку вдоль восточных берегов Японии, – говорили Крузенштерну японцы перед отъездом. – Вдоль западных берегов мы иностранцам плавать не позволим.
Оказавшись снова в открытом море, моряки вздохнули с облегчением. Тяжёлый семимесячный гнёт кончился, они опять чувствовали себя на свободе. Здесь Крузенштерн не обязан был слушаться японских приказаний. И, отойдя вёрст на пятьдесят от Нагасаки, он внезапно решил идти на север запрещённым путем, как раз вдоль западных берегов Японии.
Он, в сущности, ничем не рисковал. Порох ему перед отъездом вернули, и пушки «Надежды» были теперь так же опасны для врагов, как прежде. Он видел в Нагасаки японский флот и знал, что у японцев нет ни одного судна, способного тягаться с «Надеждой» в быстроте и силе, значит нечего опасаться погони. Испортить таким непослушанием дипломатические отношения между Японией и Россией он тоже не боялся, потому что японцы сами не хотели иметь с Россией никаких дипломатических отношений. А привлекательного в этом пути было очень много.
Во-первых, этим путём не проходил ещё ни один европейский мореплаватель, кроме Лаперуза, который держался всё время возле берегов Азиатского материка и поэтому мог сообщить очень мало сведений о Японии. Западное побережье Японии было известно только по японским и китайским картам, а Крузенштерн уже имел случай судить об их точности. Даже число главных островов Японского архипелага вызывало в те времена споры географов.
Во-вторых, путь этот вёл к острову Сахалин, который тогда был, пожалуй, одним из самых неисследованных мест земного шара. Кроме Лаперуза, никто из европейцев Сахалина не посещал. Лаперуз исследовал только небольшую часть побережья Сахалина. Он утверждал, что Сахалин – остров. Но многие географы того времени не соглашались с ним и утверждали, что Сахалин не остров, а полуостров, соединённый с Азиатским материком узким перешейком.
В-третьих, этот путь был, по предположению Крузенштерна, короче пути вдоль извилистых восточных берегов Японии. И понятно, что Крузенштерн не хотел упускать случай пройти этим путём.
«Надежда» под всеми парусами вошла в Корейский пролив.
20 апреля увидели остров Цусима, лежащий в самом конце Корейского пролива. Занеся тщательно берега Цусимы на карту, Крузенштерн вывел свой корабль в Японское море и направился дальше на север. Сначала он из осторожности старался держаться в открытом море, вдали от берегов, но потом, достигнув 39° северной широты, решил свернуть к востоку и поискать берег Японии.
1 мая снова увидели землю. Это был безусловно остров Хондо[10], самый большой из островов Японии. Берег вдавался в море длинным мысом, на котором стояла дымящаяся гора – большой вулкан. «Надежда» обогнула мыс и пошла дальше к северу, не теряя уже берега из виду, но осторожно держась от него на довольно большом расстоянии. Впрочем, ничего опасного морякам заметить не удалось – море было пустынно, а северная часть Хондо, загромождённая горами, казалась необитаемой.
Через два дня увидели на берегу маленький японский городок, расположенный в цветущей долине. Поля вокруг городка были так же усердно обработаны, как на Кю-Сю. На склонах холмов росли небольшие тёмно-зелёные рощи. В устье речки возле городка стояло много больших лодок. Очевидно, жители этого побережья занимались рыболовством.
Крузенштерн не хотел попадаться на глаза японцам и, увидя городок, повернул от берега. Но в городке успели заметить большой иностранный корабль. Японцы послали ему вдогонку шесть лодок, в каждой из них сидело человек по тридцать. Ветер в тот день был очень слабый, и лодки, мчавшиеся на всех вёслах, догоняли корабль. Крузенштерн приказал на всякий случай зарядить пушки. Он не знал, какие намерения у людей, гнавшихся за ним. Наконец лодки поравнялись с кораблём. Крузенштерн крикнул им в рупор несколько учтивых японских приветствий, которым научился в Нагасаки, но японцы ничего не ответили. Они обошли на своих лодках вокруг корабля и направились обратно к берегу. Очевидно, русский корабль показался им очень большим и они решили с ним не связываться.
На другой день к вечеру Крузенштерн увидел наконец Цугарский пролив[11], отделяющий Хондо от Хоккайдо, самого северного острова Японии. Точное положение этого пролива не было тогда ещё известно европейцам, и поэтому Крузенштерн истратил весь следующий день на изучение его. Затем, войдя опять в Японское море, он отправился дальше, к северу, вдоль западных берегов острова Хоккайдо.
Здесь уже были совсем неведомые края. Каждый мыс, каждый залив был для него неожиданностью. Однажды ему даже почудилось, что он открыл новый пролив, который разделяет Хоккайдо на две части. Если бы это было так, пришлось бы признать, что Хоккайдо не один, а два острова. Двое суток потратила «Надежда» на исследование предполагаемого пролива. Но в конце концов оказалось, что это не пролив, а большой залив, врезающийся в сушу.
10 мая «Надежда» наконец достигла самой северной точки острова Хоккайдо и вошла в пролив Лаперуза, который отделяет Хоккайдо от Сахалина. Погода стояла туманная, и сахалинский берег не был виден.
За всё плавание вдоль берегов Хоккайдо Крузенштерн ни разу не заметил на этом острове человеческого жилья и пришёл к выводу, что этот большой японский остров почти необитаем. А если так, то кто ему может помешать высадиться на берег?
И он стал искать подходящую бухту.
Бухта нашлась очень скоро, вполне подходящая для стоянки. Но в одном Крузенштерн ошибся. Хоккайдо был обитаем. Когда «Надежда» обогнула мыс и вошла в бухту, навстречу ей попалась небольшая лодочка, в которой сидел человек.
– Это не японец, – сказал Ратманов, смотревший в подзорную трубу.
Действительно, человек, сидевший в лодке, был совсем не похож на японца. Японцы выщипывают свои бороды, а у него была большая чёрная борода лопатой. Японцы во всякую погоду ходят без шляп, а голову человека в лодке покрывала широкая конусообразная соломенная шляпа. Японцы носят шёлковые кимоно, а одежда человека в лодке состояла из собольих шкур. Видом своим он напоминал скорее камчадала, чем японца. Лодка его была полна рыбы.
– Это, вероятно, мохнатый айн, – предположил Крузенштерн.
О мохнатых айнах в Европе узнали от католических монахов-иезуитов, которые в XVII веке приехали в Японию, чтобы сделать японцев христианами. Изгнанные из Японии иезуиты рассказывали, что на севере Японии живёт особый народ – мохнатые айны. Мохнатыми этих людей называли будто бы оттого, что всё тело их покрыто шерстью, как у животных. Так как Хоккайдо – самый северный из японских островов, вполне естественно было предположить, что жители его, не похожие на японцев, – мохнатые айны.
Крузенштерн замахал человеку в лодке рукой, прося его приблизиться к кораблю. Но тот изо всех сил стал грести к берегу и скрылся в тумане.
Впрочем, как только «Надежда» стала на якорь, её окружило несколько десятков лодок; в каждой из них сидел человек с такой же бородой и в такой же соломенной шляпе. Крузенштерн знаками пригласил их всех на палубу, и они сразу же забрались по канатам, таща на спинах кули с рыбой. Поклонившись несколько раз до полу, как кланяются японцы своим начальникам, они выпрямились, благодушно улыбаясь в широкие бороды.
– Айн? – спросил их Крузенштерн.
– Айн, айн! – радостно закричали бородачи.
Рыбу они отдали русским в подарок, не попросив за неё ничего взамен. Но Крузенштерн непременно хотел что-нибудь им подарить. Он приказал принести на палубу множество мелких европейских вещей. Айны с удивлением и восторгом разглядывали бусы, ножи, топоры, посуду. Но больше всего им понравились блестящие медные пуговицы. Они подбрасывали их в воздух, передавали из рук в руки, хохотали. И Крузенштерн долго не мог растолковать своим гостям, что он дарит им эти драгоценные пуговицы в полную собственность. Айны не верили такой щедрости, отдавали пуговицы назад и, когда наконец убедились, что могут взять их с собой, очень обрадовались. Зажав пуговицы в своих больших кулаках, они попрыгали в лодки и уехали на берег.
Морякам очень хотелось погулять по твёрдой земле. Последний раз они нагулялись вволю в Петропавловске – девять месяцев назад. С тех пор они были почти безвыходно заперты на своём корабле. И теперь, когда «Надежда» стала на якорь, все мечтали поскорее съездить на берег, хотя это было небезопасно: Хоккайдо – всё-таки японская территория.
Оставив корабль на попечение Ратманова и взяв с собой моряков и учёных, Крузенштерн сел в шлюпку. Шлюпка понеслась к берегу, скрытому туманом. Возле самого берега путь ей преградили клокочущие буруны, пройти сквозь которые было очень опасно. Но тут на помощь явились айны на своих маленьких мелкосидящих лодках.
Айны ловко, без всякого вреда для себя проскакивали сквозь бурлящую пену, где всякая европейская лодка неминуемо опрокинулась бы. Окружив корабельную шлюпку, они пересадили в свои лодки моряков и перевезли их вполне благополучно через буруны на берег.
На берегу Крузенштерна прежде всего поразил глубокий снег. Был уже май, а в мае снега не сыщешь даже в местах, расположенных гораздо севернее, чем Хоккайдо, например в Архангельске. Снег, покрывший Хоккайдо, только начинал подтаивать, так что нечего было надеяться, что он весь растает раньше начала июня. Этот глубокий рыхлый снег очень огорчил моряков: он лишал их возможности как следует погулять. Им оставалось только бродить по нескольким узким тропинкам, протоптанным между избами.
Изб было пять. Они стояли на берегу под соснами, похожие на избы русских крестьян: стены были сделаны из толстых, потемневших от времени брёвен, крыши соломенные, трубы глиняные. Ничем они не напоминали лёгкие японские домики, построенные из тонких досок и картона. От русских изб их отличали только окна, сделанные не из стекла или слюды, а из прозрачных тюленьих пузырей. Возле каждой избы был сарай, где хранилась копчёная рыба.
Айны стали наперебой зазывать гостей в свои избы. Крузенштерн зашёл в одну из них. В избе не было никакой мебели, и вся семья – десять человек – сидела на полу и обедала. Обед состоял из рыбы и рисовой каши. Хозяева стали упрашивать гостей отобедать вместе с ними, и моряки, чтобы их не обидеть, съели немного лососины. Крузенштерн сразу заметил, что вся посуда у айнов японская и, безусловно, привезена сюда с юга японцами. На стене висело шёлковое японское одеяние, которое айны носят, вероятно, летом, когда в мехах становится слишком жарко.
– Я очень хочу посмотреть шерсть, которая растёт у них на теле, – сказал лейтенант Головачёв, обращаясь к Крузенштерну. – Как вы думаете, капитан, нельзя ли попросить их раздеться?
Крузенштерн и сам был очень этим заинтересован. Кто же не хочет посмотреть такую диковину – человека, на теле которого растёт шерсть! И он стал упрашивать молодого айна на минуту снять его меховую шубу. Тот был очень удивлён, никак не мог понять, для чего он должен раздеваться, но в конце концов уступил. Оказалось, что шуба из собольих шкур была надета прямо на голое тело. Он сбросил её.
– Где же шерсть? – воскликнул удивлённый Головачёв. – На нём растёт не больше шерсти, чем на нас с вами, капитан!
Действительно, никакой шерсти на теле айна не оказалось.
Они заставили его несколько раз повернуться, осмотрели грудь, спину, плечи, но ничего не нашли. Самая обыкновенная человеческая грудь, самая обыкновенная человеческая спина, без всякой шерсти.
Крузенштерн раздал всем обедавшим подарки, главным образом пуговицы, и моряки вернулись на корабль. Через буруны их опять перевезли в своих лодках благодушные айны.
На корабле Крузенштерна ждал новый гость – только что с берега приехал японский офицер.
Крузенштерн встретил японца на палубе и поклонился ему как мог приветливее. Японец тоже учтиво поклонился, но сделал страшное лицо, махнул рукой на юг и проговорил, надувая щёки:
– Бум-бум! Бум-бум! Бум-бум!
Это «бум-бум» он повторял до тех пор, пока Крузенштерн не догадался, что он хочет сказать, будто с юга скоро придут японские корабли и прогонят русских пушками. Крузенштерн дал ему понять, что японских кораблей он не боится и что прибыл к острову Хоккайдо с мирными намерениями.
Разговаривать с японцем Крузенштерну помог Резанов, который за семь месяцев жизни в Нагасаки выучил довольно много японских слов. Японец спросил, из какого государства прибыли моряки, и, когда узнал, что из России, вдруг закричал с радостью, ко всеобщему удивлению:
– Карашо! Карашо! Понимай русс – карашо!
Оказалось, что сюда, в эту бухту, несколько лет назад уже приходил русский корабль из Охотска – должно быть, торговый. Этот офицер встречался с русскими моряками, тоже уговаривал их уехать и запомнил несколько русских слов.
Крузенштерн повёл своего гостя в кают-компанию. От обеда японец решительно отказался, но чашку чаю он выпил охотно.
Он рассказал, что живёт обычно в Матсумае, японском городе на юге Хоккайдо, а сюда приезжает только на лето, чтобы следить за торговлей между айнами и японскими купцами. Айны выменивают свою рыбу у японцев на крупу, чай, посуду, железные вещи. По его словам, раньше весь Хоккайдо был заселен айнами, но теперь японцы переселились в южную его часть с острова Хондо и загнали всех айнов на север.
Крузенштерн хотел сделать своему гостю подарок. Он предложил ему поношенный офицерский мундир, довольно большое зеркало и саблю.
Но японец отказался принимать подарки.
– Если моё начальство увидит у меня эти вещи, оно подумает, что я пустил вас сюда за взятку, – объяснил он кое-как знаками и словами. – А пустил я вас сюда потому, что не могу же я один сражаться с военным кораблём!
Впрочем, он до самого конца усердно упрашивал Крузенштерна отплыть и пугал его своим «бум-бум». Крузенштерн обещал, что уйдёт, как только рассеется туман. Он прибавил, что собирается плыть к Сахалину, и спросил японца, известна ли ему такая земля.
– Конечно, – ответил японец. – Она отсюда совсем близко и даже видна в ясную погоду. Там сейчас много наших купеческих кораблей.
Но из более подробных расспросов Крузенштерн выяснил, что японцам известен только южный берег Сахалина, а о более дальних его частях они ровно ничего не знают.
Крузенштерн добросовестно выполнил обещание, данное японскому офицеру, и 13 мая, когда наконец рассеялся туман, «Надежда» покинула остров Хоккайдо.
14 мая вошли в залив Аниву, на южном побережье Сахалина. Этот берег не отличался от северной оконечности Хоккайдо и был только немного лесистее. Жили тут такие же айны, и управляли ими японские офицеры.
«Всеобщий господствующий у здешних жителей обычай, – рассказывает в своих записках Крузенштерн, – заключается в том, что в каждом доме воспитывают молодого медведя (по крайней мере, я и офицеры видели медведей в каждом без исключения доме, в коем только быть случалось). Живёт он в углу жилой избы и, конечно, должен быть беспокойнейшим сочленом семейства. Одному из наших офицеров желалось купить себе такого молодого медведя. Он давал за него суконный сюртук. Хотя айны ценят сукно весьма дорого, потому что и японцы не могут их снабжать сукном, однако владевший медведем не хотел расстаться со своим воспитанником».
Крузенштерн повёл свой корабль сначала на восток, потом на север и вошёл в другой сахалинский залив, называемый заливом Терпения, расположенный севернее Анивы. Сведения о нём были очень неточные. Крузенштерн исследовал и занёс на карту все берега залива. Японцы сюда ещё не проникли, и местность была совсем дикая. Здесь, по-видимому, тоже жили айны, но, заметив моряков, они убегали в леса.
Покинув залив Терпения, «Надежда» направилась далее к северу, держась восточного берега Сахалина. Шли медленно, потому что берег был совсем неизвестный и каждую его извилину нужно было заносить на карту. Но 26 мая путь им преградил густой плавучий лёд. Пробиться сквозь него не было никакой возможности. И Крузенштерн стал решать, как ему быть: ждать ли здесь, пока лёд растает, и тогда продолжать исследование берегов Сахалина или, оставив Сахалин, сейчас же идти на Камчатку.
Самому ему не хотелось бы покидать Сахалин, но Резанов спешил в Петропавловск, чтобы поскорее послать оттуда извещение в Петербург о результатах своих переговоров с японцами.
После долгих колебаний Крузенштерн наконец принял такое решение: плыть, не задерживаясь, на Камчатку, оставить там Резанова и сразу же вернуться на Сахалин, чтобы продолжать исследование его берегов.
5 июня «Надежда» вошла опять в Петропавловский порт.
Трудно себе даже представить, в какой восторг пришли жители Камчатки, узнав, что в трюме «Надежды» находится две тысячи мешков соли. Подарок японского императора пришёлся как нельзя более кстати. Крузенштерн приказал отвезти все эти мешки на берег для бесплатной раздачи жителям.
Петропавловцы, иногда целыми годами обходившиеся без соли, теперь были обеспечены ею на несколько лет.
Резанов отправил в Петербург длинное, подробное сообщение обо всём, что случилось с ними в Японии, а сам, теперь уже не в качестве посла, а в качестве одного из совладельцев Российско-Американской компании, сел на купеческое судно и отправился через Берингов пролив в русские владения в Америке, чтобы произвести там ревизию. Потом он поехал в Петербург обычным в то время путём, через Сибирь, но по дороге заболел и умер в Красноярске.
Выгрузка соли и починка снастей задержала «Надежду» в Петропавловске на целый месяц. Только 5 июля вышла она в море и направилась опять к Сахалину. Впервые за всё путешествие на ней не было ни пассажиров, ни лишнего груза, и это очень облегчало плавание.
16 июля подошли к берегу Сахалина, как раз в том месте, где были почти два месяца назад. Лёд давно растаял, и море было чисто. Вокруг корабля плескалось множество тюленей.
Началось медленное плавание вдоль восточного сахалинского берега к северу. Каждую бухту, каждый залив нужно было отметить на карте. Эта кропотливая, трудная работа отнимала много времени. Земля, то заросшая лесом, то засыпанная голым песком, была совершенно пустынна. Моряки нигде не встречали человеческого жилья.
8 августа добрались наконец до самого северного сахалинского мыса. Крузенштерн назвал его мысом Елизаветы. Обогнув этот мыс, «Надежда» пошла к югу вдоль северо-западного берега Сахалина.
Но моряки понимали, что обойти весь Сахалин кругом им не удастся, потому что осенью они должны уже быть в Китае, где их будет ждать «Нева». Они остановились на несколько дней в маленьком заливе, который назвали по имени своего корабля заливом Надежды, и запаслись там пресной водой.
Таким образом, Крузенштерну не удалось обойти Сахалин кругом, и вопрос о том, является ли Сахалин островом или полуостровом, оставался нерешённым. Этот вопрос был решён только сорок четыре года спустя другим замечательным русским путешественником – адмиралом Невельским.
Из залива Надежды отправились обратно на Камчатку.
30 августа Крузенштерн в третий раз ввёл свой корабль в Петропавловский порт.
Короткое северное лето уже подходило к концу. С каждым днём погода становилась всё холоднее, дождливее и ветренее. Крузенштерн хотел уйти из Петропавловска до наступления осенних бурь, но приготовления к длинному, опасному путешествию вокруг Азии и Африки заняли больше времени, чем он предполагал. Пять недель ушло на проверку и починку снастей, парусов, на закупку провизии. А между тем приближалась ранняя камчатская зима.
В конце сентября в Петропавловск из Аляски пришло торговое судно Российско-Американской компании. Капитан этого судна приехал на «Надежду» в гости.
– Не встречались в Америке с «Невой»? – спросил его Крузенштерн.
– Нет, не встречались, – ответил капитан. – Но должен вам сообщить, что, по слухам, которые ходят среди русских промышленников на Аляске, команде «Невы» пришлось где-то выдержать сражение с индейцами. А чем кончилось это сражение, не могу вам сказать.
После такого известия Крузенштерн стал ещё поспешнее готовиться к отплытию.
Теперь вернёмся к 10 июня 1804 года, к тому дню, когда возле Гавайских островов капитан Лисянский попрощался со своим начальником и другом капитаном Крузенштерном и «Нева» разлучилась с «Надеждой».
«Надежда» направилась прямо к Камчатке, а «Нева» задержалась у Гавайских островов ещё на несколько дней, потому что Лисянский хотел во что бы то ни стало запастись съестными припасами, так как не знал, удастся ли ему это сделать у американских берегов. Он долго и довольно безуспешно торговался с гавайцами, требовавшими от него сукна или по крайней мере парусины за каждый кокосовый орех, и вдруг за одним из мысов заметил стоявший на якоре небольшой купеческий корабль под флагом Соединённых Штатов Америки.
Часа через два на «Неву» прибыли в гости два американца – капитан корабля и его помощник. Лисянский встретил их любезно, по-товарищески, как принято между моряками. Он познакомил их с лейтенантами Повалишиным и Арбузовым и пригласил в кают-компанию пообедать.
Обед прошёл оживлённо. Американцы казались людьми простыми, добродушными и откровенными. Они рассказывали о своём плавании из Бостона к Гавайским островам вокруг мыса Горн. Русские моряки, тоже недавно обогнувшие мыс Горн, рассказали им о плавании «Невы» и «Надежды». Это был профессиональный разговор, очень любопытный для каждого моряка.
– А куда вы теперь направляетесь? – спросил один из американцев.
Лисянский ответил, что «Нева» направляется к русским владениям на северо-западном побережье Америки. В этом не было никакой тайны, и Лисянский не считал нужным скрывать свои намерения.
– Куда же вы собираетесь зайти раньше: к острову Кадьяк или в Ситкинский залив? – продолжал спрашивать американец.
Дело в том, что у русских владений в Америке было в то время как бы два центра: один на большом острове Кадьяк, а другой значительно восточнее, в заливе Ситка. Остров Кадьяк был освоен русскими промышленниками давно, ещё во времена Шелехова, а в Ситкинский залив русские проникли значительно позже. Но Лисянский знал, что в 1799 году Баранов, управляющий владениями Российско-Американской компании, построил на берегу Ситкинского залива крепость Архангельскую.
Лисянский ответил, что ещё не принял окончательного решения, но что, пожалуй, раньше пойдет в Ситку, а уж потом на Кадьяк.
Американцы многозначительно переглянулись.
– А вы ничего не слыхали?.. – начал было один из них.
– О чём?
– Да нет, мы сами ничего не знаем…
Они, казалось, жалели, что проговорились. Но так как Лисянский настаивал, они передали ему страшный слух: будто в 1802 году индейцы напали на поселения русских возле Ситкинского залива, всё сожгли и разрушили и уничтожили всех до одного человека.
Увидев, какое впечатление произвёл их рассказ, они сразу же стали отказываться от своих слов.
– Мало ли что болтают… Раз вы ничего не слыхали, значит ничего и не было… Ведь вы покинули Петербург через год, в 1803 году… А уж в Петербурге знали бы…
Но Лисянский отлично понимал, что за такой короткий срок, как один год, никакое известие из Русской Америки не могло дойти через Берингов пролив, Камчатку, Охотское море, Сибирь и Урал до Петербурга. Он расспрашивал американцев, стараясь добиться от них подробностей, но они ничего больше не знали или не хотели сказать и только бранили индейцев.
– Мы хорошо с ними знакомы, – говорили они. – Это неблагодарный народ, который нужно истребить весь. Вы, русские, в своих владениях слишком мягко поступаете с ними. Вот теперь вы наказаны за свою мягкость.
Американцы пообедали, попрощались и уехали. Проводив их, лейтенант Повалишин сказал:
– Они, кажется, гораздо больше знают об этом деле, чем говорят.
Лисянский ничего не ответил, но в этот день окончательно решил, что «Нева» пойдёт сначала к острову Кадьяк…
Плавание «Невы» было вполне благополучно, и ничего особенно любопытного во время его не произошло. Впрочем, в пути Лисянский сделал одно довольно важное наблюдение. Он заметил, что в этой части Тихого океана между жарким климатом и холодным нет почти никакого перехода. Оба климата непосредственно соседствуют друг с другом. Стоит отойти немного к северу от тропических Гавайских островов, и сразу попадаешь в полосу сырых туманов и ледяных ветров. Ночью 30 июня температура упала до одного градуса выше нуля. «Среди лета мы нашли глубокую осень, – записал Лисянский в своём дневнике. – Судя же по широте, климат должен был бы быть подобным тому, какой мы имеем в южной части Европы».
Высокий каменистый берег острова Кадьяк увидели 10 июля. На холмах ещё лежал снег. На безлесных пустынных склонах кое-где рос низкий кустарник. «Нева» двинулась к главному посёлку острова, называвшемуся гаванью Святого Павла. Основал этот посёлок Шелехов и дал ему имя своего корабля, который назывался «Святой Павел».
Но войти в гавань Святого Павла оказалось совсем непросто. Над морем стлался туман, а от острова тянулись длинные каменистые мысы, и обходить их в тумане нужно было очень осторожно. До входа в гавань добрались только утром 13 июля. Берег был скрыт дымкой, двигаться приходилось почти наугад. И тут, возле самой гавани, «Нева» едва не погибла.
Из узкого горного ущелья на острове вырвался внезапный шквал, налетел на «Неву» и стремительно понёс её к огромному чёрному камню, торчавшему из воды. Этот камень, похожий на громадный горб, русские поселенцы прозвали Горбуном. В ясную, тихую погоду Горбун был безопасен, но при ветре и в тумане он становился страшен. «Нева» пронеслась в нескольких саженях от его чёрных крутых боков, возле которых кипел и пенился бурун. Одно мгновение гибель казалась неизбежной, и моряки с трудом поверили в своё спасение даже после того, как Горбун был уже позади.
Внезапный шквал, едва не погубивший «Неву», на несколько секунд разорвал пелену тумана, и в двух-трёх милях от себя моряки заметили крупный трёхмачтовый корабль, который на всех парусах шёл из гавани Святого Павла курсом в открытое море. Лейтенант Арбузов схватил подзорную трубу.
– Юрий Фёдорович! – удивлённо крикнул он Лисянскому. – А ведь на этом корабле флаг Соединённых Штатов!
Лисянский взял у Арбузова подзорную трубу и глянул сам. Да, сомневаться невозможно, Арбузов прав. Но зачем заходил корабль Соединённых Штатов в русскую гавань Святого Павла?
Теперь они уже видели и всю бухту, и крепость, и посёлок. Нетрудно было догадаться, почему именно это место выбрал Шелехов для посёлка, – здесь по берегам рос еловый лес. Для постройки домов необходим был лес, а на каменистом голом Кадьяке лес рос только возле этой бухты.
Крепость салютовала «Неве» одиннадцатью пушечными выстрелами. И множество странных кожаных лодок понеслось навстречу кораблю.
Лисянский и его спутники видели такие лодки впервые. Это были байдары – замечательное изобретение алеутов, отважного маленького народа, населявшего примыкавшие к Аляске острова, в том числе и остров Кадьяк. Остовы байдар состояли из деревянных обручей, обтянутых тюленьей кожей. Байдара была сверху так же водонепроницаема, как с боков и снизу. Гребец, вооружённый двухлопастным веслом, садился на дно байдары, просунув ноги в узкое отверстие. Кожаные края отверстия туго затягивались вокруг пояса гребца, и внутрь байдары не могло попасть ни капли воды. Огромные океанские волны перекатывались через байдару, не причиняя ни малейшего вреда ни ей, ни гребцу. Гребец к тому же надевал на себя камлейку, сшитую из непропускающих воду тюленьих кишок, и потому, сколько бы его ни окатывало волнами, оставался сухим.
Бывали и большие байдары, с двумя и тремя отверстиями, в которые садилось одновременно два-три гребца. На своих лёгких, быстроходных, безопасных байдарах алеуты совершали громадные морские путешествия, посещая многочисленные острова, раскинувшиеся между Азией и Америкой в северной части Тихого океана.
Вместе с байдарами к «Неве» двигался и большой бот, в котором сидело несколько мужчин. Бот подошёл к «Неве» вплотную, и пассажиры его, встреченные Лисянским, поднялись на палубу. Это были русские охотники за пушным зверем, или, как в те времена говорилось, промышленники. Один из них шёл впереди, и Лисянский принял его за Баранова, правителя всех поселений Российско-Американской компании. Но он ошибся. Это был всего только помощник Баранова, служащий компании по фамилии Бандер.
При громких криках «ура» Бандер от имени жителей Кадьяка торжественно поздравил Лисянского с благополучным прибытием. «Каждый может себе вообразить, – записал Лисянский в своём дневнике, – с каким чувством надлежало мне принять это поздравление, видя, что я первый из русских, предприняв столь трудный и дальний путь, достиг места своего назначения, не только не имея на своём корабле ни одного человека больного, но с людьми, которые были ещё здоровее прежнего. Всё это приводило меня в радостное восхищение».
После такого долгого плавания Лисянский и его спутники мечтали пожить на твёрдой земле, отдохнуть.
– А где же Баранов? – спросил Лисянский у Бандера.
Лицо Бандера помрачнело.
– Воюет, – ответил он.
– В Ситкинском заливе?
– А! Вы уже всё знаете! – воскликнул Бандер с удивлением.
– Значит, это правда?
Бандер кивнул головой.
– Но почему индейцы напали на крепость? – спросил Лисянский.
– Это осталось загадкой, – сказал Бандер. – У нас с ними были самые сердечные отношения. Мы ничего у них не трогали, не вмешивались в их жизнь, и торговля с нами была для них чрезвычайно выгодна.
Бандер вкратце рассказал Лисянскому, как на русскую крепость Архангельскую, построенную на берегу Ситкинского залива, напали шестьсот вооружённых ружьями индейцев. Крепость стойко оборонялась, но индейцы каким-то образом проникли внутрь, подожгли стоявшие в крепости деревянные избы и, пользуясь своим численным превосходством, взяли крепость приступом. Они убили всех находившихся в крепости русских и кадьякцев – мужчин, женщин и детей – и разграбили склад Российско-Американской компании, в котором хранилось две тысячи бобровых шкур.
– Подробностей этого дела мы не знаем, – сказал Бандер в заключение, – потому что никто не остался в живых.
Произошло это два года назад. И по словам Бандера, в течение минувших двух лет Баранов готовился к походу, чтобы вернуть России Ситкинский залив. Месяц назад его отряд двинулся в путь на четырёх кораблях Российско-Американской компания и на трёхстах байдарах. В отряде было сто двадцать русских и восемьсот кадьякцев. Кроме того, Баранов предполагал, что к нему присоединятся несколько индейских племен, с которыми он заключил союз.
– Но больше всего он, признаться, рассчитывал на вас и на ваш корабль, – сказал Бандер. – С тех пор как мы узнали, что к нам должен прийти русский военный корабль, мы воспрянули духом. Баранов оставил для вас письмо.
И Бандер протянул Лисянскому запечатанный конверт.
В письме Баранов просил командира русского военного корабля, не задерживаясь, двинуться ему на помощь, в Ситкинский залив.
И Лисянский понял, что здесь ни ему, ни его спутникам отдохнуть не удастся.
– А что это за американский корабль стоял у вас в бухте? – спросил он между прочим Бандера.
– А, этот, который сегодня ушёл? – сказал Бандер равнодушно. – Им командует шкипер О’Кейн. Его задержали встречные ветры, и он шесть недель простоял у нас, в гавани Святого Павла. Вчера наши островитяне заметили с гор «Неву», и я сказал американскому капитану, что сюда прибывает русский корабль, совершающий плавание вокруг света. Я думал, ему интересно будет встретиться с вами, а он сегодня на рассвете вдруг поднял паруса и ушёл. И ветер как будто не переменился…
– А куда он направляется? – спросил Лисянский.
– К себе в Бостон, должно быть, – ответил Бандер. – Впрочем, я не любопытствовал…
Как ни спешил Лисянский в Ситкинский залив, «Неве» удалось покинуть Кадьяк только через месяц. Весь этот месяц занимались разгрузкой товаров, присланных из Петербурга, и ремонтом корабля, который как-никак обошёл уже полмира. И разгрузка и ремонт подвигались медленно – на Кадьяке не хватало рабочих рук, всех работоспособных мужчин Баранов увёл с собой в поход.
Готовясь к плаванию в Ситку, Лисянский старался собрать как можно больше сведений о нападении индейцев на русскую крепость, чтобы попытаться понять причины этого события и лучше разобраться в сложившейся обстановке. Большинство русских, с которыми он говорил, считали нападение индейцев ровно ничем не вызванным, беспричинным. По их словам, отношения с индейцами, жившими на берегу Ситкинского залива, были самые хорошие, настолько хорошие, что русские ничего не опасались. И оставалось совершенно загадочным, почему индейцы внезапно совершили такой вероломный поступок и лишили себя торговли с русскими, приносившей им большие выгоды.
Но вскоре Лисянский разыскал человека, которому всё случившееся не казалось столь загадочным. Человек этот был кадьякский алеут по имени Савва.
Это был опытный охотник, лет уже пятидесяти, но на редкость моложавый и крепкий. По-алеутски он звался как-то иначе, а Саввой назвал его русский поп при крещении. Бо́льшую часть своей жизни Савва прожил с русскими и говорил по-русски, как русский. С Шелеховым он был дружен, гордился этой дружбой и часто в разговоре поминал его, называя попросту Григорием Ивановичем. С Барановым он тоже был в хороших отношениях и хвалил его, но несколько свысока – молод ещё, дескать. Савва был в числе тех кадьякских алеутов, которых Баранов поселил в крепости Архангельской на берегу Ситкинского залива. Спастись ему удалось только благодаря случайности – во время нападения на крепость он находился в лесу, где охотился на лисиц. Возвращаясь, он увидел дым над крепостью, услышал военные песни индейцев и обо всём догадался. Лесами добрался он до селения соседнего индейского племени, враждовавшего с племенем, напавшим на крепость. Оставшиеся верными русским, индейцы помогли ему добраться до русского торгового поста в заливе Якутат, а оттуда он на байдаре вернулся к берегам своего родного Кадьяка.
Савва был единственным жителем крепости Архангельской, оставшимся в живых, и потому Лисянский особенно внимательно прислушивался к его словам.
В рассказах его постоянно упоминались тайон Котлеан и три английских матроса. Тайонами в тех местах называли алеутских и индейских вождей. Котлеан был главным тайоном индейцев, живших на берегах Ситкинского залива. Именно он командовал индейцами, совершившими нападение на крепость Архангельскую. Но кто были три английских матроса? Откуда они взялись?
– Удрали с английского корабля, – объяснил Савва. – Английский корабль приходил сюда за котиковыми шкурами. Капитан бил матросов, и три матроса удрали.
Лисянский вспомнил беглого английского матроса Робертса, которого они встретили на Нукагиве. Каково, значит, служить в английском флоте, если во всех концах мира английские матросы бегут со своих кораблей.
– Они удрали со своего корабля, – продолжал Савва, – и хотели попасть в американский город Бостон, откуда приходят сюда американские корабли. Но до Бостона очень далеко, и американские капитаны не соглашались везти их туда бесплатно. Тогда они пошли к Баранову и стали просить, чтобы он взял их на службу.
– И Баранов взял?
– Взял, конечно. Как не взять? У нас кораблей всё больше, а в опытных моряках нехватка. Взял и отправил в крепость Архангельскую. В Архангельской мы с ними и пожили и повидали, что они за люди.
– А что они за люди? – спросил Лисянский.
Савва задумался, стараясь подыскать слово поточнее.
– Дикие люди, сударь, совсем дикие.
– Дикие? – удивился Лисянский.
– Дикие, как волки. Дружества не понимают, обязанностей не признают. Своих англичан боятся, русских не любят, алеутов и индейцев презирают. Дружить они старались только с американцами, упрашивали взять их в Бостон, но и американцев ругали, жаловались, что те не берут, потому что им за проезд заплатить нечем.
Савва помолчал, подумал и сказал:
– Однако у них нашлось чем заплатить. Однако они заплатили.
– Чем же они заплатили? – спросил Лисянский.
– Нашей крепостью. Архангельской.
– Позволь, позволь! – закричал Лисянский. – Ведь на крепость напали индейцы. При чем же здесь американцы?
Савва усмехнулся.
– Это верно, сударь, – сказал он, снисходя к непонятливости Лисянского, – напали индейцы. Американская шхуна в целых десяти милях за мысом стояла, чтобы никто потом не мог сказать, что у них на глазах убивали женщин и детей, а они не пытались помочь. Верно, напали индейцы. Зачем индейцам было нападать, однако? Ведь если так посмотреть, всё это нападение – глупость одна была, для них же самих беда и разорение. Ну чем тайон Котлеан прельстился, что́ он захватил в нашей крепости? Ну, две пушки чугунные, почти что без ядер, ну, ружей штук пятьдесят, ну, топоры, обручи железные… Так ведь эти топоры да обручи и так им достались бы, они для мены привезены были… Ну, захватили рыбы вяленой, ну, склад с бобровыми шкурами… А что они с этими шкурами делать будут, если они с русскими поссорились? У них шкур и так достаточно, было бы кому их продать… Им ведь вот как дружба с русскими выгодна была, они русские товары тем племенам продавали, которые далеко от моря живут. Купят топор за одну шкурку, продадут за двадцать… А теперь дружбе конец и торговле конец… Неужто вы верите, сударь, что тайон Котлеан такой глупый человек?
– Зачем же он такую глупость сделал, если он не глупый человек? – спросил Лисянский.
– А потому, что ему столько посулили, что он не побоялся поссориться с русскими, – сказал Савва.
– Посулили, говоришь? А что ему могли посулить?
– Это, сударь, легко отгадать. Первое – посулили ему, что сами будут покупать у него меха вместо русских. Однако одного такого посула было бы ему мало, он и слушать не стал бы. А второе – посулили ему, что купят у него две тысячи бобровых шкур из русского склада. Тут большая выгода. Получалось, что индейцы одни и те же шкуры два раза продавали: один раз продали русским, а теперь американцам продадут… Однако и на этот посул Котлеан не пошёл бы, не стал бы он из-за бобровых шкур ссориться с русскими… Значит, ему такое посулили, о чём он больше всего мечтал…
– А о чём он больше всего мечтал? – спросил Лисянский.
– Он? Известно о чём: об оружии.
– Об оружии? – переспросил Лисянский.
– Ну да. Ружья, пушки, свинец, ядра – вот чего хотелось тайону Котлеану. Шестьсот ружей у него, как видите, было. Но ему нужны были тысячи ружей…
– Для охоты?
– Для войны.
– С кем же он хотел воевать?
– Со всем миром. Но раньше всего с индейцами, которые живут у залива Якутат. И с индейцами, которые живут на реке Медной. И с индейцами, которые живут у Чугатского залива. Он хотел завоевать их и стать властелином всей этой страны. Сначала он надеялся, что Баранов ему поможет, но Баранов друг всех племён и не хочет, чтоб их завоевал тайон Котлеан. И стал Котлеан разговаривать с американцами, а те посулили ему всё, если он нападёт на Архангельскую…
– А при чём тут три английских матроса?
– Три английских матроса впустили индейцев в крепость, – сказал Савва. И прибавил: – И теперь они, конечно, в Бостоне.
Этот разговор с Саввой взволновал Лисянского. Он вовсе не был уверен, что старый алеут прав. Напротив, он очень сомневался, он полагал, что в рассказе Саввы гораздо больше фантазии, чем правды. Действительно, легко ли поверить, что американские моряки и торговцы способны на такой коварный, предательский поступок! Однако слов Саввы Лисянский забыть не мог, и порой ему казалось, что старый охотник пролил всё-таки некоторый свет на это тёмное дело…
15 августа 1804 года «Нева» вышла из гавани Святого Павла и двинулась в сторону залива Ситка. Ветер был попутный, западный.
19 августа впереди заметили мыс Эчком, за которым расположен вход в Ситкинский залив. Ветер упал, и «Нева» двигалась медленно. Только к вечеру поравнялась она наконец с мысом. На закате солнца один из матросов доложил Лисянскому, что в заливе виден какой-то крупный трёхмачтовый корабль. Крупных кораблей у Баранова быть не могло, и потому крупный корабль, внезапно обнаруженный внутри Ситкинского залива, вызвал всеобщее любопытство.
Лейтенант Арбузов разглядывал неизвестный корабль в подзорную трубу.
– Юрий Фёдорович! – крикнул он Лисянскому. – А ведь это старый наш знакомый.
– Знакомый?
– Это корабль американского шкипера О’Кейна! Мы с ним встретились, когда входили в гавань Святого Павла на Кадьяке!
Лисянский взял подзорную трубу у Арбузова. Да, сомневаться было невозможно. Это был корабль О’Кейна, месяц назад покинувшего остров Кадьяк. Полагали, что он отправился на родину, а оказывается, он здесь, в заливе Ситка! Что ему надо? Чего ради он проводит целое лето возле берегов русских владений в Америке?
Но солнце зашло, и всё потонуло во мраке.
В залив «Неве» удалось войти только на следующее утро. Залив Ситка очень обширен, изрезан мысами и состоит из нескольких бухт. «Нева» не пыталась приблизиться к стоявшему на якоре американскому кораблю и бросила якорь на большом от него расстоянии.
Берега показались Лисянскому необыкновенно пустынными. «Не видно было нигде не только ни одного человека, – записал он, – но даже ни малейшего знака, чтобы в этих местах было какое-либо жилище. Взорам нашим повсюду являлись леса, которыми покрыты все берега. Сколько мне ни случалось встречать необитаемых мест, но они никоим образом не могут сравниться с этими своей дикостью и пустотой».
Самым удивительным было то, что нигде не удалось обнаружить ни Баранова, ни его войска. Впрочем, вскоре оказалось, что в одной из бухт стоят два судна Российско-Американской компании – «Александр» и «Екатерина». Ими обоими командовал штурман Петров, который не замедлил явиться на «Неву» к Лисянскому. От Петрова Лисянский узнал, что ни Баранов, ни его войско до Ситкинского залива ещё не добрались, хотя покинули Кадьяк уже два месяца назад. Алеутские байдары, на которых двигалась рать Баранова, шли не напрямик через море, как «Нева», а вдоль выгнутого широкой дугой южного берега Аляски и подолгу останавливались по всех заливах, где Баранов договаривался с тайонами союзных индейских племён о том, какую помощь они ему окажут. Всё новые и новые отряды воинов примыкали к войску Баранова, и войско всё росло, а так как всему этому множеству людей в пути нужно было питаться, то приходилось делать длительные остановки для охоты и рыбной ловли. «Александр» и «Екатерина» были посланы Барановым вперёд и находились в Ситкинском заливе уже десять дней. Прибытия Баранова и его главных сил нужно было ожидать со дня на день.
Петров, хорошо знавший эти места, объяснил Лисянскому, что берега залива вовсе не так уж пустынны. Стоя на палубе, он показал Лисянскому ту бухту, возле которой находилась разрушенная Архангельская крепость; за стволами деревьев можно было разглядеть обгорелые срубы. Затем он показал тот мыс, за которым расположена была главная деревня ситкинских индейцев. Петров утверждал, что ситкинские индейцы давно раскаиваются в том, что́ они натворили, но уверены, что русские будут мстить, не ждут себе пощады и потому сражаться будут отчаянно.
– Глядите, пиро́га! – воскликнул лейтенант Арбузов.
Действительно, из-за мыса, за которым находилась деревня индейцев, вынырнула пирога. В пироге находилось всего три человека – двое гребли, третий стоял на носу и смотрел вперёд. Видно было, как развевались орлиные перья, украшавшие его голову.
– А ведь я этого молодца знаю! – воскликнул Петров, разглядывая лодку в подзорную трубу. – Это старший сын тайона Котлеана!
– А куда они направляются? – спросил Арбузов.
Но это сразу стало ясно – лодка направлялась к кораблю О’Кейна. Обойдя американский корабль, она подошла к тому борту, который не был виден с «Невы».
– Нужно постараться перехватить их на обратном пути, – сказал Лисянский.
Он приказал спустить на воду самый быстроходный бот «Невы» и посадить в него шестерых самых лучших гребцов-матросов под начальством лейтенанта Арбузова. Ждать пришлось недолго. Сын тайона Котлеана пробыл у О’Кейна не больше сорока минут. Пирога с тремя индейцами отделилась от американского корабля и понеслась к мысу. И в то же мгновение бот «Невы» помчался ей наперерез.
Началась погоня.
Все, кто был на «Неве», не отрываясь следили за ботом и пирогой. Безусловно, следили за ними и все, кто был на корабле О’Кейна. Тайно следили за ними и тысячи глаз из безмолвных береговых лесов.
Это было состязание в скорости. При каждом дружном взмахе вёсел бот словно делал прыжок вперёд. Так он и двигался по глади залива – стремительными рывками. Два пенистых бурунчика клокотали у его носа, разрезавшего воду. Однако индейцы тоже были великолепными гребцами. Расстояние между ботом и пирогой уменьшалось. Но уменьшалось оно медленно. Гораздо быстрее уменьшалось расстояние между пирогой и мысом.
Было уже ясно, что пирога к мысу подойдёт первой. Сын Котлеана поднял ружьё и выстрелил в своих преследователей. Звук выстрела далеко и звонко разнёсся над водной ширью. Загремели выстрелы, и с бота над водой поплыли пороховые дымки. Но пирога уже скрылась за мысом.
Дойдя до мыса, Арбузов остановился. Преследовать дальше было безрассудно – там, за мысом, находилось селение, и горсточка моряков не могла принять бой со всем племенем. Бот вернулся к «Неве».
Лисянский посетил оба судна Российско-Американской компании – «Александра» и «Екатерину». Они были очень малы, и Лисянский подивился, как люди отваживались выходить на них в океанское плавание. С сожалением смотрел он на их сшитые из лоскутов паруса, на связанные из обрывков канаты. Особенно встревожила его слабость их вооружения. Правда, на каждом из них было по четыре небольшие пушки. Но такой незначительный запас пороха и ядер, что любая из этих пушек могла бы выстрелить только по одному разу. А обстановка в Ситкинском заливе была грозная. И Лисянский перевооружил оба судёнышка с помощью богатых запасов «Невы». Он щедро снабдил их порохом и ядрами и прислал на каждое ещё по две пушки.
8 сентября корабль О’Кейна внезапно снялся с якоря, поставил паруса и ушёл. Присутствовать при сражении американцы не хотели.
19 сентября в залив вошёл Баранов со своим бесчисленным флотом.
Впрочем, грандиозная эта армада, состоявшая из алеутских байдар и деревянных пирог индейцев – союзников Баранова, появилась далеко не сразу. Во время долгого пути она растянулась на громадное пространство. Двигаясь к Ситкинскому заливу, воины Баранова то задерживались где-нибудь в лесу, увлечённые удачной охотой, то застревали на пирах у друзей, которых нужно было навестить по дороге. В течение целой недели в Ситкинский залив входили небольшие группы байдар и пирог, двигаясь не открытым морем, а пробираясь по многочисленным проливам между материком и прибрежными островами. Проходя мимо «Невы», те, у кого были ружья, салютовали ей выстрелами из ружей. На берегу, недалеко от того места, где стояла «Нева», появился огромный лагерь, который рос с каждым часом.
«Требуется великий дар красноречия, чтобы надлежащим образом описать эту картину, – рассказывает Лисянский в своём дневнике. – Некоторые успели уже построить шалаши, иные же ещё начали делать их, и байдарки ежеминутно приставали к берегу во множестве. Казалось, все окружавшие нас места были в сильном движении. Иные люди развешивали свои вещи для сушки, другие варили пищу, третьи разводили огонь, а остальные, утомясь от трудов, старались подкрепить свои силы сном».
Несмотря на предстоящие военные действия, многие индейцы прибыли с жёнами и даже с детьми. Каждое семейство выстроило для себя шалаш. «Шалаши эти составляются самым простым образом, – пишет Лисянский. – Пирога кладётся на ребро, перед ней вколачиваются два шеста с поперечной жердью, а сверху кладутся вёсла; всё это обыкновенно прикрывается тюленьими кожами, а пол устилается травой и потом рогожами. Перед каждым таким жилищем разводится огонь, на котором, особенно поутру, непрестанно что-нибудь варят или жарят…»
«Войско Баранова, – рассказывает он дальше, – было составлено из жителей кадьякских, аляскинских, кенайских и чугацких. При отправлении из залива Якутат в нём было 400 байдарок и около 900 человек, но в Ситку пришло первых не более 350, а последних 800. Такие потери в людях приписывали простудным болезням, от которых несколько человек умерло, а другие для излечения отправлены назад в Якутат. При войске находилось 38 тайонов как старшин, которые управляли своими подчинёнными и во всём сносились с русскими промышленниками. Обыкновенное вооружение воинов составляли длинные копья, стрелы и другие орудия, приготовленные для промысла морских зверей. Но на этот раз выдано было много ружей».
