Я уже натягивал сапоги.

— Бери вон ту сумку с инструментами и веди.

Казак подхватил ее, я оделся, и мы вышли в темноту. Мороз взял за лицо, снег заскрипел под ногами. Казак шел впереди, оглядываясь, чтобы я не отстал, и на ходу говорил, глотая слова.

— Матвей Кузьмич с Семеном поехали… с Герасимовым Семеном… деревню тут глянуть, брошенную, за балкой. Может, чего для сотни разжиться, дров там, утвари. Недалеко, версты три. Да не доехали. Из фанзы их и встретили.

— Кто встретил?

— А кто ж их разберет. Хунхузы, надо думать. Из винтовок. Семена сразу насмерть, в голову. А Матвею в плечо попало и коня убило. Конь возьми да и завались, и ногу ему придавил, всей тушей. Он из-под коня и палит. Отстреливался. Они и не полезли, побоялись, лагерь-то рядом, услышат. Ушли. А потом снег повалил, следы замело, и его самого замело почти. Нашли не сразу, часа три пролежал, а то и все четыре, точно не знаю, под конем-то.

Три часа под лошадью, на таком морозе. Плохо. Даже если пуля в плече пустяковая, за три часа под тушей нога успеет натерпеться.

— Где он сейчас?

— В лекарню снесли, к дивизионным. Там доктора. Только… — Казак запнулся. — Только они говорят, ногу резать надо. Отнимать. А Матвей уперся, кричит, не дам, доктора моего зовите. Вас, стало быть. Вот я и побег.

Лекарня стояла в большой фанзе на краю деревни, окна светились желтым. У входа топтались двое казаков из сотни, увидели меня, расступились. Внутри было натоплено, чадила лампа, пахло карболкой и кровью. На столе, сколоченном из досок и застеленном клеенкой, лежал Стрижак.

Живой. Уже хорошо. Лицо серое, губы искусаны, но в сознании, и глазами меня нашел сразу.

— Пришел, — выдохнул он. — Вадим Александрович. Не дай резать, скажи им… не дам ногу.

— Тихо, Матвей Кузьмич. Разберемся.

Над столом стояли двое. Один пожилой, крепкий, с седыми усами и в фартуке поверх кителя. Хирург, старший. Второй помоложе, при нем. В углу фельдшер уже возился с ящиком, доставал что-то, звякал.

— А вы, простите, кто? — спросил старший, оглядев мой весьма растрепанный вид.

— Дмитриев, зауряд-врач. При сотне подъесаула. Он мой пациент.

— Зауряд-врач. — Старший взглянул на меня с некоторой иронией. — Похвально, что прибыли. Только тут, коллега, случай не для консультаций. Тут пилить надо, и поскорее. Хорошо, взгляните сами, если понимаете. Пациент потребовал вас, говорил, что в отряде людей спасали. Посмотрите, объясните ему, что к чему.

Я подошел к столу. Времени не было, а старик, судя по всему, привык, что с ним не спорят.

— Дайте руки вымыть.

Я быстро вымыл руки в соседней комнате, потом мне плеснули спирта на ладони, я растер. Фельдшер держал лампу ближе. Стрижака раздели до пояса, ногу освободили из штанины, разрезав ее по шву.

Сперва плечо. Временную повязку я разматывать целиком не стал, только приподнял, чтобы глянуть. По наружной стороне плеча шла длинная рваная борозда, вспаханная будто тупым плугом. Края в засохшей крови и грязи, в глубине белели волокна сукна, вбитые пулей. Кровь еще сочилась, но понемногу, без толчков. Дельтовидная мышца рассечена по касательной, не насквозь. Кости в ране не видно. И, главное, борозда шла поверху и в подмышку не уходила, стало быть, крупные сосуды целы.

— Матвей, пальцами пошевели.

Он сжал и разжал кулак. Медленно, но все пальцы слушались.

— Чувствуешь?

Я тронул кисть с тыла, с ладони, по краям. Везде отзывалось.

— Чувствую. Холодные только.

Пульс на запястье бился хорошо, кисть теплая. Я попросил согнуть локоть, он согнул. Поднять руку в плече не смог, дернулся, зашипел от боли.

— Не надо, — сказал я. — Достаточно.

Плечо было ерундой. Кость цела, сосуды и нервы тоже, а сама борозда хоть и грязная, подождет.

— Рана загрязнена, — заметил старший хирург, с удивлением смотря на то, что все-таки грамотно осматриваю пациента. Видимо, он от меня и такого не ожидал. — Ткань, земля. Ее чистить надо, пока антонов огонь не начался.

— За полчаса она хуже не станет. А вот нога…

Я прикрыл борозду свежей марлей и прибинтовал, плотно, но чтобы не пережать руку. Пусть пока лежит.

— Теперь нога.

С ногой было плохо. Голень раздуло вдвое против здоровой, кожа натянулась и лоснилась, будто вот-вот лопнет. Местами она отдавала сине-багровым. Открытой раны почти не было, только ссадины там, где приложило седлом или стременем. Я тронул стопу. Холодная, куда холоднее второй.

— Вот, извольте видеть, — сказал хирург. К сожалению, спокойно и по делу. — Мышцы раздавлены. Три часа под тяжестью. Стопа стынет, кровь до нее не доходит. Сейчас ткани еще багровые, а к вечеру почернеют. Пойдет омертвение, потеряем не ногу, а человека. Тут думать нечего. Готовьте хлороформ.

— И где резать думаете?

— По обстоятельствам. — Он провел ребром ладони по голени. — Коли верхняя треть жива, отниму здесь. Не понравятся ткани выше, пойду за колено. Лучше без ноги, да живой.

Рассуждал он верно. По всем правилам медицины этого времени. Раздавленная нога, стынущая стопа, впереди гангрена, значит, пила, и чем выше, тем надежнее. Спорить с этим было все равно что с таблицей умножения.

Только я видел не совсем то, что он.

— Погодите пилить. Дайте гляну.

Я взялся за ногу сам. Сперва искал, цела ли большая артерия. На тыле стопы, где ей положено биться, пульса не было. Ни толчка. Старик, глядя на мои пальцы, кивнул: мол, я же говорил.

Но я перенес пальцы за внутреннюю лодыжку и надавил. Раз, другой. Вот. Слабое, глубоко, еле уловимое, но было. Толчок. Еще один.

— За лодыжкой пульс есть, — сказал я. — Слабый, но есть.

— Почудиться может что угодно, — буркнул старший. — Да какая разница. На тыле нет, и все.

— Матвей. — Я взял его большой палец на ноге, потянул кверху. — Больно?

Он взвыл. Боль от простого потягивания была несоразмерная, дикая, будто я ему кость ломал, а я всего лишь тянул палец.

— Пальцами двигать можешь?

Он шевельнул, самую малость. Двигались.

Я провел острием иглы по коже стопы.

— Тут чуешь?

— Чую.

— А тут, меж большим и вторым?

— Глухо, — выдавил он. — Кое-как.

Я надавил на голень ладонью. Не поддавалась. Не мягкая отечная плоть, а тугая, как надутый бурдюк, почти деревянная. Вот оно. Все сходилось, одно к одному. Дикая боль от потягивания, каменное напряжение, чувствительность, что начала уходить не вся сразу, а с краю. Пульс на стопе пропал, да. Но он пропадает последним, когда все уже кончено, а тут еще не все. Тут нога не мертвая.

Фельдшер тем временем разложил на второй доске пилу и ампутационные ножи, в ряд. Поблескивали они жестоко.

— Ну-с, — сказал старший. — Довольно смотреть. Хлороформ, и с богом.

— Не надо хлороформа для ампутации, — сказал я. — Пилить не будем.

Он посмотрел на меня так, будто я сказал глупость, недостойную взрослого человека.

— Молодой человек, тут нечего спасать. Вы стопу видите? Она стынет на глазах.

— Вижу. Потому и не дам пилить.

— Пульса нет.

— Один есть. За лодыжкой. Артерия кровь пропускает, худо-бедно. А нога стынет оттого, что мышцы сдавили сами себя.

Старик нахмурился. Не понял моих слов.

— Как это — мышцы сдавили сами себя?

— А вот так. Их тяжестью помяло, они налились кровью и разбухли. А сидят они в плотном мешке, в оболочке, что не тянется. Раздуться некуда. Давление внутри поднялось до того, что пережало собственные мелкие сосуды и нервы. Кровь большой артерией еще идет, чуть-чуть, а до самих мышц и до стопы не доходит, потому что все внутри стиснуто. Нога пока живая. Ее душит собственная фасция.

Слово он это знал. Про Фолькмана, про ишемические контрактуры руки, писали еще лет двадцать как. Что мышца после нарушенного кровотока скрючивается и мертвеет, знали. А вот что с этим делать сейчас, покуда не поздно, не знал никто. Лечения не было, поэтому просто резали.

— Допустим, — сказал он медленно. — Допустим, вы правы. И что вы предлагаете? Ждать у моря погоды?

— Нет. Вскрыть оболочки. По всей голени. Дать мышцам куда расправиться. Снять давление, и кровь пойдет.

— Разрезать ногу вдоль? — Он поднял бровь. — Два разреза от колена до щиколотки?

— Два разреза по коже. И четыре мышечных мешка вскрыть. Их в голени четыре, и хоть один пропущу, толку не будет.

— А если вы ошиблись? Если там уже мертвечина?

— Тогда отпилим. Пила никуда не денется, и через час отпилим, и через два. А вот если вы сейчас отнимете ногу, а она была живая, назад ее не пришьешь.

Он долго молчал. Смотрел то на голень, то на пилу, то на меня. Второй врач тоже переводил взгляд и помалкивал. Стрижак на столе дышал тяжело и следил за нами, ничего не понимая в наших словах, но чувствуя главное: один хочет пилить, другой нет.

— Под вашу ответственность, — сказал наконец старший. И это было не согласие даже, а так, временное отступление. — Режьте. Но если через час нога чернее прежнего, я сам возьму пилу, и вы мне слова поперек не скажете. А если скажете, я велю удалить вас отсюда. Мне надо спасти человека, а не играть в непонятные игры. Так-то я не должен позволять вам и этого. Но я вижу, что вы, несмотря на свою должность, человек грамотный, и буду только рад, если окажетесь правы.

— Договорились.

— Хлороформную маску. Наркоз легкий, глубоко не усыпляйте. Пульс считать не переставая, вслух, чтобы я слышал. Пациент помятый, сердце берегите, хлороформ шутить не любит.

Молодой взялся за маску, фельдшер накапал.

— Жгут не давайте. Никакого жгута.

— Как же без жгута? — удивился фельдшер. — Кровью изойдет.

— Мне надо видеть, как мышцы кровят. Наложу жгут, все побелеет, и я вслепую резать буду, не разберу живое от мертвого. Крупные сосуды я по ходу перевяжу, а мелкие потерплю. Ногу вниз не спускать и высоко не задирать, держать вровень со столом, примерно на сердце. Задерешь, приток и вовсе иссякнет.

Ногу обмыли, я щедро протер спиртом кожу и вокруг, обложили чистой тканью с прорезью. Стрижак под маской обмяк, задышал глубже. Молодой врач начал считать пульс вслух, негромко и монотонно.

Первый разрез я повел по наружной стороне голени, между гребнем большеберцовой кости и малоберцовой, там, где под кожей прячется передняя группа мышц. Не от сустава до сустава, а отступив по нескольку сантиметров сверху и снизу. Скальпель шел по коже, и кожа расходилась туго, неохотно, до того была натянута. Под ней клетчатка, вся пропитанная кровью и мутной желтоватой жидкостью, отеком. Из мелких сосудов выступала темная, венозная кровь, не струей, а так, наплывала. А под клетчаткой открылась она. Фасция.

Белая, гладкая, блестящая, натянутая, как ремень на толстом брюхе. Надавил пальцем, она даже не прогнулась. Под этой пленкой мышцы задыхались уже часа четыре.

Я подвел скальпель и сделал в фасции короткий поперечный надрез.

Края тут же разошлись сами. И в щель полезла мышца, темно-красная, набрякшая. Не выпрыгнула, конечно, но за две-три секунды выперла наружу тугим валиком, вылезла из своего тесного мешка, будто только того и ждала.

Молодой, что считал пульс, осекся и отступил на полшага.

— Господи помилуй. Она сама лезет. Никогда не видел такого.

— Не сама. Давление ее выпихивает. Считайте пульс, не отвлекайтесь.

Я взял тупоконечные ножницы, завел под фасцию и распустил ее вдоль, почти во всю длину разреза, оберегая мышцу. Передний мешок раскрылся. Потом нашарил перегородку, что делит переднюю группу от наружной, и вскрыл вторую оболочку, где сидят малоберцовые мышцы.

— Вот два, — сказал я, причем больше себе. — Теперь задние.

Я вел по коже и по фасции, рассекая их, самих мышц касаясь только чтобы дать им расправиться. Голень после первых двух мешков чуть осела, стала помягче. Но стопа как была холодной, так и оставалась.

Мышцы в ране лежали разные. Одни темно-красные, набухшие, но живого цвета. Другие побагровее, потемнее. Кое-где мелкие кровоизлияния, крапинами. Я тронул пинцетом край мышцы. Она дрогнула, поджалась. Живая, отвечает. Ковырнул надрезом поглубже, выступила кровь. Красная.

— Сокращается, кровит. Живая мышца.

— А вон тот кусок, серый? — Старший хирург стоял теперь близко и смотрел уже совсем иначе, хотя изумления старался не показывать. — У самой кости.

— Этот пока не трону. Через сутки видно будет, оживет он или нет. Сейчас режу только то, что явно мертвое, а серое, сомнительное, оставлю до завтра. Раньше времени резать нельзя, ошибешься.

Убитая мышца выглядит иначе, ее ни с чем не спутаешь. Тусклая, серо-бурая, дряблая, не дергается на инструмент и крови не дает. Такую вон. А та, что просто затекла и посерела с краю, еще может очухаться. Ее не тронь, погляди через день-другой.

Дальше пошел на внутреннюю сторону. Второй разрез, позади внутреннего края большеберцовой кости.

— Снаружи-то разве мало было? — опять подал голос второй, уже с любопытством.

— Мало. Я же говорю, мешков четыре. Два передних открыл, а задние покуда закрыты, там самое главное и сидит.

Я рассек кожу, добрался до поверхностного заднего мешка. В рану подались икроножная и камбаловидная мышцы. Толстые, выпятились. Но останавливаться было рано. Опаснее всего лежало глубже, самый глубокий задний мешок, тот, что подпирает кость сзади. Его-то и проглядеть легче всего, а он часто и решает дело. Я осторожно прошел вдоль внутреннего края кости, держась подальше от сосудисто-нервного пучка, чтоб не зацепить, нащупал глубокую фасцию и вскрыл ее.

Голень заметно опала. Из каменной сделалась просто тугой.

— Все четыре, — сказал я и разогнулся. Спина затекла.

Теперь оставалось смотреть и ждать. Я прижал ноготь на большом пальце стопы, побелел, отпустил. Раньше он оставался бы белым, мертвым. А теперь под ноготь медленно, нехотя, но возвращалась розовость.

— Гляньте на ноготь.

Старший наклонился.

— Розовеет вроде.

— Медленно. Но кровь пошла.

Минуту-другую спустя я снова полез за лодыжку. Толчки под пальцем стали отчетливее, увереннее. Потом тронул тыл стопы, там, где раньше было пусто. Сперва ничего. И вдруг под пальцем дрогнуло. Раз. Помедлив, другой. Слабый, ниточкой, но настоящий пульс, там, где его только что не было вовсе.

— И на тыле пошел, — сказал я.

Не хотелось радоваться вслух раньше срока. Рано.

— Кровь вернулась, — сказал я. — Только это еще не значит, что ногу спасли. Это значит, что мы получили право за нее побороться. Не больше.

Стопа под руками медленно теряла синеву и чуть теплела. Не разом, не сделалась розовой и живой в один миг, как в сказке. Но синь отступала.

Старший еще раз ощупал голень, всей пятерней.

— Мягче стала.

— Мышцам теперь есть куда разбухать. Не в кость упираются, а в воздух.

— Вы, стало быть, просто рассекли апоневроз, — проговорил он, будто примеряя эту мысль на себя.

— Не просто. Все четыре мешка до конца вскрыл. Оставь я хоть один, он бы и дальше душил, и вся работа впустую.

— Но такую рану не зашить, — сказал молодой. — Она же зияет.

— И не надо зашивать. Сейчас нельзя. Зашью сегодня, к вечеру опять раздует, давление вернется, и все сначала. Пусть лежит открытой.

Кожу и фасцию я так и оставил, зиять двумя длинными ранами. Те сосуды, что кровили заметно, я захватил зажимами и перевязал шелком, один за другим. Потом взял стерильную марлю, смочил ее теплым соленым раствором и рыхло, без всякого нажима, укрыл выпятившиеся мышцы. Чтоб не сохли, чтоб не пылились, а давить на них нельзя ни в коем случае.

— Послушайте меня, — сказал я, накладывая сверху совсем свободную повязку. — Кто вздумает затянуть бинт потуже, тот своими руками сделает то же самое, что делала фасция. Опять зажмет, опять задушит. Повязка должна лежать, а не стягивать. Свободно, чтоб палец проходил.

На голень я наложил еще легкую лубковую шину, на случай, если там и трещина в кости есть, но опять же, не притягивая, только придержать.

— Дальше так, — продолжал я. — Пульс на стопе щупать каждый час. И на тыле, и за лодыжкой. Пальцы, чувствует ли, тоже каждый час. И вот еще, важное: всю мочу собирать, до капли, смотреть цвет и сколько. Начнет темнеть, бурой пойдет, вроде мясных помоев, зовите меня немедля, хот днем, хоть ночью.

— А это к чему? — спросил старший.

— К тому, что раздавленная мышца, когда оживает, всякую дрянь в кровь спускает. Дрянь эта по почкам бьет. Моча потемнеет, значит, почки встали, и тогда уже не нога забота, а вся жизнь. Потому и собирать.

Теперь плечо. После голени оно и вправду было пустяком. Я снял повязку, промыл борозду теплым соленым раствором, вычистил из нее клочья сукна и крошки земли, срезал ножницами размозженные, висящие лохмотья по краям. Один сосудик все капал, его я подхватил и перевязал. Зашивать наглухо не стал и тут, прикрыл марлей. Через день-другой, если нагноения не будет, края можно свести. Ерунда, пятнадцать минут работы. Но именно из-за этого Стрижак и не сумел упереться раненой рукой и выползти. Работай рука, глядишь, такого с ногой бы и не случилось.

Руку я подвесил ему на косынке.

— Все, Матвей Кузьмич. Обе ноги при тебе.

Потом он начал отходить от хлороформа, ворочать головой. Поймал меня мутным взглядом.

— Нога… цела?

— Цела пока. Резать не дал. Только ты не радуйся шибко, лежать тебе долго. В седло не скоро.

— А долго ли?

— Месяцы. Не недели. Отвоевался ты у меня надолго.

Он то ли усмехнулся, то ли поморщился, не разобрать, и закрыл глаза.

Старший хирург глядел на две раскрытые раны на голени, потом на пилу, что так и лежала без дела на второй доске.

— Думаете, что все-таки спасли ногу? — сказал он. — Так-то можно сказать, что распороли ее и оставили гнить на воздухе.

— Пока спас. Через два дня спросим у самой ноги, согласна она со мной или нет.

За окном уже серело. Провозились долго.

— Потом приду, повязку сниму, мышцы гляну. Что серое омертвело, вырежу, что ожило, оставлю. Отек спадет, тогда края помаленьку начнем сближать. Не разом, за несколько дней. А коли разойдутся сильно, придется кожу пересаживать, лоскутом. Долгая история. Но нога, думаю, будет.

Старший помолчал. Потом протянул руку.

— Березин. Николай Саввич. Старший врач при дивизионном лазарете. — Он усмехнулся в усы. — Никогда не думал, что зауряд-врач расскажет мне что-то новое, но однако. Ладно, посмотрим, что будет дальше. Пока, надо признать, любопытно, чем это кончится.

Я пожал руку. Спорить всю ночь и остаться при этом в нормальных отношениях, это дорогого стоило.

— До завтра, Николай Саввич.

Я накинул шинель и вышел. Светало. Мороз к утру еще придавил, снег под ногами визжал на каждом шагу. Деревня еще спала, только над кухнями поднимался дым да у коновязей возились дневальные.

По дороге к себе я думал про ногу. Ногу-то я, похоже, вытащил. Одну ногу, одному казаку. Ловко, ничего не скажешь. Но теперь мысли сами собой переключились на другое.

Через несколько дней вся эта прорва конницы двинется на Инкоу, и там будет не одна нога и не один казак. Там будут сотни раненых и убитых. Если правда все, что говорили ночью за коньяком, казаков положат на голом льду, как траву под косой. Проволока, пулеметы. И ляжет их столько, что мне их вовек не перештопать. А мертвых вообще штопать бесполезно. И главное, положат зря. Инкоу так не взять. В лоб такое не берется, тут и к бабке не ходи.

Куропаткин осторожничает — наверное, это плохо. Мищенко храбрится, а это еще хуже. Японцы ждут и потирают руки. Всем все известно наперед, и все равно попрут.

И тут я кое-что придумал.

А ведь если крепость не взять снаружи, ее иногда берут изнутри.

Я даже приостановился. Мысль была нахальная и, если вдуматься, дикая. Но чем дольше я ее рассматривал, тем меньше она казалась нелепостью. Что такое Инкоу? Порт, станция, склады. Гора всякой всячины: снаряды, патроны, провиант, фураж, керосин. Все, чем японская армия под Мукденом воюет. И вот это все свезено в одно место и лежит. Ждет спички.

Зачем гнать три тысячи всадников на проволоку, класть их пачками, чтобы в итоге кое-как поджечь склад издали пушкой, да еще и высветить этим пожаром собственные цепи? А если не пушкой? Если не снаружи, а тихо, изнутри, зато гораздо сильнее?

У меня в голове уже складывался план. Целиком, деталь к детали. Пироксилин можно свернуть в рулон и выдать за гигроскопическую вату. Бертолетову соль и марганцовку рассовать по аптекарским банкам, будто снадобья от чего-нибудь. Спирт и эфир везти в бутылях как средства для наркоза. Досмотрщик заглянет и не поймет, что у него под носом целый пожар в разобранном виде. А керосин, паклю, ракеты для фейерверков, все прочее грубое в самом Инкоу у китайцев за серебро купить, этого добра там навалом, китайцы фейерверки обожают.

Идти под видом врача. Немецкого, положим. Приехал доктор из Европы, торговые связи налаживать, лекарства предлагать. Дело житейское, в порту таких пруд пруди.

Соваться к Мищенко на прием было бы не очень правильно. Генерал занят по горло, у него весь день расписан, к нему очередь из полковников. Пока пробьюсь, пока изложу, он либо не дослушает, либо решит, что лекарь спятил. Нет. Тут надо на бумаге, чтоб он прочел, когда захочет, на свежую голову, обдумал и взвесил. Записка. Короткая, деловая, по пунктам, как рапорт. Чтоб не отмахнулся.

Я пришел к себе, согрелся, достал бумагу, чернила, обмакнул перо и начал писать.

«Его Превосходительству, командующему Сводным кавалерийским отрядом, генерал-адъютанту П. И. Мищенко. Докладная записка».

Дальше пошло само.

'Честь имею представить на усмотрение Вашего Превосходительства соображения касательно планируемой операции по уничтожению тыловой базы и складов неприятеля в порту Инкоу.

Анализ имеющихся сведений (я не стал уточнять, что они получены в ходе попойки от двух нетрезвых офицеров) о расположении противника указывает, что станция обладает глубоко эшелонированной обороной: подступы прикрыты многорядными проволочными заграждениями и пристреляны пулеметными расчетами. Применение спешенных кавалерийских частей для лобовой атаки на подобные укрепления с высокой вероятностью приведет к тяжелым и неоправданным потерям в отборном личном составе.

Артиллерийский обстрел с целью поджога складов также таит в себе угрозу. Пожар, начавшийся в тылу японских позиций, создаст крайне невыгодную для нас картину: пламя высветит наши цепи, наступающие по открытому льду, а обороняющийся неприятель останется в тени окопов. Это многократно увеличит действенность его пулеметного огня. Пожар, вызванный пушечным огнем, может быть достаточно легко потушен.

Во избежание напрасного кровопролития и для верного уничтожения запасов противника осмелюсь предложить проект скрытного проникновения на территорию Инкоу малой охотничьей партии.

Партия в два человека выдвигается со стороны нейтральной китайской территории, от города Синьминя, и проникает в Инкоу под видом европейских врачей, прибывших для налаживания торговых связей и продажи медикаментов. Необходимые для поджога горючие и воспламеняющие составы будут провезены под видом лекарств и медицинского снаряжения, не возбуждая подозрений у японских досмотровых партий.

Керосин, паклю и оболочки для зажигательных снарядов возможно беспрепятственно приобрести у китайских торговцев в самом Инкоу. Для воспламенения могут послужить китайские ракеты, употребляемые на празднествах. Зажигательные снаряды партия собирает уже внутри базы. Удар наносится прицельно, в самое сердце складов. Пламя от указанных смесей нельзя погасить ни водой, ни снегом.

Для обеспечения работы партии основным силам Отряда надлежит произвести ложную демонстрацию атаки с западного направления в условленный час. Угроза лобового штурма заставит гарнизон занять внешние окопы и оставить склады в тылу без должного присмотра. В минуту, когда внутри базы начнется огонь, паника среди неприятеля сделает всякое устройство обороны невозможным.

Осуществление сего позволит начисто уничтожить базу снабжения противника, избегнув при этом потерь среди строевого состава русской кавалерии. Ожидаю Ваших приказаний.

Состоящий при штабе Отряда зауряд-врач В. А. Дмитриев'.

Затем перечитал. Вышло гладко, по-казенному, как надо.

Одно только я в записку не вписал. То, что в эту партию из двух человек, что под видом европейских лекарей отправится в Инкоу, войду я сам. Поеду немецким доктором, с саквояжем, полным адской химии, и спалю там все к чертовой бабушке.

Если меня, конечно, не поймают.

* * *

Записку я отнес наутро, едва рассвело. Побрился, почистил шинель, спрятал лист в папку (у меня она была) и пошел через деревню, мимо дымящих кухонь и коновязей, туда, где над самой большой фанзой мерз на шесте генеральский знак.

В сенях толклись разные люди. Кто-то тряс сумкой с пакетами, кто-то будто дремал стоя, привалившись к стене. Обычный утренний хаос при штабе, когда всем надо и все спешат.

Адъютант сидел на прежнем месте, деваться ему было некогда. Тот самый поручик с невыспавшимся лицом, только за ночь оно сделалось еще более невыспавшееся. Перед ним росла гора утренних сводок, донесений, приказов. Он разбирал их по стопкам, макал перо, что-то помечал на полях и, судя по виду, давно делал это совершенно автоматически.

Я подошел и положил свой лист. Его в этой горе очень не хватало.

— Доброе утро. Прошу передать его превосходительству. Докладная записка, лично. И срочно.

Он поднял на меня глаза, узнал, кивнул. Взял мой лист, не разворачивая, и придвинул к себе. Разбирать его прямо сейчас, посреди этого потока, он явно не собирался.

— Передам, — сказал он. — Положу к остальным.

— Господин поручик, у меня к вам еще одно дело. Его превосходительство вчера назначил меня своим врачом и чиновником для особых поручений. Большая честь. Но где мне быть? Где мое место? Надо находиться рядом, а не бегать всякий раз через полдеревни, когда понадоблюсь.

Поручик задумался. Да, ситуация. Человека, которого генерал вчера при всех приблизил, нельзя просто отправить к казакам мерзнуть у костра. Да и искать его там каждый раз, когда он понадобится, будет по меньшей мере странно. А место при штабе для него никем не предусмотрено, потому что должность выдумали вчера вечером, между делом.

— Резонно, — сказал он наконец и вздохнул. — Верно говорите. Идемте.

Он подхватил мой лист, сунул его в отдельную папку с надписью на корешке, положил папку поверх стопки бумаг и поднялся из-за стола. Я успел прочитать надпись. «К докладу командующему». Стало быть, попадет генералу если не первым, то и не последним.

Мы пошли по узкому проходу вглубь фанзы. Здешние фанзы строят все на один лад: длинная кишка с каном вдоль стены и перегородками из циновок и глины, делящими ее на клетушки. Поручик шел впереди, отодвигая плечом занавеси, и наконец толкнул скрипучую дощатую дверь в самом конце.

— Вот, — сказал он. — Другого пока нет.

За дверью оказалась каморка без окна, тесная, как чулан. Собственно, чуланом она и была раньше. Ну или кладовой при кухне или еще чем-то таким. Внутри пахло мышами, пылью и старой кожей Будто я в сундук залез, который лет двадцать не открывали.

Половину каморки занимал хлам. Два старых кавалерийских седла. Кипы газет. Пузатый медный самовар с оторванным краном, побитый, зеленый от времени. Пустые бутылки в углу, штук десять. У стены нашлось шаткий китайский столик на гнутых ножках и колченогий табурет.

— Обустраивайтесь тут, Вадим Александрович, — сказал поручик. — Барахло это я велю вынести, когда руки дойдут. Дверь держите открытой и прислушивайтесь, чтобы я вас мог позвать. Теперь вы при штабе, как и положено. А я пошел к генералу, вашу бумагу кладу к остальным. Если он что-то скажет, сообщу.

Он ушел. Я остался один в своем новом кабинете.

Кабинет советника командующего. Личного врача его превосходительства. Чиновника для особых поручений. Крохотный чулан с мышами, разбитым самоваром и стопкой газет непонятно какой давности. Забавно.

Я смахнул со столика пыль, придвинул табурет и сел. Табурет качнулся, я поймал равновесие, но приноровился. Из-за перегородки, приглушенные глиной, доносились голоса. Мищенко слышно не было, а может, я не смог его разобрать. Я сидел, слушал и ждал. Больше делать было нечего.

Сидел я довольно долго, с полчаса, а то и дольше. Успел даже почитать газету. Писали там про какие-то маневры под Красным Селом. За перегородкой то входили, то выходили, хлопала входная дверь, кто-то докладывал, кто-то ругался вполголоса. Штаб жил своей жизнью, а я сидел в чулане, как домовой, и понемногу начинал думать, что про меня забыли.

Потом в проходе застучали быстрые шаги. Занавесь отдернулась, и в дверь заглянул тот же адъютант.

— Доктор. К командующему. Срочно.

Я поднялся, одернул китель и пошел за ним. Значит, прочитал. И, похоже, быстро.

Мищенко стоял у стола, а на столе лежал мой лист. У стены, чуть в стороне, сидел на табурете еще один человек. Немолодой, подтянутый, с жестким сухим лицом, полковник. Его я раньше не видел.

— Явился, — сказал Мищенко вместо приветствия. — Заходи, доктор, заходи. Вот, полковник Загряжский, начальник штаба отряда. Николай Петрович. А это тот самый лекарь.

Загряжский встал, коротко поздоровался. Глаза у него были умные и холодные.

Мищенко постучал согнутым пальцем по моему листу.

— Прочитал я твоё послание. — Он положил лист на стол, разгладил ладонью. — Занятно. На бумаге у тебя все гладко выходит, доктор. Партия в два человека, лекари европейские, зашли, спалили, ушли. Красиво. А на деле? Ты хоть понимаешь, что там кордоны? Как ты через них пройдешь? Японец не дурак, он на подходах к порту всех шерстит.

— Понимаю, ваше превосходительство. Потому я и хочу все тщательно спрятать, и не любым лекарем идти, а немецким.

Мищенко поднял бровь.

— И это что-то даст?

— Японцы немцам верят. Всю свою медицину, всю армейскую науку они у немцев брали. Их военные врачи учились в Берлине, в Мюнхене. Немецкий диплом для них не бумажка, а почти святыня. Немецкий доктор для японского офицера человек уважаемый, почти начальство. Явится на заставу господин в хорошем платье, с саквояжем, заговорит по-немецки, покажет паспорт и диплом какого-нибудь университета, и офицер на заставе, скорее всего, козырнет и пропустит. Обыскивать такого человека всерьез, лезть в его баулы ему в голову не придет. Побоится обидеть. А если и сунется, то так, для порядка.

Загряжский слушал, чуть склонив голову. Пока молчал.

— Допустим, — сказал Мищенко. — Немец так немец. А в баулах у тебя, значит, диверсионная химия.

— Да. Под видом медицины. Так, чтобы досмотрщик заглянул и ничего не понял. Составы для поджога рассовать по аптечным банкам под видом порошков от горла, от кашля, от чего угодно. Все прочее — керосин, паклю, оболочки, ракеты для запалов, я куплю уже в самом Инкоу, у китайцев, за серебро. Этого добра там навалом, китайцы без фейерверков жить не могут. Заряды соберу на месте, в номере гостиницы.

— Любопытно, — вздохнул Мищенко.

— В гостинице поближе к станции. Немецкий доктор приехал наладить торговлю, предложить лекарства, дело обычное, в порту таких хватает. Снял номер, ходит по городу, приглядывается. А как ваша кавалерия завяжет свою демонстрацию на западной окраине и оттянет охрану на себя, я в этой суматохе подожгу склады изнутри и уйду вместе с китайцами, которые побегут кто куда. В панике на одного лишнего человека никто не смотрит.

Я замолчал. Мищенко смотрел на карту, на меня.

— А как ты туда попадешь для начала? В сам Инкоу? Не по воздуху же.

— Конечно. Через нейтральную китайскую землю. Ваши люди тайно выведут меня со вторым человеком за линию фронта, вот сюда, в сторону Синьминя. А оттуда мы уже въедем в Инкоу открыто, законно, поездом или в наемной повозке, как иностранные гости. Никто не хватает европейца, который спокойно сходит с поезда с чемоданами.

За столом стало тихо. Мищенко думал, и я его не торопил, да и как торопить генерала. Загряжский тоже молчал, но молчал как-то по-другому, будто уже прикидывал, во что это выльется, если генерал скажет «да».

— Складно, — произнес наконец Мищенко. — Складно, черт возьми. Рисково до дури, но толково. Одного человека потеряю, то есть двоих, если провалится. А если выгорит, сберегу сотни. Тут и считать нечего. — Он побарабанил пальцами по столу. — Одно плохо, доктор. Своими руками мы такое не сделаем. Не наше это ремесло. У меня лошади, шашки, пулеметы. Мы налетаем, рубим и уходим. А тут паспорта поддельные, дипломы, костюмы, бланки заграничные. Где я тебе это возьму? У меня в отряде типографии нет и портного из Берлина тоже.

— Есть у кого взять, — подал вдруг голос Загряжский.

Мищенко повернулся к нему.

— Ну?

— Ракитин. Жандармское ведомство. Он сейчас недалеко, в Тяньчжуантае, спиртовую мафию давит. У него на такие дела и мастера, и бланки, и опыт. По части бумаг и переодеваний это первый человек. Своеобразный господин, хитрый, скользкий, но толковый. Если попросить с умом, поможет.

Фамилию эту я знал слишком хорошо. Да уж! Не уйти от нее, не убежать. Ракитин. С которым мы били по рукам в той фанзе, как на ярмарке подельники, черт побери. Вслух я, разумеется, ничего не сказал. Незнакомая фамилия, услышанная впервые. Кое-чего господам военным лучше не знать. Жандармов они не слишком любят. И их знакомых.

— Есть такой, — протянул Мищенко без особой радости. — Но он — другое ведомство. Приказать ему я не могу, он мне не подчинен. А если через Петербург просить по команде, бумага год будет ходить по инстанциям, к тому времени мы Инкоу либо возьмем, либо ляжем под ним все.

— Приказывать и не надо, — сказал Загряжский. — Попросить. По-товарищески. А в награду посулить долю славы. Выгорит дело, отпишем наверх, что провернули совместно с жандармским ведомством, с его личным участием. Ему за такое орден. Жандарму боевой орден на дороге запросто не лежит. За это он постарается.

Мищенко хмыкнул.

— Умно. Люблю, когда чужими руками да к общей пользе. — Он повысил голос, обернувшись к перегородке. — Поручик!

Адъютант возник в проеме мгновенно, будто стоял и ждал.

— Пиши письмо жандармскому подполковнику Ракитину. В Тяньчжуантай. Приглашаю, дескать, пожаловать к нам по делу чрезвычайной важности, не терпящему отлагательства. Учтиво пиши, но чтоб понял, что дело серьезное и что тут ему интерес. И бегом отправляй, с нарочным, пока Ракитин в Харбин не укатил. Бросай все прочее, это вперед.

— Слушаюсь, — сказал поручик и исчез.

Мищенко снова повернулся ко мне.

— Теперь второе. Одного я тебя не пущу. Ты и сам написал: партия в два человека. Серьезные лекари поодиночке не ездят, при них либо слуга, либо секретарь, либо младший коллега. Так оно и есть, я в столицах видал. Значит, нужен тебе второй. И такой, чтоб по-немецки говорил хорошо, без запинки, а то весь маскарад рухнет на первой же заставе. Есть у тебя такой на примете?

Я подумал. Немецкий, хорошее лицо, толковая голова, желательно понимание во взрывном деле. У Мищенко, как я понимаю, таких нет, и где искать его, он не знает. Печально. В одиночку идти нельзя, один такое не провернет никак. И тут я вспомнил.

— Есть, ваше превосходительство. Поручик Воздвиженский. Артиллерист, командует полубатареей у подполковника Лихарева, в Приморском отряде. По-немецки говорит почти без акцента, я слышал. Лицо интеллигентное, за приезжего европейца сойдет легко. И, что важнее всего, во взрывчатке и во всяком таком деле разбирается лучше меня. Артиллерист как-никак. Заряды собрать, рассчитать, где рвануть, чтобы наверняка, тут его знания дороже золота.

— А Лихарев не расстроится? — усмехнулся Мищенко.

— Поворчит, ваше превосходительство. Но батарея без него не встанет. У него там есть толковые унтеры и фейерверкер, кто орудийное дело знает не хуже. А для нашего дела Воздвиженский незаменим.

Мищенко переглянулся с Загряжским. Тот едва заметно кивнул.

— Ладно. Будь по-твоему. — Генерал опять повернулся к перегородке. — Поручик! Еще бумага. В Приморский отряд, подполковнику Лихареву. Предписываю откомандировать в мое распоряжение поручика Воздвиженского, командира полубатареи, немедленно, с личными вещами. Причин не объяснять. Коротко сделай.

— Ваше превосходительство, — сказал я. — Позвольте к той бумаге приложить мою записку. Короткую, личную, для тамошнего врача.

Мищенко посмотрел на меня с удивлением.

— Это еще зачем?

— Тут у меня пациент, подъесаул Стрижак. Тяжелый. Я перед отъездом лечил солдат особым составом, у меня такой заготовлен, а с собой его я не увез. Хочу попросить нашего врача, Ростовцева, чтобы прислал сюда несколько баночек этой смеси. Стрижаку она нужна, иначе рана загниет. Дело двух строк.

Про то, что смесь эта пенициллиновая и что другой такой на всем фронте нет, я распространяться не стал. Ни к чему это генералу.

— Пиши свою записку, — махнул рукой Мищенко. — Приложат. Все, доктор. Иди пока. Ждем. Приедет, тогда и разложим все по полочкам.

Я записку написал тут же, за адъютантским столом, коротко и по делу. Сложил, отдал поручику, тот присоединил к пакету.

Ракитин не заставил себя ждать. Я думал, дня три-четыре, дорога дальняя, зима. А он явился на второй день. Быстрый человек, ничего не скажешь. Видно, письмо Мищенко зацепило его чем надо, или он сам учуял, что запахло делом покрупнее спиртовых бочек.

Эти два дня я жил в своем чулане, который так до конца и не разгребли, только вынесли седла да часть бутылок. Ну точно домовой. Хоть завывай оттуда и пугай людей. На совещания Мищенко пока меня не звал и лечить его меня не просил. Видать, забыл о своих мыслях насчет меня, или просто не до этого. Ну да ладно. Мне и в чулане хорошо. Тепло и работать не заставляют.

К Стрижаку я ходил несколько раз в день. Нога держалась. Отек понемногу спадал, серое мясо, что я оставил под вопросом, местами прижилось, местами омертвело, и это омертвевшее я при очередном осмотре срезал. Моча шла светлая, почки работали. Березин, старик дотошный, вел все записи аккуратно, час за часом, и смотрел на ногу уже без прежнего скепсиса, а скорее с удивлением.

— Здоровеет нога, — сказал он мне, разглядывая раны. — Против всех правил. Крепко вы меня озадачили, коллега.

Стрижак, к слову, оживал на глазах. Лежать спокойно он не умел, скучал, ругался, гонял санитаров и требовал, чтоб ему рассказывали, что творится в лагере. Про мое предприятие он, разумеется, ничего не знал, а я и не заикался. Знал он только, что я теперь при генерале, и по этому поводу отпускал шуточки про паркет и скользкие места.

— Ты, доктор, гляди, — сказал он, приподнявшись на локте здоровой руки. — Затевается что-то очень скоро. А ты у генерала торчишь с утра до ночи, и не знаешь.

— Лечу его, — пожал плечами я. — Стар генерал.

— Стар он, как же. — Стрижак хмыкнул. — Мищенко твой любого из нас в седле пересидит. Ну молчи, молчи. Знаю я тебя. У тебя опять что-то на уме, и опять такое, от чего у людей волосы дыбом. Только меня-то возьми, когда нога срастется. Скучно тут без твоих затей.

— Куда тебе, Матвей Кузьмич. Тебе месяц лежать, не меньше.

Срок я сильно преуменьшил, чтоб не расстраивать.

— Месяц, — проворчал он и откинулся на подушку. — Загноил ты меня тут заживо, доктор. Другой бы отпилил да отпустил, а ты держишь. Не, не надо, шучу.

Я проверял повязку, щупал пульс за лодыжкой. Бился все увереннее, стопа теплая. Дело шло на поправку, тьфу-тьфу.

На второй день, когда я был как раз у Матвея, за мной прибежал вестовой. В штаб, срочно, командующий требует.

Ракитин стоял посреди штабной фанзы, в дорожном полушубке, еще не отряхнув с плеч снег. Мищенко что-то ему говорил, Загряжский стоял рядом. Когда я вошел, Ракитин обернулся, и на короткий миг глаза у него полезли на лоб. Узнал меня, как не узнать. Но справился с собой мгновенно, за долю секунды лицо вернулось на место, разгладилось, стало вежливо-нейтральным. Только я успел заметить, а больше, надеюсь, никто.

— А вот и наш доктор, — сказал Мищенко. — Дмитриев, Вадим Александрович. Тот, кто все это затеял. Знакомьтесь.

— Ракитин, — сказал жандарм, протягивая руку.

— Очень приятно, — ответил я, пожимая ему руку, и мы посмотрели друг другу в глаза с одинаково честными, незнакомыми лицами. Артисты.

Загряжский коротко и толково изложил Ракитину суть. Про Инкоу, про склады, про опасность лобовой атаки, про мою затею с немецкими лекарями и адской химией в саквояжах. Ракитин слушал, не перебивая, чуть склонив голову набок, и по лицу его я видел, что задумка ему по вкусу. И область это его, и если получится, ордена не миновать. А если не получится — так то военные все затеяли, я здесь вообще мимо проходил.

— Что ж, — сказал он, когда Загряжский закончил. — Задумано лихо. Помочь можно. Бланки, паспорта, дипломы, рекомендательные письма, все на приличном немецком, все с настоящими печатями или неотличимыми от настоящих… все сделать можем. Костюмы, часы, саквояжи, солидный вид. Валюту дадим, золото, иены, мексиканские доллары, чтоб в порту не считать копейки. Людей, чтоб вывели за фронт, тоже найдем.

— Вот и славно, — сказал Мищенко.

— Славно, да не совсем, — Ракитин поднял палец. — Одна закавыка, ваше превосходительство, и серьезная. Господин доктор у нас кто? Красный Крест. Лицо, по международным законам неприкосновенное, не имеющее права в драку ввязываться. И вот это неприкосновенное лицо мы наряжаем, суем ему в баулы взрывчатку и посылаем жечь неприятельский тыл. Если он попадется, это не просто провал. Это международный скандал. Японцы раструбят на весь свет, что русские используют Красный Крест для диверсий, прикрываются им, как щитом. Нам этого не простят нигде, ни в Женеве, ни в Лондоне, ни в Нью-Йорке. Позор на всю империю.

Мищенко нахмурился. Об этой стороне дела он, похоже, не думал. Я, кстати, тоже.

— И что делать?

Ракитин помолчал, обвел нас взглядом и произнес:

— Бумагу. Прямо сейчас вы, ваше превосходительство, ее подпишите. Зауряд-врач Дмитриев пишет прошение об отчислении из Красного Креста. «Прошу отчислить меня по причине крайнего расстройства здоровья и нервного истощения, препятствующих дальнейшему исполнению врачебного долга». И еще кое-что. Очень грязное, но деваться некуда, коли речь зашла о жизнях сотен людей. Сейчас вы подпишете приказ по Сводному отряду. О том, что зауряд-врач Дмитриев подлежит изгнанию из него в связи с порочащим поведением. Датируем задним числом. Приказ этот мы положим под сукно, в отдельную папку.

Я нахмурился. Мищенко удивленно и разгневанно поднял брови.

— Даже так⁈

— Да. Для усиления. Если доктор вернется, мы при нем эту бумагу сожжем в пепельнице, и он снова герой, офицер и лицо Красного Креста, весь в белом. Но если он провалится и попадет к японцам, приказ немедля уйдет в штаб Куропаткина. И тогда официально доктор Дмитриев никакой не военный и не при Кресте. Он просто лекарь, которого вышибли из армии, а он с горя или сдуру напялил чужой костюм и по своей воле полез взрывать японцев. Империя от него отказывается. Никто за него не вступится, военнопленным его не признают. Повесят как шпиона и уголовника, и правильно сделают, скажем мы. Российская империя тут ни при чем. Грустно, но других вариантов нет. Напоминаю еще раз, что стоит на кону.

В фанзе стало тихо. Я обдумывал сказанное. Спасибо тебе, дорогой друг. Назвал все своими именами, ничего не скрывая. Меня приносили в жертву заранее, чтоб в случае чего было чем откреститься. Я бы на их месте поступил так же… или нет.

— Логично, — произнес я. — Возразить нечего.

— Рад, что понимаете. — Ракитин чуть наклонил голову.

— А что же я сделал такого… порочащего? Просто интересно. Для сведения. Вдруг кто-то спросит.

— Например, хищение казенного имущества. Спирта, скажем. С целью продажи перекупщикам. Дескать, попался доктор на том, что тащил из лазарета спирт и сбывал на сторону. Дело обыкновенное. Таких на войне пруд пруди. Возбуждать дело или нет — это уже потом.

Как мне кажется, он хотел таким образом пошутить, и чтобы шутка была понятна только нам двоим. Тонко, дальше некуда.

— Отличная мысль, — закивал я. — Правдоподобнее не придумаешь.

Я посмотрел ему в глаза, и мне показалось, что уголок рта у него едва заметно дрогнул. Вот такой у человека юмор. Черный-черный.

— Значит, договорились, — сказал Ракитин и повернулся к генералу. — Пишите приказ, ваше превосходительство. А я пока прикину, что мне понадобится выписать для нашего немецкого доктора.

* * *

Не знаю, что он имел в виду, но для меня (пока еще русского доктора) опомнившись, для начала выписали денщика (точнее, вестового, так будет правильней в кавалерии и казачьих частях).

Его я обнаружил в своей комнате поутру, спросонья, рука опять потянулась к кольту, но опять не дошла.

Он был широк в плечах, кривоног, а на скуластом лице с явной бурятской кровью под мохнатой забайкальской папахе прятались хитрые цепкие глаза.

— С добрым утречком, — сказал мне незнакомец. — Проснулись, ваше высокоблагородие?

— С добрым, — ответил я, рассматривая его и понимая, что на японского лазутчика он вроде не похож. — А кто вы, собственно?

— Приказный Терентий Бадмаев, — казак вытянулся. — Назначен к вам по личному приказу генерала Мищенко. — Хотите чаю?

— Наливай, Терентий, — махнул рукой я. — И рассказывай, что в округе делается.

С вестовым жизнь, как говорил кое-кто, стала лучше, стала веселей, но я был весь в мыслях о том, что будет дальше и на быт, признаюсь, особого внимания не обращал. Понять меня можно.

…Воздвиженского я увидел у коновязи. К штабу подтягивался небольшой обоз, подвод шесть, и с последней слезал человек в очках. Он слез, поправил папаху, снял с подводы чемодан и небольшой ящик, перевязанный веревкой. Потом протер очки и стал оглядываться, соображая, куда тут докладываются приезжие.

Я пошел к нему. Хорошо, что первым его встретил я, а не штабной писарь.

— Аркадий Игнатьевич.

Он обернулся, вгляделся и просиял.

— Доктор! Вадим Александрович! Вот так встреча. А я всю дорогу голову ломал. Выдернули с батареи, причин не объяснили, велели немедля и с вещами. Думал, под суд, что ли. Перебрал грехи, не нашел. Так это ваших рук дело?

— Моих. Отойдем. До того, как вы пойдете к генералу, нам надо поговорить наедине.

Он сразу посерьезнел. Умный человек, понимает быстро. Мы отошли за угол фанзы, к сложенным в штабель дровам. Ветер гонял там сухой снег, и никого не было.

— Слушаю, — сказал он.

— Сначала неприятное. Ваше имя генералу назвал я. Не спросив вас. Свинство, понимаю. Вас сорвали с батареи, везли через полфронта, и вы даже не знали зачем. Извините. По-другому не выходило: спрашивать было некогда и не через кого.

— Так. — Он нахмурился, посмотрел на меня внимательнее. — А зачем вы назвали генералу мое имя?

Я рассказал. Коротко, вполголоса, поглядывая по сторонам. Про Инкоу и про портовые склады, набитые всем, чем японец собирается воевать эту зиму и дальше. Про конный рейд, который готовится. Про то, что брать склады в лоб значит положить у пакгаузов сотни людей под пулеметы. И про двух немецких докторов, которые приедут в Инкоу раньше конницы и сделают так, что штурмовать станет почти нечего.

Воздвиженский слушал молча. Только очки поблескивали.

— Вторым доктором предлагают быть вам, — закончил я. — Взрывная часть целиком на вас. Расчет зарядов, укладка, взрыватели и прочее. Я в этом ремесле рядом с вами мальчишка. Отказаться можно, неволить никто не станет. Но сказать вам все я был обязан здесь, а не в штабе. При генерале отказываться труднее.

Он молчал с минуту. Смотрел на меня, вокруг, на дрова и что-то прикидывал. Я не торопил. Такое с ходу не решают. Откажется, пойму. Тогда буду думать заново, хотя что придумать, честно говоря, не знаю вообще.

— Знаете, что меня смущает? — сказал он наконец. — Не взрывчатка. И даже не то, что за такие дела вешают, хотя об этом вы деликатно умолчали. Немецкий меня смущает. Читаю я свободно, а разговорной практики давно нет. Начну запинаться на первой же заставе, и конец обоим.

— Не начнете. Я ваш немецкий слышал.

— Когда это?

— В отряде. Шел как-то вечером мимо вашей землянки, а вы читали вслух. По-немецки, страницу за страницей, с выражением. Что-то артиллерийское, сплошные углы и заряды. Выговор чистый. Я даже постоял немного, послушал.

Воздвиженский смутился. Кажется, покраснел, хотя на морозе не разберешь.

— Вот ведь. Слышали, значит. — Он потер переносицу под очками. — Это я нарочно вслух. Язык без разговора умирает, а говорить там не с кем. Я и проговаривал, чтобы не забыть. Со стороны, наверное, выглядело глупо.

— Выглядело умно. И, как видите, пригодилось.

Он вздохнул. Снял очки, подышал на стекла, надел обратно. Этот жест я за ним знал. Так он собирался с мыслями перед решением.