Все эти соратники и союзники русских беспрестанно приезжали на «Неву» в гости. «Я нарочно приказал пускать всех, чем они крайне были довольны, – пишет Лисянский. – Им никогда не случалось видеть такого корабля, и потому дивились ему чрезвычайно. Наши пушки, ядра и прочие снаряды приводили их в изумление. Тайонов потчевал я водкой в каюте. Они, конечно, уехали с теми мыслями, что на корабле моём собраны самые лучшие сокровища, так как стулья, столы и моя койка превышали их воображение. После обеда индейцы-чугачи забавляли нас на берегу своей пляской. Они были наряжены в самые лучшие свои уборы, головы их были украшены перьями и пухом. Они пели песни, приближаясь к нам, и каждый из них держал весло, кроме тайона, который, одетый в красный суконный плащ и круглую шляпу, важно выступал несколько в стороне от своего войска. Подойдя к нам, они стали в кружок. Сперва запели они протяжно, а потом песня становилась мало-помалу веселее. Пенье своё сопровождали они телодвижениями, которые под конец превращались в исступлённые. Танцовщики были в то же время и музыкантами, а музыка состояла из их голосов и старого жестяного изломанного котла, который служил им вместо литавров. По окончании этого увеселения я роздал каждому по нескольку листов табаку и возвратился на корабль».
Но, сказать по правде, Лисянского гораздо больше, чем индейцы, интересовал их предводитель Баранов – легендарный русский человек, управлявший от имени России бесчисленными островами в северной части Тихого океана и громадными пространствами на двух материках.
Баранов прибыл в Ситку на корабле Российско-Американской компании «Ермак», таком же маленьком и слабо вооружённом, как «Александр» и «Екатерина». На «Ермаке» же находились и его главные помощники, наиболее приближённые к нему люди, – русские промышленники, сибиряки родом, проведшие жизнь в лесах и морях на охоте за зверем. Прибыв, Баранов, конечно, прежде всего поехал на «Неву» и познакомился с Лисянским.
Лисянский внимательно вглядывался в своего гостя. Александр Андреевич Баранов был человек среднего роста, лет уже за пятьдесят, светловолосый, с коричневой от солнца и ветра кожей на лице, с небольшими светлыми, очень зоркими глазами. Родом он был купец из северного русского городка Каргополя, и в речи его чувствовался северный поморский говорок. Теперь у него уже был чин коллежского советника, дававший ему право считаться не купцом, а дворянином. Он обладал редким умением держать себя с людьми. В сущности, в обществе индейских тайонов он был совершенно таким же, как и в обществе Лисянского, – ровный, внимательный, благожелательный, без всякой приниженности и без всякого высокомерия и, главное, очень спокойный. Спокойствие казалось основным свойством его характера, и только руки его, сильные и подвижные, выдавали порой неожиданным жестом, какой деятельный и неукротимый дух скрыт за этим спокойствием.
При первом же разговоре Лисянский постарался узнать, разделяет ли Баранов мнение охотника Саввы, ясна ли ему та роль, которую во всех происшествиях сыграли люди из Соединённых Штатов Америки. И убедился, что Баранову вполне понятны все происки американцев, но что относится он к ним без особого волнения.
– Только не делать того, что они хотят, тогда ничего у них не выйдет, – сказал он.
– А что они хотят? – спросил Лисянский.
– Они хотят, чтобы мы воевали. Втянуть нас в долгую, трудную, изнурительную войну с индейцами – вот их мечта. Такая война позволила бы им разом добиться всего, чего они здесь добиваются.
– А чего они здесь добиваются?
– Многого, – ответил Баранов и усмехнулся. – Главная их цель – ослабить влияние России в Америке. Наша война с индейцами помогла бы достижению этой цели. Вторая их цель – поставить здешние индейские племена в зависимость от себя. И эта цель была бы достигнута: индейцам для войны понадобилось бы очень много огнестрельного оружия, а доставать его они могли бы только у американцев, и американцы за грошовые старые ружья скупили бы все меха здешнего края. Третья их цель самая подлая – истребить индейцев. Там, у себя, в Соединённых Штатах, они индейцев уже почти истребили и продолжают истреблять остатки. Здесь они хотели бы истребить индейцев нашими руками…
– Ну что ж, – сказал Лисянский, помолчав, – выходит, что они добьются всех трёх своих целей. Наша война с индейцами неизбежна.
– Вы так думаете? – спросил Баранов.
– А вы разве думаете не так? – удивился Лисянский.
– Нет, не так, – сказал Баранов твёрдо. – Война не неизбежна, и мы должны сделать всё, чтобы избежать её.
– Что же сделать? Уйти и оставить им Архангельскую крепость?
– Ну нет! Если мы уйдём, они подумают, что мы слабы. А если они подумают, что мы слабы, война будет действительно неизбежна. Прежде всего мы должны доказать ситкинским индейцам, что мы сильны, и доказать так, чтобы в этом никаких сомнений не оставалось. Затем мы должны доказать им, что все племена побережья стоят за нас. Ну, в этом-то уже и сейчас сомневаться невозможно. Кого только нет в моём войске! И ведь все пришли добровольно. Не думайте, что я и вправду полагаюсь на их помощь в бою. Они отважны и действительно хорошо к нам относятся, но они не знакомы ни с какой дисциплиной, и все их бесчисленные тайоны беспрестанно ссорятся между собой. Нет, в бою я полагаюсь на своих русских промышленников и на ваших матросов, капитан-лейтенант. А их я привёл сюда, чтобы главный ситкинский тайон Котлеан увидел, что в борьбе против нас он одинок, что племена Аляски и островов не сочувствуют ему и не поддержат его. И самое важное, чтобы это увидели его покровители-американцы, которые, поверьте, внимательно следят за всем, что здесь происходит.
– Ну, это я знаю! – сказал Лисянский, вспомнив корабль О’Кейна, который он встретил сначала в гавани Святого Павла, а потом здесь, в Ситкинском заливе.
– После того как будет доказано, что мы сильны, мы им докажем, что мы хотим мира, – продолжал Баранов. – Мы докажем, что месть нам не нужна, и это будет самая главная наша победа. Сила Котлеана, его влияние внутри своего племени основаны на общем страхе перед нашей местью. Всё племя его верит, что мы собираемся не щадить никого, истребить их всех до единого или, по крайней мере, изгнать из страны и присвоить все их угодья. Они давно уже поняли, что сделали глупость, напав на нашу крепость, но собираются сражаться до последней возможности, так как думают, что у них нет никакого другого выхода. Они давно уже поняли, что американцы надули их и не окажут им никакой настоящей помощи, и всё-таки они держатся американцев, потому что считают, что им не на что больше надеяться. И когда мы, доказав свою силу, докажем, что не собираемся истреблять их, ни тайон Котлеан, ни американцы не смогут заставить их продолжать войну.
Баранов замолк, внимательно посмотрел Лисянскому в лицо и спросил:
– Вы согласны со мной?
Лисянский с уважением смотрел на Баранова. Этот бывший приказчик купца Шелехова, человек с северным крестьянским говорком, был прирождённым государственным деятелем, какого не сыщешь в Петербурге при дворе императора Александра.
– Согласен совершенно, – ответил Лисянский.
– Ну, за дело! – сказал Баранов.
За дело пора было приниматься уже хотя бы потому, что ситкинцы первыми начали боевые действия. Они подстерегали в лесу индейцев, сопровождавших Баранова, и, если тех было не много, нападали на них. Они обстреливали из-за куся в них кадьякцев. Ежедневно то там, то сям возникало по нескольку стычек. Сами по себе эти стычки большого значения не имели. Это была со стороны ситкинцев только проба сил, только подготовка. Они, несомненно, готовились к большому нападению.
– Ну нет, – сказал Баранов Лисянскому, – мы их нападения ждать не будем. Мы нападём первыми!
От захваченных в лесу пленных было известно, что армия ситкинцев состоит из восьмисот мужчин, подчинённых разным тайонам. Большинство воинов вооружено ружьями, остальные – луками и копьями. Есть у них и несколько пушек. В сущности, по числу людей и по количеству вооружения силы обеих сторон были почти равными.
Обдумывая план предстоящего нападения, Баранов и Лисянский прежде всего должны были решить, где нападать, в каком именно месте атаковать врага. Казалось, естественнее всего было попытаться вернуть Архангельскую крепость. Но по донесениям разведчиков получалось, что в этом нет никакого смысла. Архангельской крепости больше не существовало, осталось только место, где она прежде находилась. Деревянные стены её были сожжены, земляные насыпи срыты. Ситкинцев в ней не было, и они, безусловно, вовсе не собирались её защищать. Следовательно, захват её обгорелых развалин не принёс бы ровно никаких выгод.
Врага нужно было разбить там, где были сосредоточены его главные силы. А главные силы ситкинцев, безусловно, находились в большом, хорошо укреплённом селении за мысом. Правда, разведчики доносили, что дальше по побережью ситкинцы недавно построили новую крепость. Но Баранов считал, что своё селение они будут защищать гораздо упорнее, чем крепость, и потому решено было нанести удар по селению.
28 сентября флот Баранова снялся с места и двинулся в путь по заливу. Среди сотен байдар и лодок возвышались корабли Российско-Американской компании «Александр», «Екатерина» и «Ермак». Баранов шёл на «Ермаке». «Нева», двигавшаяся вместе со всем флотом, казалась исполином среди карликов. Как назло, ветра почти не было, и движение совершалось крайне медленно. Временами ветер пропадал совсем, и тогда гребные боты брали корабли на буксир и тащили их за собой. Весь день ушёл на то, чтобы пересечь залив и обогнуть мыс. Только к десяти часам вечера, когда уж совсем стемнело, корабли и байдары остановились против берега, где расположено было селение.
Высаживаться на берег было уже поздно. Ночь провели на воде. До рассвета из селения доносилось странное тягучее завывание. Это шаманы колдовством призывали духов на помощь своему племени.
Наконец встало солнце и озарило сосновые леса, снежные вершины гор и обнесённое деревянным палисадом селение на холме у воды. Лисянского удивила тишина этого утра. В селении всё было неподвижно. Да что они, спят там или умерли?
– Они ушли, – донесли кадьякцы, подходившие к самому берегу на своих лёгких байдарках. – Там никого нет.
Лисянский не сразу поверил этому известию. Он послал лейтенанта Арбузова посмотреть. Арбузов прошёл на боте вдоль берега от одного конца селения до другого. В селении никого не осталось.
Баранов приехал к Лисянскому посоветоваться. События развивались не совсем так, как они рассчитывали, – неприятель на этот раз уклонился от боя.
– Ну что ж, займём селение, – предложил Баранов.
И Лисянский с ним согласился.
Опасаясь засады, он приказал сделать несколько залпов из пушек «Невы» по зарослям кустарника, окружавшим селение. Пушки грянули, но в зарослях никто не обнаружился. Байдары, пироги, боты пристали к берегу, и в селение вступила вся разноплемённая рать.
Бревенчатые хижины индейцев, или, как их называли русские, бараборы, лепились по склону холма. Баранов поднялся на вершину холма и водрузил там флаг на высоком шесте. На берег перевезли шесть пушек и установили их так, чтобы они могли служить защитой и со стороны леса, и со стороны моря. Баранов решил, что именно здесь будет находиться новая русская крепость, которую он построит взамен сожжённой. Он придумал ей и название – Новоархангельская. В честь основания Новоархангельской крепости ровно в полдень был дан залп из всех орудий.
В бараборах обнаружили несколько стариков и старух, которых ситкинцы, уходя, не пожелали взять с собой. Старики прятались и были уверены, что их немедленно предадут смерти. Лисянский приказал их успокоить, обласкать и накормить. Поев, они повеселели и охотно отвечали на вопросы, которые Лисянский и Баранов задавали им с помощью переводчиков.
По их словам, ситкинцы ночью долго спорили, защищать ли им своё селение или не защищать. Более воинственные тайоны советовали защищать, а более миролюбивые считали, что селение нужно оставить и уйти в недавно построенную крепость, в которой обороняться удобнее, чем в селении.
– Если бы тайон Котлеан был здесь, – сказал один из стариков, – взяли бы верх те, которые считали, что нужно защищать селение, но так как тайона Котлеана не было, победило мнение тех, которые предлагали уйти в крепость.
– А где же тайон Котлеан? – спросил Баранов.
– Уехал.
– Давно?
– Дней пять назад.
– Куда же он поехал?
– Он отправился на пироге в бухту, где стоит сейчас американский корабль. До этой бухты два дня пути. Он повёз американцам бобровые шкуры, чтобы получить от них побольше пороха.
Справедливость всего, что сказал старик, подтвердилась в тот же день. Из-за лесистого островка посреди залива вынырнула длинная пирога с десятью гребцами. На корме её сидел тайон, голова которого была пышно украшена орлиными перьями. Пирога, видимо, направлялась к селению. Но, выскочив из-за острова, сидевшие в ней внезапно увидели стоявший перед селением флот. Пирога круто повернула и на всех вёслах понеслась обратно за островок.
Но было уже поздно. И пирогу, и сидевшего в ней тайона успели заметить на берегу.
– Котлеан! Там тайон Котлеан! – закричали индейцы, входившие в войско Баранова.
За пирогой погнался многовёсельный бот под начальством лейтенанта Арбузова. Желая обогнать своих преследователей, сидевшие в пироге несколько раз выстрелили по боту из ружей, но промахнулись. Тогда по приказанию Лисянского заговорили орудия «Невы». Лисянский вовсе не рассчитывал на попадание, он только хотел ядрами своих пушек задержать пирогу, заставить её изменить курс. Но неожиданно одно ядро попало прямо в пирогу.
Раздался оглушительный взрыв, от которого вздрогнул весь воздух над заливом. Всё заволокло чёрным дымом.
В пироге был порох, порох взорвался, и взрыв уничтожил пирогу.
Когда дым рассеялся, бот Арбузова на месте взрыва подобрал шестерых раненых и оглушённых индейцев. Котлеана между ними не было.
Взрыв, вероятно, не задел тайона Котлеана, сидевшего на корме, в самом конце. Оказавшись в воде, он поплыл, несмотря на то что вода в эти последние дни сентября была уже очень холодна. Плавал он, как рыба, и матросы с бота Арбузова заметили его только тогда, когда он был уже возле лесистого берега. Они послали ему вслед несколько выстрелов, но он вылез на берег, скрылся за соснами и, конечно, благополучно добрался до крепости, за стенами которой пряталось всё его племя.
Баранов очень огорчился, что не удалось захватить Котлеана.
– Если бы Котлеан попался в наши руки, – говорил он, – война кончилась бы сразу и без всякого кровопролития.
1 октября флот Баранова и «Нева» медленно двинулись к новой крепости ситкинцев, стоявшей на том же берегу залива в полутора милях от селения.
«Ситкинская крепость, – пишет Лисянский, – представляла неправильный треугольник, бо́льшая сторона которого простиралась вдоль моря на 35 сажен. Стена состояла из толстых брёвен наподобие палисада, внизу были положены мачтовые деревья внутри в два, а снаружи в три ряда, между которыми стояли толстые брёвна длиной около 10 футов, наклонённые на внешнюю сторону. Вверху они связывались другими такими же толстыми брёвнами, а внизу поддерживались подпорками. К морю выходили одни ворота и две амбразуры, а к лесу – двое ворот».
Тридцать пять сажен – всего только шестьдесят пять метров. Такова была самая длинная стена крепости. Из этого видно, как невелика была вся крепость и как тесно было восьми сотням воинов, укрывшимся в ней вместе с жёнами и детьми.
Приближавшийся флот крепость встретила отчаянной пальбой из пушек. Пушек было всего две, и пушкари оказались такими неискусными, что все ядра падали в воду, не принося никакого вреда.
Ни Баранову, ни Лисянскому не нужна была эта крепость ситкинцев, и они были бы рады, если бы дело повернулось как-нибудь так, чтобы её можно было не брать. Но они понимали, что, если крепость не взять, война будет продолжаться до бесконечности. Решено было начать, как водится, с осады, а там попытаться вступить с противником в переговоры и, доказав ему безнадёжность его положения, добиться мира на справедливых и обоюдно выгодных условиях.
Лейтенант Арбузов с небольшим отрядом матросов «Невы» высадился на берег и засел против левых ворот крепости. В его распоряжении было две пушки. Кроме того, в помощь ему было придано сотни две индейцев и кадьякцев под начальством своих тайонов. У правых ворот крепости засел сам Баранов, командуя отрядом русских промышленников. У него было три пушки и ещё больше индейцев и кадьякцев. Так как при всём том в его отряде не было ни одного настоящего военного человека, Лисянский дал ему в помощники лейтенанта Повалишина. Третьи ворота, выходившие в сторону моря, сторожил флот. Ситкинцы оказались запертыми в своей крепости.
Осада встревожила ситкинцев необычайно. В первый же вечер они произвели вылазку – с яростью и отвагой отчаяния. Размахивая копьями и топорами, они ринулись разом из двух ворот – и в сторону Арбузова, и в сторону Баранова. Вылазка эта была поддержана бешеным ружейным огнём со стен крепости. И тем не менее она легко была бы отражена, если бы индейцы, союзники русских, не побежали.
Оказалось, что при всей своей воинственности они не умеют сражаться стойко.
Видя, что индейцы бегут, кадьякцы побежали тоже. Русские остались одни. Весь удар они приняли на себя. Они не могли отступить, потому что не в силах были без помощи индейцев тащить свои пушки. И они мужественно стояли до конца возле своих пушек, чтобы не бросить их и не отдать врагу.
Это упорство русских матросов и промышленников решило всё дело.
Ситкинцы, несмотря на своё громадное численное превосходство, наткнувшись на упорное сопротивление, отхлынули как раз в ту минуту, когда ещё одно усилие могло, казалось, принести им победу. Арбузов послал им несколько ядер вдогонку. К этому времени союзные индейцы и кадьякцы успели опомниться. Выскочив из леса, они устремились в атаку. Ситкинцы едва успели вбежать в крепость и запереть за собой ворота.
Эта вылазка оказалась последним сражением всей войны. Обе стороны в этом сражении понесли тяжёлые потери. Два матроса с «Невы» были убиты, третий вскоре скончался от ран. Почти все участвовавшие в бою были ранены, в том числе Повалишин и Баранов.
Раненный в руку, Баранов потерял много крови и вынужден был в течение нескольких дней лежать на койке у себя в каюте на «Ермаке», и Лисянскому пришлось одному продолжать начатое Барановым дело и принять на себя командование всей его многочисленной армией.
Потери ситкинцев убитыми и ранеными были ещё больше. Перед воротами долго валялись трупы их раскрашенных воинов с перьями на головах. Но главная их беда заключалась в том, что во время этой вылазки они истратили весь свой запас пороха. Тот порох, который Котлеан вёз от американцев, погиб, и это сделало их положение безнадёжным. У них было восемьсот ружей и две пушки, но стрелять они больше не могли.
Им оставалось только одно: начать переговоры. И переговоры начались.
Тянулись они целых семь дней и продолжались почти непрерывно днём и ночью. Никогда ещё в жизни Лисянского не было такой утомительной недели. Начались переговоры с помощью одной кадьякской женщины, которую ситкинцы захватили в плен, а потом отпустили, чтобы она рассказала Лисянскому об их намерении заключить мир. Потом к Лисянскому на «Неву» стали приезжать тайоны из крепости, по два, по три человека. Лисянский принимал их самым ласковым образом, угощал, одаривал топорами и бусами, они проводили на «Неве» по многу часов, возвращались в крепость, взамен них другие тайоны приезжали на «Неву», а дело почти не двигалось с места.
Лисянский ставил только одно условие: покинуть крепость. Он давал ситкинцам клятвенное обещание больше их не преследовать и разрешить им жить, где они пожелают. Приезжавшие тайоны один за другим соглашались на это условие. И всё-таки дело почему-то не двигалось вперёд.
Причин этому было много. Во-первых, в крепости не было ни единого мнения, ни единой власти. Одни тайоны хотели немедленного мира, другие старались оттянуть мир насколько возможно. Послы племени давали обещания, но племя от этих обещаний отказывалось. Партия непримиримых, группировавшаяся вокруг тайона Котлеана, редела с каждым днём, однако всё ещё оказывала сильное влияние на настроение в крепости.
Во-вторых, и это самое главное, осаждённые видели в предложениях Лисянского только обман, только коварство. Они не верили, что русские не собираются их истребить, – они ведь сами истребили гарнизон русской крепости! И убедить их в своём миролюбии Лисянский был не в силах. Они не сомневались, что он уговаривает их выйти из крепости только для того, чтобы удобнее было напасть на них и убить с жёнами и детьми.
Надо сказать, что Лисянский, обещая ситкинцам, что, выйдя из крепости, они будут в полной безопасности, иногда сам сомневался в возможности выполнить своё обещание. Дело в том, что пришедшие с Барановым индейцы тоже были убеждены, что Лисянский лукавит, и не сомневались, что ситкинцы будут отданы им на уничтожение. Они ликовали заранее, потому что ненавидели тайона Котлеана, много раз пытавшегося поработить всё побережье, и радовались, что племя его будет истреблено. Неподалёку от крепости они нашли тайник – нечто вроде огромного погреба, – в котором ситкинцы хранили вяленую рыбу. Рыбы этой было так много, что ею нагрузили сто пятьдесят байдар. Ситкинцы, увидев со стен своей крепости, что запасы их обнаружены и расхищаются, подняли полный отчаяния вой. Напрасно Лисянский уговаривал союзных тайонов вернуть в тайник хотя бы часть рыбы – индейцы и кадьякцы считали эту рыбу своей законной добычей и сразу же поделили её между собой. И Лисянского всё больше тревожила мысль, что удержать их от нападения на осаждённых, после того как те выйдут из крепости, будет трудно.
А время шло, и осаждённым всё яснее становилось, что покинуть крепость им придётся. В крепости уже нечего было есть. 6 октября послы племени, прибыв на «Неву», окончательно приняли условия Лисянского. Договорились так: ночью всё племя в один голос трижды прокричит: «У! У! У!» – в подтверждение того, что условия Лисянского приняты всеми. Затем они раскроют ворота, выходящие к морю, сядут в свои лодки и покинут крепость.
Лисянский особенно настаивал на том, чтобы осаждённые вышли из крепости через ворота, обращённые к морю. Это дало бы ему возможность защитить их с помощью пушек «Невы», если бы на них попытались напасть.
Ночью на «Неве» действительно услышали трижды прогремевший рёв:
– У! У! У!
Условия были приняты всеми. Команда «Невы» ответила на это троекратным «ура», настолько громким, что его, безусловно, слышали в крепости. Теперь оставалось ждать, когда раскроются ворота.
Лисянский вовсе не собирался торопить осаждённых. Он понимал, что такому множеству семейств не так-то просто сразу собраться. Но время шло, встало солнце и высоко поднялось над лесом, а обращённые к морю ворота всё не раскрывались.
Обычно из крепости доносился гул многих голосов и лай собак. Теперь всё смолкло. Эта тишина удивила Лисянского. А когда он увидел, что над крепостью кружатся большие стаи ворон, он встревожился.
Лейтенант Арбузов, заглянувший в крепость через щель в воротах, сообщил Лисянскому, что в крепости никого нет. Это было похоже на чудо – все трое ворот оставались запертыми изнутри.
Лисянский съехал на берег, ворота взломали, вошли в крепость. Под одной из крепостных стен был обнаружен подкоп.
Тогда всё стало ясно. Ситкинцы так и не поверили обещаниям Лисянского. Они не могли себе представить, что русские не собираются им отомстить. Они прорыли себе проход под стеной и в ночной тьме тайно ушли из своей крепости в лес.
7 октября Лисянский записал у себя в дневнике:
«Сойдя на берег, я увидел самое варварское зрелище, которое могло бы даже и жесточайшее сердце привести в содрогание. Полагая, что по голосу младенцев и собак мы можем отыскать их в лесу, ситкинцы предали их всех смерти».
Так окончилась эта война с индейцами из залива Ситка, которых американцы сначала подучили напасть на русских, а потом бросили на произвол судьбы, подвергнув опасности полного уничтожения.
Рана Баранова заживала, и он снова принял на себя командование своим войском. Он добился того, чтобы ситкинцев действительно никто не преследовал. Для этого он прежде всего увёл своих союзников в Новоархангельскую крепость. Часть из них он занял строительными работами, а другую часть – охотой на моржей и тюленей, которая была очень успешна.
«Неве» нужно было возвращаться на Кадьяк, чтобы принять в свои трюмы груз мехов со складов Российско-Американской компании. А так как корабль нуждался в ремонте, решено было там и перезимовать.
Баранов, оставшийся на зиму в Новоархангельской, приехал к Лисянскому попрощаться.
– Будущим летом перед отплытием в Китай непременно заходите сюда, в Ситкинский залив, – сказал он ему, – и вы увидите, как дружно мы будем жить с ситкинцами.
10 ноября «Нева» покинула Ситку, а уже 15-го вошла в гавань Святого Павла на острове Кадьяк. Приближалась зима, шёл снег, и команда «Невы», готовясь к зимовке, прежде всего расснастила свой корабль и как следует укрепила его. Затем моряки переселились на берег в избы русских промышленников. «Читатель легко может себе вообразить радость, – пишет Лисянский, – которую наши матросы выказали при этом, так как после столь продолжительного плавания, а особенно после ситкинского похода, даже и пустая земля должна была показаться им гораздо приятнее, нежели самый лучший корабль».
Зимовка команды «Невы» прошла спокойно. Зима на Кадьяке оказалась многоснежной, но не очень холодной. Часто бывали оттепели, и температура ни разу не падала ниже 17 градусов мороза.
Потом пришла весна, снег растаял, горы покрылись зеленью, и нужно было готовиться к дальнейшему плаванию. Трюмы «Невы» приняли в себя громадные запасы мехов. С погрузкой справились довольно скоро, но оказалось, что на «Неву» нужно поставить новый бушприт взамен старого. Эта работа задержала моряков больше, чем они рассчитывали, и «Нева» вышла из гавани Святого Павла только 13 июня 1805 года.
Она направлялась прежде всего в Ситку, чтобы захватить заготовленные Барановым за зиму меха, а оттуда – в Китай для встречи с «Надеждой».
22 июня «Нева» снова вошла в Ситкинский залив и бросила якорь неподалёку от Новоархангельской крепости.
Баранов немедленно явился к Лисянскому, и они обнялись. Летом прошлого года они успели оценить и полюбить друг друга. Рана Баранова за зиму зажила, он был здоров и деятелен, как всегда. Сейчас он был занят строительством Новоархангельской крепости, которую собирался превратить в настоящий город. Он тотчас же повёз Лисянского на берег, спеша показать ему всё, что уже успел выстроить.
«К величайшему моему удовольствию, я увидел удивительные плоды неустанного трудолюбия Баранова, – пишет Лисянский. – Во время нашего краткого отсутствия он успел построить восемь зданий, которые по своему виду и величине могут считаться красивыми даже и в Европе. Кроме того, он развёл пятнадцать огородов вблизи селения. Теперь у него находятся четыре коровы, две тёлки, три быка, овца с бараном, три козы и довольно большое количество свиней и кур. Такое имущество в этой стране драгоценнее всяких сокровищ».
Конечно, Лисянский прежде всего спросил Баранова, как и где теперь живут ситкинцы и удалось ли установить с ними мирные отношения. Баранов рассказал ему, что ситкинцы за зиму построили себе новое селение милях в десяти от Новоархангельской крепости, на берегу одного пролива. Добрые отношения между ними и русскими начали устанавливаться с середины зимы. Прежде всего возобновилась торговля. Встречались на лесной поляне, лежавшей примерно на середине пути между обоими селениями, и обменивались товарами. Однако в селения друг к другу не заходили.
– Но как раз сейчас здесь совершаются великие события, – сказал Баранов. – Я отправил к ситкинцам посольство – с подарками и с приглашением в гости. Посольство ещё не вернулось, однако у меня есть сведения, что встречено оно отлично. И вот я жду гостей. Возможно, гостем нашим будет сам тайон Котлеан.
Посольство, отправленное Барановым, вернулось 16 июля на трёх байдарах. Рядом с тремя байдарами шли две пироги. В пирогах были гости.
К приёму гостей Баранов подготовил пышную церемонию, главными исполнителями которой были индейцы-чугачи. Чугачами русские называли индейцев, обитавших по берегам Чугатского залива, к северо-западу от Ситки. Это были вернейшие союзники Баранова, и многих из них он поселил в Новоархангельской крепости. По языку и обычаям они нисколько не отличались от ситкинцев, и Баранов воспользовался ими, чтобы встретить гостей так, как здесь было принято.
Чугачи разоделись, раскрасили лица и посыпали себе головы светлым орлиным пухом. Подъехав к берегу, ситкинцы начали плясать в своих лодках. Неистовее всех плясал возглавлявший их тайон. Он прыгал, размахивая орлиными хвостами.
Это был не Котлеан, это был единственный из ситкинских тайонов, который не участвовал в нападении на Архангельскую крепость. Случайно ли или из хитрости, но перед этим нападением он отправился куда-то далеко на охоту и вернулся в Ситку только тогда, когда всё уже было кончено. И то, что ситкинцы послали сейчас к Баранову именно этого тайона, доказывало, что они всё ещё не вполне доверяли русским.
Ситкинцы плясали в своих лодках минут пятнадцать. Едва они кончили плясать, как на берегу заплясали чугачи. Во время пляски чугачей обе пироги ситкинцев подошли к берегу вплотную. Тогда кадьякцы, которых в Новоархангельской крепости тоже было немало, пошли в воду, подняли пироги и на руках вынесли на берег вместе с сидевшими в них гостями. Не выходя из лодок, ситкинцы любовались пляской чугачей до тех пор, пока те не перестали плясать. Наплясавшись, чугачи посадили ситкинского тайона на ковёр и отнесли в предназначенный для него дом. Остальных гостей тоже отнесли на руках, но без ковра. В доме их ждало щедрое угощение.
На следующий день ситкинский тайон вместе со свитой направился на «Неву» в гости к Лисянскому. Для этого Баранов предоставил им свой собственный ялик. Едва отвалив от берега, гости начали петь и плясать. Так, с пением и пляской, они взошли на корабль. На шканцах «Невы» они плясали ещё не меньше получаса.
Ситкинского тайона, человека немолодого, сопровождала группа воинов, а также родная его дочь со своим мужем. Воинов Лисянский приказал угощать наверху, а тайона, его дочь и зятя повёл к себе в каюту. В каюте они пировали часа два, потом вышли на палубу и снова принялись плясать. «Эти люди непрерывно пляшут, – пишет Лисянский, – и мне никогда не случалось видеть трёх индейцев вместе, чтобы они не завели пляски».
Тайон очень интересовался пушками «Невы», внимательно рассмотрел их и попросил у Лисянского разрешения выстрелить. Лисянский разрешил. Тайон зарядил пушку и выстрелил из неё с полным знанием дела, причём, как отмечает Лисянский, «ни сильный звук, ни движения орудия не вызвали у него ни малейшего страха».
Гости уехали на берег, а на другой день покинули Новоархангельскую крепость, провожаемые Барановым и пляшущими чугачами, нагруженные подарками. Тайону Баранов подарил алый байковый, украшенный горностаями халат, а каждому его спутнику – по синему халату. Кроме того, он выдал им по большой оловянной медали – в честь заключения мира между русскими и ситкинцами. Прощаясь с тайоном, он сказал:
– А всё-таки меня удивляет ваш тайон Котлеан. Почему он не приезжает ко мне? Неужели у него не хватает смелости? Передай ему, что я жду его в гости, и, если он не приедет, я буду думать, что он замышляет против нас что-нибудь дурное.
Эти слова Баранова, безусловно, были переданы Котлеану, потому что 28 июля тайон Котлеан в сопровождении одиннадцати воинов посетил Новоархангельскую крепость. Конечно, все они тоже пели и плясали в пирогах. Прежде чем пристать к берегу, он прислал Баранову одеяло из чернобурых лисиц, прося, чтобы ему были оказаны те же почести, как тому тайону, который приезжал до него. Баранов ответил, что, к величайшему сожалению, такие почести никак не могут быть ему оказаны, потому что большинство чугачей и кадьякцев находятся далеко на охоте. Хотя действительно большинство чугачей и кадьякцев находилось в этот день на охоте, но всё-таки со стороны Баранова это была только отговорка. Просто ему хотелось подчеркнуть, что к своему гостю, бывшему врагу России, он относится вежливо, но холодно, и гость, безусловно, понял это. Однако Котлеан сделал вид, что нисколько не уязвлён таким приёмом, держался дружелюбно и добродушно.
«Наши посетители, – пишет Лисянский, – были так же раскрашены и покрыты пухом, как и прежние, но одежда их была несколько богаче. На Котлеане был английский фризовый халат. На голове он носил шапку из чёрных лисиц. Роста он среднего и имеет весьма приятное лицо, чёрную небольшую бороду и усы. Его считают самым искусным стрелком. Он всегда держит при себе до двадцати хороших ружей. Несмотря на наш холодный приём, Котлеан погостил у нас до 2 августа и плясал каждый день со своими подчинёнными».
Баранов и Лисянский подолгу беседовали с ним. Котлеан признавал себя виновным во всём, жаловался, что американцы обманули его, и обещал загладить свой проступок верностью и дружбой. На прощание Баранов подарил ему табак и синий халат с горностаями. Табак был роздан и его воинам. «Прощаясь с нами, – пишет Лисянский, – Котлеан изъявил своё сожаление, что не застал кадьякцев, при которых ему сильно хотелось поплясать, уверяя, что никто не знает так много плясок разного рода, как он и его подчинённые. Удивительно, как ситкинцы пристрастны к пляске, которую они считают самой важной вещью на свете».
Баранову и Лисянскому вскоре пришлось принимать у себя ещё одного ситкинского тайона. Дело в том, что племя не хотело больше признавать Котлеана своим главным вождём. Ошибочность всей его прежней политики была теперь настолько очевидна, что он не мог оставаться на своём посту. Племя избрало себе нового главного тайона, и этот новый главный тайон начал с того, что поехал показывать свою особу русским.
Он прогостил в Новоархангельской крепости несколько дней. Никогда ещё Лисянскому не приходилось встречать такого чванливого человека. Он упивался своим высоким званием и требовал, чтобы его всегда носили на плечах. Он не соглашался ни одного шага сделать собственными ногами и слезал с чужих плеч только тогда, когда ему хотелось поплясать. Плясал он не меньше остальных своих соплеменников. При всей своей заносчивой важности он постоянно говорил о любви к русским и о верности им.
Лето шло к концу, и приближалось то время, когда, по уговору с Крузенштерном, «Нева» должна была отправиться в Китай на соединение с «Надеждой». Приняв в свои трюмы заготовленные Барановым меха, она 2 сентября подняла паруса, снялась с якорей и двинулась в путь. Но при выходе из Ситкинского залива ветер вдруг упал, наступил полный штиль, и «Нева» остановилась. Баранов на ялике догнал «Неву» и поднялся на палубу, чтобы ещё раз пожать руку Лисянскому.
«С Барановым я распрощался не без сожаления, – записал Лисянский. – Он по дарованиям своим заслуживает всякого уважения. По моему мнению, Российско-Американская компания не может иметь в Америке лучшего начальника. Кроме познаний, он имеет уже привычку к выполнению всяких трудов и не жалеет собственного своего имущества для общественного блага».
Ночью подул ветер, и «Нева», покинув берега Америки, понеслась через Тихий океан.
Намечая заранее по карте курс своего корабля между Америкой и Азией, Лисянский старался избрать такой путь через необъятную ширь Тихого океана, по которому до него не проходил ещё ни один мореплаватель. Он надеялся в этих безграничных просторах отыскать какую-нибудь неведомую землю. Всей команде было приказано зорко следить за горизонтом – не покажется ли где-нибудь земля.
Однако миновало уже полтора месяца с тех пор, как «Нева» покинула Ситкинский залив, а они не видели ни малейшего признака земли. Только волны да небо – день за днём, неделя за неделей. Они уже пересекли тропик Рака и, несмотря на то что стояла середина октября, страдали от жары. Весь день сверкало солнце, но едва оно закатывалось, как сразу, без всякого перехода, опускалась непроглядная тьма тропической ночи.
15 октября, в десять часов вечера, все находившиеся на корабле почувствовали сильный толчок. Было совершенно темно. «Нева» остановилась и стала медленно крениться набок.
Лисянский сразу понял – мель! Всю команду вызвали наверх, немедленно спустили все паруса, чтобы «Неву» не перевернуло ветром. «Нева» несколько выпрямилась, но по-прежнему осталась неподвижной – она прочно застряла на мели.
Впереди, за ночною тьмой, Лисянский слышал глухой и мрачный шум. Опытным слухом моряка он сразу определил, что это такое. Это шумели буруны, это грохотали волны, набегая на берег.
Стараясь облегчить корабль, Лисянский приказал сбросить с палубы в воду всё, что возможно. К каждому предмету, перед тем как его выбросить, привязывали поплавок, чтобы он не затонул и потом можно было подобрать его. Но сбрасывание вещей за борт нисколько не помогло. «Нева» не двигалась.
Положение было отчаянное. Стоит ветру немного усилиться – и корабль перевернётся. Нужно было немедленно принимать самые решительные меры.
Спустили на воду все гребные суда, привязали их к корме «Невы» и, гребя изо всех сил, старались стащить её с мели.
Какова была их радость, когда они почувствовали, что «Нева» чуть-чуть движется! Но двигалась она чрезвычайно медленно. Гребцы совершенно выбивались из сил, прежде чем им удавалось сдвинуть её на дюйм. Матросы, сидевшие за вёслами, сменялись каждые десять минут.
Так прошла ночь.
И только в то мгновение, когда солнце выглянуло из-за горизонта, освобождённый корабль закачался наконец на волнах.
И при солнечном свете моряки на расстоянии мили от себя увидели низкий плоский берег, не обозначенный ни на одной карте.
Это было важное открытие.
Однако в тот день им не только не удалось побывать на новооткрытой земле, но даже как следует посмотреть на неё. Беды их ещё не кончились. Налетел шквал, подхватил только что освобождённую «Неву» и снова швырнул на мель.
Положение стало ещё опаснее, чем было, потому что ветер усилился. И всю работу пришлось начать заново. Утомлённые ночной греблей матросы снова сели на вёсла. Теперь грести было куда тяжелее, потому что тропическое солнце, подымаясь всё выше, жгло без пощады. Опять началась отчаянная борьба за каждый дюйм. Так прошёл весь день. Только на закате «Неву» удалось освободить вторично.
Ночь прошла тревожно, потому что шум бурунов доносился с нескольких сторон, пена белела на торчавших из воды камнях, и только на рассвете «Неве» удалось отойти на безопасное расстояние от страшной мели. Весь следующий день охотились за сброшенными в воду предметами, которые успели отплыть уже довольно далеко. И лишь 18 октября Лисянскому удалось заняться исследованием неведомого острова.
Вместе со штурманом Калининым, лейтенантом Повалишиным и несколькими матросами он с утра отправился в ялике на берег. Пристать к острову оказалось непросто, потому что пришлось перебираться через бушевавшие вдоль берега буруны. Выпрыгнув из ялика на берег, они сразу очутились в густой и высокой траве.
Остров имел в длину немногим более мили, был совершенно плоским и весь порос травой, колыхавшейся на морском ветру. На всём острове не видно было не только ни одного дерева, но даже кустика. Однако голый этот остров был чрезвычайно густо населён. На берегах его лежали жирные тюлени, не обратившие на моряков ни малейшего внимания. Нескольких из них матросы тут же убили вёслами и кинули в ялик, чтобы захватить с собой. А над островом и в траве было бесчисленное множество морских птиц.
По траве оказалось трудно ходить, потому что с каждым шагом моряки наступали на птичьи гнёзда и давили птенцов, которые пищали у них под ногами. Птицы относились к людям с таким же бесстрашием, как и тюлени, – им никогда ещё не приходилось видеть человека. Ничего не стоило ловить их руками.
Солнце жгло немилосердно, и укрыться от него на острове было невозможно. Но Лисянский решил во что бы то ни стало обойти остров кругом, чтобы занести все его берега на карту и посмотреть, нет ли где-нибудь пресной воды.
Это была длинная и однообразная прогулка, которая не принесла им никакой радости. Они не нашли ни малейшего признака пресной воды – ни родника, ни ключа. «Воткнув шест в землю, – пишет Лисянский, – я зарыл подле него бутылку с письмом о нашем открытии этого острова, а потом возвратился на корабль в полной уверенности, что если судьба не удалит нас от этого места, то следует ожидать скорой смерти. При совершенном недостатке в пресной воде и лесе, какие можно было бы предпринять средства к спасению? Правда, нас снабдили бы пищей рыбы, птицы, тюлени и черепахи, которых на острове большое количество, но чем мы могли бы утолять жажду? Этот остров, кроме явной и неизбежной гибели, ничего не обещает предприимчивому путешественнику. Находясь посреди весьма опасной мели, он лежит почти наравне с поверхностью воды».
По настоянию всей команды Лисянский назвал открытый ими остров островом Лисянского.
И «Нева» на всех парусах понеслась прочь от этого предательского места. Чтобы попасть в Китай, ей ещё предстояло пересечь половину океана.
А «Надежда» между тем 9 октября 1805 года оставила Петропавловск.
Не успели они выйти из Авачинской губы, как повалил густой снег. Зыбкая, мелькающая мгла сразу скрыла море и берег. На палубе люди не видели друг друга. Как же тут найти узкий пролив, соединяющий Авачинскую губу с океаном?
Внезапно чуть не сели на мель – лот показал четыре сажени глубины. Стало ясно, что сбились с пути. Переходили с галса на галс, меняли курс ежеминутно. Но выход из бухты, такой близкий, пропал в метели бесследно.
В пять часов настала ночь. И всю бесконечную осеннюю ночь «Надежда» простояла в нескольких милях от Петропавловска под парусами. Матросы всё время счищали снег с палубы. Приходилось влезать на мачты и отряхивать паруса – липкий снег приставал к ним, покрывал их толстым слоем, и полотнища оседали тяжёлыми мешками, грозя оборваться.
11-го утром снег наконец перестал падать, и воздух прояснился. Берег совсем изменился за эти два дня: глубокие сугробы скрыли все ямы и камни. Избы Петропавловска, видневшиеся вдали, были уже по самые окна засыпаны снегом и от этого казались ещё ниже. Началась восьмимесячная камчатская зима.
«Надежда» без всякого труда прошла через пролив и вышла в океан. Курс взяли прямо на юг.
По дороге в Китай Крузенштерн должен был выполнить ещё одно важное для науки дело. А чтобы понять, в чём заключалось это дело, нужно рассказать о морском сражении, случившемся за шестьдесят три года до кругосветного плавания «Надежды» и «Невы».
В 1742 году, во время войны между Англией и Испанией, английский военный фрегат под командой адмирала Энсона находился в Тихом океане. Внезапно он встретил там испанское купеческое судно, шедшее из Манилы, столицы Филиппинских островов, в Акапулько, порт Мексики. В то время и Филиппинские острова и Мексика были колониями Испании. Адмирал Энсон после короткого боя захватил испанский корабль в плен. Англичанам досталась богатая добыча – испанцы везли множество драгоценных товаров. Но из всей этой добычи адмирал Энсон больше всего дорожил географической картой, которую нашёл в каюте испанского капитана.
Карту Тихого океана, найденную на захваченном испанском корабле, адмирал Энсон привёз в Англию. Здесь её принялись изучать знаменитейшие английские географы. Они нашли на этой карте много дотоле неведомых земель. Но кое-что показалось им подозрительным, неправдоподобным. В некоторых местах уже побывали английские мореплаватели, и карты, составленные ими, не всегда совпадали с картой испанцев. Географы поняли, что испанская карта нуждается в проверке.
Между прочим, на этой злополучной карте к востоку от Японии были обозначены три больших острова: Гваделупа, Малабригос и Сан-Хуан. Никто из английских и французских мореплавателей в этой части океана никогда не бывал и островов этих не видел. Они обозначались на всех картах, но многие географы подозревали, что островов этих в действительности не существует, а просто их изобрёл какой-нибудь испанский капитан, которому захотелось похвастать на родине своими открытиями.
И, торопясь на свидание с «Невой», Крузенштерн всё же решил отклониться к востоку от прямого пути и выяснить наконец, существуют ли острова Гваделупа, Малабригос и Сан-Хуан.
Камчатка уже давно исчезла вдали, а теплее не становилось. Небо было хмурое, быстро мчались тёмные тучи. Дул сильный ветер, «Надежду» очень качало. 13 октября выглянуло солнце, но через полчаса опять скрылось в тучах, и погода стала ещё хуже, чем прежде. Началась буря. Волны заливали палубу, люди мокли, одежда их покрывалась твёрдой коркой льда. Ветер был всё время встречный. Он дул как раз оттуда, где были расположены таинственные острова, обозначенные на испанской карте. Гваделупа, Малабригос и Сан-Хуан, казалось, нарочно не хотели подпустить к себе моряков.
21 октября мороз внезапно прекратился, и сразу, без всякого перехода, наступила жара. Но ветер был по-прежнему встречный, в тумане люди не видели друг друга на расстоянии двух шагов, не прекращался проливной дождь. В этом влажном зное моряки задыхались. Однако ничто не могло сломить их упорства. «Надежда» проходила за день всего несколько миль, но ни разу не уклонилась с пути.
Только 29-го наконец окончилась буря, бушевавшая двадцать дней. Небо прояснилось, выглянуло солнце, ветер поутих, море стало мало-помалу успокаиваться. Судя по карте, остров Гваделупа должен был находиться уже совсем близко. Моряки внимательно разглядывали прояснившийся горизонт. Каждый хотел первым заметить землю, но нигде не было ни малейших признаков земли – лишь море и небо.
Ночью Крузенштерн приказал убавить паруса и идти как можно медленнее, чтобы не налететь во тьме на прибрежные скалы. Никто не ложился спать – все прислушивались, стараясь уловить шум береговых бурунов. Ежеминутно бросали лот, но даже верёвкой в сто пятьдесят сажен не могли достать дно.
Едва встало солнце, все снова кинулись смотреть, но опять не увидели ничего, кроме моря и неба. Вычислив долготу и широту, Крузенштерн убедился, что «Надежда» находится как раз в том самом месте, где на испанской карте обозначена середина острова Гваделупы.
– Мы плывём по земле, – говорил он, смеясь, Ратманову, разочарованно разглядывавшему горизонт. – Неужели вы не видите, что нас окружают леса, поля, горы?
– Я бы перевешал всех этих хвастунишек, открывающих несуществующие острова! – сердился Ратманов. – Теперь мы можем спокойно идти в Китай. Будьте уверены, Малабригос и Сан-Хуан ничем не отличаются от Гваделупы. Разыскивать их не стоит…
– Вы правы, – ответил Крузенштерн. – Малабригос и Сан-Хуан тоже не существуют. Но мы обязаны это доказать, чтобы впоследствии другим мореплавателям не пришлось потратить на розыски несуществующих островов столько времени и сил, сколько потратили мы.
Однако уже 1 ноября «Надежда» с такой же лёгкостью прошла сквозь остров Малабригос, как прежде сквозь остров Гваделупу. Отсутствие острова Сан-Хуан, занесённого на карту рядом с Малабригосом, было доказано 5 ноября.
Теперь можно было взять курс на юго-запад, в Макао.
Таинственный Китай привлекал молодых лейтенантов и мичманов «Надежды» не меньше, чем Япония. До них ни один русский корабль не посещал китайских берегов. Вся русско-китайская торговля с давних пор велась исключительно через маленький сибирский город Кяхту. Туда приезжали китайские купцы, привозили тюки с чаем, забирали русские собольи и лисьи меха и увозили их караванами в Китай.
О китайцах моряки «Надежды» знали очень мало: слышали, что Пекин самый большой город в мире, что китайцы молятся в странных храмах – па́годах, что они делают замечательную посуду из фарфора, что пишут они не слева направо, а сверху вниз, что они удивительно вежливы и что управляют ими мандарины. Всем хотелось побывать в такой занятной и неведомой стране. Прежде они с завистью смотрели на своего капитана, который был уже однажды в Макао. Теперь они скоро сами побывают там и сами увидят все чудеса.
– Не надейтесь, – разочаровывал их Крузенштерн. – Как следует познакомиться с Китаем вам не удастся. Макао – город португальский. В нём порт, несколько европейских домов, казармы, укрепления и католические монастыри, полные высланных из Португалии монахов. Правда, рядом с Макао, в том же самом заливе, расположен Кантон, большой китайский город, но туда строжайше запрещён вход европейцам…
Теперь и погода и ветер благоприятствовали плаванию. 18 ноября моряки увидели берег китайского острова Тайвань. Плыть оставалось немного. Скоро можно будет отдохнуть в удобном порту.
19-го, в пять часов дня, едва Тайвань исчез из виду, Крузенштерн заметил крохотный островок, на котором стояли два домика. От острова отделилась лодка и быстро понеслась к «Надежде». Крузенштерн приказал убавить ход, и лодка подошла к кораблю вплотную. Сверху спустили канат, и по канату на палубу взобрался пожилой китаец.