— Ладно, — сказал он. — Согласен. Дело нужное, а от нужного дела я еще не бегал. И потом, любопытно. Когда еще артиллеристу выпадет повоевать без пушки.

— Спасибо, Аркадий Игнатьевич.

— Одно жаль. — Он оглянулся в ту сторону, откуда приехал, будто мог отсюда увидеть свою артиллерию. — Полубатарею бросил на фейерверкера. Малый он толковый, но все же. Как они там без меня.

— Постреляют. Лихарев сделает так, что батарея не встанет.

— Лихарев обещал. — Воздвиженский хмыкнул. — Провожал он меня, знаете, как покойника. Сначала доктора у него забрали, теперь артиллериста. Он при мне сказал писарю: если из отряда затребуют еще и кухню, он лично поедет жаловаться Куропаткину.

— И вообще, погодите благодарить, еще неизвестно, чем кончится. — Он спохватился и кивнул на ящик у своих ног. — Чуть не забыл, голова садовая. Это вам, от Ростовцева. Шесть банок вашей мази. Он мне полчаса объяснял, как везти. Чтоб не в тепле и не на холоде. Днем я держал их в ногах, а на ночевках заносил в фанзу и ставил подальше от печки. Вез, как снаряды с дистанционной трубкой, честное слово. Целы?

Я присел, снял веревку и откинул крышку. Банки стояли в тряпках, все шесть, стекло целое. Одну я открыл и посмотрел на просвет. Мазь не расслоилась и не промерзла, цвет прежний. Молодец Ростовцев. И этот молодец, что довез.

— Целы. И вы очень вовремя. Даже не представляете, до какой степени.

— А что такое?

— Стрижак ранен.

Воздвиженский переменился в лице.

— Матвей Кузьмич? Как? Тяжело?

— Хунхузы обстреляли, с неделю назад. Пуля в плечо, это как раз ерунда, борозда по мягким тканям. Хуже другое. Коня под ним убили, он завалился и придавил ему ногу. Матвей часа три пролежал под тушей на морозе, пока нашли. Дивизионные хотели ногу пилить, я не дал. Пока отстоял. Но нога под вопросом до сих пор, и сегодня она мне не нравится. Идемте, сами его увидите. Он вам обрадуется.

Ящик с банками я забрал под мышку. Такое добро я теперь никому не доверю.

Внутри лекарни было натоплено, чадила лампа, пахло карболкой. Раненые лежали на канах вдоль стен, человек десять. Стрижака держали в дальнем углу, за пологом из палаточного полотна, на правах тяжелого и к тому же офицера.

Он услышал шаги и повернул голову.

— Доктор. Опять щупать пришел, мучитель… — Тут он разглядел второго и осекся. — Аркадий Игнатьич! Ты какими судьбами?

— Здравствуй, Матвей Кузьмич. — Воздвиженский подошел к нарам и осторожно пожал ему здоровую руку. — Вот, проездом. А ты, гляжу, устроился. Лежишь, тепло, кормят.

— Устроился, как же. — Стрижак завозился и приподнялся на локте. — Доктор меня загноил заживо и держит, как арестанта. Шагу ступить не дает, даже здоровой ногой. А ты здесь по какому делу? Батарею твою сюда перевели, что ли?

— Да нет, батарея на месте. Я сам приехал.

— Жаль. Я уж думал, опять что-нибудь топить будем, как ту лодку. Хорошее было дело, душевное.

— Ты сначала ходить заново научись, вояка, — сказал я.

— Стало быть, сам по себе. Через полфронта. Зимой. Просто так. — Стрижак перевел глаза с него на меня и обратно. — Ну молчите, молчите, конспираторы. У доктора на роже все написано, только прочесть нельзя. Опять чего-то затеяли, а меня, значит, побоку. Лежи, Матвей, скучай.

— Лежи, — согласился я. — Дай ногу посмотрю.

Я отвернул одеяло и стал снимать повязку. Бинт лежал свободно, как я и велел, никто тут его не перетягивал, спасибо и на том. Под марлей открылись обе раны, длинные, во всю голень.

И то, что я увидел, мне не понравилось еще больше, чем утром.

По краю дальней раны шла краснота. Утром была полоска в палец, к вечеру она расползлась шире и погорячела. Края припухли, налились. Отделяемое стало гуще и помутнело. До гноя дело пока не дошло, но все шло именно туда. Ткань, три часа пролежавшая без крови, сопротивляется плохо, для микробов это готовый обед.

Я тронул кожу выше раны. Горячая. Пульс за лодыжкой бился, стопа оставалась теплой и живой, с кровотоком все держалось. Значит, воевать предстояло не с омертвением, а с заразой. Что ж, теперь мне есть чем.

В листок, который вел Березин, я тоже заглянул. Записи аккуратные, час за часом, старик в этом отношении золото. Утром тридцать семь и четыре. К вечеру тридцать восемь. Само по себе не страшно, после такой травмы жар положен. Но вместе с краснотой и мутным отделяемым картина складывалась понятная. Зараза окапывалась в ране и ждала подкреплений.

Плечо я тоже глянул, раз уж взялся. Борозда стояла чистая, края розовые, сухие, кое-где уже схватились. Через пару дней можно свести швами. Хоть тут без сюрпризов.

— Ну чего ты там сопишь? — спросил Стрижак сверху. — Плохо, что ли?

— Началось воспаление. Небольшое, но мне и такое не нравится. Лежи, сейчас лечить буду.

Ящик я поставил на табурет, открыл банку. Мазь легла на марлю толстым слоем, я распределил ее шпателем и уложил марлю на обе раны. Сверху сухая повязка, опять свободная, чтоб палец проходил.

За спиной у меня кашлянули. Березин. Подошел неслышно и стоял, наблюдая за моими манипуляциями. Рядом его молодой помощник.

— Позвольте полюбопытствовать, коллега. Что это вы ему кладете?

— Мазь моего состава. Противогнилостная. Я лечил ею раненых в своем отряде, а до этого в Петербурге, и результат был. Сейчас о ней пишутся научные статьи, проходят экспериментальные исследования. Теперь так. Меня в ближайшие дни, скорее всего, отсюда отошлют, надолго ли, не знаю. А перевязки должны продолжаться без меня. Раз в день, мазь на марлю, марлю в рану, свободно, как я сейчас. Банки хранить в сенях, не у печки и не на морозе. Здесь шесть банок, хватит надолго.

Березин пожевал губами.

— Вадим Александрович. Я вам отдаю должное, ногу вы повели красиво, спорить не буду. Но уж перевязочное дело мы как-нибудь знаем и сами. Иодоформ есть, карболовая повязка есть, все средства испытанные. А мазать раненого составом, о котором мне не известно решительно ничего…

Договорить ему не дал Стрижак.

— Так, — сказал он, и голос у него стал такой, каким он командовал сотней. — Всем слушать Вадима Александровича. Как он сказал, так и делать, слово в слово. Я через его руки два раза прошел, я знаю. А если вы его не послушаете и я без ноги останусь, то я и на одной до вас допрыгаю. С шашкой. Не убежите, ваше высокоблагородие, вы человек в летах.

— Больной, вы забываетесь…

— Тихо, тихо. — Я поднял руку, пока эти двое не сцепились всерьез. — Матвей Кузьмич, лежи спокойно. А вы, доктор, поверьте мне на слово. Через неделю сами увидите, что эта мазь делает с раной. Я не прошу ничего отменять, иодоформ ваш пусть остается для остальных. Я прошу одного: этому раненому класть эту мазь. Всего лишь.

Березин посопел, глядя то на меня, то на банку.

— Воля ваша, — сказал он нехотя. — Ногу вели вы, вам и отвечать… Но имейте в виду, коллега: класть в рану неведомо что противно всем правилам врачебного искусства. Я это делаю под вашу ответственность и запишу именно так.

— Записывайте. — Я вдруг почувствовал, как устал за этот день. — Поверьте, я знаю, что делаю.

Он ушел к другим раненым, не оборачиваясь, с прямой обиженной спиной. Молодой врач потянулся за ним, но у полога задержался.

— Вадим Александрович, — сказал он вполголоса. — А состав ваш… он на чем? Хотя бы в общих чертах.

— В общих чертах: он убивает гноеродных микробов, не трогая живую ткань. Больше пока не скажу. Следите за раной и записывайте, что увидите. Через неделю сравните с любой карболовой повязкой в этой лекарне, и разговор у нас пойдет другой.

Он кивнул и ушел. Этот еще не закостенел, этому интересно. Может, будет мазать как следует.

Стрижак проводил их взглядом и хмыкнул.

— Ученые. Пилить меня они были горазды, а как лечить, так по правилам. Ты, Игнатьич, слыхал? Отошлют его. — Он кивнул на меня. — В самое, значит, интересное время доктор нам ручкой сделает. И ты тут проездом. Хорошие дела творятся, ничего не скажешь.

— Поправляйся, Матвей Кузьмич, — сказал Воздвиженский. — Вернемся, все расскажем. Что можно будет, то расскажем.

— Ага. Вернутся они. Откуда, интересно… — Стрижак махнул здоровой рукой и лег. — Идите уж. Конспираторы.

На улице Воздвиженский какое-то время молчал. Потом спросил, не глядя на меня:

— Выкарабкается он? Только честно.

— Сам он выкарабкается, он двужильный. Вопрос в ноге. Три часа под конской тушей на морозе это очень много, там мышца пострадала всерьез. Первую угрозу мы прошли. Теперь вторая. Если мазь сработает так, как работала в отряде, ногу он сохранит. Хромать, скорее всего, какое-то время будет.

— Хромать. — Воздвиженский покачал головой. — Матвей Кузьмич и хромать. Он же с седла не слезает.

— В седле хромота не видна. Сидеть в седле он точно сможет, за это я почти спокоен. Ходить пешком казаку не так уж и нужно, сам он вам это первый скажет.

— Это да. Это он скажет. — Воздвиженский невесело усмехнулся. — А хорошо получилось, с мазью. Березин, конечно, надутый индюк, но перевязывать будет, я видел, как он на Стрижака смотрел. Побаивается. Шашка, одна нога, зверская рожа, и все это прыгает за ним. Картина жуткая. Убедительно.

— На то и расчет.

Договорить нам не дали. По улице бежал вестовой, запыхавшийся, красный. Искал, видно, по всей деревне.

— Ваше благородие, господин поручик. Обоих к командующему. Срочно.

По дороге Воздвиженский одернул шинель и поправил очки. Раз, потом другой.

— Волнуетесь?

— Волнуюсь, — признался он честно. — Одно дело согласиться в разговоре с вами, у дров. Другое дело сказать это генералу в лицо. Слово, сказанное генералу, обратно не забирают.

— А вы собирались забирать?

— Нет. Но знать, что уже нельзя, все равно неуютно.

Возразить было нечего. Мне самому это чувство было знакомо, и не понаслышке.

В штабной фанзе было тесно. Мищенко сидел за столом, Загряжский стоял рядом, Ракитин расположился сбоку на табурете, нога на ногу, как в гостиной. Воздвиженский с порога вытянулся и доложился по форме, назвал себя, чин и часть.

Мищенко немного поразглядывал его. Обошел бы кругом, наверное, если б не сидел.

— Хорош, — сказал он наконец. — Очки, лицо, стать. Немец немцем. Доктор, ты его уже просветил? По глазам вижу, что просветил. Шустер. Ну, тем короче выйдет. — Он повернулся к Воздвиженскому. — Но я повторю. Суть такая, поручик. Пойдете вдвоем с доктором в Инкоу, под видом германских врачей. Впереди моей конницы. Ваше дело склады. Дело смертное, страшное, вербовать на него силой я не имею права и не стану. Потому спрашиваю один раз: согласны?

— Согласен, ваше превосходительство. — Воздвиженский ответил сразу, без паузы. — Доктор мне объяснил, что к чему. Я взвесил и согласен.

— Взвесил он. — Мищенко покосился на меня. — Быстро у вас, у молодых, весы работают. Ну, добро.

Ракитин поднялся с табурета. И без всякого перехода заговорил по-немецки, быстро, тихо-тихо, глядя Воздвиженскому в лицо. Спросил что-то длинное. Я разобрал только «Херр доктор» и что-то про университет.

Воздвиженский моргнул. Одну секунду мне казалось, что он поплывет. Но нет! Ответил, сначала медленно, потом разогнался, с придаточными, с вводными словами, и под конец даже позволил себе что-то вроде шутки. Ракитин слушал, наклонив голову.

— Годится, — сказал он по-русски. — Язык книжный, суховатый, но для ученого немца это как раз то, что надо. Теперь о деле. Сегодня к ночи, самое позднее завтра, мои люди привезут из Тяньчжуантая все хозяйство. Паспорта, дипломы, рекомендательные письма, платье, белье с правильными метками, багаж, деньги. Бумаги будут настоящие, вернее сказать, неотличимые от настоящих. Имена узнаете из паспортов, раньше времени и вам их знать незачем. Вживетесь, я проверю каждого. С той минуты, как получите бумаги, между собой только по-немецки, даже наедине, даже во сне. Привычка вырабатывается заранее или не вырабатывается вовсе. Потом мои проводники, люди верные и не раз испытанные, переправят вас за линию, китайской территорией, и доведут до Инкоу. Дальше вы сами. Вопросы?

— Пока нет, — сказал я. — Появятся, когда увижу бумаги и остальное.

— Разумно. — Ракитин чуть усмехнулся. — Бумаги появятся, появятся и вопросы.

Мищенко пристукнул ладонью по столу.

— Все, господа, на этом закончили. Поручик, вам отведут комнату в офицерской фанзе. Ступайте, отдыхайте с дороги, вы мне нужны свежим. Поручика проводить! — крикнул он за перегородку, и там сразу зашевелились.

Воздвиженский откозырял и вышел. Ракитин потянулся за ним.

— И я пойду, ваше превосходительство. Надо встретить своих, распорядиться. Честь имею.

Я тоже шагнул было к двери, но Мищенко поднял бровь.

— А ты куда собрался? Останься. Ты у меня кто, советник или мебель? Сейчас начальники колонн соберутся, будем рейд считать. Сядь вон там и слушай. А где увидишь глупость, говори. Для того и держу. Забыл, что ли?

В углу нашелся ящик, накрытый попоной, на него я и сел. Мебель, значит, все-таки. Но мебель с правом голоса.

Офицеры собрались за несколько минут. Их было шесть человек: один генерал, немолодой, кряжистый, полковник с драгунскими усами, полковник без драгунских усов, войсковой старшина из забайкальцев, еще двое, которых я не знал. В фанзе сразу стало не продохнуть. На меня покосились, кто с любопытством, кто с недоумением. Мищенко перехватил один такой взгляд.

— Доктор мой, — сказал он коротко. — Советник. При мне состоит, и пусть вас это не заботит.

Заботить их это, судя по лицам, не перестало. Но спорить с Мищенко желающих не нашлось.

Загряжский встал к карте и заговорил. Сухо, по делу, тыкая карандашом в точки. Отряд собирается в кулак, задача глубокая, идти по западному берегу Ляохэ, китайской стороной, в обход японских заслонов. Расчет на внезапность и на скорость. Верст двести с лишним в один конец, зимой, по чужой земле.

Я слушал и смотрел на офицеров. Кивали. Возражений по маршруту не нашлось, обсуждали рабочие вещи: где какая колонна ночует, где колодцы не вымерзли, где брать проводников. Поспорили о ковке. Дороги местами стояли голым льдом, и кто-то из генералов потребовал перековать всех лошадей на шипы до выступления. Ему возразили, что кузнецов не хватит, порешили ковать хотя бы головные сотни. Обычная штабная арифметика, где всего мало и все нужно вчера.

А потом полковник с драгунскими усами дождался паузы и сказал то, что, видно, держал с самого начала.

— Все это прекрасно, господа. Один вопрос. Обоз.

— Что обоз? — спросил кто-то из генералов.

— А то, что он нас похоронит. — Полковник подошел к карте. — Посчитайте сами. Фураж, сухари, патроны, санитарная часть. Выходит до полутора тысяч подвод. Полторы тысячи, господа. Такой хвост растянется верст на десять, а на переправах собьется в пробку на полдня. Конница делает рейд одним: скоростью. Мы должны валиться японцу на голову раньше, чем он поймет, откуда мы взялись. А с этим хвостом мы будем ползти, как пехота. Кавалерия без обоза прошла бы шестьдесят, а с ним будет в разы меньше. Телеграф у японца работает, считать он умеет не хуже нашего. К Инкоу он подтянет все, что успеет, по железной дороге это день пути. И встретит нас у складов готовый.

— Без обоза нельзя, — возразил генерал, тяжело поворачиваясь. — Край нищий, зимой в этих деревнях фуража не возьмешь, сами китайцы голодные сидят. Не будет обоза, через четыре дня конница встанет. Кони не люди, терпеть не умеют.

— Я не говорю без обоза. Я говорю, что с таким обозом рейд теряет смысл.

— Дороги стоят мерзлые, гладкие, — подал голос кто-то сзади. — Накатаем. Пройдут подводы, не впервой.

— По тридцать верст в сутки и пройдут. Об чем я и говорю.

Разговор пошел по кругу. Одни напирали на скорость, другие на фураж, и оба довода были верные, оттого и спорить можно было до утра. Мищенко слушал, не вмешиваясь, и катал по столу карандаш.

А я сидел на своем ящике и думал про подводы. Колесо по снегу идет тяжело. Оно проваливается, режет наст, набирает на обод смерзшийся ком. Лошадь тянет такую подводу и выматывается вдвое против летнего. А по этому же снегу деревенская кляча везет на розвальнях воз дров и не замечает. Трение другое, вот и вся наука. Об этом знает любой мужик из северной губернии. Похоже, не знает только военное ведомство, раз обоз до сих пор на колесах.

Влезать в разговор начальников колонн со стороны, конечно, наглость. С другой стороны, меня сюда для того и посадили. Где увидишь глупость, говори. Я видел.

— Ваше превосходительство. Разрешите?

Все головы повернулись ко мне. Мищенко прихлопнул карандаш ладонью.

— Говори.

— Поставьте обоз на полозья.

Стало тихо. Полковник поднял бровь.

— То есть как?

— Снять колеса, поставить подводы на санный ход. Зима, снег лег и лежит до весны. Сани по снегу идут втрое легче телеги, любой крестьянин это знает. Лошадь меньше выматывается, значит, суточный переход длиннее. И тянуть та же лошадь на полозьях может больше, значит, часть подвод вообще не понадобится, груз уплотнится. Обоз станет короче и быстрее разом.

— Сани, — повторил полковник. Было видно, что мысль он примеряет и она ему не то чтобы противна. — А не подтает? Оттепель ударит, снег сойдет, и полозья по грязи станут мертвым грузом. Колесо пройдет везде, а сани только по снегу.

— И потом, это же полторы тысячи подвод переделать, — добавил генерал. — Где столько саней взять? Где кузнецы, лес, время? У нас каждый день на счету.

— Готовые сани можно скупить у населения, — сказал я. — Китайцы зимой на санях возят, я видел. Скупить, реквизировать за плату, что найдется. Остальное переделать: полоз из жерди гнется за час, обозные мастера справятся и даже казаки смогут. Кто хочет надежнее, пусть подобьет полоз железной полосой, лом старых шин в обозе всегда есть. И не все полторы тысячи. Хотя бы половину, хотя бы треть. Кто не успеет постоянно за конницей, тех встретим на обратном пути. На нем лошадей кормить тоже надо.

— Складно у вас выходит, доктор, — сказал генерал явно без большой приязни. — Только вы человек медицинский. Обоз это наука своя, тут одним здравым смыслом не обойдешься. Упряжь под санный ход другая, оглобли другие. Начнем перекраивать, запутаемся и потеряем больше, чем выгадаем.

— Упряжь почти та же, — пробурчал войсковой старшина себе под нос, но так, что услышали все.

— А оттепель?

Тут влез войсковой старшина, забайкалец, до того молчавший в своем углу.

— Не будет оттепели. Тутошняя зима как наша, ляжет и стоит. У нас в Забайкалье до апреля весь извоз санный, и никто еще на грязи не застревал. По мерзлой дороге сани и без снега скользят, лишь бы мороз немного держался.

— А мороз тут есть, — согласился Мищенко.

Он встал из-за стола, подошел к карте и постоял, глядя на синюю жилу Ляохэ.

— Так. Спорить закончили. Мысль дельная, и я ее беру. Все полторы тысячи перекраивать скорее всего не будем, времени нет, тут полковник прав. Но что успеем, поставим на полозья. Скупить сани по деревням, платить не скупясь. Обозным мастерам заняться сегодня же. Интендантскую часть посчитать заново, под санный груз. — Он обвел глазами офицеров. — А растаять оно не растает. Здешняя зима надежнее иного союзника, уж такая она стоит. Все, господа. По местам.

* * *

Вещи из Тяньчжуантая привезли на другой день, под вечер. Двое ракитинских людей, молчаливых, в штатском под полушубками, внесли в фанзу два тяжелых кожаных кофра и три узла с одеждой. Кофры были хорошие, с медными углами и потертыми боками. Дорогая вещь. Такие не покупают перед поездкой, они ездят с хозяином годами.

Следом вошел Ракитин, стряхнув снег с шинели.

— Принимайте приданое, господа. Все изъято у почтенных негоциантов в Тяньчжуантае и окрестностях. Публика международная: спирт, опий, девицы. Гардероб держали отменный, грех такому добру пропадать.

— А хозяева где теперь? — спросил Воздвиженский.

— Переехали на казенную квартиру. Свое платье им теперь без надобности, там выдают почти не хуже. Разбирайте.

Первый узел он развязал сам. Мне досталась тройка английского сукна, темно-серая, в едва заметную полоску. К ней сорочки с крахмальными воротничками, галстуки, и тяжелое драповое пальто с бархатным воротником. Сверху Ракитин положил котелок.

— Примерьте, доктор.

Я переоделся. Костюм сел так, будто его шили на меня. Пришлось спросить, откуда у него моя мерка.

— Люди у меня глазастые. Посмотрели на вас разок, и довольно. Да и просто повезло, надо признать. В другом случае пришлось бы спешно перешивать. Ну-с, извольте к свету.

Он обошел меня кругом, отступил на шаг и прищурился.

— Хорош. Не хватает брюшка и пенсне. Брюшко — дело наживное, а пенсне вам приготовлено, золотое, наденете в Синьмине. И запомните: вы теперь светило медицины. Извольте и стоять как светило. Спина прямая, подбородок выше, на людей смотрите чуть мимо и как на мебель.

— На вас тоже мимо смотреть?

— На меня можно в упор. Я к тяжелым взглядам привычный, служба такая.

Воздвиженскому достался узел поскромнее. Темный сюртук, кое-где чуть потертый, обычные брюки, пальто на меху и круглые очки в железной оправе. Он переоделся, подошел к зеркалу, привезенному вместе с вещами, и долго себя рассматривал.

— Похож на спившегося счетовода, — сказал он наконец.

— Именно. — Ракитин был доволен. — Такой никому не интересен. На вас ни один жандарм в мире второй раз не посмотрит. Это и требуется.

Воздвиженский снял свои очки, надел железные, поморгал. Мир, судя по его лицу, не поплыл.

Потом Ракитин отпустил людей, сел к столу и выложил из портфеля плоскую папку. В ней лежали чистые паспортные бланки Германской империи. Водяные знаки, печати, все на месте.

— Настоящие? — спросил я.

— Почти. Насколько — вопрос философский.

Он разложил перья, две чернильницы и принялся заполнять бланки. Работал не спеша, менял перья и наклон почерка. Одну графу писал размашисто, другую убористо, третью будто второпях, чужой рукой. Бумага на глазах обрастала жизнью, как будто прошла через десяток канцелярий. Чистая работа.

— Знакомьтесь. — Он подвинул мне готовый паспорт. — Доктор Иоганн фон Краузе, Мюнхен. Хирург, приват-доцент Мюнхенского университета. По бумаге вам тридцать шесть. Ничего, солидность прибавляет годы лучше всякой бумаги.

Чернила еще не просохли. Я подул на страницу и прочитал себя нового. Иоганн фон Краузе. Ну, здравствуйте, герр доктор.

— Итак, цель вашей поездки в Инкоу? — спросил Ракитин уже по-немецки, без всякого перехода.

Я ответил на том же языке. Цель научная. Новые винтовки малого калибра дают ранения, каких прежняя хирургия не знала. Я изучаю их там, где они есть, то есть на театре военных действий. Кроме того, мне поручено ознакомиться с постановкой санитарного дела в японской армии и обсудить поставки германских медикаментов.

— Почему именно у японцев?

— Потому что японская военная медицина выстроена по германскому образцу и делает честь учителям. Мне любопытно посмотреть на ученика, который по меньшей мере догнал учителя.

— Льстите.

— Констатирую. Лесть оставим коммивояжерам.

Ракитин усмехнулся и продолжил гонять меня дальше. Где я остановлюсь, от кого рекомендательные письма, что я думаю о шимозе, сколько стоит номер в приличной гостинице Шанхая. Он играл то пограничного жандарма, то портье, то дотошного таможенника, то подвыпившего попутчика. Менялся голос, менялись манеры, вопросы шли вразнобой, с подковыркой, с возвратом к уже спрошенному.

На письмах он меня однажды поймал. Я сказал, что рекомендован профессором Ангерером. Через полчаса он спросил, здоров ли мой добрый друг профессор Брунс, и я на автомате ответил, что здоров. Ракитин поднял палец.

— А вот и петля, герр доктор. Брунс из Тюбингена, никакого письма от него у вас нет. Настоящий Краузе поправил бы меня сразу. Согласились из вежливости — и готово, я уже дергаю ниточку дальше. Никогда не подтверждайте того, чего нет в вашей легенде. Лучше грубость, чем согласие. Профессору хамство простят, оно даже украшает.

— Учту.

— Учтите. И вот еще. Вы отвечаете слишком хорошо. Быстро, полно, по существу. Так отвечает человек, который готовился. Настоящий профессор половину вопросов пропустит мимо ушей, на четверть ответит не то, а под конец обидится, что его отвлекают от мыслей. Позвольте себе быть скучным. Скучный человек вне подозрений.

Это было верно. И, между прочим, чистая правда: я знал таких профессоров. Спросишь про дренаж, а он тебе двадцать минут про свою молодость и про то, что нынешние студенты учиться не хотят.

Часа через два он объявил перерыв и перешел на русский.

— Недурно, доктор. Совсем недурно. Произношение чистое, с южным оттенком, для мюнхенца в самый раз. Словарь богатый, а в медицине вы так хороши, что только склонить голову. Один совет: про сам Мюнхен не распространяйтесь. Улицы, пивные, профессора. Наткнетесь на человека, который там жил, и посыплетесь. Чуть что, уводите разговор в медицину. Там вы дома.

Совет дельный, я кивнул. А сам подумал: откуда у жандармского подполковника такой немецкий? Беглый, живой, с этими самыми пивными и профессорами. Может, дедушка у него жил в тех краях? Спрашивать я, понятно, не стал.

— Теперь вы, поручик. — Ракитин повернулся к Воздвиженскому. — С вами такой номер не пройдет. Немецкий у вас правильный до неприличия. Так говорят книги, а не люди. Стало быть, говорить вы не будете вовсе, или совсем мало.

— А если спросят?

— Буркните что-нибудь. — Ракитин подвинул ему второй паспорт. — Знакомьтесь: Густав Тидеман, родом из Риги. Фармацевт и механик по медицинским аппаратам. Десять лет как перебрался в Германию, принял подданство, состоит при университетской клинике. После тифа туг на ухо, нравом угрюм. При герре докторе ведает багажом, склянками и инструментом.

Я мысленно снял перед жандармом шляпу. Легенда была собрана без единого зазора. Остзейский выговор покроет любую шероховатость в речи. Сорвется у Густава русское слово, тоже беда невелика: рижанин, вырос среди русских. А для немцев он все равно свой, прибалтийский, из аккуратной ученой породы. Круговая оборона. Не подступишься.

— Оружие ваше, Тидеман, вот какое, — продолжал Ракитин. — Молчание, хмурость и глухота. Вам сказали, вы не расслышали. Переспросили, буркнули, кивнули. Глухой, который переспрашивает, подозрений не вызывает. Подозрения вызывает тот, кто отвечает быстро и складно. Таскайте саквояжи, смотрите в пол и ненавидьте весь свет. Справитесь?

— Справлюсь, — мрачно сказал Воздвиженский. — И репетировать не надо. Я в этом сюртуке и так весь свет ненавижу.

— Прекрасно. Держитесь этого чувства, оно вам заменит актерскую школу. — Ракитин собрал перья в футляр. — И последнее: о деньгах. Основные деньги держите открыто, в бумажнике и в саквояже. Только чтоб не ограбили. Богатый человек, который прячет деньги, подозрителен. Богатый человек, у которого деньги на виду, скучен. Иены на расходы, доллары на что-то крупное, золото про запас. Досмотрщик ищет то, что ожидает найти. У врача он увидит склянки и железки, успокоится и пойдет дальше. Человеческий глаз ленив, на этом стоит вся моя служба.

Двое суток мы прожили немцами. Между собой, по приказу Ракитина, говорили только по-немецки, даже наедине, даже о ерунде. К концу первого дня это перестало смешить, к концу второго стало привычкой. Ракитин появлялся без предупреждения, в любой час, и с порога бил вопросом. Один раз он поднял меня среди ночи, рискуя оказаться застреленным вестовым, посветил лампой в лицо и спросил по-немецки, где я изволил защищать диссертацию. Я спросонья послал его по-немецки к черту. Он остался доволен.

Воздвиженский тем временем зубрил фармацию. Я написал ему на листке три десятка ходовых названий с дозировками, и он гонял их по кругу, как таблицу стрельбы. Механику ему объяснять не пришлось: устройство шприца или автоклава артиллерист понимает с одного взгляда, там нечего понимать после орудийного затвора. К концу второго дня из него получился фармацевт, какого не в каждой аптеке найдешь. Ну, почти.

В эти же двое суток мы закончили с багажом. Зажигательную химию еще раньше рассовали по аптечным банкам, под пергамент и сургуч. Пироксилиновая вата — отдельно. Она на настоящую похожа, не отличить. На банки легли немецкие ярлыки, отпечатанные ракитинскими умельцами: от кашля, от горла, желудочные соли. Сверху инструменты, бинты, стетоскоп, пара толстых медицинских книг. Досмотрщику тут смотреть не на что. Если, конечно, он не полезет ковырять сургуч.

Под конец второго дня, уже прощаясь, Ракитин достал из кармана жестяную коробочку из-под пилюль от кашля и положил мне на ладонь.

— А это, герр доктор, не для японских складов. Это для вас двоих. Если возьмут и деваться будет некуда. Раскусить, и быстро. — Он помолчал. — Вы теперь люди частные. Шпионы. Россия вас не знает и, если что, знать не будет. Удачной дороги.

Он коротко поклонился и вышел. В коробочке лежали две облатки, с виду самые обычные, аптечные. Я закрыл крышку и убрал коробочку во внутренний карман. От кашля так от кашля.

Вечером, перед самым выездом, к нам зашел Мищенко. Мы были уже в дорожном: неприметное штатское, тулупы лежали наготове у двери. Генерал оглядел нас с порога и хмыкнул.

— Артисты. Ей-богу, артисты, в Петербурге на вас билеты бы продавали. — Он посерьезнел. — Слушайте меня. Мы уже про это говорили, но повторю: как сделаете дело, из города уходите сразу, не мешкая, на северо-запад. Отряд к тому часу будет стоять под Инкоу, разъездам про вас скажут. Постараемся подобрать. Но это если сумеете выбраться. В самый город я за вами никого послать не смогу.

— Понимаем, ваше превосходительство.

— И вот что еще. — Он как-то нерешительно потоптался на месте. — Сроков вам никто назвать не может. Рейд пойдет, когда пойдет, на войне расписаний нет. Так что в Инкоу не суетитесь. Живите, смотрите, готовьте свое хозяйство и ждите, пока за западной окраиной не начнется настоящая музыка. Пушки от фейерверков отличите?

— Отличим как-нибудь, ваше превосходительство.

— Тогда хорошо Раньше времени ничего не жгите, без нашей суматохи вам из порта не уйти. А позже тоже не тяните: постоим под городом недолго, застревать в японском тылу мне не дадут.

— Раз понимаете, добро. — Он пожал руку мне, потом Воздвиженскому. Ладонь у него была жесткая, как доска. — С Богом. Спалите мне эту лавочку.

Мы выехали за полночь. Телега с кофрами, четверо казаков охранения и двое ракитинских верхом. Ветер выл и гнал поземку, снег шел низом, через всю дорогу. В тулупах поверх штатского мы смахивали на скупщиков, каких по прифронтовой полосе шатается немало. На то и расчет.

Верстах в двенадцати от лагеря, у развалин глинобитной кумирни, ждала повозка. Крытая соломенными циновками, на грубых полозьях из цельных жердей. На ней сидел старик-китаец, замотанный тряпьем по самые глаза. Ракитинские перекинулись с ним парой слов. Вернее, говорили только они, старик молчал. Потом он кивнул на повозку.

Понятно без перевода. Мы перетаскали кофры и саквояжи, уложили под мешки и забрались следом. Казаки повернули назад сразу, без прощаний. Ракитинские проводили нас еще с версту и тоже отстали. Дальше мы поехали втроем.

Полозья шли по мерзлой дороге легко, с сухим скрипом. Старик за всю ночь не сказал ни слова. На развилках он даже не придерживал лошадь, дорогу знал наизусть. Судя по всему, ходил он этим путем не первый год и чего только не возил. Контрабандист со стажем.

Один раз он все-таки остановился. Просто натянул вожжи посреди пустоши и замер. Мы замерли тоже. Ветер нес поземку, где-то далеко в стороне слышался не то стук копыт, не то что-то еще. Старик сидел не шевелясь минут пять, потом чмокнул на лошадь, и повозка пошла дальше. Что он там услышал и чей разъезд переждал, японский или наш, я так и не узнал. Спрашивать было по сути не у кого.

Остаток ночи я дремал урывками, просыпался от холода, слушал скрип и ветер и засыпал опять. Воздвиженский рядом то ли спал, то ли думал. Спросить я не мог: разговаривать нам было велено только по-немецки, а по-немецки среди ночи, в китайской повозке, не тянуло ну просто совсем.

Синьминь начался без предупреждения. Только что вокруг лежала мерзлая пустошь, и разом пошли глинобитные стены, ворота, лай собак. Город гудел уже на рассвете: скрип колес, крики разносчиков, ругань, визг свиньи где-то за стеной. Пахло угольным дымом. Муравейник, живущий войной и не касающейся войны.

Старик правил уверенно, сворачивал из улочки в улочку и наконец въехал в задний двор какой-то мастерской. Двор был тесный, заставленный чанами с промерзшей краской. Красильня. Из дома вышел китаец помоложе, затворил за нами ворота и только тогда посмотрел на нас. Без любопытства, как на груз.

Дальше все пошло быстро и молча. Нам дали горячей воды, лохань и мыло. Мы умылись и побрились, у Воздвиженского от лезвия осталась царапина на подбородке. Пустяк, но я все равно прижег ее спиртом из фляжки. Немецкий фармацевт с воспаленной ссадиной на физиономии смотрелся бы так себе.

Потом переоделись. Тулупы и все наше дорожное тряпье забрал молодой китаец, унес куда-то и вернулся с пустыми руками. Правильно. Двум европейским господам, приехавшим с севера первым классом, русские тулупы ни к чему. Я затянул галстук, влез в жилет, в пиджак, накинул пальто с бархатным воротником. Коробочка от кашля перекочевала в жилетный карман. Золотое пенсне село на нос как влитое. В осколке зеркала на стене стоял сытый европейский господин, которому здесь все должны.

Странное дело, но вместе с крахмальным воротничком пришло и спокойствие. В тулупе, в повозке, я был контрабандным грузом, который можно найти. А здесь, в этом сукне, я стал человеком, которого неудобно обыскивать. Одежда — тоже броня, и порой неплохая.

Воздвиженский в своем сюртуке ссутулился, надвинул шляпу и разом постарел лет на десять. Талант. Хоть сейчас в присяжные поверенные, по бракоразводным делам.

Пока китайцы перекладывали наш багаж в наемную коляску, я в последний раз прогнал с ним легенду. Спрашивал по-немецки вразнобой, как учил Ракитин. Густав отвечал угрюмо, односложно, половину переспрашивал. Один раз он ответил слишком быстро, и я его остановил.

— Не торопитесь. Вы глухой. Сначала переспросите, потом думайте, потом бурчите.

— Гут, — буркнул Густав и посмотрел на меня с такой неприязнью, что я чуть не поверил.

Ехали через город открыто. На двух европейцев в коляске оборачивались, разносчики совали к самому борту лепешки и связки бус, мальчишки бежали следом. Но ни один полицейский не удостоил нас взглядом. Богатый иностранец в Синьмине был не в диковинку.

На вокзал мы приехали к утреннему поезду. Вокзал новый, китайской постройки, с бестолковой толпой у касс третьего класса. У окошка первого класса, впрочем, людей не было. Кассир, китаец в форменной куртке, понимал по-английски, и я говорил с ним по-английски, с немецким акцентом. Акцент вылез сам, без усилий. За эти дни я, кажется, и думать начал с акцентом.

Два билета первого класса до Инкоу легли в бумажник, к иенам и мексиканским долларам. Носильщик потащил кофры, Густав шел за ним и следил за ремнями так, будто в кофрах лежало его наследство. Собственно, так и было, даже хуже. Там лежала его жизнь. И моя.

Вагон первого класса оказался наполовину пуст. Толстый коммерсант с английской газетой, пожилая пара, по виду миссионеры, и мы. Проводник-китаец принес чай. Поезд дернулся, поплыл мимо пакгаузов и пошел на юг.

Коммерсант не выдержал первым. Свернул газету и полез знакомиться, по-английски, с навязчивой бодростью. Кто, куда, по какому делу, каковы виды на торговлю после войны. Я ответил коротко, с акцентом и с прохладой: врач, еду по делам науки, в коммерции не сведущ. Он попробовал зайти с другого бока, через политику. Я поднял бровь и сказал, что политикой интересуюсь еще меньше, чем торговлей. Коммерсант погрустнел и вернулся к газете.

Мелочь, а приятно. Первая проверка легенды на живом человеке прошла успешно. Хамоватый немецкий профессор получался у меня подозрительно легко. Даже задумаешься.

Дальше я откинулся на диване и заставил себя читать медицинскую книгу из саквояжа. Все выглядело прилично: господин доктор изволит читать, его хмурый помощник дремлет у окна, держа руки на саквояже.

За окном тянулась зимняя равнина, деревни с глиняными стенами, замерзшие пруды. Потом пошли следы войны: сожженная деревня, воронки вдоль насыпи, разбитый вагон под откосом, уже наполовину растащенный на дрова. Пассажиры смотрели в окна с любопытством. Мы с Густавом смотрели так же. Положено смотреть, мы и смотрели.

Перед Инкоу поезд встал на последней станции и долго не трогался. За окном была японская зона: на перроне часовой в желтоватой шинели, у пакгауза штабель ящиков под брезентом, флаг с красным кругом над станционным домом. По перрону прошли солдаты с винтовками, по вагонам пошла проверка. Хлопали двери, из соседнего вагона доносились голоса, кто-то там долго и жалобно объяснялся.

Я убрал часы в жилет и сказал по-немецки, негромко:

— Густав, документы приготовьте. И не суетитесь.

— Я никогда не суечусь, — пробурчал Густав, глядя в окно.

Молодец. Голос спокойный, чувствуется только одна обида на весь свет. Наш черед подошел минут через двадцать.

В вагон вошел японский офицер, невысокий, в аккуратной шинели, в белых перчатках. За ним два жандарма встали у дверей. Офицер прошел по вагону неторопливо, у коммерсанта только глянул бумаги, у миссионеров задержался на минуту. Потом подошел к нам, козырнул и протянул руку за паспортами.

Паспорта он читал внимательно, страницу за страницей, поднимая глаза то на меня, то на Густава. Потом заговорил. По-немецки. Чисто, хоть сейчас на плац в Берлин. Многие их офицеры учились в Германии, это я знал. Вот, стало быть, как выучились.

— Доктор фон Краузе? Из Мюнхена?

— Именно так. — Я не спеша снял пенсне, посмотрел на него, как смотрят на студента-второкурсника. — С кем имею честь?

— Поручик Каяси, военная жандармерия. Что привело господина доктора в Инкоу?

— Война, поручик. То единственное, что может привести сюда человека науки. — Я говорил неторопливо, скучающе, как профессор, в двадцатый раз читающий одну лекцию. — Тут есть ранения, которых европейские клиники еще не видели. Малый калибр, оболочечная пуля, огромная скорость. Раневой канал ведет себя не так, как учат учебники, поэтому их придется переписать. Я намерен изучить материал там, где он есть. Кроме того, у меня поручение ознакомиться с санитарным делом японской армии. О нем в Европе говорят много лестного. Хочу убедиться лично и, если увиденное того стоит, договориться о поставках наших медикаментов. Германия умеет ценить хороших учеников.

Что-то в его лице сдвинулось. Едва заметно, но тем не менее. Прямая спина стала еще прямее.

— Наша санитарная служба будет рада показать себя немецкому коллеге, — сказал он. — Я имел честь два года стажироваться в Берлине.

— Это слышно. Берлинская школа, поручик, слышна в первой же фразе.

— Вы очень любезны. — Он чуть наклонил голову. — Смею заверить, господин доктор увидит много поучительного. Процент смертности от ран в нашей армии ниже, чем в любой из воевавших прежде.

— Мне называли цифры. Если они верны хотя бы наполовину, ваши врачи заслуживают, чтобы о них писали в европейских журналах. Собственно, за этим я и здесь. — Я вернул пенсне на нос. — Впрочем, не смею задерживать вас разговорами. У вас служба.

Расчет был простой. Ничто так не располагает служивого человека, как уважение к его службе. И ничто так не отбивает охоту копаться в чужих вещах, как перспектива попасть в европейский журнал.

Он позволил себе короткий поклон. И тут же вернулся к службе, голос снова стал казенным.

— Прошу извинить, господин доктор. Порядок один для всех. Я обязан осмотреть ваш багаж.

Вот оно. Лесть лестью, а служба службой. Впрочем, другого ожидать наивно.

— Разумеется. — Я пожал плечами так, будто меня попросили показать язык. — Густав, откройте кофры.

Густав переспросил, наклонив ухо. Я повторил громче и раздраженнее. Он угрюмо засопел, завозился с ремнями, расстегнул один кофр, второй, откинул крышки и отступил к окну. Я остался сидеть, всем видом показывая, что досмотр багажа — дело прислуги и жандармов, а никак не мое. Раскрыл книгу на прежней странице и сделал вид, что читаю.

В кофрах лежали бинты, инструменты в кожаных гнездах, книги. И банки. Два аккуратных ряда аптечных банок под сургучом, с немецкими ярлыками. От кашля, от горла, желудочные соли. И кое-что еще, от чего в порту станет очень тепло.

— Благодарю, — сказал японец и наклонился над кофром.

Я перевернул страницу и смотрел поверх книги, как его пальцы в белой перчатке идут вдоль ряда банок.

Вдруг он сжал пальцами рулон нашей пироксилиновой ваты. Потом еще раз.

Ой, как нехорошо.

Обычная медицинская вата должна мягко проминаться. Но пироксилин делает сверток более плотным, и при сжатии раздается легкий хруст нитроцеллюлозных волокон.

Неужели это знает господин японский поручик?

Воздвиженский замер. Я понял, что он готов броситься на японца. Но что толку. Далеко мы все равно не убежим.

Японец нахмурился и посмотрел на меня.

— Довольно жесткая упаковка для обычного перевязочного материала, герр доктор. И она… хрустит. Это не вата. Вы везете что-то другое. Мы должны установить, что.

Если он вытащит вату — все, мы арестованы, только и успел подумать я.

Офицер надорвал упаковку. В его пальцах — кусочек ваты. Еще больше нахмурившись, он поднес его к своему лицу.

* * *

Поручик потянул носом. Похоже, учуял необычный запах. Медлить нельзя. Одна лишняя секунда молчания, и он решит, что мне есть чего бояться.

Я отложил книгу и посмотрел на него так, как смотрят на санитара, уронившего поднос с инструментами.

— Поздравляю, поручик, — сказал я скучающим голосом. — Вы только что испортили казенное имущество и, вероятно, сорвали мне первую же операцию в вашем госпитале.

Он поднял глаза.

— То, что вы держите, не вата в привычном смысле, — продолжал я, поднимаясь с дивана. — Это гигроскопический материал под германским патентом. Его прессуют гидравлически и пропитывают антисептическим составом. Оттого он плотный, оттого и хрустит под пальцами. Обыкновенная вата берет крови вдвое меньше, и в рану с ней идет зараза. Эта берет втрое и рану обеззараживает. Стоит она дорого, и упаковку с нее снимают на операционном столе, а не в вагоне.

Я выдержал паузу и поглядел на его перчатку, уже не такую белую, какой она была в начале досмотра.

— Надеюсь, ваши перчатки простерилизованы, — пошутил я. — Потому что этот рулон вы мне сейчас погубили. Герметичность нарушена, в операционную его теперь не понесешь.

На самом деле сверху верхний слой был почти нормальным. Обычная гигроскопическая вата, в которую я накапал немного борной кислоты для запаха и чистой совести. Ниже начиналось совсем другое — то, ради чего мы и ехали так далеко. Но ниже поручик не добрался. Оторвал клочок с самого верха и теперь честно нюхал борную кислоту.

Повезло. Пока что весьма повезло.

Он потянул носом еще раз. Запах был слабый, аптечный, ничего общего с тем, что он, видимо, ожидал учуять. Ни пороха, ни серы, ни динамита, ни чего-то еще из этой оперы. Сомнение на его лице растаяло, и вместо него проступила неловкость.

— Прошу простить, герр доктор. — Поручик двумя пальцами, осторожно, вернул клочок в надорванную упаковку. — Военное время. Я обязан проверять всё.

— Проверять вы обязаны. Портить не обязаны. — Я позволил профессорскому раздражению чуть остыть. Ничто так не успокаивает образованного человека, как почтение к его науке. — Впрочем, оставим. Германия переживала многое, переживет и потерю одного рулона ваты.

Он наклонился над кофром и сам, аккуратнее любого санитара, все поправил, уложил вату плотнее, опустил крышку и затянул ремни. Работал бережно, будто заглаживал вину. Потом выпрямился и протянул мне паспорта.

— Желаю господину доктору успешной работы в Инкоу. Наша медицинская служба будет рада показать себя. Если понадобится содействие военной жандармерии, спрашивайте поручика Каяси. Мне было очень приятно познакомиться с вами. Быть может, мы еще встретимся при других обстоятельствах.

— Благодарю, поручик. Непременно.

Он козырнул, коротко поклонился и вышел, махнув жандармам у дверей. Те двинулись за ним в следующий вагон.

Содействие военной жандармерии. Ну да, конечно. Оно понадобится мне в последнюю очередь, разве что довезти до виселицы поживее.

Воздвиженский выдохнул через нос и опустил плечи. Я коротко глянул на него: сиди, не дергайся, всё позади. Он понял, снова ссутулился и уставился в окно с видом человека, которому весь свет должен и не отдает.

Поезд под нами дрогнул, лязгнул сцепками и медленно пополз вперед.

В Инкоу поезд втягивался долго, с остановками, будто пробирался через толпу. За окном шли пути, а между ними то, ради чего мы и едем.

Склады. Такого скопления я не видел никогда. Пакгаузы, длинные, под гофрированным железом, тянулись рядами до самого горизонта. Между ними, прямо под открытым небом, лежали ящики. Не десятки, не сотни, а горы, целые улицы из ящиков, укрытых брезентом и присыпанных снегом. Штабеля снарядных ящиков стояли правильными рядами с трафаретными цифрами на боках. Высились скирды прессованного сена для лошадей. Огромные, чуть ли не с двухэтажный дом каждая. За ними мешки с рисом, сложенные стенами. Ряды бочек, и по трафарету не разобрать, керосин там или порох, а скорее всего и то, и другое.

И всё это опутано колючей проволокой в несколько рядов. По углам вышки, на путях часовые в грязно-желтых шинелях, с примкнутыми штыками. Чуть ли не через каждые полсотни шагов будка, солдат, костерок.

Я смотрел и прикидывал. Вот, значит, чем японец собирается воевать всю зиму, а может, и весь следующий год. Снаряды, которыми он будет крыть наши цепи под Мукденом. Рис, которым он накормит свои дивизии. Сено для его кавалерии. Всё свезено в одно место, в порт, и лежит грудами под снегом. Одна большая кладовая. И охраняют ее так, что в лоб к ней не подойти. Конницу Мищенко положат на этой проволоке всю, до последнего казака. А японский город-склад всё равно не возьмет. Не для того его собирали, чтобы отдать за одну ночь.

Но у всякой кладовой есть слабое место. Эта набита тем, что горит.

Воздвиженский приник к стеклу и забыл про роль. Очки съехали на кончик носа, рот приоткрылся. Я толкнул его коленом. Он спохватился, вернул на лицо угрюмость, но глаза за железными стеклами всё равно бегали, ощупывали ряды пакгаузов, считали часовых.

— Густав, — сказал я по-немецки, негромко и брюзгливо, — следите за багажом, а не считайте чужие мешки. Не ваше дело.

— Гут, — буркнул он, но от окна не отвернулся.

Правильно буркнул. С обидой, но послушно. За дорогу он в эту роль врос как надо.

Поезд наконец дополз до вокзала и встал. Вот тут и начался настоящий муравейник. Перрон кишел. Кули в синих куртках с гнущимися под тяжестью спинами таскали ящики, катили тачки, орали друг на друга. Между ними шли японские солдаты, шли офицеры, катились ручные тележки с почтой. Пар, гарь, крик на всех языках разом. Свисток паровоза перекрывал всё и обрывался. У выхода стоял пост жандармерии, но проверяли выборочно, кого попало, и до вагонов первого класса руки у них не доходили.

Носильщик потащил наши кофры. Воздвиженский двинулся следом, не спуская глаз.

Селиться надо было с умом. Дешевые китайские фанзы для немецкого профессора не годились. Богатый доктор в фанзе, это уже вопрос, а вопросы нам ни к чему. Гостиницы при штабе тоже отпадали. Там полно японских офицеров, а лишний глаз мне был нужен меньше всего.

Я велел вознице везти нас в европейскую часть, и через полчаса мы стояли у добротного каменного дома. Прежде тут держал контору какой-то немецкий торговый агент, теперь верх сдавали приезжим. Хозяин, обрусевший, а вернее, объяпонившийся немец из Циндао, оглядел мой костюм, мой саквояж и мою манеру и сразу понял, что перед ним человек денежный, и это очень хорошо.

Комнаты были на втором этаже, две смежные, чистые, с приличной мебелью. Главное, окна выходили в нужную сторону. Из одного, если отодвинуть штору, открывались станционные пути и дальний край складов. Не весь порт, однако кусок неплохой. И его хватит. Точнее, должно хватить.

Хозяин, наверное, заломил цену вдвое. Я не торговался, это было бы неправильно. Достал кошелек и отсчитал вперед за месяц золотыми иенами. Монеты легли на конторку тяжелой стопкой, и глаза у немца потеплели. Фонд Ракитина был щедрый, и я решил тратить его без сожаления. Эти деньги свое отработают.

— Господин доктор изволит надолго? — спросил хозяин, сгребая монеты.

— Как пойдут дела. Может, на месяц, может, дольше. Тишину и покой я ценю дорого, имейте это в виду.

— О, у нас тихо. Публика приличная.

Приличная публика. Как раз то, что нужно человеку, который приехал спалить полгорода.

Наверх мы поднялись сами, носильщиков я отпустил у крыльца. Как только за нами закрылась дверь, Воздвиженский повернул ключ, потом задвинул еще и щеколду. Постоял, держась за косяк. Потом дошел до стула у окна и опустился на него, как мешок.

Он снял очки. Руки у него подрагивали, я это видел. Он положил очки на колено, потер переносицу, глаза, лицо. Долго тер.

— Ну и денек, — сказал он впервые за весь путь по-русски. — Вадим Александрович, я, когда он вату надорвал, уже с жизнью простился. Честное слово. Всё, думаю, приехали.

— Я тоже, — сказал я. — Только виду не подал. Работа, хм, такая.

— А вы складно врали.

— В том и фокус. Кто говорит уверенно, тому верят.

Он усмехнулся, надел очки обратно, встал, прошелся по комнате. Заглянул за штору.

— Вот они, склады, — сказал он вполголоса. — Как на ладони. И мы прямо посреди всего этого сидим.

— Посреди. Удачно.

Он замолчал. Понимал не хуже меня, где мы теперь. В самой середке японского тыла, вдвоем, с фальшивыми паспортами и с вещами, за которые вешают без долгих разговоров. Отряд Мищенко подойдет к городу через несколько дней, может, через неделю. Точного срока не назвал никто, на войне расписаний нет. А до тех пор нам жить здесь, на глазах у противника, и не просто жить, а изображать людей, которыми мы не являемся.

— Значит, так, — тихо сказал я. — С этой минуты русского языка между нами нет. Даже когда одни, даже шепотом. Стены тут тонкие, а прислуга ходит тихо. Вы Густав, я герр доктор. Спим, едим, ругаемся по-немецки. Привыкли за дорогу, дотерпим и здесь.

— Правильно.

— И еще. Завтра с утра мы люди занятые. Я иду знакомиться с местными врачами, вы при мне таскаете саквояж и молчите. Нам обоим нужно, чтобы весь Инкоу знал: приехал немецкий доктор по медицинским делам. Чем больше народу это подтвердит, тем спокойнее нам спится.

Он кивнул.

Вечером хозяйская прислуга принесла ужин. Пока китаец с подносом возился у стола, мы с Воздвиженским переругивались по-немецки из-за пустяка: я выговаривал ему за недосмотр в дороге, он угрюмо отбивался. Китаец глядел на нас без интереса, поставил тарелки и ушел. Мелочь, но полезно. Пусть рассказывает, что наверху немцы, доктор строгий, слуга глухой и злой. Обычные постояльцы.

Ночью, когда Воздвиженский уже спал, я потушил лампу и сел у окна. Отодвинул штору на ладонь и стал смотреть.

Смотреть было на что. Станция и ночью не засыпала. Приходили поезда, отходили, лязгали, светили фонарями. Под фонарями копошились кули, разгружали, катили тачки к пакгаузам. Значит, возят и по ночам. Возят много. Порт работал без остановки, кормил армию под Мукденом, и каждый час к тем грудам под брезентом что-то прибавлялось.

Я стал наблюдать за часовыми. Смену им меняли, судя по всему, каждые два часа. К будкам подходил разводящий, старый часовой уходил, новый оставался топтаться у костра. К середине ночи костры прогорали, движение у складов редело, и часовые всё чаще жались к огню, спиной к темноте. По уму так и должно быть. Живой человек ночью, на морозе, к четвертому часу думает не о службе, а о том, как бы не околеть. Это я себе на будущее и заметил.

Заметил и другое. Вокзал и ближние пакгаузы освещались фонарями, там было светло. А дальний угол, тот самый, где стояли сараи, бочки и прочее, тонул в темноте. Фонарей туда не провели, костров там не жгли, охрана обходила его редко и нехотя. Оно и понятно: что там смотреть-то, керосин в бочках да рухлядь под бумагой, кому это нужно. Вот это темное пятно на краю освещенного порта я и запомнил лучше всего.

У окна я просидел долго. Потом задернул штору и лег. Уснул сразу, без всяких мыслей. Они будут завтра, а сегодня надо спать. Кто на войне не спит, когда можно, тот дурак.

Японский военный госпиталь в Инкоу устроили в бывшей китайской управе, большом сером здании за высоким забором. Я подошел к воротам с саквояжем, с паспортом и с той уверенной наглостью, которая открывает больше дверей, чем любые рекомендации.

Часовому я предъявил бумаги. Объяснил по-немецки, потом на ломаном английском: доктор фон Краузе из Мюнхена прибыл с научной целью и желает засвидетельствовать почтение здешним коллегам. Часовой не понял и половины, но слова «доктор», «Мюнхен» и мой костюм подействовали. Меня провели внутрь, к дежурному врачу, а тот, услышав про Германию, оживился и повел к старшему хирургу.

Тот оказался немолодым, сухим японцем с академической бородкой и с прекрасным немецким. Мы раскланялись, обменялись любезностями. Я сразу взял верный тон: почтительный, но без заискивания, коллега к коллеге. Разве что с легким налетом европейского снобизма, которое японец счел бы естественным и оттого не обидным.

Он повел меня по палатам. Я шел, смотрел, кивал и хвалил. Хвалить, впрочем, было за что. Чистота у них стояла отменная. Полы мытые, белье свежее, повязки меняли вовремя, и гноя, надо признать, в палатах было куда меньше, чем в наших лазаретах. Японский порядок железный. Каждый раненый с карточкой, каждая карточка заполнена.

— У вас превосходно поставлена антисептика, — сказал я, и это была чистая правда. — В европейских армиях о таком проценте выздоровлений пока только мечтают. Вам есть чем гордиться.

Старший хирург наклонил голову, и по лицу его было видно, что похвала легла в точку. Немецкий коллега хвалит, значит, всё делается правильно. Для человека, который всю жизнь тянулся за немецкой наукой, это дорогого стоило.

У одной из коек я задержался. Молодой солдат, ранение в живот, уже оперированный. Лежал бледный, с запавшими глазами, но живой, и по всему выходило, что выживет. Я приподнял край повязки, глянул на шов. Шов был чистый, аккуратный, без нагноения. Работа хорошая.

— Резекция кишки? — спросил я.

— Да. Пуля прошла навылет, задела петлю тонкой кишки. Резецировали, наложили соустье.

— И оперировали в первые часы?

— В первые шесть. Мы стараемся не медлить. Промедление убивает.

— Да, убивает, — согласился я. — Но не везде это поняли. У нас в Европе иные хирурги до сих пор предпочитают выжидать, и хоронят больше, чем режут. Вы правы, что не медлите.

Молодой японский врач, что стоял рядом, слушал меня с открытым любопытством и о чем-то спросил старшего по-японски. Тот перевел: коллега интересуется, как в Германии смотрят на дренаж брюшной полости после таких операций. Я ответил обстоятельно, со ссылками на имена. С умным видом пощупал пульс, глянул под повязку. Задал два-три вопроса про раневые каналы от их же винтовок, поговорил о малом калибре и оболочечной пуле. Так говорил бы и настоящий фон Краузе.

А про себя думал совсем другое. Пока я тут раскланиваюсь и умничаю, десяток японцев накрепко запоминают: был немецкий доктор, ученый, вежливый, знающий, спрашивал про ранения, хвалил порядки. Алиби крепло с каждой палатой. Через неделю, когда всё случится, эти же люди будут искренне удивляться: не может быть, такой почтенный господин, он же интересовался дренажом.

На прощание старший хирург пригласил меня заходить еще и обещал показать операционную. Я поблагодарил и обещал непременно воспользоваться.

Воздвиженский всё это время просидел в передней на лавке, с саквояжем на коленях, глухой и хмурый. Когда я вышел, он молча поднялся и пошел за мной. Слуга как слуга. Ни один японец на него и не взглянул.

От госпиталя мы пошли не прямо к дому, а в обход, длинной дорогой. Так я решил заранее. Господину доктору положено осматривать город, знакомиться, гулять. Пусть гуляет, а заодно поглядит на то, ради чего приехал.

Мы прошли вдоль складов, держась той стороны улицы, что попроще. Я шагал, опираясь на трость, и вертел головой с ленивым любопытством богатого приезжего. Воздвиженский плелся сзади и, я знаю, считал. Будки, часовых, ворота, ряды проволоки. Глаз на такие вещи у него был вернее моего.

Часовые стояли часто, но лениво. Дело было к вечеру, мороз крепчал, и солдаты жались к кострам, притопывали, поглядывали на редких прохожих без интереса. На двух европейцев никто не обратил внимания. Мы для них были частью пейзажа, вроде китайцев с тачками.

Я тоже смотрел, хоть и по-своему. Пакгаузы у путей стояли под железом, но между ними, ближе к воде, тянулся ряд построек попроще, дощатых, крытых просмоленной бумагой. Там держали то, что боится не столько врага, сколько случайной искры. По углам этих сараев чернели врытые в землю бочки, много бочек, ряд за рядом. Керосин, а может, и что еще. Стояло всё это тесно, стена к стене, деревяшка к деревяшке. Загорись один такой сарай, и соседний вспыхнет сам, без всякой помощи, а за ним третий и так далее. Тот, кто свозил сюда все, о пожаре, видно, думал в последнюю очередь. Ему бы места побольше да поближе к причалам. О таких вещах вообще думают поздно, когда уже полыхает.

Один раз навстречу вышел патруль, четверо солдат с унтером. Я и бровью не повел, продолжал разглядывать вывеску над лавкой, будто выбираю, куда зайти. Унтер скользнул по нам взглядом, по костюму, по трости, и отвел глаза. Прошли мимо. Богатый иностранец не добыча. С него взятки гладки, а от начальства за обиженного европейца можно и по шапке получить.

— Плотно стоят, — тихо, по-немецки, обронил Воздвиженский, когда патруль скрылся за углом. — По ночам, думаю, многие дремлют. И между теми складами, что у самой воды, проволоки почти нет. Не успели протянуть или посчитали, что с воды никто не полезет.

— После договорим, — так же тихо ответил я.

Он смолк. Правильно. Улица не место для таких разговоров.

Рынок в Инкоу гудел даже под вечер, даже в мороз. Порт есть порт, тут торгуют всегда. Мы свернули в него будто невзначай.

Пахло всем разом. Жареной рыбой с лотков, горелым маслом, дымом жаровен. И поверх этого, из-за рядов, тянуло помоями и нечистотами из открытых канав. Обычный запах китайского рынка зимой. Воздвиженский поморщился, я — нет. Медицинский опыт, знаете ли. Помогает бороться с брезгливостью.

Мы прошли рыбные ряды, потом посудные. Я приценивался то к одному, то к другому, для вида, как и положено праздному иностранцу с деньгами. Купил Воздвиженскому связку сушеной хурмы, сунул ему в руки, пусть держит, слуге положено таскать хозяйские покупки. Он взял с кислой рожей, вполне в образе.

Народу было столько, что нас толкали со всех сторон. Гадальщик разложил на циновке кости и что-то выкрикивал. Мясник рубил на колоде окровавленную тушу. Мальчишки шныряли под ногами, тянули руки. Я раздраженно отмахивался тростью.

Мне тем временем нужно было совсем другое. И нашлось оно в дальнем углу, где торговали всякой всячиной к праздникам. Бумажные фонари, красные полосы с иероглифами, курительные палочки. И то, что нужно. Фейерверки.

Целая лавка их. Китаец без фейерверков не живет и не умирает, всё у него с треском и дымом, чтобы отпугнуть злых духов. На прилавке и на полках лежали шутихи всех сортов. Мелкие связки, будто пучки соломы. И большие, толщиной с предплечье, бамбуковые трубы, туго набитые, залитые по торцам, с торчащими фитилями. Ракеты для больших праздников. Из тех, что летят в небо так, что слышно за версту, а видно за двадцать.

Вот эти большие меня и занимали.

— Густав, — сказал я по-немецки погромче, чтобы слышали вокруг, — взгляните, какая экзотика. Непременно надо взять. Дома никто не поверит, что я привез такое из Маньчжурии.

Воздвиженский подошел, равнодушно поглядел на трубы. Хозяйские блажи надоели ему до смерти. Но пальцами он их всё-таки прощупал, будто просто перебирает товар. Взвесил на руке одну, другую. Сколько там пороху, плотно ли набито, годится ли для дела. Потом чуть кивнул мне. Годятся.

Пока мы стояли у лавки, мимо снова прошел патруль, теперь уже японский, двое солдат. Воздвиженский на миг напрягся, я заметил, как под рукавом у него дернулись пальцы. Я тут же поднял связку шутих повыше и обратился к нему нарочито громко и весело, показывая на трубы, будто хвастаюсь удачной покупкой. Солдаты глянули на европейца, забавляющегося с фейерверками, на его хмурого слугу, и пошли дальше. Смотреть тут было не на что. Мало ли у богатого иностранца дури.

Торговец, старый китаец с реденькой бородкой, засуетился, замахал руками, затараторил. Я не понимал ни слова, да и не нужно. Показал тростью на самые большие связки: эти, эти и эти. Взял с запасом, много, как берет богатый чудак, которому деньги жгут карман. Пусть думают: вот дурак-иностранец, решил позабавиться местной диковиной.

Расплатился серебром. Отсчитал не торгуясь, переплатил наверное вдвое. Старик от такой удачи чуть не кланялся в пол.

Трубы уложили в купленный тут же плетеный ящик, прикрыли сверху бумажными фонарями и той самой хурмой. Воздвиженский взвалил ящик на плечо. Тяжелый, но не слишком.

Ни один патруль по дороге к дому на нас не смотрел. Мы дошли до дома, поднялись к себе, и Воздвиженский осторожно опустил ящик на пол.

Он запер дверь, задвинул щеколду. Постоял над ракетами, пристально глядя на них сверху вниз, и наконец сказал по-немецки, с довольной интонацией:

— Ну вот. Полдела есть.

* * *

Полдела да, готово. Вторая половина требовала уже скорее не смелости, а терпения и осторожности.

Взорвать, поджечь, устроить на весь порт такой фейерверк, какого тут не видали, это, как ни странно, была понятная часть. Страшная, но понятная. А вот жить в чужом городе чужим человеком, ходить, кланяться, притворяться, говорить на чужом языке, вот это вымотает по-настоящему. И при этом ни лицом, ни походкой, ни одним лишним взглядом на те самые склады себя не выдать.

Наутро я снова пошел в другой госпиталь. Доктору фон Краузе полагалось интересоваться местной медициной, и я интересовался. За мной, по обыкновению, тащился Густав с саквояжем и лицом человека, которому все на свете не нравится.

Госпиталь японцы развернули в бывшем таможенном пакгаузе. Внутри чисто, дощатые нары в два яруса, между ними санитары в белом. Пахло карболкой так, что резало глаза. Они лили ее всюду, на руки, на инструменты, на полы, будто карболка одна спасает от всех бед. Я про себя поморщился. Я бы половину этой карболки заменил спиртом, толку больше, а рук не жжет. Но фон Краузе приехал не учить, а приглядываться, и я приглядывался.

Встречал меня их старший врач, худой японец в пенсне, по фамилии Ито. Немецкий у него был выучен по книгам, гладкий и безжизненный (как у моего Густава), но меня это как раз очень устраивало. Он водил меня между нарами и с гордостью показывал раненых, будто товар на витрине.

— Прошу, герр доктор. Вот то, ради чего вы приехали.

Раненые лежали рядами. Русские пули из трехлинейки, а еще осколочные ранения, часто рваные, и обмороженные ноги, много обмороженных. Зима собирала свою долю исправно, без всякой стрельбы.

Я останавливался у нар, наклонялся, смотрел, задавал вопросы. Ито отвечал охотно. Хвалил свою хирургию, жаловался на нехватку кое-чего из лекарств. Я посочувствовал и как бы между делом обмолвился, что мог бы устроить поставку некоторых новых немецких лекарств, настоящих, не подделок, и напрямую. У Ито заблестели глаза. Вот и славно. Явно ни о чем не подозревает.

Чувствовал я себя в таких разговорах нехорошо. Не хотелось обманывать коллег. Будьте прокляты те политики, что затеяли войну. Но деваться некуда. Поэтому сжимал волю в кулак и продолжал играть немецкого профессора дальше.

У одних нар я не удержался. Санитар перебинтовывал солдату бедро, и делал это так, что повязка сползала, не держала, только зря переводился бинт. Я взял руку санитара, остановил и показал, как надо: где положить тур, где затянуть, где оставить слабину. Ито смотрел, потом взял у меня из рук конец бинта, повторил еще раз для санитара и остался доволен.

Мы вышли на воздух. После карболки и других больничных запахов воздух показался невероятно свежим. Ито проводил меня, раскланялся, напомнил про лекарства. Я обещал написать сегодня же.

Затем мы с Воздвиженским пошли назад через станцию. Медленным шагом, не торопясь.

Составы приходили один за другим, разгружались, уходили порожняком. Кули катили тачки, штабеля под брезентом росли на глазах. К тем горам ящиков, что я видел в первый день, прибавились новые, и стояли они уже не только вдоль путей, но и там, где раньше был пустой плац. Японцы свозили сюда все, чем собирались воевать. Свозили и складывали в одну кучу.

По дороге нам дважды встретился патруль. В первый день нашего здесь появления, как нам показалось, патрули ходили лениво, смотрели невнимательно. Теперь все выглядело иначе. Наблюдали, заглядывали в лица. У шлагбаума на въезде я заметил новую пулеметную точку, обложенную мешками с песком. Ее вчера тут не было.

Что-то менялось.

Слухи поползли на третий день. Их принес хозяин нашего дома. Он поймал меня на лестнице, отвел в сторону и зашептал, что говорят, будто русская конница спустилась откуда-то с севера и идет сюда, к порту. Много конницы, тьма. Японцы, мол, стягивают войска и злятся.

— Как вы думаете, герр доктор, это опасно? — спросил он, и глаза у него были круглые.

— Война везде опасна, — сказал я. — Но русские до сих пор наступали как черепахи. Не думаю, что они вдруг научились бегать. Скорее слухи. Люди на войне любят пугать друг друга, так время идет быстрее.

Он покивал, немного успокоился. А я поднялся к себе и подумал, что черепаха-то, похоже, наконец решилась и поползла. Мищенко приближался. Счет идет на дни.

В тот же день ко мне явился гость, которого я меньше всего хотел видеть. Я вернулся из аптеки, где нарочно, для виду, приценивался к местным снадобьям, и застал у крыльца пролетку, а на лестнице поручика Каяси. Того самого, из военной жандармерии, что проверял нас в поезде. В белых перчатках, при шашке, вежливый до приторности.

— Герр доктор фон Краузе. Простите за беспокойство. Проходил мимо, решил справиться, как устроился господин доктор. Где вы живете, мне сказали в госпитале, я туда сегодня заходил.

Вот это да. В случайные совпадения и в случайные приходы жандарма верится слабо. Что за чертовщина. Может, положено у них проверять? Или по собственной инициативе? Неловкость от того, что испортил упаковку ваты, спала, и решил навести справки? Или действительно захотел познакомиться с немецким доктором?

— Устроился недурно, благодарю. Хотя ваш город становится шумным. Говорят всякое.

— Говорят, — согласился он. — Вот поэтому я и зашел. Время тревожное. Как продвигается ваша работа? Договорились ли с санитарной службой?

Я пригласил его наверх, деваться было некуда. Отказать жандарму значило насторожить его. В комнате на виду лежало то, что и должно лежать у приезжего доктора: раскрытый саквояж, книги, склянки с честными аптечными наклейками. Все опасное спрятано, а с обыском сейчас жандарм не полезет. Я налил гостю коньяку и мы поговорили о медицине, о военных ранах, о немецкой и японской хирургии.

Каяси слушал и кивал, прихлебывал коньяк.

— Что ж, не смею мешать, — сказал наконец поручик и поднялся. — Берегите себя, герр доктор. Скоро, боюсь, действительно будет неспокойно. Если понадобится помощь, вы знаете, где меня искать.

— Непременно, поручик. Благодарю за заботу.

Хотя где его искать, я не знал.

Он козырнул и ушел. Я запер дверь. Одно я понял ясно: за нами приглядывают. Не сильно, вполглаза, как за всяким иностранцем в военном порту. Однако приглядывают. Значит, тянуть больше нельзя.

Вечером я запер дверь и все рассказал Воздвиженскому. По-немецки, вполголоса, как мы теперь только и разговаривали.

— Пора, — сказал я. — Готово у вас?

— Почти, — ответил он. — Дайте мне еще ночь.

Работал он по ночам. Днем в комнате все стояло как у обычных постояльцев: чемоданы, склянки, книги, докторский хлам напоказ. А ночью, когда дом засыпал, Воздвиженский запирал дверь, завешивал окно плотнее и садился к столу.

Те ракеты, что мы купили на базаре, из безобидной китайской забавы понемногу превращались в другое. Воздвиженский начинял их тем, что мы привезли с собой. Я старался в это не лезть. С меня хватит медицины, а с этим пусть господин Густав сам занимается. От меня здесь особой помощи не требуется. Даже направляющие для выстрела он сделал полностью сам.

Из нашего окна, надо напомнить, открывался край складов. Дощатые сараи, ряды бочек, всякая рухлядь под бумагой и брезентом. Даже керосиновые бочки на которые мы очень рассчитывали. Фонарей туда не провели, часовые проходили редко. Лучшего места, чтобы занялось, и не придумаешь.

Вот только это был лишь край. Угол. А главная масса, снарядные ящики, скирды сена, топливо, то есть все то, ради чего мы сюда лезли, лежало дальше, левее, вдоль путей. Из нашего окна туда было не достать. Мешал длинный пакгауз, он загораживал полпорта, как ставень.

— Отсюда я подожгу угол, — сказал Воздвиженский. — Скорее всего, хорошо подожгу. Но до складов с боеприпасом огонь может и не дойти. Далековато… Перекинется, если сильно повезет. А если не повезет, потушат этот угол, и все.

— Значит, одного окна мало.

— Мало. Бить надо с двух сторон разом. Отсюда по углу, и еще откуда-то оттуда, — он мотнул головой влево, за пакгауз, — по основному. Чтобы занялось сразу в двух местах. Из одной комнаты так не выйдет. Нужна вторая. С окном на ту сторону.

Я это и сам уже понял. Вопрос был только, как ее раздобыть, вторую комнату с нужным видом, и не насторожить при этом весь квартал.

Полночи я лежал и вертел это в голове. Немецкий доктор снимает второе жилье, зачем? Для склада товара? Глупо, товара у меня нет. Для приема больных? Тоже нелепо. Не за тем ехал.

А под утро придумалось само, и придумалось хорошо. Даже отлично, я потом сам себе удивлялся.

Утром я объявил, что Густав захворал.

Началось это еще накануне, я загодя подготовил почву. За ужином при хозяйском мальчишке, что убирал посуду, я громко попенял слуге на вялость и велел ему не дышать в мою сторону. Наутро Густав встал с постели уже с лицом больного человека. У него неплохо получилось. Ссутулился, ходил медленно, за столом сидел, уставившись в тарелку, и держался за бок. Я пощупал ему лоб при зашедшем хозяине, нахмурился и объявил, что у слуги жар и, похоже, лихорадка.

Слово «лихорадка» в порту, где все боятся тифа и оспы, действует безотказно. Хозяин даже отшатнулся.

— Не тревожьтесь, — успокоил я его. — Заразы, думаю, нет. Обычная простудная горячка, перемерз в дороге. Но человек он у меня в услужении, и я не хочу морить его в одной комнате с собой, а тем более тревожить ваших почтенных постояльцев. Приличный дом, приличная публика. Да и сам подхватить болезнь не хочу. Я подыщу ему отдельный угол поблизости, где буду его навещать и лечить. Так спокойнее всем.

Хозяин рассыпался в благодарностях. Немецкая чистоплотность, немецкая забота о порядке, все как он и ожидал от герра доктора.

Комнату я искал сам, полдня, обходя ближние улицы с видом озабоченного хозяина. Мне нужен был не любой угол, а угол с окном, глядящим левее нашего, за тот проклятый пакгауз, на главную гряду складов. Пришлось походить. В двух местах окна выходили не туда. В третьем хозяйка оказалась слишком любопытна, такая в первый же вечер станет носить больному бульон и совать нос куда не следует. Мне это было ни к чему.

Нашлось на третьей улице. Каморка на втором этаже над лавкой, отдельный вход с заднего двора, хозяин глухой старик, которому лишь бы платили. Из узкого окошка открывалось как раз то, что нужно. Пути, а за ними, как на ладони, склады. Не угол, а самая их середина, ящики, скирды, бочки, все кучами или длинными правильными рядами. Я постоял у этого окна минуту и понял: вот оно. То самое, чего не хватало.

Заплатил вперед, не торгуясь, и в тот же вечер перевез туда Густава. Довез в наемной повозке, укутанного, с саквояжем и одним из наших кофров, того, что потяжелее. Больного слугу с вещами хозяина никто на улице не разглядывал. Мало ли, немец возит своего лакея лечиться. Дело житейское.

В каморке я помог ему занести кофр и поставить у окна. Воздвиженский снял очки, оглядел свое новое жилье, тесное, темное, пропахшее чем-то непонятным. Потом отодвинул на палец занавеску и посмотрел на склады.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Отсюда достану. Прямо в середину.

— Достанете, — сказал я. — Теперь бьем с двух сторон. Я из нашего окна по углу, вы отсюда по ящикам. Разом.

Он кивнул. Мы обо всем сговорились еще раз, до последней мелочи, кто за чем следит и что делает после. А после у обоих было одно: бросить все и уходить из города вместе с теми, кто побежит.

Я оставил ему воды, еды и второй ключ от каморки. Потом вышел, поднял воротник и пошел к себе. Один. Впервые за много дней мы разошлись по разным крышам, и от этого сделалось тоскливо. Пока мы были вместе, все было спокойней. А теперь между нами лег почти весь порт, полный японцев, и каждый оставался сам за себя.

Дома я запер дверь, сел у окна и стал ждать. Все было готово.

Ждать пришлось двое суток. Я сидел у окна, выходил ненадолго на улицу, возвращался и снова садился. Отправил для отвода глаз в Германию несколько писем — дескать, договариваюсь о поставках и прочем. Спалось так себе. Пару раз в день пробирался к Воздвиженскому, узнавал, как там самочувствие больного Густава. Тот пока не выздоравливал. Для этого было еще не время.

На вторую ночь под окнами загремели сапоги, и я похолодел. Японцы пошли по домам. Слышно было, как в соседнем дворе стучат в дверь, как лает разбуженная собака, как хозяин что-то торопливо объясняет. Обход. То ли искали кого-то, то ли просто проверяли всех подряд, кого война согнала в порт. В такие дни гарнизон всегда нервничает и хватает без разбора.

Я успел спрятать все лишнее. Когда застучали ко мне, я вышел заспанный, в халате, с лампой, и разыграл законное возмущение уважаемого немецкого врача, которого будят среди ночи. Японский унтер (или какие у них здесь звания), с которым были два солдата, по-немецки не понимал ни слова, а паспорт и вид рассерженного герра доктора подействовали. Он что-то буркнул, козырнул и вышел. Я запер за ним дверь и еще долго сидел в темноте, слушая, как солдаты уходят дальше по улице. Пронесло. Но я лишний раз понял, как мало нужно, чтобы все рухнуло.

Утром пошел к Воздвиженскому, холодея от мысли, что старик-хозяин скажет, что его забрали солдаты. Но нет, все хорошо. Больной слуга немецкого профессора — этим проверяющие вполне удовлетворились.

Западный край неба по ночам иногда вспыхивал далеким светом, и это были не зарницы. Мищенко со своим отрядом подтягивался ближе, передовые отряды что-то жгли. Я ложился с мыслью, что, может, это последняя ночь, а потом оказывалось, что нет.

Все началось ночью, еще до рассвета.

Далекий глухой удар где-то на западе, за городом. Потом второй. Потом покатило раскатами, часто, вперемежку, и я уже не считал. Пушки. Да, началось.

Город проснулся весь и разом. Внизу захлопали двери, застучали по лестнице, кто-то кричал по-китайски, кто-то по-японски. По улице пробежали, потом еще. Где-то заголосила женщина. Я приоткрыл штору и глянул на порт.

Там уже поднялась суета. У складов забегали, засвистели, солдаты бежали к западной окраине, туда, откуда била русская артиллерия. Часовые у дальнего угла, у моих дощатых сараев, тоже завертели головами. Потом многие часовые пропали — похоже, командиры переместили их на позиции.

Обстрел придвигался. Первый снаряд лег где-то на путях, я не увидел, только услышал и почувствовал, как дрогнули стекла. Потом рвануло ближе. На улице внизу началось то, что и должно было начаться. Люди побежали. С узлами, с детьми на руках, с тачками, на которые навалено барахло. Порт еще был целехонек, но люди бежали уже по-настоящему.

Пора.

Я оглядел комнату, где прожил эти дни. Все здесь чужое, все брошу. Подошел к окну, отвел штору до конца. Угол складов лежал передо мной пустой и темный, часовых нет, никого. Дощатые сараи, бочки и прочее. Все, что так хорошо горит.

Потом я помчался я Воздвиженскому — запускать ракеты надо синхронно, а перед этим переодеться, стать другими людьми, не немецким доктором и его туповатым слугой.

…Химический таймер с кислотой был запущен. Несколько минут — и порох загорится, ракеты вылетят по направляющим из наших окон. Мы, уже переодевшись, стояли в отдалении и ждали. В Инкоу много людей европейской внешности — коммерсанты, рабочие, клерки. Среди них мы попытаемся затеряться.

…А потом то, что должно было случиться, случилось. По улице пронесся огонь, коротко, зло, с шипением и свистом, с каким китайцы веселят толпу по праздникам. Только праздником тут не пахло.

Глухо ударило, затем еще, и вокруг разом посветлело. Красное, дергающееся зарево.

Склады загорелись.

Наши ракеты отличались от снарядов артиллерии Мищенко. Те взрывались осколками, а наши, с адской химической начинкой, поджигали, причем так, что быстро не потушишь. Разница огромна.

Огонь пошел гулять по складам.

По улице уже валила настоящая толпа, густая, орущая, обезумевшая. Все бежали от порта, от огня, кто куда, лишь бы прочь. Нас подхватило и понесло, мы не сопротивлялись, бежали, как все, только сутулясь, пряча лицо. За спиной, над портом, вставало огромное багровое зарево, и в нем то и дело ухало, тяжело и раскатисто. Это рвались боеприпасы. Значит, огонь дошел все-таки до снарядных ящиков.

Рядом кто-то голосил, кого-то толкали. Хаоса добавила стрельба пушек Мищенко. Над головой с воем прошел снаряд — то ли от обстрела, то ли из сдетонировавших на складе. Толпа шарахнулась, кто-то упал, по нему пошли ногами. Мы держались с краю, у самых стен, и шли, не оглядываясь. Вот она, окраина. Я и Воздвиженский вышли из города, часть которого полыхала до небес.

* * *

Дома пошли реже. Между ними открывались пустыри, огороды под снегом, черные провалы дворов. Толпа начала растекаться и редеть. Люди расходились по своим тропам. Кто к морю, кто на восток, подальше от места, где била русская артиллерия. А нам нужно было как раз туда, откуда все бежали. На север и чуть восточнее, в обход, к инкоуской дороге. Идти против течения в такой толпе сложно. Слишком странное направление движения.

Я придержал Воздвиженского за рукав.

— Не сейчас. Пройдем последние дома, тогда.

Он кивнул. Очки у него слегка подмерзли по краю, он их не протирал, шел так.

Последние фанзы кончились разом, будто их отрезали. Дальше лежало поле, белое, в синих тенях, и по нему расходились несколько троп. Толпа вынесла нас в это поле и стала таять. Слева, шагах в тридцати, обнаружилась придорожная канава, до половины занесенная снегом, и я потянул туда Воздвиженского. Нам надо переждать толпу. Все разойдутся, тогда мы и пойдем.

— Вниз. Ложись и не двигайся.

Мы ушли в канаву и сели там. Спрятались. Думаю, на это никто особо внимания не обратил. Темно. Первые шаги в сторону особого подозрения не вызвали, а потом нас стало практически не видно.

Люди продолжали идти. Слышались голоса, крики, причитания. Вот, если узнают, что мы всему причина… Дождутся солдат или разорвут на части? Наверное, людей тоже можно понять. Они старались жить своей жизнью, но война такая штука, что редко дает отсидеться в стороне.

Жаль, но что поделаешь.

В нашу сторону не смотрел никто. Каждому хватало своих проблем. Да нас и видно не было. Мы сидели и ждали.

По дороге пробежали несколько японских солдат. Один что-то крикнул на бегу, второй не ответил. Пробежали и пропали. За ними прошагал офицер. Вот если б эти нас заметили, было бы действительно плохо. Но нет. Хотя вполне возможно, что как раз и искали диверсантов.

Толпа редела и наконец иссякла. Все. Я подождал еще немного и тронул Воздвиженского за плечо.

— Все. Вылезаем.

Мы выбрались из канавы уже одни. Я оглянулся на город. Он горел, зарево стояло в полнеба, черный дым валил к морю. В принципе, уже по одному этому можно держать направление. Пока Инкоу слева и за спиной, идем правильно. Дело сделано. Оставалось унести ноги. Хотя это, возможно, самое трудное.

Мы непонятно зачем отряхнули снег с пальто. Я снова огляделся. Нужно было на север, обходя город широкой дугой, туда, где била русская конница. В сторону от дороги, по которой мы сюда попали.

— Аркадий Игнатьевич, компас у вас цел? Мало ли что.

Воздвиженский похлопал себя по карману и вытащил маленькую металлическую коробочку.

— Цел.

— Отлично. Пошли через поле.

Он посмотрел на белую пустоту перед нами, потом на зарево, и усмехнулся одним углом рта.

— По голому полю, ночью, в европейском платье, посреди японского тыла. Что может пойти не так?

— Не паникуйте заранее. Все сразу не так не пойдет.

— Утешили.

И мы пошли.

Первые полчаса дались легко. Снег лежал неглубокий, наст держал, и шаг за шагом мы отдалялись от Инкоу. Разговаривать не хотелось, да и опасно было. Звук ночью разносится далеко. Вот вернемся домой, тогда и обсудим. Разумеется, если вернемся.

Потом наст кончился.

Мы вышли то ли на болото, то ли просто низину, где снегу намело по колено. Под ним пряталась то мерзлая кочковатая земля, и что похуже, тонкий лед над водой, который проламывался под ногой с сухим хрустом. Один раз я провалился по щиколотку, зачерпнул ледяную жижу, и дальше шел с мокрой ногой, стараясь не думать, что это значит на таком морозе.

Ветер здесь бил в полную силу, ничем не прикрытый, прямо с той стороны, куда мы и шли. Он забирался под пальто, под воротник. Одежда наша не слишком годилась для такого похода.

— Долго еще, как вы думаете? — спросил Воздвиженский, не останавливаясь.

— Не знаю. Часа три, может четыре. Как пойдет местность.

— Обнадежили опять.

Мы шли, увязая, вытаскивая ноги из снега. Я то и дело поглядывал на Воздвиженского. Мало ли что.

— Стойте, — сказал я через час.

Он остановился, недовольно посмотрел на меня.

— Что еще?

— Лицо покажите.

— Вадим Александрович, право…

— Покажите лицо, я сказал.

Он послушался, хоть и морщась. Я посмотрел, как выглядит кожа у скул и на кончике носа. Пока бледная, твердоватая, но не белая и не восковая. Терпимо.

— Нос себе трогайте почаще. Как перестанете его чувствовать, сразу говорите мне, не терпите из гордости. Отморозите, потом всю жизнь будете вспоминать этот рейд каждый раз, глядя в зеркало.

— А если отморожу, что делать будем? Аптеки тут поблизости не заметил.

— Разотру снегом, — неудачно пошутил я.

— Так же нельзя, даже я знаю.

— Правильно, кристаллы кожу режут. Не волнуйтесь, что-нибудь придумаю. Все, идем, стоять хуже, чем идти.

Он кивнул и первым шагнул вперед. Молчаливое соревнование, кто быстрее замерзнет и кто первым в этом признается. Оба слишком гордые, чтобы жаловаться раньше времени, и оба слишком неглупые, чтобы этой гордостью злоупотреблять. В левом углу ринга гордость, в правом — здравомыслие. Гонг.

Болото (или что это) тянулось долго. За ним пошел редкий кустарник, потом опять открытое поле, а потом еще одна протока, замерзшая. По ней идти оказалось легче, лед держал крепко, только ветер здесь дул совсем без помех, по прямой, как в трубе. Я старался держать направление по компасу и по едва заметному свечению зарева, оставшемуся теперь далеко сбоку. Раз или два казалось, что мы забрали слишком к западу, слишком близко к японским позициям. Тогда уходили к северу, зная, что все-таки лучше сделать лишнюю версту, чем попасть в плен.

Часа через два, а может и больше, счет времени сбился, впереди, в темноте, проступили рваные очертания. Невысокая изгородь, почти вся свалившаяся, дальше стена, дальше что-то похожее на кровлю, провалившуюся посередине.

— Фанза, — сказал Воздвиженский. Голос у него заметно охрип.

— Похоже.

Мы подошли ближе, осторожно, стараясь ступать тихо, хотя тише, чем позволял наст, все равно не получалось. Фанза оказалась брошенной, наполовину разрушенной, без хозяев уже давно, судя по слою снега внутри, наметенному через дыру в крыше. Но стены стояли, и это было больше, чем ничего.

Я обошел постройку по кругу, прислушиваясь. Ни звука, кроме ветра и далекого, приглушенного расстоянием гула со стороны города. Бой шел в стороне, здесь ничейная зона, как я и надеялся.

— Заходим, — сказал я. — Полчаса, не больше. Обогреемся и дальше.

Внутри было немногим теплее, чем снаружи, но хотя бы без ветра, и это уже была роскошь. Воздвиженский нашел в углу какие-то обломки старой утвари, деревянную решетку от лежанки, обломки жердей, и мы принялись ломать все это на куски. Спички у нас целы.

Огонь занялся не сразу, дерево сырое, но в конце концов затрещало, задымило, а потом дало и немного жара. Я протянул к нему руки, чувствуя, как возвращается боль в пальцы, отогревающиеся после мороза. Боль эта была хорошим знаком. Плохо, когда пальцы не болят. Теперь надо еще ногу просушить.

Воздвиженский сидел напротив, тоже тянул руки к огню, и вид у него был помятый, но живой.

— Знаете, доктор, — сказал он, глядя в огонь, — я в детстве читал про полярные экспедиции. Все казалось романтично. Айсберги, флаги, отважные путешественники.

— И как, соответствует?

— Ни капли. Полярный путешественник, наверное, хотя бы знает, что делает это добровольно и что за это ему потом дадут медаль Географического общества. А я просто мерзну в чужом поле и не понимаю зачем.

— Затем, что склады горят. — Я кивнул в сторону, где за стенами фанзы все еще чувствовалось далекое зарево. — Ради этого, собственно, все и затевалось.

— Горят, не спорю. Красиво горят, надо признать. — Он потер ладони одна о другую. — Но вопрос, доктор, в другом. Мищенко нас ждать не обязан. Он свое дело сделал, склады сжег, шума наделал достаточно. Зачем ему торчать под городом дольше необходимого? У него конница, не пехота, у конницы задача одна: ударить и уйти, пока японец не опомнился и не стянул резервы.

Мысль была верная, и меня она тревожила.

— Значит, спешить надо, а не сидеть у костра.

— Значит, надо. — Он не двинулся с места. — Но еще пять минут я себе позволю. Ноги как деревянные, дальше идти сейчас все равно не смогу как следует.

Я не спорил. Сам чувствовал то же самое. Пять минут у огня стоили того, чтобы потом не свалиться в снег где-нибудь на полпути.

— Все, — сказал я, поднимаясь. — Хватит.

Воздвиженский вздохнул, но тоже встал, притоптал остатки костра сапогом.

— Веди, Сусанин.

— Плохое сравнение. Тот дорогу назад найти и не пытался.

— А ты пытаешься?

— Пытаюсь.

Мы вышли обратно в темноту, в ветер, и снова пошли на север, теперь чуть быстрее, потому что короткий отдых все же дал силы, хотя наверняка ненадолго.

Небо начало сереть незаметно, сперва просто чуть менее черным становился его край на востоке, потом там же проступила узкая полоса, не то серая, не то грязно-лиловая. Мороз к этому часу как будто окреп, стал злее, обычное дело перед рассветом.

Мы шли уже из последних сил, механически переставляя ноги, когда я различил звук.

Хруст снега. Не наш, чужой, ритмичный, множественный. И следом фырканье лошади.

— Стойте, — шепнул я и поймал Воздвиженского за рукав.

Мы замерли. Звук приближался справа, из тумана, который к рассвету поднялся над низиной плотной серой пеленой. Кто это, разобрать было невозможно, ни силуэтов, ни голосов, только хруст копыт по насту и раз, другой, короткое фырканье.

Сердце застучало неприятно быстро. Японский разъезд здесь был бы совершенно уместен, куда уместнее, чем русский. Мы стояли и ждали, боясь дышать в полный голос.

Из тумана начали проступать силуэты. Конные, несколько человек, шли шагом, растянувшись цепочкой. И на макушках у них, теперь уже различимо, темнели косматые папахи.

Казаки.

На секунду меня отпустило, колени ослабли от облегчения, но радоваться еще рано. Казаки нас пока не видели, а мы стояли на открытом месте, двое непонятных штатских в европейском платье, посреди чужого поля, на самом краю боевых действий. Для арьергарда, прикрывающего отход после жаркого дела, любой чужой силуэт в тумане это враг, и стреляют такие люди быстро, вопросы задают потом.

— Не двигайтесь резко, — сказал я тихо. — Сейчас будем кричать.

— Что кричать?

— По-русски. Громко. Можно ругаться. Так, как японцы не умеют.

Один из всадников впереди натянул поводья, вгляделся в нашу сторону, и я услышал окрик:

— Стой! Кто такие?

Тут же зазвенело, залязгало железо, затворы карабинов. Звук этот я знал. В нашем случае он предвещал мало хорошего.

— Не стрелять! — заорал я, стараясь, чтобы голос звучал как можно тверже, по-офицерски. — Отставить! Свои!

Секунда тишины. Потом снова тот же голос, уже с сомнением:

— Какие еще свои. Ну-ка, руки покажи, оба. Медленно.

Мы подняли руки.

— Урядник, доложите, кто у вас старший. Моя фамилия Дмитриев, я чиновник по особым поручениям генерала Мищенко, со мной поручик Воздвиженский. Где сейчас его превосходительство?

Пауза. Тот же голос, теперь заметно другим тоном, растерянным:

— Ваше благородие… извиняюсь. Не признали впотьмах. — Он повернулся куда-то в сторону, крикнул: — Отставить, братцы! Свои!

Всадники подъехали ближе, и теперь я разглядел урядника, немолодого, с обмерзшими усами, глядевшего на нас с прежней настороженностью, но уже без карабина наперевес.

— Простите, ваше благородие, время такое, всякий сброд по степи шастает. А вы точно… — Он замялся, разглядывая наши пальто, не похожие ни на военную форму, ни на что-то знакомое.

— Точно свои, — сказал я. — Долгая история, урядник, и не для степи в такой час. Где генерал?

— Отряд отходит, ваше благородие, версты за три отсюда, к северу. Мы в прикрытии идем, замыкающими.

— Тогда нам туда.

Урядник еще раз оглядел нас, помолчал, потом решился, махнул рукой одному из казаков.

— Прохоров, спешься, посади его благородие. А ты, — он глянул на Воздвиженского, — к Семенову садись.

Нас подняли в седла позади казаков, замерзших, обледеневших, едва держащихся на ногах. Я обхватил казака за пояс, чтобы не свалиться.

Мы двинулись на север, туда, где отряд ждал своих.

Туман начал редеть, когда впереди показался холм, и на его вершине группа всадников. Мищенко узнать было легко даже издали, по гордой посадке в седле и по тому, как держались вокруг него офицеры.

Когда мы подъехали ближе, генерал повернулся.

— Это еще кто там? — Голос его прозвучал резко, недовольно, но тут же осекся.

Урядник подъехал первым, доложил, и я услышал, как Мищенко вполголоса, будто самому себе, произнес что-то короткое и непечатное.

Нас сняли с седел, и я едва устоял на ногах, сапоги за ночь превратились в две ледяные колодки, ноги внутри почти не чувствовались. Воздвиженский рядом покачнулся, казак подхватил его под локоть.

Мищенко подошел сам, оглядел нас с ног до головы. Его лицо дрогнуло. Вот уж не думал, что он способен на сентиментальность.

— Живы, — сказал он.

— Живы, ваше превосходительство, — выговорил я. Голос прозвучал хуже, чем мне хотелось бы: хрипло и невнятно. Остаток сил ушел на крики разъезду.

— А я, признаться, не верил. — Он помотал головой. — Не верил, что вы дело сделаете, не то что дело сделаете и назад выберетесь. Думал, спалите свою лавочку, и там же, среди своих же складов, вас и найдут, обгорелых. Или схватят. А вы, поди ж ты.

Он крикнул через плечо, не оборачиваясь:

— Сани сюда! И полушубки, живо! Доктора совсем заморозили! И артиллериста!

Казаки засуетились, зашевелились. Откуда-то взялись сани, кто-то набросил на плечи тяжелый полушубок. Тепло от него показалось в ту минуту лучше всего, что я испытывал за последние сутки. Воздвиженскому досталось то же самое, и он завернулся в полушубок с блаженным выражением на посиневшем лице.

Я разулся, на ноги мне кинули еще один полушубок.

Кто-то сунул в руки жестяную кружку, от которой валил пар. Чай, крепкий, обжигающий, и в нем явственно чувствовался спирт. Ну что ж, пусть так. Я выпил залпом, чувствуя, как изнутри расходится тепло.

— Инкоу горит, — сказал Мищенко. — Хорошо горит. Такой столб дыма, поди, за тридцать верст видать. Задачу свою мы сделали. Теперь домой, пока японец не опомнился.

Я посмотрел туда же, куда смотрел он. Над городом за нашими спинами стоял огромный черный и багровый столб, и там угадывались вспышки, там, где рвались оставшиеся боеприпасы.

— Все, — сказал Мищенко, опуская бинокль. — Отходим.

Потом он взглянул на нас.

— Вы сидите в санях. И спать. Приказываю, доктор, вам в первую очередь, у вас вид как у покойника, который божьим упущением еще шевелится.

Спорить не хотелось. Кто-то накрыл нас поверх полушубков еще и попоной. Последнее, что я помню из того утра, это скрип полозьев по снегу и медленно уплывающее назад зарево над Инкоу. Впереди несколько дней пути.

Но они прошли быстро, и без приключений, и скоро утром я увидел знакомые (уже почти родные) фанзы, дым над кострами, коновязи. Лагерь, тот самый, откуда мы уезжали несколько дней назад. Вестовой с чаем и вкуснейшими китайскими мясными пирожками (где-то раздобыл).

Все закончилось. Все хорошо. Я целый, ноги не обморожены, нервная система почти в порядке. Сон крепкий. Пиротехника не снится. Стрижак идет на поправку, встретил меня, будто сто лет не виделись, пенициллин действует. Врач видит это, но к другим раненым применять боится. Ну тут я пока бессилен.

Вечером того же дня за мной пришли. меня и поручика Воздвиженского требуют в штаб, к его превосходительству.

Я умылся, привел себя в пристойный вид и пошел через лагерь. Воздвиженского нагнал у самого штаба, он тоже выглядел заметно лучше, чем утром, хотя под глазами у него залегли темные тени.

— Ну как вы, доктор?

— Живой. А вы?

— Тоже. Спал весь день. Стрелять бы над ухом начали, и не разбудили.

В штабной фанзе было тепло, накурено. Мищенко сидел за столом, напротив него Ракитин с чашкой чая.

— А, герои, — сказал Мищенко, отодвигая бумаги. — Ну, садитесь, разговор есть.

Мы сели. Мищенко посмотрел на нас обоих, помолчал, потом заговорил.

— Дело вы сделали такое, что я до сих пор не до конца верю. Склады сожгли начисто, японец теперь всю зиму будет считать убытки. Такое, господа, на дороге не валяется, и молчать о нем грех. Хочу писать представление на награду. На обоих.

Он замолчал, ожидая, видимо, что мы обрадуемся. Воздвиженский покосился на меня. Я промолчал, зная, что сейчас скажет Ракитин.

Ракитин и сказал, отставив чашку.

— На поручика Воздвиженского, ваше превосходительство, представление написать можно, и я бы советовал написать. Только не так, как было на самом деле.

— Знаю, знаю. — Мищенко махнул рукой. — Про немецких докторов и саквояжи с химией никто в столице не поймет и не одобрит. Напишем как-нибудь иначе.

— А на доктора Дмитриева, — продолжил Ракитин, и голос его стал официальнее, — представление на боевую награду писать нельзя вовсе. Ни в каком виде.

— Это еще почему? — Мищенко нахмурился.

— Красный Крест, ваше превосходительство. Я вам уже объяснял. Он лицо, по международным законам неприкосновенное к боевым действиям не имеющее касательства. Если хоть одна бумага всплывет, где написано, что зауряд-врач сжигал склады неприятеля, пусть даже под немецким платьем, это международный скандал такого размаха, что нам всем небо с овчинку покажется. Не только доктору достанется. Империи достанется. Мы уже говорили об этом. Для государства будет почти то же самое, что в случае провала операции.

Мищенко посмотрел на меня, будто извиняясь.

— Слышали?

— Слышал, ваше превосходительство. Я и сам об этом думал, если честно. Мне наград не надо, лишь бы дело сделалось.

— Похвально, — сухо заметил Ракитин, — но неверно с практической стороны. Совсем без награды тоже нельзя, доктор ваш и так уже прославился на весь фронт своими подвигами, молчание о нем самом по себе вызовет вопросы. Значит, наградить его надо, но за другое.

— За что же? — спросил Мищенко.

— За медицинскую часть. Он врач, он лечил раненых всю кампанию, вот пусть за это и получит. Орден какой-нибудь по гражданскому ведомству, за отличие по службе. Никакого отношения к Инкоу.

Мищенко побарабанил пальцами по столу, было видно, что решение ему не по душе.

— Скромный, значит.

— Скромный, ваше превосходительство. Точнее, какой можно, чтоб это не бросалось в глаза. И так в отряде о чем-то догадываются. А большой орден, увы, даст сильнейшую почву для еще больших подозрений. А в Японии вообще сомневаться перестанут.

— А с поручиком что придумаем?

Воздвиженский едва заметно улыбнулся.

Ракитин кивнул.

— С поручиком проще, но тоже с осторожностью. Открыто писать, что офицер под видом немецкого лекаря пробирался в неприятельский тыл жечь склады, тоже, разумеется, не следует. Мир на такое посмотрит косо, скажет, что мы честные правила войны нарушаем. Реакция бывает разная, порой куда хуже, чем ожидаешь.

— Так что писать тогда?

— Напишите, что поручик Воздвиженский возглавил отряд охотников, вызвался добровольно, скрытно подобрался к складам под ураганным огнем противника и лично забросал их гранатами. Просто, красиво, и никакой дипломатии не заденет. Журналисты любят такие истории, а читатели газет в них верят охотно.

Мищенко хмыкнул, посмотрел на Воздвиженского.

— Как вам такая слава, поручик? Охотником заделались, гранатами закидали. Складно.

— Мне все равно, ваше превосходительство, — сказал Воздвиженский, пожав плечами, — лишь бы вышло по правде хоть в главном: склады действительно горели, и я их действительно поджег, а какими словами это опишут в бумаге, дело десятое.

— Философы вы оба, — проворчал Мищенко, но что-то в его лице смягчилось. — Ладно. Так и напишем.

Затем он посмотрел на меня, и лицо его сделалось почти виноватым, что для человека такого склада было редкостью.

— Обидно мне, доктор, если по совести. Дело вы сделали такое, что иным за меньшее по три креста дают, а я вам могу только бумажку про образцовое исполнение служебных обязанностей. Несправедливо это.

— Служба такая, ваше превосходительство. Такова жизнь.