Вся команда столпилась вокруг, с любопытством разглядывая его жёлтое морщинистое лицо, бритое темя и длинную, туго заплетённую косу.
Китаец подошёл к Крузенштерну, поклонился так низко, что чуть не коснулся лбом палубы, и на сквернейшем английском языке объяснил, что он лоцман и за небольшую плату берётся вести «Надежду» в порт Макао.
Крузенштерн очень обрадовался этому предложению, потому что возле Макао много подводных мелей и рифов, не зная которые трудно вести корабль в порт.
Лодка поплыла обратно к островку, а старый китаец остался на «Надежде». Впрочем, лоцманские его обязанности должны были начаться только ночью, а пока он пошёл вниз, пообедал и улёгся на койке.
Перед самым закатом Крузенштерн увидел впереди множество четырёхугольных парусов, озарённых красными лучами низко опустившегося солнца. Солнце находилось как раз за судами и мешало их рассмотреть – видны были только тёмные силуэты парусов. Он насчитал около трёхсот кораблей, не слишком больших, но и не очень маленьких. Триста кораблей – огромный флот!
«Рыбаки», – подумал Крузенштерн.
Ему не хотелось объезжать всю флотилию кругом – это отняло бы слишком много времени, – и он повёл «Надежду» напрямик, надеясь пройти между кораблями до темноты.
Ветер дул свежий, «Надежда» шла быстро, и скоро суда с четырёхугольными парусами замелькали по обеим её сторонам. Теперь Крузенштерн уже мог рассмотреть их как следует.
Прежде всего его поразила многолюдность команд – на некоторых палубах было человек двести. Напрасно старался он заметить какие-нибудь рыбачьи принадлежности – сети или бочки для соления рыбы. Но зато он увидел, что за плечами почти у каждого из этих рыбаков висит длинное ружьё.
Это встревожило его не на шутку. Но особенно он взволновался, когда ему показалось, будто он разглядел стволы пушек, торчащие из люков.
Кто-то взошёл сзади него на капитанский мостик. Крузенштерн обернулся. Это был старик лоцман. На его жёлтых щеках появились белые пятна. Он что-то быстро-быстро бормотал себе под нос по-китайски.
– Что случилось? – спросил Крузенштерн.
Перепуганный вид китайца ещё более усилил его беспокойство.
– Да ответьте же, лоцман. Вам известно, что́ это за суда?
Но старик долго ещё продолжал бормотать. Крузенштерн понял, что китаец молится. Наконец лоцман взглянул на Крузенштерна и проговорил задыхаясь:
– Это пираты!
Пираты! Неужели это те самые китайские пираты, которых страшился ещё Лаперуз, девятнадцать лет назад плывший в Макао этим же путём?
Коверкая английские слова, лоцман рассказал Крузенштерну, что в Южном Китае налоги разоряют множество крестьян и они постоянно восстают, захватывают разные суда и уходят в море. Носясь по морям вдоль китайских берегов, они воюют со своими угнетателями и грабят проходящие корабли.
– Они нас не пощадят! – охал старик. – Они не оставят в живых ни одного человека!
И снова забормотал свои молитвы.
Но грозные пираты, казалось, и не думали вступать в бой. Суда их сторонились и давали «Надежде» дорогу. Отовсюду в полном молчании глядели на неё десятки тысяч глаз. Мало-помалу весь пиратский флот оказался позади.
– Они пропустили нас, потому что мы идём под незнакомым флагом, – сказал лоцман, облегчённо вздыхая. – Если бы флаг у нас был английский или португальский, мы не ушли бы отсюда живыми. Португальцы и англичане помогают нашему императору бороться с восставшими крестьянами, и пираты их ненавидят.
Ночью, стоя рядом с Крузенштерном на капитанском мостике и чутьём угадывая безопасный путь между рифами, лоцман рассказывал о ежегодных восстаниях в Китае. Население не в состоянии вынести гнёт правительства. Крестьяне должны отдавать одну треть своих урожаев чиновникам-мандаринам, а другую треть – помещикам. Суд судит только за деньги и всегда присуждает в пользу богатого. За малейшее непослушание бьют бамбуковыми палками по пяткам. С неплательщиков налогов живьём сдирают кожу, а потом разрезают всё тело на куски. Беднота, не имея возможности прокормить своих детей, убивает их и трупы бросает в реку. Бывают месяцы, когда реки заполнены детскими трупами. Поэтому восстания не прекращаются. Восстают целые области.
Старик лоцман в эту долгую ночь рассказал Крузенштерну о великом морском сражении, которое произошло всего несколько месяцев назад между императорским флотом и флотом повстанцев.
Командиром императорского флота был адмирал Ван Та-чжин, любимец императора. После продолжительной кровавой битвы ему удалось загнать флот повстанцев в маленький заливчик и запереть его там. Повстанцев обстреливали со всех сторон – с моря и с берегов. Чувствуя, что положение безнадёжно, повстанцы начали мирные переговоры. Предводитель повстанцев предложил адмиралу Ван Та-чжину такие условия: все повстанческие корабли передаются императорскому флоту, а повстанцы остаются офицерами и матросами на этих кораблях и получают за свою службу от казны жалованье. Эти условия привели адмирала Ван Та-чжина в восторг. Подумать только: он увеличит императорский флот на триста прекрасно вооружённых военных кораблей со множеством опытных моряков! Мир был немедленно заключён. Оба флота, объединившись, вышли из залива. Но едва повстанцы увидели простор океана, они перестали считать себя частью китайского военного флота. Бой неожиданно возобновился и на этот раз императорским кораблям пришлось бежать с большим уроном. Мало того, многие корабли императорского флота изменили и перешли на сторону повстанцев. Адмирал Ван Та-чжин едва спасся, укрывшись в порту Кантона.
С тех пор императорский флот, сильно поредевший и потрёпанный, не решается более встретиться лицом к лицу с флотом повстанцев.
На рассвете 20 ноября Крузенштерн увидел вдали низкий берег Китая. Над бесчисленными подводными скалами бурлила пена, и капитан окончательно убедился, что без помощи опытного лоцмана, знающего море вокруг, ему вряд ли удалось бы провести здесь «Надежду».
После обеда наконец вдали показались домики Макао. Но ветер вдруг утих, и «Надежда» пошла совсем медленно. Только в семь часов вечера бросили якорь как раз против города, в трёх милях от берега, потому что ближе, по словам лоцмана, такой большой корабль, как «Надежда», мог сесть на мель.
Кругом, куда ни кинешь взор, подымались мачты судов.
– Эй, Ратманов, Головачёв! – крикнул Крузенштерн. – Поглядите, не видно ли нашей «Невы»?
Уже всё население корабля искало глазами «Неву». На кораблях, окружавших «Надежду», развевались флаги Португалии, Китая, Англии, Голландии, Соединённых Штатов, Швеции, Испании и Дании. Но знакомой и милой всем «Невы» нигде не было.
– Ну ладно, завтра отыщется, – сказал Крузенштерн. – Её, верно, заслоняют от нас другие корабли.
Однако он был сильно встревожен и с трудом скрывал своё волнение от окружающих.
Уже начало темнеть, и Крузенштерн решил, что на берег он поедет только завтра утром.
Ночь прошла спокойно.
А в восемь часов утра с палубы увидели большую лодку, полную разодетых в шёлк китайцев. Лодка на всех вёслах неслась к «Надежде».
Когда лодка подошла вплотную к кораблю, спустили трап, и на палубу взобрался толстый, важного вида китаец. Он низко поклонился Крузенштерну.
Это был китайский чиновник, которого в Макао называли португальским словом «компрадор». На обязанности компрадора лежала доставка провизии судам, стоявшим в порту. В Макао власти разрешали капитанам кораблей покупать провизию только через компрадора. Поэтому компрадор мог назначить любые цены – волей-неволей приходилось платить.
Крузенштерн знал, что торговаться с компрадором бессмысленно. Прежде всего он задал китайцу вопрос, который так волновал его всю ночь.
– Вы знаете все суда, стоящие тут на рейде, дорогой компрадор, – сказал он по-английски. – Укажите нам, где стоит корабль с таким же флагом, как наш… Он недавно пришёл из Америки.
– Здесь нет больше кораблей с таким флагом, капитан, – учтиво ответил китаец. – Я служу в Макао двадцать пять лет и могу вам поручиться, что корабль с таким флагом, как ваш, впервые зашёл сюда.
Значит, «Нева» ещё не приходила! Что же с ней случилось?
Несчастья одно страшнее другого мерещились Крузенштерну. То ему казалось, что «Нева» разграблена индейцами и вся команда уведена в плен в глубь Америки; то чудилось, что ураган потопил корабль среди океана…
Заказав компрадору свежей провизии и согласившись на все его условия, Крузенштерн решил поехать в город, к португальскому губернатору. Он, во-первых, должен был известить губернатора о приходе «Надежды» в порт, а во-вторых, хотел узнать у него с полной достоверностью, нет ли каких-нибудь известий о «Неве».
Но не успел Крузенштерн сесть в шлюпку, как на корабль явился новый гость. Это был португальский морской офицер. На нём была широкополая шляпа с павлиньими перьями, серебряные эполеты по пять фунтов каждый, цветные ленты, перетягивавшие грудь, и штаны в обтяжку ярко-жёлтого цвета. Португалец подошёл к Крузенштерну и что-то грубо сказал. Крузенштерн спросил его по-английски, что ему угодно. Но португалец, очевидно, английского языка не знал. Он продолжал что-то требовать по-португальски и бесцеремонно потащил капитана в кают-компанию «Надежды». Не зная, кто он такой, Крузенштерн не решился оставить корабль и отправил вместо себя к губернатору лейтенанта Левенштерна.
Спустившись в кают-компанию, португалец сразу повеселел. Он поднёс кулак себе ко рту и сделал вид, что пьёт. Крузенштерн догадался, чего он хочет, и велел подать ему стакан водки. Португалец выпил стакан одним залпом и потребовал ещё. Крузенштерн приказал налить ему снова. Гость выпил второй стакан и, даже не поблагодарив, вышел на палубу, сел в шлюпку и уехал к себе на корабль.
Русским совсем не понравилась такая наглость, но они решили не подымать скандала – португальцы были здесь хозяевами.
В три часа дня вернулся лейтенант Левенштерн. Он рассказал, что губернатор принял его весьма любезно. Левенштерн прежде всего спросил у губернатора, не приходила ли «Нева». Но губернатор ничего о «Неве» не знал. Он в свою очередь спросил у Левенштерна, военный ли корабль «Надежда» или купеческий.
– Я не знал, что ему ответить, – докладывал Крузенштерну лейтенант. – Я боялся признаться ему, что «Надежда» – корабль военный, и сказал что-то неопределённое. Тогда губернатор заявил мне, что здесь могут останавливаться только португальские и китайские военные корабли. Военным кораблям остальных наций вход сюда строго воспрещён…
– Но ведь мы совершаем путешествие с научными, а не военными целями! – воскликнул Крузенштерн. – И притом Россия находится в самых дружеских отношениях с Португалией…
– Я это ему говорил, – ответил лейтенант. – Но он продолжал повторять, что в Макао нельзя заходить никаким военным кораблям, кроме португальских и китайских…
Вся команда разглядывала с палубы большой бриг, только что пришедший и бросивший якорь в полумиле от «Надежды». Крузенштерн, обернувшись, увидел развевавшийся по ветру британский флаг.
– Смотрите, – сказал он лейтенанту, – разве вы не видите, как блестят на этом бриге пушки?.. Семь, восемь, девять… – сосчитал он. – Девять пушек на одном борту и, значит, столько же на другом. Это восемнадцатипушечный британский военный корабль… Вот доказательство, что для военных кораблей некоторых наций португальский губернатор делает исключение…
На следующее утро Крузенштерн сам поехал к губернатору.
Перед губернаторским дворцом на площади, как и во времена Лаперуза, маршировали солдаты-индийцы, привезённые из Гоа, португальской колонии в Индии. Командовали ими офицеры-португальцы. Это был обычный приём колониальных держав: солдат, набранных из населения одной колонии, они посылали служить в другую колонию. Там, на чужбине, оторванные от дома, не знающие местного языка, эти солдаты волей-неволей верно служили своим поработителям и становились орудием порабощения других народов. Португальские солдаты-индийцы были скверно одеты и вооружены вышедшими уже из употребления ружьями. Но португальцы рассчитывали на их верность, старательно раздувая национальную и религиозную вражду между китайцами и индийцами.
Губернатор дон Каэтано де Суза принял Крузенштерна с большим почётом. Он тоже когда-то служил во флоте и уверял, что чувствует к морякам особую симпатию. Он заявил, что всю ночь думал о том, под каким предлогом «Надежда» могла бы остаться в Макао, несмотря на то что она – корабль военный…
– Если бы на вашем корабле был какой-нибудь груз для продажи… – сказал он и вопросительно посмотрел на Крузенштерна.
– Но ведь сюда придёт скоро второй мой корабль и привезёт груз мехов из Америки! – воскликнул Крузенштерн. – Я жду его со дня на день.
– Второй ваш корабль может остаться здесь, – сказал губернатор, – а «Надежде» придётся уйти.
После трёхчасового разговора решили так: Крузенштерн напишет заявление о своём желании купить здесь столько товаров, что они не поместятся на «Неве». Следовательно, часть этих товаров придётся грузить на «Надежду». И значит, «Надежда» принуждена будет остаться.
Выход был найден.
Началось долгое, томительное ожидание. Отсутствие «Невы» тревожило Крузенштерна с каждым днём всё больше. Всякое новое судно, появлявшееся на горизонте, команда «Надежды» принимала за «Неву».
– Глядите, вот она! – кричал кто-нибудь из матросов. – Я узнаю её по мачтам.
Но судно подходило ближе, и все видели на нём английский или португальский флаг.
Большинство офицеров переселилось в город. Один английский купец разрешил им жить в своём доме. Но высаживать на берег матросов португальцы запретили, и матросы были заперты на корабле, как в тюрьме.
«Нева» прибыла в Макао только 3 декабря.
Радость охватила моряков «Надежды». По правде говоря, они не надеялись больше увидеть «Неву» и были уверены, что она погибла.
Едва «Нева» бросила якорь, как Крузенштерн приказал спустить шлюпку. На всех вёслах помчался он к «Неве».
Капитан Лисянский вышел ему навстречу.
– Ну как? – закричал Крузенштерн, подымаясь по трапу.
– Всё благополучно, Иван Фёдорович! – отвечал Лисянский. – Всё благополучно!
Капитаны обнялись.
Они заперлись в каюте и долго рассказывали друг другу всё, что произошло с ними в разлуке.
– А меха вы привезли? – спросил Крузенштерн.
– Трюмы «Невы» доверху полны мехами, – ответил Лисянский.
Да, вся «Нева» была полна лисьих и собольих шкурок. Но продать этот драгоценный груз без больших хлопот было невозможно.
И Крузенштерн принялся за хлопоты.
Продавать меха кантонским купцам в Макао было невыгодно – пришлось бы заплатить пошлину двум таможням: португальской и китайской. Крузенштерн решил добиться разрешения войти в Кантонскую гавань с обоими своими кораблями.
В те времена китайское правительство, подобно японскому, запрещало европейским кораблям заходить в китайские порты. Но чиновники китайского императора были до того продажны, что запрещение это нарушалось местными властями всякий раз, когда нарушение его было для них выгодно. Крузенштерн решил сначала войти в Кантонский порт, а потом добиваться разрешения войти в него. Расчёт его был прост: у китайских купцов при виде мехов глаза разгорятся, и они, дав взятки чиновникам, добьются того, что корабли Крузенштерна никто не станет гнать из Кантона.
Крузенштерн, конечно, чувствовал, что затевает рискованное предприятие. Чтобы не запугивать слишком китайские власти, он решил пока ввести в Кантонскую гавань одну только «Неву», а «Надежду» временно оставить в Макао.
9 декабря он передал командование «Надеждой» Ратманову, а сам с капитаном Лисянским отправился на «Неве» в Кантон.
Когда они уходили из Макао, китайцы советовали им остерегаться пиратов. Хотя Макао и Кантон расположены почти рядом, но даже на этом коротком пути нельзя быть уверенным, что не подвергнешься нападению восставших китайских крестьян, которые равно ненавидели помещиков, чиновников, купцов, португальцев и англичан. Они ведь могли по ошибке принять русские корабли за английские.
Но «Нева» прошла весь недолгий путь вполне благополучно и через несколько часов остановилась в Кантонской гавани.
Огромный город всполошился, как муравейник, в который ткнули палкой. Приморская улица почернела от собравшихся толп. Через несколько минут на «Неву» прибыли китайские чиновники с переводчиком, говорившим по-английски. Крузенштерн принял их как мог учтивее. Они потребовали, чтобы русский корабль немедленно оставил гавань Кантон.
Но Крузенштерн наотрез отказался уехать. Он заявил, что прибыл в Кантон с мирными торговыми целями, никому никакого зла он причинить не собирается, продаст свой товар и уедет.
Начались томительные переговоры, продолжавшиеся несколько дней. Мандарины ежеминутно уезжали на берег, совещались с кем-то и возвращались назад. Наконец они объявили утомлённому Крузенштерну, что разрешат «Неве» остаться в гавани только в том случае, если за поведение русских поручится своим имуществом кто-нибудь из членов Ко-Хона.
Это уже была победа.
Ко-Хоном называлось в Кантоне товарищество купцов, имевших разрешение вести торговлю с европейцами. Ни один китаец не имел права торговать с европейцами, если он не был членом Ко-Хона. Для того чтобы стать членом Ко-Хона, нужно было уплатить китайскому императору колоссальную сумму. В кантонском Ко-Хоне в то время насчитывалось всего двенадцать членов, богатейших купцов города.
Один из членов Ко-Хона сразу же явился на корабль, привлечённый слухами о том, что русские привезли необыкновенной ценности меха. Звали его Лук Ва. Был он самый бедный и самый младший из купцов Ко-Хона. Его приняли в это товарищество всего год назад. Но тем не менее имущество его оценивалось в несколько миллионов пиастров.
Лук Ва пересмотрел, перетряхнул на «Неве» каждую шкурку по десять раз. Лицо у него при этом было брезгливое и недовольное – таков уж обычай купцов всех стран: если хочешь купить подешевле, делай вид, что товар тебе не нравится. Крузенштерн чувствовал, что торговаться с ним придётся долго. Но о цене пока ещё не заговаривали – нужно было, чтобы Лук Ва поручился перед властями за поведение русских. Его два дня уговаривали взять на себя поручительство, но он всё колебался. Мандарины требовали от него огромной взятки.
Вот что записал об этом Лисянский:
«Кантонские начальники вместо надлежащего наблюдения за порядком торговли, весьма выгодной для их государства, заботятся только об изыскании способов грабежа для своего обогащения. Во всей Китайской империи существует полное рабство. Поэтому каждый принуждён сносить свою участь, как бы она ни была горька. Первый китайский купец – не что иное, как казначей наместника или таможенного начальника. Он обязан доставлять тому или другому всё, что только потребуется, не ожидая никакой платы. Иначе его спина непременно почувствует тягость вины. В Китае никто не избавлен от телесного наказания. Мало того, каждый может наказывать как ему вздумается всех, кто ниже его по сословию. Всякий государственный чиновник имеет право наказывать бамбуком младшего после себя, а император предоставил себе честь наказывать своих министров».
Наконец Лук Ва согласился поручиться за Крузенштерна. Тогда чиновники выставили новое требование: чтобы «Нева» всё же покинула Кантонскую гавань и остановилась в соседней бухте, называемой Вампу.
– От Вампу до Кантона два шага, и грузиться вам там будет очень удобно, – говорили Крузенштерну мандарины. – А нас вы спасёте от опасности, потому что император придёт в ярость, если узнает, что мы пустили в Кантонскую гавань иностранное судно.
Крузенштерн отвечал, что он пойдёт в Вампу в том случае, если ему разрешат привести туда и «Надежду».
Мандарины согласились. На другой день «Нева» стояла уже в Вампу. 15 декабря рядом с ней бросила якорь «Надежда».
Тогда начали торговаться с Лук Ва. Это оказалось самым трудным делом из всех. Лук Ва предложил сначала за все меха ничтожную плату и повышал свою цену чрезвычайно медленно. Когда Крузенштерн не соглашался, он угрожал снять своё поручительство, уезжал на берег, но через час возвращался и предлагал на пару тысяч больше. Крузенштерн начинал торговаться с раннего утра, и к вечеру у него болела голова. Так продолжалось изо дня в день.
Настал наконец день, когда Лук Ва и Крузенштерн сошлись в цене. Меха были проданы за сто девяносто тысяч пиастров. Ни в одном европейском порту Крузенштерну не удалось бы получить и трети той цены, которую дал Лук Ва. Это доказывало, как прав был Крузенштерн, утверждая, что Российско-Американская компания должна торговать с Китаем. Сто тысяч пиастров китаец должен был уплатить деньгами, а девяносто тысяч – чаем. Это было выгодно русским, потому что чай в Кантоне очень дёшев. Деньги Лук Ва заплатил сразу, и матросы стали свозить меха на берег. А из Кантона потянулись вереницей китайцы, тащившие на спинах ящики с чаем.
В Китае тех времён почти не было ни лошадей, ни коров, и бедняки исполняли там работу домашнего скота. Они не только возили на себе богачей по улицам городов, они перетаскивали на себе их товары из города в город.
Вот как описывает Лисянский жизнь бедняков в Кантоне:
«Эти бедняки принуждены искать себе насущного хлеба на воде, так как на берегу не имеют ни малейшего имущества. Людей такого состояния в Кантоне великое множество, а река ими наполнена. Иные промышляют перевозом, другие же с крайним вниманием стерегут, не будет ли брошено в воду какое-нибудь мёртвое животное, чтобы подхватить его себе в пищу. Они ничего не допустят упасть в реку. Многие из них разъезжают между кораблями, достают железными граблями со дна разные упавшие безделицы, продают их и тем доставляют себе пропитание.
Многие утверждают, что китайское государство чрезвычайно богато, но я должен добавить, со своей стороны, что нигде нельзя найти подобной бедности, какой удручены бесчисленные семьи в этом обширном царстве. Китайские улицы наполнены нищими».
Был уже январь, когда ящики с чаем начали прибывать на берег бухты Вампу. В тот год январь был совсем необычный для Южного Китая. Дул северный ветер, который принёс с собой мороз. Правда, мороз был всего один-два градуса. Но жители Кантона, не привыкшие к морозам, сильно страдали от холода. Дома у них были без печей, и в комнатах стояла такая же стужа, как на улицах. Особенно страдали чернорабочие – они ходили почти голые, едва прикрытые жалкими лохмотьями. Даже костров они разводить не могли, потому что не было топлива. Один Лук Ва сердечно радовался морозам – в такую холодную зиму ему удастся дорого продать меха, купленные у русских.
Мальчишки по утрам собирали на лужах тонкие плёнки льда и тащили их в город – продавать. Китайцы считали, что вода от растаявшего льда – лучшее лекарство от тропической лихорадки. Они покупали льдинки, давали им растаять и хранили воду до лета, когда тропическая лихорадка свирепствовала по всему побережью.
Мало-помалу китайцы перетащили на берег все ящики с чаем. Матросы начали перевозить чай на корабли.
Но едва они перевезли несколько ящиков, как на берегу появились солдаты, оцепили проданный Лук Ва чай и запретили к нему приближаться. Они даже не позволяли русским съезжать на берег. Вся бухта наполнилась маленькими китайскими судёнышками, и, едва моряки садились в шлюпки, им с этих судёнышек угрожали ружьями.
Возмущённый Крузенштерн знаками вызвал к себе китайского офицера, командовавшего солдатами. Офицер сейчас же явился и долго кланялся капитану с той необыкновенной учтивостью, которая свойственна образованным китайцам. А офицер этот был человек очень образованный – он даже говорил по-английски.
– Это чёрт знает что такое! Это безобразие. Это грабёж! – кричал Крузенштерн в ярости. – Ведь чай – наш, мы за него заплатили… Я сейчас же пожалуюсь наместнику, и ваше самоуправство будет наказано!
– Не думаю, чтобы наместник отнёсся к вашей жалобе благосклонно, – ответил офицер вежливо, ещё раз кланяясь. – Я действую не по собственной воле, а только по его повелению. Вот подписанный им указ, в котором он повелевает наложить арест на проданный вам товар и не пускать вас на берег.
С этими словами офицер показал Крузенштерну лист бумаги, исписанный китайскими иероглифами. В углу листа стояла большая печать. Крузенштерн понял, что спорить с офицером невозможно. Наместник хочет получить новую взятку. Арест ящиков с чаем – просто вымогательство. Наместнику недостаточно того, что заплатил ему Лук Ва, он хочет, чтобы русские ему тоже заплатили.
Крузенштерн холодно поклонился офицеру и попросил его вызвать на корабль купца Лук Ва. Офицер обещал исполнить просьбу и удалился с поклоном.
Через час приехал Лук Ва. Его, как всегда, сопровождал переводчик. Крузенштерн отвёл их к себе в каюту и рассказал всё, что произошло. Лук Ва выслушал Крузенштерна с полным равнодушием: он уже получил свои меха и совсем не интересовался, достанется ли чай Крузенштерну или нет.
– Ходят слухи, что этот наместник скоро будет смещён, – сказал он. – Подождите нового наместника. Быть может, с ним вам будет легче сговориться.
– А когда приедет новый наместник?
– Этого никто не знает наверняка, – ответил купец, – Может быть – через месяц, а может быть – через год.
Крузенштерн задумался.
– Слушайте, Лук Ва, – сказал он наконец, – неужели вы меня считаете человеком, способным уйти отсюда, не захватив товара, за который заплачено сполна?
– Нет, я знаю, что вы человек твёрдый, – ответил китаец. – Вы торговались со мной целый месяц, а на это способен только очень твёрдый человек.
– Ну, так посмотрите на мои пушки, Лук Ва, – продолжал Крузенштерн. – Как вы думаете, что с вами будет, если я парой ядер проломаю крышу на дворце наместника? Ведь вы поручились за моё поведение всем вашим имуществом.
Жирные щёки Лук Ва побледнели.
Крузенштерн вовсе не собирался обстреливать дворец наместника. Он просто решил заставить Лук Ва помочь ему.
– Хорошо, – сказал Лук Ва, вставая. – Я сделаю всё от меня зависящее, чтобы вам разрешили взять свой чай на корабли.
Он уехал.
В течение ближайших дней никому из русских не удалось побывать на берегу и никто из китайцев не приезжал к ним. Ящики чая, сложенные у самой воды, хорошо были видны с кораблей. Но достать их было невозможно.
Это выводило моряков из терпения.
– Дайте один залп, капитан, – говорил горячий Ратманов, – и эта шайка разбежится во все стороны.
Но Крузенштерн предпочитал ждать.
Через несколько дней солдаты, сторожившие чай на берегу, исчезли. Матросы начали грузить ящики на корабли, и меньше чем в неделю погрузка была окончена.
9 февраля 1806 года «Надежда» и «Нева» вышли из бухты Вампу. В Макао решили больше не заходить – и так потеряли здесь достаточно времени.
Для возвращения домой командиры обоих кораблей избрали путь, которым Крузенштерн уже однажды возвращался из Китая, – через Индийский океан, мимо мыса Доброй Надежды. Путь этот в те времена был уже хорошо известен.
На тот случай, если корабли потеряют друг друга, Крузенштерн назначил местом встречи остров Святой Елены, расположенный в южной части Атлантического океана. Зайти на этот принадлежащий Англии остров Крузенштерн хотел ещё и потому, что рассчитывал там узнать о положении дел в Европе. Это была эпоха, когда захвативший во Франции власть Наполеон Бонапарт завоёвывал в Европе одну страну за другой. Но до Кантона сведения доходили с огромным опозданием, и Крузенштерн не знал даже, находится ли Россия в состоянии войны с Францией или нет. А между тем Крузенштерну знать это было необходимо – ведь его корабли могли подвергнуться нападению французского флота.
Больше двух месяцев «Надежда» и «Нева» шли не разлучаясь. Но 15 апреля в южной части Индийского океана при погоде пасмурной и дождливой корабли потеряли друг друга. Как раз в этот день «Надежда» пересекла меридиан Петербурга, и, таким образом, Крузенштерн с полным правом мог считать, что он уже совершил кругосветное путешествие. На «Надежде» палили из пушек, а когда стемнело, запустили фейерверк, но «Нева» не откликалась. Теперь оставалось только надеяться встретить её у острова Святой Елены.
К острову Святой Елены «Надежда» подошла 3 мая. На рейде «Невы» не было. Крузенштерн поехал на берег и узнал там, что «Нева» у острова не появлялась. Это было удивительно, потому что «Нева» обладала лучшим ходом, чем «Надежда», и должна была опередить её. Тут же Крузенштерн узнал с достоверностью, что Россия воюет с Францией. Тем более встревожила и огорчила его разлука с «Невой». Гораздо безопаснее было бы обоим кораблям идти к берегам Европы вместе – вдвоём они составляли внушительную силу.
Прождав «Неву» четыре дня и запасшись провизией, Крузенштерн двинулся к северу. 21 мая «Надежда» пересекла экватор: Крузенштерн решил держаться подальше от французских берегов. Особенно опасным казался ему пролив Ла-Манш, отделяющий Францию от Англии. Чтобы избежать встречи с французским флотом, он решил не заходить в Ла-Манш, а обогнуть Великобританию с севера.
Как потом выяснилось, Лисянский не зашёл к острову Святой Елены потому, что его увлекла возможность поставить замечательный рекорд. «Нева» находилась в таком прекрасном состоянии и столько на ней припасено было свежих продуктов и пресной воды, что он рассчитывал проделать весь путь из Кантона в Европу, ни разу не приблизившись ни к каким берегам. Ни один ещё корабль до «Невы» не совершал этого пути без захода в промежуточные порты. Лисянскому хотелось продемонстрировать всему миру доблесть и умение русских моряков, зрелость русского флота.
Проведя три с половиной месяца в открытом море и никуда не заходя, «Нева» вошла в Ла-Манш и 28 июня остановилась на рейде английского портового города Портсмута. Только здесь Лисянский узнал о войне. Но тут же он убедился, что можно пройти через Ла-Манш, не подвергая свой корабль особой опасности. В Портсмуте он предоставил своим подчинённым две недели отдыха. 13 июля «Нева» снова подняла паруса, а через десять дней была уже в Балтийском море.
Тем временем «Надежда» огибала с севера Шотландию. Несмотря на то что путь, выбранный Крузенштерном, был значительно длиннее, чем путь, выбранный Лисянским, «Надежда» не очень отстала от «Невы». В Кронштадт «Нева» пришла 5-го, а «Надежда» – 19 августа 1806 года.
Так закончилась эта блестящая экспедиция. Два русских корабля, управляемые русскими моряками, впервые совершили плавание вокруг земного шара.
Значение плавания «Надежды» и «Невы» в истории русского флота трудно переоценить. Всему миру доказало оно высокие качества русского моряка. Оно вывело русский флот на простор океанов. Вслед за «Надеждой» и «Невой» по проложенным ими путям чуть не каждый год стали совершать кругосветные плавания корабли под русским флагом.
– Мы напрасно зашли сюда, – сказал боцман капитану Коффайну. – Нужно было бы идти прямо в Австралию, в Порт-Джэксон.
Боцман с ненавистью глядел на новозеландцев, заполнивших всю палубу «Агнессы». Сколько их здесь, этих коричневых татуированных спин, плеч, лиц! Новозеландцы бродят между мачтами, словно хозяева, – развязно и смело. Кругом собралось такое множество длинных пирог, что возле берега не видно воды. Можно оглохнуть от шума голосов и от пронзительного визга свиней, привезённых новозеландцами на продажу.
– Вы отлично знаете, что мы не могли идти прямо в Порт-Джэксон, – устало ответил капитан Коффайн. – Воды у нас осталось только на два дня. Если бы мы не зашли в Новую Зеландию, мы погибли бы от жажды.
Капитан повернулся к боцману спиной и стал разглядывать берег.
Шёл уже 1816 год. Миновало сорок семь лет с тех пор, как Кук впервые посетил Новую Зеландию. А Новая Зеландия оставалась почти такой же – дикой, неведомой.
Бухта сверкала на солнце, как ртуть, и слепила глаза. Она была опоясана каменистыми холмами, заросшими лесом. На вершинах холмов, словно короны, стояли деревянные частоколы. Это были и-пу, крепости новозеландцев. За песчаной отмелью лежало устье быстрой реки, которую великий мореплаватель Кук назвал Темзой.
Посреди бухты стоял бриг «Агнесса». Сквозь дыры его парусов виднелись клочки неба, из бортов лезла пакля. Два года «Агнесса» не была ни в одном порту, два года не встречала она в океане ни одного корабля. Но зато как низко сидела она в воде! Брюхо её было переполнено жемчугом и черепаховой костью. Этот жемчуг и эту кость капитан Коффайн получил у жителей островов Тихого океана в обмен на несколько связок стеклянных бус и оловянные тарелки. Тарелки стоили по одному пенни за пару, а жемчуг не имел цены. Капитан Коффайн возвращался на родину богатым человеком.
– Нужно выгнать вон этих разбойников, – продолжал боцман. – Они нас обкрадывают. Ведь за ними не усмотришь. Они уже повытаскали все гвозди из обшивки, и доски отвалятся, едва мы выйдем в море. Гоните их всех в шею, капитан.
Капитан Коффайн усмехнулся.
– Глядите, – сказал он.
Каждый новозеландец держал в руке верёвку, на которой болтался тяжёлый камень. Это было страшное оружие новозеландцев – мэр. Одним взмахом мэра новозеландец расшибает голову противника. В рукопашной схватке нет более страшного оружия, чем мэр. Толпа, заполнившая палубу «Агнессы», с каким-то мрачным весельем вращала мэрами в воздухе. Сотни камней кружились и кружились, жужжа, словно большие шмели.
– Не забывайте, что мы не первые белые, посетившие эти берега, – продолжал капитан Коффайн. – Наши соотечественники, побывавшие здесь до нас, расстреливали новозеландцев, словно зверей. У них отличная память. Их тут по крайней мере триста человек, а нас всего пятнадцать. Пятерых матросов я отослал на берег за водой… Нет, ссориться с новозеландцами сейчас не стоит. Я уговорю их уйти с миром.
– Уйдут они, как бы не так! – проворчал боцман.
– Эмаи! – громко крикнул капитан.
Из толпы вышел новозеландец лет сорока пяти, высокий и крепкий. Мускулы двигались под татуированной кожей. Волосы его были утыканы большими раскрашенными перьями, которые торчали во все стороны пышным кустом. Толпа почтительно расступилась, потому что он был вождь. Он остановился перед капитаном, улыбаясь во весь рот, но продолжал вертеть свой мэр с такой быстротой, что камень казался едва заметным тёмным кольцом.
– Эмаи, уведи отсюда своих людей, они мне мешают, – сказал капитан и движением руки объяснил свою просьбу.
Лицо Эмаи расплывалось от благодушия, но камень его мэра пролетал перед самым носом капитана. Вождь либо ничего не понимал, либо не хотел понять.
– Послушай, Эмаи, – проговорил капитан, делая вид, что не замечает неистово кружащегося мэра. – Ведь я твой друг. Я подарил тебе четыре стальных кинжала и настоящий матросский костюм. – Для большей ясности капитан тряхнул кортиком, не вынимая его из ножен, и пощупал пальцами рукав своего камзола. – Докажи, что ты настоящий друг, Эмаи, уведи с корабля своих воинов.
Но Эмаи по-прежнему улыбался во весь рот, и камень по-прежнему кружился у самого лица капитана.
– Не понимает! – с отчаянием вздохнул капитан.
– Притворяется, – сказал боцман.
– Он хочет выманить у нас какую-нибудь вещь, – пробормотал капитан. – Нужно ему что-нибудь посулить. – И, обращаясь к дикарю, спросил: – Что ты хочешь, Эмаи?
Он несколько раз протянул вождю свои ладони, собранные пригоршнями, как бы давая ему что-то.
Теперь Эмаи понял его сразу. Протянув левую руку, он коснулся пальцами ружья, висевшего за спиной капитана Коффайна.
– Ты хочешь ружьё? – спросил капитан. – Хорошо. Поезжай на берег со своими воинами и жди его там. Когда наша шлюпка поедет снова за водой, она привезёт тебе ружьё.
Но дикарь опять перестал понимать.
– Ты хочешь получить ружьё сейчас? – продолжал капитан, стараясь придать как можно больше ласковости своему голосу.
Эмаи кивнул головой.
– Ну ладно. Получай. Только поскорее убирайся отсюда со всем своим сбродом.
Капитан снял с плеч ружьё и передал его новозеландцу. Эмаи спокойно надел его себе на спину и, улыбаясь, продолжал по-прежнему стоять перед капитаном, не думая двигаться с места. Напрасно капитан умолял его удалиться. Он был непонятлив по-прежнему, и только мэр кружился в воздухе.
– Негодяй! – прошипел боцман и, сжав кулаки, подошёл к улыбающемуся новозеландцу.
– Оставьте, – сказал капитан. – Сейчас безрассудно с ними ссориться. Мы в полной их власти. Спасти нас может только бегство.
Боцман, глухо ворча, отошёл в сторону.
У борта корабля раздался плеск вёсел. Капитан глянул вниз и увидел шлюпку, в которой стояло пять больших бочек. Почти все бочки были пусты. Четверо матросов усердно налегали на вёсла. Пятый, огромного роста, с жёлтыми, как солома, волосами, сидел у руля.
Шлюпка подошла к кораблю. Спустили трап. Желтоволосый матрос с лёгкостью вскочил на палубу и зашагал к капитану.
Новозеландцы угрюмо расступились перед ним. Он не обращал на них никакого внимания и шёл так, как будто на палубе было пусто.
– Рутерфорд! – крикнул капитан. – Почему вы так скоро вернулись?
– Дикари не дали нам набрать воды, сэр, – ответил желтоволосый. – Когда мы попробовали высадиться на берег, они стали швырять в нас камнями. Мы не могли пробиться к реке, потому что вы запретили нам стрелять. Их там целое войско, и все они злы как черти.
– Что ж, нам придётся уйти отсюда без воды, – сказал боцман.
– Удастся ли уйти? – заметил капитан.
– Надо попытаться.
– Ладно, попытаемся, – сказал капитан. И крикнул: – Все на мачты! Подымай паруса!
Матросы – двенадцать человек – по вантам полезли наверх. На палубе осталось только трое англичан – капитан, боцман и повар. Канаты заскрипели, паруса задвигались.
Новозеландцы, задрав головы, закричали. Матрос Рутерфорд, сидевший верхом на рее, глянул вниз и увидел множество злобных лиц. Нет, новозеландцы поняли план капитана Коффайна и не дадут «Агнессе» выйти в море.
Боцман по трапу спустился в кают-компанию. Капитан Коффайн один стоял перед Эмаи. Вождь новозеландцев, с ружьём за плечами, по-прежнему улыбался и по-прежнему вертел свой мэр у лица вождя чужеземцев. Повар был далеко на корме, он считал свиней, привезённых новозеландцами на продажу.
В кают-компании боцман открыл ящик буфета, вынул из него десять больших пистолетов и разложил на столе. Сжав губы, он поочерёдно зарядил все пистолеты и, подняв полу своего камзола, завернул их в неё. И по трапу снова вышел на палубу.
Остановившись у фок-мачты, он вынул один из пистолетов и закричал во всю глотку:
– Вон отсюда, собачья падаль! Вон!
При этом крике рука Эмаи едва заметно дрогнула. Тяжёлый мэр рухнул на голову капитана Коффайна. Капитан с проломленным черепом повалился к ногам вождя.
Боцман выстрелил наудачу прямо перед собой. Молодой новозеландский воин схватился руками за живот и упал. Боцман швырнул пистолет за борт и выхватил другой. Но удар мэра обрушился на него сзади, и он упал, корчась от боли.
Повар схватил огромный нож, которым он резал свиней, и побежал на помощь боцману. Но не успел он сделать и двух шагов, как упал мёртвым с разбитой головой.
Тогда новозеландцы полезли по вантам к безоружным матросам, которые сидели на мачтах. Матросы видели, что сопротивление невозможно, и в страхе поджидали врагов, которые с лёгкостью обезьян лезли всё выше и выше. Четверо моряков помоложе прыгнули с мачт прямо в воду и попытались уплыть. Но за ними погналась целая флотилия пирог, и в одну минуту они были пойманы, вытащены из воды и связаны.
Желтоволосого Рутерфорда сняли с мачты шестеро воинов. Он не сопротивлялся. Его связали по рукам и ногам и положили на палубу рядом с товарищами. Свиньи вырвались из загородки и бегали по всему бригу. Справа от Рутерфорда лежал матрос Джек Маллон, восемнадцатилетний мальчик, и плакал, стуча зубами. Слева корчился в предсмертных мучениях раненый боцман.
«Агнесса» была в руках новозеландцев. Все сокровища белых – ружья, топоры, шляпы, ножи, кастрюли, куртки, стёкла, курительные трубки, башмаки, огромные полотнища парусов, – все эти неисчислимые богатства должны достаться победителям.
Но отчего победители медлят? Отчего, вместо того чтобы спуститься вниз, в каюты, и скорее громить сундуки, они в замешательстве толпятся вокруг чёрной квадратной дыры люка?
Дело в том, что новозеландцы никогда ещё не были внутри судна. Палубу они знали вдоль и поперёк, но кто может сказать, какие опасности прячутся там, в этой темноватой, таинственной глубине, огороженной со всех сторон толстыми брёвнами. Можно ли безнаказанно спуститься в жилище белых, даже если они сами лежат связанные и беспомощные на палубе? Воины в нерешительности стояли вокруг люка и поглядывали на своего вождя Эмаи.
Ветер шевелил перья на голове вождя. Он подошёл к самому люку и долго смотрел вниз. Потом стал медленно спускаться по трапу. Его пёстрые перья исчезли внизу в темноте. Воины затаили дыхание, поджидая, что будет.
Эмаи спускался сначала довольно храбро. Но когда трап повернул и свет над его головой исчез, ему стало не по себе. Скрип ступеней под ногами тревожил его. Он стал делать большие шаги, оступился, упал и на спине съехал до самого конца трапа. Перед ним сверкало маленькое круглое окошко. На столе тускло блестел медный чайник. Эмаи был в кают-компании.
Падая, он сильно ушибся, но он привык не обращать на ушибы никакого внимания. С лёгкостью вскочил он на ноги и осторожно подошёл к столу. Глаза его всё ещё не могли привыкнуть к полумраку. С трудом преодолевая тревогу, он осмотрел стол. Возле чайника лежал большой столовый нож. Эмаи обрадовался, схватил его и сунул за пояс.
Потом обернулся. И тихо вскрикнул.
В углу стоял человек.
Не белый, нет. Если бы это был белый, Эмаи попытался бы сразу убить его. Это был новозеландец. Эмаи ясно видел татуировку у него на груди и на шее. За плечами его висело ружьё, за поясом блестел нож, а в руке он держал мэр. И не отрываясь смотрел на Эмаи.
Эмаи подумал было, что это какой-то воин спустился за ним вниз. Но сразу же заметил пёстрые перья на голове воина. Только вождь имеет право носить перья. Кто же этот загадочный вождь?
Эмаи сделал шаг навстречу незнакомцу. Незнакомец сделал шаг навстречу Эмаи. Эмаи оскалил зубы. И незнакомец тоже оскалил зубы. Эмаи зарычал, но незнакомец не произнёс ни звука. Эмаи, одним прыжком перелетев всю комнату, кинулся к незнакомцу. Незнакомец кинулся к Эмаи, сделав совершенно такой же прыжок. Они остановились друг против друга, нос к носу, одинаковые, и со злобной тревогой смотрели друг другу в глаза.
Эмаи чувствовал себя в западне. Зачем незнакомец повторяет все его движения? Эмаи захотел покончить со всеми своими страхами разом. Он поднял мэр. Но мэр незнакомца поднялся в то же мгновение. Боясь, как бы незнакомец не опередил его, Эмаи стремительно опустил мэр ему на голову. Раздался оглушительный звон, и осколки разбитого зеркала посыпались на испуганного вождя.
Эмаи взлетел по трапу на палубу.
Воинам скоро надоело поджидать своего вождя. Не заглядывая больше в таинственный люк, они принялись разыскивать, нельзя ли чем-нибудь поживиться на палубе. Пистолеты, разбросанные боцманом, были мигом подобраны. Так как обыскивать пленников они не смели – пленники – добыча вождя, – им для поживы оставались только гвозди, канаты и паруса. С какой ловкостью вытаскивали они каменными топориками огромные гвозди из палубных досок! В несколько минут вся палуба была разворочена, доски оторваны, всюду зияли чёрные дыры, и новозеландцы сбрасывали гвозди целыми сотнями в свои пироги. Лазая по мачтам и реям, они всюду, где могли, срезали канаты. Эти канаты казались им большой драгоценностью. Снять паруса они не умели и только вырывали из них куски. Клочья парусов в беспорядке метались и бились по ветру. Стройный красавец бриг превратился в неряху.
– Мы плывём! – вдруг сказал Джек Маллон, лежавший рядом с Рутерфордом, и на минуту перестал плакать.
Рутерфорд не видел воды, но чутьём опытного моряка понял, что бриг движется. Он скосил сколько мог глаза, и бег леса на берегу окончательно убедил его, что они несутся с огромной скоростью.
– Дикари хотели украсть якорные канаты и перерубили их, – сказал он. – Через десять секунд нас разобьёт о скалы и всё кончится.
Джек Маллон снова заплакал, ещё громче прежнего.
– Не хнычь, мальчишка! – прикрикнул на него Рутерфорд. – Ты должен радоваться, что нас сейчас разобьёт, а не плакать. Или ты хочешь, чтобы с тебя живьём содрали шкуру?
Но бриг не разбился о скалы. Киль его врезался в мель, палуба наклонилась, и он остановился. Ноги Рутерфорда поднялись, кровь прилила к слишком низко опущенной голове, зазвенело в ушах. Мысли его спутались, перед глазами поплыли красные круги. Как сквозь сон, он слышал крики раненого боцмана, лежавшего рядом с ним.
А новозеландцы всё ещё не решались спуститься внутрь судна. Палуба была опустошена, и они, раздосадованные тем, что грабить больше нечего, кинулись на своих же собственных свиней, которых привели продавать. Они садились свиньям на спины и разбивали им головы мэрами. Многие свиньи, спасаясь от преследования, бросились в воду и поплыли. Новозеландцы кинулись за ними вплавь, догнали, сели верхом и убили. На воде вокруг судна появились мутно-красные пятна. Туши свиней сваливали в пироги.
Между тем Эмаи успел успокоиться после своего поединка с зеркалом. Он снова всем распоряжался. Он решил, что пора заняться своей собственной добычей – пленниками. С помощью двух воинов он всех их поднял и посадил, прислонив к мачтам. Он не тронул только раненого боцмана, который остался лежать, громко крича.
Рутерфорд очнулся. Он увидел вечернее красное солнце, низко плывущее над холмами, и понял, что пролежал без сознания довольно долго. Развороченная палуба была залита кровью свиней. Эмаи обыскивал и раздевал пленников. Это было не так просто, потому что каждого, прежде чем раздеть, приходилось развязать. Эмаи развязывал каждого поодиночке – из осторожности, – отнимал нож, трубку, кисет, деньги. Потом, сняв с пленника башмаки, куртку, шляпу и оставив ему одни штаны, связывал его и переходил к другому.
Подойдя к Рутерфорду, Эмаи остановился. Какой великан! Он восхищённо щупал огрубелые руки Рутерфорда. Затем похлопал его ладонью по выпуклой крепкой груди. Потом, развязав, знаком велел ему встать. Рутерфорд оказался на целую голову выше вождя. А ведь Эмаи был крупнее всех своих воинов. Когда Рутерфорд снова сел, Эмаи снял с него шляпу и принялся удивлённо разглядывать его волосы. Все новозеландцы черноволосы, и светлый, огненный цвет волос Рутерфорда поразил и восхитил вождя ещё больше, чем его исполинский рост. Он долго мял пальцами волосы пленника, как бы пытаясь понять, из чего они сделаны.
Когда пленники были раздеты и вновь связаны, Эмаи приказал отнести их на пироги. Белых кидали вниз прямо с палубы, словно гвозди и связки канатов. Гребцы, сидевшие в пирогах, ловили их на руки и клали рядом со свиными тушами. Трупы капитана и повара были брошены вместе с живыми. Рядом с Рутерфордом лежал раненый боцман. Он наконец перестал кричать и только тихо стонал.
Бриг, потеряв якоря, был отнесён ветром к самому устью реки Темзы. Он сел на мель в какой-нибудь четверти мили от берега. Поэтому пирогам пришлось плыть недолго.
Пристав к берегу, новозеландцы развязали пленникам ноги и вывели из пирог. Несчастный боцман перестал стонать. Мучения его кончились – он умер. Новозеландцы бережно положили на траву три трупа. Из экипажа «Агнессы» остались в живых только матросы – двенадцать человек.