— Знаю, что такова. Оттого и обидно вдвойне. — Он встал, подошел к укладке в углу, откинул крышку, порылся там и достал плоский футляр темного дерева. — Раз от государства не выходит отблагодарить как следует, отблагодарю от себя. Держите.

Он протянул мне футляр. Я открыл его и на секунду забыл, что нужно что-то сказать. Красота невероятная.

Внутри, на алом бархате, лежал пистолет. Такого я прежде не видел нигде. Браунинг, но щечки рукояти были не эбонитовые, а из слоновой кости, с мелкой резьбой. Металл отливал глубокой синевой, а по кожуху затвора вилась тонкая гравировка, завитки, похожие на арабский орнамент. На стволе у самого дула блеснула золотая насечка, имя какого-то парижского оружейника.

— Штучная работа, — сказал Мищенко не без гордости. — Мне такой поднесли еще в мирное время, за одно давнее дело, да только я к пистолетам не приучен, я шашкой сподручнее. А вам, доктор, в самый раз будет. И оружие хорошее, и на память.

— Ваше превосходительство, я не могу принять такую вещь, это слишком…

— Можете, — оборвал он меня. — Я приказываю. Спорить с генералом на этот счет не положено, слышали такое правило?

Я закрыл футляр и прижал его к себе, не находя, что сказать. Воздвиженский рядом смотрел на подарок с восхищением.

— Все, господа, — сказал Мищенко, вновь становясь самим собой. — Идите отдыхать. Бумаги пойдут завтра с нарочным. И чтоб я вас несколько дней не видел близко к штабу, вам обоим надо отлеживаться и отъедаться.

Мы вышли из фанзы. Ракитин задержался в дверях, обернулся ко мне.

— Загляну к вам чуть позже, доктор. Разговор есть, не для чужих ушей.

Он не стал дожидаться ответа, кивнул и ушел в темноту, к своим саням.

Ракитин появился у меня уже после того, как стемнело окончательно, без стука и без предупреждения, как появлялся всегда. Моего вестового попросил выйти, потому что разговор должен быть наедине.

— Присаживайтесь, Андрей Платонович.

Он сел на табурет (добыча Терентия, откуда-то притащил), помолчал, глядя на меня внимательно, будто оценивал что-то.

— Я, доктор, чем дольше вас знаю, тем больше убеждаюсь, что вы человек редкого сорта. Другой бы на вашем месте вовсю хвастал по лагерю, как он немецкого доктора играл и порт спалил. А вы молчите, будто и не с вами было. Даже Стрижак не знает! — он усмехнулся.

— Кому мне хвастать. И перед кем. И, самое главное, нельзя!

— Вот именно. — Он усмехнулся, полез во внутренний карман, достал плотный конверт и положил на стол между нами. — Держите.

— Что это?

— Деньги. Тысяча рублей.

Я посмотрел на конверт, потом на него.

— За что?

— За то, что вы сделали. Официально наградить вас я не могу, вы сами слышали, почему. А по-человечески отблагодарить обязан, иначе совесть заест. Деньги из жандармских сумм, там на такие расходы статья предусмотрена, комар носа не подточит. Объяснять долго, но не волнуйтесь, все по закону.

— Андрей Платонович, я не за деньги в это ввязывался. Хотел людей спасти, только и всего. Солдат, которых положили бы у складов под пулеметы, если бы Мищенко штурмовал в лоб. Мне ваши деньги ни к чему.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом покачал головой.

— Знаю, что не за деньги. Оттого и предлагаю их вам, а не какому-нибудь корыстному прохвосту, с которым и разговаривать противно. Вы дело сделали не по расчету, а по совести, и вот вам за это плата, тоже не по расчету, а по совести. Не упрямьтесь, доктор. Возьмите деньги, они вам пригодятся, война штука долгая, а деньги на этой войне лишними не бывают. И потом, если совсем уж откровенно, мне так спокойнее. Не люблю оставаться в долгу.

Я посмотрел на конверт. Тысяча рублей, немалые деньги. Отказ выглядел бы уже не скромностью, а нарочитой позой и ссорой с Ракитиным.

— Хорошо, — сказал я, беря конверт. — Спасибо.

— Вот и славно. — Он поднялся. — Отдыхайте, доктор, вы это заслужили как никто. И берегите игрушку генеральскую, второй такой у вас не будет.

Он кивнул на прощание и вышел так же тихо, как появился. Я остался один, с конвертом на столе и футляром темного дерева рядом, где тускло поблескивала слоновая кость.

* * *

Воздвиженский уезжал утром, с попутной командой: в сторону Приморского отряда уходили полтора десятка казаков, и его определили к ним.

— Провожать пришли? — Он выпрямился и поправил очки. — Спасибо, доктор. А то уехал бы, как вор, никем не замеченный.

— Как же вас не проводить, Аркадий Игнатьевич. К Стрижаку заходили?

— Вчера еще. Полчаса слушал, что без него мы оба пропадем и что я обязан сидеть тут, пока он не встанет. Едва вырвался.

Вокруг вьючили лошадей, кто-то вполголоса ругался на затянувшийся ремень, от кухни тянуло дымом. Обычное утро перед дорогой.

— Не жалко уезжать? Тут, при штабе, все-таки повеселее, чем там.

— Повеселее, что говорить. — Он усмехнулся. — Тепло, кормят до отвала, генералы подарки дарят. Не жизнь, а именины. Только душа не на месте, Вадим Александрович. Как там Лихарев, как батарея, как мой фейерверкер один управляется. Там грязь, землянки, вши, а тянет. Свое, понимаете ли.

— Понимаю. Ничего, Аркадий Игнатьевич. Может, уже недолго осталось. Кончится война, разъедемся по домам, будем свои землянки за чаем вспоминать.

— Дай-то бог. — Он кивнул. — Она ведь, если разобраться, никому не нужна, война эта. Ни нам, ни японцам. Нашему мужику она незачем, ему пахать надо. И их крестьянину незачем, ему рис сажать. А мы тут друг друга в маньчжурской грязи… — Он не договорил и махнул рукой. — Ладно. Философствовать перед дорогой — последнее дело.

Старший команды крикнул садиться. Воздвиженский подал мне руку.

— Спасибо вам, доктор. За науку и за компанию. А за то, о чем говорить нельзя, отдельно.

— Это вам спасибо. Без вас ничего бы не вышло.

— Вышло бы. Вы бы нашли кого-нибудь. — Он сел в седло и уже сверху добавил: — Стрижаку ногу сберегите. И себя берегите, у вас это выходит хуже всего.

Команда тронулась, вытянулась по дороге и скоро скрылась за фанзами. Я постоял еще немного. Жалко было его отпускать. Ладно. У него батарея, у меня раненые.

Стрижак встретил меня, сидя на нарах. Не лежа, а сидя, спустив здоровую ногу на пол, и по лицу было видно, что он собой страшно доволен.

— А я тебя жду, — объявил он. — Гляди, доктор. Сижу. Сам сел, никто не подсаживал.

— Вижу. Ложись, перевязка.

— Погоди ты с перевязкой. — Он все-таки лег, но говорить не перестал. — Ты мне вот что скажи. Правду люди говорят, что Мищенко японцу все склады в Инкоу спалил? Что вся ихняя кормушка сгорела, на всю зиму? Не чересчур слова? А то я знаю — нигде так не брешут, как на войне да на охоте.

— Это правда.

— Вот! — Он хлопнул здоровой ладонью по нарам. — Такое дело, а я лежу. И по чьей милости? По своей собственной, вот что обидней всего. Понесло меня в ту деревню незнамо зачем, и поймал пулю, чуть без ноги не остался, и все прошло мимо. Хоть волком вой.

— Брось. Дурости твоей тут нет, вас из засады били. От такого не убережешься, будь ты хоть трижды осторожен.

— Утешай, утешай. — Он вздохнул. — Пуля дура, это понятно. А только когда сотня уходит на дело, а ты под одеялом лежишь, никакие утешения не лезут.

Я размотал бинт. Обе раны на голени затягивались. Дно ровное, зернистое, ярко-красное, живое. Отделяемого почти нет, а то, что есть, светлое, без запаха. Края подтянулись, и я понемногу сближал их пластырем. Краснота вокруг сошла без следа, отека нет, кожа обычного цвета. Я нащупал пульс за лодыжкой. Бился полно, уверенно. Стопа теплая, розовая.

— Пальцами шевели.

Он пошевелил. Все пять шевелятся, свободно.

Я провел кончиком иглы по коже между большим и вторым пальцем.

— Тут чувствуешь?

— Чую. Раньше глухо было, а теперь чую, только слабей, чем на другой.

Нерв оживал. Мышца, понятно, пострадала, икра на этой ноге еще долго будет тоньше здоровой, и хромота на первое время обеспечена. Но это все-таки нога. Своя, живая, с теплой стопой. А недавно над ней уже держали пилу.

— Ну? — Стрижак вытянул шею, пытаясь разглядеть. — Заживает?

— Заживает. Лучше, чем я рассчитывал.

— Так чего ж я лежу тогда⁈ Люди воюют, а я…

— Лежишь, потому что рана открытая. Наступишь всем весом — разойдется, и начнем сначала. Вставать и ходить будешь, когда я скажу. Не раньше.

— Уууу… — Стрижак откинулся на подушку и помолчал. — Слушай, доктор. А раненых много было? С этого Инкоу. Тебе, поди, работы привалило, а ты все со мной возишься.

— Не очень. Штурма не было. Инкоу расстреляли из пушек, издали. Ну и охотничьи партии подобрались и подожгли склады. Потери малые.

— Охотничьи партии… — Стрижак произнес это с тоской, как голодный произносит «мясо». — Вот куда мне надо было, понимаешь ты это? В охотники. Я такие дела люблю: тихо подойти, громко сделать, тихо уйти. А вместо этого что? Лежу. Эх.

Он покосился на меня и вдруг прищурился.

— А ты-то сам где был, пока склады горели? И Игнатьич куда пропадал? Вы же оба тут терлись, а как Инкоу, так вас обоих будто ветром сдуло.

— Я при санитарных повозках был. Где врачу и положено.

— При повозках. — Он покивал с самым серьезным видом. — Ну да, ну да. При повозках. Оно и видно.

Развивать тему я не стал, а он, спасибо ему, не стал давить. Умный. Понимает, что есть вопросы, на которые отвечают либо правдой, либо никак, а правды ему не положено.

Березин подошел, когда я накладывал свежую повязку. Постоял за спиной, посопел.

— Позвольте-ка взглянуть, коллега.

Я посторонился. Он наклонился над голенью, попросил повернуть лампу и долго смотрел, шевеля усами почти как сом.

— М-да, — сказал он наконец. — Скажи мне кто месяц назад, что раздавленная нога после трех часов под конской тушей будет так выглядеть, я бы посоветовал этому человеку меньше пить. Признаю, Вадим Александрович. Мазь ваша работает. По крайней мере, на этом раненом.

— Тогда у меня прежний вопрос, Николай Саввич. — Мы отошли к окну, чтобы не разговаривать при раненых. — У вас тут два свежих нагноения, я вчера видел. У унтера с бедром дело идет к затекам, ему через неделю худо станет. Банки стоят, их шесть, мне столько на одного Стрижака не нужно. Позвольте, я…

— Нет. — Голос у него сразу сделался казенный. — Не позволю. И прошу вас, не начинайте сызнова.

— Николай Саввич. Я вам не патентованное чудо предлагаю. Об этом писали. Профессор Полотебнов в Петербурге еще тридцать лет назад лечил гнойные язвы зеленой плесенью. Накладывал прямо на рану, и плесень у него была сырая, почти неочищенная, много грязнее моей. И ничего страшного не случилось, язвы очищались. Труды его напечатаны, спросите в любой медицинской библиотеке. Суть простая: одни микробы убивают других. И те, что убивают гноеродных, человеку почти не вредят. Это не колдовство, это давно описано.

— Полотебнов лечил язвы, — сказал Березин. — Застарелые язвы, у хроников. А до него как только не лечили знахари, и порой успешно! А у меня свежие огнестрельные раны у нижних чинов, за которых я отвечаю перед богом и перед начальством, причем перед начальством в первую голову. Что у вас в банке, я не знаю. Вы говорите — микробы. Прекрасно. Какие, сколько, что они сделают в крови у ослабленного человека? Где числа? Где статистика? Один ваш Стрижак — это не статистика, это случай. А они бывают всякие.

— Хорошо. Тогда безнадежные. Те, у кого заражение уже пошло и кто по всем правилам умрет. Хуже я им не сделаю, некуда хуже. А вдруг вытащу?

— Нет. — Он покачал головой. — Безнадежный не значит бесхозный. За него я отвечаю так же, как за прочих. Умрет под иодоформной повязкой — я чист перед наукой и перед прокурором. Умрет под вашей мазью — и первый же ревизор спросит, чем это я мазал нижнего чина и на каком основании. И что я отвечу? Что поверил зауряд-врачу на слово?

— Что пытались его спасти.

— Молодой вы еще. — Он устало вздохнул. — Выйдут исследования. Напечатают статистику, разошлют циркуляр. Тогда — с дорогой душой, первый начну и вас добром помяну. А до того увольте. Порядок, коллега, придуман не дураками. Он, случается, губит одного, зато десятерых спасает. Такая арифметика. Страшная, но верная.

Спорить дальше не имело смысла. Я развел руками, он кивнул, и мы разошлись, каждый при своем.

И таких, как он, много. Большинство. Врач хороший, руки на месте, записи ведет так, что хоть в учебник вклеивай. И человек неплохой. Но новое для него — как красные флажки для волка: за черту ни ногой, хоть умри. Будет ждать журнала, циркуляра, разрешения с печатью, и только потом возьмется. И ведь не упрекнешь всерьез: его так учили, и порядок этот вправду кого-то бережет. От шарлатанов, например. Беда только, что заодно он бережет и от лечения. Ну а я тут ничего сделать не могу. Пока не могу. Жаль. Очень жаль.

Через два дня меня позвали в штаб прямо из лекарни. Вестовой был какой-то перепуганный, я решил, что кому-то плохо, прихватил сумку, но Мищенко был бодр и доволен, каким я его давно не видел. Он стоял над картой, и севернее наших мест на ней был обведен карандашом кружок.

— Иди сюда, доктор. — Он ткнул пальцем в кружок. — Читай, что написано.

— Сандепу.

— Сандепу, — повторил он будто с удовольствием. — Скоро пойдем. И не мы одни, вся армия двинется. Наступать будем, доктор, понял? Хватит пятиться. И знаешь, что я тебе скажу: теперь будет проще. Японец после Инкоу — как мужик, у которого амбар сгорел: воевать надо, а жрать нечего и стрелять скоро станет нечем. Подвоз у него теперь худой. Так что дело, про которое мы молчим, еще скажется, попомни мое слово.

— Дай бог, ваше превосходительство.

— Дай бог. — Он свернул карту. — Все, иди. Я тебя, если по совести, похвастаться позвал, старый дурак. И похвалить тебя. Больше поговорить об этом не с кем: кого ни возьми, всем нельзя. Молчи об этом, хотя, признаюсь, оно уже не тайна. Кто знает, а кто догадывается.

А вечером меня перехватил Ракитин.

Он жил все эти дни почти на краю деревни, в маленькой фанзе, и чем занимался, не знал никто.

— Зайдите ко мне, доктор, — сказал он, встретившись со мной у лекарни. — Чаю выпьем. Разговор есть, длинный и не для улицы.

В фанзе у него было чисто и пусто: кан, стол, два табурета, полевая сумка на гвозде. Ни бумаг на виду, ничего. Он поставил на стол две кружки, разлил чай, пододвинул мне жестянку с сахаром.

— Я здесь задержался не из любви к казачьей жизни, Вадим Александрович, — начал он без предисловий. — Я думал. В том числе о вас.

— Польщен.

— Погодите, сейчас перестанете. — Он отпил из кружки. — Вы себе представляете, что сейчас творится у японцев после Инкоу?

— Убытки считают.

— Убытки само собой. Но убытки полбеды. Главная их беда называется позор. Есть у них военная жандармерия, кэмпэйтай, она же и контрразведка. Люди серьезные, злые и самолюбивые до крайности. И эти серьезные люди проворонили у себя в тылу двух человек с саквояжами. Главная база снабжения сгорела у них под носом, и сделали это не пушки. Пушкам они бы простили, война есть война. Их обыграли в их собственную игру, в тихую, и вот этого они не простят никогда. Они будут отыгрываться, доктор. Тем же оружием.

— Диверсиями.

— Именно. И я вам даже скажу где. — Он поставил кружку. — Харбин.

Я молчал и ждал продолжения.

— Смотрите сами. Все, чем живет армия, идет через Харбин. Узловая станция. Мост через Сунгари. Склады, какие хотите: артиллерийские, интендантские, санитарные. Мастерские, где чинят паровозы. Госпитали, куда свозят раненых со всего фронта. Перережьте это в одном месте — и армия под Мукденом начнет сохнуть, как рука с перетянутой артерией. Простите, что вашими словами говорю… с кем поведешься, хахаха.

— Перерезать легко сказать. Взорвать мост — это не саквояж пронести. И японца в Харбине распознать можно, своих людей туда особо не провести.

— А им и не надо своих. Зачем, когда есть кому платить? Вы же это все знаете. — Ракитин усмехнулся. — Хунхузы. Или даже тамошние бандиты. Публика эта с русскими открыто ссориться не хочет, ей при нас сытно и спокойно. Но деньги она любит больше покоя, а японское золото — деньги хорошие. Наймут банду. Наймут людей на станции, в депо, хоть в самих госпиталях, почему нет. Вы одну такую попытку своими глазами видели: Рыжий Лис с его двумя сотнями землекопов — это был первый случай. Будут и другие, и умнее первого.

Он помолчал, внимательно глядя на меня.

— Теперь о вас. Мищенко от доктора в восторге и хочет оставить при себе. Врач, советник, голова. Понимаю его. Только при штабе от вас пользы на рубль, а в Харбине может быть на тысячи.

— Какая же? О чем вы?

— Человек внутри. Легенду мы вам сделаем. Доктор, которому нужны деньги. В армии его затерли, наградами обошли, Красный Крест заездил и не оценил. Обиженный, циничный, до денег жадный, за хороший гонорар лечит кого угодно и вопросов не задает. Готов предоставить морфий, опий, кокаин из больничных средств и любую информацию. Таких врачей эта публика ищет днем с огнем: им ведь тоже надо кому-то показывать свои пулевые дырки, а в казенную больницу не особо пойдешь. Агентура сведет вас с нужными людьми, а дальше игра. Вы лечите, слушаете, запоминаете. Мы решаем, что делать.

Я поставил кружку.

— Андрей Платонович. Я врач. Мое дело лечить людей, а не играть с бандитами в эти игры. Инкоу — другое. Там была вынужденная мера, форс-мажор: либо я иду под видом немца, либо казаков кладут на лед сотнями. Я пошел, потому что иначе было никак. Но я не шпион, не агент, шпионом быть не учился и превращаться в него не хочу.

Он выслушал спокойно и кивнул. Ожидал такого ответа.

— Отчасти вы правы, и я даже соглашусь: не ваше это ремесло, и слава богу. Только рассуждаете вы сейчас, простите великодушно, как фельдшер. — Он поднял ладонь, останавливая возражение. — Фельдшер что умеет? Вскрыть гнойник, когда человек уже криком кричит. Честная работа, спору нет. А настоящий врач до гнойника не доводит. Он, как это у вас называется, профилактику проводит. Не дает болезни случиться. Так вот, доктор. Представьте, что хунхузы взрывают санитарный поезд. Или пускают под откос эшелон с ранеными. Или травят колодцы в городе, где двадцать госпиталей. Вы будете стоять у стола сутками, по локоть в крови, и вытащите хорошо если каждого десятого. Это медицина? Медицина. Фельдшерская. А теперь представьте, что вы помогли найти японскую агентуру раньше, чем грянуло. Поезд дошел, колодцы чистые, склад стоит. Ни одного разреза, а живы тысячи. По-моему, это и есть ваша профилактика, только большого размера. Медицина высшей пробы.

— Вам легко говорить, вы не врач.

— Я жандарм. Это близко: мы тоже лечим, только не тело, а общество, и любят нас именно за это. — Он снова усмехнулся. — И еще одно, чтобы вы не думали, будто я отбираю у вас скальпель. Работе вашей это не помешает. Устроим вас в харбинский госпиталь Красного Креста, там хирургов не хватает отчаянно, вас с руками оторвут и без наших хлопот. Будете оперировать с утра до вечера, сколько душе угодно. А остальное попутно. Вечерами. Частная, так сказать, практика.

Я пил чай и молчал. Крыть было нечем, и это раздражало.

Он прав, вот что самое противное. Если я полез в Инкоу с пироксилином под видом гигроскопической ваты, то изображать теперь чистоплюя поздно и глупо. И последствия толковой диверсии в Харбине выйдут во сто раз хуже Инкоу: там горели японские снаряды, а здесь будут гореть наши. И медицина остается при мне, настоящая, с операционной. Куда ни поверни — деваться некуда.

А еще он не знает главного. И пора это исправить, потому что без этого весь его план стоит вполовину.

— Хорошо, — сказал я. — Только сначала вам нужно кое-что узнать. Помните, я принес вам сведения о хунхузах у третьего пакгауза? С адресом и часом. И не назвал источник.

— Помню. — Он усмехнулся. — Врачебная тайна. Я вас тогда чуть не арестовал.

— Пора объяснить, откуда все взялось.

И я рассказал. Как поздним вечером ко мне пришел китаец и попросил спасти важного человека. Как меня везли через ухабы в закрытой повозке с наглухо завязанными глазами в Фуцзядянь, как я после понял, в самую его глубину. Как в богатой фанзе, в опийном дыму, среди охраны с мечами и револьверами, лежал немолодой китаец с пулей в бедре и пульсирующей опухолью над раной, к которой двое местных лекарей боялись притронуться, потому что понимали: тронь — и кровь ударит фонтаном. Как я оперировал при фонарях и вытащил его. Как он расплатился мешком золота, и золото это лежит теперь на моем счету в Русско-Китайском банке, все до монеты, честно внесенное. И как в благодарность, а больше в отместку тому, кто в него стрелял, он выдал мне Рыжего Лиса со всеми потрохами: бараки, сроки, оружие. Рассказал и про монету на красном шнурке, которую хозяин вручил мне своей рукой.

Ракитин слушал не перебивая, сцепив пальцы на столе. За весь рассказ он не шевельнулся ни разу.

— Монета при вас? — спросил он, когда я закончил.

— В моих вещах. Принести?

— Сделайте одолжение.

Я сходил к себе и принес. Простая китайская монета с квадратной дыркой посередине, на красном шелковом шнурке, и шнурок завязан узлом, какого я больше нигде не видел: сплошные петли и завитки, ни развязать, ни повторить.

Ракитин взял ее двумя пальцами, осторожно, и поднес к лампе. Саму монету оглядел мельком, а вот узел рассматривал долго, поворачивая то одной стороной, то другой. Потом бережно положил на стол.

— Знаю я про эти узлы, — сказал он. — Большая печать, редкая. За деньги ее не купишь, сколько ни предлагай. — Он поднял глаза на меня. — Я, доктор, о чем-то подобном догадывался еще тогда. Человек с улицы приносит сведения, какие агентура добывает годами, причем безуспешно. Ясно, что отблагодарил его кто-то очень осведомленный, и отблагодарил за что-то очень серьезное. Я мог надавить и дожать. Не стал. Надавил бы — потерял бы и вас, и источник. А так, видите, дождался: вы рассказали сами, и в самую нужную минуту.

— Вы всегда все знаете наперед?

— Если бы. Я просто умею ждать, доктор. В нашем деле это главный талант, остальному учат.

Он побарабанил пальцами по столу и заговорил уже другим тоном.

— А теперь глядите, как все поворачивается. Я собирался вводить вас в Харбин с нуля, с улицы. Это месяцы: слухи пустить, знакомства завести, доверие выждать, и все равно вас проверяли бы на каждом шагу. А вы, оказывается, не с улицы. Вы человек, который вытащил с того света их хозяина, и у вас его знак. Вам не надо втираться в доверие, вы уже гость. Понимаете разницу? Гостя проверяют вполглаза. Лучшего входа не купишь ни за какие деньги. Его можно только заслужить, и вы его уже заслужили. Скальпелем.

— Если хозяин еще жив.

— Даже если помер, знак в силе. Такие вещи там переживают владельцев. — Он подвинул монету ко мне. — Уберите и берегите. Пуще генеральского браунинга.

Я убрал монету в нагрудный карман. Ракитин проводил ее взглядом и кивнул, будто поставил галочку в невидимой ведомости.

— Я согласен, — сказал я. — Деваться все равно некуда, вы это поняли раньше меня. Но есть загвоздка, и зовут ее Мищенко. Он меня не отпустит. Он меня, по-моему, уже мысленно зачислил к себе до конца войны.

— Просить его и не нужно, — спокойно сказал Ракитин. — Бесполезно. Пошлет. Меня пошлет, ведомство мое пошлет, и будет в своем праве, вы человек его отряда. Поэтому просить никто не станет. Приказ придет сверху. С такого верха, что его превосходительство крякнет, выругается и возьмет под козырек.

— С какого же?

— Увидите. — Он отпил остывшего чая. — До того служите, лечите и молчите. Мищенко будет знать про госпиталь, это в бумаге напишут. Про остальное не будет знать никто. Ни он, ни Стрижак ваш, ни одна живая душа. Чем меньше людей знает, тем лучше. Это, доктор, арифметика нашей службы.

Он поднялся, показывая, что разговор окончен, снял с гвоздя сумку и достал из нее два сложенных листа. Я узнал их сразу. Мое прошение об отчислении из Красного Креста по расстройству здоровья. И приказ о моем изгнании из отряда за порочащее поведение, тот самый, задним числом.

— Обещал сжечь при вас, если вернетесь. Держу слово.

Он открыл дверцу печки и сунул листы в огонь. Бумага занялась, съежилась и почернела.

— А жалко, между прочим, — заметил он, глядя в печку. — Хороша была бумага для вашей новой роли. Доктор с пятном, выгнанный за кражу спирта, — бандиты бы прослезились от умиления. Ну ничего. Напишем вам биографию поновее и почище. То есть погрязнее.

— У вас все шутки такие?

— Какая служба, такие и шутки, — засмеялся Ракитин и закрыл дверцу. — Но, думаю, это все не понадобится.

Неделя прошла тихо. Ракитин уехал без прощаний: утром фанза уже стояла пустая, будто в ней никто и не жил. Лагерь гудел, готовился к маршу, с севера подтягивались пополнения и обозы.

А Стрижак поправлялся с такой скоростью, что Березин завел на него отдельную тетрадь и заполнял ее молча, с озадаченным видом. Раны на голени закрылись по краям, середина затянулась молодой розовой кожей, тонкой, но целой. Швы с плеча я снял давно, рука работала. Стрижак начал вставать, потом ходить вдоль нар, держась за стену, потом раздобыл где-то палку и принялся ковылять по всей лекарне, наводя страх на врачей и санитаров. Ходил он пока плохо, но ходил, и с каждым днем тверже.

— В седло когда? — спрашивал он при каждой перевязке.

— Через месяц спросишь еще раз.

— Тиран и мучитель. Вот пойду и самому Мищенко на тебя пожалуюсь. Или Куропаткину. А там и царь недалеко.

Пожаловаться он не успел.

За мной пришли утром: к командующему, срочно. Я шел через лагерь и снова прикидывал, что стряслось, а когда вошел и увидел лицо Мищенко, прикидывать перестал. Понял.

Он сидел за столом, и перед ним лежал лист. Один-единственный, и генерал смотрел на него так, будто там сообщали о проигранном сражении.

— Читай, — сказал он и двинул лист по столу ко мне.

Бумага пришла через штаб Куропаткина. Наверху значилось Главное управление Российского общества Красного Креста, номера, входящие, печати. А ниже несколько строк:

«Ввиду катастрофической нехватки опытных хирургов и угрозы эпидемических заболеваний немедленно откомандировать доктора Дмитриева в Харбин. Исполнение проконтролировать».

— Приказ, — сказал Мищенко. — Главное управление Креста, а там кто рядом, знаешь? Императрица Мария Федоровна, покровительница. И спущено через штаб командующего, с отметкой донести об исполнении. Тут, доктор, не поспоришь. Тут и мне положено взять под козырек.

— Понимаю, ваше превосходительство.

— Понимает он. — Мищенко тяжело поднялся из-за стола и прошелся. — Я тебя при себе оставить хотел. До конца войны. Врач ты редкий, и голова у тебя работает так, что иному штабу впору. А тебя выдергивают, как морковку с грядки, и даже спросить меня не сочли нужным. И знаешь, что обиднее всего? Чую я, чья это рука. Жандарм твой неделю как укатил, и на тебе, бумага. Отродясь за нашими канцеляриями такой прыти не водилось.

Я молчал. А что тут скажешь.

— Молчишь. И правильно молчишь. — Он вздохнул и остановился. — Ладно. Хирурги в Харбине вправду нужны, госпитали стоном стоят, тиф ползет. Может, там от тебя больше проку будет. Умом понимаю. А все одно жалко.

Он повернулся ко мне.

— Собирайся. Послезавтра на север пойдет колонна, с ней и поедешь, предписание и довольствие тебе нынче же выправят. Стрижака своего проведай напоследок, а то он мне лекарню по бревну раскатает, когда узнает, что ты уехал. — Он протянул руку, и рукопожатие вышло долгим. — Спасибо тебе, доктор. За все. Про главное молчу, сам понимаешь. Даст бог, свидимся.

— Даст бог, ваше превосходительство. И вам спасибо. За все.

— Иди уже. — Он отвернулся к карте, где севернее лагеря темнел карандашный кружок с надписью «Сандепу». — И игрушку мою береги. Но не дай Бог она пригодится — стреляй и бей рукояткой по лбу.

Я козырнул и вышел.

Стрижак принял новость примерно так, как я и рассчитывал. Сначала молчал, потом грохнул палкой об пол, и с дальних нар приподнялись два раненых.

— Харбин! — сообщил он всей лекарне. — Нет, вы слыхали? Тиф у них там, хирургов нет. А у нас тут что, воды на Кавказе? У нас тут японец!

— Матвей Кузьмич, сядь.

— Не сяду, — ответил он и сел. Нога после ходьбы дрожала, и он чувствовал это не хуже меня. — Чья работа, доктор? Кто тебя выдернул?

— Красный Крест. Бумага из Петербурга, через штаб командующего. С такой бумагой не поспоришь, ее и Мищенко исполняет.

— Из Петербурга, — повторил он и посопел. — Далеко глядят. Самого нужного человека из отряда — и в тифозный барак, вшей давить.

Березин стоял неподалеку со своей тетрадью и делал вид, что ничего не слышит. Подозреваю, мой отъезд его скорее устраивал.

Последнюю перевязку я делал сам, не торопясь. Рана на голени закрылась почти вся, молодая кожа держалась, стопа теплая. Повезло мужику. Точнее, повезло, что плесень моя сработала, но вслух я такое не говорю.

— Значит, так, — сказал я, накладывая повязку. — Полным весом на ногу не наступать еще две недели. Потом месяц с палкой, и не для красоты, а потому что надо. Перевязки у Николая Саввича, мазь я ему оставил, порядок он знает. В седло — не раньше весны.

— Весны! Да ты…

— Не раньше весны. Полезешь раньше — рана разойдется, начнется нагноение, а меня рядом не будет. Будет Николай Саввич с иодоформом. Хочешь проверить, чем это кончается?

Стрижак засопел, но по существу спорить не стал, только буркнул что-то про тиранов. Потом посмотрел на меня, и лицо у него сделалось еще мрачнее.

— Погоди, — сказал он наконец, полез в свои вещи и вытащил нож в потертых кожаных ножнах. Небольшой, рукоять роговая, простая, без единого украшения. — Держи.

— Это что?

— Нож, не видишь. Пластунский. Мне его отец отдал, а отцу — его отец. — Он сунул ножны мне в руку и сжал мои пальцы поверх, чтоб я не вздумал отдать обратно. — Знаю, что скажешь. Отцовский, семейный, не положено. А я не спрашиваю, положено или нет. У меня шашка есть, кинжал есть, наган есть. А ты едешь один через всю Маньчжурию, с бумажками да склянками. Пусть при тебе будет.

Я посмотрел на него. Спорить было бесполезно, обидеть — легко.

— Спасибо, Матвей Кузьмич.

— Носи за голенищем, он легкий, не мешает. И режет так, что бритве завидно. — Он помолчал. — Ты вот что, доктор. Ты там, в Харбине, поаккуратнее. Город тыловой, а в тылу народ подлее фронтового. На фронте хоть видно, откуда стреляют.

— Учту.

— Уж учти. — Он тяжело поднялся, держась за нары, и обнял меня, стиснув так, что заныли ребра. — Ну. Даст бог, свидимся. А не даст — все одно свидимся, я упрямый.

Колонна вышла на другое утро, затемно. Десятка три саней: порожний обоз шел на север за пополнением, с ним команда выздоравливающих, почта и я. Терентий довез мои вещи до головных саней, уложил, подоткнул сено и стоял рядом с таким лицом, будто хоронил родню.

— Может, попроситься с вами, ваше благородие? Я бы попросился.

— Тебя генерал ко мне приставил, Терентий. Генерал и открепит. Служи. И спасибо тебе за все.

Он вздохнул, сунул мне в сани узел, от которого шло тепло, — пирожки, где он их только брал, — и отступил. Колонна тронулась.

Три дня мы ползли на север. Скрип полозьев, остатки гаоляна из-под снега, редкие деревни, фанзы с прокопченными канами, где спали вповалку. Мороз стоял хороший. Работа нашлась и тут: один ездовой рассек бровь, я зашил; у фельдфебеля из выздоравливающих прихватило зуб, тут я мог только выдернуть, и выдернул. Пациент потом полдня смотрел на меня с суеверным уважением и звал к землякам в Тамбовскую губернию, когда все кончится.

На второй ночевке этапный офицер привел солдата с обмороженными пальцами. Два пальца побелели всерьез, но до омертвения дело не дошло. Я велел растирать не снегом, как тут любят, а сухой шерстью, отогревать медленно и водки внутрь не лить. Офицер выслушал про снег хмуро, солдат — поверил. Ладно. Хоть один из двоих запомнит.

Мукден оглушил после степи. Вокзал гудел, пути были забиты эшелонами: теплушки, платформы с орудиями под брезентом, санитарные вагоны с красными крестами на боках, и между всем этим — люди, тысячи людей в серых шинелях. На перроне торговали китайцы, ругались комендантские, всеобщая суета. Обычный тыловой муравейник.

С моим предписанием все вышло быстро. Комендантский офицер глянул на подпись, на печать Красного Креста, козырнул и объяснил, что пассажирский на Харбин уходит вечером, а до того господин доктор может получить билет в кассе. Прогонные у меня были, и я взял второй класс. Мог бы, наверное, выпросить и первый, бумага позволяла нахальничать, но привычки шиковать за казенный счет у меня не завелось. Да и во втором классе на этой дороге, как выяснилось, жить можно.

Вагон оказался приличный: чистые диваны, отопление работало, проводник разносил чай, а в середине состава имелся даже вагон-ресторан. Небольшой, столиков на восемь, с белыми скатертями и медными светильниками, но по военному времени и это выглядело почти неприлично.

Кое с кем я быстро познакомился. Подполковник Сомов, ремонтер (офицер, отвечающий за лошадей), возвращался в Харбин из закупочной поездки — багровое обветренное лицо, голос, рассчитанный на манеж, и огромный запас историй. И коллежский асессор Птицын, интендантский чиновник, пухлый и сонный, с папкой бумаг, которую он постоянно держал при себе.

Сомов мне понравился сразу. Всю жизнь при деле и от этого не устал.

— Вы, доктор, людей чините, а я лошадей покупаю, — объявил он. — И скажу вам честно: ваша работа чище, а моя честнее. Человек соврет, а лошадь никогда. У лошади все написано: на зубах, на бабках, в глазу. Вот я в Монголию ездил, брал табун…

И пошло. Про монгольских лошадок, которые ростом с собаку, а везут как черти. Про забайкалок. Про то, как барышники подпиливают зубы и чем это лечится — никак не лечится, только отказ от покупки. Про кобылу, которая померла у него на руках от заворота кишок, и как полковой ветеринар ее вскрывал, а Сомов стоял рядом и смотрел, потому что ремонтеру положено знать лошадь и снаружи, и внутри. Птицын под эти рассказы спал, я слушал. Ехать было не скучно.

На второй день, после полудня, мы с Сомовым пошли обедать.

В ресторане было людно. Офицеры, пара чиновников, инженер-путеец с женой. За столиком у окна сидел ротмистр — рослый, с холеными усами, в новеньком кителе — и с ним молодая дама. Я заметил их еще вчера. Точнее, заметил ее: такие лица замечаешь. Лет двадцать, не больше, красивая без всяких скидок, и все время молчит. Говорил за столом ротмистр. Говорил громко, на публику, про свой полк, про свои связи, про то, как в Харбине их ждет квартира в новом доме. Дама смотрела в тарелку и изредка кивала.

Мы сели через два столика, взяли щи и котлеты. Сомов рассуждал о харбинских ценах на овес. Я ел и вполуха слушал — и его, и ротмистра, которого трудно было не слушать. Тот как раз рассказывал жене, каких людей он знает в штабе наместника и как эти люди его ценят. Судя по голосу, ценили его там все поголовно. Дама резала котлету и кивала в нужных местах.

Крик я услышал раньше, чем понял, что это не крик, а его отсутствие.

За столиком жена ротмистра стояла, опрокинув стул, обеими руками держась за горло. Рот открыт — и ни звука. Ни кашля, ни хрипа, ничего. Лицо наливалось багровым. Ротмистр что-то говорил ей, потом вскочил, хлопнул ее по спине ладонью, раз, другой.

Все. Часы пошли. Вот повезло-то девушке.

— Воды! Дайте ей воды! — крикнула жена инженера.

— Воды не давать! — Я уже шел между столиками. — Я врач! Захлебнется!

Классика. Кусок в дыхательном горле, полная закупорка. Она молчит, потому что воздуху нечем идти. Три, от силы четыре минуты — и мозг начнет умирать. А вокруг уже сгрудились: кто-то стучал ей по спине, кто-то совал стакан, официант метался с полотенцем, как будто полотенце тут могло помочь.

— Все выйдите из вагона! — закричал я. — Я врач, я окажу помощь! Всем выйти! Быстро!

Кто-то попятился к дверям. Кто-то, наоборот, полез ближе — поглядеть. В узком тамбуре образовался затор: выходящие уперлись в любопытных из соседнего вагона, и вся эта каша застряла в проходе намертво.

Черт с ними. Некогда.

Дама уже оседала, цепляясь за скатерть. Губы начали синеть. Я знал, что надо делать, — и знал, как это будет выглядеть со стороны. Прием Геймлиха, о котором пока что никто не знает. Мужчина хватает чужую жену сзади, в обхват, и давит ей на живот. При муже. При публике. Прекрасно. Просто прекрасно.

— Ротмистр! — Я повернулся к мужу. — У вашей жены кусок в дыхательном горле. Мне нужно резко сдавить ей живот, снизу вверх, иначе она задохнется. Две минуты у нас, не больше. Вы поняли?

— Что?.. — Он смотрел на меня, как баран. — Живот? Какой живот? Наталья Кирилловна, да что же вы…

— Вы поняли меня или нет⁈

— Не сметь! — Он вдруг налился краской. — Не сметь прикасаться! Я сам! Натали, дыши! Я приказываю!

Приказывает он. Все, бесполезно.

Я обошел его, поднял женщину — она уже почти не держалась на ногах, обмякла, — развернул спиной к себе, обхватил под грудью. Кулак под ложечку, вторая ладонь сверху, резкий толчок вверх.

И ничего.

Кулак уперся в сталь. Корсет. Спереди, по всей середине живота, стояла планшетка — стальная пластина от груди до низа, а бока держал китовый ус. Она была зашнурована в футляр, и продавить этот футляр не смог бы и Сомов вместе со своей лошадью. Толкнул еще раз, сильнее. Без толку. С тем же успехом можно делать этот прием рыцарю в латах.

— Что? — изумленно просипели сзади.

Я обернулся. Ротмистр стоял в двух шагах, доставая наган. Ствол поднимался, ходил ходуном, лицо белое, глаза бешеные. Он видел, как чужой мужчина тискает его жену, и больше не видел ничего.

— Застрелю!

Времени на переговоры не оставалось. Я опустил женщину, шагнул к нему — он не ждал, что к стволу шагают навстречу, — и с левой, коротко, в челюсть. Вложился корпусом, как учили. Ротмистр сел на пол, глаза у него поплыли, наган стукнул о ковровую дорожку. Я подобрал револьвер, сунул за пояс, под китель. Потом разберемся.

Нож вышел из-за голенища сам собой. Спасибо, Матвей Кузьмич.

Я повернул женщину на бок, лицом от себя, разрезал платье по спине сверху вниз — шелк разошелся с сухим треском — и следом шнуровку корсета, все перехваты разом. Стрижак не соврал: резал нож так, что бритве оставалось завидовать. Корсет распался, я сдернул его вперед, через планшетку, и отбросил.

Теперь заново. Поднял ее, спиной к себе, кулак под ложечку, выше пупка. Толчок. Второй. Тело в руках висело мешком, и на секунду мелькнуло: поздно. Третий толчок, злой, от души.

Из горла вылетел кусок мяса.

Она вздохнула. Со свистом, судорожно, всем телом — и закашлялась, и это был лучший кашель, который я слышал за последний месяц. Я усадил ее на диванчик, придержал за плечи. Дышит. Хрипло, часто, но дышит. Лицо из синюшного делалось просто бледным, губы розовели. Пульс частил, но это нестрашно. Жить будет.

— Дышите, — сказал я ей. — Не спешите. Глубоко и спокойно. Все позади.

Она смотрела на меня во все глаза и дышала. По щекам текли слезы, обычное дело после такого.

А сзади поднимался ротмистр.

Поднимался он тяжело, держась за стол, и челюсть у него уже начинала припухать. Не сломана ли? Хук вышел на совесть. Но соображение к нему вернулось, к сожалению, тоже. Хотя стоит ли это называть «соображением»?

— Вы… — Он выпрямился. Голос сорвался, он начал снова: — Вы ударили офицера. Вы… вы посмели раздеть мою жену. При всех. Я требую удовлетворения. Дуэль! Немедленно, на первой же станции! Верните мне револьвер, я вас из него же и застрелю, как собаку!

Публика — та часть, что застряла в дверях и все видела, — молчала. И молчание это было нехорошее. Я прикинул, как все выглядело с их стороны: доктор кричал и выгонял всех вон, потом схватил чужую жену, потом ударил ее мужа, отнял оружие, изрезал ножом платье. То, что дама в конце ожила, несколько выбивалось из общей картины, но кто ж в такие тонкости вникает.

— Господин ротмистр, — начал я, — ваша жена умирала. У меня не было времени…

— Молчать! Вы мне ответите!

Сквозь затор в дверях протолкался немолодой подполковник с седыми усами, в накинутой шинели. Комендант поезда. Он оглядел вагон — опрокинутый стул, разрезанное платье, корсет на полу, и остановил взгляд на ротмистре.

— Что здесь происходит?

— Господин подполковник! — Ротмистр вытянулся, насколько позволяла челюсть. — Этот… этот господин напал на мою жену! Сорвал с нее платье! Ударил меня! Я требую…

— Он требует, — сказал подполковник без выражения. — А дама ваша, простите, минуту назад дышала?

— Что?..

— Мне сказали, что супруга ваша умирает, задохнулась куском. Синяя, без чувств. Так мне сказали, и я поспешил. А сейчас она сидит и дышит. Я в медицине не силен, ротмистр, но арифметике обучен: была мертвая — стала живая. Между этими двумя событиями стоит доктор. Какие у вас к нему претензии?

— Он… он ее хватал! Раздел! При публике!

— А еще он, — подполковник повысил голос, — если я не путаю, он кричал на весь вагон, что он врач, требовал всех выйти и пытался вам объяснить, что намерен делать. Публика не вышла, вы не выслушали. Дальше.

— Я требую удовлетворения! Дуэль!

— Отставить. — Голос у подполковника сделался совсем жесткий. — Врач под Красным Крестом, ротмистр. Некомбатант. Вызывать его на поединок вам конвенция не позволяет, честь мундира не позволяет и здравый смысл не позволяет. Вы бы еще полкового священника к барьеру потребовали. Врачей на войне не убивают — ни противник, ни, тем более, свои. А что медицина его выглядела странно… — Он покосился на разрезанный корсет. — Если медицина выглядит странно, она не перестает быть медициной. Дама жива. Остальное — слова.

— Я этого так не оставлю, — глухо сказал ротмистр. — Я буду жаловаться. По команде.

— Ваше право. — Подполковник повернулся ко мне. — А вас, доктор, я попрошу об одолжении. Народ взбудоражен, разговоры пойдут по всему поезду, и к Харбину вы в них будете уже душителем и разбойником. Расскажите людям, что вы делали и почему. Здесь, сейчас, при всех. Считайте, что это просьба.

Разумно. Лучше одна лекция, чем сутки сплетен.

— Извольте, — сказал я. — Только сначала даму нужно увести и уложить. Ей сейчас нужен покой, теплое питье и ничего больше. Горло будет болеть день-два, это пройдет.

Жену ротмистра увела какая-то женщина, накинув на разрезанное платье шаль. Та нашла меня глазами и благодарно посмотрела на меня. Сказать что-то побоялась. Я коротко наклонил голову.

Ротмистр остался — стоял у окна, спиной к публике, и трогал челюсть. Публика же, наоборот, набилась в вагон вся, сколько влезло: затор в дверях рассосался сам собой, теперь все ломились внутрь. Люди — они такие.

— Господа, — начал я. — То, что случилось с дамой, называется закупоркой дыхательного горла инородным телом. Кусок пищи при вдохе, чаще всего при разговоре или смехе за едой, попадает не в пищевод, а в гортань и застревает. Воздух не проходит вовсе. Заметьте главное: человек при этом молчит. Не кричит, не хрипит, не зовет на помощь — молчит, потому что для крика нужен воздух, а воздуха нет. Схватился за горло, побагровел и молчит — значит, дело именно в этом, и счет пошел на минуты. Три-четыре минуты, господа. Потом мозг начинает умирать без воздуха, и никакой врач уже не поможет.

Слушали тихо. Даже официанты застыли у стойки.

— Что делают обычно? Стучат по спине. Сидящему или стоящему человеку стучать по спине бесполезно, а порой и вредно: кусок может провалиться глубже. Дают воду. Воду давать нельзя ни в коем случае: горло закупорено, вода пойдет не туда, и человек захлебнется. Суют пальцы в рот. Пальцами кусок из гортани не достать, а протолкнуть глубже — легко.

— А что же делать-то? — не выдержал кто-то.

— А вот что. В легких у человека даже после выдоха остается воздух, и немало. Если резко сдавить живот под ложечкой, снизу вверх, грудобрюшная преграда — та мышца, что отделяет грудь от живота, — толкается кверху и выжимает этот воздух из легких разом, одним ударом. Воздух вылетает по дыхательному горлу наружу и выбивает кусок, как пробку из бутылки. Вы все видели: с третьего толчка кусок вылетел, дама вздохнула. Для этого приема не нужно ни инструментов, ни лекарств, ничего. Нужны две руки и знание, куда давить. Я обхватываю человека сзади, ставлю кулак выше пупка, ниже ребер, и резко давлю внутрь и вверх. Все.

— А корсет? — спросила пожилая дама из первого ряда, и по тону было понятно, что вопрос этот для нее главный.

— А корсет, сударыня, едва не убил вашу попутчицу. Спереди в нем стальная пластина от груди до живота, бока на китовом усу. Давить сквозь него — все равно что давить сквозь кирасу. Поэтому корсет пришлось снять, а быстрее, чем ножом, его не снимешь. У меня было две минуты. Приношу извинения за платье, но выбор стоял простой: платье или жизнь.

— А ежели человек один? — спросил инженер-путеец. — Подавился, а рядом никого. Тогда как?

— Тогда то же самое, только самому. Кулак под ложечку — и резко наваливаться животом на что-нибудь твердое с краем. Спинка стула лучше всего. Больно, зато живой. Запомните это, господа, я серьезно говорю: прием этот проще перевязки, а спасает вернее многих лекарств. Расскажите женам, детям, денщикам. Подавившихся в России умирает за год больше, чем вы думаете, и почти все — при полной комнате народу, который стучит им по спине.

Публика загудела. Молодежь, судя по лицам, поверила сразу. Пожилой чиновник в вицмундире качал головой:

— Мудрено что-то. Испокон веку подавившегося за ноги поднимали да трясли, и ничего, жили люди…

— Младенца можно и за ноги, — сказал я. — Взрослую женщину пуда на четыре — попробуйте. Заодно посчитайте, сколько времени уйдет.

Тут поднялся офицер, сидевший у стойки. Немолодой капитан-артиллерист, с сединой, с внимательными глазами.

— Позвольте мне, господа. — Он говорил спокойно, и его стали слушать. — Я в молодости, до училища, готовился в Академию художеств. Два года ходил в анатомический театр, рисовал мышцы и кости, устройство человека знаю не понаслышке. Так вот: доктор изложил все в точности. Грудобрюшная преграда — это поршень. Толкните поршень — воздух ударит по трубе и вышибет то, что в трубе застряло. Проще паровой машины. Здесь нет никакого фокуса, здесь одна механика, и механика верная. — Он повернулся к окну, к спине ротмистра. — А если кому-то не нравится, что у человека дыхательное горло и пищевод открываются рядом и кусок может угодить не туда, — так это претензия к господу богу, который нас так устроил. К нему и извольте обращаться. Доктор в этой конструкции не виноват, он ее только чинит.

Тут поднялся еще и Сомов.

— Я тоже скажу, — прогудел он. — В людях я, господа, разбираюсь средне. Зато в лошадях — лучше многих, тридцать лет при них состою. И повидал я лошадиного нутра поболе, чем иные — парадов. Так вот, докладываю: дыхательное горло у всякой твари устроено одинаково и перекрывается одинаково. Захватит лошадь жадный кус, встанет он поперек — и все, готово: бьется, синеет и дохнет, если не помочь. А если она при этом еще и затянута — подпругой ли, ремнями, — то дохнет вдвое быстрее, потому что грудине ходить некуда. Это я вам не из книжек, это я вам с выгона. Доктор вашу кобы… пардон, вашу супругу, ротмистр, от верной смерти вытащил. Приличия — вещь хорошая, я их уважаю. В салоне. А когда смерть за глотку взяла, тут уж не до шелков. Тем более что он русским языком просил всех из вагона выйти. Я слышал. Все слышали.

По вагону пошел небольшой смех.

Ротмистр обернулся. Лицо у него пошло пятнами. Он обвел вагон взглядом, ища, на ком остановиться, не нашел и пошел к выходу. У двери он бросил, ни на кого не глядя:

— Я этого так не оставлю.

Публика расходилась, обсуждая. Пожилая дама допытывалась у капитана-артиллериста про грудобрюшную преграду, чиновник в вицмундире с сомнением качал головой. Сомов заказал водки и потребовал, чтобы я непременно рассказал, что еще у лошади и человека устроено одинаково, и что лошадь — практически человек (наоборот тоже верно). Обед мой давно остыл.

Я вытащил наган и подошел к коменданту.

— Господин подполковник. Это оружие ротмистра. Ему сейчас возвращать не стоит. Передайте сами, когда сочтете нужным.

— Разумно. — Он взял револьвер, откинул дверцу, глянул на патроны и покачал головой. — Заряжен. Полностью. Хороший у вас удар, доктор. — Он спрятал наган в карман шинели. — Жалобу он напишет, не сомневайтесь. И я напишу — рапорт о происшествии, как все было, с показаниями свидетелей. Догадайтесь, какая из двух бумаг будет весить больше.

— Благодарю.

— Не за что. Это вам спасибо.

Я вернулся в купе.

Утром за окном пошли пригороды: мазанки, склады, штабеля шпал, дым над трубами. Поезд сбавлял ход.

Скоро Харбин.

* * *

На перрон я вышел одним из первых. Правая рука готова бросить вещи и выхватить кольт. Может, я зря осторожничал. А может, и нет. Человек, который вчера посреди ресторана тянул наган с намерением стрелять, способен на многое. Особенно когда этот наган ему вернут.

Харбинский вокзал гудел, как мукденский, только богаче: носильщики с тележками, дамы в шубах, торговцы-китайцы с лотками, за оградой орали извозчики. Комендант нашел ротмистра сразу, у его же вагона. Подошел, и при жене и десятке свидетелей вынул из кармана шинели наган и протянул рукояткой вперед.

— Ваше оружие, ротмистр. Рапорт о вчерашнем мною составлен и будет подан по команде, со всеми показаниями. Имейте это в виду, если надумаете жаловаться.

Ротмистр взял револьвер не глядя, сунул в кобуру и застегнул клапан. Челюсть у него за ночь припухла и отдавала синим. На меня он не посмотрел вовсе. И правильно сделал.

Жена его стояла рядом, в дорожной шубке, с муфтой. Она отыскала меня глазами и наклонила голову. Едва заметно, но наклонила. Ротмистр перехватил этот взгляд, побагровел, взял ее под локоть и повел к выходу, как конвойный. Она не обернулась.

— Живите долго, — сказал я вслед вполголоса. — Оба.

Сомов тряс мою руку, как рычаг водокачки.

— Доктор, запомните твердо: понадобится лошадь — только ко мне! Такую подберу, что сама вас домой возить станет, спящего. Но так заходите, без лошади. Я в Новом Городе квартирую, на Большом проспекте, вот вам адрес на бумажке, чтоб не забыли. Я вам про лошадиное нутро и половины еще не рассказал!

— Боюсь представить, что там осталось.

Он захохотал, хлопнул меня по плечу и утонул в толпе вместе со своим багровым лицом.

Харбин я помнил, дорогу спрашивать не собирался. Город делился на три части, и части эти друг друга не слишком любили. Старый Харбин — грязный, глинобитный, с кривыми улицами и вонючими дворами. Пристань — торговая: магазины, конторы, склады, рестораны, все вперемешку, все орет и торгует. И Новый Город — каменный, с прямыми проспектами, где жило начальство дороги и куда грязь старались не пускать. За год войны город распух от тыловой публики. Интенданты, подрядчики, комиссионеры, дамы неясных занятий. Денег здесь крутилось больше, чем во всей остальной Маньчжурии.

Я взял у вокзала извозчика и поехал в Новый Город. Канцелярия Главноуполномоченного Красного Креста сидела, понятно, там, недалеко от вокзала и Управления дороги. Солидный каменный особняк в три этажа, у подъезда казенные сани и щегольская коляска на полозьях. Я отпустил извозчика и вошел.

Внутри было как в министерстве, только победнее. По коридорам ходили люди в форменных сюртуках и в штатском, из-за дверей стучали пишущие машинки — десяток «Ундервудов» разом. Навстречу прошли двое интендантского вида, сытые, с портфелями. Обсуждали на ходу застрявший где-то вагон с перевязочным материалом, и по голосам выходило, что застрял он удачно и торопить его не надо. Я посмотрел им вслед. Марля, йод, спирт — все это ехало сюда вагонами, и на каждом вагоне кто-то грел руки. Ничего нового.

Приемная оказалась душной и прокуренной. У стены ждали военный чиновник с папкой и немолодая сестра милосердия: она вполголоса доказывала чиновнику, что прогонные ей посчитали неправильно, а тот смотрел мимо нее. За столом, заваленным папками и списками, сидел делопроизводитель в очках, с лицом человека, которому все надоело. На столе зазвонил телефон. Он снял трубку, сказал в нее: «После обеда. Я вам русским языком — после обеда», положил и поднял на меня глаза.

— Слушаю вас.

— Врач Дмитриев, прибыл по предписанию. — Я выложил перед ним бумаги. — Из отряда генерала Мищенко.

Он просмотрел предписание, полез в списки. Листал долго, водя пальцем, нашел и постучал ногтем по строке.

— Есть. Дмитриев Вадим Александрович. Вы уже распределены-с. Харбинский сводный эвакуационный госпиталь Российского общества Красного Креста на Пристани, ординатором. Госпиталь большой, работы много, врачей мало. Впрочем, это я про любой наш госпиталь могу сказать.

— Быстро у вас. Я думал, дня три по кабинетам ходить.

— Еще походите, не беспокойтесь. — Он вытянул из стопки чистые бланки. — Это только начало. Женаты?

— Нет.

— Тогда выбор такой. Либо койка в общежитии для врачей при госпитале, либо наем квартиры. На наем положены квартирные деньги, только предупреждаю сразу: квартиры в Харбине нынче дороги, доплата всего не покроет. И не мечтайте.

— Только наем. Общежитие не по мне.

— Дело ваше. — Он сделал отметку. — Все так говорят, а через месяц просятся на койку. Цены тут столичные, а город, между нами, дыра дырой.

Телефон зазвонил снова. Делопроизводитель посмотрел на аппарат с ненавистью и трубку не снял.

Пока он заполнял бланки, в приемную без стука вошел интендантского вида господин в хорошей шубе, положил на стол лист и потребовал подписать немедленно, потому что вагон стоит и простой идет. Делопроизводитель, не поднимая головы, ответил, что подписывает не он, а помощник главноуполномоченного, приема нет, и вообще вагон этот стоит уже вторую неделю и еще неделя ничего не изменит. Господин в шубе побагровел, обещал жаловаться и вышел, хлопнув дверью.

Дальше пошли бумаги. Чуть ли не час я их подписывал и заполнял, а он ходил куда-то наверх заверять. Под конец он выложил передо мной серую книжку с печатью. Денежный аттестат.

— Здесь все расписано. Жалованье ординатора. Столовые. Квартирные по первому разряду: Харбин у нас прифронтовой город первого разряда, не что-нибудь. И полевые порционы, за службу в районе военных действий. — Он развернул книжку ко мне и подвинул чернильницу. — Итого триста двадцать в месяц. Распишитесь вот здесь и здесь.

Я расписался. Триста двадцать рублей. В Петербурге ординатор за сотню считался устроенным человеком, а поручик здесь, на войне, получает восемьдесят. За сто рублей в Харбине можно купить отличную лошадь, Сомов подтвердит. Серьезные деньги. Только платят их не за красивые глаза, а за тиф, за гной и за то, что не всякий доктор уезжает отсюда своим ходом. Казна умеет считать.

— В госпиталь желательно явиться сегодня, — сказал делопроизводитель, пряча мою расписку. — Главный врач там Сазонов, Глеб Ермолаевич. Человек он… — Делопроизводитель поискал слово, не нашел и махнул рукой. — Сами увидите. Следующий!

На улице я взял рикшу — они стояли у тротуара целой шеренгой. До госпиталя дело терпело. Сначала, по уговору с Ракитиным, следовало зайти в одно место на Пристани.

Рикша, жилистый китаец в ватной куртке, подхватил оглобли и побежал. Спокойно, без напряжения. Коляска катила вниз, и город менялся на глазах: каменные особняки кончились, пошли дома попроще, лавки, склады, вывески в два языка. На Китайской улице было не протолкнуться. Ломовые с ящиками, офицеры, приказчики, китайцы с коромыслами. У ресторана спорили двое подрядчиков, и по красным физиономиям было видно, что спор идет давно.

За квартал до нужного переулка я расплатился и дальше пошел пешком. Подъезжать к такому месту не стоило.

Лавка нашлась в переулке между часовой мастерской и харчевней. Маленькая, в одно окно. На витрине веера, костяные божки, шелковые кисеты, дешевые вазы — сувенирная мелочь для публики, которая везет из Маньчжурии «китайщину». Я толкнул дверь. Звякнул колокольчик.

За прилавком стоял немолодой китаец в суконной поддевке, с постным неподвижным лицом. Я поставил чемодан, не спеша осмотрел товар, взял божка, повертел, вернул на место.

— А нет ли у вас чего-нибудь совсем особенного? Срочно подарок нужен, в Петербург посылать.

Это был пароль.

— Есть и особенное, — сказал продавец, не меняясь в лице. — Только не на витрине держим. Извольте пройти.

Он откинул доску прилавка, пропустил меня в заднюю комнату и показал на узкую лестницу наверх. Сам остался внизу.

Наверху была дверь, я постучался и вошел. Маленькая квартира в две комнаты: стол, венские стулья, железная кровать под серым одеялом, на подоконнике пыльная герань. Жилье конторщика средней руки, каких на Пристани сотни. Отличалось оно от такого жилья одним: из окон просматривался весь переулок в оба конца.

У окна стоял человек лет тридцати, в штатском. Серая тройка, крахмальный воротничок, галстук. Рост средний, сложение среднее, волосы русые, лицо из тех, что забываешь, пока смотришь. Для его службы такое лицо дороже любого оружия.

— Вадим Александрович. Проходите, садитесь. Азаров, Николай Богданович. Поручик. Андрей Платонович о вас предупредил и описал подробно. Как доехали?

— С приключениями, но целым.

— Знаю. История с ротмистром до нас уже дошла. — Он чуть усмехнулся. — Быстрее вашего поезда. Комендант, кстати, наш добрый знакомый, человек толковый. Жалобу похоронят быстро, не думайте о ней.

— Да я и не думал.

— Тем лучше. — Он сел напротив, положил руки на стол. — В канцелярии Креста были?

— Был. Распределен в эвакуационный госпиталь на Пристани. Ординатором.

— Знаю. Потому что распределяли вас мы. Госпиталь для нашего дела удобный. Пристань, рядом склады и река, Фуцзядянь под боком. Через госпиталь проходит много людей и грузов, а где много людей и грузов, там и все остальное. Работайте, лечите, обживайтесь, все как обычно. Одна просьба, и серьезная: не выглядите человеком, который доволен жизнью.

— Это как?

— А вот так. Ваша роль: доктор способный, но обойденный. Считает, что заслуживает большего — столичной клиники, кафедры, денег, положения. А вместо этого тыловой госпиталь, вши и начальство из земских врачей. Хочется красивой жизни, а ее нет и не предвидится. Только запомните: такое недовольство не изображают криком. Его носят в себе, и оно само видно — в тоне, в усмешке, в том, как человек отзывается о начальстве, когда начальство вышло за дверь. И при этом ни с кем всерьез не ссорьтесь.

— Ясно. Мне это не очень нравится, сразу скажу, но посмотрим. Поначалу постараюсь обойтись без этого, а там видно будет. Все-таки не своим делом занимаюсь, помогая вам. И я не из-за денег, как вы понимаете.

— Согласен, — развел руками Азаров. — Теперь о неприятном. В госпитале работает японская разведка. Это не догадка, это установленный факт. Санитары-китайцы — точно: среди них есть люди на японском жалованье. Возможно, дело не ограничивается санитарами. Может быть, кто-то из русских. Может быть, даже из врачей. Не удивляйтесь: денег у японцев много, работать они умеют, а продается не всякий, но многие. После Инкоу они злы и отыгрываться будут здесь, в тылу. Депо охраняем, как крепость. Так что запомните главное: в госпитале у вас своих нет. Ни одного человека. Говорите со всеми, приятельствуйте с кем угодно, но исходите из того, что каждое ваше слово могут передать дальше. Каждое.

— Весело у вас тут.

— Обыкновенно. Дальше, о жилье. Общежитие вам нельзя: стены из досок, уши в каждой щели, да и просто там тяжело. Вы, полагаю, уже отказались?

— Отказался.

— Правильно. Квартира у нас есть, в десяти минутах от госпиталя. Удобно. Над скобяной лавкой Ковалева, вход со двора, второй этаж. Хозяину скажете: от Игнатия Севастьяновича, насчет комнаты. Он предупрежден и лишних вопросов не задаст, потому что мы ему платим и потому что он умный. Наем оплачивает ведомство, квартирные деньги оставляйте себе.

— Разберусь.

— Не сомневаюсь. — Он поднялся, подошел к окну, глянул вдоль переулка коротким привычным взглядом и вернулся. — Связь со мной только здесь. Порядок тот же: лавка, пароль, наверх. Без нужды не ходите, но и не пропадайте. Понадобитесь срочно — найдем сами. Да, и вот еще. Жандармское управление здешнее вы, помнится, знаете.

— Знаю.

— Вот и забудьте, что знаете. Ни ногой, ни под каким предлогом. Тогда вас там видели — ладно, было и прошло, город вас тогда не знал. Теперь узнает. Доктор, который ходит к жандармам, для нашего дела бесполезен.

— Понял.

— И последнее, самое важное. Если к вам подойдут. С разговором по душам, с жалобой на судьбу, с интересным предложением, с деньгами — неважно. Не отталкивайте и не хватайтесь. Слушайте, кивайте, тяните время: дескать, надо подумать, дело серьезное. А потом сюда, тут буду я или еще кто-то. Теперь сроки. Несколько дней вам на обустройство. Госпиталь, квартира, окрестности. Осмотритесь, запомните людей, привыкните к распорядку. А потом начнем.

— Что именно начнем?

— Об этом в следующий раз. — Он впервые улыбнулся по-настоящему, и лицо на секунду стало живым.

Мы попрощались. Вниз я спустился один, продавец кивнул мне, как случайному покупателю, и я вышел под звяканье дверного колокольчика.

Скобяную лавку Ковалева я нашел быстро, по вывеске с намалеванным замком и топором. Дом деревянный, на каменном полуподвале, во дворе поленница и штабель ящиков. Хозяин, кряжистый мужик лет пятидесяти, с короткой седеющей бородой, вышел из лавки, вытирая руки о фартук.

— Я от Игнатия Севастьяновича. Насчет квартиры.

Он кивнул, снял с гвоздя ключ и молча повел меня через двор, по наружной лестнице на второй этаж. Отпер дверь, отдал ключ.

— Дрова в сарае, вода в бочке у крыльца, свежую водовоз возит по утрам. Печку топить умеете?

— Умею.

— Ну и все тогда.

Он повернулся и ушел.

Квартира оказалась приличной. Так называемая «малая квартира» с одной комнатой. Кухня была одновременно прихожей — то есть, зайдя, человек попадал сразу на кухню. В комнате кровать с сеткой, стол, шкаф, умывальник, круглая железная печь. Для одинокого доктора самое то. Я растопил печь, разобрал вещи. Белье в шкаф, книги и инструменты на стол.

В харчевне на углу я съел миску пельменей и пошел смотреть госпиталь.

Чем ближе к реке, тем меньше становилось магазинов и больше складов. Пакгаузы тянулись один за другим, вдоль них подъездные пути, штабеля ящиков под брезентом, обозы. Госпиталь занимал целый квартал бывших торговых складов. Кирпичные корпуса за общим забором, над воротами обвисший на морозе флаг с красным крестом. К воротам как раз подходили сани, из них выгружали раненых — серые шинели, серые лица. Санитары таскали носилки молча и ловко, как грузчики.

У проходной меня остановил сторож. Я показал предписание, он кликнул санитара, тот проводил меня в контору. Дежурный фельдшер посмотрел бумаги и развел руками: главный врач с утра на интендантских складах, воюет за дрова и белье, будет через час, а то и через два. Я сказал, что подожду, и пошел по госпиталю. Никто меня не останавливал: доктор с бумагами, кому какое дело.

Устройство госпиталя я понял быстро. Оно было стандартное, еще Пироговым заведенное: разделяй потоки. Делили здесь по двум линиям сразу.

Первая линия — сословная. Офицерское отделение помещалось в бывшей конторе пароходства. Настоящие палаты, койки с чистым бельем, фикусы в кадках. Чисто, светло, тихо. Нижние чины лежали в самих складах. Огромные кирпичные коробки, внутри нары, печи-времянки, и люди, люди, люди — вповалку и впритык. Внутри стоял слитный гул: стоны, храп, чей-то бред, какие-то стуки. Между нарами ходили санитары, и среди них было много китайцев — таскали ведра, дрова, носилки. После разговора с Азаровым я смотрел на них по-другому. Который просто таскает ведра, а который заодно считает эшелоны и запоминает разговоры — по лицу не различишь. По лицу тут вообще ничего не различишь.

Вторая линия — медицинская. Инфекционное отделение стояло на отшибе, за отдельным дощатым забором. Тиф, дизентерия, карантин. У калитки таз с раствором и сторож, дорожка посыпана известью. Туда без дела не совались даже свои. Терапевтический корпус — пневмонии, обморожения, истощение: худые лица, кашель на десятки голосов. И чистая хирургия, сердце госпиталя. Отдельный корпус, вымытые окна, у входа санитар в свежем халате. Через приоткрытую дверь была видна предоперационная: никелированный блеск инструментов на столике, двое врачей в белых фартуках. Здесь работала здешняя элита: свежие ранения, плановые операции, чистая красивая работа, из которой выходят отчеты в Главное управление и статьи в «Русском враче».

За терапевтическим корпусом обнаружилась кухня: котлы, пар из дверей, очередь ходячих с котелками. Дальше цейхгауз, прачечная, из которой валил пар, и мертвецкая — низкий сарай в стороне, у которого стояли пустые сани. Возле цейхгауза фельдшер ругался с каптенармусом из-за белья, и по затверженным интонациям обоих было понятно, что ругаются они так каждый день и еще ни разу никто не победил.

А в дальнем углу двора стоял еще один корпус. Длинный кирпичный склад.

Гнойное отделение. Гангрены, флегмоны, обширные нагноения — все, кому не повезло дважды: сперва с пулей, потом с раной. Для здешней хирургии такой диагноз часто означал одно из двух. Либо немедленная ампутация с хорошим шансом умереть от шока на столе, либо медленное умирание на нарах. У дверей барака курил санитар, затягиваясь глубоко и жадно. Снег на дорожке от конторы к этому бараку лежал очень утоптанный.

Санитар докурил, заметил меня и присмотрелся к моей шинели с докторскими погонами.

— Вы, ваше благородие, никак туда?

— Пока нет.

— Ну-ну. — Он бросил окурок в снег и растер сапогом.

Он ушел внутрь.

Сазонов приехал, когда я второй раз обходил двор. Сани встали у конторы, из них вылез невысокий плотный человек в шинели, с седым ежиком волос. Я выждал минуту и пошел следом.

Кабинет у главного врача был тесный, заваленный требованиями и ведомостями. На подоконнике стоял микроскоп под чехлом, и, судя по пыли, чехол не снимали давно. Сазонов сел, надел очки и прочитал мое предписание. Лет ему было около пятидесяти пяти. Лицо серое от усталости, мешки под глазами, пальцы в желтых табачных пятнах.

— Дмитриев… — Он поднял глаза. — Это не про вас в сопроводительной написано: «опытный хирург, отличная техника»? Из отряда Мищенко. Генералы у нас с врачами добровольно не расстаются.

— Про меня.

— За что же вас тогда к нам? — Он смотрел поверх очков, без улыбки. — Впрочем, не мое дело. Полостные делаете?

— Делаю.

— Ампутации?

— Сколько надо.

— Сколько надо… — повторил он и снял очки. — Это хорошо, что сколько надо. Потому что назначаю я вас, доктор, в гнойное отделение.

Вот тебе и красивая жизнь. Ракитин бы прослезился: лучшей декорации для обиженного доктора не выдумаешь нарочно.

— Я, признаться, рассчитывал на операционную, — усмехнулся я.

— Все рассчитывали. — Он потер глаза. — Слушайте, как есть, чтобы потом не жаловаться. Госпиталь развернут на восемьсот мест, лежит тысяча. В гнойном двести человек. И на всех них сейчас три двадцатилетних зауряда, три фельдшера, которые с ног валятся, меньше десяти сестер милосердия и санитары. Они не лечат, просто успевают бинты менять и покойников выносить. Преувеличиваю, конечно, но не слишком. Был еще ординатор Свербеев — но только что свалился с воспалением легких. Да и не тянул он там работу, по правде говоря. До него был еще один — запил и списан в Россию. Профессора туда не идут. У них чистая работа, отчеты, наука. А люди гниют заживо, их каждое утро оттуда выносят. Мне туда нужен хирург с руками и с крепким желудком. Судя по бумаге, у вас есть и то и другое.

— Весело… — протянул я.

— Да. Вам придется взять на себя самое сложное здесь.

— Перевязочного материала хватает? Хотя бы это есть? — спросил я. — Спирт, карболка и прочее?

— Материала хватает, пока я за него воюю. — Он улыбнулся одной стороной рта. — Спирт по требованию, а требования режут. Карболки — залейся. Чем богаты.

— Когда приступать?

— Завтра к семи тридцати. Придете, оформите бумаги, со всеми познакомитесь, затем примете отделение у Гольдина, он там сейчас старший. — Сазонов пододвинул к себе ведомость, показывая, что разговор окончен.

— Ясно, — сказал я.

У мертвецкой стояли сани. Санитар накрывал груз рогожей и придавливал края деревяшкой, чтобы не задралось на ветру. Возница сидел на оглобле и с безразличием ждал, поглядывая в сторону кухни. Я прошел мимо, миновал проходную и вышел за ворота.

До квартиры идти минут десять. Пока шел, я думал об одном.

Двести гнойных. Это значит газовая гангрена, при которой мышца под пальцем хрустит, как мокрый снег. Флегмоны с затеками по фасциям, когда гной уходит от раны на бедре вверх, под пупартову связку, и никто этого не видит, пока человек не начнет гореть. Огнестрельные переломы, перешедшие в остеомиелит, где мертвая кость лежит в свище. И много чего еще.

Однако скальпель у меня есть, руки есть. Я могу вскрыть флегмону вовремя, а не через три дня. Могу делать широкие разрезы вдоль всей затечной полости, а не аккуратные щелочки, из которых ничего не течет. Могу поставить дренаж так, чтобы он работал, и менять его, а не оставлять один тампон на неделю, пока он не превратится в пробку. Могу иммобилизовать конечность и не давать ей болтаться в носилках. Все это работает и все это снизит смертность. Может, вдвое.

А вторая половина умрет все равно. Потому что против сепсиса у здешней медицины нет ничего. Совсем ничего. Есть карболка, которой можно жечь ткань, и есть сулема, которой можно отравить и больного, и себя. Когда микроб уже пошел по лимфе и по крови, снаружи его не достанешь никаким раствором. Тут нужно то, что работает внутри.

Значит, пенициллин. Срочно. Никаких других вариантов нет, все остальное будет возней, полумерами.

Дальше начиналась арифметика, и она мне сразу не понравилась.

В отряде у меня стояло несколько банок, и их хватало. Потому что раненых был десяток, а тяжелых — двое-трое. А тут двести. Каждому нужна пропитанная пенициллином повязка, и не раз в неделю, а каждый день, пока рана не начнет чиститься. Считай стакан на человека в сутки. Десятки стаканов. Несколько литров в день как минимум.

Плесень растет восемь-десять суток, потом банку можно сцедить один раз, и все, она отработала, ее мыть и заряжать заново. Значит, в работе должно стоять не тридцать банок, а сотни, и все они одновременно на разных сроках, партиями, чтобы каждый день что-то поспевало. Плюс бульон варить, плюс посуду выпаривать, марлю и вату покупать, фильтровать, греть помещение круглые сутки без провалов, потому что стоит выстудить на одну ночь — и вся партия захиреет.

И некоторые склянки все равно пропадут. Полезет в них не то, что нужно. Такие надо ловить каждый день и выбрасывать, не жалея, иначе они заразят соседние.

Это уже не мое личное дело в свободные полчаса. Это работа целый день и каждый день. А я с половины восьмого утра буду в бараке и, судя по всему, до темноты.

Один я это не сделаю. Бесполезно. Хоть разобьюсь вдребезги.

Значит, нужен человек. Не врач, врача искать тяжело, да он мне тут не требуется. Нужен кто-то вроде денщика, только чтобы с головой. Мыть, выпаривать, варить картофельный или другой отвар, разливать, следить за печью и за градусником, вести счет банкам, выбрасывать испорченные и желательно помалкивать про все это.

Эх, Терентия бы сюда. Он бы справился. Мужик неграмотный, но понятливый, и руки у него растут откуда положено: инструменты кипятить я его научил за два дня, и после этого он их кипятил лучше меня. Правда, тут дело потоньше. Тут надо не просто выполнить, а замечать: эта банка правильная, а эта уже нет. Хотя, если объяснить не один раз, а десять, и показать пальцем на пленку, и заставить повторить своими словами… Может, и вышло бы.

Только Терентий сидит в отряде Мищенко, и генерал его никуда не отпустит. Да это и невозможно, скорее всего.

Ладно. Допустим, человека я найду. Вопрос, куда его девать и где ставить банки.

В госпитале — исключено, даже если вдруг выделят помещение. Температуру, стерильность и все остальное соблюсти невозможно. Санитары растащат все, до чего дотянутся, а склянки с мутной жидкостью будут ходить по рукам, и кто-нибудь обязательно попробует ее на вкус. И это еще ерунда. Главное другое: чтобы прекратить всю затею хватит одного инспектора с пенсне: посмотрит на банки, скажет «так-с» и уедет писать бумагу. Ну уж нет.

Значит, у себя. Только в одной комнате мне жить и держать производство не выйдет: спать вплотную к пятидесяти склянкам бульона (или сколько их будет) — идея так себе.

Нужна вторая квартира. Рядом, в этом же доме, чтобы ходить недалеко. Комнату целиком под банки, помощника на кухню. Кухня здесь прихожая, но с печью, и человеку на ней вполне можно жить, тем более что жить он будет лучше, чем в казарме. Обычное дело для этих времен — спать на кухне.

К дому я подошел уже с готовым решением. Заходить к себе не стал, свернул в лавку.

Скобяная лавка Ковалева торговала всем, что делается из железа, и еще половиной того, что не делается: гвозди в ящиках по номерам, замки, дверные пружины, топоры, ведра, печные заслонки, самоварные трубы, мышеловки. Сам Ковалев, Прохор Данилович, стоял за прилавком и заворачивал в бумагу дверные петли для китайца в ватной куртке.

Китаец забрал петли и ушел.

— Господин доктор. Печка греет?

— Греет. Прохор Данилович, у вас на площадке вторая квартира стоит пустая. Кто в ней?

— Никто. — Он снял с прилавка обрезки бумаги. — Пару месяцев никто. Телеграфист жил, из управления дороги, женился и переехал в Новый Город, поближе к тестю. С тех пор порожняя.

— Я ее сниму.

Брови у него поднялись, но лицо не изменилось.

— Обе, значит, будете держать?

— Обе.

— Тесно вам, что ли, доктору одному в одной?

— Тесно.

Он подождал, не скажу ли я больше. Я не сказал. Он и не переспросил, зная о том, от кого я здесь. Надо — значит надо, его дело маленькое. Но платить за нее ведомство Ракитина не будет. Во всяком случае, такой договоренности не было.

— Тридцать пять в месяц, — сказал Ковалев. — Вперед за первый месяц и залог десять рублей, потому как жильцы, бывает, уезжают внезапно.

Ишь ты, решил поторговаться. Ну, хорошо.

— Тридцать. И залога не будет, я живу через площадку и никуда внезапно не уеду.

— Тридцать пять — цена честная. За такую квартиру на Пристани сейчас и сорок берут, вы у меня и то дешево живете.

— Тридцать. Она у вас который месяц пустая и выстыла насквозь. Я ее протапливать буду за свой счет.

Он посопел, глядя мимо меня на дверь, потом вытер руки об передник.

— Ваша взяла. Тридцать. — Ключ он достал из ящика под прилавком. — Только уговор: за трубу и за печку сами отвечаете. Треснет — ваша беда.

— Дров пришлите сразу. И вот еще: мне понадобится посуда.

— Какая посуда? Тут скобяное, кастрюль нет.

— Стеклянная. Склянки с широким горлом, из-под порошков и микстур, литровые бутыли, банки. Много. Чуть ли не сотни. Мытые аптечные тоже пойдут.

Он посмотрел на меня уже с интересом.

— Сотни, — повторил он. — Это в Фуцзядянь надо, там старьевщики бутыль от аптек и от ресторанов возами берут. Копейка, две за штуку, если оптом и битые отбирать. Мне комиссию положите три процента, и будет вам сколько скажете, без вашей суеты.

— Пять процентов, и чтобы без битых и грязных.

— Договорились, — сказал Ковалев мгновенно.

Квартира оказалась зеркальным отражением моей. Та же кухня-прихожая, та же комната с окном во двор, та же круглая железная печь, тот же умывальник с медным носиком. Пусто, только у стены брошенный стул с выломанной перекладиной и в углу газета, которой в декабре заклеивали щели. На стекле изнутри лежал слой льда в палец толщиной, и в комнате стоял такой холод, что от пола тянуло, как из погреба.

Я походил по комнате, прикидывая. Печь у внутренней стены, значит, тепло держится в этом углу, и сюда встанут ящики. Стол под окно, на нем спиртовка, воронки, фильтры. Полки по стенам — полки Ковалев сделает или найдет кого, кто сделает. Ящики выстелить войлоком. Термометр повесить на уровне банок, а не под потолком, где всегда на несколько градусов теплее.

Комната будет только под это. Ни кровати, ни сундука, ни чужой ноги. А человек будет спать на кухне, у печи.

Мальчишка от Ковалева приволок дрова через четверть часа, и я сам растопил печь. Выстывшую насквозь квартиру надо прогревать не один день, стены отдают холод медленно и нехотя, и пока сырость не вылезет из штукатурки, ставить сюда банки бессмысленно. Пусть топится с сегодняшнего дня.

Заслонку я прикрыл, посмотрел на часы и выругался про себя. Начало третьего.

Свои деньги я держал в чемодане, под подкладкой. В дороге это годится, а для житья в городе нет. Тысяча рублей ассигнациями в комнате, куда подберет отмычку любой желающий — верный способ однажды вернуться домой и денег не найти. Хотя бы часть надо деть в надежное место.

Отделение Русско-Китайского банка сидело в каменном доме с гранитным крыльцом, и над крыльцом висела вывеска в два языка. Внутри было теплее, чем в госпитале, и куда чище. Барьер из темного дерева, латунная решетка, за решеткой конторщики, стук счет с двух сторон разом. У соседней стойки китайский маклер в шелковом халате поверх ватника вносил деньги, и делал это так, будто делал банку одолжение. Двое подрядчиков в дорогих шубах ждали своей очереди и вполголоса что-то обсуждали.

Конторщик за решеткой оказался молодой, гладко причесанный, в форменном сюртуке.

— Чем могу?

— Внести пятьсот рублей на свой счет.

Я протянул вкладную книжку.

Он взял ассигнации, пересчитал их, и они исчезли в недрах железного сейфа у него за спиной.

— Приход и расход отмечаем при каждом действии. Требования исполняем до трех, по субботам до двух. Извольте расписаться.

Я расписался, спрятал книжку и вышел. Пятьсот в кармане, вместе с другими деньгами. Эти на текущие расходы. И просто чтобы были.

Теперь помощник.

Редакция «Харбинского вестника» стояла на многолюдной улице, в двухэтажном кирпичном доме, а в пристройке во дворе работали машины. Их я услышал издалека: тяжелое, размеренное буханье, от которого в самом доме мелко дрожал пол под сапогами. Внутри пахло свинцом, краской и машинным маслом, а еще накурено было так, будто на фронте происходило задымление позиций.

Контору приема объявлений представляла собой тесную комнату, барьер во всю ширину, за барьером двое приемщиков, а перед барьером человек двадцать, и все говорили одновременно. Подрядчик доказывал, что его объявление о поставке овса напечатали с ошибкой в цене и теперь ему звонят с утра до вечера. Китайский маклер терпеливо ждал с бумажкой, исписанной по-русски чужой рукой. Пехотный поручик сдавал что-то короткое непонятно о чем. Купец с красной шеей требовал набрать его объявление крупно, а не как в прошлый раз, и был готов доплатить, но немного.

Текст я написал заранее, дома, на четвертушке листа. Формулировки подбирал так, чтобы отсеять как можно больше народу до того, как кто-то поднимется ко мне по лестнице.

«В частный кабинет д-ра Дмитриева на Пристани требуется помощник. Необходимы: трезвость, чистоплотность, умение обращаться с аптекарскими весами. Можно без полного курса. Жалованье 40 ₽, стол и квартира. Справляться лично: скобяная лавка Ковалева, вход со двора, от 7 до 9 час. вечера».

Трезвость я поставил в списке первой, и не случайно. Пьющий помощник мне точно не нужен. Сорок рублей для здешнего рынка деньги хорошие, а «можно без полного курса» приведет мне студента-недоучку, аптекарского ученика или фельдшера, то есть человека, который уже держал в руках весы и знает, что мензурка — не стакан.

К барьеру я пробился минуты через три. Приемщик, лысоватый, в черных нарукавниках и в пенсне, взял мой листок не глядя. Пальцы у него были черные до второго сустава.

— Петитом? В «Спрос труда»?

— Петитом.

Он мазнул глазами по строчкам, шевельнул губами, отсчитывая слоги, и постучал по листку карандашом.

— Четыре строки выходит. По двадцать копеек строка на последней полосе. Восемьдесят копеек-с.

Я выложил на заляпанную чернилами стойку рубль. Он смахнул его в ящик и выложил обратно двугривенный.

— Когда напечатают?

— Завтра, в утреннем. — Он наколол мой листок на железный штырь, где уже сидело десятка три таких же, и крикнул через мою голову: — Пожалуйте-с!

Меня оттеснили от барьера и я выбрался на улицу.

Уже темнело. Фонарщик снимал стекло с фонаря на углу, а через улицу разгружали китайские сани с углем, и уголь ссыпали прямо на тротуар. Я купил в лавке хлеба, чаю, полфунта колбасы и на этом закончил дела.

Дома я подкинул дров в обе печи и поставил на свою два ведра воды. Пока грелась, поел.

Потом сдвинул стол, выставил на середину комнаты цинковый таз, вылил в него горячее, добавил холодного и вымылся весь, стоя в тазу и черпая кружкой. Мыло китайское, зеленое, мылилось плохо. За дорогу от отряда до Харбина, в санях, в теплушках и по вокзальным углам, я, надо думать, слегка утратил приличный вид. Впрочем, никто не жаловался. Тут не жалуются.

Лег в двенадцатом часу. Итог дня такой: две квартиры, счет в банке, объявление в газете. Ладно, начало положено.

Завтра посмотрим, что будет дальше.

Утром я вышел еще в темноте. Рассвет в это время приходит к восьми, и улицу освещали только фонари да желтые окна. У ворот госпиталя стоял обоз, и по двору уже несли носилки, хотя поезд ждали к трем.

В канцелярию я пошел сразу, минуя ординаторскую. Сначала бумаги.

Канцелярия помещалась в конторе, рядом с кабинетом главного врача. Две комнаты, шкафы до потолка, и во всех шкафах папки. За перегородкой стучала пишущая машинка.

Смотритель госпиталя сидел за столом под казенным портретом государя и пил чай из стакана в подстаканнике. Невысокий, худой, с черной лоснящейся бородкой, аккуратно подстриженной клинышком. На жилете у него висела цепочка.

— Илья Матвеевич Гуров, заведующий хозяйственной частью, — представился он и поднялся. — А вы, надо полагать, тот самый новый хирург.

Ишь ты, какой догадливый.

— Дмитриев. Предписание вот.

— Позвольте. — Он прочитал бумагу внимательно, не пробегая, а именно читая, и вернул мне. — Кузьмичев! Врача Дмитриева в приказ по госпиталю на сегодняшнее число. Ординатором, во второе хирургическое, исполняющим обязанности начальника.

— Гнойное? — переспросил писарь из-за перегородки.

— В приказе оно второе хирургическое, — сказал Гуров, не меняя тона. — Пиши, как в штате.

Писарь вышел, взял у меня документы, ушел обратно, и машинка застучала. Гуров сел, придвинул стакан и посмотрел на меня поверх него.

— Вадим Александрович, чтобы у нас с вами сразу все было ясно и потом не портилось. Никакой вражды между хозяйственной частью и врачами я не признаю, это глупость. Требуйте что угодно. Но требуйте на бланке, по форме, с указанием количества и подписью господина главного врача. Записочки, устные просьбы и «Илья Матвеевич, дайте на первое время» не имеют хода и рассматриваться не будут.

— Разумно. Спирт по какой норме идет на отделение? Ключевой вопрос, раз уж я здесь. Антисептика чуть ли не главное.

Он поставил стакан.

— Быстро вы к делу, — сказал он почти с одобрением. — Спирт по требованию, через провизора, из аптеки. Норма в госпитале общая, а по отделениям ее расписывает не норма, а остаток. За прошлый месяц отпущено сколько было, израсходовано на четверть больше, и куда ушла эта четверть, я вам не скажу. Карболовой кислоты берите сколько унесете, ее у нас хоть залейся.

— Карболка мне без большой надобности.

— Отчего же? Всем надобна, а вам нет.

— Она жжет живую ткань. Рана после нее чище не становится, а заживает хуже. Мне нужен спирт.

Гуров помолчал, потом достал из ящика тетрадь в клеенчатой обложке и что-то в ней отметил.

— В восемь у господина главного врача совещание, — сказал он.

Кабинет оказался тесен для того количества народу, которое в нем сидело. Длинный стол, стулья вдоль стен, самовар на подоконнике, а над столом неподвижный слой табачного дыма. Человек пятнадцать, все в форменных сюртуках или в белых халатах поверх них.

Сазонов сидел во главе, со своими ведомостями, и выглядел точно так же, как вчера, только совсем небритый.

— Господа, минуту внимания. Ординатор Дмитриев, Вадим Александрович, прибыл к нам из Маньчжурии, из отряда генерала Мищенко. Хирург. С сегодняшнего числа принимает второе хирургическое, то есть гнойное, исполняет обязанности начальника, и отвечает за него целиком и полностью.

По столу прошло движение. Кто-то кивнул. Худой высокий человек с длинной рыжей бородой, тронутой сединой, наклонил голову и сказал:

— Бекетов, старший врач. Очень рады, доктор. Очень.

По интонации выходило, что рады они главным образом тому, что барак теперь чужая забота.

— Вельский, — сказал сидевший напротив, не вставая. Средних лет, худощавый, темно-русые волосы на прямой пробор, короткая борода подстрижена волосок к волоску, золотое пенсне. Руки он держал на столе — длинные, очень белые. — Леонид Аркадьевич. Старший ординатор хирургического. Значит, вам гнойное.

Молодой высокий врач с густыми усами перегнулся ко мне через угол стола и подал руку:

— Левицкий, Константин Сергеевич, хирургия.

Женщина лет сорока пяти, высокая, сухая, с крупными руками и серебристой прядью над левым виском была Серафимой Петровной Лебедевой, старшей сестрой госпиталя. Маленький круглый лысеющий провизор с седыми бакенбардами привстал и назвался Шульцем, Фридрихом Густавовичем, и почему-то счел нужным добавить, что аптека открыта с семи. Дальше пошли фамилии, которые я запоминал через силу: заведующий инфекционным отделением Рубцов, Аркадий Фомич, немолодой, лысый, с рябым лицом и очень тихим голосом; ординатор офицерского отделения Заславский, полный, гладкий, с холеными руками; двое терапевтов, чьи имена я тут же забыл.

Смотрели на меня по-разному. Двое или трое — с явной иронией. Я в этом собрании был единственным, кто явился с фронта, и звание зауряда из полевого отряда среди госпитальных стоит недорого. Там резали в землянках при керосиновой лампе, а тут наука, никелированный инструмент и статьи в «Русском враче».

Ну и пусть смотрят. Свои плюсы, если задуматься.

Ненадолго задумался и плюсов не нашел. Ладно, обойдемся без них.

— Начнем, — сказал Сазонов. — Николай Осипович, докладывайте.

Поднялся молодой врач с журналом в руках, лет двадцати пяти, с воспаленными от бессонной ночи глазами.

— Дежурство с восьми вечера. На восемь утра в госпитале тысяча семнадцать человек. За ночь поступило десять, самотеком с вокзала, все нижние чины: четверо обмороженных, трое кишечных, трое раневых с попутного поезда. Умерло шесть. Пятеро во втором хирургическом, один в офицерском, на четвертые сутки после резекции желудка.

Пятеро. За одну ночь, в моем бараке.

— Происшествия. — Дьяконов перевернул страницу. — Во втором хирургическом в третьем часу кровотечение из культи бедра, шестые сутки после ампутации. Больной жив, но обескровлен, пульс сто двадцать восемь. Там же еще один: температура упала с тридцати девяти до тридцати пяти и шести, холодный пот, пульс нитевидный. Впрыснута камфора, дважды. К утру держится.

— Живой?

— Живой. Но, полагаю, ненадолго.

Полагает он правильно. Такое падение температуры при гнойной ране означает не улучшение, а наоборот: организм перестал сопротивляться. Это сепсис, и до вечера тот, скорее всего, не дотянет.

— Дальше.

— В четвертой палате терапевтического у нижнего чина сыпь на груди и животе. Осмотрел, вызвал Аркадия Фомича.

— Чесотка, — сказал Рубцов. — Ходы типичные, между пальцами тоже. Никакого тифа. Больного в баню, белье в дезинфекцию, палату осмотреть всю.

— Слава богу, — сказал Сазонов. — Все?

— Все.

— Садитесь. — Сазонов положил ладонь на ведомости. — Теперь главное, господа. В три пополудни на станцию приходит санитарный поезд от Мукдена. Нам предписано принять двадцать восемь тяжелых. Двое офицеров, двадцать шесть нижних чинов. А коек нет.

По столу прошел общий вздох.

— Восемьсот мест, лежит больше тысячи, — сказал Бекетов. — Глеб Ермолаевич, мы в декабре подавали…

— Мы подавали и в ноябре. — Сазонов даже не поднял головы. — Поэтому делаем то, что делаем всегда. Господа ординаторы: сегодня на обходе всех, кто стоит на ногах и держит ложку, выписать в выздоравливающие батальоны. Всех. Кто более-менее пришел в себя, готовить к эвакуации в Россию ближайшим санитарным поездом, с описью и скорбными листами. Списки мне на стол к полудню.

— Двадцать восемь тяжелых, — сказал Вельский. — В чистое хирургическое я возьму шестерых, больше не возьму. У меня операционная одна.

— Возьмете десять.

— Восемь.

— Десять, Леонид Аркадьевич. Остальных разберем по отделениям.

Лебедева поднялась, не дожидаясь приглашения, и заговорила голосом человека, который произносит одно и то же третью неделю.

— Глеб Ермолаевич, я обязана повторить про материал. Марли осталось на два дня при нынешнем расходе. Бинты стираные, из прачечной, идут все, до последнего, я уже перевязываю стираным даже в офицерском. Спирта в отделениях совсем мало.

— Фридрих Густавович?

Провизор развел маленькими руками.

— Из аптеки отпущено все, что было. Требований у меня на столе на сорок ведер, а получено на месяц пятнадцать, и половину я уже выдал. — Он говорил с легким акцентом, аккуратно расставляя слова. — И я вынужден заметить, господа, что расход спирта в госпитале превышает всякую разумную норму. Употребление его на растирания и дезинфекцию я понимаю. Употребление его внутрь персоналом я понимать отказываюсь, сколько бы меня на этот счет не пытались просветить.

— Про употребление внутрь персоналом у нас сегодня отдельный номер, — сказал Сазонов. — Илья Матвеевич.

Гуров поднялся, придерживая ключи, чтобы не звенели.

— Ночью санитар Прошкин найден спящим в мертвецкой. В нетрезвом виде, за перегородкой, на казенной рогоже.

Кто-то в конце стола фыркнул.

— Опознали-то как? — спросил Левицкий. — Он же там наверняка был на одно лицо с остальными.

— По храпу, Константин Сергеевич, — сказал Гуров, не улыбнувшись. — Клиенты в мертвецкой обычно не храпят. Далее, в пятой палате нижние чины играли в карты на пайки, третий раз за неделю. Отобрано две колоды, о чем составлен акт.

— Прошкина лишить недельного жалованья, — сказал Сазонов. — Объявить перед всеми, чтобы слышали. Попадется второй раз — отправлю в этапную команду вагоны грузить. С картами — фельдшерам следить, а если пайки будут проигрывать, я урежу им табак, и они сами разберутся между собой.

Он перевернул лист.

— Операционная. С десяти оперирует Леонид Аркадьевич: два бедра и грудная клетка. С двух — Константин Сергеевич, у него три случая, и я прошу закончить до трех, потому что после трех операционная нужна будет всем сразу. Наркоз распределите сами.

Дальше пошли дрова, дезинфекционная камера, которая опять течет, и так далее.

— Все, господа, — сказал Сазонов и хлопнул ладонью по ведомостям. — Обход. Списки к полудню. Константин Сергеевич, проводите Вадима Александровича во второй барак и представьте Гольдину.

Врачи поднялись все разом, и в кабинете стало тесно. Левицкий взял с подоконника фуражку и мотнул мне головой на дверь.

— Идемте. Провожу, представлю и убегу. Вы не заболейте там. У них при входе холодно, а в глубине жарко, натоплено. Гольдин человек толковый, только молодой и измученный до последней степени. Не пугайтесь, если он вам обрадуется до слез. Он сегодня на совещание не пришел, не смог отойти с места работы.

— С чего бы ему так радоваться, — пробормотал я.

— С того, что теперь есть кому отдать отделение, — сказал Левицкий.

* * *

До отделения было недалеко. Левицкий шёл быстро и на ходу успевал говорить:

— Обедать приходите к нам, в чистое. Повар из вольных, борщ даёт почти настоящий. И вообще заглядывайте по-соседски, иначе вы в этом бараке за неделю одичаете…

Договорить он не успел. Сразу за дверями нас встретили.

Совсем мальчишка. Лет двадцать, не больше. Узкое бледное лицо мокрое от пота, тёмные волосы слиплись на лбу, над губой что-то среднее между усами и недоразумением. Клеёнчатый фартук был надет поверх сюртука и заляпан свежей алой кровью поверх старых бурых разводов. Мокрые руки он держал на весу, растопырив пальцы.

— Господин доктор! Исполняющий обязанности заведующего отделением зауряд-врач Гольдин! Простите ради бога, у нас катастрофа на столе. Аррозивное кровотечение из бедренной!

— Ведите.

Я шагнул мимо него в дверь.

— Бумаги ваши потом пришлю! — крикнул сзади Левицкий.

Я уже не слушал.

В тамбуре стоял холод, как в погребе, а через вторую дверь в лицо ударил жар. Коридорчик направо, дощатая перегородка, за ней перевязочная, дальше операционная гнойного барака. Гольдин шёл впереди, фартук хлопал его по коленям.

Картина была такая.

На столе лежал солдат, белый, как известка, и дышал редко, с хрипом. Из размотанной раны на бедре толчками бил алый фонтан. Уже невысокий, слабеющий. Это было хуже всего — давление падало.

Двое молодых врачей возились у стола, оба в крови по локоть. Один, коренастый и круглолицый, затягивал выше раны резиновый жгут Эсмарха. Второй, длинный, худой, в железных очках с красными брызгами на стёклах, совал в рану тампон за тампоном. Кровь выталкивала марлю обратно; комки падали на пол, в таз, мимо таза. Немолодой усатый фельдшер налегал солдату на плечи, потому что тот ещё слабо и уже бессмысленно дёргался.

— Доктор Дмитриев. Принимаю отделение, — сказал я, сбрасывая шинель на табурет. — Жгут затянуть до полной остановки. Савельев, прижимайте бедренную в паху. Тампоны из раны убрать. Остальные не мешают.

Круглолицый затянул жгут. Алый фонтан оборвался, осталось только тёмное сочение.

— Время жгута записать, — сказал я. — Давайте наркоз. Самый осторожный. Гольдин, мойте руки и ассистируйте.

Фельдшер оказался сообразительным. Пока я закатывал рукава, он уже протягивал мне относительно чистый фартук.

— Карболку на руки. Быстро.

Мыться по всем правилам было некогда. Пока я тёр бы щёткой ногти, солдат мог умереть. Савельев полил мне на кисти тёплый раствор карболовой кислоты. Кожу защипало.

Наложили маску Эсмарха и стал осторожно подавать хлороформ, следя не за количеством капель, а за дыханием больного. Глубокий наркоз при таком пульсе был опасен, но резать человека в сознании я тоже не собирался.

— Пульс на лучевой?

Фельдшер взял солдата за запястье.

— Есть, ваше благородие. Нитевидный. Больше ста сорока.

— Зрачки?

— Реагируют.

— Дыхание двадцать четыре. Неровное.

Я быстро осмотрел рану. Кровотечение было вторичным, из нагноившегося канала. По расположению раны и направлению струи пострадала, скорее всего, поверхностная бедренная артерия, а не общий ствол. Это оставляло ноге шанс.

— Иглу Дешана, шёлк, два зажима. Гольдин, крючки.

Я сделал отдельный разрез выше раны, в неизменённых тканях, по проекции сосуда. Клетчатку разделял тупо, не торопясь только там, где спешка могла прихватить бедренную вену. Гольдин держал крючки. Руки у него подрагивали, но команды он исполнял точно.

— Не тяните. Вену видите?

— Вижу.

— Тогда артерию на крючок. Осторожно.

Под пальцем забилась слабая пульсация. Я провёл иглу Дешана со стороны вены, подвёл двойную шёлковую лигатуру и перевязал сосуд выше повреждённого участка.

— Жгут немного ослабить.

Круглолицый врач ослабил резину. В старой ране снова показалась кровь, но уже не фонтаном. Из нижнего конца повреждённой артерии шло обратное кровотечение по коллатералям.

— Так и думал. Теперь нижний конец.

Я расширил старую рану ровно настолько, чтобы увидеть источник, убрал сгустки и мёртвую клетчатку. Повреждённый сосуд нашёлся в глубине. Я захватил его зажимом и перевязал ниже разрыва второй лигатурой.

— Жгут снять.

Резину размотали. Кровь не пошла. Несколько мелких венозных сосудов сочились, но их можно было остановить давлением и отдельными лигатурами.

— Пульс?

— Сто тридцать восемь. Нитевидный.

— Стопу укрыть. Гольдин, проверьте цвет и тепло пальцев.

Он коснулся стопы.

— Бледная. Холодная.

— После такой кровопотери весь он холодный. Сравните с другой.

— Раненая холоднее.

— Записать. Проверять каждые полчаса первые два часа: цвет, тепло, чувствительность, движение пальцев. Пульса ниже перевязки может не быть, но если стопа начнёт синеть или боль усилится, сразу за мной.

Старую гнойную рану я оставил открытой, удалив свободные сгустки и явно омертвевшие ткани. Рыхло заложил марлю. Новый доступ к артерии лежал выше и с гнойной полостью не сообщался. Его я закрыл отдельными швами, оставив тонкий выпускник в нижнем углу, и наложил отдельную повязку.

— Тёплый физиологический раствор в вену, — сказал я. — Есть прибор для вливания?

— Есть одна стеклянная канюля, — ответил фельдшер. — Бережём ее!

— Сейчас как раз тот случай, ради которого её берегли. Пол-литра медленно. Раствор подогреть до температуры тела. Больного укрыть, грелки к туловищу, не к раненой ноге. Пока не проснётся, ничего в рот. Потом тёплый чай по ложке, если не будет рвать.

— Камфору? — спросил Гольдин.

— Не надо. Камфора кровь ему не вернёт.

Солдата переложили на носилки. Фельдшер уже отдавал распоряжения насчёт раствора, канюли и грелок.

Все трое молодых врачей смотрели на меня молча. Полчаса назад они втроём хоронили человека на столе. Теперь он отправлялся отсюда живым, хотя до спасения было ещё далеко.

А вышло всё довольно просто. Временная остановка крови, перевязка сосуда выше и ниже повреждения, жидкость в вену, тепло и наблюдение за ногой. Ничего из будущего. Просто в катастрофе надо не метаться, а делать одно правильное действие за другим.