Пленников, окружённых толпой воинов, повели в лес. Впереди несли трупы капитана, повара и боцмана. Узкая лесная тропинка шла всё время в гору. Солнце зашло. Широкие ветви сосен и исполинские папоротники заслоняли небо. Темнота на Северном острове Новой Зеландии наступает почти мгновенно. Стемнело. Тропинка была очень узкая, и отряду пришлось растянуться длинной лентой. Пленники потеряли друг друга из виду, и страх их ещё усилился. Каждому ежеминутно приходило в голову, что товарищи его уже убиты и что он остался один среди дикарей. И время от времени матросы перекликались:
– Эй, Джон Уотсон, ты жив?
– Жив, Смит, жив! А где Рутерфорд? Я давно не слышу его голоса.
– Я впе-ре-ди! – донёсся издали могучий рёв Рутерфорда.
Новозеландцы шли молча и не обращали на перекличку никакого внимания. Тропинка становилась всё круче и круче. Наконец через полчаса после прибытия на берег отряд достиг плоской вершины холма. В звёздном небе вырисовывались зубцы высокого бревенчатого частокола. Это была и-пу – крепость новозеландцев.
Пленников провели внутрь крепости через узкие ворота. Новоприбывших встретила толпа женщин и детей.
– Айр-маре! Айр-маре! – кричали они.
Это означало по-новозеландски «здравствуйте».
За частоколом находилось два десятка соломенных хижин. Вокруг костров, горевших между хижинами, сидели голые ребятишки и тощие собаки. Собак в деревне было множество. Они со злобным лаем кинулись к пленникам, пытаясь укусить их за ноги. Новозеландцы с трудом отогнали псов, крича на них и размахивая палками.
Пленников вывели на широкую площадь, расположенную за деревней. Посреди площади росло несколько сосен. Моряков прикрутили канатами к этим соснам, по одному к каждой сосне.
Затем воины удалились, оставив возле пленников только двух сторожей, которые тотчас же развели костёр, сели на землю и принялись что-то жевать. Больше стражи и не требовалось, потому что пленники так крепко были привязаны к деревьям, что не могли шевельнуть ни ногой ни рукой.
В деревне всё смолкло. Впрочем, в первую половину ночи тишина несколько раз нарушалась оживлёнными кучками воинов, возвращавшихся с захваченного брига. Они тащили на себе тюки с посудой и одеждой. У многих за плечами были ружья. Из этого Рутерфорд заключил, что новозеландцы уже проломали палубу и забрались внутрь судна.
Пленники, конечно, не спали всю ночь. Но верёвки так больно врезались в тело, ужасы минувшего дня так утомили их, страх за будущее был так велик, что никто не говорил ни слова. И только когда прошла уже бо́льшая часть ночи, матрос Уотсон тихо сказал:
– Глядите, зарево.
Рутерфорд поднял голову и увидел, что за частоколом, за лесом, в небе стоит зарево.
– Что это горит? – спросил Джек Маллон.
– Лес, должно быть, – ответил кто-то.
– Нет, не лес, – сказал Рутерфорд. – В той стороне бухта, море.
– А что ж, по-твоему, если не лес? – спросил Джон Уотсон.
– Это горит наша «Агнесса», – угрюмо проговорил Рутерфорд.
И тотчас же раздался оглушительный грохот. Тысячеголосое эхо гор ответило ему протяжным гулом. Вершины сосен качнулись. Собаки тревожно завыли, и сонные новозеландцы выскочили из своих хижин.
– Это взорвался наш пороховой склад! – воскликнул Рутерфорд. – Порох взорвался на бриге и, конечно, разнёс его вдребезги! Нашей «Агнессы» больше не существует!
Так прошла эта бесконечная, мучительная ночь. Зарево стало уменьшаться сразу после взрыва, но исчезло совсем только с восходом солнца.
Когда солнце поднялось над лесом, вокруг пленников собралась вся деревня. Эмаи собственноручно отвязал их от сосен. Утомлённые моряки не в состоянии были держаться на ногах и упали. Но их подняли, выволокли на поляну и усадили рядком в густой траве. Эмаи встал на камень и что-то закричал. Тогда все женщины и дети ушли. Остались только воины – человек двести. Они уселись в траве широким кругом. На середину круга вышел Эмаи в сопровождении пяти каких-то стариков. Их головы были тоже украшены перьями, но не так густо, как голова Эмаи. Это были старейшины деревни, младшие вожди, подчинённые верховному вождю племени. А верховным вождём был Эмаи.
Вожди стали произносить длинные речи. Пленники не понимали ни слова, но знали, что решается их участь. Они прощались с жизнью. Джек Маллон опять тихо плакал, закрыв лицо руками.
Воины сначала слушали своих вождей в полном молчании. Но мало-помалу многие из них стали кричать, о чём-то споря. Некоторые даже повскакали со своих мест и выбежали на середину круга. Но Эмаи угрожающе обвёл их взором, и они стихли. Вожди тоже ожесточённо спорили между собой и чуть не дрались. Одного особенно крикливого вождя Эмаи даже выгнал с собрания. Заседание это продолжалось часа полтора. Окончилось оно длинной речью Эмаи, во время которой всё стихло. Судьба пленников была решена.
Матросов вывели на середину круга и поставили в ряд. Каждого из них держали двое дюжих молодцов, хотя пленники и не пытались бежать. Эмаи подошёл к самому крайнему из матросов и ударил мэром по голове. Матрос упал мёртвым. Толпа восторженно взвыла.
Эмаи медленно шёл по ряду. Второго пленника он не тронул, но третьего убил. Пропустив четвёртого, он убил пятого. Так убивал он всех нечётных, оставляя в живых чётных. И при каждом взмахе его мэра толпа радостно выла.
Рутерфорд стоял девятым. Он должен был быть убит. Он сжал зубы и не проронил ни звука. А стоявший рядом с ним Джек Маллон громко кричал, хотя он был восьмым и казнь ему не угрожала.
Убив седьмого и не взглянув на Маллона, Эмаи подошёл к Рутерфорду. Рутерфорд был бледен, но молчал. Вождь уже поднял руку. Но вдруг как будто что-то вспомнил. Рука его медленно повисла. Он с явным восхищением оглядел могучую грудь и широкие плечи моряка. Даровав ему жизнь, он убил десятого и двенадцатого, внезапно перейдя с нечётных номеров на чётные.
Шестеро было убито, шестеро осталось в живых. Их звали: Рутерфорд, Джек Маллон, Джон Уотсон, Джон Смит, Джефферсон и Томпсон.
Трупы капитана, повара, боцмана и шестерых убитых матросов разрубили топорами на части. Топоры были стальные, европейские, украденные с «Агнессы». Пока одни рубили мертвецов, другие копали посреди поляны большие круглые ямы. В эти ямы набросали хворосту и зажгли его. Поверх хвороста наложили камней. Когда камни раскалились до того, что к ним нельзя было притронуться, на них положили куски человечьего мяса. Потом засыпали ямы землёй и стали ждать, когда мясо испечётся.
К воинам опять присоединились женщины и дети. Они тоже хотели принять участие в пиршестве. Растрёпанные старухи и голые пятилетние мальчуганы с жадностью поглядывали на ямы, не скрывая своего нетерпения.
Рутерфорду было невыносимо тяжело. Его тошнило от отвращения.
«Мы оставлены про запас, – думал он. – Завтра или послезавтра и нас съедят. Поскорей бы, а то невозможно больше так мучиться!»
И чтобы ничего не видеть, он лёг на траву, уткнулся лицом в землю и закрыл глаза. Товарищи его, обессиленные всем пережитым, заснули тяжёлым, беспокойным сном. Рутерфорд тоже погрузился в какое-то забытьё и, несмотря на страшный шум, пролежал, не раскрывая глаз, несколько часов.
Очнулся он только тогда, когда его кто-то толкнул ногою в бок. Товарищи его уже сидели кружком на траве. Рутерфорд сел рядом с ними.
Пир был окончен.
Эмаи решил, что пора накормить оставшихся в живых пленников. По приказу вождя перед матросами навалили гору жареной рыбы – человечье мясо считалось драгоценностью, и пленникам его не предложили. Но пир людоедов отбил у моряков желание есть, и к рыбе они не прикоснулись. Им очень хотелось пить. Какой-то воин принёс им воды в кувшине, сделанном из выдолбленной тыквы. Когда моряки утолили жажду, им приказали встать и повели к хижинам.
Идя по деревенской улице, они теперь увидели то, чего не могли рассмотреть вчера вечером из-за темноты. Хижины были похожи на большие пчелиные ульи. Перед хижинами торчали колья, на кольях – человеческие черепа.
– Вон голова белого! – крикнул Джек Маллон.
Все обернулись и увидели голову с совсем светлой кожей. Подойдя ближе, они узнали её. Это была голова капитана Коффайна.
Пленников ввели в хижину, сплетённую из соломы и веток. Дверь была так низка, что моряки, входя в неё, согнулись почти до земли. Окон не было, и свет проникал только через щели в стенах. Не было ни очага, ни дымохода, так как новозеландцы готовили пищу под открытым небом. На земляном полу лежала куча сена, из которого можно было сделать постели. В сене лежали куртки и рубашки пленников, отобранные ещё на корабле. Это очень их удивило.
– Зачем они вернули нам одежду, если хотят завтра убить нас и съесть? – спросил Рутерфорд.
– Как я не хочу умирать! – крикнул Джек Маллон.
– Молчи, мальчишка! – оборвал его Рутерфорд. – Не надейся по-пустому. Завтра псы будут глодать наши кости.
– Если завтра нас не убьют, – проговорил Джон Уотсон, – я удеру.
Моряки оделись и разлеглись на сене. В хижине у входа остались четверо новозеландцев, вооружённых мэрами, копьями и топорами. Скоро начались сумерки, затем наступила ночь. Рутерфорд долго не мог заснуть. Неужели у них есть хотя бы слабая надежда спастись? Нет, нет, пощады ждать нельзя.
– Мама! Мама! Мама! – тихо плакал в углу Джек Маллон.
«Бедный мальчуган! – подумал Рутерфорд. – Он в первый раз вышел в море. Его ждёт в Дублине мать. Неужели и он никогда не вернётся домой?»
Когда Рутерфорд проснулся, солнечный свет бил уже во все щели хижины. Товарищи его сидели на сене и ждали, что будет дальше. Рутерфорд вскочил на ноги. Он выспался и чувствовал себя снова свежим и сильным. Подойдя к двери, он нагнулся и вышел из хижины. Сторожа его не задержали.
Чрезвычайно этим удивлённые, все остальные пленники тоже покинули свою тюрьму и остановились на улице перед дверью. Воины, сторожившие их ночью, вышли вслед за ними, но ничего не сказали.
– Нас здесь не очень строго сторожат, – проговорил Джон Уотсон, блестя чёрными глазами. – Если так будет продолжаться, нам, пожалуй, удастся удрать.
– Куда же ты удерёшь? – спросил Рутерфорд. – Ведь «Агнесса» сгорела, и мы оторваны от всего мира.
– Я спрячусь в лесу и буду дожидаться прихода какого-нибудь другого корабля.
– Корабли заходят сюда раз в десять лет, – усмехнулся Рутерфорд.
Новозеландская деревушка жила мирной жизнью. Воины спали на солнцепёке, не выпуская, впрочем, оружия из рук. Под кольями, на которых торчали отрубленные человеческие головы, женщины кормили детей и плели из прутьев большие корзины. Увидев пленников, они повскакали с мест и принялись с любопытством их разглядывать. Многие женщины улыбались, и улыбки эти показались Рутерфорду довольно приветливыми. Одна почтенная мать семейства, окружённая голыми ребятишками, протянула им корзинку, в которой лежало несколько кусков жареного мяса.
Моряки были очень голодны, но к мясу они не притронулись. Им всё казалось, что это мясо их убитых товарищей. Женщина, увидев, что мяса они не едят, притащила им корзину, полную жареной рыбы и печёной картошки. Матросы принялись за рыбу и картошку, а женщины разделили между собой мясо.
Вдруг из самой большой хижины вышел Эмаи в сопровождении пяти младших вождей. Дремавшие на солнце воины сейчас же вскочили на ноги, а женщины и дети отошли в сторону. Эмаи что-то приказал, и воины, окружив пленников, схватили их за руки. Пленники уже были уверены, что их сейчас выведут на поляну и убьют.
Но вместо поляны их повели к частоколу и вывели через ворота из деревни. Тут Эмаи простился с младшими вождями. Младшие вожди и большинство дикарей вернулись в деревню, а Эмаи с пленниками и сорока воинами направился в лес. Они шли вглубь острова и всё удалялись от берега моря. Каждого матроса вели под руки двое. Остальные воины были нагружены награбленным с «Агнессы» добром. Они несли ружья, топоры, вилки, одеяла, кастрюли, мешочки с пулями и порохом, матросскую одежду – всю добычу, которую Эмаи оставил лично себе. Один новозеландец тащил под мышкой огромную книгу в красном переплёте, на котором была вытиснена надпись: «Судовой журнал трёхмачтового брига „Агнесса“ за 1816 год».
Лесная тропинка то круто взбиралась вверх, то бежала вниз. Из зарослей папоротника торчали голые серые скалы. В ветвях пели скворцы с красными гребешками на головках, прыгали пёстрые попугаи. Где-то вдали куковала кукушка. Путь им иногда преграждали болота, заросшие высоким тростником. Новозеландцы не обходили их, а лезли прямо в воду. Иногда они проваливались в топкую грязь по самые плечи. Но это нисколько их не беспокоило. Они только перекладывали свою ношу на голову, чтобы не замочить её, и шли дальше.
После шести часов утомительного пути пленники увидали большой холм, на вершине которого стояла деревня, обнесённая частоколом. Эмаи повёл свой отряд прямо к деревне.
Новоприбывших встретила толпа воинов человек в двести. Их вёл старик с седыми волосами. По перьям на голове и по татуировке на лбу сразу было видно, что это вождь.
– Айр-маре, Эмаи! – кричали пришельцам жители деревни.
– Айр-маре, Ренгади! – отвечали спутники Эмаи.
Седоволосого вождя этой деревни звали Ренгади. Он был младший вождь и в знак преданности своему владыке Эмаи расцарапал себе лицо, грудь и руки острым камешком. Все его подчинённые поступили так же, и скоро со всех текла кровь. Эмаи подозвал Ренгади к себе. Вожди потёрлись друг о друга носами. Когда приветствия были окончены, все вошли в деревню.
Деревня была точь-в-точь такая же, как та, где пленники провели первую ночь, только немного больше. Женщины и дети прятались в хижинах, не решаясь показаться на глаза верховному вождю. Воины Ренгади с любопытством разглядывали пленников. Они, как и все жители центральной части острова, никогда не видали европейцев. Особенно их поразили огненные волосы Рутерфорда. Они с него не спускали глаз.
Всё войско собралось на поляне за хижинами. Пленники задрожали от страха, когда увидели большие круглые ямы, в которых дымился хворост. В таких самых ямах были изжарены убитые моряки, и они решили, что теперь настал их черёд.
Но на этот раз ямы были приготовлены для свинины. Принесли убитых свиней, разрубили их, побросали в ямы на горячие камни и засыпали землёй. Когда свинина изжарилась, её вырыли и начался пир. Эмаи приказал угостить и пленников. Но матросам не разрешили есть вместе с воинами. Их посадили в стороне, там, где обедали рабы.
Рабы были воины других племён, взятые в плен на поле битвы. Они накинулись на мясо с необыкновенной жадностью. Очевидно, их не слишком сытно кормили.
Наконец женщины покинули хижины и вышли на поляну. Но подойти к пирующим они не решились и остановились шагах в двадцати от них.
Одна только девушка, лет пятнадцати-шестнадцати, с большой корзиной на голове, отделилась от толпы женщин и бесстрашно подошла к Эмаи. Верховный вождь племени вдруг улыбнулся во весь рот и встал с земли.
– Айр-маре, Эшу! – крикнул он.
Девушка поставила корзину на траву, и они долго тёрлись друг о друга носами.
– Кто она? Жена его, что ли? – спросил Джон Уотсон.
– Нет, верно, дочь, – сказал Рутерфорд. – Разве ты не видишь, как она на него похожа? Такой же прямой нос, такие же узкие губы…
Как потом оказалось, догадка Рутерфорда была правильна. Девушка была дочерью Эмаи и звалась Эшу.
Она вынула из корзины пригоршню жареных корней папоротника и дала отцу. Затем обошла с корзиной всех воинов, и каждый получил свою долю корней. Эмаи шёл за нею следом, ласково улыбаясь. Угостив всех воинов, Эшу посмотрела в сторону пленников и потом вопросительно взглянула на отца. Эмаи взял её за руку и повёл туда, где обедали рабы.
Она подошла к белым с широко раскрытыми от удивления глазами. Их странная одежда, их бледные лица поразили её. Она смотрела то на одного, то на другого. Джона Уотсона она почти не заметила – невысокий, смуглый, черноглазый, он был сам похож на новозеландца. Но, увидев Рутерфорда, она чуть не выронила корзину из рук – так поразили её его огненные волосы.
Эмаи приказал Рутерфорду встать. Рутерфорд послушно вытянулся во весь свой рост. Девушка поднялась на носки, протянула руку и с восхищением коснулась его волос. Потом она заметила блестящие медные пуговицы на куртке Рутерфорда. Красота этих пуговиц ослепила её.
И тут Рутерфорд догадался, что ему следует сделать. Он оторвал одну пуговицу и с поклоном передал девушке. На смуглых щеках Эшу вспыхнул румянец. Она сжала в кулачке полученную драгоценность и благодарно улыбнулась Рутерфорду.
Поступок пленника очень понравился Эмаи. Этот свирепый воин был добрым семьянином и очень любил свою дочь. Он ласково похлопал Рутерфорда по плечу. Потом стал чертить указательным пальцем на его широкой груди какие-то странные и сложные узоры. При этом он что-то с жаром объяснял дочери.
Угостив пленников корнями папоротника, отец и дочь удалились.
Пир продолжался до захода солнца. Свинины по случаю прибытия Эмаи было зажарено столько, что даже за ночь не могли съесть её всю. Недоеденное мясо развесили на ветвях деревьев, чтобы собаки не достали его. Новозеландцы держат все свои запасы под открытым небом: обычай запрещает им вносить пищу в хижину.
В сумерках пленников повели спать. Их привели в хижину, такую же, как та, в которой они спали прошлую ночь. Только дверь на этот раз была так низка, что пролезть в неё можно было лишь на четвереньках. С ними опять ночевали четверо вооружённых воинов.
Растянувшись на сене, Рутерфорд вдруг почувствовал под собой что-то твёрдое.
– Друзья! – закричал он, вскочив. – Смотрите! Они вернули нам наши ножи и кисеты с табаком!
Шесть ножей и шесть кисетов лежали на сене.
– Дураки! – закричал Джон Уотсон, схватив свой нож. – Этим ножом я завоюю себе свободу.
– Не торопись, Джон, – сказал Рутерфорд. – Нужно действовать осторожно и стараться не раздражать их по-пустому. Бежать отсюда нам некуда. Мы можем мечтать только о том, чтобы они сохранили нам жизнь.
В этот вечер у пленных моряков впервые появилась слабая надежда.
Следующее утро принесло им новое испытание.
На рассвете их с шумом вывели из хижины и в сопровождении всей деревни потащили на поляну. В толпе Рутерфорд видел Ренгади, Эмаи и Эшу. Посреди поляны сидело несколько сморщенных стариков. Возле каждого из них стояла выдолбленная тыква, наполненная до краёв какой-то чёрной жидкостью. В руках они держали множество странных предметов, выточенных из костей; одна кость имела форму ножа, другая – стамески, третья – пилы, четвёртая – шила, пятая – топорика. Всё это было очень похоже на орудия пытки. Несчастные пленники испугались. Страх их особенно усилился, когда Эмаи приказал снять с них куртки и рубахи. Затем их схватили за плечи и повалили на траву. Каждого из них держали пять или шесть воинов, так что они не могли пошевелиться.
Эмаи поднял руку, и старые колдуны приступили к своей дьявольской работе. Они мочили острые костяшки в чёрной жидкости и резали ими кожу на груди и плечах пленников. Для разных порезов они употребляли костяшки разной формы. Кожа матросов покрывалась сложнейшими узорами, словно ковёр. Татуировщики стирали ладонями льющуюся кровь, чтобы она не мешала видеть направление линий. Боль была нестерпимая. Едкая чёрная жидкость жгла тело, как раскалённое железо. Раны сейчас же вспухали. Джек Маллон плакал. Смит, Джефферсон и Томпсон громко стонали. Джон Уотсон рычал от ярости и пытался укусить державших его дикарей. Один только Рутерфорд молчал во время всей операции. Зубы его были крепко стиснуты, и из груди не вырвалось ни звука.
Новозеландцы уважали только смелость и терпение. Кто отважен в бою, кто без слёз и стонов переносит страдания, вызывал их восхищение.
Все воины, окружавшие пленников, были татуированы. Они знали, что боль при татуировке так мучительна, что только настоящий герой способен перенести её, не крича. И в их глазах Рутерфорд стал героем.
Прошло полтора часа. Грудь и плечи каждого матроса были покрыты густой сетью припухших чёрных порезов. Татуировщики заявили, что работа кончена, и вытерли свои инструменты о траву.
Но герою полагается особая татуировка. Чем знаменитее и знатнее новозеландец, тем больше он татуирован. И Эмаи приказал в знак особого отличия татуировать Рутерфорду бока и спину.
Снова началась мучительная пытка. Товарищи Рутерфорда, которых уже никто не трогал, сидели на траве и тихо стонали, потому что всё тело их горело и ныло. А Рутерфорд молчал, хотя ядовитые ножи вонзались в его спину. Он молчал назло своим мучителям. Он стиснул зубы и молчал. Он решил доказать этим людям, что они не в состоянии заставить его крикнуть.
Вся спина его тоже покрылась узорами, а он по-прежнему не произносил ни звука. Шёпот удивления пронёсся по рядам зрителей. Ну и человек! И Эмаи решил оказать Рутерфорду ещё бо́льшую почесть – он приказал татуировать ему щёки.
Рабов новозеландцы не татуировали. Воинам татуировали грудь или грудь и спину. Эмаи хотел сделать белых пленников своими воинами и потому приказал их татуировать. Щёки татуировали только особенно отважным воинам. Лоб татуировали лишь вождям.
Вот наконец щёки Рутерфорда тоже искусно изрезаны. Его пытали почти четыре часа. Татуировщик сложил свои инструменты, и воины, державшие несчастного моряка, отошли в сторону. Но Рутерфорд как лежал, так и остался лежать на траве. Он даже не пошевельнулся. С его опухшего лица текла кровь. Кровь затекала ему в уши, в нос, в рот. Он пытался открыть глаза, но не мог. Глаза его распухли и не открывались.
Вдруг мягкая льняная тряпочка прикоснулась к его лицу и стёрла кровь. Он услышал над собой голос Эшу. Она что-то говорила ему. Он не понял её слов, но голос показался ему нежным и ласковым. Девушка взяла его за руку. Он сделал над собой усилие и встал, огромный, качающийся, слепой. Ноги едва держали его.
Эшу повела ослепшего великана за собой. Воины молча расступились, чтобы дать ему дорогу. Она провела его по деревенской улице, вывела за частокол и спустилась вместе с ним по склону холма к реке. Здесь она слегка толкнула его вперёд, и он вошёл в прохладную воду.
От воды ему сразу стало легче. Его воспалённые раны горели уже не так сильно. Он долго с наслаждением сидел в воде и просидел бы, верно, до самой ночи, если бы не услышал, что Эшу зовёт его. Он вылез на берег, она дала ему руку, отвела назад в деревню и усадила возле пылающего костра рядом с его товарищами.
Глаза Рутерфорда всё ещё были закрыты, но по запаху он догадался, что начался обед. Новозеландцы доедали вчерашнюю свинину. На этот раз за обедом пленники сидели не с рабами, а с воинами. Но есть им не дали, потому что они были табу.
«Табу» – странное, страшное, священное слово. Новозеландец, подобно всем другим полинезийцам, больше всего на свете боялся табу. Табу могли быть гора, лес, пища, река, человек, животное – всё, что угодно. Если гора табу – на неё нельзя взбираться, если табу лес – в нём нельзя охотиться, если табу пища – её нельзя есть, если табу человек – его нельзя убить, его нельзя трогать и он сам ни к чему не может прикоснуться, потому что всё оскверняет своим прикосновением. Табу накладывали вожди. Это суеверие помогало им управлять.
По обычаю, на воина после татуировки налагалось трёхдневное табу. Эмаи наложил табу на всех своих белых пленных. Им запретили прикасаться руками к пище, чтобы не осквернить её. Есть они не могли.
В первый день после татуировки они и не думали о еде, потому что непрекращавшаяся боль отбивала у них всякий аппетит. Но на следующий день всем, кроме Рутерфорда, стало значительно лучше, и они захотели есть. Тогда Эмаи изобрёл способ, как накормить своих пленников, не нарушая табу. Он расставил их в ряд перед хижиной и приказал шестерым рабам совать им в рот кусочки рыбы. А чтобы матросы, по незнанию обычаев, не осквернили всё же случайно пищи, руки их крепко держали воины.
Все, кроме Рутерфорда, сытно наелись. Рутерфорд не мог проглотить ни куска. Он позволил влить себе в горло только немного воды. Голова его разрывалась на части от боли, глаза всё ещё не раскрывались. Слепота угнетала его. Ему казалось, что он никогда уже больше не будет видеть.
Но на четвёртый день опухоль на его лице спала и глаза открылись. Он стал чувствовать себя гораздо легче. Табу с пленников сняли.
Скоро они совсем поправились. Но тоска по родине и по свободе мучила их всё больше.
Медленно тянулись дни. Пленники не могли пожаловаться на дурное обращение. Новозеландцы кормили их тем, что ели сами, и предоставили им хорошую хижину. Воины, жившие в этой хижине вместе с ними, позволяли им делать всё, что угодно. Они могли ходить по всей деревне днём и ночью. Никто особенно даже не следил за ними. Только одно им не позволялось – выходить из деревни, за частокол.
Когда они подходили к калитке в частоколе, воины, стоявшие на страже, преграждали им путь. И матросам приходилось возвращаться назад, к своей хижине.
Тоска не давала им покою. Они ничем не могли занять себя. Им совершенно нечего было делать. Мужчины каждый день ходили на охоту и на рыбную ловлю. Женщины копались на огородах вокруг деревни. А матросы бродили по единственной деревенской улице меж соломенных хижин или лежали на траве и смотрели в небо. Медленно тянется время в неволе.
Только Эшу немного их развлекала. Она явилась к ним через несколько дней после того, как с них сняли табу, и уселась перед хижиной. С тех пор она стала приходить ежедневно. Иногда с ней приходили дочери Ренгади, но большей частью она являлась одна. Обычно она приносила с собой работу и плела либо корзины из веток, либо верёвки из волокон льна. Рутерфорд, Джек Маллон, Смит и Томпсон садились вокруг неё, и она начинала с ними разговаривать. Она нисколько не смущалась тем, что они не понимали ни слова из её речей. Она говорила не для них, а для себя самой.
Но Рутерфорд постоянно пытался её понять. Он знаками спрашивал её название то одного, то другого предмета, и она ему отвечала. Мало-помалу он заучил довольно много новозеландских слов и стал понимать, о чём говорит Эшу. Через месяц он уже и сам мог кое-что сказать по-новозеландски. Когда ему удавалось составить коротенькую фразу, она смеялась и била в ладоши.
Рутерфорд часто развлекал её всякими забавами и сам смеялся вместе с ней, потому что от природы он был человек весёлый. Как всякий моряк, он умел связывать верёвки на множество ладов разными хитроумными узлами. Эшу знала только самые простые узлы и с увлечением следила за тем, как он связывал между собой концы верёвки, которую она плела. Всякий узел он давал ей развязывать, и она иногда просиживала целые часы, стараясь догадаться, как это сделать. Впрочем, мало-помалу она изучила сложную науку узлов и стала завязывать и развязывать их не хуже своего учителя.
Рутерфорд сделал ей из коры ветряную мельницу – крохотную вертушку, прикреплённую к палочке рыбьей косточкой. Новозеландцы никогда не видали мельницы, и Эшу восхищалась своей игрушкой, словно маленькая. Так как ветра было мало, ей приходилось бегать, чтобы мельница вертелась. Она бегала по всей деревне, за ней неслись собаки и дети. Взрослые с завистью глядели на неё. Сам Эмаи заинтересовался вертушкой и попросил Рутерфорда сделать ему такую же. Рутерфорд, конечно, сейчас же исполнил просьбу вождя.
Однажды Рутерфорд поймал крысу и принес её Эшу. Девушка хотела задушить крысу и изжарить, потому что новозеландцы считают мышей и крыс большим лакомством. Но Рутерфорд решил употребить пойманного зверька на другое. Он вырезал ножом из дерева маленькие колёсики и смастерил крохотную тележку. В эту тележку он с помощью льняных волокон запряг крысу. Крыса возила тележку до тех пор, пока её не поймал какой-то мальчик и не съел сырою. Так между Эшу и Рутерфордом завязалась дружба.
Другие пленники тоже часто болтали с Эшу. Они тоже мало-помалу выучились новозеландскому языку, но догнать Рутерфорда не могли – он бесспорно говорил лучше всех и с каждым днём делал большие успехи. Особенно привязался к Эшу Джек Маллон. Он обучил её занятию, известному всем европейским девушкам и совершенно неизвестному новозеландкам, – плести из цветов венки.
Только двое не принимали участия в разговорах с Эшу – Джефферсон и Джон Уотсон.
Джефферсон и прежде был молчаливый, угрюмый человек, а попав в плен к новозеландцам, он был так потрясён всем случившимся, что совсем потерял дар слова. Ничто не интересовало его. Ко всему он относился с полным равнодушием. Из хижины он почти не выходил и всё время лежал на сене, глядя в потолок. Когда с ним заговаривали товарищи, он отвечал односложно и неохотно. Он был убеждён, что его убьют, и всё время ждал смерти. К Эшу он относился так же, как и ко всему остальному, что его окружало, – просто не замечал её.
Джон Уотсон избегал Эшу совсем по другим причинам. Он ненавидел всех новозеландцев. Он рвался на свободу и стал очень раздражителен. Сердясь, он порой разбрасывал пищу, которую ему давали новозеландцы, и ругал их самыми отборными английскими ругательствами. Рутерфорду несколько раз приходилось удерживать его от драки. Такая драка была бы совершенно бесполезна и могла навлечь только новые несчастья на пленников.
– Я убегу, убегу! – постоянно твердил Джон Уотсон. – Я вернусь в Англию и потребую у короля целое войско для истребления этих людоедов. Мы явимся сюда с пушками и дотла сожжём их деревни. Я не намерен щадить никого. Ты видишь эти сосны, Рутерфорд? Так знай, я обвешаю их людоедами, как на Рождество обвешивают ёлки игрушками. В последний раз советую тебе: бежим со мной, приятель.
– Ну куда же мы убежим, Джон? – уговаривал его Рутерфорд. – Ведь их тысячи, а нас только шестеро. Они поймают нас в лесу и убьют. Не лучше ли подождать немного, добиться доверия дикарей? Тогда, если в Новую Зеландию зайдёт какой-нибудь европейский корабль, нам, быть может, нетрудно будет уехать.
– Ну и оставайся здесь, рыжий, подлизывайся к людоедам, а я убегу один! – злобно отвечал Уотсон.
Эшу он возненавидел с самого начала за то, что она была дочь Эмаи. Когда она приходила в гости к пленникам, он забирался в хижину, ложился рядом с Джефферсоном на сено и в бессильной ярости кусал себе руки.
Моряки прожили в плену уже больше пяти месяцев, а Джон Уотсон и Джефферсон не научились ни одному слову по-новозеландски.
Однажды на рассвете Рутерфорда разбудил треск ружейного выстрела. Он сел и прислушался. За стенами хижины раздавался топот многочисленных босых ног, крики, лай собак. До сих пор Рутерфорд ни разу не видел, чтобы новозеландцы стреляли из ружей, захваченных на «Агнессе». Они носили ружья на спине как будто только для украшения. И этот неожиданный выстрел, эта суматоха в деревне встревожили Рутерфорда.
В хижине был ещё полумрак. Обернувшись, Рутерфорд заметил, что четыре воина, обыкновенно спавшие у двери, исчезли. Рядом Джек Маллон испуганно таращил глаза, Джефферсон спал, словно мёртвый, но Джон Смит и Томпсон, приподнявшись, взволнованно заглядывали в дверь.
Тут только Рутерфорд заметил, что в комнате их всего пятеро.
– Где Уотсон? – воскликнул он и вскочил на ноги.
Ему никто не ответил.
– Он бежал, и его застрелили! Вы слышали выстрел?! – кричал Рутерфорд.
Джон Смит молча кивнул головой.
– Почему он не предупредил нас, что собирается сегодня бежать? – продолжал Рутерфорд. – Ведь вы тоже ничего не знали? Он постоянно твердил о побеге, но я никогда не думал, что он хочет бежать так скоро. Если бы он сказал нам, мы бы его отговорили…
– Вот потому он нам ничего и не сказал, – мрачно вымолвил Джон Смит.
Нестройные крики на улице сливались в сплошной гул. Рутерфорд вскочил и бросился к двери.
– Не уходи! – захныкал Джек Маллон, хватая его за ногу. – Я боюсь… Что теперь с нами будет?
Но Рутерфорд выдернул свою ногу и на четвереньках выполз из хижины. Джек Маллон, Смит и Томпсон последовали за ним. Через минуту они все вчетвером стояли уже посреди улицы. В хижине остался один Джефферсон. Он крепко спал.
Толпа бежала к воротам в частоколе. Заливались псы, испуганные свиньи путались под ногами. Женщины запрудили всю улицу. Мужчины были уже там, впереди, у ворот.
Пленники пошли туда, куда их тянула за собой толпа. Но толпа скоро повернула назад. Рутерфорд и его товарищи отошли в сторону, остановились возле какой-то хижины и принялись смотреть.
В деревню из леса вошёл многолюдный отряд воинов. Они волокли отчаянно упиравшегося и кричавшего человека. Это был Джон Уотсон. Он отбивался, старался вырваться, кусал плечи державших его воинов и кричал, кричал, кричал.
– Вам выпустят кишки! – вопил он. – Вас засекут, сдерут с вас кожу, сожгут на кострах!
Но воины не обращали на его крики ни малейшего внимания. Они упорно волокли его по улице. Рядом с ним несли труп большой собаки.
Когда Джон Уотсон поравнялся с тем местом, где стояли его товарищи, Рутерфорд кинулся к нему. Но пробраться к пойманному беглецу он не мог – толпа сразу оттеснила его в сторону.
– Успокойся, Джон! – закричал Рутерфорд. – Веди себя смирно! Мы попытаемся тебе помочь!
Но Уотсон не слышал его и продолжал выкрикивать свои бессмысленные угрозы. Только один старый воин, стоявший неподалёку, обернулся к Рутерфорду и, злорадно ухмыляясь, сказал по-новозеландски:
– Плачь о своём друге. Ты его больше никогда не увидишь.
Джона Уотсона притащили к хижине Эмаи. Верховный вождь встретил своих воинов у порога и приказал ввести беглеца в хижину.
Матросы уселись на сено вокруг лежащего Джефферсона и стали совещаться, что делать. Джефферсон уже проснулся, но, выслушав рассказ о побеге Уотсона, не сказал ни слова и остался совершенно равнодушным. Джек Маллон тихо плакал в уголке и твердил, что теперь они все погибли. Рутерфорд считал, что нужно сделать всё возможное, чтобы спасти Уотсона, но мало надеялся на удачу.
– Что же ты хочешь предпринять? – спросил Томпсон.
– Я пойду к Эмаи и буду просить его пощадить Джона, – ответил Рутерфорд. – Я поручусь, что он больше не будет пытаться бежать.
– Так Эмаи и поверил твоему поручительству! – возразил Томпсон. – Нет, нам лучше не вмешиваться в эту историю и сидеть как можно тише! Мы должны притвориться, что нам нет до Джона никакого дела, а то мы и его не спасём, и себя погубим.
Но Смит пристыдил Томпсона и поддержал Рутерфорда. И Рутерфорд отправился один к хижине верховного вождя.
Эмаи занимал самую большую хижину в деревне. Сейчас она была полна народа, и сквозь соломенные стены доносился гул многих голосов.
У входа в хижину Рутерфорда остановили воины. Один из них спросил:
– Что тебе надо здесь, белый человек?
– Я хочу говорить с Эмаи, – отвечал по-новозеландски Рутерфорд.
– Подожди, – ответил воин, – я пойду и узнаю, хочет ли Эмаи говорить с тобой.
Рутерфорд сел на бревно перед хижиной и стал ждать. Воины, толпившиеся возле входа, громко обсуждали побег Джона Уотсона. Вот что узнал Рутерфорд.
Джон Уотсон вышел из хижины пленников в середине ночи, когда было ещё совсем темно. Сторожа крепко спали и не заметили его ухода. Раздобыв где-то толстую дубинку и крепкую верёвку, он прокрался к воротам в частоколе. Ворота сторожили только два воина, вооружённые ружьями, копьями и мэрами.
Джон Уотсон незаметно подошёл к ним сзади и оглушил обоих ударами дубинки по головам. Затем связал их и заткнул им рты. Захватив с собой ружья, он шмыгнул в ворота и скрылся в лесу.
Связанные воины скоро очнулись. Одному из них удалось вынуть изо рта тряпку. Он разбудил всю деревню. Сейчас же была начата погоня. Лес наполнился воинами и собаками.
Джон Уотсон, очевидно, сразу заблудился в лесу. Вместо того чтобы уйти подальше, он обошёл деревню кругом и засел среди поваленных бурей деревьев чуть ли не возле самого частокола. Но именно это и сбило его преследователей. Они не догадались искать его так близко и зашли далеко в лес. Быть может, Джону Уотсону удалось бы укрыться среди брёвен до следующей ночи и тогда потихоньку уйти, но, к несчастью, на рассвете его заметила большая собака. Она остановилась шагах в двадцати от беглеца и принялась лаять. Уотсон не удержался и застрелил её из ружья. Вот именно этот выстрел и разбудил Рутерфорда. Конечно, беглец после этого был сразу обнаружен и схвачен.
Рутерфорд сидел перед хижиной Эмаи, прислушивался к разговорам и ждал. Ждать ему пришлось очень долго, почти час. Он уже начал терять терпение и хотел без спросу войти в хижину, как вдруг воин, который пошёл доложить о нём вождю, вернулся.
– Эмаи не хочет говорить с белым человеком, – сказал он Рутерфорду. – Белый человек должен уйти.
Рутерфорд печально побрёл к своим товарищам. Он понимал, что судьба Джона Уотсона решена.
Моряки угрюмо сидели у себя в хижине. Молчали. Через несколько часов Джон Уотсон будет убит. Нужно что-то сделать, нужно попытаться спасти его. Но как? Им было жалко товарища и страшно за свою судьбу.
Солнце подымалось всё выше и выше. В хижине стало душно.
Вдруг Рутерфорд через дверь увидел босые девичьи ноги. Эшу! Она остановилась перед хижиной, как останавливалась каждый день, и ждала, чтобы моряки, по обыкновению, вышли поболтать с ней.
Джек Маллон направился было к двери. Но Рутерфорд остановил его.
– Подожди, Джек, – сказал он. – Эта девушка может нам пригодиться, и действовать с ней надо очень осторожно.
Джек Маллон послушно остался в хижине.
Эшу ждала у дверей. Наконец она устала стоять и села на землю. Время шло, а её белые друзья не появлялись. Она удивилась. Обычно они с такой охотой выходили поболтать с ней. Ей надоело ждать. Быть может, они не знают, что она пришла? Она нетерпеливо хлопнула несколько раз ладонью по стене хижины. Но и теперь никто не появился.
Подождав ещё немного, удивлённая и рассерженная девушка нагнулась и вошла в дверь. Рутерфорд и его товарищи даже не обернулись к ней.
– Айр-маре, – сказала она.
Ей никто не ответил.
– Айр-маре! – повторила она громко и сердито.
Моряки даже не шевельнулись.
Их молчание начало раздражать её. Она стукнула босой ногой о землю.
– Отчего ты мне не отвечаешь? – спросила она Рутерфорда. – Я пришла сюда разговаривать с тобой.
– Он никогда больше не будет разговаривать с тобой, Эшу, – сказал Джон Смит. – Твой отец хочет убить его брата, и он поэтому не скажет тебе больше ни одного слова. Уходи отсюда.
Джон Смит нарочно назвал Уотсона братом Рутерфорда. Он хотел поразить девушку.
Эшу рассердилась не на шутку.
– Нет, он будет со мной разговаривать!.. Скажи мне, будешь или нет? – обратилась она к Рутерфорду.
Но Рутерфорд молчал.
– Уходи отсюда, – спокойно повторил Джон Смит, подымаясь на ноги.
– Ты не смеешь меня выгонять! – крикнула девушка. – Я скажу отцу, и он никому не позволит выгонять меня!
– Хорошо, – проговорил Джон Смит. – Пойди и скажи отцу. Твой отец может запретить нам выгонять тебя отсюда, но он не может заставить Желтоголового сказать тебе хоть слово.
– Нет, отец заставит его со мной разговаривать!
– Он ни разу не крикнул, когда его татуировали, – торжественно произнёс Джон Смит, – и он не будет с тобой говорить, если сам не захочет.
Девушка вспомнила о мужестве Рутерфорда во время татуировки и задумалась. Нет, его действительно никто не может заставить говорить с ней. Она робко заглянула ему в лицо, надеясь, что он передумает и скажет ей что-нибудь сам, по доброй воле.
Но лицо Рутерфорда было сурово и непреклонно. Он крепко сжал губы. И, чувствуя, что другого выхода нет, Эшу решила уступить.
– Хорошо, Желтоголовый, – сказала она Рутерфорду, – я пойду к отцу и буду просить его оставить жизнь твоему брату.
И ушла.
– Молодец, Смит! – сказал Рутерфорд, когда она вышла. – Ты отлично понял мой план!
И, помолчав, прибавил:
– Эшу – хорошая девушка. Уотсон напрасно её не любил. Но послушает ли Эмаи свою дочь?
Опять медленно потянулись часы ожидания. Вся деревня волновалась – никто не пошёл на работу, на рыбную ловлю. Пленникам не принесли пищи, но Рутерфорд понял, что это произошло не по злому умыслу, а просто по беспорядочности – Эмаи, занятый Джоном Уотсоном, забыл распорядиться. Солнце уже опускалось, день клонился к вечеру. Вечером их товарищ будет убит, если, конечно, Эшу не спасёт его. Как бы узнать, что делается в хижине верховного вождя, из которой всё время вырывается гул взволнованных голосов? Неужели Эшу никогда не вернётся и не скажет, что ей ответил отец?
Но она вернулась. Солнце уже сбоку вечерним пламенем озаряло деревья и хижины, когда она, нагнувшись, снова вошла в дверь. Рутерфорд вскочил. Она сказала:
– Я долго просила отца. Старые воины, сидящие в его хижине, кричали ему, чтобы он меня не слушал. Они говорили, что твоего брата надо съесть, что, если ему оставят жизнь, он снова убежит. Отец думал. Он очень долго думал. А я его всё просила. Тогда отец решил оставить жизнь твоему брату. Он подарил его Ренгади. Старый Ренгади очень обрадовался, ему давно хотелось иметь белого раба. Воины сердились. Им придётся есть только собаку, которую убил твой брат. Но отец сказал, что мы все уходим завтра отсюда в свою родную деревню и берём вас с собой, а твоего брата оставим Ренгади. Отец говорил Ренгади: «Давай своему белому много есть, и он от тебя никуда не убежит».
Эшу замолкла. Матросы тоже молчали. Они чувствовали, что обязаны как-то отблагодарить эту девушку. Но как? Дать ей что-нибудь? Но ведь у них самих нет ничего…
– Теперь ты будешь со мной разговаривать, Желтоголовый? – спросила она вдруг, робко взглянув на Рутерфорда.
– Конечно, – ответил он.
И ласково взял её за руку.
Рутерфорд давно уже слышал, что Эмаи собирается покинуть деревню Ренгади и отправиться в свою собственную. Устройство новозеландского племени он стал постепенно понимать. Эмаи был верховным вождём, которому подчинялось много деревень. В каждой деревне были свои вожди – младшие, – признававшие Эмаи владыкой. Завоевал ли их Эмаи, или они подчинились ему добровольно, этого Рутерфорд не знал. Но он часто слышал, что у Эмаи есть своя собственная, родная деревня, в которой нет других вождей и в которой он постоянно живёт. Таким образом, деревня Эмаи являлась столицей всего племени. Вот в эту-то столицу должны были отправиться наши пленники на другой день после неудачного побега Джона Уотсона. В деревне Ренгади им оставалось провести всего одну ночь.
Вечером Джона Уотсона повидать им не удалось. Ночевать в их хижину он не пришёл. Они провели бо́льшую часть ночи в разговорах о своей дальнейшей судьбе и о судьбе покидаемого товарища. С тревогой думали они о предстоящем путешествии. Они слышали, что деревня Эмаи находится ещё дальше от моря, чем деревня Ренгади. А одно только море могло принести им освобождение. Пожалуй, Джону Уотсону повезло, что его оставляют у Ренгади. Если к берегам Новой Зеландии подойдёт какой-нибудь корабль, он сразу узнает об этом.
Впрочем, вряд ли Джон Уотсон дождётся корабля. У него такой необузданный нрав, что он непременно выкинет какую-нибудь глупость и разозлит своих хозяев. А тогда уж некому будет за него заступиться.
В разговорах матросов не принимал участия один только Джефферсон. Он крепко спал. Рутерфорду удалось заснуть только перед рассветом. А рано утром в хижину вошли воины, разбудили спящих пленников и вывели их на улицу.
Вся деревня была на ногах – и уходящие и остающиеся. Воины Эмаи – сорок человек – стояли отдельной кучкой. Вместе с ними должны были отправиться их жёны и рабы, которые во время разгрома «Агнессы» дожидались в деревне Ренгади.
Едва пленников присоединили к отряду, едва их окружили воины, как вся толпа направилась по улице к выходу из деревни. Проходя мимо хижины Ренгади, Рутерфорд заметил, что её охраняет несколько воинов. Из хижины доносилась неистовая английская ругань. Рутерфорд сразу узнал озлобленный голос Джона Уотсона.
– Прощай, Джон! – громко крикнул он ему. – Нас уводят. Мы, верно, никогда с тобой не увидимся. Веди себя осторожно.
Ругань на несколько секунд прекратилась. Джон Уотсон как будто пытался понять, откуда он слышит голос товарища. Наконец он догадался, в чём дело, и громко прокричал в ответ:
– Прощай, Рутерфорд! Обо мне не беспокойся! Я скоро опять убегу! Уж на этот раз меня не поймают!
И снова брань и проклятия.
За частоколом Эмаи на прощание долго тёрся носом с Ренгади. Провожающие в знак печали резали себе лица острыми камешками. Женщины громко плакали.
Наконец обряд расставания был окончен. Ренгади увёл своих подчинённых назад в деревню, а люди Эмаи направились в лес.
Изрядную долю награбленной с «Агнессы» добычи Эмаи забрал с собой. Но на этот раз добычу тащили не воины, а рабы и женщины. Воины шли налегке. Они несли только своё оружие. Пленники после татуировки считались воинами, а оружия у них, кроме ножей, не было никакого, так что они шли с пустыми руками. Рабов было очень мало, и женщины, тоже немногочисленные, изгибались под тяжестью вещей. Эмаи не пожалел даже собственную дочь. Эшу тащила на голове чугунный котёл с «Агнессы».
Дорога была трудная – всё вверх и вниз. Всюду отвесные скалы, заросшие дремучим лесом холмы, глубокие болотистые ущелья. Лесная тропинка была так узка, что отряд Эмаи растянулся на полверсты. Пленники пробовали запомнить дорогу, чтобы иметь возможность вернуться когда-нибудь, но скоро убедились, что это невозможно. В лесу было множество пересекающих друг друга тропинок, совершенно одинаковых, так что разобраться в них казалось немыслимо. А между тем для новозеландцев в этом не было никакой трудности – они шли вперёд уверенно и без всякого колебания.
Эшу сначала шагала впереди всех, рядом со своим отцом. Но тяжёлый котёл, который она несла, утомлял её, и постепенно она стала отставать. Через два часа утомительной ходьбы она шла уже рядом с пленниками, которые находились как раз посередине колонны. В это время отряд подымался по склону крутого холма, и Рутерфорд видел, как пот катился крупными каплями с её лица. Она прерывисто дышала от утомления. Воины, шедшие с пустыми руками, и не думали помочь ей. Им казалось вполне естественным, что все тяжести должны тащить на себе женщины.