Гольдин сел на табурет.

— Я вторые сутки на ногах, — сказал он.

— Как вас по батюшке?

— Яков Наумович, господин доктор.

— Вадим Александрович. И без «господина доктора» через слово. Мы не на плацу. Кто эти двое?

— Зауряд-врач Мухин, Павел Егорович! — отрапортовал круглолицый.

Лицо в веснушках, уши торчат, на вид лет двадцать, и то с натяжкой.

— Зауряд-врач Снегирёв, Алексей Петрович.

Длинный снял очки. Кадык у него ходил вверх-вниз, как поршень.

Оба с четвёртого курса, взятые по мобилизации. Мухин из Томска, Снегирёв из Казани. Мальчишки. Три мальчишки на двести гниющих, и так неделями.

Усатый фельдшер назвался сам: старший фельдшер Савельев, Тихон Кузьмич, из сверхсрочных, двадцать один год службы, был в Китайском походе. Лет ему было за пятьдесят, лицо кирпичное и спокойное, руки как лопаты. Этими лопатами он, судя по всему, и удерживал половину отделения от окончательного развала.

Ещё двух фельдшеров, Кулагина и Птицына, мне показали издали. Оба перевязывали больных в бараке и подойти не могли. Три фельдшера на двести человек. Маловато даже для преисподней, а для госпиталя и вовсе несерьёзно.

Сестёр милосердия при отделении числилось восемь. В дневной смене сейчас находились пять, две после ночи спали, ещё одна сопровождала тяжёлого больного в чистую хирургию.

Старшая по бараку, Дарья Семёновна Агеева, оказалась женщиной лет сорока, широкой в кости, с обветренным крестьянским лицом и руками прачки. Говорила она коротко и по делу, и я сразу решил, что с ней можно работать.

Вера Николаевна Зимина была из сестёр-доброволиц: молоденькая, тонкая, с серым от недосыпа лицом и упрямо поджатыми губами. Остальные разносили питьё, меняли бельё и возились с лежачими.

Старший санитар явился на зов сам. Осип Гнатюк, ростом под притолоку, борода лопатой, унтерская выправка и голос, от которого дребезжали стёкла в перегородке.

— Показывайте хозяйство, Яков Наумович, — сказал я. — Начнём с вашей резиденции.

Резиденцией оказалась будка.

Иначе не скажешь: выгородка, наспех сколоченная из досок и старых оконных рам прямо внутри барака, ближе к перевязочной. Стёкла были разномастные, два треснувших, одно заклеено бумагой. От звуков барака будка не спасала совершенно: стоны, кашель и лязг посуды проходили сквозь доски, как сквозь марлю.

Накурено внутри было так, что воздух можно было резать ножом.

Стояли четыре стола. Три завалены бумагами, четвёртый у окна пустовал. За ним сидел Свербеев, пока не свалился с воспалением лёгких. Истории болезни лежали грудами, заляпанные чернилами и кое-где кровью. Писали их, похоже, прямо между перевязками, не снимая фартуков.

На тумбочке пыхтел самовар, вокруг него валялись крошки, куски пиленого сахара и окурки. На вешалке вперемешку висели шинели и клеёнчатые фартуки в бурых разводах. От фартуков тянуло гноем на всю будку.

В углу стоял эмалированный рукомойник с педалью, под ним лужа. У стены продавленный клеёнчатый диван, застеленный шинелью. На нём врачи по очереди спали в дежурства, если выпадал свободный час. И еще железный шкаф, в котором хранились дорогие лекарства и обезболивающие.

— Стол Свербеева теперь мой, — сказал я. — А первое распоряжение простое. Грязные фартуки отсюда убрать. Совсем. Для них место в перевязочной, отдельно от чистых. Окурки и крошки вымести. Лужу вытереть. Здесь вы едите, пишете и иногда спите. Если будете тащить сюда гной на одежде, скоро сами ляжете на койки, а заменить вас некем.

Я посмотрел на самовар.

— Самовар можете оставить. Самовар ни в чём не виноват.

Гольдин впервые за утро едва заметно улыбнулся.

— Слушаюсь. Сейчас распоряжусь.

— Распорядитесь и догоняйте. Я пошёл смотреть отделение.

Барак был длинный, как вокзальный перрон, и такой же тесный. Бывший склад: кирпичные стены, дощатый пол, ряды коек и нар в два яруса, между ними проходы, где двоим с носилками не разойтись.

Под потолком висели керосиновые лампы, но днём от них не было никакой пользы. Свет шёл от запотевших окон, серый и мутный. Топили жарко, воздух стоял плотный, спёртый.

И гул.

Стон на десятки голосов, разговоры, лязг железных тазов, чья-то монотонная ругань и поверх всего тяжёлый влажный кашель. То здесь, то там, будто барак перекликался сам с собой.

Я пошёл по проходу, и с коек на меня смотрели. Кто с надеждой, кто с полным безразличием. Один, с забинтованной головой, вслух и подробно объяснял, что он думает про лазарет, кашу и войну в целом. По существу возразить было нечего.

Система здесь не работала. Это стало видно с первых двадцати шагов.

Сестра бежала через весь барак с поильником, потому что её позвали в дальний конец. Другая несла таз в противоположную сторону. Тяжёлые лежали вперемешку с выздоравливающими. У некоторых бинты были сухие, заскорузлые, давно промокшие насквозь и снова высохшие.

Посреди этого двое санитаров несли покойника, накрытого с головой. Несли через главный проход, мимо десятков раненых. Те провожали носилки глазами. Каждый примерял их на себя.

— Стоять.

Санитары остановились.

— С этой минуты умерших выносить вдоль стены и через дальний торец, в обход. Не через середину. Эти люди должны видеть, как отсюда выписываются, а не только как выносят. Понятно?

— Так точно, — прогудел Гнатюк.

По глазам было видно: понятно ему прежде всего то, что появилось новое начальство и спорить пока не стоит.

Подошёл Гольдин с журналом под мышкой. За ним подтянулись Мухин, Снегирёв, Савельев и Агеева.

— Говорю один раз, потом работаем. То, что здесь сейчас, это не отделение, а склад больных. Вы не виноваты: вас слишком мало, и вы сделали больше, чем могли. Но с этой минуты начинаем наводить порядок.

Я указал вдоль барака.

— Будет три основные зоны. Идущие на поправку переводятся в самый светлый и спокойный конец, но не под промёрзшие окна. Им нужен сон, еда и меньше шума. Тяжёлые, которым ежедневно нужны перевязки и вмешательства, лежат ближе к перевязочной и сестринскому посту. Агонирующие и безнадёжные получают отдельный угол за ширмами, тоже рядом с сестрой. Не для того, чтобы их бросить, а чтобы они не умирали на виду у всего барака.

Агеева кивнула. Снегирёв записывал.

— Подозрение на рожу, столбняк или газовую инфекцию в эти три зоны не входит. Таких сразу отделять от остальных и звать врача. Для газовых выделим отдельную подсобку у дальнего торца. Гнатюк, её освободить, вымыть, поставить стол и печку проверить.

— Сделаем.

— Теперь повязки. Кто отдирает присохшие бинты насухо?

Пауза была красноречивая.

— Иногда все, — честно сказал Гольдин. — Если размачивать, перевязка идёт вдвое дольше. А у нас их по сотне в день. Стараемся осторожно.

— Знаю. Но, срывая марлю, вы рвёте грануляции и сгустки. Рана снова кровит, больной получает лишнюю боль, а заживление отбрасывается назад. С сегодняшнего дня присохшую повязку сначала отмачивать тёплой кипячёной водой или обычным солевым раствором. Насухо не драть. Начнём с десятка грязных, отёчных и обильно гноящихся ран. Пятипроцентный раствор. На ведро кипячёной воды полтора фунта соли. Раствор прокипятить, отстоять, перелить в закрытые чистые бутыли и подписать время приготовления.

Я посмотрел в сторону перевязочной.

— Ещё одно. Нужно поставить второй стол в перевязочной и операционной, но работать на двух одновременно будем только при аврале, когда уже некуда деваться. В обычный день один стол подготовительный, за перегородкой, второй рабочий. На подготовительном снимают наружную повязку, моют кожу и укладывают больного. Открытую рану там не ковырять. На рабочий стол больной поступает уже готовым.

— А если сразу десяток тяжёлых? — спросил Мухин.

— Тогда разворачиваем второй рабочий стол, но с отдельными инструментами, отдельным тазом и отдельной сестрой. И только если иначе люди будут умирать в очереди. Скорость не стоит того, чтобы перенести гной из одной ноги в другую.

Возражений не последовало.

— Теперь делаем первичный осмотр всех. Именно первичный. Я не собираюсь сегодня подробно изучить двести историй и разобрать каждую рану до дна. Наша задача найти тех, кто не доживёт до завтрашнего обхода, если мы сейчас пройдём мимо.

Я распределил работу:

— Гольдин идёт рядом с журналом. Снегирёв смотрит температуру и последние записи. Мухин проверяет пульс у тяжёлых. Савельев с Агеевой идут на две койки впереди и открывают только подозрительные повязки: запах, промокание, нарастающая боль, отёк, кровь. Остальных я осматриваю поверхностно и вернусь к ним потом. На койке не задерживаемся без причины. Лицо, сознание, дыхание, пульс, живот, конечность, повязка. Если вижу опасность, останавливаемся.

— Так мы всё равно до ночи не закончим, — сказал Гольдин.

— Значит, закончим ночью.

И началось.

Первые койки шли медленно. Потом каждый понял свою часть работы, и дело ускорилось.

Я не делал полноценного обхода. Это была сортировка после крушения поезда. Один взгляд на лицо, два вопроса, рука на пульсе, проверка дыхания, живота или повреждённой конечности. Повязки снимали только там, где были явные признаки беды. В журнале появлялись пометки: срочно, сегодня, завтра, наблюдать, выписка.

У ефрейтора со сквозным ранением плеча грануляции были чистые, красные, зернистые.

— Гипертоническую соль ему не класть. Рана чистая. Вазелиновая марля тонким слоем, сверху сухая повязка. Перевязка через день. Кормить с добавкой. Если температура нормальная, кандидат на перевод в выздоравливающие.

— Через сколько выписка? — спросил Гольдин.

— После нормального осмотра решим. Сегодня я его только увидел.

Через три койки лежал пожилой солдат, серый, как земля. Нос заострился, губы пересохли. Он почти не реагировал на голос. Кисти холодные, дыхание редкое, поверхностное. Одеяло над животом стояло горбом.

Я откинул его. Живот был вздут, неподвижен и твёрд. Кожа покрылась мраморным рисунком. Пульс на лучевой не определялся, только слабое биение на сонной. От больного пахло рвотой и чем-то сладковато-гнилым.

— Сколько так?

— Третий день живот, — сказал Мухин. — Сегодня почти не говорит.

Он начал вполголоса про лёд и опий.

— Операцию он не переживёт, — сказал я тихо, чтобы не слышали соседи. — За ширму, ближе к сестре. Морфий под кожу, чтобы не мучился. Смачивать губы. Если просит пить и не рвёт, по глотку. Чистое бельё под него. Операционного материала не расходовать.

Зимина посмотрела на меня так, словно я только что отказался спасать человека, которого можно было поднять одним движением руки.

Ничего. Через несколько недель она сама научится отличать больного, которому нужен нож, от больного, которому остались морфий, вода и человеческое присутствие.

Дальше.

Флегмона предплечья. Срочно вскрыть сегодня.

Культя голени, шестые сутки. Чистая, без отёка. Наблюдать.

Отморожения обеих стоп второй степени. Не сюда, но переводить пока некуда.

Свищ после огнестрельного перелома. Из отверстия торчал грязный тампон, поставленный несколько дней назад и превратившийся в пробку.

— Тампон вынуть, обратно не затыкать. Повязка свободная. Завтра на стол: ревизия свища, проверить кость и свободные отломки.

У койки в среднем ряду я остановился.

Солдат лежал на спине и смотрел в потолок с тем застывшим терпением, по которому сразу видно: болит давно. Бедро было раздутое, багровое, кожа лоснилась. Из раны на передней поверхности торчал короткий обрезок резиновой трубки, почти горизонтально.

— Кто ставил дренаж?

Гольдин сглотнул.

— Я. Вчера.

— Почему сюда?

— Трубка вошла по раневому каналу.

Я положил ладонь на нижнюю поверхность бедра и осторожно надавил. Из верхней раны, мимо трубки, толчком вышел густой зловонный гной. Солдат зашипел.

— Он лежит на спине. Отделяемое стекает вниз и скапливается под мышцами. Верхняя трубка этот карман не опорожняет.

— Я думал сделать разрез снизу, — сказал Гольдин. — Но там седалищный нерв и сосуды. Не решился.

— И правильно, что не полезли один. Здесь нужна анатомия и нормальный доступ, а не удар скальпелем наудачу. На стол. После осмотра предплечья.

Флегмону предплечья мы вскрыли первой. Она была поверхностнее и грозила распространиться вдоль фасций. Мухин давал хлороформ, Савельев следил за пульсом. Я сделал широкий разрез, тупо раскрыл полость, проверил пальцем затёки и оставил свободный дренаж. Инструменты после этого ушли в кипятильник.

Затем принесли больного с бедром.

Полного глубокого наркоза я не хотел: солдат был истощён лихорадкой. Но и резать кожу и фасцию под пятнадцать случайных капель не собирался. Савельев подавал хлороформ, следя за дыханием и пульсом. Я дождался, пока больной перестал отвечать, напрягаться и отдёргивать ногу.

Его повернули на здоровый бок. На задненаружной поверхности бедра прощупывался напряжённый горячий карман.

Я наметил место в стороне от проекции седалищного нерва. Рассёк кожу достаточно широко. Клетчатку разделил тупо зажимом и пальцем. Фасцию открыл под контролем зрения.

Гной хлынул в подставленный таз. Не струёй из маленькой дырки, а тяжёлым потоком, с сукровицей и обрывками тканей.

Мухин невольно отступил.

— Таз ближе, — сказал я.

Когда полость стала пустой, я осторожно ввёл палец и проверил её направление. Верхняя рана действительно сообщалась с нижним карманом.

Только после этого провёл по стенке уже существующей полости длинный сомкнутый корнцанг. Гольдин направлял инструмент сверху. Мы захватили конец широкой резиновой трубки и вывели её через нижнюю контрапертуру.

— Вот теперь это дренаж, — сказал я. — Трубка проходит не через здоровое бедро, а через гнойную полость. Верхний конец входит в старую рану, нижний выходит в зависимой точке. Никаких слепых проколов насквозь.

Гольдин смотрел внимательно.

— Запомните простую вещь. Гнойная хирургия действительно похожа на водопровод, но одной трубы мало. Надо ещё убрать мёртвые ткани и не повредить по дороге сосуд или нерв.

Я промыл полость тёплым физиологическим раствором без давления.

— Трубку подшить за оба конца. Повязку менять по промоканию. Количество и запах отделяемого записывать. Утром я осмотрю снова.

Мы вернулись к койкам.

Дальше шли быстро, пока в третьем ряду я не остановился у молодого солдата с осколочным ранением голени.

Повязка была почти сухая, но нога выше неё заметно отекла. Кожа бледная, с грязновато-жёлтыми и багровыми пятнами. Солдат жаловался не столько на боль в самой ране, сколько на распирание во всей голени.

Я осторожно надавил пальцами на кожу.

Под ними хрустнуло. Мелко и сухо, как снег под каблуком.

Крепитация.

— Сколько времени отёк растёт?

— С утра, — ответила Агеева. — Вчера такого не было.

Пульс был частый, лицо землистое. Отделяемого почти не было, зато из-под повязки тянуло сладковато-гнилым.

— Подозрение на газовую флегмону. Немедленно в отдельную подсобку. Больше никого туда не заводить. Отдельные инструменты, отдельные фартуки. Всё использованное бельё после операции сжечь или отправить в дезинфекцию отдельно.

— В операционную не нести? — спросил Мухин.

— Нет. Чистую операционную закрывать ради него не будем. Гнатюк, подсобка готова?

— Почти.

— Значит, через пять минут должна быть готова.

Пока санитары переставляли стол, я осмотрел ногу ещё раз. Отёк не доходил до колена, крепитация определялась главным образом по передненаружной поверхности голени. Стопа была тёплой, пульс на тыльной артерии слабый, но ощущался. Возможно, процесс ещё оставался ограниченным.

Я не стал обещать себе, что сохраню ногу. При газовой инфекции подобные обещания быстро превращаются в эпитафии.

Больному дали хлороформ. На этот раз наркоз требовался полноценный, хотя и с постоянным контролем пульса и дыхания.

Я сделал длинные продольные разрезы над поражёнными мышечными ложами, рассёк напряжённые фасции и раскрыл глубину. Из тканей вышли пузырьки газа. Часть мышц была тусклой, серо-бурой, не кровила и не сокращалась при раздражении.

Эту мышцу я иссекал без жалости.

Там, где волокна оставались красными, кровили и сокращались, я их сохранял. Проверил соседние ложа. К счастью, задняя группа мышц выглядела жизнеспособной, выше колена изменений не было.

— Смотрите, — сказал я врачам. — Эти микробы размножаются без доступа воздуха. Воздух им враждебен, но сам по себе больного не спасёт. Спасает удаление всей мёртвой ткани. Если оставить хоть один погибший мышечный карман, инфекция пойдёт дальше.

— Ампутация? — спросил Гольдин.

— Пока нет. Процесс ограничен передней группой. Но это решение действует только до следующего осмотра. Отёк поднимется выше, появится новая крепитация, потемнеет стопа или начнёт падать пульс — ампутируем без разговоров.

Рану оставили полностью открытой. Никаких плотных тампонов. Только рыхлая марля и свободный отток.

— Отдельный пост, — приказал я Агеевой. — Пульс, температура, дыхание и граница отёка каждый час. Границу отметить чернильным карандашом прямо на коже. Через два часа я осмотрю снова. Потом ещё через четыре. Ночью при малейшем ухудшении будить меня или звать Вельского.

После операции подсобку закрыли. Инструменты отправили в отдельное кипячение, фартуки сняли у двери, пол и стол залили дезинфицирующим раствором. Обычные перевязки там больше не проводились.

К первичному осмотру мы вернулись только после короткой передышки.

Теперь шли ещё быстрее. Я повторил:

— Ищем только очевидную угрозу жизни. Всё остальное помечаем и возвращаемся завтра.

На большинство уходила минута, иногда меньше. Лицо, несколько слов, дыхание, пульс, температура по журналу, живот, состояние конечности, запах и вид повязки. Если ничего тревожного — дальше. Если сомнение — ставили знак в журнале и открывали повязку.

Несколько раз приходилось останавливаться.

У одного обнаружили начинающийся затёк под лопаткой. У другого шина пережимала отёкшую голень и пальцы уже синели. У третьего под повязкой продолжалось медленное венозное кровотечение. Ещё двоих я перевёл в группу тяжёлых из-за лихорадки и спутанного сознания.

Второй рабочий стол мы так и не развернули. Аврала не было, а превращать перевязочную в потенциальную зону заражения ради нескольких сэкономленных минут я не собирался. Подготовительный стол за перегородкой уберет часть простоев, и этого пока хватит.

Потом начали сортировку. Гнатюк с санитарами передвигал койки и перекладывал людей по нашим пометкам. Барак ворчал, скрипел, ругался и понемногу приобретал осмысленный вид.

Выздоравливающие ушли в более тихий конец. Тяжёлые оказались ближе к перевязочной. За ширмы возле сестринского места перенесли четверых.

Пожилой солдат с перитонитом умер ближе к вечеру. Агеева успела дать ему морфий, Зимина сидела рядом и смачивала губы. Вынесли его вдоль стены через дальний торец. Большинство раненых даже не заметили.

К сумеркам мы добрались только до середины барака.

Керосиновые лампы зажгли рано. Я выпил стакан чая, не почувствовав вкуса, и продолжил.

Последнюю койку осмотрел уже около половины девятого вечера.

Это не был настоящий полный обход. Я не знал ещё половины диагнозов, не видел многих ран и не прочёл большинство историй болезни. Но теперь хотя бы понимал, где лежат люди, способные умереть этой ночью, кому нужна операция утром, кого можно перевести в выздоравливающие и чьи повязки допустимо не трогать до завтра.

Гольдин писал без остановки и извёл, кажется, половину журнала.

Перед уходом я снова осмотрел больного с газовой флегмоной. Граница отёка не поднялась выше чернильной линии. Новая крепитация не появилась. Пульс оставался частым, но не слабел. Мышцы в открытой ране выглядели так же, как после операции.

Пока держались.

Больного после перевязки бедренной артерии тоже проверил. Он пришёл в сознание, пил тёплый чай по ложке. Пульс снизился до ста двадцати. Стопа оставалась бледной и прохладной, но пальцами он шевелил и прикосновение чувствовал.

Не победа. Но и не поражение.

Когда я наконец надел сюртук, спина не разгибалась, пальцы правой руки сводило, в глазах рябило от белой марли и серых лиц.

Я пошёл через тёмный двор в контору к Сазонову. Мне сказали, что он еще здесь.

Он сидел при лампе над теми же ведомостями и, по-моему, за весь день почти не вставал.

Я доложил коротко:

— Утром аррозивное кровотечение из поверхностной бедренной артерии. Сосуд перевязан выше и ниже повреждения. Больной жив, стопа пока жизнеспособна, наблюдаем. Кроме того, три вмешательства: вскрытие флегмоны предплечья, контрапертура глубокого затёка бедра и радикальная обработка газовой флегмоны голени. Газовый больной пока без распространения выше колена, но вопрос об ампутации не снят.

Сазонов поднял глаза.

— Ясно.

— Ещё первично осмотрены все двести шесть человек. Именно первично, подробный обход начну завтра. Отделение разделено на зоны. Введено отмачивание присохших повязок. Гипертонические повязки пока только на десяти больных, с учётом результатов. Подготовительный стол отделён от рабочего. Второй рабочий будем разворачивать только при аврале. Газовых изолировали в отдельной подсобке. Умерших носят в обход.

— Списки на выписку?

— Завтра к полудню. Сегодня я физически не успел проверить кандидатов как следует.

Сазонов слушал не перебивая.

— Всё верно делаете, — сказал он наконец. — Всё по уму. Энергии в вас много, доктор, дай бог каждому. Только, боюсь, особой пользы от этого не будет.

— Это почему же?

— Потому что вы у себя в бараке наведёте порядок, а война завтра привезёт ещё тридцать таких же. И послезавтра ещё. Вы порядок строите, а поток его размывает. Я здесь это уже год наблюдаю.

Он снял очки и потёр переносицу.

— Хотел бы ошибиться. Искренне хотел бы. Работайте. Да, в общей ординаторской вам отведён стол у окна. Бумаги держите там, а не в бараке. В бараке бумаги гниют вместе со всем остальным.

Спорить я не стал.

Отчасти он был прав. Порядок в одном бараке войну не лечит.

Я попрощался и вышел.

Двор лежал тёмный. Из окон терапевтического корпуса доносился глухой кашель. Возле мертвецкой снова стояли сани.

У ворот я поднял воротник и зашагал к дому.

Десять минут по морозу немного вправили голову. День вышел суматошный, но не бестолковый. Я не вылечил двести человек и даже не разобрался толком с большинством из них. Зато теперь знал, кто может умереть ночью и почему.

Настоящая работа начнётся завтра.

По дороге я зашёл в аптеку и купил аптекарские весы. Они мне ещё пригодятся.

Потом свернул в наш двор и остановился.

Нет, сон пока откладывался.

У поленницы, притопывая на снегу и пряча руки в рукава, стояли трое мужчин. Лицом к моей лестнице и явно кого-то ждали.

Увидев меня, они разом подобрались.

Объявление вышло в утреннем номере.

Значит, по мою душу.

Один здоровенный, в картузе, двое поменьше. Хм, точно не грабители: грабители не топчутся час на морозе у чужой поленницы, да и лица не те. Лица просительские. Время подходящее, в объявлении стояло с семи до девяти. Стоять на таком морозе — само по себе рекомендация.

— Ко мне, господа? По объявлению?

— Так точно, — ответил за всех самый плечистый и, несмотря на холод, стянул с головы помятый картуз.

— Тогда порядок такой. Я поднимаюсь, вы заходите по одному. Кто первый пришел, тот первый и идет. Остальные ждут во дворе.

Разговаривать я решил во второй квартире. В свою пускать незнакомых людей не хотелось, а эту им все равно показывать. Я принес от себя лампу, табурет и банку крупной соли, лампу поставил на подоконник. Печь топилась, лед со стекол сползал, но от стен еще тянуло холодом. Лампу я поставил так, чтобы свет падал на дверь: кто входит, тот весь на виду. Старый прием, работает безотказно.

Первым вошел мужчина неопределенного возраста в потертом пальто. Снял шапку и поклонился. Взгляд заискивающий, бегающий.

— Прохор Зотов, господин доктор. Бывший ротный фельдшер. Имею опыт по земской больнице. Фармакопею знаю-с, латынь разумею.

Говорил он хорошо, но от него тянуло мятными леденцами. Дешевый способ перебить вчерашний перегар. Лицо одутловатое, на носу и щеках красная сеточка лопнувших капилляров. Стаж у сеточки многолетний.

— В земской я при докторе Успенском состоял, в Костромской губернии, — частил он дальше. — Порошки развешивал, микстуры готовил по прописям, банки ставил, кровь пускал. Все могу-с, вы только испытайте.

Может, и состоял. Может, даже развешивал. Лет десять назад, пока не начал злоупотреблять.

— Фармакопею, значит, знаете, — вздохнул я. Не хотелось поступать жестко, но куда деваться. А может, и что-то поймет сейчас. Маловероятно, но все-таки.

— Руки вперед вытяните. Пальцы растопырьте.

Он сообразил, к чему это, и на секунду замялся. Но руки вытянул, что делать. Кончики пальцев мелко, противно дрожали.

— Это с холоду, господин доктор, — быстро сказал он, заметив мой взгляд. — Второй час во дворе стоим-с.

— С холоду дрожь крупная, всем телом. А такая — от другого. Я писал в объявлении: трезвость. Увы. Ступайте.

— Господин доктор, — он понизил голос, — я ведь и за тридцать пойду. И за двадцать пять, на испытание. Вы человека без куска хлеба оставляете.

— Кусок хлеба у вас есть, вы его пропиваете. Это разные вещи.

Он приоткрыл рот, собираясь возразить, посмотрел мне в лицо и передумал. Махнул рукой, как человек, которому отказывают не в первый раз, и побрел вниз по лестнице. Внизу хлопнула дверь.

Жаль его? Да, конечно. Но я не могу поставить под угрозу жизни больных. Уйдет в запой, температурный режим помещения нарушится, и конец всему.

Вторым поднялся здоровенный плечистый парень с широким простодушным лицом, тот самый, что отвечал за всех во дворе.

— Трофим Шилин, вашбродь! Санитаром был, в Первом Сибирском корпусе! Силы во мне много: тяжести носить, полы драить, дрова колоть — все могу. Как вол работать буду!

Он стоял посреди пустой кухни, как шкаф, и мял в руках картуз.

— Где раненых таскал?

— Под Ляояном, вашбродь, и на Шахэ! С позиций до перевязочного, по восемь верст случалось. Двоих разом уносил, коли легкие.

— Верю.

— А еще я, вашбродь, покойников не боюсь! Иные брезгуют, а мне что. Человек и человек.

— Ценное качество.

Я посмотрел на его руки. Крестьянские, привычные к плугу и топору. Пальцы толстые, как сардельки, под обломанными ногтями многолетняя грязь, которую не возьмет никакое мыло.

— Сила — это хорошо, Трофим, — сказал я мягче, чем собирался. — А весы аптекарские знаешь? Миллиграммы отмерить сумеешь?

— Никак нет, вашбродь! — бодро гаркнул он. — Но вы покажите, я мигом обучусь!

Не обучится. Мужик честный, работал бы как вол, тут он не соврал. Только гирьку в полграна он этими пальцами даже не подденет. В барак бы его, санитаром, — там бы ему цены не было. Но в барак нанимаю не я, а сюда он не годится. Ему бы труд попроще, а у меня не дровяной склад.

— Подожди пару дней. Мне сперва нужен человек с опытом. Если никого не найдется, поговорим с тобой еще раз.

Он потоптался, надел картуз, снова сдернул его на прощание. Просиял так, будто его уже взяли, и загрохотал сапогами по ступеням.

Двое из троих мимо. Что ж, объявление свою работу сделало: отсеяло город до трех человек, а дальше уже приходится самому.

Третий вошел тихо. Жилистый мужчина лет тридцати пяти, одет бедно. Шинель, старая выцветшая гимнастерка без погон, стоптанные сапоги. Но гимнастерка выстирана, воротничок подшит свежей белой тканью, а сапоги вычищены дегтем до блеска. Бедность бывает разная. Эта опрятная.

— Имя?

— Семен Лутков, господин доктор.

Голос спокойный, без заискивания. Он молча достал из-за пазухи сложенный вчетверо лист.

— Рекомендация от старшего ординатора Мукденского госпиталя. Работал старшим санитаром, прикомандированным к аптеке. За провизора не могу, но кое-что умею. Помогал во всем.

Я развернул лист. Бумага настоящая: штамп госпиталя, подпись, казенные обороты. Но больше бумаги мне понравились его руки. Жесткие, рабочие, с аккуратно подстриженными чистыми ногтями. На войне чистые ногти не щегольство, а характер.

— Почему из Мукдена ушел?

— Ранен был. В плечо, выздоровел, но в строй не вернули, списали в тыл. С тех пор кормлюсь поденной работой: грузил на станции, дрова пилил. Работа эта не по мне, я к аптечному делу привык. Да хоть бы даже не в аптеке работать, а чем-то поприличней заниматься.

— Что в аптеке делал?

— Посуду мыл и стерилизовал. Порошки растирал в ступке и развешивал, под надзором провизора. Сигнатуры клеил, растворы разносил по отделениям. Спирт принимал и сдавал по записи, до золотника. За полгода недостачи не случилось ни разу, о том в бумаге сказано.

Про спирт он ввернул не зря. Понимает, о чем на самом деле спрашивают, когда спрашивают про аптеку.

— Сигнатуры читать умеешь?

— Печатные разбираю. Латыни не знаю, но названия помню на вид: где кислота, где опийная настойка, где наружное. Путать их нельзя, с этого в аптеке служба и начинается.

Правильный ответ. Хуже нет помощника, который знает наполовину и стесняется переспросить.

Из саквояжа я достал деревянную коробочку с латунными весами и набор гирек размером с ноготь. Рядом поставил соль.

— Отвесь мне один скрупул и два грана. Соль вон из банки.

Скрупул и два грана — это чуть больше грамма с третью. На глаз такое не отвесишь, тут либо умеешь работать с весами, либо нет.

Семен не суетился. Проверил, ровно ли стоит коромысло, взял пинцет, привычным скупым движением подцепил крошечные гирьки и положил на чашу. Потом кончиком ножа отсыпал соль на другую, по нескольку крупинок за раз, пока стрелка не замерла посередине. Ни одна крупинка не упала мимо.

Я удовлетворенно кивнул. Семен тем временем окинул взглядом пустую кухню и закрытую дверь в комнату.

— Господин доктор, — вдруг сказал он, кивнув на дверь. — Если вы тут аптеку под мази или капли разворачивать думаете, пустая комната вам не сгодится. Полки нужны.

Я прищурился:

— И что предлагаешь?

— Плотницкое дело я от отца знаю, рукастый. Инструмент свой есть. Купите сосновых досок и гвоздей, я за день ту комнату от пола до потолка полками зашью. Хоть под банки, хоть под бутыли. Все по отвесу сделаю, не рухнет. Даже красиво будет, глаз порадуется.

Идеальный кандидат. Чистоплотный, исполнительный, аптекарь и плотник одновременно. Такие на дороге не валяются.

— Условия такие. Жалованье сорок рублей в месяц. Жить будешь здесь же, на кухне, койку купишь себе сам. Деньги на еду выдаю отдельно. Но два правила. Первое: ни капли спиртного. Ни по праздникам, ни с мороза. Второе: все, что происходит в этой квартире, все, что мы тут будем варить, резать или прибивать, — тайна. От всех. Понял?

— Понял, господин доктор. — Семен серьезно кивнул. Ни удивления, ни лишних вопросов.

— Спрашивай, если есть что.

— Один вопрос. Харчи — сам себе готовлю?

— Сам, на этой плите. Деньги на еду отдельно, я сказал. Пить чай ко мне не набивайся, я его пью один.

— Понял, — повторил он, и мне показалось, что в глазах у него мелькнуло что-то похожее на одобрение. Наверное, правильно, что я поначалу выгляжу суровым. Таков привычный образ хорошего начальника. А дальше посмотрим. Все будет зависеть от него.

— Ночевать когда переберешься?

— Завтра с утра, если позволите. Койку днем куплю на толкучке, а до этого и на полу перебьюсь, у печи. Мне не привыкать.

— Полки по трем стенам, от пола до потолка. Проходы чтобы остались, у окна место под стол. Печь топить придется так, чтобы держалось тепло, но не жара. Градусник повешу сам и покажу, что мне нужно. Даже не один градусник, а несколько. Вдруг один сломается.

Семен кивал, глядя уже не на меня, а на стены. Прикидывал доски.

Внизу загремело, по лестнице затопали, и в дверь просунулся Ковалев.

— Господин доктор, принимайте товар.

Двое китайцев-грузчиков втащили одну за другой четыре корзины, переложенные соломой. Склянки с широким горлом, литровые бутыли, аптечные банки. Я вынул одну наугад, посмотрел на свет, провел пальцем по горлышку. Чистая, без сколов. Вынул еще пару из другой корзины, потом из третьей. То же самое. Ковалев наблюдал молча и спокойно. Понимал, что принимают товар, а не проверяют его честность. Первая партия, сотни полторы.

Семен, не дожидаясь распоряжения, принял у грузчиков последнюю корзину и отнес в комнату сам.

Ковалев подал бумажку с расчетом: цена, его пять процентов, все столбиком, копейка в копейку. Я расплатился.

— Прохор Данилович, еще дело. Сосновых досок на полки в комнату и гвоздей к ним. Сколько надо, он скажет. — Я кивнул на Семена. — Как привезут, начнет работать.

Ковалев смерил Семена взглядом. Кивнул.

— Доски сухие надо, — сказал Семен. — Сырая сосна поведет, полки перекосит. И гвоздей два размера.

— Есть у меня сухая, с лета лежит, — отозвался Ковалев. В голосе у него появился интерес. — Завтра утром сделаем.

Эти двое, думаю, договорятся.

Семен ушел ночевать к себе: кухня за сутки прогрелась только до того, что вода в ведре перестала замерзать. Решили, что утром он придет с вещами и возьмет на себя обе печи.

Я запер двери и вернулся к себе. Стянул сапоги, сел на кровать и прикинул, что дальше. Посуда есть, человек есть, завтра будут доски. Еще нужны спиртовка, кастрюли, сито, марля, воронки, градусники — это все покупается за день в любой лавке и подозрений не вызывает. Труднее будет с остальным, но об этом голова пусть болит потом. Сначала полки, тепло и чистота.

Снизу, из лавки, глухо доносилось, как Ковалев двигает ящики, закрываясь на ночь. Надежный дом. Для того, что я затеял, лучше не найти: хозяин молчит, потому что ему платят, сосед на площадке теперь свой, а больше тут никого.

Дело сдвинулось. Я загасил лампу и уснул раньше, чем успел додумать мысль до конца.

Утром я вышел затемно, и Семен уже стоял у лестницы. С солдатским мешком за плечом и деревянным ящиком в руке — инструмент, надо полагать. Мешок тощий: все имущество человека умещалось за одним плечом. Пришел раньше, чем уговаривались.

Я отдал ему ключ, показал сарай с дровами и бочку у крыльца.

— Первым делом обе печи. Потом перемой все склянки в горячей воде с содой, просуши и расставь у теплой стены. Еда — вот, на первые дни. — Я дал ему три рубля. — Вернусь вечером, проверю.

— Слушаюсь.

Улица просыпалась. У пекарни грузили в сани лотки, китаец-водовоз долбил лед на бочке, от вокзала тянулся обоз. У госпитальных ворот стояли сани, и по двору уже несли носилки. Здесь утро начиналось раньше, чем везде.

В восемь я сидел в кабинете главного врача, на том же стуле у стены. Табачный дым висел слоем уже с утра. Дежурный докладывал по журналу: за ночь поступило восемь, самотеком с вокзала, — трое обмороженных, двое кишечных, трое раневых. Умерло четверо, из них двое во втором хирургическом, у меня. Один — тот, вчерашний, с упавшей температурой: с ним все было понятно еще на утреннем докладе. Второй — запасной с гангреной, из-за ширмы.

— Принятые с поезда размещены, — закончил дежурный.

— Ясно, — сказал Сазонов. — Дальше.

Происшествий за ночь не случилось, если не считать очередной драки в пятой палате непонятно из-за чего. Драчуны получили подзатыльников от санитаров, и их развели по разным углам.

Лебедева повторила про перевязочные материалы, теми же словами, что вчера, и с тем же результатом. Шульц доложил, что спирта отпущено все, что можно, и вставил, что расход по-прежнему превышает всякое разумение; на него привычно не обратили внимания. Явно намекал, что надо как-то бороться с воровством, но пока без толку. Гуров доложил про дрова и про дезинфекционную камеру, в которой текла вода.

Все одно и то же. Новое утро почти повторение прошлого.

Сазонов распорядился насчет операционной: с десяти Вельский, с двух Левицкий.

— У меня три случая, — сказал Вельский. — Резекция плеча и два осколочных. Прошу до двух операционную не занимать и наркотизатора дать одного на все три.

— Вадим Александрович, списки на выписку сегодня будут? — спросил Сазонов.

— К полудню будут.

Он кивнул и перевернул лист. Госпитальная машина скрипела, но крутилась.

Я слушал вполуха и смотрел через стол на Вельского.

Сначала смотрел от нечего делать. Потом внимательно.

В кабинете стоял полумрак. При таком свете зрачки у любого человека расширены. У Вельского они стояли точками. Булавочные головки за стеклами золотого пенсне.

И он чесался. Не как нервный человек, а мелкими, смазанными движениями, будто его щекотал пух: потер кончик носа, тронул шею над воротничком, провел ногтем по тыльной стороне ладони. Через минуту опять нос. Сам он этого, судя по всему, не замечал.

При этом говорил он внятно и по делу. Спорил с Сазоновым, называл цифры, торговался за операционную. Руки, по обыкновению, держал на столе — длинные, белые, ухоженные. Голова работала.

Морфий. Он дает выброс гистамина в кровь, кожа зудит, и человек под дозой постоянно, бессознательно почесывается. Эту моторику я знаю. К ней прилагался цвет лица: сероватый, восковой, пока несильно, но заметно, если знать, куда смотреть. И сухая кожа. Вчера я ничего этого не увидел, потому что не обратил внимания, было не до того. Сегодня посмотрел.

Удивляться, кстати, нечему. Морфий в госпитале — вещь такая же привычная, как йод. Шприц в каждом отделении, ампулы под отчет, но отчет пишет тот же, кто назначает. Врач работает много, спит мало, и однажды пробует снять усталость самым простым и доступным способом. Помогает. Потом помогает еще раз. А через полгода он уже не усталость снимает, а глушит ломоту и врет себе, что бросит когда захочет. Я таких видел. Заканчивают все одинаково.

Оперирует он, судя по разговорам, хорошо, и отделение у него образцовое. Пока. Морфинист за операционным столом — это может быть ненадолго.

Очень интересно, однако. Старший ординатор чистой хирургии, оперирует каждый день. Знают об этом коллеги? Или знают и молчат, потому что говорить себе дороже?

Я отвел глаза. Не мое дело. Точнее, пока не мое.

Расходились после совещания все разом, в дверях стало тесно. Вельский прошел мимо, кивнул мне, будто хотел что-то сказать, но передумал. Вблизи стало видно то, что скрадывал полумрак: кожа на скулах сухая, с мелким шелушением, но воротничок свежий, запонки золотые. Аккуратный человек. Аккуратные держатся дольше всех — зато потом быстро летят в пропасть.

Барак за сутки не стал раем, но порядка всё-таки стало больше. Уже что-то.

Я собрал в ординаторской отделения всех, кого можно было ненадолго оторвать от работы: Гольдина, Мухина, Снегирёва, Савельева и старшую сестру Агееву.

— Времени мало, поэтому коротко. С сегодняшнего дня вводим два новых правила. Первое касается свежих огнестрельных ран. Узкую сквозную пулевую рану без перелома, сильного кровотечения, размозжения, занесённой грязи и кусочков ткани без нужды не расширяем. Чистая повязка, покой и наблюдение. Но осколочные, рваные и загрязнённые раны наглухо не зашивать. Особенно если внутри обрывки шинели, земля, раздробленная кость или мёртвая ткань.

Гольдин осторожно поднял руку.

— Про вторичный шов писали. Я читал. Но у нас так не слишком принято.

— Потому что со швами торопятся. Хирургу хочется закончить работу красиво — стежок к стежку, сверху чистая повязка. А что осталось в глубине, снаружи уже не видно. Через два дня под этой красотой гнойный затёк. Иногда гнилостная флегмона, а если особенно не повезёт, газовая.

— А если рана на вид чистая? — спросил Мухин.

— Тогда не трогаем без показаний. Но если рана была слепая, осколочная, с размозжёнными краями, наружная чистота ничего не значит. Раскрываем, убираем инородные тела и всё явно нежизнеспособное. Сосуды, нервы и здоровую мышцу бережём. Рану оставляем открытой.

— А зашивать когда?

— Не по календарю. На четвёртый или пятый день только осматриваем. Если нет гноя, некроза, нарастающего отёка и жара, края можно сблизить отсроченными швами. Уже нагноившуюся рану закрываем позднее, после полного очищения и хороших грануляций. Хоть через неделю, хоть через две. Запирать инфекцию внутри ради красивой повязки я не позволю.

Я взял со стола резиновую трубку от кружки Эсмарха.

— Теперь второе. Некоторые глубокие гнойные раны будем промывать продолжительно. Именно некоторые, а не все подряд. Если рана поверхностная и отделяемое свободно выходит, бутыль над ней не нужна.

Я положил трубку на стол и провёл пальцем от одного её конца к другому.

— Тонкую трубку вводим в верхнюю часть полости. Внизу должен быть широкий свободный отток: через рану, дренаж или контрапертуру. Раствор входит сверху, проходит через полость и стекает в отдельный сосуд. Если жидкость входит, но не выходит, систему немедленно перекрыть и звать врача. Иначе вместо промывания получим новый затёк.

Савельев кивнул.

— Это верно, господин доктор. Присохшую повязку отдирать — самое жуткое дело. Марля к мясу прикипает. Иной санитар нарочно рвёт разом, чтобы короче мучить, а там кровь.

— Присохшие повязки больше не срывать. Сначала отмачивать тёплой кипячёной водой или солевым раствором. На грязные, отёчные раны будем по показаниям класть пятипроцентные солевые повязки. Но не на всё отделение и не навечно. Как только рана очистится и появятся хорошие грануляции, крепкий раствор отменяем.

Снегирёв поправил очки.

— А для постоянного промывания что брать? Марганцовку?

— Первое время только тёплый стерильный физиологический раствор. Марганцовку круглые сутки лить не будем. Она может повредить живую ткань. Если понадобится антисептическое промывание, раствор приготовит Шульц по точному весу. Никаких «бледно-розовых» и «чуть покрепче» на глаз.

Снегирёв молча кивнул.

— Вопрос не только в растворе, — продолжил я. — Нужны трубки, бутыли, стойки и сосуды для стока. Тихон Кузьмич, это вам. Кружки Эсмарха, катетеры, дренажи, всё подходящее. Бутыли от литра и больше. Штативы можно сколотить из досок, но каждая бутыль должна висеть надёжно. Под койку ставить таз или банку для отработанного раствора.

Савельев прикинул, шевеля губами.

— Кружек Эсмарха на цейхгаузе десятка полтора, знаю, где лежат. Катетеры сыщем. Бутыли у провизора попрошу, из-под растворов. Он их копит, ничего не выбрасывает, запасливый. Только на всё это добро нужно требование. По форме, с подписью, иначе Гуров и разговаривать не станет.

— Требование напишу сегодня. Начнём с трёх самых тяжёлых больных, у которых глубокие полости и плохой отток. Дарья Семёновна, сестрам объяснить: следить не только за каплями сверху, но и за тем, что выходит снизу. Записывать время, сколько раствора вошло и сколько приблизительно вышло. Если дренаж перестал пропускать, не проталкивать его проволокой и не лить сильнее. Перекрыть бутыль и позвать врача или фельдшера.

— Объясню, — сказала Агеева. — Уследим.

— И кожу вокруг раны смазывать вазелином. Иначе постоянная сырость её разъест.

Гольдин поднял руку, как гимназист.

— Вадим Александрович, а в историях это как записывать? Раньше писали «перевязка», и всё.

— Коротко, но точно. Состояние раны, количество и вид отделяемого, запах, отёк, что иссечено, какой дренаж поставлен, чем и сколько промыто. Для систем отмечать, свободен ли отток. Через месяц у нас должны быть не впечатления, а результаты.

Я оглядел всех.

— Вопросы кончились? Яков Наумович, кто первый на столе?

— Осколочное бедро. Ранен три дня назад, вчера доставлен поездом. Рана зашита ещё в Мукдене. Температура тридцать девять и две, отёк поднялся выше колена.

— Вот на нём и покажу. Готовьте. И ещё: списки на выписку я обещал Сазонову к полудню. Яков Наумович, допишете по вчерашнему обходу, я проверю и подпишу.

— Уже почти готовы.

Готовили быстро, по вчерашнему порядку. На первом столе солдата раздевали, снимали старую повязку и мыли ногу. На втором раскладывали отдельный комплект инструментов. Следующего больного пока оставили на носилках за перегородкой, чтобы не готовить его рядом с открытой гнойной раной.

Я вымыл руки, обработал их спиртом и подошёл к столу.

Нога распухла до колена, кожа блестела и была натянута. Швы лежали часто и ровно, стежок к стежку. В Мукдене его зашивал аккуратный доктор. Возможно, тогда рана казалась чистой. Возможно, торопились освободить стол перед следующим эшелоном. Теперь под аккуратными стежками зрела беда.

Мухин наложил маску, начал подавать хлороформ и вслух считать дыхание. Я проверил пульс, дождался, пока солдат перестал отвечать, и снял первый шов.

Из-под стежка сразу выступил густой жёлто-зелёный гной. Затем его вытолкнуло сильнее, вместе с пузырьком воздуха и тяжёлым гнилостным запахом. Гольдин рядом невольно задержал дыхание.

— Смотрите, — сказал я. — Вот почему сомнительную осколочную рану нельзя запирать наглухо. Не потому, что любой шов преступление, а потому, что под ним мы теряем возможность наблюдать и обеспечивать отток.

Я снял остальные швы и развёл края. В глубине обнаружился карман, уходивший вниз и назад по бедру. Кожа вокруг была отёчной, но резать по всей границе отёка не требовалось. Я продлил разрез вдоль раневого канала, раскрыл гнойный затёк и рассёк напряжённую фасцию над размягчённым участком.

Ножницами и пинцетом удалил серые лоскуты клетчатки, обрывки фасции и мышцу цвета варёного мяса. Она не сокращалась от прикосновения и почти не кровила. Жизнеспособные мышечные пучки оставлял, даже если выглядели ушибленными. Крупных сосудов и нервов осколок, по счастью, не задел.

Несколько мелких сосудов закровили. Я перевязал их кетгутом.

Гольдин стоял рядом без дела и старался не мешать.

— Пульс считайте.

Он приложил пальцы к запястью.

— Сто двенадцать. Частый. Пока наполненный.

— Следите, чтобы не становился нитевидным. Мухин, дыхание?

— Ровное. Двадцать два.

В нижней части полости оставался глубокий карман. Через основной разрез он опорожнялся плохо. Я нащупал безопасное место, сделал небольшую контрапертуру и вывел через неё широкий резиновый дренаж.

В верхнюю часть полости уложил тонкую трубку с боковыми отверстиями.

— Когда принесут штатив, сюда пойдёт физиологический раствор, — сказал я. — Сверху через тонкую трубку, снизу свободный отток через дренаж. Под койку поставить отдельную банку. Пока системы нет, промывать тёплым солевым раствором из шприца каждые два часа. Без давления. Сколько ввели и сколько вышло, записывать.

Я ещё раз промыл полость, пока вытекающая жидкость не стала заметно чище. Глубоко рану не тампонировал, чтобы не перекрыть отток. Края рыхло прикрыл марлей, смоченной пятипроцентным солевым раствором, и наложил сверху впитывающую повязку.

Швов не накладывал.

— Первые сутки пульс и температуру каждые четыре часа, — сказал я. — Следить за отёком выше колена, болью, цветом кожи и запахом отделяемого. Если отёк пойдёт вверх, пульс участится или появится крепитация, сразу за мной. Повязку менять по промоканию, но без лишнего тормошения раны. Пить давать часто, понемногу.

Я выпрямился и посмотрел на раскрытую рану.

— На пятый день только осмотрим. Если не будет нового некроза, гноя и нарастающего воспаления, можно будет подумать о сближении краёв. Если рана останется грязной, будет лежать открытой столько, сколько потребуется. Обещать, что через две недели он уйдёт своими ногами, я не стану. Но кость и сустав, похоже, целы. Если остановим инфекцию, ногу сохраним.

Гольдин уже писал.

— Иссечение нежизнеспособных тканей, раскрытие затёка, контрапертура, два дренажа, промывание физиологическим раствором, — продиктовал я. — И отдельно отметьте, что рана поступила ушитой.

Он поставил точку.

— Записал.

— С сегодняшнего дня записываем всё. Теперь следующего.

* * *

Наутро после доклада дежурного Сазонов снял очки и сказал:

— Все свободны, господа. Вадим Александрович, задержитесь. Леонид Аркадьевич, вас тоже прошу.

Приехали. Кажется, я знаю о чем пойдет речь. О нарушении привычных методов лечения.

За вчерашний день мы раскрыли еще две раны, зашитые на этапах, и обе с гнойными затёками. В скорбных листах я оба раза велел записать, что рана поступила ушитой. Госпиталь маленький, какая бы тысяча человек в нем ни лежала, и к вечеру про снятые швы говорили уже, наверное, и в прачечной.

Врачи выходили, косясь на нас с любопытством. Гуров унес свой стакан в подстаканнике. Левицкий в дверях обернулся, поймал мой взгляд и едва заметно пожал плечами: не знаю, мол, что к чему. Дверь закрылась.

Вельский остался сидеть, где сидел, напротив меня, руки на столе. Сазонов отодвинул ведомости, достал папиросу, размял ее и не закурил.

— Разговор без протокола, — сказал он. — Леонид Аркадьевич вчера изложил мне соображения о порядках во втором хирургическом. У меня и своих вопросов накопилось. Давайте разберемся сейчас. Леонид Аркадьевич, извольте.

Вельский заговорил. Абсолютно спокойно Так говорят люди, которые полностью уверены в результате.

— Начну с малого, Глеб Ермолаевич. Вадим Александрович распорядился заносить в скорбные листы, что раны поступают к нему ушитыми. Контекст очевиден. Намек на то, что лечение было проведено неправильно. Это не наблюдение. Это оценка работы врачей на этапах, занесенная в казенный документ. Любая комиссия прочтет ее именно так.

— Комиссия прочтет правду, — сказал я. — Рана была ушита, под швами оказался затёк. Что из этого предлагаете не записывать?

— Предлагаю не превращать историю болезни в обвинительный акт. Но это, повторяю, малое. Главное другое. — Он повернулся ко мне всем корпусом. — Вы отменили в своем отделении первичный шов. Свежие осколочные раны у вас лежат раскрытыми, в гнойном бараке, среди флегмон и гангрен. Соблаговолите объяснить, чем это лучше принятой практики.