Рутерфорду стало жаль девушки. Он подошёл к ней, снял с её головы котёл и поставил его себе на голову. Эшу была глубоко поражена его поступком, но не протестовала. Воины сначала подумали было, что Рутерфорд собирается присвоить котёл и хотели вступиться за добычу своего вождя. Но моряк объяснил им, что отдаст котёл девушке, когда они придут в деревню Эмаи, и воины оставили его в покое, хотя были очень удивлены.
Эшу, освобождённая от тяжёлой ноши, могла бы теперь без труда догнать отца. Но она пошла рядом с Рутерфордом.
В полдень все сели отдохнуть на берегу ручья. Новозеландцы сейчас же принялись бить рыбу копьями. Но рыба была очень мелкая, и попадать в неё им удавалось редко. Только немногим счастливцам достались две-три маленькие рыбки. Остальные не поймали почти ничего.
Морякам неоткуда было взять копья. Но они придумали другой способ ловить рыбу, который оказался гораздо удачней. Сняв свои куртки и связав их рукавами, они опустили их в воду. Получилось нечто вроде невода. Протащив свой невод шагов сорок против течения, они высыпали из него на траву несколько сотен блестящих прыгающих рыбок. Новозеландцы столпились вокруг и от удивления не могли произнести ни звука. Такой простой и удобный способ рыбной ловли был им совершенно неизвестен. Эмаи взял несколько рыбок в руки, чтобы проверить, не заколдованные ли они. Но нет, рыбки были самые настоящие.
Между тем моряки развели костёр, налили в котёл воды и сварили уху. Ухи вышло так много, что они не съели даже половины и остальное отдали новозеландцам.
Проведя на берегу ручья часа три, отряд двинулся дальше. Но не прошли они и мили, как вдали увидели множество воинов, идущих им навстречу. Лесные тропинки в Новой Зеландии так узки, что разойтись на них почти невозможно. Рутерфорд испугался, как бы отряд Эмаи не затеял драку со встречными из-за дороги. Но опасения его не оправдались. Шедшие навстречу воины предупредительно оставили тропинку и отодвинулись в лес, громко крича:
– Айр-маре, Эмаи!
– Айр-маре, Нэнэ! – отвечали воины Эмаи.
Нэнэ, вождь встречного отряда, признавал Эмаи своим владыкой и подчинялся ему. Оба вождя дружески потёрлись носами. Сейчас же был сделан новый привал. Нэнэ с удивлением рассматривал белых. Потом он отвёл Эмаи в кусты, и оба вождя долго там разговаривали, скрывшись ото всех. Наконец к матросам подошёл воин и объявил, что Эмаи хочет говорить с Томпсоном. Томпсон отправился к вождю, ни о чём не беспокоясь.
Спустя полчаса Эмаи вышел из кустов и приказал своему отряду трогаться в путь. Томпсона с ним не было.
– Где Томпсон? – спросил Рутерфорд, обращаясь к Эшу.
– Отец подарил его Нэнэ в знак дружбы, – ответила девушка. – Нэнэ увёл его с собой. Ему заткнули листьями рот, чтобы он не мог позвать вас на помощь.
– Бедный Томпсон! – воскликнул Рутерфорд. – Мы не успели с ним даже проститься!
– Нас осталось всего четверо, – горестно сказал Джек Маллон.
Он не знал, что скоро их останется ещё меньше.
Вечером они подошли к небольшой деревне, расположенной, как все и-пу новозеландцев, на вершине холма. Рутерфорд решил сначала, что это и есть деревня Эмаи. Но Эшу объяснила ему, что это деревня Патама, а до деревни Эмаи ещё два дня пути.
Вождь Патам встретил их со всеми своими подчинёнными перед деревней. После обычных приветственных воплей отряд Эмаи вошёл в калитку частокола. За частоколом находилось всего двенадцать хижин. Жители деревушки столпились вокруг пленников. Патам был любопытен не меньше остальных. Он ощупал моряков с ног до головы, громко восхищаясь белизной их кожи. Затем на радостях он подарил им большую жирную свинью.
Матросы обрадовались подарку и решили сейчас же поесть свинины, потому что успели проголодаться. Джон Смит заколол свинью своим ножом. Новозеландцы, стоявшие кругом, не одобрили такого способа убивать свинью и громко возмущались. Они обыкновенно не колют своих свиней, а топят в реке, чтобы не вытекала кровь, которую они считают необыкновенным лакомством. Поступок Джона Смита казался им глупым и расточительным. Они с негодованием смотрели, как драгоценная кровь текла на землю. Когда моряки оттащили свиную тушу в сторону, многие дикари опустились на четвереньки и принялись лизать окровавленный песок.
Но негодование новозеландцев нисколько не смутило моряков. Они спокойно сварили часть свиного окорока в котле и наелись до отвала. Остальное мясо они сложили про запас в четыре корзины, которые Рутерфорд выпросил у женщин.
Спать легли только в полночь. Деревня Патама была так мала, что гости с трудом разместились в ней на ночлег.
Белым не могли, конечно, предоставить отдельную хижину, и их разместили по разным. Как потом оказалось, новозеландцы сделали это намеренно. Рутерфорд и Джек Маллон спали вместе с Эмаи и Эшу, а Джефферсон и Джон Смит – вместе с Патамом и его семьёй. Ночью Эмаи несколько раз вставал и выходил из хижины. Но Рутерфорд не придал этому никакого значения. Он очень устал за день и спал крепко.
Рутерфорда и Джека Маллона разбудили рано утром. Взяв котелок и корзины с мясом, они вышли на улицу. Воины Эмаи тотчас же окружили их и вывели за частокол. Там они увидели Джефферсона. Он стоял один, угрюмый, молчаливый, держа под мышкой свою корзину с мясом. Джона Смита рядом с ними не было.
– Где Смит? – встревоженно спросил Рутерфорд, подбегая к Джефферсону.
– Не знаю. Его увели, – ответил Джефферсон равнодушно.
Рутерфорд схватил Джефферсона за плечи и сильно встряхнул его.
– Как не знаешь? Куда увели?! – закричал он.
Но Джефферсон взглянул на товарища спокойным невидящим взором и ничего не сказал.
Рутерфорд понял: Эмаи подарил Джона Смита Патаму.
Переход в этот день был особенно труден. Тропинка шла всё время в гору. Разлука с товарищами привела Рутерфорда и Джека Маллона в отчаяние. Чего им ждать, на что надеяться? Что могут они сделать в одиночку, разбросанные по всей стране?
Рутерфорда давно уже беспокоил Джефферсон. В его молчании, в его ответах невпопад было что-то странное. Теперь он вдруг изменил своей обычной молчаливости и стал бормотать себе тихо под нос. Рутерфорд прислушался к этому бормотанию и с удивлением заметил, что Джефферсон произносит совершенно бессмысленный набор слов. Редко-редко он отвечал на вопросы товарищей. Большей частью он просто не слышал, что ему говорят, и продолжал бормотать.
На следующее утро пришлось расстаться и с беднягой Джефферсоном. Его оставил себе вождь Вана, в деревне которого они провели вторую ночь своего печального путешествия. Эмаи, казалось, расплачивался пленниками за ночлег. Разлука моряков с Джефферсоном не обставлялась такими предосторожностями, как разлука с Томпсоном и Смитом. Пленников теперь так мало, что Эмаи не опасался их и прямо объявил о предстоящей разлуке. Таким образом Рутерфорд и Джек Маллон получили возможность проститься с Джефферсоном.
– Прощай, Джефферсон, – сказал Джек Маллон и заплакал.
– Прощай, старый приятель, – сказал Рутерфорд, хлопая Джефферсона по плечу.
Но Джефферсон не сказал ни слова. Он равнодушно пожал руку друзьям и даже не обернулся, когда воины Вана повели его в хижину своего начальника.
– Он уже, кажется, перестал понимать, что происходит, – печально промолвил Рутерфорд, глядя вслед уходящему Джефферсону.
У Эмаи из шестерых пленников осталось только двое – Рутерфорд и Джек Маллон.
Третий день пути был самый трудный. Горные речки то и дело пересекали им дорогу. Их переходили вброд, по горло в ледяной воде. Камни вырывались из-под ног и с грохотом исчезали в глубоких ущельях. Даже могучие плечи Рутерфорда устали тащить тяжёлый котёл. А Джек Маллон совсем изнемог и громко жаловался на свою судьбу.
– Я уверен, что и нас разлучат с тобой, – причитал он. – А что я буду делать один? Я сойду с ума от ужаса. Ты, Рутерфорд, силён и хитёр. Ты умеешь с ними ладить. А меня убьют через час после того, как я расстанусь с тобой…
Рутерфорд и сам боялся, что ему придётся расстаться с Джеком Маллоном. Он подозвал к себе Эшу и тихонько спросил её, не собирается ли Эмаи подарить их кому-нибудь, как он подарил остальных.
– Нет, – ответила девушка, – отец вас никому не подарит. Он говорил, что оставит себе самого сильного и самого молодого. Белому мальчику, которого ты ведёшь с собой, отец будет давать очень много еды, чтобы он поскорее вырос и стал таким же большим и красивым, как и ты.
Эти слова успокоили Рутерфорда и утешили Джека Маллона.
– Быть может, нам когда-нибудь удастся бежать отсюда, – мечтательно произнёс Джек Маллон. – Я вернусь в Дублин, к маме…
– Для того чтобы бежать, нам нужно жить на морском берегу, – ответил Рутерфорд, – а если мы убежим сейчас, с нами будет то же, что с Джоном Уотсоном, или ещё хуже. Пока мы должны добиваться только одного: чтобы островитяне вполне нам доверяли и позволили нам ходить всюду, где вздумается. Но до этого ещё очень далеко.
После многочасовой ходьбы без единого привала пленники заметили на дальнем холме большую деревню. Узнав, что это деревня Эмаи, Рутерфорд и Джек Маллон облегчённо вздохнули – значит, скоро конец этому утомительному путешествию и можно будет отдохнуть. Впрочем, деревня была ещё очень далеко, и, прежде чем достичь её, нужно было перебраться через две реки.
Первая река оказалась очень мелкой, и отряд перешёл её с лёгкостью, не замочив даже колен. На другой стороне лес был выкорчеван, и пленники увидели большое поле, засаженное репой, капустой, дынями, тыквами и какими-то незнакомыми им овощами.
На поле работало несколько женщин. Они разрыхляли кольями и каменными мотыгами землю для нового посева. Кол плохо приспособлен для копания земли, но лопат новозеландцы не знали. В Новой Зеландии все полевые работы лежали на женщинах, и Рутерфорд подивился, что им удалось такими неуклюжими орудиями взрыхлить такое большое поле.
Увидев приближающийся отряд, женщины издали прокричали своё обычное «айр-маре» и бросились со всех ног бежать в деревню, чтобы первыми принести радостную весть.
Следующая река, которая пересекала им путь перед самой деревней, оказалась широкой и глубокой. Рутерфорд впервые видел в Новой Зеландии такую большую реку. Как он впоследствии узнал, она называлась Вайкато. Через все прежние речонки они переходили вброд, но через Вайкато вброд перейти было невозможно. Из деревни им прислали несколько пирог. Пироги эти были вырублены из сосновых брёвен и украшены сложной резьбой. К носу самой большой пироги была прикреплена на палке отрубленная женская голова, совершенно высохшая, с развевающимися по ветру волосами. В эту страшную пирогу сел Эмаи. Его спутники расселись по остальным пирогам, и флотилия на всех вёслах понеслась к противоположному берегу реки.
Пироги пристали к подножию холма, на вершине которого находилась деревня. Видно было, что спутники Эмаи очень стосковались по родному дому, потому что они стремительно выскочили из пирог и, несмотря на усталость, со всех ног пустились бежать вверх. Особенно быстро бежала Эшу. Она опередила мужчин и первая достигла родного частокола.
Исступлённо завывающая толпа вышла им навстречу. Женщины в знак приветствия махали в воздухе циновками. Мужчины разрывали себе ногтями и камешками кожу на лице. Впереди всех встречающих стояла сгорбленная, сморщенная старуха. Седые волосы на её голове были так редки, что сквозь них проглядывал коричневый круглый череп. Во рту у неё не было ни одного зуба. Она шла, опираясь на сучковатую палку, и злобно глядела по сторонам. Эта старуха показалась пленникам отвратительной.
Но именно к ней раньше всего подбежала Эшу. Она долго тёрла свой маленький носик о крючковатый нос старой ведьмы. Потом к старухе подошёл Эмаи и тоже долго тёрся о неё носом. У отца и дочери был счастливый, довольный вид. Да и немудрено – ведь эта отвратительная старуха была матерью Эмаи и бабушкой Эшу.
В первую минуту все так радовались своему возвращению домой, что совсем позабыли о пленниках. Рутерфорд и Джек Маллон поднялись на холм последними, вместе с рабами, которые тащили тяжёлую поклажу. Но наконец Эмаи вспомнил о них и подвёл к своей матери. Старуха злобно осмотрела пленников из-под косматых седых бровей. Они ей очень не понравились. Она стала шипеть и фыркать, как разозлённая кошка. Потом вдруг протянула длинную костлявую руку и ущипнула Джека Маллона за ногу. Острый, крепкий ноготь вонзился глубоко в кожу молодого моряка. Джек Маллон громко вскрикнул и отскочил в сторону.
Воины, стоявшие кругом, радостно захохотали. Но Эмаи недовольно взглянул на них, и смех сразу оборвался.
Долго ещё они тёрлись носами, кричали, царапали себя от радости в кровь. Наконец всей толпой ввалились в деревню.
Деревня Эмаи действительно была похожа на столицу – в ней находилось по крайней мере семьдесят хижин. Ни одна из деревень, в которых побывали пленники, не могла сравниться с ней величиной. Немудрено, что жители её подчинили себе такой обширный край.
Хижина Эмаи стояла в самой середине деревни. Она была гораздо больше остальных хижин. Но вход в неё был так же низок, как вход во все новозеландские хижины, – верховный вождь, входя в свой дворец, должен был становиться на четвереньки.
На поляне был сейчас же устроен торжественный пир. В этом пире участвовали только самые знатные воины. Остальные стояли кругом и смотрели. Рутерфорд очень удивился, когда Эмаи вдруг усадил его и Джека Маллона рядом с собой. Вождь оказал своим пленникам честь, которой не было удостоено большинство его подданных. Принесли зажаренную свинью. Знатные воины накинулись на еду с обычной жадностью.
Среди пирующих была всего одна женщина – мать Эмаи. Даже Эшу не разрешили участвовать в пиршестве, и она стояла в толпе, глядя, как жуют её отец и бабушка. Пленники поняли, что Эмаи относится к ним дружелюбно, и обрадовались. Одно их тревожило: мать Эмаи поглядывала на них так злобно, что при каждом её взгляде Джек Маллон вздрагивал от страха.
Ели часа три. Наконец свинья была съедена, и воины стали петь хвастливые воинственные песни. Солнце уже давно зашло, в небе уже сверкали звёзды, а воины пели всё громче, всё яростнее. Многие вскакивали на ноги и крутили в воздухе мэрами. Воинственные песни разгорячили их ещё больше, и Рутерфорд стал опасаться, как бы между ними не началось побоище.
Тут к пирующим подошёл вождь соседней деревушки, прибывший с двумя сыновьями, чтобы приветствовать Эмаи. Он притащил три корзины дынь в подарок верховному вождю. Эмаи радостно встретил гостей и усадил их с собой. И тут только заметил, что угощать их ему нечем – свинья была съедена.
– Крови! Крови! – вдруг закричали воины, перестав петь.
Рутерфорд уже неплохо понимал новозеландский язык. Но чего хотят воины, он понял не сразу.
Впрочем, скоро ему всё стало ясно.
Мать Эмаи встала и вошла в толпу, стоявшую вокруг пирующих. Все испуганно расступились перед ней. Жадно глядя по сторонам, старуха вдруг увидела свою рабыню – женщину лет тридцати. Она схватила её за руку и вывела на середину круга. Рабыня не сопротивлялась. Старуха выхватила из рук сына мэр и убила её одним ударом по голове.
Воины сейчас же принялись рыть яму, чтобы изжарить труп. Нескольких женщин послали за хворостом.
Рутерфорд и Джек Маллон уже второй раз присутствовали при людоедстве. Они почувствовали страшную тошноту. Брезгливость, жалость, отвращение, злость были так сильны, что всё закружилось у них перед глазами. Не сговариваясь, они оба встали и пошли прочь от поганого пира. Никто их не старался задержать. Они зашли в самый дальний конец деревни и улеглись на траву возле частокола.
Там они пролежали до рассвета, глядя на звёзды. Утром Рутерфорд заметил в частоколе узкую щель, не шире пальца. Он долго внимательно смотрел через неё за частокол.
С восходом солнца пиршество кончилось, и пирующие разбрелись по хижинам – спать. Женщины ушли в поле на работу, и деревня опустела. Несколько воинов, охранявших частокол, сидели на солнцепёке с копьями в руках и лениво разговаривали. Рутерфорд и Джек Маллон уныло бродили по деревенской улице взад и вперёд, отгоняя палками тощих собак, норовивших укусить их за ноги.
Эмаи проснулся ровно в полдень и сразу же приказал привести пленников к нему в хижину.
Рутерфорд встревожился, узнав, что вождь требует их к себе. А вдруг Эмаи рассердился на своих пленников за то, что они так вызывающе ушли вчера с пира?
Но верховный вождь встретил их, улыбаясь. Он занят был делом – стряхивал льняной тряпочкой пыль с деревянных фигурок, стоявших по углам хижины. Эти фигурки, как Рутерфорд узнал впоследствии, были священные изображения предков племени. Сделаны они были довольно искусно и награждены такими страшными рожами, что при взгляде на них всякий невольно испытывал трепет. Верховный вождь был в то же время верховным жрецом и изображения предков хранил в своей хижине.
Рутерфорд искал глазами Эшу. Он всегда предпочитал разговаривать с Эмаи в присутствии его дочери, чтобы можно было прибегнуть к её защите. Но Эшу в хижине не было. Она, очевидно, работала в поле с остальными женщинами. Зато Рутерфорд заметил в углу мать Эмаи, и ему стало не по себе. Нет, она не посоветует своему сыну ничего доброго. К счастью, свирепая старуха крепко спала, уткнувшись лицом в сено.
– Вы должны выстроить себе дом, – сказал Эмаи спокойным и даже дружелюбным голосом.
Рутерфорд сразу оценил это предложение. Если Эмаи хочет, чтобы они выстроили себе дом в его деревне, значит Эшу права и он не собирается их ни дарить, ни есть. Эмаи вопросительно взглянул на Рутерфорда, но Рутерфорд ничего не ответил, ожидая, что вождь скажет дальше.
– Я позволяю вам выстроить дом в любом месте деревни, где вам больше понравится, – продолжал Эмаи. – Я прикажу женщинам нарезать тростника для стен, а воины помогут вам вбить колья в землю. Выстройте себе, если хотите, большой дом, но только пусть он не будет больше моего. Ну, что ты скажешь, Желтоголовый?
Рутерфорд задумался.
– Хорошо, – сказал он. – Мы выстроим себе дом, как ты нам велишь. Но нам не надо помощи женщин и воинов. Наш дом будет без тростника и без кольев. Мы хотим жить в таком доме, в каком жили у себя на родине. А на родине нашей дома совсем не похожи на здешние. Позволь нам выстроить такой дом.
– Позволяю, – согласился Эмаи. – Я буду гордиться перед остальными вождями, что у меня в деревне есть дом, какого нет во всей стране. Постройте его как можно скорее. Что вам нужно для вашей работы?
– Два топора и немного гвоздей, которые ты достал у нас на корабле, – ответил Рутерфорд.
Эмаи немедленно выдал им топоры и две дюжины гвоздей. Рутерфорд взял Джека Маллона за руку, и они оба вышли из хижины.
– Что ты затеял, Рутерфорд? – спросил Джек Маллон в полном недоумении. – Ты хочешь здесь построить настоящий дом, как в Англии? Но зачем он нам? Неужели ты не надеешься удрать отсюда и собираешься устроиться тут на всю жизнь? До побега мы можем пожить и в дикарской хижине. К чему даром трудиться? Зачем строить настоящий дом?
– Я не собираюсь строить дом, я собираюсь строить и-пу, – ответил Рутерфорд.
– И-пу? То есть крепость? – переспросил Джек Маллон.
– Да, крепость. Нам нужна наша собственная крепость, в которой мы могли бы защищаться, если дикари вздумают нас разлучить или убить. Мы выстроим свою крепость посреди их деревни. И быть может, с её помощью мы завоюем себе свободу.
– Свободу? Каким же образом?
– Увидишь. А пока надо приниматься за работу.
Прежде всего нужно было найти место для будущего дома. Рутерфорд прошёл по улице в самый конец деревни и в десяти шагах от щели в частоколе начертил на земле большой квадрат.
– Здесь будет стоять наш дом, – сказал он.
– Зачем ты хочешь построить его прямо посреди улицы? – спросил Джек Маллон. – Поставь его лучше в один ряд с хижинами новозеландцев.
– Эмаи позволил нам выбрать любое место для постройки дома, – возразил Рутерфорд. – А я считаю это место самым удобным. Если дом стоит на краю улицы, как все дома, из него видно только то, что делается напротив. Если же дом стоит посреди улицы, из него видно всё, что делается по всей улице из конца в конец. А так как в этой деревне только одна улица, мы будем из нашего дома видеть всё, что делается во всей деревне.
Дом-крепость нельзя делать из тростника. Его надо строить из камней или из толстых брёвен, чтобы не только копья, но даже пули не могли пробить стену насквозь. Так как у пленников не было никаких инструментов для обтёсывания камней, им пришлось остановить свой выбор на брёвнах. Где же достать эти брёвна? В лес пойти они не могли, потому что за частокол их не выпускали. Да и как тащить тяжёлые брёвна из леса, не имея ни лошадей, ни телег?
Но Рутерфорд нашёл выход. В деревне уцелела рощица из пятнадцати высоких толстых сосен. Они росли возле самого частокола. Через минуту по их стволам застучали топоры пленников.
Половина деревни сбежалась смотреть, как работают белые. Новозеландцы никогда не предполагали, что железным топором можно так быстро свалить сосну. Таща топоры с «Агнессы», они собирались употреблять их как оружие, а не как рабочие инструменты. Новозеландцы, когда им нужно было срубить дерево, прожигали его основание с помощью костра и затем валили на землю руками. На одну сосну уходило несколько часов. Узнав об этом способе, Рутерфорд подивился, сколько времени нужно было новозеландцам, чтобы обнести всю деревню частоколом. Он понял, что частокол создан трудами нескольких поколений.
Рутерфорд работал с наслаждением. Его могучие мускулы радостно напрягались. Ведь он ничего не делал целых полгода, а это тяжело для здорового, с самых ранних лет привыкшего к труду человека. Щепки с такой силой летели во все стороны, что зрители невольно держались на некотором расстоянии. Свалив дерево, Рутерфорд переводил дух и стирал ладонью пот со лба. Тогда Джек Маллон садился верхом на поваленный ствол и отрубал сучья.
Повалив три сосны и очистив их от сучьев, они принялись разрубать их на части равной длины. Это заняло довольно много времени, и Рутерфорд пожалел, что у них нет пилы. Из каждой сосны получилось по три-четыре небольших, но толстых бревна. Джек Маллон освободил их от коры, а Рутерфорд сделал возле концов выемки. Эти выемки он расположил таким образом, чтобы брёвна можно было сложить в сруб.
Теперь заготовленные брёвна нужно было доставить на место постройки. Зрители поразились, когда Рутерфорд, без всякой посторонней помощи, взвалил бревно себе на плечо и понёс, раскрасневшись от натуги. Кто мог подозревать, что в этом высоком белом человеке заключена такая исполинская сила! С тех пор новозеландцы, встречая Рутерфорда, глядели на него восхищённо и даже боязливо.
Постройка дома-крепости продолжалась около двух недель. Эмаи позволил им пока ночевать в его хижине. Они приходили поздно вечером, утомлённые работой, и сейчас же ложились спать. Эмаи встречал их ласково и дружелюбно. Он, видимо, очень дорожил и гордился ими. Боялись они только его матери. Она невзлюбила их обоих, но особенно возненавидела Джека Маллона. Когда он входил в хижину, она злобно шипела. Стоило Эмаи отвернуться, как она швыряла в лицо несчастному Джеку клок сена. Иногда ночью он просыпался от неожиданной боли в боку. Это старуха, пользуясь темнотой, ударяла его своей клюкой.
– Боюсь я этой ведьмы, – признавался Джек Маллон своему другу. – Она хочет меня съесть, как ту женщину. Скорей бы перебраться в свой дом.
Стены сруба между тем мало-помалу росли. Спереди Рутерфорд оставил отверстие для двери – для настоящей двери, в которую можно будет входить, не сгибаясь.
– А где мы прорубим окно? – спросил Джек Маллон.
– Окошка мы прорубать не будем, – ответил Рутерфорд. – В крепости окошки не нужны. Зачем они? Только для того, чтобы до нас легче было добраться? Нет, в крепости должны быть не окошки, а бойницы. Смотри, я уже устроил несколько бойниц. Сквозь них можно отлично отстреливаться.
И он показал Джеку Маллону несколько дырочек, проверченных в стенах на разной высоте от земли.
– Отстреливаться? – удивился Джек. – Как же мы будем отстреливаться, если у нас нет огнестрельного оружия?
Рутерфорд прижал палец к губам и обернулся. Но они находились внутри сруба, перед дверью никого не было, и никто их видеть не мог. Тогда Рутерфорд нагнулся, отодвинул в сторону тяжёлый деревянный обрубок, разрыл под ним землю и вынул из ямки пистолет.
– Где ты достал его? – спросил изумлённый Джек Маллон.
– У Эмаи в хижине под сеном спрятаны все пистолеты нашего боцмана, – ответил Рутерфорд. – Их там семь или восемь штук. Вчера ночью я озяб, зарылся поглубже в сено и нашёл их.
– Отчего же ты взял только один?
– Я боялся, что Эмаи заметит пропажу. Он тогда, конечно, сразу заподозрил бы нас, потому что из посторонних только мы одни бываем в его хижине. Впрочем, не то худо, что у нас всего один пистолет, а то худо, что в этом пистолете всего один заряд. Но я не унываю. Если нам повезло раз, повезёт и во второй. Со временем у нас будет много зарядов. Нужно только уметь ждать.
Рутерфорд положил пистолет назад в ямку, осторожно засыпал землёй и закрыл сверху деревянным обрубком.
Постройка сруба требовала всё новых и новых брёвен. Рутерфорд каждый день валил по сосне, и роща мало-помалу редела.
– Сруби вот эту, – сказал ему как-то раз Джек Маллон, подводя его к огромному дереву. – Это самая большая сосна в деревне. Из неё выйдет по крайней мере шесть брёвен.
– Нет, эту сосну я оставлю, – возразил Рутерфорд. – Она пригодится нам для другой цели.
– Для какой? – спросил Джек Маллон.
Вместо ответа Рутерфорд обхватил ствол сосны руками и полез вверх. Ему, моряку, привыкшему лазать по мачтам, это было нетрудно. Он лез всё выше и выше, пока не очутился на тонкой вершине, которую ветер раскачивал из стороны в сторону. Присев на гнущийся сук, он стал жадно вглядываться в неизмеримое пространство, открывавшееся перед ним.
Он видел две реки, соединяющиеся в трёх милях от деревни, видел необозримый ковёр лесов, видел вдали покрытые снегом горы, видел запутанную сеть оврагов и ущелий, перерезающих всю страну. Он упрямо всматривался в каждый холмик, в каждое углубление, он старался твёрдо запомнить мельчайшую подробность окружающей местности.
После целой недели упорного труда сруб стал в полтора раза выше Рутерфорда. И Рутерфорд решил, что пора приняться за крышу. Для крыши он припас тонкие вершины срубленных сосен. Работа подвигалась быстро, но скоро у них вышли все гвозди. В глазах новозеландцев гвозди – необыкновенная драгоценность, и Эмаи заявил, что не даст им больше ни одного гвоздя. После долгих просьб он подарил своим пленникам кусок проволоки, украденной из кладовой «Агнессы». Этой проволокой они прикрутили остальные брусья крыши к верхним брёвнам сруба.
Когда крыша была готова, они законопатили щели в срубе сухой травой. Для бойниц Рутерфорд смастерил деревянные затычки вроде пробок – этими затычками можно было закрывать бойницы изнутри. Дверь он соорудил из толстых досок и, за неимением железных петель, повесил её на деревянные. Она закрывалась большой сосновой щеколдой.
Печь Рутерфорд вылепил из глины и поставил её перед домом, под открытым небом. Он с гораздо большим удовольствием поставил бы её внутри дома, но ему теперь были хорошо известны обычаи новозеландцев, и он знал, что они сочтут его жилище осквернённым, если он станет готовить в нём пищу. А осквернённое жилище надо немедленно разрушить.
Эмаи решил быть щедрым до конца и подарил им тот котёл, который Рутерфорд тащил, чтобы помочь Эшу. Благодаря этому котлу они могли готовить себе пищу по-европейски.
Дом-крепость наконец был готов. Из его двери открывался вид на всю улицу до самой калитки в частоколе.
Вернувшись в родную деревню, Эшу совсем перестала обращать внимание на пленников. Былая её дружба с Рутерфордом, казалось, исчезла. Она уже не болтала с ним, как прежде, целые часы. Она засыпала раньше, чем он возвращался с работы, и уходила в поле раньше, чем он просыпался. Все мысли Эшу были заняты подругами её детства, с которыми она встретилась после долгой разлуки, и о Рутерфорде она не думала. Они почти не виделись. Она не пришла ни разу даже посмотреть, как он валит сосны и строит дом.
Но так было только вначале. На другой день после переселения пленников из хижины Эмаи в дом-крепость она появилась у их порога. Дом поразил её своей массивностью и вышиной. Он был только на пол-локтя ниже хижины её отца. Она с уважением похлопала ладонью по свежим брёвнам.
– Какой крепкий дом! – сказала она, обращаясь к Рутерфорду. – Его не могли бы повалить все наши воины, если бы собрались вместе. Скажи, на твоей родине много таких домов?
– На моей родине в таких живут только самые бедные люди, – ответил Рутерфорд, – а дома богатых больше деревьев и похожи на горы.
– А ты у себя на родине был богатый человек? – спросила девушка.
– Нет, очень бедный.
– А здесь ты будешь богатый. Мой отец полюбил тебя и сделает тебя очень богатым, если ты не убежишь от нас, как хотел убежать твой брат. Он даст тебе много свиней. Ты такой сильный, ты, конечно, отличишься в боях и станешь лучшим нашим воином. В твоём доме не поместится добыча, которую ты возьмёшь на войне. Смотри, сколько гвоздей дал тебе мой отец. Он даст тебе ещё много разных вещей. Если мой отец увидит, что ты не хочешь убежать от него, ты будешь очень богатый.
– Скажи, Эшу, – спросил её Рутерфорд, – надолго ты покидала родную деревню?
– Да, очень надолго, – ответила девушка. – Отец всегда берёт меня с собой на войну. В последний раз мы странствовали с отцом от одной весны до другой.
– И я видел, как ты обрадовалась, когда вернулась домой, – продолжал Рутерфорд. – Ты, верно, часто вспоминала свою деревню, пока странствовала с отцом?
– Я тосковала всё время.
– И я всё время тоскую по своей родине, – сказал Рутерфорд.
Эшу задумалась и замолчала.
– Я знаю, что ты тоскуешь, – произнесла она наконец. – И мне тебя очень жалко.
Рутерфорд предложил девушке осмотреть дом изнутри. Он открыл дверь. Устройство двери очень её заинтересовало. Вход в новозеландскую хижину никогда не закрывается. Эшу впервые видела дверь, которую можно было закрыть, и, прежде чем войти внутрь, несколько раз закрыла и открыла её.
Внутри хижины было ещё совершенно пусто. Рутерфорд собирался соорудить в будущем нары для спанья, но пока нар ещё не было, и им приходилось спать просто на сене. Эшу остановилась посреди комнаты, боязливо заглядывая в углы. Толщина стен пугала её. Новозеландские хижины сделаны из хрупкого тростника, который легко прорвать в любом месте. И в доме белых Эшу почувствовала себя как в тюрьме.
Бойницы были заткнуты. Джек Маллон случайно прикрыл дверь. Наступила полная темнота. Девушка вскрикнула, распахнула дверь настежь и убежала.
С тех пор Эшу стала ежедневно посещать пленников. Но Рутерфорду уже ни разу не удавалось уговорить её зайти к ним в дом.
Эмаи действительно нельзя было назвать скупым. Он порой бывал даже очень щедр к своим пленникам. И всё же, вернувшись в родную деревню, он стал совсем плохо кормить их. Рутерфорд понимал, отчего это происходит. Он видел, что новозеландцы очень бедны и большею частью живут впроголодь. Свиней режут только в очень торжественных случаях. Даже верховный вождь и тот не всегда мог наесться вволю. Прежде их кормили жители деревни Ренгади. Они же кормили и Эмаи, пока он вместе со своим отрядом гостил у них. Это было нечто вроде дани, которую верховный вождь накладывал на подчинённую деревню. Но теперь, у себя в столице, Эмаи принуждён был кормить своих пленников за свой собственный счёт. А прокормить двух здоровых моряков не так-то просто.
Рутерфорд и Джек Маллон исхудали за первый же месяц своей жизни в столице племени. Они были сыты только в те дни, когда Эшу тайком приносила им немного овощей с поля. Если бы их выпускали за частокол, они могли бы прокормить себя охотой и рыбной ловлей. Но как кормиться человеку, запертому в деревне?
К счастью, Джек Маллон в конце концов нашёл способ, как помочь горю. В Новой Зеландии водилось много диких голубей. Они иногда целыми стаями залетали из леса в деревню и разыскивали себе корм среди разных отбросов. Новозеландцы пытались бить их копьями и камнями. Но дикий голубь – очень осторожная птица. Никогда она не подпустит к себе человека на близкое расстояние.
Вот на этих-то голубей и решил поохотиться Джек Маллон. Но он вооружился не копьём и камнем – если уж новозеландцу трудно убить голубя копьём, так белому и подавно. Нет, он выпросил у Эшу тонкую верёвку, сплетённую из льняных волокон, и завязал на конце её маленькую петлю. Выбрав небольшой бугорок между своим домом и частоколом, он положил на его верхушку пригоршню арбузных зёрен. Окружив зёрна петлёю, он с противоположным концом верёвки в руках спрятался за большой пень шагах в двадцати от приманки. Кружившаяся над деревней стая голубей скоро заметила соблазнительные зёрна. Через минуту один голубь ступил в предательскую петлю. Джек Маллон дёрнул верёвку, и петля сжала лапку голубя. Не прошло и получаса, как неосторожная птица была сварена.
Такой способ охоты оказался настолько удачен, что Джек ловил порою пять-шесть голубей в день. Теперь пленники могли не бояться голода.
После нескольких дней удачной ловли Рутерфорд и Джек Маллон решили снести несколько птиц в подарок Эмаи. Войдя в хижину верховного вождя, они вручили ему пять голубей. Эмаи был чрезвычайно доволен. Он сейчас же надкусил шейки убитых птиц и стал сосать из них кровь.
– Вы хорошие охотники, – сказал он. – Вы хитры. Вы хитрее всех охотников моего племени. А хитрый охотник – самый лучший охотник.
– Нам здесь, в деревне, не на кого охотиться, – заметил Рутерфорд. – Вот если бы ты отпустил нас в лес, мы принесли бы тебе много добычи.
Эмаи подозрительно взглянул Рутерфорду в глаза. Но глаза Рутерфорда были простодушны и правдивы. Эмаи сделал вид, что не расслышал слов своего пленника, и ничего не ответил.
Но он запомнил их, слова Рутерфорда, и много над ними думал. На третий день он появился перед дверью дома-крепости.
– Слушай, Желтоголовый, – сказал он, – завтра я со своими воинами иду на охоту в лес. Я хочу взять тебя с собой и посмотреть, как ты умеешь охотиться.
– Хорошо! – ответил Рутерфорд. – Завтра мы пойдём с тобой на охоту.
– Нет, – возразил Эмаи, – я возьму тебя одного. А твой товарищ останется дома.
– Я не умею охотиться один, без товарища, – попытался возразить Рутерфорд. – На родине мы всегда охотились с ним вместе. Он гораздо лучший охотник, чем я. Тех голубей, которых мы тебе принесли, поймал он.
– Ты слишком скромен, Желтоголовый, – сказал Эмаи. – Я не верю твоим словам. Ты старше, умнее, опытнее своего товарища и лучше умеешь охотиться. Он ещё молод и может посидеть дома.
Рутерфорд сразу понял тайную мысль вождя. Эмаи видел, как он постоянно заботится о Джеке Маллоне, как он всем делится с ним, как он всегда ему помогает. И Эмаи знал, что он никогда не решится бежать, оставив товарища в плену. Поэтому Рутерфорд понял, что бесполезно просить Эмаи взять с собой на охоту и Джека Маллона. Он перестал спорить и замолчал.
– А чем ты будешь охотиться? – спросил Эмаи. – Ведь у тебя нет ни ружья, ни копья.
– Оружие я себе достану, – ответил Рутерфорд, – не беспокойся.
И действительно, к вечеру оружие Рутерфорда было готово. Он сделал его из резинки, которая служила ему подвязкой. Это была самая обыкновенная рогатка, известная всем европейским мальчикам. В детстве Рутерфорд искалечил рогаткой немало ворон и воробьёв. А в новозеландского попугая попасть не труднее, чем в английскую ворону. Собрав мелких камешков, Рутерфорд спокойно лёг спать.
Эмаи разбудил его рано утром. Рутерфорд набил камешками карманы и вышел из дому. Эмаи ждал его, окружённый двадцатью воинами. Воины были вооружены лёгкими тонкими копьями. У одного только Эмаи за плечами висело ружьё – великолепное ружьё капитана Коффайна.
Джек Маллон провожал своего друга до ворот деревни. Он был бледен от страха – ему впервые предстояло остаться на несколько часов совсем одному среди новозеландцев.
Охотники около часа шли берегом реки, потом свернули в густой, дремучий, тёмный лес. Боясь, что Рутерфорд попытается бежать, новозеландцы не спускали с него глаз и шли за ним по пятам. И это, конечно, очень мешало охоте.
Крупной дичи в Новой Зеландии нет. Большие четвероногие животные не могли перебраться через океан и заселить такие отдалённые острова. Но зато в новозеландских лесах живёт множество птиц.
Рутерфорд снова был удивлён той ловкостью, с какой новозеландцы владеют копьём. Они без труда попадали им в цель на расстоянии сорока шагов. Они могли пронзить им скворца на ветке, двухвершковую рыбу на дне ручья. Но птицы в Новой Зеландии осторожные, пуганые и редко подпускают к себе охотника даже на сорок шагов. Шумный, нетерпеливый новозеландец совершенно не способен подкрадываться, сидеть в засаде. А бить птиц на лету он не может, потому что копьё летит недостаточно быстро.
И всё же воины перебили копьями дичи больше, чем Рутерфорд своей рогаткой. Камень из рогатки летел гораздо дальше копья, но в меткости не мог с ним сравниться. Кроме того, попугаи оказались очень крепки и живучи. Копья пронзали их насквозь, а камни Рутерфорда, даже попадая, большею частью только заставляли их взлететь. И к середине дня, в то время как у воинов было уже по шесть-семь птиц, Рутерфорд убил только двух старых жёстких попугаев и одного неосторожного голубя. Он был очень смущён такой неудачей. Одно утешало его: дела Эмаи обстояли ещё хуже.
Эмаи впервые взял на охоту ружьё. Ружья у новозеландцев были уже больше полугода, но за всё время своего пребывания в плену Рутерфорд слышал пока всего один выстрел – тот выстрел, которым Джон Уотсон убил собаку. Новозеландцы носили ружья только для устрашения и стрелять не решались. Но теперь Эмаи захотел сделать первый опыт охоты с ружьём.
Он отлично умел его заряжать. Пороха, пуль и дроби у него было достаточно. Но Рутерфорд заметил, что он совершенно не представляет себе, как нужно целиться. Вместо того чтобы прижимать приклад к правому плечу, Эмаи, стреляя, прижимал его к животу или к середине груди.
За первые три часа охоты вождь выстрелил больше двадцати раз, и всё мимо… Он стыдился своих промахов перед белым человеком. Он хотел просить Рутерфорда научить его стрелять, но не решался передать в руки пленника такое могучее оружие. А Рутерфорд молчал и делал вид, что не замечает неудач вождя.
Но наконец вождь не выдержал. Улучив минуту, когда все двадцать воинов были поблизости, Эмаи подошёл к Рутерфорду и попросил показать ему, как белые люди стреляют из ружья. Рутерфорд притворился, что не видит двадцати копий, направленных на него со всех сторон. Он, беспечно улыбаясь, принял ружьё из рук вождя, прицелился и выстрелил в птицу киви, которая сидела на кочке в ста шагах от него. Киви перевернулась и упала. Рутерфорд, отдав ружьё Эмаи, спокойно пошёл подымать убитую птицу.
Потом он объяснил вождю, как надо целиться, и дал ему несколько уроков стрельбы. Эмаи оказался очень понятлив, слушал своего учителя с увлечением и страшно обрадовался, когда сам убил первого попугая. А Рутерфорд во время этих уроков сунул себе незаметно в карман несколько пуль и пригоршню пороха.
«Пригодится для моего пистолета», – подумал он.
В кустах нашли кости какого-то большого животного.
– Это моа! – воскликнул один из воинов.
– Разве в вашей стране водятся такие огромные звери? – спросил Рутерфорд.
– Моа не зверь, а птица, – сказал Эмаи и показал Рутерфорду птичий клюв длиной в половину человеческой руки. – Живых моа больше нет; мы находим только кости. Но когда моя мать была маленькой девочкой, она видела живых моа. Моа были ростом больше хижины и очень сильные, но такие глупые, что их убивали, как попугаев. Тогда все были сыты, потому что каждый день ели мясо моа. Но теперь от моа остались одни только кости.
Подняв птичью кость величиной с лошадиную ногу, Эмаи швырнул её далеко в сторону.
– Говорят, – прибавил он после долгого молчания, – что в горах осталось ещё несколько живых моа. Но они живут очень высоко, и людям туда не добраться.
Хотя во время охоты Рутерфорд делал вид, что он думает только о том, как бы убить как можно больше птиц, в действительности его интересовало совсем другое. Он старался как можно лучше изучить окрестности деревни. Всё, что попадалось ему на пути, он сопоставлял с тем, что видел, сидя на верхушке сосны. И многие наблюдения очень обрадовали его.
Охотники вернулись в деревню поздно вечером. Джек Маллон кинулся Рутерфорду на шею. Он весь день находился в таком страхе, что ни разу не вышел из дому.
На другое утро Рутерфорд, чуть встал, залез на верхушку сосны и просидел там больше получаса. Спустившись вниз и убедившись, что за ним не следят, он подошёл к частоколу и долго с глубоким вниманием смотрел в щель. Когда он вернулся к порогу дома, лицо его было так серьёзно и таинственно, что Джек Маллон встревожился.
– Я вижу, ты что-то затеял, Рутерфорд, – сказал он. – Отчего ты мне не расскажешь?
– Нам с тобой опять придётся поработать, Джек, – ответил Рутерфорд.
– Поработать? Ты хочешь делать нары?
– Нет, совсем не нары, – усмехнулся Рутерфорд. – Нары могут подождать.
И, усевшись на пороге, он рассказал товарищу план, о котором думал уже несколько недель.
– Эта деревня замечательно расположена, – начал он. – В случае войны овладеть ею почти невозможно. Спереди её ограждает река, а сзади – глубокий овраг, который начинается сразу за частоколом. Склоны этого оврага так круты, что по ним не только нельзя подняться, но даже спуститься…
– Зачем ты мне это говоришь? – перебил его Джек Маллон. – Ведь нам оттого не легче, что их проклятая деревня так хорошо расположена. Нас это не касается…
– Нет, касается, – возразил Рутерфорд. – В этом всё наше спасение. Выслушай меня до конца. Овраг, о котором я тебе говорю, тянется миль на пятнадцать в обе стороны и там соединяется с другими оврагами, уже не такими глубокими. Но в наш овраг спуститься можно только в пяти милях отсюда. Другого спуска нет…
– Откуда ты всё это знаешь? – снова перебил его Джек Маллон.
– С верхушки сосны великолепно видны все окрестности. Кое-что я разглядел на охоте, а кое-что мне рассказала Эшу. Но слушай. Если бы мы вдруг оказались на дне этого оврага, прошло бы не меньше двух часов, прежде чем наши преследователи могли бы спуститься туда. А если бы мы очутились на дне оврага совсем незаметно, да притом ночью, мы оказались бы милях в тридцати отсюда, прежде чем новозеландцы догадались, куда мы делись…
– Как же мы окажемся на дне оврага? Ведь ты сам сказал, что ближайший спуск находится в пяти милях отсюда.
– Не перебивай…
– Я догадался, – заявил Джек Маллон, – ты хочешь перелезть через частокол и спуститься в овраг по верёвке.
– Нет, – возразил Рутерфорд, – ты ошибся. Между частоколом и оврагом есть узкое пространство, где постоянно дежурят воины. Ведь новозеландцы сторожат свои и-пу снаружи гораздо усерднее, чем изнутри. Нас непременно заметят, если мы станем перелезать через частокол. Да и где мы достанем верёвку, чтобы спуститься в овраг? Здешние верёвки тонки и рвутся, как паутина, а канаты с «Агнессы», которыми нас вязали в первую ночь плена, Эмаи подарил жителям прибрежных деревень. Нет, мой план хотя очень труден, но зато гораздо вернее.
– Ну так расскажи его мне.
– Слушай. Наш дом стоит в десяти шагах от частокола и, значит, в пятнадцати шагах от оврага. Нужно вырыть подземный ход. Он должен начинаться в нашей хижине и кончаться в овраге, в самом низу. Нам предстоит тяжёлая работа, потому что овраг очень глубок. Но дикари никогда не заходят в наш дом, и мы можем спокойно работать по ночам. Почва здесь довольно мягкая. Если мы усердно примемся за работу, через три месяца подземный ход будет готов. Все лягут спать, а мы спустимся на дно оврага. Верхнюю часть хода мы заложим чем-нибудь, чтобы никто не мог догадаться, каким способом мы удрали. Когда Эмаи пошлёт за нами погоню, мы будем уже далеко!
Джек Маллон подпрыгнул от радости.
– Ура! – крикнул он. – Через три месяца мы свободны.
Рутерфорд печально улыбнулся:
– Не торопись так, Джек. Предположим, мы убежим через три месяца. Ведь нас всё равно тогда поймают. Если мы попадём не к Эмаи, так к какому-нибудь другому вождю. Наше положение после побега станет много хуже. Нет, бежать отсюда можно только для того, чтобы сразу же бежать и из Новой Зеландии. Мы покинем деревню, едва услышим, что у новозеландских берегов стоит какой-нибудь корабль. А до тех пор мы будем жить здесь и делать вид, что и не помышляем о бегстве. О корабле мы услышим сразу, чуть он появится. Здесь вести передаются быстро по всему острову. Я знаю, что корабль в конце концов придёт, потому что европейцы хоть редко, но посещают берега Новой Зеландии. Вот тогда-то мы и спустимся в овраг.
Рутерфорд замолчал, задумался и наконец прибавил:
– Но это всё в будущем. А пока мы должны работать и терпеть.
Работать начали в первую же ночь. Инструментов у них никаких не было, и они принялись рыть своими ножами. Почва, на которой стоял дом, была довольно рыхлая, но всё же дело подвигалось медленно. Ножи тупились, и Рутерфорд понял, что они совершенно испортят их за одну ночь. Тогда решили копать прямо руками. Но это оказалось ещё медленнее. В полуотворённую дверь хлынул утренний свет, и пленники ужаснулись тому, как мало они вырыли.
– Мы так и в пять лет не доберёмся до дна оврага! – печально воскликнул Джек Маллон.
Закрыв вырытую ямку доской и засыпав доску тонким слоем земли, чтобы она не привлекла внимания какого-нибудь случайного посетителя, пленники легли спать. Рутерфорд проснулся около полудня. Не будя товарища, он взял топор и принялся тесать небольшое сосновое бревно. Через полчаса из бревна получилось грубое подобие деревянной лопаты.
Новозеландцы столпились вокруг, следя за работой. Но Рутерфорд не боялся, что они отгадают его план. Ведь новозеландцы никогда не видели лопат и не могли знать, что лопатами копают землю. Жители деревни привыкли к тому, что Рутерфорд постоянно что-нибудь рубит для своего дома, и ничего не заподозрили.
Скоро была готова и вторая лопата. В следующую ночь работа пошла гораздо быстрее. Впрочем, далеко не так быстро, как хотелось этого пленникам. Мягкая сосна крошилась от трения о жёсткую землю. К утру лопаты превратились в мочалки, и их пришлось бросить. Выспавшись, Рутерфорд принялся делать две новые.
– Эти тоже к утру измочалятся, – вздыхал он. – Вот если бы у нас было железо или хотя бы дерево покрепче… А то мне каждый день придётся делать новые лопаты.
Но главный недостаток сосновых лопат заключался в том, что они были очень тупы и совсем не могли резать землю. А если их делали поострее, они сразу ломались. И пленники каждое утро приходили в отчаяние, видя, как мало вырыто за ночь.
Между тем Эмаи не терпелось снова испытать своё ружьё. Не прошло и недели, как он опять собрался на охоту и позвал с собой Рутерфорда. Это было очень кстати, потому что Джек Маллон, работая по ночам, спал все дни напролёт и совсем не мог ловить голубей. Отправляясь в лес, Рутерфорд взял с собой на этот раз не только рогатку, но и топор. Охотились так же, как и прежде, с той разницей, что теперь Эмаи гораздо больше доверял Рутерфорду, чаще давал ему пострелять из ружья. Вождю это было выгодно, потому что Рутерфорд стрелял гораздо лучше его и щедро отдавал ему больше половины настрелянной дичи. К концу дня оба были с ног до головы увешаны убитыми птицами. Рутерфорд был вдвойне доволен – во время стрельбы ему опять удалось набить свои карманы порохом и пулями.
На обратном пути недалеко от деревни Рутерфорд увидел высокий кипарис. Он свалил его своим топором и отрубил от ствола большой кусок. Взвалив тяжёлое бревно на свои могучие плечи, он, пыхтя, втащил его в деревню и бросил у порога дома.
– Смотри, какое твёрдое, крепкое дерево, – сказал он Джеку Маллону, вытирая вспотевший лоб. – Это тебе не сосна. Кипарис крошиться не станет. У нас будут лопаты не хуже железных.
На следующее утро он принялся обтёсывать принесённое бревно. Дерево было так плотно, что едва поддавалось топору, и прошёл почти весь день, прежде чем лопаты были готовы. Но зато какие это были лопаты! Крепкие, острые!
Постоянно работая в узкой норе, пленники совсем истрепали свои матросские куртки. Сквозь широкие дыры было видно голое тело. Новозеландцы всегда ходили полуголые и в прохладную погоду чувствовали себя так же хорошо, как в жару. Но Рутерфорд и Джек Маллон по утрам сильно зябли. Рутерфорд рассказал об этом Эшу. Девушка сейчас же побежала к себе в хижину и вернулась, неся две льняные циновки.
– Вот, возьмите, – сказала она. – Я сама их ткала.
Дикий лён растёт в Новой Зеландии повсюду. Новозеландские женщины плели из него грубые циновки, которые служили одеялами и плащами. Пленники с благодарностью приняли подарок Эшу. Он им очень пригодился.
– Если я когда-нибудь буду возвращаться на родину, – сказал Рутерфорд своему товарищу, – мне будет жаль расстаться с этой милой девушкой.
У Рутерфорда и Джека Маллона появилась новая задача – куда девать землю, вырытую из ямы. Сначала они разбрасывали её по полу своего дома, но скоро пол поднялся на полтора фута. Тогда они покрыли толстым слоем земли крышу и наконец стали высыпать землю в небольшую лощину возле частокола как раз за их домом. Поверх свежевысыпанной земли они утром клали слой сосновых веток, чтобы не привлечь внимания дикарей. Но за два месяца лощина оказалась засыпанной доверху. Впрочем, через два месяца в их работе произошла остановка.
К этому времени глубина вырытой ими ямы уже в три раза превышала рост Рутерфорда. Спускались в неё по длинному шесту – для моряка, привыкшего лазать по мачтам, такой шест вполне заменял лестницу. Яма была так узка, что в ней одновременно мог находиться только один человек. Это вынуждало их работать по очереди. Землю на поверхность вытаскивали в корзинке, которая была привязана к длинной верёвке. Верёвку эту Рутерфорд сплёл из нескольких льняных верёвочек, изготовленных новозеландскими женщинами. И всё же она была так непрочна, что поминутно рвалась и её приходилось связывать вновь и вновь.
Почва, такая рыхлая наверху, становилась чем ниже, тем жёстче. Даже кипарисные лопаты и те несколько раз ломались, и Рутерфорд делал их заново из оставшегося обрубка дерева. В глубине им стали часто попадаться круглые камни величиной с кулак. Они руками вытаскивали их из земли. И яма становилась глубже всего на два-три вершка за ночь.
Наконец они докопались до большого плоского камня, который преградил им путь вниз.
Овраг был очень глубок, и Рутерфорд собирался начать прокладывать горизонтальную шахту, только когда вертикальная дойдёт до уровня его дна. Но камень, преградивший дорогу вниз, заставил пленников переменить планы. Они сейчас же принялись копать боковой ход в сторону оврага. Рутерфорд надеялся таким способом обойти камень, добраться до более рыхлого места и тогда, опять переменив направление, рыть яму снова вглубь.
На первых порах сооружение бокового хода пошло довольно быстро. Лопатами здесь ничего сделать было нельзя, и за неимением заступов пленники принялись вырубать землю топорами. Топоры, конечно, очень тупились и портились, но в три ночи боковая шахта достигла такой длины, что Рутерфорд мог свободно вытянуться в ней во весь свой колоссальный рост. Правда, шахта была узка и работать в ней приходилось лёжа, но пленники в большей ширине не нуждались. Они согласны были вылезти из своей тюрьмы ползком.
Но обогнуть камень оказалось не так-то просто. Он был слишком велик. Боковая шахта подвигалась всё дальше, а повернуть её вглубь не удавалось.
– Боюсь, – говорил Рутерфорд, – выход из нашего подземелья окажется на такой вышине, что спуститься на дно оврага будет невозможно.
И вот наконец пришла ночь, когда они вынуждены были прекратить работу и в боковом ходе. Другой камень, такой же плотный, как прежний, преградил дорогу новой шахте. Теперь им были отрезаны оба пути – и вниз и вбок.
Напрасно Рутерфорд до утра стучал топором по камню. Стальной топор сплющился, а неумолимый камень даже не дрогнул. На рассвете Рутерфорд вылез из подземелья и сказал:
– Всё кончено. До оврага нам не добраться никогда.
Надежда, столько времени ободрявшая их, исчезла. Все усилия, все бессонные ночи пропали даром. Если Новую Зеландию посетит корабль, они не в состоянии будут покинуть деревню и навсегда останутся в плену.
Шли месяцы. Тоска, отчаяние, безнадёжность не давали покоя пленникам. Они изобретали тысячи планов бегства, но все эти планы были одинаково неисполнимы, и они их скоро бросали. Целыми неделями лежали они на сене в своём домике, закрыв глаза и стараясь ни о чём не думать.
Особенно мучительно тосковал Джек Маллон. Он побледнел, похудел, стал ко всему равнодушен. Только голод заставлял его иногда выходить из дому и ловить верёвкой голубей. Почти каждую ночь он будил своего товарища громкими стонами.
Рутерфорда тоже мучила тоска, но он скрывал её и старался приободрить Джека. Он шутил, смеялся, пел весёлые матросские песни, придумывал разные занятия, чтобы скоротать время, но и сам в конце концов не выдерживал и угрюмо ложился на сено рядом с товарищем.
У него было только одно развлечение – охота. Эмаи часто брал его с собой в лес. Вождь относился к своему пленнику по-приятельски. Он очень любил его. Они поочерёдно стреляли из одного ружья, вместе лазили по холмам, переходили вброд болота и ручьи, пополам делили добычу. Но Рутерфорд знал, что за ним постоянно следят. Куда бы он ни шёл, его сопровождали воины, готовые пустить в ход копья, едва он попытается убежать.
Да и куда бежать? Во время охоты они часто встречали жителей других деревень. Начинались рассказы о происшествиях, случившихся в самых отдалённых частях острова. Рутерфорд жадно прислушивался к этим рассказам. А вдруг ему расскажут, что к берегу подошёл корабль белых людей и остановился в такой-то бухте? Он ждал этой вести скорее со страхом, чем с надеждой. Ведь бежать им не удастся, даже если корабль придёт.
Но месяцы шли за месяцами, а слухов о корабле не было.
Однажды рано утром Эмаи покинул деревню, взяв с собой Эшу и почти половину своих воинов. Из разговоров Рутерфорд узнал, что Эмаи отправился по окрестным деревням созывать младших вождей на войну с кровожадным Сегюи, верховным вождём соседнего племени. Уходя, Эмаи поручил управление деревней своему племяннику.
Жизнь пленников стала ещё скучнее. Они лишились даже Эшу, которая ежедневно развлекала их своей болтовнёй. И Рутерфорду не с кем было ходить на охоту.
В течение долгих недель деревня ничего не слыхала о своём вожде. Пленников совсем перестали кормить. Рутерфорд понял, что, если его не отпустят на охоту, им придётся умереть с голоду. Наконец он услышал, что племянник Эмаи собирается поохотиться вместе с несколькими воинами. Рутерфорд стал просить, чтобы и его взяли с собой. Племянник Эмаи согласился.
Охота оказалась неудачной. Эмаи захватил с собой на войну все ружья, какие были в деревне, и Рутерфорду пришлось стрелять из рогатки. Он почти ничего не убил и в унынии бродил по холмам.
А тем временем Джек Маллон лежал у себя дома на сене и старался заснуть, чтобы не думать о своей печальной участи. Вдруг дверь скрипнула и отворилась. Джек испуганно вскочил. На пороге стоял старый, сгорбленный новозеландец.
Джек Маллон не раз уже встречал на улице деревни этого новозеландца. То был старый знахарь, колдун и татуировщик. Если кто-нибудь из жителей деревни заболевал, в хижину приводили этого старика, и он лечил больного заклинаниями и надрезами на теле.
Джек робко вышел навстречу знахарю. Когда Рутерфорд уходил на охоту, Джек испытывал постоянный ужас и боялся всякого пустяка. Но гость держал себя очень дружелюбно. Он нагнул голову и потёрся своим носом о нос Джека.
– Мать Эмаи очень больна, – сказал он. – Эмаи рассердится, если, вернувшись, узнает, что она умерла. Я должен её вылечить. Я должен ей разрезать правое плечо, чтобы болезнь вышла из её тела. Но у меня нет острого ножа. А мне нужен очень острый нож. Ножи белых людей острее наших. Дай мне свой нож, и я вечером принесу его тебе обратно.
Джек не знал, как поступить. Когда не было Рутерфорда, он никогда не знал, как поступить. Если он даст свой нож знахарю, тот, пожалуй, не вернёт его. И если не даст, знахарь рассердится и мало ли что может сделать.
И он решил дать.
– На, возьми нож, – сказал он, – но непременно верни его вечером. Этот нож подарил мне Эмаи. Он рассердится, если узнает, что ты не вернул мой нож.
Знахарь взял нож и пошёл к хижине вождя, а Джек Маллон лёг на сено и закрыл глаза.
Начало уже смеркаться, когда знахарь снова появился у дома пленников. Рутерфорд всё ещё не возвращался с охоты. Маллон, услышав шаги, вышел на порог.
– Вот тебе твой заколдованный нож! – злобно крикнул старик, бросая нож на землю. – Ты вселил в него злых духов, и они убили мать вождя. Ты своим колдовством убил мать вождя. Если бы я знал, я никогда не прикоснулся бы к этому ножу. Эмаи вернётся и покарает убийцу.
Старик ушёл, погрозив на прощание Джеку кулаком. Джек плохо понял слова знахаря, но очень испугался. Он торопливо закрыл дверь на щеколду и спрятался в самый дальний угол комнаты. Так он и просидел в углу, пока не услышал за дверью голос Рутерфорда. Он отворил дверь, и Рутерфорд вошёл в дом, таща свою скудную добычу – двух попугаев и одну киви.
– Слышал новость? – спросил Рутерфорд. – Умерла мать Эмаи. Я сейчас проходил мимо хижины вождя. Там собралась вся деревня.
Джек Маллон ничего не ответил.
– А знаешь, я рад, что она умерла, – продолжал Рутерфорд. – Эта злая старуха никогда нас не любила. Она имела большое влияние на Эмаи, и я постоянно боялся, как бы она не уговорила его убить нас. О её болезни говорили ещё утром, когда я уходил на охоту. Интересно знать, отчего она умерла.
– Её зарезали моим ножом, – проговорил Джек Маллон.
Он подробно рассказал Рутерфорду о посещениях знахаря.
На следующее утро, едва рассвело, Эмаи вернулся в родную деревню. Раньше всех его приближение заметили женщины, отправлявшиеся в поле на работу. Они взбудоражили всю деревню, и через минуту вся деревня была за воротами частокола и встречала вождя.
Рутерфорд, оставив спящего Джека Маллона, тоже пошёл встречать Эмаи. Он подошёл к воротам как раз тогда, когда Эмаи входил в них, ведя за собой свой отряд. Но как изменился верховный вождь за несколько недель своего отсутствия! Он шёл, хромая на правую ногу, сгорбленный, и смотрел в землю. Перья, украшавшие его голову, были поломаны, смяты. На его постаревшем лице была широкая рана – она чернела запёкшейся кровью под левой скулой.
Воины, которых вёл за собой Эмаи, были ранены все до одного. Они еле двигались, больные, измученные, грязные. И как мало их вернулось домой! Когда они покидали родную деревню, их было втрое больше.
Последней в ворота вошла женщина. Она покачивалась, как соломинка на ветру. Босые ноги её были расцарапаны до крови, в растрёпанных волосах запутался репейник и мусор. Она низко опустила своё измождённое лицо с ввалившимися щеками и, проходя сквозь ворота, схватилась, чтобы не упасть, рукой за столб.
– Эшу! – вскрикнул Рутерфорд, поражённый видом своей подруги, и кинулся к ней.
Она молчала.
– Что с тобой, Эшу?
– Не спрашивай, – тихо ответила девушка. – Мы разбиты. Сегюи двадцать дней гнался за нами по пятам.
Она не удержалась на ногах и упала. Он поднял её и понёс вслед за встревоженной толпой.
Жёны погибших в бою воинов громко выли. Мужчины, не участвовавшие в походе, клялись убить Сегюи и стереть все его деревни с лица земли. Племянник Эмаи в ярости сломал своё копьё у себя над головой.
Рутерфорд вместе с толпой пошёл к хижине вождя и положил измученную девушку на траву перед входом. Она потеряла сознание. Обернувшись, он увидел Эмаи, который одной рукой держал за плечо старика-знахаря, а другой занёс над ним топор. Лицо Эмаи было искажено бешенством, на губах белела пена. Знахарь корчился, в ужасе глядя на топор, и прерывистым, визгливым голосом пытался что-то объяснить.
Рутерфорд сразу обо всём догадался. Эмаи только сейчас узнал о смерти своей матери. Озлобленный неудачной войной, застигнутый новым неожиданным горем, он хотел кому-нибудь немедленно отомстить за все свои несчастья. Горе тому, кто попадётся ему под руку в такую минуту. Рутерфорду стало страшно за несчастного знахаря.
– Я не виноват, Эмаи! – кричал знахарь. – Твою мать убил белый пленник, тот, который поменьше ростом. Он колдун, он лежит в своём крепком доме и колдует, призывая злых духов на всё наше племя. Твоя мать всегда знала, что он её убьёт. Она всегда его ненавидела. Помнишь, она ущипнула его за ногу, когда ты привёл обоих пленников с моря? Он заколдовал свой нож и дал его мне. Я ничего не знал, я хотел разрезать ей плечо, чтобы выпустить болезнь. Но едва нож прикоснулся к её плечу, она умерла. Отпусти меня, Эмаи, я не виноват. Приведи сюда этого белого колдуна и разбей ему голову.
Джека Маллона уже волокли к хижине вождя шестеро воинов. Он смотрел по сторонам испуганными глазами и дрожал от страха всем телом. Его поставили перед вождём.
– Убей меня вместо него! – крикнул Рутерфорд, бросаясь вперёд.
Но блеснул топор, и Джек Маллон мёртвый упал к ногам толпы.
Рутерфорда схватили сзади десятки рук. Большая жёсткая ладонь заткнула ему рот. Эмаи несколько секунд стоял неподвижно, как бы не понимая, что произошло. Потом топор блеснул ещё раз и обрушился на голову знахаря. Два трупа – белый и коричневый – лежали рядом.
– Отпустите его, – сказал Эмаи тихим, упавшим голосом, обращаясь к воинам, державшим Рутерфорда.
Рутерфорд закрыл лицо обеими руками и побрёл к своему опустевшему дому.
Рутерфорд остался совсем один среди людоедов.
Несколько дней после смерти Джека Маллона он прожил как в тумане. Большею частью он лежал у себя в доме, и, только когда лежать становилось невмочь, он вставал и бродил по деревне. На него не обращали никакого внимания – все были заняты торжественными похоронами матери Эмаи, которые длились очень долго.
Труп старухи вытащили на пустырь возле хижины вождя и посадили на циновку, прислонив спиной к торчавшему из земли столбу. Другой циновкой закутали мёртвую старуху до шеи. Лицо её вымазали жиром, так что оно блестело, словно медный котёл, её волосы увили зелёным льном. Затем умершую окружили чем-то вроде клетки, сделанной из прутьев, чтобы собаки, свиньи и дети не могли осквернить её своим прикосновением. Эмаи и несколько воинов, имеющих ружья, дали в честь её семь оглушительных залпов. Остальные воины швыряли в воздух свои копья и ловили их на лету.
К утру следующего дня стали собираться вожди соседних деревень, сопровождаемые своими жёнами, детьми и рабами. Рабы тащили за ними груды всякой пищи. До самого вечера вокруг трупа выли и причитали родичи, разрезая себе тело острыми камешками. А вечером начался пир.
Увидев, что новозеландцы начали пировать, Рутерфорд вбежал в свой дом, покрепче закрыл дверь и упал на сено. Он был убеждён, что они сейчас едят мясо его несчастного друга. Всю ночь пролежал он, не смыкая глаз и прислушиваясь к песням и крикам пирующих. Нет, надо во что бы то ни стало бежать отсюда. Продолжать эту нестерпимую жизнь здесь одному невозможно. Лучше уж пусть его поймают и убьют. Тут он никогда не дождётся корабля. Если корабль подойдёт к берегу Новой Зеландии, ему нарочно об этом никто не скажет. Быть может, он пропустил уже много кораблей. Нет, он должен при первом же удобном случае бежать к морю. Он попросит покровительства у вождя какой-нибудь приморской деревушки и дождётся там корабля. По всей вероятности, конечно, его поймают и убьют. Ну что ж, тот, кто не дорожит жизнью, ничем не рискует.
В щели дома уже проникал белый дневной свет, когда Рутерфорд вспомнил о подземном ходе, на сооружение которого он и Джек отдали столько сил. Вот уже много месяцев, как он ни разу не спускался туда, в подземелье. Ему вдруг пришло в голову сделать ещё одну попытку. Что, если попробовать обойти тот камень, который преградил путь боковой шахты? Быть может, он не так велик, как нижний.
Увлечённый новой идеей, Рутерфорд вскочил на ноги. В печке под золой ещё с вечера осталось несколько тлеющих угольков. Он зажёг ими смолистую сосновую щепку и, с самодельным факелом в руке, поднял широкую доску, закрывавшую вход в шахту.
Его поразил слабый шум, доносившийся из чёрной ямы. Удивлённый, он сначала не поверил своим ушам. Но, прислушавшись внимательней, он снова услышал тихий равномерный звук. Нет, это не шум, это плеск. Теперь не оставалось никаких сомнений – это плеск текущей воды.
Он протянул руку, чтобы схватиться за шест, по которому они с Джеком Маллоном прежде спускались вниз. Но шест исчез. Засунув горящую щепку в яму, Рутерфорд увидел, что шест, верхний конец которого раньше достигал уровня пола, теперь опустился на несколько футов вглубь.
Держась за стенки, Рутерфорд полез в яму и, достигнув шеста, ухватился за него. Шест вдруг зашевелился и стал скользить вниз с такой быстротой, что Рутерфорд с трудом на нём удержался. Это продолжалось одну секунду. Нижний конец шеста упёрся во что-то твёрдое, и движение прекратилось.
Рутерфорд лез по шесту вниз. Чем ниже он опускался, тем явственнее слышал плеск воды. Через минуту ноги его погрузились в воду. Он пяткой нащупал дно. Вода доходила ему до колен. Он поднял свой факел и осмотрелся.
Стоял он посреди длинной, узкой, тёмной пещеры, прорытой подземным ручьём. Пещера была наклонная, и ручей бежал по её дну очень быстро.
Рутерфорд понял, что произошло здесь за те месяцы, в течение которых он ни разу не спускался в свою шахту. Камень, преграждавший шахте путь вниз, находился над подземным ручьём. Ручей, вздувшийся во время дождя, подмыл его, и он свалился. Вот он лежит, завалив весь угол пещеры, колоссальный чёрный камень, разбившийся на три куска. Камень упал прямо в ручей и завалил его. Но вода обошла камень кругом, прорыв себе новый путь в рыхлой земле.
Рутерфорд пошёл по течению ручья. Ручей был очень неглубок, и идти оказалось нетрудно. Но своды пещеры спускались порой так низко, что Рутерфорду приходилось сгибаться почти вдвое. Ручей, довольно круто спускаясь, постоянно менял направление, поворачивая то вправо, то влево. Пройдя шагов сорок, Рутерфорд заметил, что сосновая щепка, которую он держал в руках, сгорела больше чем наполовину. Боясь остаться под землёй без огня, он остановился, собираясь повернуть и идти обратно.
И вдруг он увидел слабый луч света, который проникал из-за поворота в пещеру. Он сделал несколько шагов вперёд. Свет усилился. Он повернул за выступ скалы, и мрак, окружавший его, превратился в сумрак. Ещё один поворот, и он увидел вдали, в самом конце пещеры, круглое отверстие, сквозь которое проникал яркий дневной свет.
Рутерфорд уже не шёл, а бежал, шлёпая ногами по воде. Через минуту он достиг отверстия и вылез наружу. Оглянувшись, он понял, что находится на дне оврага.
Совершенно отвесные стены подымались с обеих сторон. Овраг был настолько узок, что из его глубины небо казалось узенькой речкой, текущей вверху. У ног Рутерфорда журчал ручеёк, который выбегал из пещеры и продолжал свой путь по дну оврага. Вот там, в вышине, должна быть деревня Эмаи. Отсюда она не видна. Рутерфорд испугался, как бы его не заметили воины, сторожившие частокол, и спрятался в кустах, которыми зарос весь овраг.
Что, если бежать сейчас же, не откладывая? До моря он доберётся в три дня. А там – смерть или свобода!
Но благоразумие говорило ему, что он должен вернуться назад, в деревню. Для этого было много причин. Во-первых, гораздо безопаснее бежать вечером, чем утром, – тогда позже заметят побег. Во-вторых, он оставил у себя в доме свой пистолет, а оружие может очень ему пригодиться. В-третьих, он должен захватить с собой запас пищи по крайней мере на три дня.
Была ещё одна причина: ему хотелось в последний раз поговорить с Эшу.
Рутерфорд нашёл сосновый сук и зажёг его о свою почти догоревшую щепку. С новым факелом в руке он полез обратно в пещеру. Идти назад оказалось труднее, потому что теперь ему приходилось подыматься и подъём был довольно крут. Рутерфорд всё время внимательно осматривал своды, стараясь не пропустить своей шахты, ведущей в дом. Наконец он достиг её. Факел был больше ему не нужен, и он бросил его в ручей. И полез по шесту вверх, как по мачте.
Взобравшись на верхний конец шеста, он вдруг услышал громкий стук. Стук доносился сверху. Он понял, что стучат в дверь его дома. Дверь заперта на щеколду. Быть может, стучат уже давно. Он испугался, как бы не взломали дверь и не нашли подземелья. Тогда всё пропало. Нужно как можно скорее влезть наверх и явиться к ним.
Между верхним концом шеста и полом дома было теперь очень большое расстояние. Хватаясь руками за выступы стенки, вися над чёрной пропастью, Рутерфорд полез вверх и вылез из ямы. В дверь колотили с такой силой, что дрожал весь дом. Очутившись на полу, Рутерфорд торопливо закрыл яму доской и засыпал доску тонким слоем земли. Это заняло полминуты. Тогда он подошёл к двери и открыл её.
За дверьми стоял Эмаи. Он был один. У его ног лежал длинный узкий предмет, завёрнутый в несколько циновок.
Вождь подозрительно оглядел Рутерфорда.
– Отчего ты не выходил, Желтоголовый? – спросил он. – Я очень долго стучал в твою дверь.
– Я спал, – ответил Рутерфорд.
– Спал? – переспросил Эмаи. – Никогда нельзя спать так крепко, Желтоголовый. Хороший воин должен просыпаться от малейшего шороха, чтобы враг не мог незаметно подкрасться к нему.
Подозрительный взор Эмаи скользнул по босым ногам Рутерфорда.
– Скажи, Желтоголовый, – спросил он, – отчего у тебя мокрые ноги?
– Я сейчас нечаянно опрокинул себе на ноги тыкву с водой.
Подозрительность вождя улеглась. Он долго молча смотрел в лицо своему пленнику. И наконец сказал:
– Они хотели съесть твоего друга. Но я им не позволил. Я жалею, что убил его. Он не виноват. Знахарь тоже не виноват. Моя мать была очень старая женщина, и пришла ей пора умереть. Похорони своего друга по обычаям твоей страны. Я принёс его тебе. Вот он.
С этими словами Эмаи откинул край циновки, закрывавшей длинный узкий предмет, который лежал на земле. Рутерфорд увидал окровавленное лицо Джека Маллона.
Он с удивлением взглянул в лицо людоеда, у которого хватило благородства сознаться в своей неправоте.
Не сказав ни слова, Рутерфорд втащил тело своего убитого друга в дом и закрыл дверь.
Рутерфорд похоронил Джека Маллона возле частокола, в нескольких шагах от своего дома. На могильный холмик он поставил деревянный крест. Оставалось только сделать надпись, что здесь лежит матрос Джек Маллон, двадцати лет, убитый новозеландцами. Но к сожалению, Рутерфорд не умел ни читать, ни писать.
Новозеландцы хоронили мать своего вождя. Они отнесли труп старухи к реке и положили его в воду. Через полчаса, вытащив труп из воды, они тщательно отделили мясо от костей. Побросав мясо в реку, они вымыли кости и сложили их в корзину. Эту корзину отнесли назад в деревню и, покрыв циновкой, повесили на верхушку столба, стоявшего посреди пустыря. Столб окружили забором и объявили его табу – всякий, кто к нему прикоснётся, будет убит. Для охраны могилы на корзину поставили злого деревянного божка.
Следующим утром вожди соседних деревень, прибывшие на похороны, отправились в свои владения. Они торопились, потому что время было неспокойное и в окрестностях каждую минуту могли появиться передовые отряды войска Сегюи. Эмаи дал каждому своему гостю для охраны несколько воинов. Длинные пироги переполнились народом и помчались к противоположному берегу реки.
– Беспокоиться нам пока нечего! – кричал Эмаи уезжавшим вождям. – Мы оставили Сегюи возле устья реки Пиако. Он там занят войной с приморскими селениями. Эта война займёт много времени, и, я уверен, они будут здесь не раньше чем через десять дней. А за десять дней мы успеем приготовиться к защите.
Отъезжающие вожди и воины хором запели военную песню. С этой песней они переправились через реку и исчезли в лесу. Пироги остались на противоположном берегу реки, чтобы воины, сопровождавшие вождей, могли возвратиться.
Не прошло и двух часов после их отъезда, как вся деревня всполошилась. Забил барабан. Мужчины, дремавшие на солнцепёке, вскочили и кинулись к воротам. Рутерфорд, услышав шум, побежал вместе с ними. В ворота протиснуться было почти невозможно. Воины, таща копья, мэры, топоры, ножи, ружья, толкались, ломились, сбивали друг друга с ног. В конце концов толпа вынесла Рутерфорда за частокол, и он остановился на склоне холма, который круто спускался к реке. И увидел страшное зрелище.
За рекой, где были расположены деревенские огороды, разбрасывая ногами незрелые дыни и тыквы, сновали тёмные полуголые люди с ружьями в руках. Их было много, этих людей, весь противоположный берег кишел ими, как муравьями. Они хватали женщин, работавших на огороде, связывали их и тащили в лес. Многие женщины пытались сопротивляться, кусались, царапались, и их безжалостно били прикладами.
– Сегюи! Сегюи! – кричали воины Эмаи, в бессильной ярости потрясая копьями.
Они видели, как уводили в плен их жён, матерей, дочерей, и ничем не могли помочь, потому что пироги находились на другом берегу реки.
«Откуда Сегюи достал столько ружей для своих воинов? – подумал Рутерфорд. – Эмаи, разгромив корабль, достал только дюжину ружей. Сколько же кораблей должен был разгромить Сегюи, чтобы снабдить ружьями всю свою армию?»
Эмаи подбежал к самой воде, поднял своё ружьё и выстрелил. Некоторые из его воинов, имевшие ружья, выстрелили тоже. На том берегу двое воинов, вскрикнув, упали. Но сейчас же грянул ответный залп из нескольких сотен ружей. Защитники деревни, стоявшие кучкой на склоне холма, оказались отличной мишенью. Услышав вокруг себя свист пуль, Рутерфорд лёг на траву. Он видел, как вокруг него падали люди. Войско Эмаи стремглав кинулось к узким воротам частокола, давя убитых и раненых. Рутерфорд хотел встать, но кто-то из бегущих в давке наступил ему на лицо ногой. И всякий раз, когда он хотел приподняться, босые ноги перепуганных воинов бросали его снова на землю. Измятый, раздавленный, он потерял сознание.
Но через минуту он очнулся. Тело его мучительно ныло. Подняв голову, он увидел пироги, плывущие через реку. Воины Сегюи переправлялись на другой берег, чтобы штурмом взять деревню Эмаи. Они громко пели хвастливую военную песню. Многие в руках держали палки, на которых торчали отрубленные головы с развевающимися перьями. Это были головы тех вождей, которые недавно гостили в деревне Эмаи. Воины Сегюи встретили их в лесу и убили. Всего два часа назад эти вожди пели ту же самую песню, которую теперь поют их убийцы.
В одной из пирог везли связанных женщин, взятых в плен. Пленницы кричали так громко, что заглушали пение своих поработителей.
Рутерфорд с трудом поднялся на ноги, озирая склон холма, усеянный мёртвыми телами. Живые уже все укрылись за частоколом. Воины Сегюи заметили его с пирог и начали стрелять. Он слышал, как пули пролетали мимо него. Стараясь спасти свою жизнь, он кинулся к воротам, ведущим в деревню.
Но ворота были уже доверху заложены толстыми брёвнами. Деревня приготовилась к защите. Высокий частокол был угрюм и неприступен. Рутерфорд стал громко кричать, прося впустить его. Но обитатели деревни, готовясь к обороне, не слышали его криков. Да если бы и слышали, они не стали бы в такую опасную минуту раздвигать тяжёлые брёвна, загораживавшие вход, чтобы впустить одного человека, и притом чужака. Рутерфорд кричал всё громче, а между тем пули жужжали вокруг, впиваясь в брёвна частокола. Если бы новозеландцы умели лучше целиться, он давно был бы убит. С каждым взмахом вёсел пироги подходили всё ближе и ближе.
Отчаявшись попасть в деревню, Рутерфорд побежал вдоль частокола. Частокол круто поворачивал, и через минуту он укрылся за поворотом. Здесь пули уже не могли его настигнуть. Перед ним был дремучий лес. Он кинулся в заросли исполинского папоротника и пустился бежать без оглядки.
Он бежал до тех пор, пока не выбился из сил. И наконец упал в мягкую ложбинку, укрытую со всех сторон папоротником. Долго лежал он, прислушиваясь к выстрелам, которые громко ухали вдали, заглушаемые шумом леса.
Сначала он ни о чём не думал и только тяжело дышал. Но потом вдруг вспомнил, как воины Сегюи брали в плен женщин.
– Эшу! – в ужасе прошептал он.
Ведь она тоже работала в поле. Как это ему раньше не пришло в голову! Она была там, за рекой, и, конечно, тоже попала в плен.
Он сел. Из-за леса доносился гул многих голосов, щёлканье выстрелов. Он сидел среди папоротников, прислушивался и думал. Эшу безусловно попала в плен, и воины Сегюи перевезли её с собой через реку. Она лежит где-нибудь здесь, в их лагере, совсем недалеко, связанная и избитая.
Рутерфорд вынул из-за пояса нож и внимательно осмотрел его. Потом встал и осторожно побрёл назад, к деревне. Шёл он очень медленно, стараясь не шуметь. Если кто-нибудь заметит его в лесу, он погиб.
День клонился к вечеру. Рутерфорд сквозь ветви сосен видел, что солнце стоит уже довольно низко. Идти ему пришлось долго, гораздо дольше, чем он предполагал. Как далеко убежал он в лес, спасаясь от пуль! Стрельба прекратилась. Но голоса становились всё слышнее – значит Сегюи не увёл ещё своего войска. Рутерфорд раздвигал стебли папоротника и тихонько крался вперёд. Оказавшись в окрестностях деревни, он лёг на траву и пополз. Медленно извивался он, как змея, стараясь не хрустнуть веточкой, не стукнуть камнем. И наконец впереди, между стволами сосен, увидел фигуры двигавшихся людей.
Он замер. Окраина леса, прилегавшая к деревне, была полна воинов. Деревья заслоняли их от Рутерфорда, но по голосам он знал, что они очень многочисленны и находятся совсем близко. Иногда он видел их. Они бродили между деревьями и собирали хворост. Однажды два воина чуть не наткнулись на Рутерфорда. Они прошли в трёх шагах от него. Он притаился в траве, не дыша, и они его не заметили. Воины Сегюи отличались от воинов Эмаи только тем, что почти у каждого за плечами было ружьё. Откуда они достали столько ружей?
Солнце зашло, и наступили сумерки. Рутерфорд с нетерпением ждал темноты. Наконец в полумраке засверкали пока ещё бледные костры осаждающих. Рутерфорд осторожно пополз вперёд, к деревне. Он держался кустов, зарослей папоротника, и его не замечали. И вот впереди, на фоне почти совсем потемневшего неба, он увидел частокол.
Деревня, притаившись, молча ждала нападения. Рутерфорд подумал, что нападающим нелегко будет взять эту деревянную крепость. Всякий смельчак, который рискнёт взобраться на частокол, будет немедленно сброшен оттуда копьём. Доказательством этому служили трупы, разбросанные вокруг и освещённые прыгающим светом костров. А сквозь толстые брёвна стен не пройдёт никакая пуля.
Но скоро Рутерфорд понял, что нового штурма крепости не будет. Сегюи решил овладеть крепостью другим способом. Его воины собирали в лесу сухой хворост и складывали его кучками возле частокола. Достаточно будет одной головни из костра, и всю крепость охватит пламя. Огонь заставит пасть эти неприступные стены. Эмаи совершил ошибку, подпустив врагов так близко к своей деревне. Впрочем, как он мог им помешать? У него полтораста воинов, а у Сегюи не меньше двух тысяч. У него дюжина ружей, у Сегюи не меньше двух тысяч. У него дюжины ножей, у Сегюи несколько сотен. Увидев сложенный вокруг частокола хворост, Рутерфорд знал, что участь деревни решена.
Он полз по лагерю осаждающих. Воины сидели возле ярких костров, а он держался в темноте, и они не видели его. Он медленно передвигался от костра к костру, ища взятых в плен женщин.
И наконец он нашёл их.
Женщины были привязаны к соснам шагах в пятидесяти от частокола родной деревни. Каждую из них прикрутили к стволу не спиной, а грудью, вероятно для того, чтобы они не видели происходящего вокруг. Пленницы молчали, словно мёртвые, и Рутерфорд догадался, что им заткнули рты.
Неподалёку от них горел костёр. Вокруг костра сидели воины – человек десять – и жарили на камнях рыбу. Они были так заняты своим делом, что на женщин не обращали никакого внимания. Свет костра терялся среди деревьев, и пленницы находились почти в темноте. Рутерфорд тихо крался между ними, ища Эшу. Он осмотрел больше двадцати неподвижных женских фигур, прежде чем заметил её. Лицо девушки было крепко прижато к стволу сосны. Тело её оказалось опутанным, словно паутиной, множеством тонких верёвочек, и она не могла пошевелить ни рукой ни ногой.
Рутерфорд осторожно поднялся на ноги и вынул свой нож. Быстро перерезал он все верёвки, одну за другой. Девушка, почувствовав, что связывавшие её путы уничтожены, обернулась. Только теперь увидела она своего освободителя.
– Идём, Эшу, – прошептал он.
Она ничего не ответила и схватилась обеими руками за свой рот. Он вдруг заметил, что в её широко раскрытый рот вложен большой кусок дерева, мешающий ей говорить. Он с силой выдернул деревяшку у неё изо рта. Она застонала.
И в ту же минуту сзади прогремел выстрел. Воины, сидевшие у костра, заметили его. Схватив девушку за руку, он стремительно потащил её в лес, в темноту. Грянули новые выстрелы, и он услышал сзади топот ног. За ними гнались.
Он чувствовал, что Эшу не может бежать. У неё затекли от верёвок ноги. Она падала при каждом шаге, и ему приходилось волочить её за собой по земле. Он поднял её, взвалил себе на плечи и побежал.
Весь лагерь осаждающих всполошился. За ним гналась уже целая толпа. Жужжали пули, но он оставался невредим, так как плохо был виден во тьме. Погоня настигала его. Тяжёлая ноша, которую он тащил на плечах, замедляла его бег. Он мчался, сам не зная куда, не разбирая дороги, ломая кусты и ветви. Иногда он неожиданно менял направление, чтобы сбить своих преследователей с толку. Но они всякий раз опять замечали его, и погоня возобновлялась.
Сердце его стучало. Он чувствовал, что бежит медленнее. За спиной он уже слышал дыхание воина, который бежал впереди всех с копьём в руках. Рутерфорд знал, что сейчас это копьё вонзится ему в спину.
– Брось меня, – задыхаясь, прошептала Эшу. – Убегай сам. Я мешаю тебе бежать.
Но Рутерфорд собрал последние силы и, не оглядываясь, помчался дальше. Погоня была уже совсем близко. Он ни на что не надеялся и всё же бежал.
И вдруг земля выскользнула у него из-под ног. Он почувствовал, что летит по воздуху куда-то вниз, в чёрную пропасть. Со страшной силой ударился он обо что-то. Рот и глаза залепило ему рыхлой землёй.
Рутерфорд с трудом сел, плюясь и фыркая. От ушиба ныла вся спина. Глянув вверх, он увидел две высокие земляные стены, между которыми извивалась узкая тёмно-синяя речка неба, усеянная яркими звёздами. Ему сделалось дурно при мысли, что он упал с такой высоты.
– Где мы? – спросила Эшу чуть слышным голосом.
Она лежала рядом с ним и испуганно глядела вверх.
– Мы в овраге, – сказал Рутерфорд. – В овраге за деревней. К счастью, мы упали на кучу песка. Только это спасло нас.
– А где тот большой страшный воин, который гнался за нами?
– Он остался там, наверху. Они больше не будут преследовать нас, – рассмеялся Рутерфорд. – Они уверены, что мы разбились насмерть.
По дну оврага с тихим плеском бежал ручеёк. Рутерфорд заметил его, потому что в нём отражались звёзды. Подойдя к ручейку, Рутерфорд с наслаждением вымыл разгорячённое лицо. Неужели это тот самый ручеёк, который течёт из его подземелья? Поражённый этой мыслью, Рутерфорд обернулся к девушке и сказал:
– Идём!
– Куда? – спросила Эшу. – Ближайший выход из этого оврага в двух днях пути отсюда.
– Идём! – настойчиво повторил Рутерфорд и протянул руку, чтобы помочь ей встать.
Эшу поднялась, но сейчас же, вскрикнув, снова повалилась на песок. Падая в овраг, она растянула себе связки на левой ноге и ходить не могла. Рутерфорд взвалил её на плечи и понёс. Он быстро шагал по дну оврага, направляясь против течения ручья.
Почти всё дно оврага было завалено острыми камнями, и, упади они немного правее или левее, их ждала смерть.
Ломая кусты, раздвигая тростник, Рутерфорд шёл всё дальше. Наконец ручей круто свернул, и Рутерфорд нащупал руками вход в пещеру. Он тащил удивлённую и испуганную Эшу по тёмным подземным коридорам, ощупью находя себе путь во мраке. Девушку он придерживал на плече левой рукой, а правой беспрерывно касался потолка, чтобы не пропустить шахты, ведущей наверх, в его дом. В конце концов он нашёл эту шахту и остановился.
– Держись крепче! – прошептал он девушке.
Эшу обхватила его шею руками и повисла у него на спине. Он полез по шесту вверх. В узкой, как печная труба, шахте им двоим было тесно, и они с трудом протискивались вперёд. Шест гнулся под их двойной тяжестью. И всё же они благополучно добрались до его верхушки.
– Становись мне на плечи, Эшу, и подыми доску, которую найдёшь у себя над головою, – сказал Рутерфорд.
И через минуту они были уже в доме пленников. Но Эшу всё ещё не понимала, где она находится, и испуганно жалась к своему спасителю. Рутерфорд отодвинул щеколду и распахнул дверь.
Им в лицо хлынул такой ослепительный свет, что они на мгновение зажмурились. По земле бегали тени. Прыгающие языки пламени со всех сторон лизали чёрное небо.
– Мы в нашей деревне! – воскликнула Эшу.
– Воины Сегюи подожгли частокол, – сказал Рутерфорд.
Частокол горел сразу во многих местах. С грохотом рушились тяжёлые брёвна. Люди, окружённые кольцом огня, беспомощно метались под гам собак и плач детей. Воины подымали копья – им хотелось скорее сразиться с врагом. Но враг был неуязвим, заслонённый стеной пламени.
Ветер носил искры по воздуху, и соломенные хижины вспыхивали одна за другой. Они сгорали сразу, с необыкновенной быстротой – в одно мгновение на месте большой хижины оставалась маленькая тёмная кучка пепла. Хозяева даже не пытались спасать свои жилища – они знали, что загоревшуюся солому потушить невозможно.
В самом конце улицы возле заложенных брёвнами ворот частокол внезапно рухнул, образовав широкое отверстие. В это отверстие хлынули осаждающие, прыгая босыми ногами через горящие поваленные столбы. Защитники деревни преградили им дорогу. Наконец-то враги сошлись лицом к лицу. На таком близком расстоянии ружья были бесполезны, и завязался отчаянный рукопашный бой.
При ярком пламени пожара Рутерфорд с порога своего дома видел, как впереди защитников мелькали длинные перья Эмаи. Верховный вождь с необыкновенной ловкостью владел мэром, и рука его не знала промаха. Рядом с ним стояли его воины, готовые защищать каждый вершок родной улицы. Но как их мало, храбрых защитников, и как многочисленны нападающие! Все воины, которых Эмаи послал сопровождать соседних вождей, погибли. Другие пали на склоне холма перед деревней. И теперь у Эмаи осталось всего несколько десятков человек, преграждающих путь целому полчищу врагов.
Они медленно отступали меж двух рядов горящих хижин. С каждой минутой их становилось всё меньше. То один, то другой падал под ноги врагам, ожесточённо продвигающимся вперёд. Эмаи находился всё время в первом ряду защитников, в самой гуще боя. Он, казалось, был неуязвим. Всякий, кто пробовал приблизиться к нему, падал под тяжестью его мэра, прежде чем успевал опомниться. Копья, летящие в него издалека, он ловил на лету рукой и швырял назад. И всё же он отступал.
Враги овладели уже половиной деревни и ловили перепуганных свиней, выскочивших из своих загородок. Эмаи отступил мимо висячей могилы своей матери, мимо своей пылающей хижины – самой большой во всей деревне. Скоро ему некуда будет отступать. Сзади, шагах в сорока, пылающий частокол, а за частоколом – глубокий овраг.
Окружив хижину верховного вождя, многие воины Сегюи непременно захотели проникнуть в неё, надеясь найти в ней несметные богатства. Они, обжигаясь, голыми руками разгребали пылающий тростник и разбрасывали его во все стороны. И вдруг раздался взрыв, встряхнувший весь холм, на котором стояла деревня. Хижина взлетела в воздух. На её месте в земле появилась глубокая воронка, вокруг которой лежали обгорелые трупы. Это в хижине вождя взорвалась бочка с порохом, привезённая с «Агнессы».
Взрыв произвёл среди наступающих такие опустошения и так испугал их, что они, растерявшись, в тревоге хлынули назад, давя друг друга.
– За мной! – крикнул Эмаи.
Горсть храбрецов не отставала от него ни на шаг. Враги дрогнули под этим отчаянным натиском и покатились обратно меж двух рядов догоравших хижин. Эмаи пядь за пядью возвращал себе родную деревню. Вот он вновь овладел пепелищем своего дворца, вот опять висячая могила его матери находится за широкой спиной сына. Была минута, когда казалось, что Эмаи выгонит врагов из деревни за частокол.
Но воины Сегюи скоро опомнились. Под напором задних рядов передние остановились и снова перешли в наступление. Защитников деревни оставалось слишком мало. Их было так мало, что они с трудом загораживали улицу и опасались, как бы их не обошли с тылу. Они бились с отчаянным, безнадёжным мужеством, но опять отступали, и на этот раз быстрее, чем прежде.
И вот их загнали в самый конец деревни. У Эмаи теперь было не больше тридцати человек. За ним горел частокол. Они уже все твёрдо знали, чем кончится битва: их вдавят в огонь и они сгорят.
Вдруг совсем рядом Эмаи увидел бревенчатый дом своего белого пленника. На пороге стоял огромный человек с огненными волосами и махал ему здоровенной рукой. Маленький отряд теснимых воинов, ища прикрытия сзади, решил отступить к плотным стенам этого домика… Едва Эмаи оказался возле двери, как Рутерфорд схватил его за плечи и втащил внутрь. Все бойницы были открыты, и свет пожара проникал в комнату. Эмаи увидел девушку, сидевшую на полу.
– Эшу! – вскричал он дрогнувшим голосом. – Ты здесь? Я думал, что ты у них, в плену…
Рутерфорд откинул ногой доску и показал вождю чёрную яму.
– Здесь ваше спасение, – сказал он. – Пусть воины по одному спустятся туда, вниз, и все вы будете свободны.
Вождь молчал и не двигался с места.
– Ты мне не веришь, Эмаи? Спроси свою дочь.
– Он говорит правду, отец, – сказала девушка.
Бой происходил возле самых дверей дома. Эмаи по одному втаскивал своих воинов в комнату и каждому приказывал спуститься в яму. Воины не понимали, в чём дело, но повиновались беспрекословно.
– Идите по течению ручья! – кричал им вслед Рутерфорд.
В доме стало жарко и запахло дымом. Нападающие повторили свой манёвр – они подожгли заднюю стену дома. Когда снаружи не осталось ни одного воина, Рутерфорд захлопнул дверь и закрыл её на задвижку.
– Теперь вы должны спуститься, – сказал он Эшу и Эмаи.
В дверь бешено колотили палками. Её крепкие сосновые доски гнулись.
– Иди и ты с нами, – проговорил Эмаи, обращаясь к Рутерфорду.
– Нет, я останусь, – ответил Рутерфорд. – Я должен завалить вход в подземелье, чтобы они не нашли его и не пустились за нами в погоню.
Он вынул из-под сена свой пистолет, сунул его в бойницу возле самой двери и выстрелил. Стук в дверь сразу прекратился. Он снова и снова заряжал свой пистолет и снова стрелял. Сквозь круглое отверстие бойницы он видел, что осаждающие отошли далеко в сторону и не смеют приблизиться к двери. Комната наполнилась удушливым дымом, дышать стало почти невозможно. На стенах от жары пузырилась смола. Сквозь щели между брёвнами врывалось пламя. А Эмаи всё ещё стоял возле ямы, не решаясь спуститься и оставить Рутерфорда одного.
– Иди! – крикнул ему Рутерфорд. – Ты должен нести свою дочь, потому что она не может ходить. Не бойся, – прибавил он, усмехаясь, – я скоро догоню вас.
Эмаи взвалил на плечи Эшу и исчез вместе с нею в яме. Оставшись один, Рутерфорд сунул свой пистолет за пояс и взял топор. Одним ударом разрубил он проволоку, которая привязывала жерди крыши к верхним брёвнам сруба. Жерди сразу погнулись и осели под тяжестью наваленной на них земли. Держа в руке конец проволоки, Рутерфорд спустился в яму и крепко обхватил ногами верхнюю часть шеста. Опершись спиной о стену шахты, он изо всех сил дёрнул за проволоку.
Жерди крыши съехали с бревён, и всё сразу рухнуло вниз в комнату. Вход в подземелье был завален трёхфутовым слоем земли.
– Ну, теперь они никогда не догадаются, куда мы исчезли, – сказал себе Рутерфорд, опускаясь по шесту.
Через минуту он был уже в овраге. Эмаи, Эшу и воины ждали его. Он с жадностью вдыхал свежий ночной воздух – лёгкие его были отравлены дымом пожара.
– Мне не нужен такой раб, как ты, Желтоголовый, – говорил Эмаи. – Мне нужен такой вождь. Ты хитёр, ты храбр, и ты рождён быть вождём.