— Погодите, Леонид Аркадьевич. — Сазонов положил папиросу на стол. — Сначала я кое-что скажу. Вадим Александрович, с дренажами, солью и промыванием спорить можно, однако ход мысли мне понятен. И результаты за эти дни пока не хуже прежних, а прежние были такие, что хуже некуда. Но вот со швами я вас не понимаю. Если рана после вашей обработки чиста, отчего не зашить ее сразу? А если заражена, почему вы полагаете, что через четыре дня ее уже можно закрывать? Что за четыре дня меняется?

Вопрос он задал хороший.

— Меняется то, что я вижу, — сказал я. — В первые часы после ранения я не могу надежно отличить окончательно жизнеспособную ткань от обреченной. Никто не может. Мышца может выглядеть здоровой и омертветь к третьему дню, ушиб может расползтись в некроз. Иссекая рану, я убираю явно мертвое, но за сомнительное поручиться не в состоянии. А через несколько дней сомнительного не остается: что должно было погибнуть, уже погибло и видно глазом. Я оставляю рану открытой не для заживления, а для наблюдения. Это диагностический промежуток.

— Красиво, — сказал Вельский. — Именно. Вы называете свежую рану опасной для первичного шва, оставляете ее открытой в гнойном бараке, где сам воздух пропитан заразой, а через несколько суток объявляете безопасной и зашиваете. На каком, позвольте узнать, основании? Потому что она хорошо выглядит? Глубокая инфекция не обязана показываться вам в день, назначенный по календарю.

— Никакого шва по календарю нет. На четвертый или пятый день я только начинаю отбирать раны для закрытия. Смотрю дно, края, отделяемое, температуру, общее состояние. Большинство нагноившихся ран к этому сроку не подойдет и останется открытым дальше, хоть неделю, хоть три. Подойдут немногие.

— Допустим. А воздух барака? Вы держите раскрытую рану там, где рядом гниют флегмоны.

— Закрытой ране воздух барака не нужен, она свою заразу приносит с собой, в глубине, вместе с обрывками шинели и раздавленной мышцей. Ей хватает. А открытую рану от соседей защищает повязка, та же самая, что и зашитую. Разница одна: из открытой гной выходит наружу, из зашитой ему идти некуда, кроме как вглубь, по клетчатке.

— Тогда объясните, зачем отказываться от первичного шва у тех, которые подойдут? — Вельский чуть подался вперед. — По вашей же логике: раз рана через четыре дня оказалась чистой, значит, она была чистой и в первый день. Значит, ее можно и нужно было зашить сразу, и человек лежал бы с сухой повязкой, а не с раскрытым бедром среди гангренозных.

— Не значит, — сказал я. — Она оказалась чистой в том числе потому, что лежала открытой. Был отток, не было замкнутой полости, где раздавленная ткань преет под стежками при тридцати семи градусах. Заранее же отличить такую рану от той, что нагноится, я не могу. И вы не можете. И никто в этом госпитале. Вчерашний солдат с бедром тому пример: в Мукдене рану наверняка сочли чистой. Обработали, зашили стежок к стежку, работа аккуратная, я сам видел. Через три дня под этой аккуратностью стоял гной с газом. Если бы не швы, затёк вышел бы наружу на сутки раньше, и раскрывать пришлось бы меньше.

— Единичный случай. У всякой практики есть неудачи, из них не выводят правил.

— Из одного случая не выводят. Поэтому я и предлагаю считать. Сколько ран оставлено открытыми, сколько закрыто отсроченно, сколько нагноилось после закрытия, сколько пришлось раскрывать заново. Через месяц будут не мнения, а цифры. Мнения у нас у всех есть, толку от них мало.

— Цифры по гнойному бараку. — Вельский позволил себе половину улыбки. — Где умирает каждый третий. Богатый материал.

— Умирало много. Дайте срок, и посчитаем, сколько умирает теперь. Заодно и сравним.

Сазонов постучал пальцем по столу, и мы оба замолчали.

Он взял папиросу, посмотрел на нее и все-таки закурил. Дым пошел к потолку, к вчерашнему слою.

— Считать, — повторил он. — Это мне нравится больше всего, что я услышал за утро. Значит, так, господа. Второе хирургическое ведет раны по схеме Вадима Александровича: обработка, открытое ведение, отбор, отсроченное закрытие. Но с условиями. Первое: записывается все. Не только удачи. Каждая рана, которую вы отвергли для закрытия, каждая, которую пришлось раскрыть снова, каждый умерший. Если через месяц-другой цифры окажутся в вашу пользу, я первый подпишу отчет в управление, а вы сядете писать научную статью. Если против вас, схему похороним и вспоминать не будем. Второе: чистого отделения это не касается ни в какой части. Там порядок прежний. Третье: все потребное — материалы, посуда, штативы — только требованиями по форме, через Гурова. Никакой самодеятельности я покрывать не стану.

Вельский снял пенсне, протер стекла платком и надел снова.

— Глеб Ермолаевич, я обязан сказать. То, что вы разрешаете, есть опыт на раненых. В военное время, в переполненном госпитале, силами отделения, где из врачей один Вадим Александрович, а остальные — студенты. Существует принятая практика, она выработана школой и проверена десятилетиями. Полагаю, надлежит действовать по ней, а не изобретать. Я останусь при этом мнении и прошу считать, что я его высказал.

— Считаю, — сказал Сазонов без выражения. — Высказали. А теперь идите работать, господа, оба. У меня интендантство с утра, мне ваша наука сейчас роскошь.

В коридоре Вельский обогнал меня, коротко кивнул и ушел к себе. Проигравшим он не выглядел. Люди такого склада не проигрывают разговор, они его откладывают.

Я вернулся в барак и до полудня не вспоминал ни про Сазонова, ни про Вельского. Перевязки шли своим чередом, солдат с раскрытым бедром держался: температура тридцать восемь и четыре, отёк выше не пошел, промывание работало, банка под койкой наполнялась исправно. Жидкость шла уже не бурая, а мутно-желтая, и запах стал слабее. Для вторых суток совсем неплохо.

— Вошло за ночь около трех литров, вышло примерно столько же, — доложил Гольдин. Дважды дренаж переставал пропускать, сестра перекрывала бутыль и звала Кулагина. Оба раза отток восстановился сам, после перемены положения ноги.

— Хорошо. Сегодня к вечеру бутыль повесить и второму, с ягодичной флегмоной. И запомните на будущее, Яков Наумович: с этого дня вы этому солдату не только лечащий врач, но и счетовод при его ране. Каждая цифра потом пойдет в дело.

— Это в какое дело?

— В статью. Если доживем.

Гольдин посмотрел на меня, наверное, решив, что я шучу.

Около часа в барак заглянул Левицкий. Прошел между коек и нашел меня у перевязочного стола.

— Вадим Александрович, вы ведь не обедали? И вчера, подозреваю, тоже. Идемте к нам. У нас, знаете ли, своя кухня, не побрезгуйте.

Отказываться я не стал. Во-первых, есть хотелось со вчерашнего вечера. Во-вторых, с Левицким стоило поговорить, и лучше за столом, чем в коридоре.

Кухня у чистого отделения оказалась комнаткой при их корпусе. Плита, буфет, стол на шесть приборов под клеенкой. Хозяйничал повар, немолодой, с седыми усами, явно из бывших трактирных. Врачи чистой хирургии наняли его вскладчину и в госпитальную столовую не ходили, а прочие доктора бегали обедать кто в город, кто куда придется. Разумно устроились. Я бы на их месте сделал так же.

Борщ был наваристый, со сметаной, на второе котлеты с гречкой. Повар поставил тарелки, оглядел меня с сомнением, как оглядывают гостя из холерного квартала, и ушел к плите.

— Не обращайте внимания, — вполголоса сказал Левицкий. — Митрофаныч убежден, что от вашего барака воздух порченый. Мы его разубеждать не стали: он от страха перед заразой руки моет чаще нашего, а это в поваре главное достоинство.

Я ел и слушал.

— Я ведь московский, — говорил Левицкий, орудуя ложкой. — Университет кончал, потом клиника на Девичьем поле. А сюда пошел добровольно, представьте. Хотелось настоящей хирургии, не грыжи же всю жизнь оперировать. Настоящей получил, по горло. — Он усмехнулся в усы. — Я, Вадим Александрович, за вами третий день наблюдаю, не сочтите за дерзость. Методы ваши интересные. Только новые они. А врачебная публика, доложу я вам, консервативна до окаменения. У нас коллега один в Москве лет пять доказывал пользу резиновых перчаток, так его до седых волос звали чудаком. Вы к этому готовы будьте.

— Уже.

— Уже, — согласился он. — Утренний разговор, я так понимаю, был из этой серии. А вы, кстати, где кончали? По хватке сужу — военно-медицинская?

Врать не хотелось. Слишком легко проверить.

— Нигде, Константин Сергеевич. Я не поступал, по определенным обстоятельствам. Работал ассистентом у нескольких врачей, в Петербурге и не только. Хирургии учился у операционного стола, у людей с хорошими руками. Кое-что из их методов перенял, кое-что додумал сам.

Левицкий положил ложку. Секунды три он смотрел на меня так, будто я свалился с Луны.

— Позвольте… То есть как — не поступал? Вы же вчера при мне снимали швы с бедра и разбирали затёк так, что мне записывать хотелось.

— Вот так. Обстоятельства бывают разные.

Он еще подумал и махнул рукой.

— А, да какая, в сущности, разница, где врач учился. Лишь бы работать умел. Вы, похоже, умеете, а дипломов я в операционной ни разу не видел, там они не стерильны. — Он сам засмеялся своей шутке, потом посерьезнел. — Только имейте в виду: система армейская еще консервативней обычной. В клинике вас чудаком назовут, и все. А тут на всякое чудачество есть циркуляр, предписание и форма номер такая-то. Бумаги здесь главнее больных, вот что скверно. Сазонов, слава богу, из тех, кто это более-менее понимает, потому и воюет с интендантами, а не с врачами. Но у него есть свои границы.

Подходящий момент. Лучше не будет.

— Кстати, о консерваторах. — Я отодвинул тарелку. — Расскажите мне про Вельского. Утром у Сазонова он разбирал мои методы по косточкам. Спорил грамотно, надо отдать должное. Кто он вообще?

— Леонид Аркадьевич-то? — Левицкий пожал плечами. — Хирург хороший, без дураков. Старая школа: асептика, анатомия, никакой отсебятины. Отделение держит образцово, оперирует чисто, статьи пишет. И консервативен, как церковный староста. Для него принятая практика вроде символа веры: не потому свята, что верна, а потому верна, что свята. Он и меня поначалу воспитывал, я ведь люблю иной раз что-нибудь эдакое учудить. Не берите близко к сердцу. Он не со зла, он по убеждению. Идемте, кстати, покажу вам наше хозяйство, раз уж вы у нас в гостях. Посмотрите, как живет чистая хирургия, позавидуете.

Завидовать было чему. После моего барака их корпус выглядел другим ведомством. Крашеные полы, вымытые окна без наледи, в предоперационной никель под стеклом, запас марли на полках — у меня такой запас ушел бы за два дня. В операционной санитар протирал стол. Тихо, светло, просторно. Половина моих покойников здесь остались бы живы. Не потому, что тут доктора лучше. Потому что на одного больного тут приходится втрое больше всего: рук, марли, места, времени.

— Палаты у нас на послеоперационных, — говорил Левицкий, ведя меня коридором. — Нижних чинов после операции держим сутки-двое, потом в общие. Офицеров подольше.

Из крайней палаты слышался голос. Бодрый, раскатистый, привыкший к докладам. Левицкий заглянул, и мы вошли.

Палата на четыре койки, все заняты офицерами. У окна, на стуле возле крайней койки, сидел Вельский. Сидел свободно, нога на ногу, пенсне поблескивало. Не осмотр, не обход. Просто сидел и слушал.

Говорил штабс-капитан с забинтованным плечом, сидевший на койке поверх одеяла. Лет тридцати пяти, румяный, из тех, кому ранение чуть ли не в радость: и отличие, и отдых, и слушатели. Рядом молодой подпоручик с загипсованной ногой.

— … да что оборона, господа, вы послушайте, что в штабах творится! — Штабс-капитан даже здоровой рукой взмахнул. — Последняя новость, самая свежая. Ренненкампф с Бильдерлингом разругались вдрызг, в дым! Павел Карлович обвинил его, ни много ни мало, в трусости. При свидетелях, заметьте. Теперь они вовсе не разговаривают, сносятся через начальников штабов, как через переводчиков. Но это бы полбеды. На стыке их корпусов, возле деревни Ванцзявопу, осталась дыра версты в три. Три версты, господа, голого места! И ни тот, ни другой не желает посылать туда свои резервы: каждый считает, что это зона ответственности соседа. Я вам головой ручаюсь: начнись там у японцев прорыв, Бильдерлинг пальцем о палец не ударит, чтобы выручить Ренненкампфа. Скорее удавится. И наоборот, разумеется!

— Быть не может, — выдохнул подпоручик. — Чтобы из-за личных счетов…

— Голубчик, да в армии половина дел из-за личных счетов делается! Вы молоды, вы еще насмотритесь. У нас в корпусе интендант с начальником штаба два года не кланялись, так корпус два года получал сапоги на размер меньше. А тут не сапоги, тут целый участок фронта. Резервы стоят у обоих, стоят и греются. В штабе армии про эту дыру знают преотлично и делают вид, что ее нет: доложить наверх — значит признать, что два генерала грызутся, как торговки. Кому охота.

Третий офицер, немолодой капитан с перевязанной головой, поморщился.

— Вы бы, штабс-капитан, потише про такие вещи. Не в собрании.

— А что я сказал? — Рассказчик даже удивился. — Здесь все свои, все за одно дело кровь проливали. Не японцам же я рассказываю.

Левицкий тронул Вельского за плечо.

— Леонид Аркадьевич, простите, что отрываю. Вас Гуров спрашивал, требование на инструмент без вашей подписи не принимает.

— Сейчас иду, — сказал Вельский.

И не двинулся. Остался на стуле, лицом к штабс-капитану, и на лице у него было вежливое внимание. Штабс-капитан, польщенный, договаривал: про то, что заткнуть дыру нечем, кроме казаков, и про какого-то полковника, который лично докладывал и получил совет не умничать. Вельский дослушал до конца. До самой последней фразы. Только когда штабс-капитан откинулся на подушку, довольный собой, Вельский поднялся, пожелал раненым скорейшего выздоровления и вышел с Левицким.

Я задержался у двери на полминуты, сказал офицерам что-то дежурное и вышел следом.

Мне это не понравилось.

Через двор я шел медленно, хотя мороз подгонял. В голове крутилось одно и то же, и я дал ему прокрутиться до конца.

Само по себе — ничего. Врач сидит у койки раненого, раненый болтает, врач слушает. Офицеры в палатах всегда болтают, а этот штабс-капитан из тех, кто будет рассказывать штабные новости и глухому. Вежливость, скука, привычка к обществу почище барачного. Все объяснимо.

Но Вельского позвали по делу, и он не пошел. Старший ординатор, аккуратист, у которого все наверняка расписано по часам, сидел и дослушивал пустую болтовню про ссору двух генералов. Не анекдот, не сплетню. А рассказ про трехверстную дыру на стыке корпусов, которую никто не прикрывает. С названием деревни.

И еще: он не задал ни одного вопроса. Болтуна тянут вопросами, из вежливости хотя бы. А Вельский молчал и слушал. Так молчат, когда боятся спугнуть.

Азаров говорил прямо: в госпитале работает японская разведка, и, возможно, дело не кончается санитарами-китайцами. Может быть, кто-то из русских. Может быть, даже из врачей. Тогда это прозвучало как обычная страшилка для новичка. А теперь я примерил ее на конкретного человека, и она села по мерке.

Врач для разведки — находка. Ходит везде, говорит со всеми, раненые ему выкладывают такое, чего не скажут родному брату. Никто не удивится, что доктор сидит у койки и слушает. И никто не спросит, почему он слушает так внимательно.

А врач-морфинист — находка вдвойне. Такого подцепить на крючок проще простого. Из медицины его не выгонят, не те времена, врачей не хватает. Но карьера, репутация, отделение, статьи, вся эта выстроенная волосок к волоску жизнь — все кончится в один день. Ни одна приличная клиника потом не возьмет, в столицу дорога закрыта, коллеги руку подавать будут через раз. Для человека вроде Вельского это хуже каторги. Японцам и платить-то много не пришлось бы. Достаточно однажды показать, что они знают.

Стоп. Я одернул себя. У меня что на руках? Суженные зрачки, расчесы и восковая кожа — это морфий, тут я уверен. А дальше? Человек дослушал болтливого офицера. Все. На этом фундаменте не то что обвинение — подозрение толком не строится. Может, ему просто не хотелось идти к Гурову. Может, скучно ему.

Может. А если нет?

Если нет, то через Вельского к японцам утекает все, что болтают в офицерских палатах. А болтают там, как я сегодня убедился, не про погоду. Расположение резервов, ссоры командующих, дыры на стыках. За такую дыру у Ванцзявопу японский штаб заплатит любые деньги.

И еще одна мысль догнала меня у самого барака. А ведь складно выходит с его атакой на мои методы. Я снижаю смертность в гнойном — значит, больше солдат возвращается в строй. Хорошему врачу это в радость. А человеку, который работает на другую сторону, совсем наоборот. Удобно бороться с этим из лучших побуждений, во имя школы и принятой практики.

Складно. Даже слишком складно, а когда версия объясняет все подряд, ей самое время не доверять. Может, он просто консерватор с морфием, а я сочиняю шпионский роман на ровном месте.

Но решать такие задачки — не моя работа. Моя работа — доложить тем, чья она.

Сазонова я поймал у конторы, он как раз вернулся с интендантских складов, злой и уставший.

— Глеб Ермолаевич, мне нужно отлучиться на час-полтора. По личному делу, к поставщику. Я посуду заказывал для квартиры, надо принять и рассчитаться.

— Идите. — Он даже не дослушал.

До знакомого переулка я доехал на извозчике, расплатился, как в прошлый раз, за квартал и дальше пошел пешком. Начинало потихоньку смеркаться, мороз к вечеру набирал силу, у харчевни клубился пар. Лавка была открыта: в окне горела лампа, веера и костяные божки на витрине стояли как стояли.

Колокольчик звякнул. Продавец в суконной поддевке поднял на меня глаза от прилавка. Лицо неподвижное, можно сказать, никакое, как и в первый раз.

— А нет ли у вас чего-нибудь совсем особенного? Срочно подарок нужен, в Петербург посылать.

Он не откинул доску прилавка. Вместо этого неторопливо прошел к двери, выглянул в переулок, вернулся и сказал вполголоса:

— Особенного нынче нет. Наверху пусто. Ушел жилец, часа два тому назад, спешно. Куда, надолго ли — не сказывал. Когда будет, не знаю.

Вот тебе и раз. Утром он еще был здесь, а теперь его нет, и никто не знает, надолго ли. У людей его службы «спешно» просто так не бывает. Что-то у них стряслось.

— Мне он нужен срочно. Дело не терпит.

— Что передать?

— Бумагу дайте. И карандаш.

Он достал из-под прилавка четвертушку серой оберточной бумаги и огрызок карандаша. Я написал коротко: «Найдите меня срочно». Подумал над подписью. Имя ставить нельзя, бумага есть бумага, мало ли через чьи руки пройдет. Я приписал внизу: «Петербургский врач» — и сложил четвертушку вчетверо.

— Передам, как объявится, — сказал продавец, убирая записку куда-то под поддевку.

— Когда?

— Этого я не знаю.

Разговор был окончен. Я купил для порядка костяного божка за двугривенный, сунул в карман шинели и вышел под звяканье колокольчика.

Обратно я шел пешком, быстро, мороз подгонял и заодно проветривал голову. Фонарщик зажигал фонари на Китайской, из ресторана несло едой, у пекарни запирали ставни. Тыл жил своей широкой жизнью и знать не знал ни про какую дыру у Ванцзявопу.

Итог дня простой. Азарова нет, когда будет — неизвестно, а Вельский здесь, и офицерские палаты никуда не денутся. Значит, пока связи нет, работаю сам. Не хватать за руку, не изображать сыщика из кино, боже упаси. Как-то иначе.

У ворот госпиталя стояли сани, по двору несли носилки: подвезли раненых с вокзала. В бараке меня уже искали, у одного больного пошло кровотечение.

Я повесил шинель, вымыл руки и приготовился работать.

Вот он, с кровотечением. Культя бедра. Восьмые сутки после ампутации.

Гольдин шел у носилок боком и прижимал толстый ком марли к ране. По локтю у него текла кровь.

— Само началось, Вадим Александрович. Я прижал, где вы показывали.

— Хорошо. Не отпускай, пока не скажу.

На столе я откинул простыню. Культя раскисшая, швы разошлись, дно раны серое. Крови в тюфяке, на носилках и на полу тьма. Пульс сто сорок и мелкий, губы белые, на вопрос отвечает с задержкой.

Гной доел стенку сосуда, и она поддалась. Обычная история на второй неделе, и обычно последняя.

Лезть за артерией в эту кашу бессмысленно. Лигатура на гнилой ткани не держится: прорежется через час, и будет новое кровотечение. Значит, выше, по здоровому, отдельным разрезом.

— Тихон Кузьмич, руки мыть и ко мне. Прижми бедренную в паху. Гольдина сменишь. Тампон пока не убирать.

Савельев успел вымыться, пока Гольдин стоял у пациента, и переложил ладонь на артерию так, что больной даже не заметил смены.

— Хлороформ? — спросил Мухин от изголовья.

— Никакого хлороформа. Обескровлен. Дадим — и он у нас на столе кончится, тихо и без хлопот.

Я велел развести кокаин по Шлейху, и обколол кожу и клетчатку по проекции сосуда, ниже пупартовой связки. Больной дернулся один раз, на первом вколе, дальше лежал спокойно и смотрел в потолок. При такой кровопотере люди вообще ведут себя тихо. Им уже все не очень интересно.

Разрез сантиметров восемь. Клетчатка сухая, крови почти нет, и это плохой признак, а не удобство. Вскрыл, отвел вену тупым крючком, подвел под артерию иглу Дешана с двойной шелковой нитью. Ниже отхождения глубокой артерии бедра, обязательно ниже: перевяжешь выше — и культя останется почти без питания, и через три дня я буду резать ее снова, если будет что резать.

Две лигатуры, между ними перерезал. Савельев по кивку убрал руку. В ране сухо.

— Все, — сказал я. — Тёплый физиологический раствор. Начинайте под кожу живота, по пол-литра с двух сторон, медленно. Одновременно готовьте прибор для вливания в вену. Уложить ровно, ноги на подставку. Укрыть, грелки к туловищу. Когда окончательно придёт в себя и не будет тошнить, тёплый чай маленькими глотками.

— Найдем, — сказала Агеева.

После перевязки артерии я вернулся к культе. Снял уцелевшие швы, убрал сгустки и всё, что уже не кровило и расползалось под пинцетом. Глубокого кармана не нашлось. Культю промыл тёплым физиологическим раствором, рыхло прикрыл марлей с пятипроцентным солевым раствором и оставил полностью открытой.

— Доживет? — тихо спросил Гольдин.

— До утра скорее всего должен. А потом кто знает…

Дальше пошли привезенные с вокзала. Их оказалось четырнадцать, а не восемь, как ожидалось, и приехали они в тех же повязках, в каких их сняли с поезда сутки назад. Двоих я отправил сразу за ширмы, там уже ничего не сделаешь. Трое требовали ножа немедленно: два обширных затека на бедре и осколочный перелом локтевого сустава с гнойным артритом и поражением кости.

Резали долго. Гольдин к концу держался на ногах уже едва-едва, и я отправил его спать, а Мухина оставил.

Домой я пошел, когда в бараке стало тихо, насколько там вообще бывает тихо. Мороз к ночи затянул. Светились окна ресторана, оттуда несло музыкой, и извозчик у подъезда бил себя рукавицами по бокам.

Во дворе горел свет во всех моих окнах. Я поднялся по лестнице, открыл, прошел в комнату и остановился в дверях.

Она была зашита полками от пола до потолка по стенам.

Семен слез со стула, взял тряпку и вытер руки. На полу еще лежали опилки и стружка.

— Принимайте работу, господин доктор.

Полки шли в шесть ярусов. По краю каждой доски он пустил тонкую планку, чтобы банки не сползали, если задеть. У окна оставил место под стол, как я говорил, и проходы между стенами не заужены.

Я взялся за среднюю доску и надавил. Держалась.

— Сосна сухая, хорошая. — сказал Семен. — Такое стоит, пока дом стоит.

— Отлично, — похвалил я. — А со склянками как?

— Перемыты, все сто шестьдесят четыре. Содой, в кипятке, потом сушил у печи горлом вниз. Битых восемь, я их отставил, но не выбросил, можете сами посмотреть.

— Не стану. Восемь на полторы сотни это ничего.

Он смотрел на меня без всякого ожидания похвалы, просто ждал, что скажу дальше. Я прошелся вдоль стен и посмотрел на все это как следует.

Работа хорошая. Даже очень. Не ожидал такого, надо признать.

— Полки годятся, — сказал я. — Только на них половину того, что нужно, ставить не будем.

Семен не удивился, но посмотрел на меня внимательнее.

— Вата, марля, порошки, — объяснил я. — Все, что рыхлое и мягкое, на открытом воздухе держать нельзя. Плесень летает, а мы ее и будем выращивать в лечебных целях. Ее в любом жилье полно, ты ее не видишь, а она садится на все подряд, и печаль.

— Значит, за дверцами надо.

— Правильно, за дверцами. Нужны три шкафа. Не буфеты со стеклом, а глухие, с плотными дверцами, чтобы закрывались хорошо, не в палец щель. Полки внутри.

— Новые дорогие.

— Новых и не надо. Завтра с утра купишь газеты, все, какие в Харбине выходят. Гляди объявления о продаже обстановки. Тут пол-Харбина живет на чемоданах: кто разорился, кто съезжает в Россию, мебель спускают за треть цены. Найдешь три штуки, торгуйся, найми подводу и привези.

— Одинаковые искать?

— Не важно. Важно, чтобы дверцы затворялись плотно и внутри без грязи. Если пахнет чем-нибудь резким, не бери, я в них не сапоги ставить буду. Вот на шкафы.

Я отсчитал деньги и положил на подоконник. Он не стал их сразу забирать, только глянул на пачку.

— Дальше, — сказал я. — Нужен бак, большой. Выварка, в какой белье кипятят. Такой, чтобы встал на кухонную плиту и не свалился. В нем будешь кипятить банки и всю посуду, с содой. Соды купи не фунт, а пуд: она пойдет ведрами. Уксусной эссенции четверть.

Семен вытащил бумажку и стал записывать.

— Ступки фарфоровые с пестиками, три штуки, разного размера. Не чугунные и не медные, а именно фарфоровые, белые. Ланолин и вазелин, по пять фунтов, аптечные, не тележную мазь. Ваты гигроскопической и марли бери сколько дадут, хоть все, что в лавке есть. Считай, что много не бывает.

— В аптеке столько ваты в одни руки не отпустят, — сказал Семен, не поднимая головы. — И спросят, кому.

— Тогда не в одной аптеке бери. Или не в аптеке вовсе: марля в мануфактурных лавках есть, ее китайцы в Фуцзядяне возами возят. Пусть будет чуть хуже качеством, это не страшно. Скажешь, доктор для частной практики берет. Это, кстати, почти что правда.

— Понял.

— Эфир медицинский. Фунта два, если дадут. Не дадут — не спорь, не ругайся и фамилию мою не называй. Скажи спасибо и уходи, за эфиром я схожу сам. Хлороформ то же самое.

Дальше пошло совсем простое. Сахару голову. Крахмала. Зерна сухого, пшеницы или ячменя, мешок, и чтобы не прелое, а из свежего привоза. Мясного экстракта, того самого, Либиха, в маленьких банках, черная соленая паста, взять сразу ящик, если найдется, он месяцами не портится и в тепле стоит.

— И мяса, — сказал я. — Свежего, говядины, фунтов тридцать для начала. Не для стола, для варки.

— Тридцать фунтов? — Семен впервые за вечер помедлил. — Пропадет.

— Зимой в Харбине не пропадет. На дворе мороз. Возьмем у хозяина угол в сарае, поставим там ящик, из досок обобьем, крышку с навесом, чтобы птица не растащила и собаки не подкопались. Кинул туда мясо, оно за ночь стало как полено, и лежи оно там до весны. Надо будет — вынес, отрубил топором сколько нужно, остальное обратно.

— Ящик я сколочу.

— Отлично. Про сарай я с хозяином сам договорюсь.

С Ковалевым мы договорились в тот же вечер, минут за пять. Я спустился в лавку, он как раз закрывался, гремел заслонками. Угол в сарае и место под ящик у стены — рубль в месяц. Он не спросил, что я собираюсь хранить. Взял деньги, вытер руки о фартук и сказал, что замок на сарай поставит новый, свой, из лавки, а ключей будет два.

Деловой человек. За то, что он не задает вопросов, я ему, по-хорошему, должен приплачивать отдельно.

Наверху Семен уже подмел стружку. Оставалось, наверное, последнее.

— Теперь про холод. Мне в этой комнате нужно место, где всегда будет прохладно. Не мороз и не тепло, а примерно как в погребе. Градусов пять, ну шесть.

Семен посмотрел на печь, потом на окно, потом снова на меня. Взгляд удивленный.

— В комнате с печью? Тут двадцать держится.

— В комнате с печью. Поэтому надо сделать ледник. Ящик в ящике: наружный побольше, внутренний поменьше, между стенками вершка три пустоты, и все набить войлоком плотно, без пропусков. Войлок купишь на толкучке, там его на валенки продают, лучше бери куском. Крышка такая же, двойная, и по краю притвор с валиком, чтобы холод не уходил. Внутрь противень, на противень лед. От противня трубка вниз, в стенке дыра, а под ней ведро: талая вода должна уходить сама, чтобы там не стояла лужа.

— Лед я найду. — сказал он.

— Да, с ним тут проблем нет. На Сунгари режут всю зиму, у любого водовоза купишь воз. Только не с улицы, он здесь грязный, такой не подойдет. Сложи в сарай, пересыпь опилками, до лета пролежит. Внутрь ящика повесишь градусник. Важно, чтоб держалось одинаково постоянно, не скакало.

Он подумал.

— За день не сделаю.

— А за день никто и не требует. Тут дела не на один день и не на два. Шкафы, лавки, ящик в сарае, ледник, лед. Делай по порядку, спеши, но не суетись. Чем раньше все встанет на место, тем лучше, но только не в ущерб.

— Понял. Он сложил свою бумагу вчетверо, убрал ее за пазуху и пошел на кухню возиться с печью.

Дверь я запер и сел на кровать разуваться. Азаров за вечер у меня не появился, и не прислал ни записки, ни кого-то от себя.

Ну, посмотрим. Я передал, что нужно срочно, дальше это их забота. Если у людей Ракитина здесь свои спешные дела и им не до меня — хорошо, значит, будем считать, что связи у меня нет, и работать соответственно. А если они при всем своем серьезном виде просто разгильдяи, то я это тоже приму к сведению.

Свет я загасил, лег и стал думать про Вельского. Что делать-то? Как понять, кто он?

Постоянно следить за ним в госпитале я, понятное дело, не могу. Спрашивать открыто про него у коллег нельзя, сразу все станет известно.

Мне нужно не подозрение, а доказательства.

Они могут существовать. Морфинист с большим стажем имеет при себе наркотик. Но он держит его там, где бывает каждый день по десять часов и куда никто не входит без него. То есть в своем кабинете, за запертой дверью. Свой кабинет у Вельского был.

Значит, вопрос сводится к ключу.

И тут все стало совсем ясно, потому что ключ от каждой двери в этом госпитале лежит в одном известном месте: в шкафу у старшей сестры, в конторе, налево по коридору. Серафима Петровна женщина обстоятельная, у нее весь госпиталь на картонных бирках развешан по крючкам.

Хорошая мысль. С ней я перевернулся на бок и уснул.

Утро началось как всегда, с совещания. За ночь поступило шесть, умерло трое, из них двое во втором хирургическом. Один — тот, что лежал за ширмой с газовой, второй из вчерашних привезенных.

Сазонов кивнул, не поднимая головы от ведомостей, и перешел к дровам. Дров опять не хватало, и Гуров опять требовал заявку по форме, с подписью, в двух экземплярах. Вельский сидел напротив и держал свои белые руки на столе. Я на него старался не поворачивать взгляд.

В отделении я первым делом пошел смотреть вчерашнего. Лежал он бледный, как бумага, но в сознании и просил пить. Культя сухая, повязка промокла сукровицей, но не кровью.

— Соленого раствора под кожу еще литр, — сказал я Агеевой. — И кормить. Бульон, яйца, все, что можно. Организму теперь кровь заново делать.

Обход занял три часа. Гольдин шел справа с журналом, Мухин и Снегирев сзади.

Соляные повязки давали, что обещали. Там, где неделю назад были синюшные вялые грануляции теперь отделяемое шло обильно, но рана подсыхала по краям и краснела.

Трое подошли к тому, чтобы закрывать раны швом. Я показал, как сближать края полосками липкого пластыря, не затягивая, и оставил распоряжение: если через сутки температура не полезет вверх, накладывать вторичные швы редко, через палец, и обязательно с выпускником в углу.

— А если полезет? — спросил Снегирев.

— Полезет — швы снять в тот же час, не дожидаясь меня. Лучше десять раз распустить, чем один раз закрыть гной наглухо.

После обхода я оперировал. Флегмона бедра у солдата, привезенного вчера. Неделю ходил с осколочной раной, которую ему аккуратно зашили наглухо в каком-то полевом лазарете.

Разрез широкий, по всей длине затека, и второй разрез с наружной стороны, контрапертура, чтобы гною было куда идти. Между ними резиновая трубка насквозь, полоски марли по бокам. Гноя вышло стакана полтора. Мышцы серые, но живые, дергаются на пинцет. Ногу, пожалуй, сохраним.

— Промывать не карболкой, — сказал я Кулагину, который стоял на подхвате. — Спиртом разведенным и солевым. Карболку в этом отделении я больше не вижу и видеть не хочу.

Кулагин промолчал.

К часу я закончил и вышел во двор. Надо пообедать.

Наискось через улицу от ворот стояла харчевня. Место я приметил давно и все откладывал.

Но внутри оказалось не так уж и плохо. Столы без скатертей, но хорошо вымыты добела. За стойкой распоряжалась немолодая сибирячка с красными руками, на кухне работали двое китайцев.

Подали щи с мясом, гречневую кашу со шкварками, хлеб и чай. Щи оказались настоящие, густые, и мясо в них попадалось нормальное, не жилы и кости. Каша горячая. Хлеб свежий. Все вместе двадцать копеек.

Кормят, оказывается, прилично. Отметим на будущее.

Я ел не спеша и слушал, что говорят вокруг, но ничего интересного не услышал.

Потом я вернулся в гопиталь.

Кабинет старшей сестры помещался в конце коридора, за канцелярией, и назвать его кабинетом можно было только из вежливости: комната шага в четыре, стол, два стула, шкаф с ведомостями и железная печка, от которой шло столько тепла, что окно запотевало. На столе лежали стопки требований, стоял чернильный прибор, а сбоку, под рукой, самовар на подносе.

У двери, на стене, висел плоский деревянный шкаф с крючками. Дверца прикрыта на щеколду, без замка. Днем ее и не запирают — за ключами приходят часто.

— Вадим Александрович. — Лебедева отложила перо. — Проходите. Вы ко мне по делу или так?

— Скорее так. Вырваться на минуту из своего отделения, чтоб с ума не сойти.

— Не надо сходить. Садитесь, чаю выпьете.

Она поставила стакан, налила, придвинула сахарницу с колотым сахаром. Руки у нее крупные, сильные, с обломанными ногтями, и стакан в них казался наперстком.

Я сел спиной к двери. Шкаф с ключами оказался у меня за плечом, и завел разговор ни о чем. Про то, что в бараке жарко топят и окна текут. Про сестер, которых на двести человек очень мало. Про Гнатюка, который голосом своим гасит керосиновые лампы.

Лебедева говорить охотно. Ей, судя по всему, целыми днями говорили только про недостачу, и человек, пришедший просто посидеть, был в редкость, и ей хотелось поболтать.

— Вы ведь из Петербурга? — спросила она.

— Оттуда.

— Не понимаю я вашего Петербурга.

— Чем же он провинился?

— Всем. — Она отхлебнула чаю. — Я туда ездила много раз, к сестре. Сыро, холодно, ветер такой, что до костей. И город чужой. Идешь по улице, дома в четыре этажа, все каменное, серое, а людей будто и нет, все едут куда-то мимо. Будто и не в России он вовсе стоит. Я сама тверская, у нас куда проще!

— А Москва?

— А Москву понимаю. — Она даже развернулась ко мне. — В Москве и церковь на каждом углу, и людей полно, и говорят как-то теплее, и заблудишься — спросишь. Там жить можно. А ваш Петербург — его смотреть можно, я не спорю, красиво. Только жить в нем зачем?

— Многие спрашивают.

— И правильно спрашивают.

Я тянул время. Разговор шел сам, поддерживать его почти не приходилось, и я успел выпить стакан, потом второй, и рассказать много всего, что только приходило на ум.

За стеной хлопнула дверь, и в коридоре кто-то позвал:

— Серафима Петровна! Из прачечной, срочно!

— Господи, да что там у них может быть срочного. — Она поднялась и одернула передник. — Посидите, я на две минуты. Чай пейте.

Дверь за ней закрылась. Шаги ушли по коридору.

Я досчитал до пяти и встал.

Шкаф открылся без звука. Внутри четыре ряда крючков, на каждом бирка из картона, надписи чернилами, аккуратные, женским почерком. Аптека. Цейхгауз. Кабинет главного врача. Канцелярия, два ключа. Первое хирургическое, операционная. Первое хирургическое, перевязочная. Первое хирургическое, кабинет старшего ординатора.

Ключ висел на своем крючке, длинный, простой, с одной бородкой в три пропила. Обыкновенный сувальдный замок, каких в конторах ставят тысячи. Второй экземпляр на руках у Вельского.

Из кармана я вынул две плоские жестянки из-под пилюль. Хозяйственное мыло я разогрел и потом еще держал в тряпке, чтоб не остыло. Теперь оно мягкое.

Я вдавил в него ключ. Одной стороной, другой. Отпечаталось отлично, как в пластилине.

Оттиск вышел четкий: видны все три пропила, углы острые, край не смазан.

Мыло с ключа я снял большим пальцем, потом обтер бородку изнанкой полы. Повесил обратно на крючок. Прикрыл дверцу, накинул щеколду.

Жестянки с мылом в карман. Сел. Взял стакан.

Секунд через сорок в коридоре застучали каблуки.

— Ну вот вам, — сказала Лебедева, входя. — Котел у них потек. Третий раз за зиму, а слесарь один на весь госпиталь и тот пьющий. Чем я им могу помочь?

— Сочувствую.

— Что мне сочувствовать… — Она села. — Чаю еще?

— Полстаканчика.

Мы поговорили еще минут десять. Про слесаря, про то, что в прачечной работают плохо. Уходя, я сказал, что зайду еще, и это была не совсем одна лишь вежливость: сюда мне ходить теперь придется регулярно, чтобы сегодняшний визит не остался единственным и потому запоминающимся.

Из госпиталя я вышел в четвертом часу, никому ничего не сказав. Отпрашиваться не стал, потому что ненадолго. В отделении есть Гольдин, который в случае чего прекрасно доложит, что Вадим Александрович «вышли и скоро будут».

Слесарная мастерская нашлась неподалеку, в ряду таких же мелких лавок: жестянщик, потом сапожник, потом слесарь. Вывеска на двух языках, и по-русски написано с ошибкой.

Внутри было темно и тесно. Хозяин, немолодой китаец в стеганой куртке и суконных нарукавниках, сидел у верстака и точил что-то мелкое и непонятное. Стены увешаны заготовками: связки ключей всех видов, замки в разной степени разобранности, дверные пружины, петли.

Я выложил обе жестянки на верстак и открыл.

Он посмотрел. Взял одну, поднес к окну, повернул к свету. Потом молча полез в ящик, покопался и достал горсть заготовок с толстой бородкой. Приложил одну к оттиску, отложил. Приложил вторую. Кивнул.

Ни одного вопроса. Ни про то, чей это ключ, ни про то, зачем русскому доктору в шинели дубликат. Мне даже стало любопытно, сколько таких заказов он делает в неделю и для кого.

— Цена?

Он показал на пальцах: тридцать копеек. Потом ткнул в маленькие часы на гвозде и провел пальцем от одной цифры к другой. Пятнадцать минут.

— Жду здесь.

Он придвинул мне табурет и вернулся к верстаку. Работал он быстро и без суеты. Зажал заготовку в тиски, обвел оттиск, потом взял напильник и стал снимать металл, время от времени примеряя бородку к мылу. Опилки сыпались на пол. Раз в минуту он дул на заготовку и сверял силуэт.

Мальчишка лет двенадцати принес мне чаю в маленькой чашке без ручки, поставил и ушел. Чай оказался неплохой и горячий. Я сидел, пил и смотрел, как из куска железа делают то, чего в природе не было.

Скоро он снял ключ с тисков, зачистил заусенцы, обмахнул тряпкой и подал мне. Ключ был теплый.

Я расплатился и убрал ключ во внутренний карман, отдельно от своих, и забрал мыльные оттиски.

Вечером я объявил, что задерживаюсь с документацией.

Повод был не выдуманный. Скорбные листы во втором хирургическом велись так, что по ним нельзя было понять ни когда человек поступил, ни что с ним делали. Часть заполнял Гольдин, часть фельдшера, часть вообще неизвестно кто, огрызком, чуть ли не поперек графы. При такой отчетности я через месяц не смогу доказать даже самому себе, что смертность у меня снизилась.

Я велел принести все листы по палатам, разложил на четырех столах ординаторской и сел разбирать.

Работа оказалась долгая и все-таки полезная. К восьми часам я знал свое отделение так, как не узнал бы за месяц обходов: кто поступил с чем, кого оперировали дважды, у кого температура пошла вверх на пятые сутки, а у кого вообще нет записей за неделю.

Завел отдельную тетрадь, разграфил и стал переносить в нее главное: фамилия, что было, что сделано, число, исход. Это уже для себя.

Барак затих. Ходячие улеглись, лампы прикрутили, у печей остались дежурные санитары. Было слышно, как кто-то разговаривает во сне и как Гнатюк шепотом, что для него означает обычный человеческий голос, распекает санитара за то, что он что-то не так сделал.

В половине десятого я потушил в ординаторской лампу и вышел во двор.

Ночь стояла ясная и морозная, снег под фонарем у конторы блестел. В окнах кое-где еще горел свет, а корпус чистой хирургии стоял почти темный: светилось только окно дежурной комнаты у входа.

Санитар на входе сидел на табурете под лампой, в свежем халате, и клевал носом над раскрытой книжкой. При моем появлении он вскочил. Спрашивать, что мне здесь нужно, он не стал, да и не имел никакого права.

Коридор чистого отделения выглядел… чисто. Так, как ему и полагается. Кабинет старшего ординатора помещался третьим справа.

Я постучал костяшкой, для порядка. Тишина. Вот бы умора, если б Вельский отозвался.

Ключ вошел туго, и на первой четверти оборота я решил, что мастер что-то недопилил. Потом замок все-таки щелкнул. Я быстро зашел внутрь и достал из кармана электрический фонарь. Батарея за дорогу от Петербурга подсела, новую тут искать надо, но для моих целей сойдет. Света хватало.

Кабинет маленький и до отвращения аккуратный. Письменный стол под зеленым сукном, кресло, книжный шкаф со стеклянными дверцами, вешалка, на вешалке чистый халат. На стене диплом в рамке и фотография какой-то клиники с колоннами. На подоконнике герань в горшке, ухоженная. На столе бювар, чернильный прибор, стопка оттисков статей, и с краю мензурка с водой на два пальца, из которой, судя по всему, запивают что-нибудь порошковое.

Я начал с ящиков стола, снизу.

В нижнем были бумаги, отчеты, оттиски, переписка с редакцией «Русского врача». В среднем письменные принадлежности, сургуч, коробка перьев, две пачки визитных карточек. Все разложено по отделениям, ничто не валяется.

Верхний ящик не выдвинулся: заперт. Но замок в нем такой, что его открывают ногтем. Держался на честном слове, но я сегодня был нечестен и подцепил язычок кончиком зонда, который на этот случай лежал у меня в кармане, и ящик открылся. Какое коварство.

Внутри лежали какие-то бумаги, книга, а еще плоская английская жестянка из-под пастилок от кашля.

В жестянке, на слое чистой ваты, стеклянный флакон с притертой пробкой, без сигнатуры (ярлычка). Рядом с ним лежал продолговатый футляр черной кожи, потертый по углам.

Флакон я вынул и поднес к щели в фонаре.

Морфий.

Точно он.

Белый, отличного качества. Не сероватый, не желтоватый, не слежавшийся комками, как то, что дают в военные госпитали. Совсем другое. Мелкие игольчатые кристаллы, острые, блестящие, рассыпчатые, как свежий снег в мороз.

Я поставил флакон, взял мензурку и посмотрел на воду. Запаха нет, обычная вода.

Кончиком зонда я подцепил щепоть и сбросил в воду.

Кристаллы пошли ко дну и растворились на полпути. Ни хлопьев, ни мути, ни комков, ни белесого облачка, которое казенный морфий дает даже после того, как его трясешь и греешь. Вода осталась прозрачной.

Все понятно.

Морфий такой чистоты в Россию на фронт не идет. Это немецкая работа, штучный товар, который стоит соответственно. Даже здесь, в Харбине, где через город течет все и в обе стороны, такой флакон надо не купить, а достать, и достают его не в аптеке на Китайской. Жалованья старшего ординатора на такой не хватит, особенно если учесть, что еще нужно снимать квартиру и что-то есть.

Воду из мензурки я вылил в горшок с геранью, а мензурку долил из графина до прежней черты.

Футляр открывался на кнопку. Внутри, в гнездах синего бархата, лежал шприц.

Не наш «Рекорд» из укладки. Правацевский, французский, стекло в оправе, оправа с серебряными кольцами и насечкой. Три иглы в отдельных гнездах, тонкие до того, что в фонарном свете они казались волосками. Платина, не иначе.

Тончайшая игла нужна для одного. Чтобы не оставлять на руках следов, которые может увидеть коллега.

Я закрыл футляр и положил его точно так, как он лежал, углом к стенке ящика. Флакон на вату, жестянку на место. Прикрыл ящик, придержал язычок, дал ему стать.

Поскольку Вельский не может платить за морфий, значит, платит за него не он. Очень логично, черт побери.

Тогда кто же? Богатая любовница? Возможно, но крайне маловероятно. Скорее всего те, для кого он внимательно слушает рассказы офицеров о расположении войск.

Я погасил фонарь, убрал его во внутренний карман и вышел, притворив за собой дверь. Ключ повернулся мягко, со второго раза.

Санитар, когда я выходил, поднял голову и тут же опустил ее обратно. Ничего интересного для него.

* * *

До своего двора я не дошел шагов тридцать.

У дома стоял человек. Стоял давно: снег вокруг был утоптан в твердую площадку, а сам он переминался и даже слегка подпрыгивал от мороза. Услышав мои шаги, он перестал прыгать и шагнул навстречу, под свет из окна лавки.

Средних лет, обычная одежда, лицо простое, ничем не примечательное. Похож на чиновника. Руки держал на виду. Не грабитель, скорее всего.

— Вадим Александрович?

— Допустим.

— Вы записку оставляли. В лавке. — Он говорил вполголоса. — Вас просят прибыть. Сейчас. Извозчик за углом.

Про записку знали трое: я, продавец, и тот, кому она предназначалась. Значит, свои. Либо чужие, которые успели добраться до продавца, но тогда все настолько плохо, что уже почти не имеет значения, поеду я или нет.

— Едем.

Извозчик и вправду ждал за углом. Стоял, похоже, не пять минут. Мы сели и поехали. Мой спутник за всю дорогу не сказал ни слова. Я тоже молчал и смотрел по сторонам.

Повезли не к лавке. Сначала по Китайской, где еще светились рестораны и у подъездов мерзли ночные извозчики, потом свернули в улицы потише, где фонари стояли реже, а заборы выше. Я не спрашивал куда. Довезут — увижу. Хотя подумал, что пистолет бы не помешал. Пусть даже браунинг Мищенко. С ним как-то спокойнее. Может, брать оружие с собой на работу и невзначай показать Вельскому? Вдруг скажет — боже мой, теперь я понял, как вы были правы!

Остановились у деревянного дома за глухим забором. Человек толкнул калитку, провел меня через темный двор к крыльцу и постучал: два раза, потом еще раз. Открыли быстро.

Ракитин собственной персоной. Батюшки, какая встреча. Легок на помине, как вся нечистая сила.

В штатском, в расстегнутой тужурке, комната почти пустая, на столе самовар, пирожки, стакан чая и пепельница с двумя окурками. И еще моя записка.

Пожал руку, чуть ли обниматься не кинулся. Встреча старых друзей, черт побери.

— Здравствуйте, здравствуйте, доктор. Проходите, садитесь. «Найдите меня срочно. Петербургский врач», хаха. Ценю вашу манеру излагать сообщения. Ни одного лишнего слова. То есть почти. Вообще-то и такое писать не следует. Никаких признаков, по которым вас могут хоть немного вычислить. Хотя это вина того человека, который вас встречал. Он мог сообщить, что сказать на случай, если его вдруг не будет. Но ничего, я ему все как-нибудь объясню. Доходчиво. Чаю хотите?

— Здравствуйте, Андрей Платонович. Не ждал вас увидеть. Спасибо, не очень. Домой хочу. Дел много. Мало того, что устаю на работе, так еще вечером не больно-то отдохнешь.

— Я себя тоже здесь не ждал. — Он усмехнулся. — Однако вот он я. Николай Богданович уехал. Срочно, по службе. Куда и надолго ли, сказать не могу. Пока его нет, ваши дела поведу я лично. Считайте, что вам повезло. Или не повезло, это как посмотреть. Предлагаю все-таки выпить! Причем чаю!

— Хорошо, уговорили.

Ракитин налил из самовара чай и пододвинул мне тарелку с пирожками.

— Ну-с. Что у вас стряслось такого, что вы записки пишете?

Я рассказал. По порядку, без оценок, специально спокойно. Сначала факты, возможные выводы в конце.

Вельский, Леонид Аркадьевич, старший ординатор чистой хирургии. Суженные в точку зрачки по утрам, восковая кожа и прочее. Морфинист со стажем, тут я готов ручаться дипломом, которого у меня нет. Дальше офицерская палата: штабс-капитан с простреленным плечом, который на всю палату выкладывал свежие штабные новости, в частности, ссору Ренненкампфа с Бильдерлингом и трехверстную дыру на стыке корпусов у деревни Ванцзявопу (не спрашивайте, как я запомнил их фамилии и название деревни). И Вельский, которого в этот момент звали по делу, а он остался сидеть и внимательно дослушал до последнего слова, хотя и не задав ни одного вопроса.

Ракитин слушал, не перебивая, чуть склонив голову набок.

— Дальше я сделал одну вещь, — сказал я, — в ее правильности я не совсем уверен.

— Уже совсем интересно. Продолжайте.

Я и продолжил. Шкаф с ключами у старшей сестры. Мыло в жестянках. Слесарь-китаец. И далее. Смеркалось, как пишут классики русской литературы. Ночь, улица, фонарь, аптека… То есть нет. Ночь, кабинет, верхний ящик. Флакон, морфий такой чистоты, какой в казенные госпитали не поступает и в аптеках здесь не продается. Рядом французский шприц, иглы толщиной с волос, чтобы не оставлять на руках следов, которые заметит остроглазый коллега. На жалованье старшего ординатора такое не покупают, даже если не есть и не платить за квартиру.