Ночь кончалась, небо бледнело, но на дне оврага было ещё темно. Они быстро шли вперёд меж двух отвесных высоких склонов. Овраг был порой так узок, что им приходилось идти гуськом. Они шлёпали босыми ногами по воде ручья, который сопровождал их от самой пещеры.
– И клянусь, я сделаю тебя вождём, Желтоголовый, когда прогоню Сегюи из моей страны, потому что ты велик и мудр, – продолжал Эмаи. – А Сегюи я отомщу. Я собственной рукой разобью ему голову и истреблю весь его род.
Их осталось всего двадцать шесть человек, считая Эшу, которую воины поочерёдно несли на плечах. Все до одного были ранены – кто хромал, кто не мог двинуть перебитой рукой, кто лишился уха и глаза. Эмаи, исцарапанный с ног до головы, был мокрый от собственной крови. И всё же они думали только о мести. Снова выстроить родную деревню, освободить своих жён, сестёр, дочерей из рабства – это была их единственная мечта, и они не забывали о ней ни на минуту.
– Нет, ты будешь вождём раньше, чем я вернусь и убью Сегюи, – говорил Эмаи. – Если бы не ты, от нашего племени не осталось бы в живых ни одного человека. Я возведу тебя в вожди, едва мы придём в страну Таранаки, к моим друзьям и союзникам. Я верховный вождь и могу сделать вождём кого пожелаю.
Рутерфорд молчал. Стало уже совсем светло, и Эмаи решил, что продолжать путешествие днём слишком опасно: кто-нибудь может увидеть их сверху. Найдя небольшое углубление под скалой, висевшей над оврагом, они все укрылись в нём. Воины убили копьями несколько куропаток, которые во множестве гнездились на дне оврага. Они съели их сырыми, потому что разводить огонь было опасно – враги могут заметить дым костра. Рутерфорд, несмотря на сильный голод, съел очень немного – он так и не привык есть сырое мясо.
Они просидели под скалой весь день, но, едва стемнело, снова тронулись в путь по бесконечному оврагу. Мало-помалу овраг становился не таким глубоким, а стены его не такими отвесными. В конце концов на третью ночь пути им удалось выбраться из него. Они вступили в лес.
Эмаи повёл свой маленький отряд к югу, в далёкую страну Таранаки.
– Старый Отако, верховный вождь племени Таранаки, был другом моего отца, – говорил Эмаи. – Он примет меня как брата и поможет мне победить моих врагов.
Первое время они шли только по ночам, а днём укрывались в самой глухой чаще леса. Иногда в лесу они встречали людей. Это были беглецы из разграбленных Сегюи деревень. Среди них иногда находились и женщины. Большинство беглецов принадлежало к племени Эмаи. Но порой среди них попадались представители и других племён – ведь Сегюи разгромил всю северную часть Северного острова Новой Зеландии. Все они, изголодавшиеся, перепуганные, преследуемые, присоединялись к Эмаи и вместе с ним шли на юг. Отряд всё увеличивался, и после трёх недель пути по разорённой стране их было уже около пятисот человек.
Иногда они натыкались на пепелища сожжённых деревень. Там, где прежде был частокол, торчали обгорелые брёвна, редкие, словно поломанные зубы. Обглоданные человеческие кости свидетельствовали о страшных пирах, которые недавно здесь происходили. Наши путники всегда огибали стороною эти жуткие развалины, боясь встретиться с врагами.
Питались они очень скверно – редко-редко удавалось им убить одичалую свинью, убежавшую в лес из какого-нибудь разграбленного селения. Они глотали всё, что попадалось им под руку: голубиные яйца, улиток, червей, пауков, корни папоротника. Эмаи запрещал жечь костры, и всю пищу приходилось есть сырой. Рутерфорд страдал от этого больше всех и сильно похудел.
Нога Эшу скоро поправилась, и теперь девушка шла сама, без посторонней помощи. Она, как верный пёс, не отставала от Рутерфорда ни на шаг. Она доставала для него папоротниковые корни и делилась с ним птичьими яйцами, которые находила в гнёздах.
Страна вокруг них становилась мало-помалу всё гористее. Круглые холмы северной части острова сменились настоящими горными кряжами. Путники пробирались узкими ущельями меж огромных серых скал. Взбираться на склоны гор было слишком рискованно, потому что там их могли бы заметить издалека. Часто им приходилось перебираться вброд через стремительные речки с ледяной водой. Эти речки были так холодны потому, что они образовались из снега, тающего на вершинах гор. Но несколько раз им попадались и горячие ключи, окружённые клубами пара. Вода в этих ключах так горяча, что к ней невозможно прикоснуться. Горячие ключи били из земли высоко вверх, словно исполинские фонтаны. Они доказывали, что вулканические силы, поднявшие некогда Новую Зеландию со дна океана, ещё не утихли. Рутерфорд во время этого путешествия не раз видел вулканы, над которыми вились дымки.
Эмаи вёл их к огромной далёкой горе, снежная вершина которой ослепительно сверкала на солнце. Гора эта была гораздо выше всех окрестных гор.
– За ней находится страна Таранаки, – сказал Эмаи, показывая Рутерфорду гору. – Когда гора окажется сзади нас, мы будем у наших друзей.
Рутерфорд вспомнил, что видел эту снежноглавую гору с моря, когда «Агнесса» блуждала возле берегов Новой Зеландии, подыскивая удобную бухту, чтобы пристать. Капитан Коффайн называл её горою Эгмонта.
Наконец они вышли из разорённого края. И стали попадаться деревушки, не тронутые войной и пожаром. Жители этих деревушек встречали путешественников очень дружелюбно. Они боялись, что Сегюи явится и к ним. Поэтому всех врагов Сегюи они считали своими союзниками. Армия Сегюи страшила их главным образом своими ружьями. Эти обитатели центральной части острова совсем не имели огнестрельного оружия.
Вожди деревень оставляли Эшу и Эмаи ночевать в своих хижинах. Они щедро угощали гостей. Все видели, с каким уважением Эмаи относится к Рутерфорду, и относились к нему так же. Слава о том, как он пробрался во вражеский лагерь, как он освободил пленницу, как он вырыл подземный ход и обманул этим Сегюи, распространялась из деревни в деревню. Его огромный рост, огненные волосы и белая кожа восхищали простодушных новозеландцев. Рутерфорда всюду встречали как вождя, хотя он не был ещё вождём. Спал он вместе с вождями, по правую руку Эмаи. Все охотно кормили его, и он скоро опять пополнел.
Теперь, когда можно было идти днём, они шли гораздо быстрее. Обогнув гору Эгмонта, они вошли в страну Таранаки, о которой так страстно мечтал Эмаи.
Таранаки – приморская страна. Она расположена на берегу широкого Кукова пролива. Море! Ведь только море могло принести Рутерфорду избавление, могло вернуть его на родину. Жадным взором оглядывал он горизонт – не видно ли где-нибудь паруса? Но море было нелюдимо и пустынно.
Они посетили в Таранаки много деревень, которые показались Рутерфорду богаче деревень племени Эмаи. Огороды вокруг них были обширны, в загородках хрюкали свиньи. Но главным промыслом племени Таранаки было рыболовство. Флот, состоявший из множества больших пирог, шнырял целыми днями у берега. Рутерфорд не раз видел, как рыбаки, стоя на носу пироги, убивали копьями колоссальных акул. Вонючий акулий жир таранакцы считали лакомством и любили больше свиного сала. Во время каждого отлива всё население страны выходило на берег собирать рыб и раковины. Раковины ели только сырыми.
Наконец они прибыли в самую большую деревню страны, где жил Отако, верховный вождь племени. Эта деревня по своим размерам превосходила все, которые до сих пор видел в Новой Зеландии Рутерфорд. В ней жило не меньше тысячи человек.
Отако встретил гостей у ворот. Толпа восторженно кричала: «Айр-маре!» Женщины царапали себе лица. Гости прошли за частокол и сейчас же были размещены по хижинам. Верховный вождь отвёл Эмаи, Эшу и Рутерфорда к себе.
Отако был уже совсем сед, но ходил легко, словно молодой человек, и так быстро, что гости едва поспевали за ним. Высокий, худощавый, мускулистый, он, несмотря на свой возраст, казался очень крепким и сильным. Голову его украшали бесчисленные перья, одно из которых поразило Рутерфорда своей необычайной величиной. Это было перо вымершей птицы моа, доставшееся Отако по наследству от отца и деда.
Хижина Отако была ещё больше, чем хижина Эмаи. Перед её дверью горел огонь, вокруг которого сидело человек десять-двенадцать мужчин. Это были младшие вожди племени Таранаки. Они жарили большую свинью. Увидев гостей, они подвинулись и уступили им место возле костра.
Эмаи стал рассказывать о том, как Сегюи разрушил его деревню. Рассказывал он, в общем, правдиво, но необыкновенно хвастал храбростью и сказочной силой своих воинов. Врагов он называл собаками, свиньями, попугаями, акулами и с презрением говорил об их трусости, подлости, глупости. Свои достоинства он с редким благородством оставлял в тени, но зато своих друзей и родственников превозносил свыше всякой меры.
– Мой храбрый племянник Кайморо, – кричал он, – перебил сто шестьдесят этих вонючих псов и умер, как подобает умирать потомку великих героев.
Или:
– Гаула, мальчишка, никогда не бывавший в сражении, каждым ударом копья убивал трёх этих глупых попугаев. Я хохотал, глядя, как толстые, словно свиньи, воины Сегюи убегали от ребёнка, который недавно научился ходить. Они набросились на него целым войском, и только тогда он упал.
Эмаи поминутно вскакивал, размахивал мэром и показывал, как сражался каждый из его воинов. Но несмотря на такие преувеличения, из его рассказа стали совершенно понятны те три причины, благодаря которым Сегюи оказался победителем. Во-первых, враги появились возле деревни на целые полторы недели раньше, чем их ожидали. Во-вторых, их было много. В-третьих, копьями и мэрами ничего не сделаешь против ружейных пуль.
– Неужели у всех были ружья? – спросил Отако.
– Почти у всех, – ответил Эмаи. – Если бы у них не было ружей, мы могли бы делать вылазки и не позволить им поджечь частокол.
Когда Эмаи рассказал о спасении своей дочери, о подземном ходе, все с уважением взглянули на Рутерфорда.
Но Рутерфорд не слушал слов Эмаи. Во время всего его рассказа он пристально разглядывал человека, который сидел тут же, возле костра, и жевал свинину.
Перья на голове незнакомца и татуировка на лбу свидетельствовали, что он был одним из младших вождей племени Таранаки. Плечи свои он покрыл циновкой, в руке держал мэр, у ног его лежало копьё. Несколько раз во время рассказа Эмаи он вставлял короткие замечания и говорил по-новозеландски свободно, легко, правильно, как прирождённый новозеландец. Но кожа на лице этого человека, изрытая татуировкой, была не коричневая, а белая, как у самого Рутерфорда.
Когда свинью съели и все встали, чтобы идти спать, белокожий новозеландец подошёл к Рутерфорду и сказал вполголоса по-английски:
– Приходи ко мне в хижину. Третья слева от ворот.
Проведя ночь в хижине Отако, Рутерфорд встал на рассвете, когда все ещё спали, и пошёл искать жилище белого новозеландца. Хижина, в которой жил белый, по внешнему виду ничем не отличалась от прочих хижин деревни. Рутерфорд остановился у входа.
– Заходи, – произнёс кто-то на чистом английском языке.
Рутерфорд нагнулся и вошёл. В полумраке он увидел человека, который сидел на сене, очевидно только что проснувшись. Рядом спала женщина, придерживавшая во сне руками двух маленьких спящих детей. В хижине был только один европейский предмет – превосходное двуствольное ружьё, которое висело на стене.
– Садись, Рутерфорд, – сказал хозяин хижины.
Рутерфорд вздрогнул, услышав своё имя. Новозеландцы называли его Желтоголовым. Откуда этот человек может знать, как его зовут на самом деле?
– Кто сказал тебе, как меня зовут? – спросил он.
– Твой приятель Джон Уотсон, – ответил белый новозеландец. – Он рассказывал мне о вас всех. Я, вспомнив его слова, сразу узнал тебя по твоему росту и твоим рыжим волосам.
– Джон Уотсон! Ты видел Джона Уотсона? – вскрикнул Рутерфорд.
– Да, видел. В прошлом году мы с Отако совершили большое путешествие на север и провели несколько дней в деревне вождя Ренгади. Уотсона держали взаперти. Днём и ночью его сторожили восемь воинов. Но мне позволили поговорить с ним, потому что я вождь и живу здесь очень давно. Уотсон рассказал, что, несмотря на охрану, ему удавалось одиннадцать раз убежать из деревни. Всякий раз его настигали в лесу и приводили обратно. Он был неукротимый человек и не мог примириться с пленом.
– Был? Почему ты говоришь – был? – в тревоге спросил Рутерфорд. – Разве сейчас его уже нет?
– Его убили.
– За что?
– За то, что он убил своего хозяина, старого вождя Ренгади. Ночью, через несколько часов после моего разговора с ним. Он проломил заднюю стену своей хижины и бежал – в двенадцатый раз. Его заметили, когда он находился уже возле самых ворот. А в это время Ренгади проверял стражу, охранявшую деревню. Увидев беглеца, он вместе с тремя воинами кинулся ему наперерез. Джон Уотсон вырвал из рук одного воина мэр и раскроил вождю череп. Через минуту он сам был заколот копьём.
Рутерфорд низко опустил голову. Ему стало тяжело и больно. Бедный Уотсон! А он-то думал, что из них шестерых погиб только Джек Маллон.
– Не видел ли ты ещё кого-нибудь из матросов «Агнессы»? – тихо спросил он после продолжительного молчания.
– Видел.
– Кого?
– Джефферсона. Мы гостили у его хозяина, вождя Ваны. Джефферсон сошёл с ума.
– Я так и думал! – вскричал Рутерфорд.
– Добрый Вана очень его любит, гордится им и всем его показывает. Джефферсон ничего не помнит. Он разучился даже говорить. Я спрашивал его, как ему живётся, не скучает ли он по родине, не обижает ли его кто-нибудь. Но в ответ он только бессмысленно мычал. Целыми днями он лежит, словно бревно, на сене и смотрит вверх. Из оцепенения он выходит, только когда ему приносят еду. Ест он много и с необыкновенной жадностью. Вана кормит его очень щедро, и он так растолстел, что едва пролезает в дверь хижины…
– А не встречал ли ты Джона Смита и Томпсона? – спросил Рутерфорд. – Что с ними?
– Нет, повидать их мне не удалось. Они либо убиты, либо находятся в плену у Сегюи. Ведь Сегюи уничтожил деревни, в которых они жили.
Женщина, спавшая на сене, открыла глаза и стала внимательно разглядывать Рутерфорда.
– Это моя жена, дочь Отако, – сказал белый дикарь. – Она ни слова не понимает по-английски. Дети мои растут как настоящие новозеландцы и ничем не отличаются от прочих здешних детей. Только кожа у них немного светлее.
– А кто ты такой? – спросил Рутерфорд.
– Меня зовут Джеймс Маури, – ответил белый дикарь. – Я беглый австралийский каторжник.
Он пристально взглянул Рутерфорду в лицо, чтобы увидеть, какое впечатление произвело на него это признание. Но лицо Рутерфорда не изменилось. Тогда беглый каторжник продолжал:
– Я был английским ткачом. Мы работали вручную, каждый у себя на дому. Наша работа кормила нас, хотя мы были очень бедные люди. Но скоро купцы построили суконную фабрику. На этой фабрике поставили машины. Фабричное сукно стоило вдвое дешевле нашего. И никто не стал покупать наше сукно. Нечего стало есть. Моя дочка умерла от голода. Тогда мы, ткачи, собрались толпой, пошли на фабрику и сломали все проклятые машины. Нас арестовали и отправили в Австралию на каторжные работы. Три года я носил кандалы и мостил австралийские дороги. Наконец мне посчастливилось бежать, и я пробрался в Порт-Джэксон. Там я поступил матросом на корабль. Наш корабль зашёл в Новую Зеландию и остановился вот здесь, у этих берегов, в Куковом проливе, чтобы набрать пресной воды и пограбить дикарей. Пока мы стояли на якоре, я поссорился с одним матросом, подлым и грубым человеком. Он знал мою тайну. Рассердившись на меня, он пошёл к капитану и сказал ему, что я беглый каторжник. Капитан заявил, что, вернувшись в Австралию, он отдаст меня полиции. Тогда я бежал с корабля на берег и пришёл в эту деревню. Отако принял меня очень ласково. Я живу здесь уже восемь лет, и это самые счастливые годы в моей жизни. Я не уеду отсюда, даже если мне пообещают полное прощение. Я ненавижу Англию!
– А как ты стал вождём, Джеймс Маури?
– Я отличился во многих боях. Отако очень любит меня. Он ничего не предпринимает без моего совета. Я здесь вроде первого министра. Веду всю политику и всю торговлю племени, заключаю союзы, объявляю войны. Впрочем, я человек миролюбивый и мир предпочитаю войне. Благодаря союзам, которые я заключил с нашими соседями, Таранаки теперь самое сильное племя на всём побережье Кукова пролива. И если бы не Сегюи, могущественнее нас не было бы никого на всём острове. Но против ружей Сегюи мы ничего поделать не можем…
– Скажи, Джеймс Маури, откуда у Сегюи ружья? – перебил его Рутерфорд.
– Их подарил ему английский король.
– Английский король! Разве английский король был в Новой Зеландии?
– Нет. Но Сегюи был в Англии и представлялся английскому королю.
– Когда?
– Он вернулся на родину всего полтора года назад. Неужели ты не слышал об этом? Ведь ты тогда уже находился в плену.
– Я в первый раз это слышу! – воскликнул Рутерфорд.
– Лет шесть назад Сегюи был верховным вождём одного маленького племени на восточном побережье нашего острова. Капитан какого-то торгового судна отвёз его в Англию. Там Сегюи приняли как вельможу, а полтора года назад английский военный корабль высадил его снова на берег Новой Зеландии вместе с двумя тысячами ружей.
«Сюда приходил английский военный корабль, который мог взять меня на родину, а я ничего не знал об этом!» – с горечью подумал Рутерфорд. Но мысли своей вслух не высказал, потому что Джеймс Маури стал таким новозеландским патриотом, что доверять ему планы о побеге было опасно. Вместо этого Рутерфорд спросил:
– А зачем английский король дал ему столько ружей?
– Английский король заключил с Сегюи договор, что тот покорит всю Новую Зеландию и подарит её Англии. Тогда Англия получила бы ещё одну богатую колонию, а Сегюи был бы здесь чем-то вроде королевского наместника. Вот какой ценой Сегюи достались его ружья. Но Сегюи решил перехитрить английского короля. Англия отсюда далеко. Он покоряет своими ружьями Новую Зеландию, но не для Англии, а для самого себя.
Джеймс Маури помолчал и наконец прибавил:
– Хитёр Сегюи, но в конце концов Англия перехитрит его.
– Каким же образом? – спросил Рутерфорд.
– Эта война целые племена стирает с лица земли. Десятки тысяч новозеландских воинов уже пали в бою. Множество крепких и-пу сожжено. Сегюи свирепый людоед. С тех пор как он вернулся из Европы, его войско ест почти одно только человеческое мясо. Война отвлекает жителей от охоты, от земледелия, стране грозит голод. Ещё несколько лет такой истребительной войны, и Новая Зеландия превратится в пустыню. Тогда Англия завоюет её голыми руками.
Рутерфорд сосредоточенно слушал своего собеседника. Он боялся пропустить хотя бы одно слово. До сих пор он жил как впотьмах, он не понимал, что совершается вокруг него. А для того чтобы правильно поступать, чтобы действовать самому, нужно знать решительно всё о жизни той земли, куда его забросила судьба.
– Новая Зеландия превратится в пустыню, – продолжал Джеймс Маури, – если мы не положим предел этому разорению. Вся северная и центральная часть острова в руках Сегюи. Но этим побережьем владеем мы. Нас от Сегюи отделяют горы. Если он выступит против нас, мы встретим его в наших горах, где нам известна каждая тропинка, и он будет разбит, несмотря на все свои ружья. Он знает это и ждёт, чтобы мы первые пошли на него войной. Ну что ж, он дождётся. Настанет время – мы пойдём и победим.
– Когда же настанет это время?
– Когда у нас будет немного больше ружей, чем сейчас.
– А разве у вас сейчас есть ружья?
– Вон гляди, – сказал Джеймс Маури, показывая Рутерфорду ружьё, висевшее на стене.
– И ты думаешь, что одно твоё ружьё лучше тех двух тысяч, которые у Сегюи! – рассмеялся Рутерфорд.
– У нас не одно ружьё, а двести, и скоро будет ещё больше, – ответил Джеймс Маури. – Ружья нам привозят китоловные суда, которые останавливаются здесь, в Куковом проливе, чтобы запастись водой и лесом. Мы разрешаем китоловам выйти на берег, набрать воды, нарубить дров и за это берём с них дань ружьями и порохом. Китоловы охотно соглашаются на такую сделку. Они отлично знают, что, если мы не захотим, им не удастся выйти на берег.
– И часто вас посещают эти китоловы?
– Примерно раз в два года. Иногда чаще, иногда реже.
«Как хорошо, что я попал в Таранаки!» – радостно подумал Рутерфорд. Погасшие было надежды снова вспыхнули в его сердце.
Долго прожил Рутерфорд в стране Таранаки, а суда китоловов не появлялись. Каждый день выходил он на берег и подолгу смотрел в бушующее море. Но море было пустынно. Он не видел никаких судов, кроме новозеландских пирог. Грустный возвращался он в деревню. Но надежды не терял и на следующее утро снова шёл к морю.
Отако и Маури ждали китоловов с таким же нетерпением, хотя совсем по другим причинам. Им хотелось поскорее получить ружья и начать войну против Сегюи.
– Они запоздали, но они непременно явятся, – уверенно говорил Джеймс Маури, – нужно только подождать ещё немного.
Маури очень нравился Рутерфорду, и оба англичанина скоро подружились. Но Рутерфорд не признавался своему новому другу в том, что мечтает вернуться на родину. Беглый каторжник стал настоящим новозеландцем, ненавидел Англию, в которой испытал столько мук, и всем сердцем привязался к своей новой отчизне. Рассказывать ему свои планы о возвращении в Англию было так же опасно, как рассказывать их Эмаи или Отако.
Рутерфорд и сам полюбил Новую Зеландию. Ему нравились благородство и мужество этих жестоких, нищих, невежественных людей. Он восхищался их природным умом, их верностью и дружбой. И если бы не отвратительный обычай людоедства, он совсем примирился бы с ними. Ещё больше, чем люди, нравилась ему природа Новой Зеландии. Он с наслаждением бродил по безмолвным, тёмным лесам, преследуя одичавшую свинью, лазил по неприступным горным кручам, пил ледяную воду из стремительных речек, дышал мягким, всегда тёплым воздухом.
Но всё же он мучительно тосковал. По ночам снились ему улицы больших городов, грохот бесчисленных дилижансов и кебов, высокие каменные дома, витрины и вывески магазинов, шум матросских кабаков, родная английская речь на всех перекрёстках. Он просыпался и, лёжа на земляном полу, долго стонал и охал, переворачиваясь с боку на бок. Ведь у него в Англии остались замужние сёстры, племянники, друзья, и он страстно хотел их повидать.
У обоих белых были разные планы, и они по-разному жили. Джеймс Маури изо всех сил старался как можно больше походить на новозеландца. У него было ружьё, но на охоту он ходил с копьём и долго учился владеть мэром. У него был железный топор, но он предпочитал пользоваться каменным. Пищу он готовил только по-новозеландски, и хижина, в которой он жил, ничем не отличалась от прочих хижин деревни.
Рутерфорд, напротив, больше всего любил те европейские предметы, которые у него ещё оставались, – топор, нож и пистолет. Владеть копьём он так и не научился – отправляясь на охоту, он выпрашивал у кого-нибудь ружьё или расставлял птицам хитроумные силки. Отако подарил ему клок земли под огород, и он возделывал её не палкой, а самодельной деревянной сохой, в которую впрягался сам вместо лошади. Жилище себе он опять построил на европейский лад – не из тростника, а из толстых брёвен. Ему теперь нужен был дом, а не крепость, и он прорубил в стенах настоящие окна, которые, за неимением стёкол, закрывались деревянными ставнями.
Кое-чему он обучил и новозеландцев. Он показал им, например, как надо плести сети. До него новозеландцы о сетях не имели ни малейшего представления. Через два года после его прибытия в Таранаки всё прибрежное население ловило рыбу сетями и улов увеличился в несколько раз.
Первые сети были сплетены Эшу из волокон дикого льна по указанию Рутерфорда. Рутерфорд вышел на пироге в море, и, когда вернулся, его пирога была полна рыбой. Тогда все стали плести сети. Скоро рыбы оказалось столько, что её не успевали съедать всю и стали коптить впрок. Даже собаки и свиньи досыта нажирались рыбой.
Одной только Эшу рассказывал Рутерфорд свои мечты о возвращении на родину, так как знал, что она его не выдаст.
– Мне грустно будет с тобой расставаться, Желтоголовый, – говорила девушка. – Я хочу, чтобы корабль твоего племени пришёл сюда как можно позже. Но я понимаю, что жить одному среди чужого народа очень тяжело, и мне тебя жалко. Смотри, как тоскует мой отец по нашей деревне, которую уничтожил Сегюи. А ведь он находится от неё гораздо ближе, чем ты от своей родины, и окружён друзьями. Нет, если бы мне пришлось навсегда покинуть этот остров и попасть к чужеземцам, которые говорят на чужом языке, я бы потеряла рассудок.
«Да, некоторые от этого теряют рассудок», – подумал Рутерфорд, вспомнив несчастного Джефферсона.
Эмаи по-прежнему любил Рутерфорда и не забыл своего обещания сделать его вождём. Как-то (это было уже на второй год жизни в Таранаки) он собрал на поляне всех своих воинов – жалкие остатки прежде большого племени, обитавшего в нескольких дюжинах многолюдных деревень, – и сказал длинную речь, в которой восхвалял храбрость, ум и силу Рутерфорда самыми пышными выражениями. Речь эта длилась больше часу. Окончив говорить, он подозвал к себе Рутерфорда. Рутерфорд опустился перед верховным вождём на колени. Эмаи поднял его с земли и долго тёрся с ним носом. Потом подарил ему большую циновку, выкрашенную красной охрой, и приказал татуировать новому вождю лоб. Татуировка на лбу – главный отличительный признак новозеландского вождя, так как, кроме вождей, никто не имеет права татуировать себе лоб. Рутерфорд без единого вздоха вынес мучительную операцию, длившуюся больше получаса. Когда татуировка была кончена, он, скрывая боль, накинул себе на плечи новую циновку, украсил голову перьями и устроил пиршество для воинов Эмаи. Гости съели несколько пудов солёной рыбы, пойманной Рутерфордом и засоленной на всякий случай про запас, и двух свиней, подаренных ему вождями соседних деревень за то, что он научил их плести сети. Пиршество длилось всю ночь до утра. Утром на поляну явился Отако и в знак дружбы преподнёс Рутерфорду ружьё, несколько пригоршней пуль и несколько фунтов пороху.
Теперь, когда Рутерфорд стал вождём, воины племени Эмаи беспрекословно ему подчинялись. Воины племени Таранаки относились к нему с почтением. А сам он обязан был повиноваться одному только Эмаи. И ни одно важное совещание по вопросам войны и политики не обходилось без него.
А совещаться было о чём. Каждый месяц в страну Таранаки приходили с севера голодные, усталые, покрытые ранами мужчины и женщины, беглецы из разорённых деревень, жалкие остатки могущественных и многолюдных племён. Они приходили к Отако и умоляли его немедленно отправиться со всем своим войском на север и истребить кровожадную свору вонючего пса – Сегюи. Чего-чего только они не обещали своему покровителю в случае победы!
И каждый раз Отако созывал к себе на совещание всех своих младших вождей и всех вождей союзных племён, которые гостили в его деревнях. Совещание собиралось обыкновенно перед хижиной Отако. Сначала пришельцы с севера рассказывали о своих несчастьях и умоляли помочь им отомстить. Потом все вожди сообща в течение нескольких часов громко проклинали Сегюи и предрекали ему самую ужасную смерть. Затем съедали свинью. Когда от свиньи оставались только кости, вставал Джеймс Маури и говорил, что скоро придёт корабль белых и привезёт ружья, а до тех пор начинать войну с Сегюи – это значит идти на верную гибель. Пришельцы с севера принимались кричать, что откладывать войну больше невозможно, но Отако неизменно соглашался со своим первым министром, и совещание решало ждать корабля белых.
Но время шло, а долгожданный корабль не появлялся.
Многие опасались, что Сегюи, который покорил уже всю северную часть острова, сам пойдёт войной на страну Таранаки. Но Джеймс Маури считал это маловероятным.
– Сегюи не так глуп, – говорил он. – Ему отлично известно, что у нас в горах мы подстережём его где-нибудь в ущелье и сверху забросаем камнями. Нет, он ждёт, чтобы мы сами пришли к нему. Едва наши горы останутся у нас за спиной, мы со своим жалким вооружением будем перед ним бессильны.
Так тянулось это утомительное ожидание неминуемой войны.
Однажды Отако получил ошеломляющее известие, что с севера вошло в горы полчище каких-то людей, среди которых одних воинов не меньше тысячи человек. Судя по слухам, они были очень похожи на сторонников Сегюи, так как несли множество ружей. Но вели они себя очень странно – вместо того чтобы громить горные деревушки, они обращались с их жителями как с друзьями, всюду поносили Сегюи и громко восхваляли Отако. Дойдя до подножия горы Эгмонта, они остановились там большим лагерем, а вождь их пошёл к Таранаки один.
Когда он вошёл в хижину верховного вождя, там, кроме Отако, находились Эмаи, Джеймс Маури и Рутерфорд. Незнакомый вождь, ни на кого не глядя, упал перед Отако на колени. Отако молчал, ожидая, что будет дальше. Только огромное перо птицы моа слегка колыхалось у него на голове. Незнакомец тоже молчал. И вдруг тишина была прервана яростным криком Эмаи:
– Я знаю его!.. Это Тогаре, верная собака Сегюи. Я видел его, когда горела моя деревня. Он стоял, глядел на пламя и громко смеялся.
Эмаи схватил пришельца за горло и занёс над ним свой мэр.
– Остановись! – крикнул Отако. – Пусть он говорит. А убить его мы всегда успеем.
Эмаи отпустил свою жертву и, глухо ворча, сел в угол.
– Я пришёл к вам один, вожди, – заговорил Тогаре, – и вам, конечно, нетрудно убить меня здесь. Но раньше выслушайте меня. Да, я и все мои воины сражались вместе с Сегюи, потому что Сегюи верховный вождь моего племени. Да, ты прав, Эмаи, я был твоим врагом и радовался, когда горела твоя деревня. Но теперь я твой друг, Эмаи. Я твой друг, потому что у нас есть один общий враг. Этот враг – Сегюи.
Тогаре начал говорить спокойно. Но тут он заволновался. Все слушали его с напряжённым вниманием.
– Сегюи покорил весь наш остров, – продолжал Тогаре. – Одно только племя Таранаки осталось ему неподвластно. Он опустошил вражеские земли, и в деревне его больше мёртвых голов, чем живых. Рабы ходят за ним толпой – он их кормит свининой, а сам ест только человеческое мясо. Но он думает, что мы, вожди его племени, тоже обязаны служить ему, как рабы. Он забыл, что это нашими руками и руками наших воинов он добыл все свои победы. Мы сражались за него в боях, а теперь он отнимает у нас нашу добычу и снимает частоколы наших селений, селений своего собственного племени, чтобы мы, его младшие вожди, не могли восстать против него. Он всегда был кровожаден и труслив, но, с тех пор как побывал за морем у белых людей, стал ещё кровожадней и трусливее. Я не в силах был терпеть, вожди, и я не вытерпел! – кричал он. – Я поднял жителей трёх селений нашего племени и привёл их к вам. У меня тысяча воинов и шестьсот ружей. Все мои воины рвутся в бой. Все они стремятся освободить своё племя. Я пришёл сюда спросить вас, вожди, согласны ли вы идти вместе с нами войной против Сегюи?
Тогаре замолчал, пристально глядя в лицо Отако. Маури нагнулся к Рутерфорду и сказал ему по-английски:
– У нас двести ружей, у Тогаре шестьсот. Итого восемьсот. У Сегюи осталось всего тысяча четыреста.
Отако вопросительно взглянул на Джеймса Маури. Джеймс Маури кивнул ему головой. Тогда вождь племени Таранаки встал и торжественно произнёс:
– Мы принимаем твою дружбу, Тогаре. Завтра утром можно выступить в поход.
Эмаи хмуро взглянул на своего бывшего врага, но, не сказав ни слова, пошёл собирать своих воинов.
Всю ночь к селению Отако шли люди из соседних деревень.
Частокол не мог вместить всех, и они располагались табором на окрестных холмах. До утра горели огромные костры, до утра гремели хвастливые песни. Все радовались предстоящей войне, как празднику, все заранее торжествовали и ликовали. Этот воинственный народ не знал никакого другого счастья, кроме боя.
Во всём стане не радовался только один человек – Рутерфорд. Ему не хотелось покидать берег, возле которого каждый день мог появиться корабль, и снова идти внутрь страны. Но что делать – нужно было подчиняться. Он взял ружьё, мэр, топор, пистолет, нож, запас провизии на несколько дней, запер свой дом и присоединился к воинам Эмаи.
К нему подошла Эшу.
– Я пойду вместе с тобой, – сказала она. – Я не отстану от тебя ни на шаг. Дай мне ружьё. Я понесу его.
По новозеландским обычаям, женщины часто сопровождали мужчин во время военных походов и несли часть их оружия. Рутерфорду не хотелось расставаться с Эшу, и он охотно согласился взять её с собой.
Утром всё войско вышло в путь и к вечеру у подножия горы Эгмонта соединилось с воинами Тогаре, которые в знак радости дали залп в воздух из своих шестисот ружей. Теперь под начальством Отако было по крайней мере пять тысяч бойцов – по новозеландским представлениям, огромная армия.
Два месяца шли они среди превращённой в пустыню страны, охотились, жгли костры, пели песни. Путь войску указывали Тогаре и Эмаи, превосходно знавшие местность. Пепелища деревень, которые Рутерфорд видел два года назад, теперь заросли высокой травой, а давно не хоженные лесные тропинки утонули во мху. Зато всякой дичи расплодилось множество, и Рутерфорд без труда убивал каждый день несколько киви или куропаток. Эшу собирала для него съедобные растения – корни папоротника, дикий сельдерей. По вечерам они вдвоём разводили маленький костёр в стороне от остальных и сытно ужинали, сидя друг против друга.
Чем больше становилось расстояние, отделявшее войско от страны Таранаки, тем осторожнее были вожди. Они опасались засады. Каждый день вперёд высылали разведчиков, которые, заметив врагов, должны были немедленно предупредить о них Отако.
Однажды эти разведчики привели с собой в лагерь человек триста каких-то незнакомых воинов, из которых не меньше половины имели ружья. Воинами этими предводительствовал молодой вождь. Он упал перед Отако на колени, расцарапал себе лицо и заявил, что не хочет больше подчиняться Сегюи и желает вступить в армию племени Таранаки. По его словам, он всего три дня назад покинул армию Сегюи. Все воины Сегюи, говорил он, возмущены бессмысленными притеснениями, которые терпят от своего правителя, и будут сражаться за него без большой охоты. Да и этого ненадёжного войска у него осталось совсем не так уж много, всего тысячи три, так как лучших своих бойцов Сегюи предал казни, боясь соперничества. В страхе перед армией Отако он собирался даже вооружить своих бесчисленных рабов, но отказался от этого плана, опасаясь измены.
– Вперёд! – закричал Эмаи, дрожа от радости при мысли, что ему наконец-то удастся отомстить врагу.
– Вперёд! – воскликнул Джеймс Маури, весело потирая руки.
– Вперёд! – приказал Отако.
Войско быстро зашагало по лесу, предвкушая победу и богатую добычу.
Через два дня обе враждебные армии встретились на берегах мелкой, но довольно широкой речки. Левый берег заняли воины Отако, правый – воины Сегюи. К удивлению Рутерфорда, обе стороны, вместо того чтобы немедленно ринуться в бой, остановились и принялись внимательно друг друга разглядывать. Рутерфорд и сам с любопытством рассматривал вражеский стан. Он сразу заметил, что войско Сегюи по крайней мере вдвое меньше, чем войско Отако. Но ружей у Сегюи всё же было больше.
Рутерфорд подошёл к вождям, стоявшим у подножия сосен.
– Почему не начинается битва? – спросил он.
– Мы хотим, чтобы Сегюи первый напал на нас, – ответил Отако. – Когда его воины станут переходить через реку, нам легко будет стрелять в них.
– А они ждут, чтобы мы первые напали на них, – сказал Эмаи.
– Это они только притворяются, – заметил Тогаре. – Я много раз сражался вместе с Сегюи и знаю все его хитрые выдумки. Он вовсе не ждёт нашего нападения. Он ждёт темноты. В темноте гораздо легче перейти реку и напасть на нас.
– В старое время, – возмущённо сказал Эмаи, – воины сражались только при солнечном свете. В темноте может сражаться лишь трус, который боится встретить врага в открытом бою.
Когда наступила ночь, оба лагеря разложили множество костров. И в лагере Отако костров было вдвое больше, чем в лагере Сегюи. Никто, конечно, не ложился спать. Все молчали. Воины, окружавшие Рутерфорда, напряжённо вглядывались в скрытые мраком воды реки, на противоположном берегу которой сверкали огни врагов. Вот-вот Сегюи перейдёт реку, и начнётся бой.
Но время шло, а враг не появлялся. До рассвета оставалось уже не больше двух часов, когда вдруг в лагерь Отако примчался перебежчик из стана врагов. У Сегюи он служил рабом и поэтому не имел никакого оружия. Когда-то он был воином Эмаи, и Сегюи взял его в плен во время разгрома одной из деревень. Но пленник остался верен своему племени. Он только что перешёл реку, и вода капала с его волос.
– Огни на той стороне только хитрость, – сказал он, задыхаясь, – там нет ни одного человека. Едва стемнело, Сегюи, оставив для обмана эти костры, повёл своё войско по берегу вверх, против течения реки. Там они перешли реку и находятся уже на этом берегу. Сейчас они будут здесь. Они хотят напасть на вас врасплох и оттеснить в воду.
Отако и Эмаи угрюмо переглянулись. Но Джеймс Маури весело воскликнул:
– Не унывайте, друзья! Мы обманем их так же, как они собираются обмануть нас. Мы покинем это место, и, когда Сегюи придёт сюда, он не найдёт здесь ничего, кроме пылающих костров.
Через несколько минут лагерь, недавно такой оживлённый, опустел. Ярко горящие костры озаряли только молчаливые стволы сосен. Джеймс Маури вёл своё войско через лес к одинокому, стоявшему совсем близко холму, который он высмотрел ещё днём. Едва воины начали взбираться вверх по крутому склону, как позади раздался отчаянный, яростный вопль. Это приверженцы Сегюи поняли, что попали впросак.
Рассвело. Огни костров потускнели, взошло солнце и позолотило вершины сосен.
– За мной! – крикнул Эмаи и ринулся вниз с холма, держа в одной руке ружьё, а в другой мэр.
– За мной! – крикнул Отако и тоже помчался вниз.
Воины понеслись вместе со своими вождями, стремясь напасть на врага, прежде чем он успеет уйти. Женщины, сопровождающие войско, тоже побежали вниз. Они держались в нескольких шагах позади мужчин – каждая бежала за своим мужем или братом.
– Оставайся здесь! – крикнул на бегу Рутерфорд, увидя, что Эшу следует за ним.
– Нет-нет, я хочу быть с тобой! – ответила Эшу на бегу.
Воины Сегюи, подняв ружья, молча ожидали приближения неприятеля. Расстояние, отделявшее обе армии, уменьшалось с каждой секундой. Когда оно стало не больше пятидесяти шагов, воины Сегюи дали залп. Пули повалили несколько десятков человек, но остановить наступление этим не удалось. Воины Отако бежали с горы и не могли остановиться. Они на бегу выстрелили и кинули свои ружья бежавшим сзади женщинам, чтобы освободить руки для рукопашного боя. Рутерфорд тоже выстрелил и тоже кинул своё ружьё Эшу.
Воя, визжа, шипя от бешенства, накинулись воины Отако на воинов Сегюи. Мэры крутились, как мельницы. Те, у кого были топоры, норовили схватить вражеского бойца левой рукой за волосы, а правой перерубить ему шею. Когда это удавалось, они швыряли отрубленную голову женщинам, чтобы потом выставить её напоказ перед своей хижиной.
Отчаянная свалка продолжалась недолго. Враг не выдержал натиска, дрогнул и побежал.
Во время боя Рутерфорд метался из стороны в сторону и грозно рычал, размахивая стальным топором. Он ни разу никого не ударил, но враги расступались перед ним, устрашённые его огромным ростом и грозным видом. Только один какой-то смельчак, перед тем как обратиться в бегство вместе с остальными, обернулся и попытался стукнуть его мэром по голове. Но голова Рутерфорда находилась слишком высоко, и камень мэра обрушился ему на плечо. Рутерфорд вскрикнул от боли и погнался за своим обидчиком, убегавшим во всю прыть.
Они долго неслись по лесу. Воины разбитой армии разбегались в разные стороны. Эшу отстала, и Рутерфорд скоро заметил, что, кроме него и воина, за которым он гонится, кругом нет никого. Он уже полчаса гнался за своим обидчиком и начал уставать. Воин, ударивший его мэром, оказался отличным бегуном и в конце концов скрылся из виду. Рутерфорд остановился и, тяжело дыша, прислонился спиной к дереву.
И вдруг прямо перед собой, под исполинским папоротником, он заметил какое-то странное существо, которое он сначала принял за обезьяну. У существа этого было маленькое, сморщенное, коричневое, отвратительное личико с крупными, выдвинутыми далеко вперёд ослепительно-белыми зубами и голые, тощие, кривые ножки. Туловище существа было облачено в засаленный фрачный пиджак с длиннейшими фалдами. На груди у него висел большой белый орден. Но зато там, где должны были быть брюки, болталась коротенькая юбчонка, сделанная из обрывка грязной новозеландской циновки. В правой руке существо держало большой пистолет, дуло которого было направлено прямо в грудь Рутерфорду.
– Прощайся с жизнью, белый воин, – сказало существо на ломаном английском языке, погано улыбаясь.
Щёлкнул курок. Но выстрел не раздался. Пистолет дал осечку.
Рутерфорд, опомнившись, двинулся к злобному существу, высоко подняв топор. Снова щёлкнул курок. И снова осечка. Между ними было уже не больше двух шагов. Курок щёлкнул в третий раз, и в третий раз пистолет дал осечку. Рутерфорд отбросил свой топор далеко в сторону и ударом кулака выбил забастовавший пистолет из рук врага. Схватив обезьяноподобного человечка за горло, он повалил его на траву и мял до тех пор, пока пуговицы фрака с треском не отлетели, открыв голую татуированную грудь.
– Не рви моего фрака, – прохрипел человечек. – В этом фраке я представлялся твоему королю…
Тут только Рутерфорд догадался, что странное существо, горло которого он держит в руках, – могущественный вождь Сегюи, истребивший столько племён.
– Отпусти меня, – бормотал Сегюи, задыхаясь и плача (да-да, из глаз его текли слёзы). – Когда я разобью всех своих врагов и стану владыкой Новой Зеландии, я подарю тебе несколько племён и ты будешь могущественным вождём. Отпусти меня, и английский король сделает тебя своим лордом, потому что ведь он мой союзник и, конечно, послушает моего совета. А если ты меня не отпустишь, сейчас сюда придут мои воины и жестоко отомстят тебе за мою смерть. Отпусти меня…
Рутерфорду был омерзителен этот жестокий людоед, опустошивший целую страну. Но у Рутерфорда было доброе сердце и, видя под собой жалкую, мокрую от слёз мордочку, он совершил поступок, который ему не простил бы ни один новозеландец, любящий свою страну.
Он взял разорителя селений за шиворот, поднял его одной рукой высоко в воздух, встряхнул, словно пустой мешок, и, дав ему на прощание здоровенный подзатыльник, отпустил на все четыре стороны.
Сегюи опрометью кинулся бежать. Но за ближайшим кустом он остановился, поднял с земли копьё и швырнул его в Рутерфорда. Остриё копья вонзилось Рутерфорду в мякоть левой ноги. Рутерфорд выхватил из-за пояса свой пистолет, но Сегюи уже исчез среди деревьев.
Из раны текла кровь. Рутерфорд не мог стоять и упал. Через полчаса его нашла Эшу. Она вытащила из раны копьё, остановила кровотечение листьями какого-то целебного растения и помогла своему белому другу пробраться в лагерь победителей.
– Войско Сегюи больше не существует, – говорил Джеймс Маури. – Оно частью уничтожено, частью рассеяно, частью перешло на нашу сторону. Осталось ещё несколько шаек, которые скрываются в лесах где-то возле Восточного мыса, но мы их без всякого труда истребим в несколько недель. Наша армия становится многочисленнее и крепче с каждым днём, потому что рабы Сегюи целыми толпами бегут к нам. Большинство тех ружей, которые Сегюи привёз с собой из Англии, находятся в наших руках.
Рутерфорд и Джеймс Маури шли по берегу всё той же реки, но река здесь была гораздо шире, и издали уже доносился гул морского прибоя. Со времени победоносной битвы прошло больше двух недель, и рана на ноге Рутерфорда уже зажила. Он только слегка прихрамывал.
– Сам Сегюи тоже от нас не уйдёт, – продолжал Джеймс Маури. – Я уверен, что не сегодня завтра его нам выдадут его же собственные воины. Они не слишком его любят.
Рядом с Рутерфордом шла Эшу. За их спиной шагал Отако, который вёл большой отряд воинов. Но Джеймс Маури говорил по-английски, и никто, кроме Рутерфорда, его не понимал.
– Наконец-то Новая Зеландия будет под одной властью! – воскликнул Маури. – Все верховные вожди всех племён подчинятся Отако. Они считают себя его союзниками, но, в сущности, они все находятся в его власти. Вернее, в моей власти, потому что без моего совета Отако не сделает ни одного шага. Подумай: может ли какой-нибудь Эмаи сопротивляться мне и Отако, раз больше половины его племени истреблено и все его частоколы сожжены?
Рутерфорд и сам думал об Эмаи, который, не дождавшись даже окончательного уничтожения армии Сегюи, поспешил к пепелищу своей деревни, чтобы как можно скорее заново отстроить её. Что сделает храбрый Эмаи, когда увидит, что его племя, только что освобождённое из одного рабства, попало в другое? Рутерфорд ясно представил себе длинный ряд истребительных, опустошительных войн, которые ещё предстоят этой несчастной стране. Но он привык держать свои мысли при себе и не произнёс ни слова. А между тем Джеймс Маури продолжал говорить, всё больше и больше воодушевляясь.
– Новая Зеландия, став единой, превратится в самую могущественную империю Южного полушария. На первых порах императором будет, конечно, Отако. Но Отако стар, и у него нет сыновей. Я женат на его старшей дочери, и никто, кроме меня, не может ему наследовать. Тебе тогда будет хорошо, Рутерфорд. Ведь я тебя полюбил за эти годы. Ты будешь моим послом. Хочешь? Представитель Новой Зеландии при лондонском дворе. Как тебе это нравится, а? Английский ткач, который работал по двадцать часов в сутки, не разгибая спины из-за нескольких пенсов, – могущественный император. Английский матрос – посол, знатный вельможа, перед которым заискивают придворные дамы и шикарные кавалеры. Вот-то мы посмеёмся над ними! Впрочем, я прикажу тебе, как моему послу, объявить Англии войну. Я хочу отомстить всем этим богатым господам. Они будут знать, как отправлять бедных на каторгу.
– На каком же корабле я поеду к английскому двору? – улыбаясь, спросил Рутерфорд. – На пироге, выдолбленной из соснового ствола?
– У нас будут корабли, – ответил Джеймс Маури. – Сколько угодно кораблей! С этого дня мы будем забирать себе каждый европейский корабль, который подойдёт к берегам Новой Зеландии. Эмаи, захватив вашу «Агнессу», сжёг её. Это было очень глупо. Каждый корабль, который нам удастся захватить, мы будем беречь и холить. Лет через десять у нас наберётся целый флот. Хочешь, я сделаю тебя не послом, а адмиралом? Ты моряк, и из тебя выйдет отличный адмирал…
Сосны расступились, и перед путниками открылась широкая морская бухта. Рутерфорд, потрясённый, остановился. Он узнал это место. Вот здесь, в этой самой бухте, пять лет назад воины Эмаи разграбили бриг «Агнесса». Значит, река, по берегу которой они так долго шли, – Темза.
Да-да, он не ошибается, он всё ясно помнит. Сюда, в устье этой реки, капитан Коффайн посылал его за пресной водой. Вон мель, на которую вынесло «Агнессу» после того, как воины Эмаи перерубили якорные канаты. Вон к тому берегу привёз на пирогах Эмаи своих связанных пленников.
Но что это? Ему, вероятно, мерещится! Не сошёл ли он с ума? Рутерфорд протёр глаза. Посреди бухты, на том самом месте, где когда-то стояла «Агнесса», он ясно видел трёхмачтовый купеческий бриг, на котором суетились матросы, спуская якоря.
– Это первый корабль твоей будущей адмиральской эскадры, Рутерфорд, – сказал Маури, протянув вперёд руку. – Завтра днём мы поедем туда под предлогом продажи свиней, а через несколько минут он будет наш.
Войско Отако ночевало на вершине холма, невдалеке от моря. Это был тот самый холм, где когда-то стояла деревня, в которой Рутерфорд провёл первую ночь своего плена. Здесь были убиты и съедены шестеро матросов с «Агнессы». Теперь от деревни не осталось и следа – Сегюи сжёг её дотла и истребил всех жителей до единого. Но Рутерфорд сразу узнал те несколько сосен, к которым он и его товарищи были привязаны пять лет назад.
Утомлённые тяжёлым походом, воины, едва стемнело, заснули вокруг костров. Рутерфорд лежал на спине и глядел в чёрное звёздное небо. Мысли не давали ему спать. Время шло, созвездия медленно передвигались среди широких сосновых ветвей, а он всё ещё не смыкал глаз. Случайно повернув голову, он заметил, что Эшу, лежавшая недалеко от него, возле костра, тоже не спит и внимательно за ним наблюдает.
– Эшу, – прошептал он, – отчего ты не спишь?
– А ты отчего не спишь, Желтоголовый? – спросила она.
– Не знаю, – отвечал он.
– А я знаю, – шёпотом сказала Эшу. – Ты думаешь о корабле белых людей, который стоит там, посреди бухты.
Рутерфорд вздрогнул и приложил палец ко рту, чтобы она замолчала. Потом он встал, взял её за руку и повёл прочь из лагеря, осторожно ступая через спящих воинов. Часовые не остановили их, потому что Рутерфорд был вождь и мог ходить, куда ему угодно. Рутерфорд и Эшу медленно спустились с холма и в полном молчании пошли по узкой лесной тропинке. Скоро впереди раздался плеск волн, и они вышли на берег скрытого ночною мглою моря. Далеко в темноте мерцали тусклые огни брига.
– Знаешь, Эшу, – произнёс наконец Рутерфорд, – если я сейчас не вернусь на родину, мне уж, пожалуй, не вернуться никогда. Такой случай снова не скоро представится.
Эшу молчала, опустив голову.
– Здесь меня удерживаешь только ты, – продолжал он. – Я очень с тобой сдружился, и мне тяжело тебя покидать. Поезжай со мной, ты отлично плаваешь, и мы с тобой без труда доплывём до корабля. Я скажу капитану, их начальнику, что ты моя жена. Он возьмёт нас обоих в Англию, и мы никогда не расстанемся.
Эшу села на камень и долго смотрела в темноту, туда, где мерцали огни брига. Она думала. Рутерфорд стоял рядом с ней и терпеливо ждал. Наконец она сказала:
– Нет, Желтоголовый, нет. Поезжай один. Я не хочу тебя удерживать. Но я останусь здесь, среди моего народа. Живя у нас, ты тоскуешь по своим родным, по своим друзьям. Если я буду жить у вас, я буду так же тосковать по своим родным и друзьям, по всему, к чему я привыкла с детства. А подумал ты о том, как встретят меня люди твоего народа? Они будут меня презирать за то, что я не похожа на их женщин, за то, что я не умею так говорить, есть, работать, как они.
Рутерфорд вдруг вспомнил, с каким презрением относятся в Англии ко всем «цветным», ко всем, у кого не белая кожа. Бедная маленькая дикарка! Она права. Если она попадёт в Англию, с нею будут обращаться как с животным, которое из страха побоев и окриков должно исполнять самую трудную и грязную работу. Нет, уж лучше ей оставаться здесь, среди этих гор и дремучих лесов, в стране, где она родилась.
– Хорошо, Эшу, я уеду один, – сказал он. – Но я вернусь. Мне трудно расстаться с тобой навсегда. Я проживу в Англии два-три года, потом наймусь матросом на какой-нибудь корабль, который пойдёт в Новую Зеландию, и приеду сюда опять. Жди меня, Эшу.
– Я буду ждать тебя, Желтоголовый, – твёрдо промолвила она.
Столько раз за время своего плена он мечтал о том, как придёт корабль и как он покинет эту страну, которая в течение пяти лет служила ему тюрьмой, но теперь, когда двери тюрьмы были открыты, он медлил.
Но вот небо уже стало бледнеть, начался розовато-серый рассвет. Ночь кончилась. Рутерфорд пошёл в воду и поплыл к кораблю.
– Вот так чудо! – воскликнул толстый боцман, когда Рутерфорд влез на палубу. – Глядите, капитан, белый новозеландец!
– Я не новозеландец, я английский матрос, – сказал Рутерфорд.
Он в нескольких словах объяснил капитану, кто он такой и что с ним произошло. Потом рассказал, что новозеландцы днём собираются произвести на корабль нападение и завладеть им. Это известие перепугало капитана. Уже не раз случалось, что корабли, посещавшие берега Новой Зеландии, пропадали без вести.
– Нам нужно сейчас же убираться отсюда! – в страхе воскликнул капитан и приказал подымать паруса.
Круглые лесистые холмы медленно поплыли вдаль. Женщина, смотревшая вслед кораблю, превратилась в точку и скрылась из виду.
– Леди и джентльмены! Вы видели нильского крокодила длиной в пять с половиной ярдов и факира из Индии, который глотал пламя и плясал на остриях ножей. Сейчас вы увидите третий номер нашей программы – живого настоящего людоеда с дикого острова на Южном океане. Он принадлежит к великанскому племени, и держу пари на два шиллинга, что он целой головой выше любого из здесь присутствующих. Наш людоед попал в Англию самым необыкновенным способом: его проглотил кит и он прожил в утробе морского чудовища ровно тридцать суток, два часа и пять минут. Кита этого убили шотландские китоловы, и наш людоед получил свободу. Сейчас вы его увидите. Он немного побелел от долгого пребывания на севере, но не обращайте на это внимания.
Хозяин балагана скрылся за грязной холщовой занавеской, и на его место вышел огромный человек странной наружности. Голову его украшали пёстрые птичьи перья. Вся одежда его состояла из одних только старых, заплатанных матросских штанов. По голой груди, по плечам, по шее, по лицу вились синеватые причудливые линии, сплетаясь в сплошные узоры и опутывая всё его тело диковинной сетью. Зрители разинули рты.
– Пойдёмте отсюда, профессор, – сказал хорошо одетый молодой человек, стоявший в первом ряду, обращаясь к пожилому джентльмену почтенного вида. – Мы попали в самый скучный балаган на всей ярмарке. Какое наглое надувательство! Ведь этот людоед, безусловно, белый. Ручаюсь, что он не говорит ни на каком языке, кроме английского.
Но джентльмен, которого молодой человек назвал профессором, с жадным любопытством рассматривал стоявшего на подмостках человека.
– Нет, погодите, – сказал он, задыхаясь от волнения. – Вы видите эту татуировку? Непостижимо, немыслимо, но она в точности совпадает с той татуировкой, которой, по свидетельству капитана Джеймса Кука, украшают себя жители Новой Зеландии. Нет, это не подделка. Такой сложный рисунок подделать нельзя. Обратите внимание на то, что лоб у него тоже татуирован. Полинезийские народы разрешают татуировать лоб только своим вождям. Это, конечно, белый, но белый, который знает новозеландцев лучше, чем все европейские географы, вместе взятые. Мне необходимо поговорить с ним.
А между тем «людоед» топнул ногой и громко запел на незнакомом языке такую страшную песню, что публика, не понимавшая ни слова, испуганно притихла. Зловещий, сумрачный, дикий мотив невольно нагонял ужас. Ещё бы! Ведь это была та самая песня, которую пели воины Сегюи, подступая к деревне Эмаи.
Долго пел «людоед», но, когда он наконец смолк и ушёл за холщовую занавеску, профессор влез на помост, таща с собой своего молодого спутника. Хозяин балагана сердито преградил им дорогу. Но профессор сунул ему в руку несколько серебряных монет, и хозяин мигом подобрел. Он раздвинул занавеску, пропустил гостей и задвинул её снова за их спиной.
Они оказались в маленькой комнатке, наскоро сколоченной из досок. Почти половину этой комнаты занимал огромный, разобранный на части картонный крокодил. В углу факир, недавно глотавший пламя, ел колбасу и ругался с женой хозяина на чистейшем английском языке. Профессор сразу подошёл к татуированному великану, смотревшему на него недоверчиво и с любопытством.
– Как вас зовут? – спросил профессор.
– Рутерфорд, – ответил великан.
Они разговорились. Рутерфорд мало-помалу оживился, недоверие его исчезло. Начав вспоминать, он не мог уже остановиться и рассказал профессору всю историю своего плена.
Профессор вынул записную книжку и карандаш. Он записывал фразу за фразой, стараясь не пропустить ни одного слова.
– На пути в Англию, – закончил Рутерфорд свой рассказ, – я заразился тропической лихорадкой. Восемь месяцев, не вставая, лежал я на койке. Капитан, видя, что я не могу работать, почти не кормил меня. Как я не умер, мне самому непонятно. Я вернулся на родину инвалидом. С трудом притащился я к домику, где жили мои сёстры. Но оказалось, они умерли и домик принадлежит чужим людям. Мне нечего было есть, негде было спать, и я стал просить работы. Но я был ещё болен, я не мог работать, и меня отовсюду гнали. Я ходил из дома в дом, из деревни в деревню, из города в город, но никто не хотел даже взглянуть на меня. Лучше быть новозеландским рабом, чем бедняком в Англии! Наконец меня схватили за бродяжничество и бросили в тюрьму, хотя я не сделал ничего плохого. И скажу вам по совести, сударь, в английской тюрьме мне было хуже, чем в новозеландской.
Рутерфорд поднял голову, и глаза его засверкали странным, болезненным блеском.
– Теперь я служу в этом балагане, пою дикарские песни, – продолжал он, – а в свободное время я хожу в порт, спрашиваю, не идёт ли в Новую Зеландию какой-нибудь корабль и не нужен ли им опытный матрос. Ведь Эшу ждёт меня.
Неужели тайну исчезновения Лаперуза так и не разгадали? Неужели после д’Антркасто никто не пытался узнать, где и как погиб Лаперуз?
Франции долго было не до Лаперуза. Французская республика изнемогала в борьбе с контрреволюцией. Все государи Европы, боясь за свои троны, заключили между собой союз и напали на революционную Францию. Десять лет, почти не прекращаясь, тянулась война. Потом генерал Наполеон Бонапарт сверг республику и провозгласил себя французским императором. Мира это не принесло. После короткой передышки снова началась война и тянулась ещё десять лет. Главным врагом Франции была Англия. Английский военный флот был гораздо сильнее французского, и французские суда боялись выходить в море. Франция не могла послать корабли на розыски Лаперуза.
Но это не значит, что о Лаперузе никто не помнил. Особенно часто вспоминал о таинственно исчезнувшем мореплавателе мальчик-сирота по имени Дюмон-Дюрвиль.
Дюмон-Дюрвиль родился в 1790 году, через пять лет после того, как фрегаты Лаперуза вышли из Бреста. Родители его умерли, когда он был совсем маленьким, и он воспитывался у дяди. Дядя хотел сделать своего племянника инженером, но маленький Дюмон-Дюрвиль мечтал стать моряком.
Он больше всего любил книги с описаниями путешествий великих мореплавателей. Он с завистью читал об открытиях новых материков и неведомых островов.
«Если бы и мне удалось открыть какой-нибудь островок!» – мечтал Дюмон-Дюрвиль.
Самым любимым его героем был капитан Лаперуз. Он вкладывал книгу о путешествиях Лаперуза в учебник истории и тайком читал её на уроках в школе.
– Дюмон-Дюрвиль! – вызывал учитель.
Дюмон-Дюрвиль вскакивал, ничего не понимая. Выслушивая длинный выговор учителя, он думал о Лаперузе.
«Каким образом могли исчезнуть два огромных фрегата с несколькими сотнями людей? Ведь в наше время в Тихом океане почти не осталось неизвестных островов. Неужели ни один из спутников Лаперуза не добрался до какой-нибудь земли, чтобы рассказать о гибели остальных? Неужели ни один обломок не был выброшен на какой-нибудь берег? Если бы добросовестно искали, непременно что-нибудь нашли бы. А вдруг участники этого печального плавания до сих пор живут на каком-нибудь заброшенном островке?»
– Садитесь, Дюмон-Дюрвиль, – говорил учитель. – Вы ничего не знаете. Я оставлю вас сегодня без обеда.
Дюмон-Дюрвиль окончил школу семнадцати лет. Всё лето он готовился к экзаменам в Парижский политехнический институт. После экзаменов он вернулся домой весёлый, сияющий.
– Выдержал? – спросил дядя.
– Нет, провалился, – ответил Дюмон-Дюрвиль.
Дядя пришёл в ярость.
– Я не хочу держать у себя такого бездельника! – закричал он. – Убирайся из моего дома!
– Я только что хотел сказать тебе, дядя, что я поступил матросом на корабль, который завтра уходит в Испанию.
…Много стран посетил Дюмон-Дюрвиль, переходя на службу с корабля на корабль. Всюду обращали внимание на его необыкновенные сведения в географии и навигации. Ещё бы – ведь он прочёл в школе столько описаний морских путешествий! Способный, прилежный, здоровый молодой человек, он скоро выдвинулся. Сначала матрос, потом боцман, потом штурман, Дюмон-Дюрвиль был наконец назначен помощником капитана на корабль «Раковина».
Это было тяжёлое для французского народа время. Наполеон, разгромленный русскими войсками во время своего самонадеянного похода на Москву, был свергнут. Франция опять томилась под властью короля, посаженного на французский престол иностранцами против воли французского народа. Дворяне вернулись в свои поместья. Но войны кончились. С Англией был заключён мир, и французские корабли опять могли выйти в океаны.
«Раковину» послали в Малую Азию с группой французских учёных, которые собирались заняться археологическими раскопками. Во время раскопок Дюмон-Дюрвилю посчастливилось найти знаменитую греческую статую, известную под именем Венеры Милосской. Эта находка прославила молодого моряка в учёных кругах всей Европы. В 1825 году Дюмон-Дюрвиль был уже капитаном «Раковины».
Наконец-то наступила пора осуществить все его юношеские мечты! Он написал в Париж морскому министру письмо, в котором просил разрешения отправиться в Тихий океан на поиски исчезнувшей экспедиции Лаперуза. После долгих хлопот разрешение было получено.
Тогда Дюмон-Дюрвиль переименовал свой корабль. «Раковина» превратилась в «Астролябию».
– «Астролябией» назывался один из фрегатов Лаперуза, – объяснил он своим удивлённым друзьям.
25 апреля 1826 года, через сорок один год после того, как Лаперуз вышел из Бреста, Дюмон-Дюрвиль вышел из другого порта Франции – из Тулона.
Экспедиция д’Антркасто не привезла никаких сведений о Лаперузе. А с тех пор никто Лаперуза не искал. Во времена Дюмон-Дюрвиля гибель «Компаса» и «Астролябии» оставалась такой же тайной, как за сорок лет перед тем.
И Дюмон-Дюрвиль собирался искать Лаперуза там же, где должен был искать его д’Антркасто: либо у островов Адмиралтейства, либо в районе островов Дружбы, Новых Гебрид и восточного побережья Австралии. Дюмон-Дюрвиль считал невероятным, чтобы Лаперуз мог погибнуть у островов Адмиралтейства. Поэтому, обогнув мыс Доброй Надежды, он направился к архипелагу Тонго, названному Куком островами Дружбы.
Острова Дружбы Дюмон-Дюрвиль заметил 6 апреля 1827 года, то есть почти через год после своего отплытия из Франции.
Ветер дул с чудовищной силой. В подзорную трубу было видно, как гнулись на островах толстые пальмы. Корабль то взлетал на гребень исполинской волны, то падал в пропасть между двумя волнами. Буря усиливалась с каждым часом.
Дюмон-Дюрвиль хотел как можно скорее войти в удобную гавань на острове Тонгатабу, в которой останавливался д’Антркасто. Ближайший путь к этой гавани шёл по узкому проливу между островом Тонгатабу и островом Эоа. Дюмон-Дюрвиль, не задумываясь, направился в этот пролив.
Вдруг прямо перед кораблём выросла огромная стена кораллового рифа, огибать которую было уже слишком поздно.
– Все паруса долой! – приказал он, надеясь этим уменьшить скорость корабля.
Стали опускать паруса, но корабль продолжал нестись с прежней скоростью. Слишком уж силён был ветер.
– Якоря в воду! – крикнул Дюмон-Дюрвиль.
Два якоря упали в воду. Но ветер был так силён, что корабль продолжал нестись, волоча за собой якоря по твёрдому гладкому дну. Риф, о который с грохотом разбивались огромные волны, приближался с каждой секундой. Моряки уже не надеялись на спасение.
И вдруг якоря зацепились на дне за камни, цепи натянулись, словно струны, и корабль остановился. Риф был в десяти шагах от корабля.
Обрадованные моряки кидались друг другу в объятия, целовались. Но Дюмон-Дюрвиль знал, что это только отсрочка. Стоит якорям соскользнуть, и через мгновение корабль будет превращён в древесную труху, в пыль. А разве можно при таком ветре положиться на проржавленные якорные цепи? Они не рассчитаны на такое напряжение.
Дюмон-Дюрвиль стал разглядывать берег Тонгатабу. На берегу он увидел толпы островитян, нисколько не изменившихся с тех пор, как их видел д’Антркасто, – голых, татуированных. Впрочем, одну важную перемену он всё же заметил: почти у каждого вместо копья в руках было ружьё. Человек двадцать туземцев выволокли из леса на берег пушку и направили её жерло на корабль.
Дюмон-Дюрвиль почувствовал, что дело принимает совсем дурной оборот. Неужели несчастный корабль, оберегаемый от гибели двумя готовыми лопнуть якорными цепями, подвергнется ещё в довершение всего обстрелу? Откуда у островитян такое вооружение?
От берега отделилась флотилия лодок и понеслась к кораблю. Несмотря на бурю, лодки с такой ловкостью, с таким бесстрашием неслись по волнам, что Дюмон-Дюрвиль невольно почувствовал зависть и уважение. И всё же до корабля добралась только одна лодка – остальные не рискнули подойти так близко к страшному рифу.
Из лодки на палубу поднялось десять человек – плечистые здоровяки с ружьями в руках. У девяти из них кожа была тёмная. У десятого была белая кожа.
– Добрый сэр, – сказал по-английски белокожий человек, обращаясь к Дюмон-Дюрвилю, – разрешите вам представить двух могущественных властелинов острова Тонгатабу: вот великий вождь Тагофа, а вот великий вождь Палу.
Палу был жирный, пузатый, важный. Тагофа был тощий, жилистый, с хитрыми глазами.
– А меня зовут Томас Синглтон, – продолжал белый. – Я министр и пленник этих великих вождей.
Одежда Томаса Синглтона состояла из узкой рогожи, обмотанной вокруг бёдер. На груди его были вытатуированы пальмовые листья.
Оставаться на корабле было слишком опасно, и Дюмон-Дюрвиль хотел переправить своих людей на берег. Нужно было задобрить островитян, поэтому он принял своих гостей самым радушным образом. Палу и Тагофа получили множество топоров, ножей, стекляшек, и глаза их блестели от радости. Палу пожелал получить европейскую одежду, и капитан подарил ему красный генеральский мундир, в который толстяк тотчас же облачился. Улучив минутку, Дюмон-Дюрвиль отвёл в сторону Синглтона и объяснил ему, в каком катастрофическом положении находится корабль.
– Только не съезжайте на берег, – сказал Синглтон. – Пока вы на корабле, туземцы – ваши друзья, потому что у них одна пушка, а у вас сорок. Но если вам придётся покинуть корабль, вы погибли: Тагофа и Палу командуют двухтысячной армией, вооружённой ружьями английского образца. На берегу вас всех убьют. Они видят, что ваше судно в опасности, и радуются. Нет, я вам не советую съезжать на берег – оставайтесь на корабле. Быть может, цепи выдержат, и, если утихнет буря, вы спасены. А на берегу – верная гибель.
Дюмон-Дюрвиль послушал Синглтона.
Шестнадцать суток ревел ураган, и шестнадцать суток корабль рвался с цепей, как дикий зверь. Шестнадцать суток моряков поджидала смерть.
Но цепи выдержали.
Синглтон и вожди оставались на корабле почти все шестнадцать суток. Вожди радовались сытной корабельной пище, а Дюмон-Дюрвиль, боясь с ними поссориться, кормил их до отвала.
– Откуда у островитян столько ружей? – спрашивал Дюмон-Дюрвиль Синглтона.
– Сюда за провиантом часто заходят китоловные и торговые суда, сэр, – отвечал Синглтон. – Прошли те времена, когда островитяне встречали белых как друзей. Китоловы и купцы столько раз расстреливали их, что островитяне возненавидели белых. Здешние вожди – люди неглупые. Они приказали в уплату за провиант не брать ничего, кроме ружей. Капитанам волей-неволей пришлось отдавать им ружья. И вот за двадцать лет у них накопился целый арсенал.
– А как попала на остров пушка?
– Пушка им досталась в одно время со мной, – объяснил Синглтон. – Двадцать лет назад я был матросом на одном купеческом корабле. Наш корабль сел на мель возле острова Тонгатабу. Бо́льшую часть нашей команды во главе с капитаном островитяне заманили в лес и там убили. Нас на корабле осталось всего тридцать человек. С мели сняться мы не могли. Когда у нас вышла пресная вода, мы сдались. Захватив и разграбив корабль, островитяне свезли на берег и нашу единственную пушку.
– А что же стало с вашими товарищами? – спросил Дюмон-Дюрвиль.
– Бо́льшая часть была убита ещё в первый год нашей жизни на острове. Кой-кому удалось впоследствии попасть на проходившие мимо суда и уехать. Теперь я остался здесь один.
– А вы отчего не уехали, Синглтон?
– Ах, сэр! – вздохнул Синглтон. – Я живу на этом острове уже двадцать лет. У меня здесь жена и дети. Вожди обращаются со мной почти как с равным. А что меня ждёт в Англии? Родные мои уже, верно, умерли, и денег у меня нет ни гроша. Видно, мне суждено умереть на этом острове.
На шестнадцатый день, 22 апреля, буря улеглась и ветер переменил направление. Якоря были подняты, и при громких криках моряков корабль отошёл от рифа.
Дюмон-Дюрвиль повёл «Астролябию» в бухту, в которой останавливался д’Антркасто. Теперь, когда опасность миновала, он решил приступить к главной своей задаче – розыскам следов пребывания Лаперуза на острове.
Дюмон-Дюрвиль обратился за помощью к Синглтону.
– Неужели у вас на острове нет ни одного человека старше пятидесяти лет? – спросил он.
Синглтон задумался.
– В центральной области острова живёт одна старуха по имени Томага, – ответил он. – Сколько ей лет, я не знаю, но она гораздо старше всех здешних жителей. Она дочь царя Тубо, который, по преданию, правил островом полвека назад. Островитяне считают Томагу колдуньей и раз в год съезжаются к ней на поклон.
– Ведите меня к ней, Синглтон, – сказал Дюрвиль. – Я хочу поговорить с Томагой.
Но отправиться вглубь острова было опасно. Дюмон-Дюрвиль стал уговаривать обоих вождей, Палу и Тагофу, остаться на корабле до его возвращения в качестве заложников.
– Я хочу поклониться вашей великой колдунье Томаге, – объяснил он вождям. – Оставайтесь пока на корабле. А вернувшись, я вас выпущу и щедро награжу.
К его удивлению, вождей не пришлось долго уговаривать. Палу и Тагофа сразу согласились. Их с почётом заперли в капитанской каюте и, чтобы они не скучали, дали им множество разных сластей: изюму, пастилы, пряников и засахаренных орехов. У дверей каюты был поставлен вооружённый караул, который должен был сторожить заложников.
Дюмон-Дюрвиль с небольшим отрядом моряков подъехал к берегу на двух шлюпках. Их сразу окружила несметная толпа вооружённых островитян. Но они держали себя очень дружелюбно.
– Пока Тагофа и Палу на корабле, вы в безопасности, – говорил капитану Синглтон. – Воины, опасаясь за жизнь своих вождей, не посмеют дотронуться до вас пальцем.
Небольшой отряд моряков направился вглубь острова. Остров был густо населён.
Дюмон-Дюрвиль прошёл через много деревень, оставил за собою много пашен и кокосовых рощ. Наконец он увидел зелёный холм, на вершине которого стояла хижина. В этой хижине, вдали от всех, жила колдунья Томага.
Томага вышла навстречу гостям. Это была сморщенная, лысая, крохотная старушонка с умными, подвижными глазами. Дюмон-Дюрвиль подарил ей топор, бусы и кусок красного сукна.
Завязался разговор. Синглтон служил переводчиком. Дюмон-Дюрвиль стал задавать колдунье вопросы.
– Помнишь ли ты Кука, Томага? – спросил он.
– Помню, помню, – прохрипела старуха. – Кук был первый бледнокожий предводитель кораблей, который посетил нас. Я тогда была совсем маленькая девочка. Вот такая!
И она показала Дюмон-Дюрвилю на стоявшую в толпе девочку лет семи-восьми.
– А помнишь ли ты, Томага, д’Антркасто? – продолжал спрашивать Дюмон-Дюрвиль.
– Ну, его я помню отлично, – ответила колдунья. – Когда он приехал, я была уже замужем. Мой отец, Тубо, властелин всего Тонгатабу, устроил в его честь праздник на берегу залива. Я тоже была на этом празднике. Мы сначала пели, потом плясали, потом выпили очень много кавы.
«Отличная память у этой старухи», – подумал Дюмон-Дюрвиль.
И задал ей третий вопрос:
– Скажи, Томага, а не видала ли ты здесь каких-нибудь кораблей после Кука, но раньше д’Антркасто?
– Да, – ответила старуха. – После Кука, но раньше д’Антркасто к Тонгатабу подходили два корабля, на которых было очень много пушек. Командира этих кораблей мы называли Луиджи. Он приехал на берег и подарил моему отцу много железа. Отец принял его очень хорошо, но один воин убил младшего брата Луиджи и отнял у него молоток. Все младшие братья Луиджи стали стрелять и убили много наших воинов. Тогда Луиджи увёл своих младших братьев на корабль и уплыл в море.
– Не помнишь ли ты, какое знамя было на кораблях Луиджи – с красными полосами, как у Кука, или белое, как у д’Антркасто?
– Помню, – твёрдо сказала колдунья. – На кораблях Луиджи было белое знамя.
– Это был Лаперуз, – решил Дюмон-Дюрвиль. – На фрегатах Лаперуза развевались белые знамёна королевской Франции!
Он попрощался с Томагой и пошёл назад, потрясённый всем услышанным.
Синглтон покинул его, обещав к вечеру приехать на корабль. Дюмон-Дюрвиль сам повёл свой отряд на берег, сопровождаемый большой толпой.
На берегу матросы, которых он оставил сторожить шлюпки, донесли ему, что в его отсутствие островитяне вели себя беспокойно и угрожающе. Капитан приказал немедленно спустить обе шлюпки на воду и ехать. Но тут оказалось, что одна из шлюпок, меньшая, рассохлась и течёт. Её необходимо было законопатить.
Дюмон-Дюрвиль сел в большую шлюпку, а маленькую оставил матросам для починки.
– Когда почините, вернитесь на корабль, – сказал он и уехал.
Подъезжая к кораблю, он заметил на берегу суматоху.
Матросы, чинившие шлюпку, подверглись нападению толпы вооружённых ружьями островитян. Они связали моряков канатами и утащили в лес.
– Хорошо же! – вскричал Дюмон-Дюрвиль. – За это предательство мне ответят ваши вожди! – И поднялся на палубу.
К нему подошёл старший лейтенант, бледный и взволнованный.
– Капитан, – доложил он, отдавая честь, – вождь Тагофа сбежал.
– Как! – вскричал Дюмон-Дюрвиль. – Ведь я приказал сторожить их!
– Мы сторожили у дверей каюты, – ответил лейтенант, – но он, очевидно, выпрыгнул в окно и уплыл.
Тут только Дюмон-Дюрвиль понял, какой он сделал промах. Он забыл, что всякий полинезиец с лёгкостью может проплыть полторы мили, отделяющие корабль от берега.
– А Палу?
– Палу тоже хотел выпрыгнуть в окно, но он слишком толст. Он застрял в окне, словно пробка, и ни взад ни вперёд. Нам пришлось рубить топором раму, чтобы втащить его в каюту. Я приказал надеть на него кандалы и бросить в карцер.
На берегу все были в смятении. Островитяне толпились вокруг своей единственной пушки. В подзорную трубу Дюмон-Дюрвиль увидел, что за пушкой стоят Тагофа и Синглтон. Синглтон вкатил в пушку снаряд и зажёг фитиль. Грянул выстрел. Ядро пролетело между мачтами корабля.
– Изменник! – прошептал Дюмон-Дюрвиль. И крикнул: – К пушкам!
Двадцать пушек правого борта выстрелили разом. Грохот был такой, что казалось, будто небеса раскололись пополам. Пушка, из которой стрелял Синглтон, была сбита с лафета и лежала в кустах.
Тогда на берегу появились парламентёры, махавшие над головами зелёными ветвями. Это был знак мира. Дюмон-Дюрвиль разрешил им подъехать к кораблю.
– Смилуйся над нами, властелин кораблей, – сказали они. – Мы возвратим тебе всех твоих младших братьев.
Через полчаса все матросы, целые и невредимые, были на корабле.
Дюмон-Дюрвиль отпустил чуть не умершего от страха толстяка Палу, поднял якоря и вышел в море.
На островах Дружбы, которые давно уже благодаря всё чаще посещавшим их европейцам превратились в острова Вражды и Ненависти, ему нечего было больше делать.
Итак, Дюмон-Дюрвилю удалось напасть на след Лаперуза. Из слов Томаги он узнал, что Лаперуз заходил на острова Дружбы. У Лаперуза был такой план: осмотреть восточное побережье Австралии, потом острова Дружбы и, наконец, Новые Гебриды. Он погиб не у островов Дружбы, а позже. Следовательно, его нужно искать где-нибудь в районе Новых Гебрид.
Но плыть к Новым Гебридам сразу Дюмон-Дюрвиль не мог. Он должен был сначала починить свой корабль, истрёпанный двухнедельной бурей. И Дюмон-Дюрвиль отправился в Тасманию.
Тасмания уже не была тем диким лесистым островом, каким её застал д’Антркасто. С тех пор её успела захватить Англия. Английские поселенцы истребили миролюбивых, беспомощных тасманийцев, вырубили леса, развели фруктовые сады, расплодили овец и построили город Гобарттаун.
Во времена Дюмон-Дюрвиля Гобарттаун был уже довольно большим городом с отличной гаванью и верфью. Лучшего места для починки корабля нельзя было себе и представить. После длительных стоянок у разных островов Дюмон-Дюрвиль в августе 1827 года привёл свой корабль в гавань Гобарттауна.
Английские власти приняли его очень радушно. Сам губернатор пригласил его к себе. Но Дюмон-Дюрвиль долго не мог воспользоваться этим приглашением: он был занят на верфи ремонтом корабля.
Только через месяц поехал он к губернатору.
– Что заставило вас посетить Тихий океан? – вежливо спросил губернатор. – Ведь вы, кажется, не купец…
– Нет, я не купец, – ответил Дюмон-Дюрвиль. – Я занимаюсь изучением жизни и нравов народов, населяющих острова Тихого океана. Но главная цель моего путешествия заключается в том, чтобы узнать, где и при каких обстоятельствах погиб наш великий путешественник Лаперуз.
– Лаперуз? – переспросил губернатор.
– Да, Лаперуз.
– Но ведь место гибели Лаперуза уже найдено.
Дюмон Дюрвиль не поверил своим ушам.
– Где? Когда?
И губернатор ему рассказал:
– Весной этого года здесь, в Гобарттауне, останавливался капитан Диллон, находящийся на службе у британской Ост-Индской компании. Он уверял, что к северу от Новых Гебрид ему удалось отыскать остров, на который, по рассказам туземцев, сорок лет назад выбросило несколько десятков европейских моряков, спасшихся после гибели двух больших кораблей. Туземцы утверждают, что белые прожили на их острове очень много лет и последний из них умер совсем недавно. По словам капитана Диллона, он нашёл там множество европейских предметов: топоров, кастрюль, гвоздей, бус. Он даже показывал мне шпагу, купленную там у одного туземца. На эфесе шпаги была изображена лилия.
– Лилия! – вскричал Дюмон-Дюрвиль. – Перед французской революцией, во времена Лаперуза, лилии были изображены на всех шпагах французских офицеров!
– Совершенно верно, – сказал губернатор. – Вот именно поэтому капитан Диллон и заключил, что ему удалось отыскать место гибели Лаперуза.
– А где же находится остров, на котором побывал Диллон?
Губернатор улыбнулся:
– К сожалению, капитан Диллон держит это в секрете. Он купец. Он знает, что за его открытие французское правительство заплатит большие деньги, и поэтому он старается до поры до времени не сболтнуть лишнего. Сейчас он находится в Калькутте. Там он собирался просить у Ост-Индской компании позволения плыть во Францию…
«Лаперуз погиб к северу от Новых Гебрид, – думал Дюмон-Дюрвиль, уходя от губернатора. – Гм!.. Довольно неточное определение. К северу от Новых Гебрид расположено два больших архипелага – Соломоновы острова и острова Санта-Крус. Их ли имел в виду капитан Диллон? Но в обоих этих архипелагах по крайней мере сорок островов… Да, нелёгкая задача…»
Потом ему пришло на ум, что Соломоновы острова и острова Санта-Крус за последние двадцать лет почти ежегодно посещаются европейскими судами. Они известны вдоль и поперёк. Неужели до капитана Диллона ни один моряк не обратил внимания на то, что у туземцев есть старинные французские шпаги? Нет, тут что-то не то… Не Соломоновы острова и не острова Санта-Крус имел в виду капитан Диллон, а какую-то иную землю…
И вдруг странная мысль пришла ему в голову. Дюмон-Дюрвиль знал наизусть описание путешествия д’Антркасто. Он вспомнил, что к северу от Новых Гебрид д’Антркасто открыл остров, которому дал имя Поиск. С тех пор никто из мореплавателей не видел этого острова. Да и сам д’Антркасто у этого острова не останавливался. А что, если капитан Диллон именно там нашёл следы экспедиции Лаперуза?
«Если бы адмирал д’Антркасто, открыв этот остров, не поленился осмотреть его, он, пожалуй, назвал бы его не Поиском, а Находкой, – подумал Дюмон-Дюрвиль. – Ведь во времена д’Антркасто большинство спутников Лаперуза были ещё, должно быть, живы».
Ремонт корабля тянулся очень долго, и Дюмон-Дюрвилю удалось оставить Тасманию только 6 января 1828 года. А 10 февраля моряки уже увидели дымящиеся вулканы Новых Гебрид.
У одного острова Дюмон-Дюрвиль с отрядом моряков высадился на берег, чтобы запастись свежей водой. Там, в толпе чёрных, он увидел белого. Белый, оказавшийся молодым англичанином по имени Гемблтон, бросился на колени перед Дюмон-Дюрвилем и со слезами рассказал очень грустную историю о том, как он спасся с разбитого корабля и как два года провёл один среди туземцев. Гемблтон умолял капитана взять его с собой на корабль.
Дюмон-Дюрвиль был уже хорошо проучен предателем Синглтоном на островах Дружбы. Гемблтон тоже показался ему подозрительным человеком. В те времена на островах Тихого океана появилось много разных авантюристов и разбойников, которые грабили и туземцев и европейцев. Дюмон-Дюрвиль не поверил грустной истории Гемблтона, но заметил, что молодой англичанин отлично владеет языком жителей Новых Гебрид.
Это решило всё дело.
«Остров, открытый д’Антркасто, находится совсем близко отсюда, – подумал Дюмон-Дюрвиль. – Тамошние жители, вероятно, говорят на том же языке, что и здешние. Я должен буду расспрашивать их о Лаперузе, и этот плут пригодится мне в качестве переводчика».
Так Гемблтон попал на корабль Дюмон-Дюрвиля.
Покинув Новые Гебриды, Дюмон-Дюрвиль взял курс на север, к острову, отмеченному на картах д’Антркасто.
Остров заметили на горизонте 21 февраля. Он весь зарос густым пальмовым лесом. Возделанной земли было очень мало.
Войдя в узкую, неудобную гавань, где кораблю было трудно повернуться, Дюмон-Дюрвиль отправился в шлюпке на берег, взяв с собой множество подарков. Но островитяне приняли его холодно, равнодушно и неприветливо. Они неохотно подходили к белым и без всякой радости брали щедрые подарки. Дюмон-Дюрвиль увидел у них множество топоров, бус, гвоздей и понял, что капитан Диллон тоже проявил здесь исключительную щедрость и этим сбил цену европейским товарам.
Островитяне отлично понимали Гемблтона, но избегали с ним разговаривать. В первый день ему удалось узнать только одно: что туземцы называют свой остров Ваникоро. И это всё. Если у кого-нибудь развязывался язык и он под влиянием подарков начинал отвечать на вопросы Гемблтона, другие туземцы подхватывали болтуна сзади на руки и утаскивали в лес. Это было похоже на какой-то заговор молчания.
Гемблтон был поражён такой скрытностью. Он утверждал, что жители Новых Гебрид, ничем не отличающиеся от жителей Ваникоро, народ очень разговорчивый. Но на другой день ему удалось выведать причину странной молчаливости островитян.
– Диллон сказал им, что сюда приедет много белых, чтобы отомстить за своих родственников, которые долго жили на острове, и посоветовал дикарям держать язык за зубами, – объяснил он Дюмон-Дюрвилю.
– Они, очевидно, неважно обходились со спутниками Лаперуза, если так боятся мести, – заметил Дюмон-Дюрвиль. Впрочем, это молчание доказывало, что Лаперуз действительно потерпел крушение у этих берегов.
В тот же день Дюмон-Дюрвилю удалось найти другое доказательство. Гуляя со своими офицерами по берегу и отойдя на милю от бухты, он нашёл в высокой траве большой медный колокол отличной европейской работы. Колокол был измят, словно его долго били камнями, чтобы расколотить на части. Один из молодых офицеров влез на четвереньках внутрь колокола и прочёл там надпись: «Фрегат „Компас“, 1785».
По приказу Дюмон-Дюрвиля двадцать матросов с величайшим трудом втащили колокол в шлюпку и отвезли на корабль. Дюмон-Дюрвиль старался понять, каким образом могли островитяне вытащить из моря и вкатить на берег такую тяжесть. Их, очевидно, прельстил блестящий металл, из которого был сделан колокол. Им хотелось разбить свою находку на части, но это не удалось, и они кинули её.
А между тем Гемблтон рыскал по всему острову, из деревушки в деревушку, стараясь выведать хоть что-нибудь. Такое усердие очень тронуло Дюмон-Дюрвиля, и он стал лучше относиться к молодому англичанину.
Через несколько дней Гемблтон привёз на корабль старого островитянина.
– Это Моэмб, один из главных здешних вождей, – сказал Гемблтон капитану. – Он обещал рассказать нам всю правду, если мы дадим ему пять метров красного сукна.
– Руж, – прошамкал старик.
«Руж» по-французски значит «красный».
– Он был близок к погибшим морякам Лаперуза, – объяснил Гемблтон, – и знает несколько французских слов.
– Дать ему десять метров! – закричал Дюмон-Дюрвиль. – Пятнадцать! Двадцать пять! Только пусть он рассказывает. Я награжу его так, что он купит весь этот остров со всем, что на нём находится.
И старик начал рассказывать. Гемблтон переводил его слова.
– Я был мальчиком, – сказал старик, – когда однажды ночью мы услышали страшный грохот, доносившийся с моря. Вся наша деревня выбежала на берег. Мы слышали голоса людей и видели над водой огни. Дул сильный ветер, волны были выше пальм. К берегу подъехала лодка, полная белых людей. Они развели на берегу костёр, но мы к ним не подходили. Волны принесли на берег очень много мёртвых. Мы снимали с мёртвых сукно и длинные железные ножи. Когда рассвело, мы среди подводных камней, окружающих остров, увидели три мачты вроде ваших. Они торчали прямо из воды. А дальше от берега мы увидели ещё три мачты. На всех мачтах было много живых людей, привязанных верёвками. Буря стала слабее, и белые, которые были на берегу, сели в лодку и поехали снимать своих товарищей с мачт. Они привезли их на берег, но те не могли ни стоять, ни сидеть, а только лежали.
– Сколько же человек спаслось? – спросил Дюмон-Дюрвиль.
– Много, очень много, – ответил старик. – Но мёртвых было ещё больше. Мы сняли с мёртвых очень много материи и хотели снять с живых. Но живые стали бросать в нас огнём из ружей, и мы убежали. Потом наступил мир. Я был другом белых и научил их говорить по-нашему. Когда больные выздоровели, белые стали строить большую лодку. Они строили её два года и жаловались, что у них нет железных топоров. Когда лодка была готова, в ней поместилась только половина белых, и то там было тесно. Лодка та была как ваш корабль, с парусами и мачтами, но гораздо меньше. Те, кто поместился в лодку, обещали остающимся прислать за ними большой корабль. Они уехали и больше не приезжали.
– А в какую сторону поплыла лодка? – спросил Дюмон-Дюрвиль.
– А вон туда, – ответил старик и махнул рукой на северо-восток.
«Они, видно, хотели достигнуть голландских владений в Индонезии, – подумал Дюмон-Дюрвиль. – Но это им, конечно, не удалось – слишком уж туда длинная дорога для маленького самодельного кораблика. Они, наверное, погибли где-нибудь в пути. Но где? На северо-восток отсюда лежат сначала Соломоновы острова, потом острова Адмиралтейства. Неужели английский капитан Гэнтер говорил правду, утверждая, что на островах Адмиралтейства он видел туземцев, одетых во французские мундиры!»
– А что же стало с теми, которые остались на острове? – спросил он старика.
– Они построили себе деревянную крепость, – продолжал старик. – В крепости были дома, сделанные из дерева, а не из соломы. Мы несколько раз воевали с ними, но потом мирились и снова жили дружно. Белые каждый день выходили на берег посмотреть, не пришёл ли за ними корабль. Наконец, через несколько лет, они увидели два больших корабля. Тогда они стали кричать и стрелять в воздух из ружей. Они говорили, что это корабли их собственного племени, потому что там были белые флаги. Но на кораблях их не услышали: ветер дул в тот день в другую сторону. Корабли прошли мимо и не вернулись. Белые, оставшиеся на острове, плакали.
– Это был д’Антркасто, – прошептал Дюмон-Дюрвиль.
– Их с каждым годом становилось всё меньше и меньше, – говорил старик. – Они умирали от болезней, и товарищи зарывали их в землю. Наконец их осталось совсем мало. Время шло. В нашей деревне мальчики уже сделались стариками, а белые всё ходили к морю смотреть, не пришёл ли за ними корабль. У них вышли все пули, и их ружья не могли уже больше стрелять. Мы узнали это, разрушили крепость и взяли всех белых в плен. У нас им жилось очень хорошо, мы привыкли к ним и обращались с ними как со своими. Но они скоро почти все умерли. Только четыре белых старика долго ещё жили среди нас. Они всё ждали корабля. Почему вы не приехали немного раньше? Они умерли всего три года назад.
Когда старик окончил свою речь, наступило долгое молчание. Слушавшие его моряки были глубоко потрясены этим трагическим рассказом.
И вот заговорил Дюмон-Дюрвиль.
– Возьми сколько хочешь красного сукна, Моэмб, – сказал он, – но отведи нас в то место, где была крепость белых. Мы хотим посмотреть её своими глазами.
Старик согласился и повёл их в самую чащу леса. Они увидели следы деревянного частокола. От него остались только груды трухлявых брёвен. Стоило толкнуть их ногой, и они рассыпались в прах. Посреди частокола, возле серебристого ручейка, стояло семь покосившихся домиков. Буйный тропический лес совсем задавил их. Многие деревья выросли прямо из земляного пола домов и, пробив крыши, распростёрли над ними свои ветви. Осмотрев стены, Дюмон-Дюрвиль заметил, что они построены без единого гвоздя. Видно, спутники Лаперуза испытывали на острове недостаток в железе.
– Скажи, Моэмб, – спросил Дюмон-Дюрвиль, – капитан Диллон видел эту крепость?
– Нет, – ответил старик. – Мы ему не показали. Он нас всё пугал и нам не понравился.
Внутри в домах было пусто. Никаких остатков мебели, посуды, одежды. Всё, очевидно, успели давно разграбить предприимчивые островитяне. Но в самом последнем доме Дюмон-Дюрвиль нашёл огромную, во всю стену, кипарисовую доску, на которой была вырезана надпись: «Boussol»
«Boussol» по-французски значит «компас».
– Да ведь эта доска, судя по описаниям, была прибита к корме главного фрегата Лаперуза! – вскричал Дюмон-Дюрвиль. – Она, верно, оторвалась и была вынесена волнами на берег. Они хранили её на память о своём погибшем корабле.
Кипарисовую доску он отправил к себе на корабль.
На следующее утро было решено осмотреть те камни, среди которых погибли корабли Лаперуза. Спустили на воду две шлюпки. Моэмб вызвался быть лоцманом. По его указанию шлюпки обогнули длинный мыс, и моряки увидели тянущийся вдоль всего берега коралловый риф с проломом посередине. Издали казалось, что в этот пролом с лёгкостью может войти большой корабль.
Но когда шлюпки подошли ближе, Дюмон-Дюрвиль понял, что это только обман зрения, что в проломе на глубине двух футов – огромные подводные камни.
– Вот здесь погибли корабли белых людей, – сказал Моэмб.
– Понял! Понял! – закричал Дюмон-Дюрвиль. – Лаперуз, верно, хотел через этот пролом подойти к берегу. Была ночь, бушевал ураган, и ему показалось, что тут настоящий пролив. А когда «Компас» начал тонуть, «Астролябия» пошла к нему на помощь и тоже разбилась о камни.
Моряки разглядели в воде что-то блестящее. Среди матросов нашлись добровольцы, которые разделись и нырнули на дно.
– Это пушки! – кричали они, вылезая из воды.
Пушки находились совсем неглубоко. Одну из них удалось обмотать канатами и втащить с помощью блоков в шлюпку. Пушка эта была очень тяжела. Она обросла коралловой коркой в целый фут толщиной. На стволе была надпись: «Boussol».
Теперь, когда все обстоятельства гибели Лаперуза были выяснены, оставалось только поставить ему и его спутникам памятник. Для этого выбрали холмик на берегу, как раз около того места, где разбились оба корабля. Памятник этот построили из кораллов. Он имеет форму пирамиды, подножием которой служит куб, и стоит по сей день. Когда он был окончен, матросы отдали ему честь залпом из ружей, а корабль – залпом из всех своих сорока пушек.
17 марта капитан Дюмон-Дюрвиль покинул остров, который туземцы называют Ваникоро, а адмирал д’Антркасто назвал Поиском, вместо того чтобы назвать его Находкой.
Возвращаясь во Францию, Дюмон-Дюрвиль остановился на несколько дней в Лиссабоне, столице Португалии. По какому-то делу он должен был повидать французского посла.
– Как зовут нашего посла в Лиссабоне? – спросил он одного местного жителя, часто бывавшего во французском посольстве.
И получил ответ:
– Бартоломей Лессепс.
– Единственный спутник Лаперуза, оставшийся в живых! – вскричал Дюмон-Дюрвиль.
Бартоломей Лессепс был здоровый, весёлый старичок.
Дюмон-Дюрвиль рассказал ему о том, как он нашёл место гибели Лаперуза. Посол выслушал его внимательно, но без особого любопытства. О путешествии, которое он совершил в дни своей молодости, он уже почти забыл. Оно теперь казалось ему таким давним.
Уходя из посольства, Дюмон-Дюрвиль вспомнил, что на фрегате Лаперуза моряки называли Лессепса счастливчиком, и горько усмехнулся.
Теперь – остров Тонгатапу.
Теперь – Капстад (Кейптаун).
Теперь – Тетерифе.
Теперь – остров Ватоа.
Теперь – Консепсьон.
Теперь – остров Вайгео.
Теперь – порт Сурабая.
Теперь – Карибское море.
Теперь – Кюсю.
Теперь – остров Хонсю.
Теперь – пролив Цугару (Сангарский).