Ракитин молчал. Долго, секунд десять. Потом побарабанил пальцами по столу.

— Теперь послушайте меня. За то, что заметили и сообразили, хвалю. Голова у вас работает, и очень правильно. Но такая самодеятельность опасна. Вы понимаете, что было бы, застань вас там санитар? Или еще кто-то? Скандал, разбирательство, доктор Дмитриев роется ночью в чужом кабинете. Вы кончены как врач, а заодно кончено все, ради чего вас сюда везли и устраивали. Вся работа под нож. Больше пожалуйста такого не делайте, хорошо?

— Да. Убедили.

— Отлично, что убедил. — Он отхлебнул чая и продолжил уже спокойно, насмешливо-деловым тоном. — Теперь по существу. То, что вы принесли, любопытно. Очень любопытно, скажу вам прямо. Но давайте разложим, что у нас есть на самом деле. Есть морфинист. Это не преступление, это несчастье, и таких докторов по империи, увы, не один и не два. Есть морфий не по средствам. Уже теплее, но и тут десять невинных объяснений: наследство, карты, щедрая дама, богатый пациент из благодарных. Есть интерес к сплетням. Но за это, согласитесь, даже выговора не дают. Для суда — ничего. Для интереса — более чем достаточно.

— И что же дальше?

— Дальше мы возьмем господина Вельского под наблюдение. Тихое, аккуратное, нашими людьми, и это уже не ваша забота. Посмотрим, где он бывает, с кем обедает, кому пишет и кто приносит ему такой замечательный морфий. Если за ним кто-то стоит, рано или поздно эта ниточка себя покажет. А вот дергать за нее сейчас нельзя. Спугнем — и он ляжет на дно, а те, кто за ним, если таковые действительно есть, обрежут концы. Поэтому пока никаких решительных мер.

— От меня что требуется?

— От вас требуется самое трудное. То есть ничего. — Ракитин поднял палец. — Не следить, не коситься, не проверять его по мелочам. Забудьте, что вы что-то видели. Работайте, лечите, ругайтесь с ним на совещаниях из-за ваших повязок сколько душе угодно. Это даже полезно: человек, который с ним на ножах по науке, подозрений у него не вызовет. Худшее, что вы можете сделать, — это вдруг стать с ним любезным.

— Об этом можете не беспокоиться. Любезничать с ним меня не тянет.

— Вот и славно. — Он постучал карандашом по папиросной коробке. — Про дыру у Ванцзявопу передам сегодня же, кому следует. Заделают ее или нет, не знаю, армейское начальство штука упрямая, но знать про такое обязаны. А штабс-капитану вашему языкатому кто-нибудь со временем объяснит, что палата не офицерское совещание. Но это пока для нас не самое важное.

— Понятно, — ответил я, прихлебывая чай и налегая на пирожки. С мясом, вкусные. Есть-то хочется, несмотря ни на что.

Ракитин допил чай и отставил стакан.

— Теперь о том, ради чего я вас все равно бы на днях выдернул. Записка ваша только ускорила дело. Послезавтра вечером будьте дома и будьте готовы. Пойдете с нашим человеком в ресторан.

— В ресторан. О как.

— Именно. Оденьтесь в лучшее, что у вас есть. Штатское приличное найдется?

— Относительно приличное — да. А зачем в ресторан, осмелюсь спросить? Если на встречу с губернатором, то, боюсь, настолько приличного гардероба у себя я не сыщу.

— Нет, не с ним. Хотя к власти в городе человек, с которым вас там познакомят, имеет отношение, да еще какое.

— А нельзя ли поподробней? С кем хоть встреча будет и зачем?

— Позже все узнаете. — Он встал, и я поднялся следом. — Игра начинается. Та самая, ради которой все это затевалось: и госпиталь ваш, и квартира, и легенда. И игра, поверьте, будет большая.

— Я почему-то так и думал, что отсидеться в гнойном бараке мне не дадут. Отыскали меня и там! Эх, такое теплое и спокойное место…

— Да, отыскали. Иначе вам будет скучно. — Он засмеялся. — Отдыхайте, доктор. Вас довезут, но не до подъезда, пройдетесь немного пешком. Конспирация — наше все. Спокойной ночи.

Довезли меня, как и обещали, не до конца. Последний квартал я прошел пешком, по пустой улице, и мороз к ночи стоял такой, что снег не скрипел, а взвизгивал (преувеличиваю, но ненамного).

Во дворе было темно, только в кухонном окне второй квартиры желтел огонек. Второй час ночи, а он не спит.

Я поднялся и стукнул в дверь около своей. Открыл Семен, одетый, при лампе.

— Не спишь чего?

— Вас ждал, господин доктор. Доложить. — Он посторонился, пропуская меня на кухню. — Почти все закуплено. Что заказывали, то и взял, торговался, где можно. Остались две вещи, завтра с утра доделаю, к вечеру все будет на местах.

Я прошелся взглядом по кухне.

— Хорошо. Доделывай завтра, не гони. И ложись, ночью лавки закрыты, караулить тут нечего. Без сна человек не может. Это я как доктор говорю.

— Слушаюсь.

Он сказал это как-то прям по-солдатски, мне даже неудобно стало. Ладно, потерпи меня немного как хмурого начальника, а там посмотрим. Даст бог, общение станет более спокойным. Я вышел, отпер свою дверь, разделся и лег. День вышел длинный и с приключениями. Последнее, о чем я успел подумать перед тем, как заснуть, был ресторан. Интересно все-таки, с кем меня будут знакомить.

Утреннее совещание прошло без происшествий, если не считать того, что Гуров потребовал поставить вторую подпись в заявке на дрова. Вельский сидел на своем месте, держал холеные руки на столе и в мою сторону не смотрел. Я в его сторону тоже. Теперь это было даже легко: смотреть на него мне запретили приказом.

Вчерашний, с перевязанной артерией, жил. Бледный до синевы, но в сознании, пил бульон и даже спросил у сестры, скоро ли его отправят домой. Раз спрашивает про дом, значит, собрался жить. Это наблюдение надежнее термометра.

Обедать я в этот день попал поздно, в третьем часу. Левицкий поймал меня во дворе, когда я шел из барака в контору.

— Вадим Александрович, вы опять не обедали, я же вижу. Идемте к нам, Митрофаныч сегодня расстарался, солянку варил. Наши уже отобедали. Я обычно обедаю позже, люблю есть в одиночестве, ну или в небольшой компании. Я, наверное, скрытый мизантроп, хахаха!

На кухне и вправду никого не осталось. Повар поставил нам по тарелке, оглядел меня уже без прежнего ужаса, привык, видимо, что я хожу к ним и никто пока не умер, и ушел греметь кастрюлями. Солянка оказалась настоящая, с маслинами и лимоном. Откуда в Харбине маслины, я спрашивать не стал. В этом городе, похоже, есть все, вопрос только в цене.

Мы поели, поговорили про раненых, про то, что с вокзала обещают новый санитарный поезд. Момент был подходящий, лучше не придумаешь.

— Константин Сергеевич, вопрос у меня к вам не медицинский. — Я отодвинул тарелку. — Куда тут можно вечером пойти? Ресторан приличный, музыка, люди. А то ведь я, кроме барака и квартиры, в Харбине ничего не видел. Так ведь и с ума сойти недолго: раненые, гной, скорбные листы, и это все.

— Недолго, это вы верно заметили. — Левицкий усмехнулся в усы. — Только это вы не по адресу. Я по ресторанам не ходок: жена в Москве каждый рубль считает, да и не люблю я этого. Посижу вечером с книгой, и хорошо. А вот к кому вам надо, так это к Леониду Аркадьевичу.

— К Вельскому?

— К нему. — Левицкий сказал это очень просто. Подумаешь, какая мелочь. — Он по этой части первый человек в госпитале. Все рестораны знает, где какая кухня, где какие вина, метрдотели ему кланяются. И философия у него на этот счет ваша же, слово в слово: кто не отдыхает, тот сойдет с ума. Жалованье, говорит, хорошее, позволяет, чего же себе отказывать. Он ведь один как перст: не женат, детей нет, семьи нет. Вот и живет для себя. И заметьте, во всем так: портной у него лучший в городе, вина только французские. Мы как-то зашли с ним поужинать, так я на его счет посмотрел и понял, что мне с моим жалованьем в таких местах делать нечего. А ему ничего, он там свой. Я так понимаю, ничего он не откладывает.

— Завидная широта, — сказал я, глубоко вздохнув.

— Да чему завидовать. — Левицкий пожал плечами. — Одинокая жизнь, вот и все. Деньги есть, а нести их некуда, кроме ресторана.

Я покивал и перевел разговор на солянку.

А про себя подумал: ну вот, все и сошлось. Одно к одному, аккуратно и четко. Человек живет широко и открыто, на виду у всего госпиталя, и у всего госпиталя готов ответ: холостяк, хорошее жалованье, существует для себя. Никто никогда не спросит, откуда деньги, потому что все давно знают ответ. Да вот только о масштабе трат никто не знает.

В отделении меня ждала обычная работа. Осмотры, перевязки, у одного из вчерашних привезенных пошла температура вверх, и я велел снять пластырные полоски и раскрыть рану, не дожидаясь вечера. Снегирев записывал в тетрадь: раскрыто повторно, одна.

Цифра неприятная, но нужная. Схема без неудач — это не схема, а вранье, а врать нельзя. Пусть в тетради стоит все как есть: и что закрыли, и что пришлось раскрывать заново. Считать так считать.

Часам к четырем в барак пришел гость.

Он вошел в дверь медленно, переждал у косяка, отдышался и только потом двинулся дальше. Человек лет сорока, в халате поверх больничной одежды и в наброшенной на плечи шинели, болезненно худой: одежда висит, шея торчит из воротника. Шел он между коек и смотрел по сторонам так, как смотрят на квартиру, в которой когда-то жили.

— Свербеев, Петр Ильич, — представился он, подавая руку. Рука была слабая и влажная. — А вы, стало быть, Дмитриев. Наслышан, наслышан. Очень наслышан! Вот, выбрался взглянуть, пока доктора не хватились. Мне вставать уже разрешают, а ходить еще нет, но я решил, что от барака до барака дойду, хехе.

— Да, дошли! Я тоже слышал о вас.

— Дошел. — Он улыбнулся и снова переждал одышку. — Крупозная пневмония, обе нижние доли. Сам себе ставил диагноз, пока сознание не потерял, такая, знаете, врачебная привычка. Ну, покажите пожалуйста хозяйство, Вадим Александрович. Мое бывшее хозяйство.

Я провел его по бараку. Он шел медленно, останавливался у коек, смотрел на подвешенные бутыли с промыванием, на ширмы в дальнем углу, на банки под койками. У сортировочной доски, которую Гольдин вел мелом, простоял, наверное, минуты две.

— Вот, значит, как, — сказал он наконец. — Зоны, значит. Тяжелые к операционной, выздоравливающие к окнам, а эти, за ширмами… — Он не договорил. — А я ведь их всех вперемешку держал. Не потому, что не понимал. Понимал. Сил не было переставлять. Придешь утром, а за ночь трое новых и двое умерших, и стоишь посреди этого, как в половодье, и только успеваешь затыкать, где течет. Какие уж тут зоны.

— Отделение на двести человек, один врач и три студента. Тут не зоны нужны, тут рота санитаров нужна.

— Вы добрый человек, оправдание мне подыскиваете. — Он покачал головой без обиды. — А только я вам честно скажу, как коллега коллеге. Я сюда не вернусь. Отлежусь, встану, и пусть переводят куда угодно: в терапию, в эвакуацию, раненых по поездам считать. Хоть в канцелярию к Гурову, заявки писать и дрова считать. Выгорел я, Вадим Александрович. Весь, до донышка. Я этот запах во сне чувствую. Мне тридцать девять лет, а я по лестнице поднимаюсь с остановками, и это не пневмония, это раньше нее началось. Так что хозяйствуйте. У вас, я вижу, получается. Вон, говорят, смертность пошла вниз.

— Пошла. Посмотрим, надолго ли.

— Надолго, ненадолго, а пошла. Значит, можно было. — Он сказал это без зависти, устало, как человек, который уже все себе про себя объяснил. — Ну, пойду, пока меня не хватились. Рад был познакомиться.

— Тоже очень рад знакомству.

Он еще раз посмотрел на меня, кивнул и пошел к выходу, медленно, с остановкой у двери. Шинель на его плечах сидела, как на вешалке.

Я глядел ему в спину без всяких эмоций. Вот так это и выглядит, когда отделение съедает врача. Не спился, как его предшественник, уже хорошо. Просто кончился. И винить его не в чем: он тянул этот барак один, без методы, без людей и без надежды.

Ближе к вечеру, когда я заканчивал записи в ординаторской, Гольдин потоптался у двери, дождался, пока выйдет Снегирев, и негромко сказал:

— Вадим Александрович, можно вас на два слова? Только не здесь.

Мы вышли из выгородки и стали у окна, в стороне от коек. Гольдин оглянулся, что при его конспиративных талантах выглядело как объявление на афишной тумбе, и заговорил, понизив голос:

— Меня сегодня Вельский к себе звал. В кабинет.

— Так.

— Вы поймите, он раньше меня в упор не видел. Ни меня, ни Мухина, ни Алексея. Мы для него мальчишки, зауряды, недоучки, он с нами через губу здоровался, и то не всегда. А тут прислал санитара: Леонид Аркадьевич просят зайти. Я иду и думаю: все, сейчас за что-нибудь распекать будет. Не имеет права, не его отделение, но будет. А он… — Гольдин даже руками развел. — Он меня чаем поил. Вкусным! Расспрашивал, откуда я, да как учился. Узнал, что я московский, обрадовался: земляки, говорит, Яков Наумович, а земляки должны друг друга держаться. Сказал, что видит во мне способности, что мне нельзя закапывать себя в гнойном бараке. И что после войны, когда я доучусь, он поможет мне устроиться в Москве, в хорошую клинику, у него везде знакомства. Заходите, говорит, запросто, по любым вопросам, дверь для вас открыта.

— Щедро.

— Вот и я думаю, что слишком. — Гольдин посмотрел на меня исподлобья. — Вадим Александрович, я, может, в хирургии пока не силен, но я не дурак. Даром такие люди чай не наливают. Ему не я нужен. Ему нужно знать, что у нас в отделении делается. Цифры наши, у кого что нагноилось, где вы ошиблись, что не так пошло. Он на вас собирает, чтобы было с чем к Сазонову прийти. А я ему для этого гожусь: молодой, глупый, на посулы падкий. Так он считает. Мне в этом участвовать противно, но и ссориться с ним… Он же старший ординатор. Мне тут еще служить и служить. Я не знаю, как правильно.

Я помолчал. Мальчишка сообразил все сам и пришел не жаловаться, а спрашивать, как быть. Цена ему за это в моих глазах выросла вдвое.

— Правильно, Яков Наумович, вот как. Ссориться с ним не нужно. Совсем. Ходите к нему, пейте его чай, благодарите за заботу. Спросит про отделение — рассказывайте. В общих чертах, правду: столько-то поступило, столько-то закрыли швом, такой-то умер. Все равно все наши цифры через месяц лягут Сазонову на стол, никакого секрета в них нет. Про то, чего не спрашивают, сами не рассказывайте. А после каждого такого чаепития говорите мне, о чем шел разговор и о чем он спрашивал. Особенно о чем спрашивал. Вот и все.

— И все? Этого хватит?

— И все. Вы ничего не нарушаете: никакой лжи, ничего секретного. Просто я буду знать, что интересует Леонида Аркадьевича. Вопросы, знаете ли, иногда рассказывают о человеке больше ответов.

Гольдин подумал, и было видно, как у него внутри отпускает: задача, которая не решалась, вдруг решилась, и довольно просто.

— Понял. Так и сделаю. — Он помялся. — А он правда странный, Вадим Александрович. Сидит такой любезный, улыбается, а глаза не улыбаются. И руки все время на виду держит, на столе, будто напоказ.

— Он человек самовлюбленный и обиженный на жизнь, Яков Наумович. Такие бывают. Идите работать.

Про то, на кого этот самовлюбленный человек, очень возможно, работает, я ему, понятно, не сказал. Незачем. Даже без секретов — парню двадцать лет, у него все на лице пишется крупным шрифтом, и одной лишней мысли в голове хватит, чтобы Вельский эту мысль прочитал.

Оставшись один, я додумал остальное. Выходит, Леонид Аркадьевич взялся за меня всерьез. Проиграл у Сазонова в открытую и теперь заходит с тыла, копит материал, вербует себе глаза в моем отделении. Обычная госпитальная война, такие в любой больнице идут, от Харбина до Петербурга. Вопрос только один: сам он это затеял, из уязвленного самолюбия и любви к принятой практике, или ему подсказали. Тем, для кого он, похоже, слушает офицерские сплетни, доктор, снижающий смертность, ни к чему. Каждый солдат, которого я возвращаю в строй, для них минус. И удобнее всего убирать такого доктора чужими руками, из лучших побуждений, во имя школы и порядка.

Ответа у меня не было. Пусть теперь думают люди Ракитина, им за это жалованье платят.

Домой я вышел уже в темноте. Мороз за день не отпустил, над крышами стояли дымы, прямые, как по линейке.

Шел я не быстро и не медленно, обычным шагом усталого человека, а сам смотрел. Не оглядываясь, боже упаси, без всяких этих поворотов через плечо. Просто шел и пользовался тем, что улица сама подсказывает: темное стекло аптечной витрины, в котором отражается тротуар за спиной, угол, за которым можно секунду помедлить, перекресток, где надо пропустить обоз и есть законный повод посмотреть по сторонам.

Сзади было чисто. Никто не держался за мной от госпиталя, никто не курил на углу моего переулка, никто не догонял и не отставал. Обычные прохожие: приказчик с покупками, две сестры милосердия, пьяный мастеровой. Город жил своей жизнью, и до меня ему не было никакого дела.

Пока не было. Я здесь вторую неделю, и до сих пор я был никем: доктор из гнойного барака, никому не нужен. Но если игра, о которой говорил Ракитин, действительно большая, то рано или поздно кто-нибудь захочет узнать, где я живу, с кем вижусь и что покупаю. Такие вещи надо привыкать замечать заранее, до того, как они начнутся. Потом будет поздно.

Около дома никто не топтался. Я поднялся к себе.

* * *

Посидел немного, перевел дух и отправился в соседнюю квартиру.

У Семена жара стояла банная. Стекла запотели и текли, на плите стояла накрытая доской выварка, у стены лежал мешок.

— Кукуруза?

— Полтора пуда. В Фуцзядяне брал, у лабазника. Дробленая уже, сечка.

Он развязал горловину, зачерпнул ладонью и подставил мне. Я растер между пальцами, понюхал. Затхлым не отдавало.

— Половину в бак. Воды на четыре пальца выше зерна. Вари, пока не разварится в кашу. Часа два, а то и больше.

— Солить?

— Ничего не клади. Ни соли, ни мяса. Мы есть это не будем.

Семен не стал переспрашивать. Просто снял доску, сгреб зерно совком и высыпал, а потом стал таскать воду ведром из бочки. Носил спокойно, аккуратно, не расплескивая.

Квартиру он, что называется, вылизал. Полки от пола до потолка по трем стенам, сосна светлая, доска к доске, ни одного гвоздя криво. У окна стол. На кухне три шкафа с глухими дверцами, разномастные, один с облезлой краской, но дверцы у всех закрывались плотно, как я велел. Термометры я развесил сам: один у печи, один в дальнем углу и три для надежности на средней полке, там, где будут стоять банки, в разных местах. Между печью и углом набегало почти четыре градуса разницы, и с этим предстояло что-то делать.

Банки стояли рядами. Вымытые содой и высушенные горлом вниз.

— Стекло все перемыто, я вижу. Но мы его перемоем еще раз.

— Так ведь чистое.

— Чистое на вид. А нам надо, чтобы внутри вообще ничего не осталось. Сода, кипяток, потом на полку. И руки мой каждый раз, как отойдешь от бака.

Он не стал спорить. За полчаса перегнал через таз всю сотню с лишним, и я видел, что делает он это без раздражения, как привык в аптеке. Хороший помощник тем и хорош, что не требует постоянных объяснений.

Кукуруза постепенно дошла. Разварилась в мутную кашу, вода стала желтой и густой, и по квартире расползся сладковатый мясной запах, хотя мяса мы не добавляли. Я снял пробу с ложки. На вкус пресно и печально, как больничный суп.

Дальше пошло процеживание. Марлю сложили в четыре слоя, натянули на решето и лили через нее в эмалированный таз. Отвара набралось ведра полтора. Мутный, желтый, с осадком, и на дне таза он оседал полосами.

— Сахар.

Семен принес голову, взял щипцы и стал колоть ее на доске. Я отмерил на весах, всыпал в горячий отвар и размешал деревянной лопаткой, пока не разошлось.

Крахмал я велел развести отдельно, в холодной воде, и только потом влить тонкой струей. Всыплешь сухим в кипяток — получишь комки, а внутри комка среда останется какая угодно, только не та, что нужна.

Последним пошел мясной экстракт. Темная густая паста, ложка за ложкой, и вот тут запах стал по-настоящему густой, тот самый, сладковато-мясной, от которого может начать кружиться голова.

— Доктор, — сказал Семен, размешивая, — на весь двор ведь потянет.

— Потянет. И что подумают?

— Что стряпаем.

— Вот и хорошо. Если спросят, отвечай: доктор велел варить питательный отвар для больных, потому что в госпитале кормят плохо. Это, между прочим, чистая правда.

Он хмыкнул в первый раз за вечер. Коротко, без улыбки, но все-таки.

Я достал полоску лакмусовой бумаги и опустил в отвар. Мне нужно кислое. Не очень, но тем не менее. Плесень кислую среду переносит спокойно, а вот гнилостной дряни в ней жить неуютно, и это единственное преимущество, которое я мог себе устроить в этой квартире. Уксусную эссенцию я добавлял по каплям из пипетки. Бумага осталась почти фиолетовой, только чуть ушла в красноту. Слабокислая среда, не больше. Нормально.

— Теперь разливаем.

Воронку я поставил в горлышко, кружкой черпал из таза и лил, а Семен подставлял банки одну за другой и относил на стол.

— Сколько лить?

— На два пальца. Можно на три, но не больше.

Он замер с банкой в руке.

— Так ведь пустая наполовину останется.

— И должна остаться. Грибку нужна поверхность, а не глубина. Он растет пленкой сверху, дышит воздухом. Нальешь по горло — внизу будет застой, а сверху та же самая пленка. Только бульона переведем.

Разлили быстро. Вышло девяносто четыре банки, и на дне таза еще оставалось, но склянки закончились чистые.

Потом я взял вату и стал показывать, как делать пробку.

— Смотри. Отрываешь вот столько. Скручиваешь плотно, вот так, чтобы держала форму. Вставляешь в горло, до половины пальца, и чтобы хвост торчал наружу, за него будем брать.

Первые три у него вышли рыхлые. Одна вылезла сама, стоило тряхнуть. Он молча раскрутил и сделал заново, туже. Четвертая уже держалась.

— Плотно, но не намертво, — сказал я. — Вата должна дышать. Воздух через нее идет, а пыль оседает в волокнах и внутрь не попадает. Заткнешь пробкой или залепишь воском — все задохнется и сдохнет. Оставишь открытым — налетит с улицы столько всякого, что через неделю в банке будет помойка, а не то, что нам нужно.

— Понял.

Пробки он крутил еще час. Я сидел рядом и делал то же самое, и к концу пальцы у меня почти перестали сгибаться.

Дальше самое тяжелое.

Выварку от кукурузы Семен выскреб и трижды обдал кипятком с содой. На дно легла тряпка в несколько слоев, чтобы стекло не било о железо. Банки я велел ставить в теплую воду, а не в кипяток: сунешь холодное стекло в кипящее, и половина лопнет на месте.

Влезало двадцать четыре штуки. Значит, четыре захода.

Воду довели до кипения, накрыли крышкой и держали полчаса по часам. Пар шел из-под крышки в потолок, на кухне сделалось нечем дышать, и Семен работал уже в одной рубахе, мокрой насквозь. Я давно снял сюртук.

Банки вынимали полотенцем, по одной, и несли в комнату на полки. Стекло горячее, скользкое, брать надо аккуратно и наверняка. Одну Семен все-таки уронил на пороге. Она хлопнула, бульон растекся по полу, и он замер, глядя на осколки.

— Виноват.

— Вытри и неси следующую.

Он вытер и больше не ронял.

К половине первого все банки стояли на полках. Печь я приглушил заранее, и теперь в комнате шло медленное остывание: стекло отдавало тепло, термометр у окна показывал двадцать восемь, на средней полке тридцать один.

Ждать пришлось долго. Мы сидели на кухне, Семен пил чай из блюдца, я просто сидел и отдыхал.

Начало положено. Вырастет — расширюсь. Не вырастет — расширять будет нечего.

Семен поставил блюдце и осторожно повел левым плечом, разминая. Второй час он таскал тяжести, и плечо ему это припомнило.

— Плечо?

— Оно самое. К погоде ноет и когда натружу.

— Пуля или осколок?

— Пуля навылет, под Ляояном. Кость не задело, а рука до конца не поднимается. Я приноровился.

— Завтра покажешь. Посмотрю, что там.

— Да зачем беспокоиться.

— Затем, что если рука откажет посреди работы, беспокоиться придется мне.

Семен молчаливо согласился.

— Доктор…

— Да.

— Это ведь не мазь.

— Не мазь. Пока не мазь.

Он посмотрел в окно.

— Я в Мукдене видел, как провизор настойки готовил. И мази. И порошки. Такого не видел ни разу.

— И не увидишь. Знаешь, что бывает с гнойной раной, если ее не трогать?

— Знаю. Насмотрелся.

— Вот. А в этих банках через десять дней вырастет то, от чего гной уходит. Не всегда и не у всех. Но часто уходит.

Семен помолчал.

— Из бульона вырастет?

— Из бульона вырастет плесень. Обыкновенная, зеленая, какая на хлебе бывает и на варенье. Она выделяет вещество, и вот это вещество убивает гноеродных микробов. Дальше рассказывать очень долго, давай как-нибудь в другой раз.

Он кивнул и больше не спрашивал.

Я и не собирался объяснять. Не потому, что не доверял, а потому, что человек, который знает мало, врет складнее. Расскажешь ему все, и он однажды проговорится. Люди любят рассказывать про то, чего не понимают.

Скоро термометр на средней полке показал двадцать четыре. Пора.

— Окна и двери закрыть. Форточку тоже. Ходить перестань, стой там, где поставлю. Пыль в воздухе поднимать нельзя, в ней та же плесень, только чужая и всякая.

Пол Семен протер мокрой тряпкой, и теперь по нему можно было ходить босиком. Мы вымыли руки с мылом до локтей, дважды, и обтерли спиртом.

Спиртовку я поставил на стол посреди комнаты. Рядом положил стальную проволоку с петлей на конце, кривоватую, самодельную, но которая должна сработать.

Пробирки лежали в саквояже, завернутые в фланель. Три штуки с прокаленным песком и конверт с бумажными полосками. Я вынул одну пробирку и оставил на столе, остальное убрал обратно.

Одна. Если выйдет плохо, останется вторая, третья и бумага.

Воск на горлышке я срезал ножом, снял пробку и налил внутрь стерильного бульона из баночки. Потом заткнул пробирку и осторожно покатал ее между ладонями, наклоняя. Песок зашуршал, поднялся, взмутил раствор. Стекло изнутри стало матовым.

Споры лежали в этом песке с осени. Сухие, мертвые на вид, ничем не отличающиеся от обычной пыли. Проснутся или нет, я узнаю не сегодня, а дней эдак через пять.

Спиртовка загорелась с первой спички.

Петлю я держал в пламени, пока проволока не покраснела по всей длине. Потом отвел и подождал, считая про себя. Дуть на нее нельзя: изо рта летит столько всего, что можно сразу и не прокаливать.

— Слушай внимательно. Ты берешь банку и держишь ее вот так, наклонно, ко мне. Пробку тянешь за хвост вверх, ровно настолько, чтобы прошла петля, и ни на волос больше. Я заношу материал. Ты сразу же затыкаешь обратно. Не мешкая и не поправляя. На все про все две секунды. Понял?

— Понял.

— И не дыши на банку. Отверни голову.

Первую он открыл слишком широко и держал лишние полсекунды. Я ничего не сказал, стряхнул петлю над бульоном, и он воткнул пробку на место.

— Надо быстрее.

Вторая вышла лучше. С пятой он поймал темп, и дальше пошло как по накатанному: наклон, пробку вверх, щелчок петли о стекло, пробка на место, банка на полку. Петлю я обжигал после каждой банки.

Считать я перестал где-то к шестому десятку. Спина затекла, а пальцы держали проволоку уже сами, без участия головы. Семен подавал банки без единого слова. Раз он остановился, отвернулся и откашлялся в плечо, потом вымыл руки и вернулся. За это я мысленно поставил ему еще один плюс.

На все ушло несколько часов.

Семен заткнул последнюю пробку и поставил ее на край полки, к остальным.

— Печь держи так, чтобы на средней полке было двадцать четыре. Не двадцать и не тридцать. Смотри термометры днем каждые два часа, ночью два раза придется проснуться и тоже посмотреть. Записывай в тетрадь время и цифру.

— И ночью? — уточнил он. Просыпаться ему явно не хотелось.

— И ночью. Первые дни решают все. Потом станет проще.

Он посмотрел на полки, на банки, на свои руки. Потом на меня.

— А если не вырастет?

— Тогда вскроем вторую пробирку и все повторим.

Семен постучал в мою дверь в семь, как ему и было велено.

Я умылся холодной водой и пошел смотреть банки.

В комнате пахло мясным отваром. Термометр на средней полке показывал двадцать три с половиной. Тетрадь лежала на столе, раскрытая, и в ней столбиком стояли часы и цифры: два часа — двадцать четыре, четыре — двадцать три, шесть — двадцать два с половиной, подкинул угля, семь — двадцать три с половиной. Почерк крупный, буквы отдельно одна от другой, как пишут люди, которых учили писать поздно.

— Ночью падало ниже двадцати двух?

— В пятом часу до двадцати одного. Я тогда заслонку закрыл рано, виноват.

— Не виноват. Учись. Уголь ты кидаешь не в комнату, а в печь, и до полки тепло идет с запозданием на полчаса. Значит, подкидывай раньше, чем цифра поползла вниз.

Он кивнул и записал это себе на полях.

Банки стояли рядами, ватные хвосты торчали вверх. Мутный желтый бульон, и ничего больше. Ни пленки, ни точек, ни пятен. Так и должно быть на вторые сутки, и все-таки я обошел все три стены и осмотрел каждую полку.

— Ничего не выросло, — сказал Семен.

— И не должно. Раньше третьих суток ничего не увидишь. А вот если увидишь не то, что нужно, сразу зови меня, не трогай.

— А как я пойму, что не то?

— Поймешь. Нам нужна пленка, сначала белая, потом с зеленью. Плоская, бархатная. Если полезет что-то другое, черное, розовое, слизистое, или бульон помутнеет и пойдет пузырями, это чужое. Такую банку выносишь на мороз в сарай, не открывая, и ставишь отдельно.

— А потом?

— Потом посмотрим.

Чаю я выпил два стакана подряд, обжигаясь, и вышел во двор без четверти восемь. Водовоз как раз сливал в бочку, и вода на морозе дымилась.

До госпиталя десять минут. Я прошел их за двенадцать, потому что ноги были чужие. Устал все-таки.

День вышел обыкновенный. Их, честно говоря, было немного, обыкновенных дней, и я запомнил этот именно потому что он прошел без приключений.

На пятиминутке у Сазонова Дьяконов доложил сводку: за ночь принято с двух поездов сто девять человек, умерло семь, из них четверо в терапии от воспаления легких. Гуров пожаловался на дрова. Лебедева пожаловалась на марлю. Сазонов сделал такое лицо, будто мысленно пожаловался на всю несправедливость этого мира и сказал, что дрова будут в четверг, а марли не будет, и на этой оптимистической ноте совещание кончилось.

Вельский сидел напротив, на своем обычном месте. За все совещание он сказал одну фразу: что в чистом отделении назначены три плановые операции и просит не присылать к нему никого с поездов до полудня. Сазонов буркнул, что не пришлет. О том, что происходит в моем отделении, он не сказал ни слова.

Ну и хорошо. Я вообще предпочитаю тишину в некоторых делах.

В бараке меня ждали перевязки и другие вопросы.

Начали с перевязочной. Савельев уже развел гипертонический раствор. Соли на это уходило прилично, но она в Харбине была самым дешевым, что вообще можно достать, дешевле бинтов, спирта и всего остального.

— Тихон Кузьмич, крепость?

— Как велено. Салфетки замочены, отжимаю слегка.

— Не слегка, а чтобы не текло по койке.

Первым лег солдат с флегмоной предплечья, вскрытой позавчера. Разрез сделан правильно, дренаж стоял, отделяемое пошло жиже и светлее, отек с кисти сполз, пальцы двигались. Температура за сутки упала на градус с четвертью.

— Этот на поправку. Алексей Петрович, запишите в тетрадь и переведите его к окнам.

Снегирев записал.

— А трубку когда убирать?

— Когда отделяемое станет серозным и его станет мало. Не раньше. Уберете рано — затечет вглубь, и через три дня будем вскрывать заново, только уже шире и с контрапертурой.

Дальше пошло хуже. Второй, с бедром, у которого позавчера пришлось раскрыть рану заново, лежал с температурой под тридцать девять и с бедром, толстым, как бревно. Я снял повязку, промыл и стал давить ладонью снизу вверх, от колена. Из раны потекло, но мало, а по внутренней поверхности бедра, ближе к паху, чувствовалось напряжение, которого там быть не должно.

— Затек, — сказал я. — Хлороформ.

Мухин взял маску и капельницу и стал считать вслух. Считать он выучился хорошо, а вот дозировал напряженно, и я поглядывал на грудь больного сам.

Разрез я сделал внизу, на внутренней стороне, там, где палец нащупывал болото. Гной пошел сразу, густой, желто-серый, и Гнатюк едва успел подставить таз. Я развел края корнцангом, провел широкую резиновую трубку и вывел её через нижнюю контрапертуру. Входы рыхло прикрыл марлей.

— Смотрите оба и запоминайте, — сказал я, не поднимая головы. — Гной идет туда, куда его тянет тяжесть. Верхний разрез был сделан там, где вошла пуля, и он для оттока не годится, потому что он сверху. Пока мы будем ждать, когда рана очистится сама, он спустится вдоль мышцы вниз, и мы получим его уже под коленом. Поэтому разрез делают в нижней точке затека, а не в красивой.

— А если затек в двух местах? — спросил Мухин.

— Значит, будет два разреза.

Бедро я обложил салфетками с гипертоническим и велел менять их четыре раза в сутки, а не два. Раствор тянет из раны воду вместе с гноем, и, пока салфетка мокрая от раны, она работает, а как высохла — лежит просто так, для украшения.

К одиннадцати я устал настолько, что стал делать паузы между больными, чего обычно себе не позволяю. Нехватка сна давала о себе знать: руки работали нормально, а вот голова начинала пропускать. Один раз я едва не подписал Снегиреву назначение хлоралгидрата на ночь тому, у кого утром отмечал угнетение дыхания. Поймал на последней секунде, вычеркнул и записал заново.

Вот это и есть настоящая опасность, а не японцы с их контрразведкой. Уставший врач может убить больше народу, чем диверсант.

После перевязок был плевральный.

Артиллерист, привезенный четыре дня назад с осколочным в грудь, у которого рана затянулась снаружи, а внутри собралась дрянь. Я слушал его вчера и сегодня: дыхание справа снизу не проводилось вовсе, перкуторно глухо до угла лопатки, и лежать он мог только на больном боку. Температура ходила скачками: утром тридцать семь и три, к вечеру под сорок. Классика. Эмпиема.

Пробную пункцию я сделал в восьмом межреберье, по верхнему краю ребра, и вытянул шприцем мутную желтоватую жижу с хлопьями.

— Все, — сказал я Гольдину. — Готовьте к дренированию. Аппарат Потена мне не нужен, вытащим и получим то же самое через два дня. Ставим трубку.

— Насовсем?

— На неделю, а то и больше. Резиновую трубку в межреберье, наружный конец под воду в бутыль. Бутыль ставится ниже больного, на пол. Гной идет самотеком, а обратно в грудь ничего не засасывается, потому что конец трубки под водой.

— А если он бутыль опрокинет?

— Тогда мы получим воздух в плевральной полости и очень недовольного меня. Поэтому бутыль ставим в деревянный ящик, ящик привязываем к ножке койки, и вы, Яков Наумович, лично объясняете больному, что если он ее уронит, то я его собственноручно придушу. Он должен поверить.

Гольдин фыркнул и пошел за трубкой.

Ставили под местной, кокаином, потому что больной был слабый. Резекции ребра я делать не стал, прошел троакаром между ребер, по верхнему краю нижнего, чтобы не задеть сосуды и нерв. Из трубки пошло сразу и много, стакана полтора, и мы прекратили, пережав, — выпустишь все разом, и человека можно потерять на месте от смещения средостения. Дальше выпускать будем по частям.

Бутыль поставили в ящик, ящик привязали. Артиллерист смотрел на бутыль, в которой булькало в такт его дыханию, с недоверием и почтением.

— Это она из меня тянет?

— Это она из тебя тянет.

— А обратно не пойдет?

— Не пойдет. Вода не пускает.

Он подумал и сказал, что теперь ему легче дышится, и я даже готов был поверить, что это не выдумка.

Идти куда-то на обед было некогда, поэтому ели в ординаторской, все вместе, у самовара, до этого отправив гонца за покупками. Смеялись, болтали о чем-то. Мухин рассказывал, как в Томске студенты жгли на масленицу чучело профессора фармакологии.

Гольдин дождался, пока все выйдут, и подошел ко мне.

— Сегодня не звал, — сказал он тихо.

— Вельский?

— Он. Я уж думал, может, я себе вообразил лишнего.

— Не вообразили. Не звал — и не надо. Позовет.

Он ушел, а я стал думать, что Вельский либо потерял интерес, либо занят чем-то поинтереснее. Первое маловероятно.

Вторую половину дня я убил на бумаги. Требование на спирт, требование на марлю, требование на резиновые трубки и бутыли, и все это по форме, на бланках, с подписью Сазонова. К Гурову я пошел сам, с пачкой заполненных бланков.

Гуров пил чай из стакана и читал мои требования так, будто искал в них подлог.

— Спирт, — сказал он и постучал ногтем по строке. — У вас в отделении что, лаборатория?

— У меня в отделении двести гнойных, Илья Матвеевич. Спиртом я обрабатываю руки и кожу вокруг ран.

— Карболовая кислота дешевле в шесть раз.

— Карболовая кислота дешевле в шесть раз и разъедает руки моим фельдшерам до трещин, а через трещины к ним заходит все то, что лежит у меня в бараке. Один врач с флегмоной кисти обойдется казне дороже нескольких литров спирта.

Он уважительно посмотрел на меня поверх бланка. Считать он умел, в этом ему не откажешь.

— Написано правильно. — Гуров придвинул к себе чернильницу. — Выпишу. Только имейте в виду, доктор: спирт со склада уходит быстрее всякой марли, и уходит он не всегда в раны. У меня за прошлый месяц по госпиталю сорок два штофа, но я не встречал еще ни одного отделения, где бы его хватало.

— В моем отделении спирт выдает старший фельдшер под запись, и бутыли стоят в шкафу, ключ от которого у меня в кармане.

— Все так говорят.

— А вы проверьте.

Он не стал проверять. Он выписал требование, промакнул и отдал, и на этом наше общение на сегодня закончилось.

В коридоре конторы навстречу шел Вельский с папкой под мышкой. Мы разошлись, кивнув друг другу. Пенсне блеснуло, дверь в конце коридора хлопнула.

И все. Больше он мне за день на глаза не попадался.

Барак я обошел еще раз в шестом часу, уже при лампах. Артиллерист спал, в бутыли под койкой стояло на два пальца мутной жидкости. Унтера с предплечьем перевели к окнам. Стрелок с бедром был тяжелым, но температура к вечеру не поднялась выше тридцати восьми и трех, а это после сегодняшнего разреза было хорошим знаком.

За ширмами в дальнем углу за день никого не прибавилось. За вчера и за сегодня мы потеряли троих, и все трое были из тех, кого привезли уже с газом под кожей, то есть из тех, кого не спасают нигде и никак.

Я записал все в тетрадь, сдал дежурство Мухину и пошел домой.

Мороз к вечеру стал жестче. Под подошвами скрипело, и над Пристанью стоял дым от тысячи печей, прямой, как по нитке, потому что ветра не было совсем. Я шел и по привычке смотрел в темные витрины.

Его я заметил во дворе, у поленницы.

Человек стоял так, чтобы его было видно от калитки, и не прятался. Тот же человек, который привозил меня к Ракитину.

— Добрый вечер, Вадим Александрович.

— Добрый.

— Просили напомнить. Сегодня.

— Помню.

— Полчаса вам хватит?

— Хватит и двадцати минут.

— Не торопитесь, — сказал он. — Полчаса. Оденьтесь хорошо. Я подожду у ворот, в санях.

Он повернулся и пошел со двора, а я поднялся к себе.

Костюм был приготовлен заранее. Английское сукно, темно-серое, в едва заметную полоску. Я быстро вымылся, надел свежую сорочку с крахмальным воротничком, повязал галстук и влез в жилет. Пальто с бархатным воротником висело в шкафу. Котелок лежал на шкафу сверху.

Пенсне я оставил в коробке. Пенсне было частью другой роли, а в этой оно ни к чему.

В зеркало я посмотрел один раз. Оттуда смотрел прилично одетый человек с серым лицом и красными от бессонницы глазами. Впрочем, для доктора, обиженного судьбой и служащего в гнойном бараке, красные глаза — самая правильная деталь костюма.

К Семену я зашел на минуту.

— Ухожу. Вернусь поздно, может быть, к утру. Термометры проверяй и записывай температуру.

Он посмотрел на мой костюм, на котелок в руке, и не спросил ничего. Наверное, за это ему хорошо бы прибавить жалованье.

Сани стояли за воротами. Я сел, и мы поехали.

…Ракитин сидел за тем же столом и в той же расстегнутой тужурке, только окурков в пепельнице была уйма, а на столе лежала карта Харбина, из тех, что печатает управление дороги.

Он оглядел меня с ног до головы и остался доволен.

— Хорошо. Садитесь. Времени у нас немного, поэтому слушайте и не перебивайте. Перебьете в конце.

Он свернул карту и отодвинул ее к краю стола.

— Сегодня вас познакомят с китайцем. Зовут его Чжао. Для вас — господин Чжао, и никак иначе, даже мысленно, а то однажды оговоритесь. Кто он такой. В Харбине, как вы знаете, есть большие китайские преступные группы, и это не банда с ножами, а несколько торговых обществ, землячеств и артелей, которые между собой родня, кум и сват, и которые держат весь Фуцзядянь и половину Пристани. Опиум, азартные игры, женщины, ростовщичество, скупка краденого с интендантских складов и прочее. На самом верху у них человек пять, не молодые, почти каждому за шестьдесят, и они сидят тихо, потому что богаты и хотят умереть в постели.

— А Чжао не хочет.

— Чжао сорок лет. Чжао не из этой пятерки, и, пока эти пятеро живы, он в нее не попадет. Он ниже, но не намного, и у него под рукой людей больше, чем у иного из стариков. Он давно и упорно смотрит наверх. И тут ему подвернулись японцы.

Ракитин закурил новую папиросу и посмотрел на меня через дым.

— Японцы обещают ему поддержку. Деньгами, оружием, а главное — тем, что после войны, когда они тут все переставят по-своему, наверху окажется он, а не старики. Он им поверил. Будем надеяться, что зря, но сейчас речь не об этом. Нам важно другое: он на них работает, и не из идеи, а на свой карман и на свое будущее. Такие люди порой самые опасные, потому что стараются вдвое.

— И чего он хочет от меня?

— Того же, чего японцы хотят от любого человека при госпитале и при штабных больных. Знать, кто где лежит, кто что говорит, какие части прибывают, куда идут поезда с ранеными и в каком состоянии армия, и что-нибудь еще. Врач знает про армию больше, чем иной полковник, только сам об этом редко догадывается.

— Я догадываюсь.

— Я знаю, поэтому вы здесь и сидите. — Ракитин стряхнул пепел. — Теперь главное. Обычно к такому человеку, как вы, посылают мелкую сошку, чтобы не показывать лица. А Чжао захотел говорить сам. Как вы думаете, почему?

— Потому что отвечает за меня перед японцами.

— Правильно. Он за вас поручится, и если вы окажетесь подставой, отвечать будет он лично. Поэтому он хочет посмотреть на вас своими глазами. Он про себя думает, что видит людей насквозь. Многие про себя так думают, но этот, я вам скажу неприятную вещь, такое впечатление, что и впрямь видит.

— Утешили.

— Утешать себя будете сами, доктор, а мое дело предупредить. Теперь как себя вести. Первое: не набивайтесь. Не слишком показывайте, что вам нужны деньги, до того, как вас спросят. Второе: не отказывайтесь ни от чего. Что бы вам ни предложили и о чем бы ни попросили, соглашайтесь. Даже если вам покажется, что просят чепуху.

— А если попросят не чепуху?

— Все равно соглашайтесь и делайте, а мы посмотрим, что с этим сделать дальше. Отказ на первой встрече — это конец всей работе. И еще. Первые поручения будут пустые. Что-нибудь такое, что можно узнать в госпитальной канцелярии за полчаса. Не удивляйтесь и не думайте, что вас держат за дурака. Вас будут проверять: сделает или не сделает, соврет или не соврет, принесет вовремя или начнет тянуть. Пока не поверят, ничего серьезного вам не дадут.

— Понятно.

— Да. И все надо сделать хорошо. Если вы им подсунете липу на первом же задании, вся ваша легенда стоит копейку.

Тут я и задал вопрос, который сидел у меня в голове с самого начала.

— Андрей Платонович. Списки офицеров, состав частей, движение поездов. Все это настоящие сведения. Я их им отдам, они уйдут по цепочке к японцам, и по этим сведениям кого-нибудь убьют. Как вы себе представляете эту арифметику?

Ракитин, похоже, ждал этого вопроса и заранее знал, как отвечать.

— Никак не представляю, — сказал он. — Я вам заранее говорю, доктор: вы будете отдавать им правду. Не всю, но правду. Иначе игры не выйдет. А что и в каком виде, будем решать каждый раз отдельно. Что-то мы им дадим настоящее. Что-то настоящее, но устаревшее на неделю, а неделя на войне — это вечность. Что-то придется дать полностью и по-честному, и от этого кому-то будет плохо. Такова цена. Вам ее платить не придется, ее заплатят другие, и это, если хотите знать, самое мерзкое в моем ремесле.

— Я хотел услышать именно это, а не то, что все обойдется.

— Все не обойдется, — согласился он. — Зато, если мы вытянем, мы возьмем их сеть в Харбине разом, а это очень важно.

Затем в сенях стукнула дверь, и в комнату вошел человек, которого я сначала принял за китайца.

Ростом он был невысок, широк в плечах, в хорошем полушубке и в русских валенках. Лицо скуластое, глаза узкие, кожа темная, а борода росла редкая, клочковатая, как у людей, у которых в роду смешалось всякое. Лет ему было под сорок.

— Игнат Черепанов, — сказал он и подал мне руку. Рука была твердая, как доска. Говорил он по-русски совершенно чисто, с сибирской неторопливостью.

— Дмитриев, Вадим Александрович.

— Знаю, — сказал он и сел к столу без приглашения.

— Игнат из Забайкалья, — объяснил Ракитин. — Гуран, если вам это слово что-нибудь говорит. Дед казак, бабка тунгуска, и так с обеих сторон, в несколько заходов. Скупщик пушнины. Соболь, белка и прочее. По-китайски говорит лучше, чем половина китайцев в Фуцзядяне, потому что те говорят каждый на своем наречии, а он на всех.

— На четырех, — сказал Черепанов спокойно. — На пятом плохо, только торговать.

— Он вас проводит и представит. Дальше слушайте его и делайте, как он скажет.

Черепанов оглядел меня так, как, наверное, осматривал шкурку на свет.

— Костюм годится. Пальто снимете в передней, шапку тоже. Идете за мной и не оглядываетесь по сторонам. Смотреть по сторонам там можно, но очень акуратно.

— Понял.

— Руку первым не подавайте. Он сам подаст, если захочет. Не подаст — не обижайтесь, это ничего не значит.

— А что это значит?

— То, что у них рукопожатие не в обычае, а он человек европейского воспитания и знает, что у нас в обычае. Захочет показать сильное уважение — подаст. — Черепанов пожал плечами. — Дальше. Он вам нальет чаю. Пейте.

— Меня не отравят?

— Зачем? — искренне удивился он. — Вас туда пригласили. Травят не тех, кого приглашают.

Логика была железная, и я решил на нее опереться, за неимением лучшего.

Ракитин поднялся.

— Ну, с богом. Игнат вас потом довезет, но не до дома. И запомните, доктор: сегодня от вас требуется только одно — понравиться. Не переиграйте. Обиженный, умный, циничный, талантливый, деньги любит, начальство не любит (не перепутайте). Это все, что им нужно про вас знать.

— Это, между прочим, почти правда.

— На том и стоим, — сказал Ракитин.

Мы вышли. У калитки стояли другие сани, не те, на которых меня привезли, и лошадь была получше.

Ехали долго и все время вниз, к реке. Черепанов молчал, я тоже. Горели окна ресторанов, у подъездов топтались извозчики, из дверей выходили офицеры под руку с дамами. Потом свернули, и город кончился как отрезанный: пошли глухие кирпичные лабазы, дощатые заборы, редкие фонари, и под ногами лошади захрустел не снег, а угольный шлак, которым здесь посыпают проезды.

Фуцзядянь начинался без всякой границы. Просто вывески становились сплошь иероглифическими, окна ниже, а народу на улице больше, несмотря на мороз и на десятый час вечера.

Остановились у глухой стены.

Дом был одноэтажный, хотя и большой, кирпичный, с двумя маленькими окнами, забранными решеткой и заклеенными изнутри бумагой. Сбоку в стене — спуск в полуподвал, шесть ступеней вниз, и над дверью висел бумажный фонарь, красный, но такой пыльный и обмерзший, что казался бурым. Никакой вывески. Рядом стояли двое саней и китайская повозка, и лошади были покрыты попонами, что для этого квартала выглядело странной роскошью.

Черепанов спустился первым.

Дверь была обита войлоком и открылась не сразу. За ней оказался тесный тамбур с еще одной дверью, а между дверьми стоял китаец, немолодой, в ватной куртке, с руками, засунутыми в рукава. Он посмотрел на Черепанова, потом на меня, и сказал что-то короткое. Черепанов ответил длинно и спокойно.

Китаец кивнул и открыл вторую дверь.

Я готовился увидеть притон. Но то, что предстало моим глазам, я бы, пожалуй, поставил в один ряд с лучшими залами Петербурга, если бы не одно обстоятельство: в Петербурге такое строят напоказ, а здесь спрятали в полуподвал за войлочной дверью, чтобы с улицы никогда не догадались.

Помещение было длинное, с низким сводчатым потолком, и его разгородили резными ширмами черного дерева на несколько частей, так что зал не был виден целиком ни из одной точки. Пол устлан циновками, поверх циновок кое-где ковры. Стены обшиты панелями, и на них висели шелковые полотнища с иероглифами, писанными от руки, тушью, в один прием. Света мало, и он весь внизу: фонари из промасленной бумаги висели на уровне головы, над столами, и от этого лица сидящих были освещены, а потолок и углы оставались в темноте.

Столов было восемь. Круглые, тяжелые, черного лака, с вставками из серого камня посередине. Занято три. За одним ужинали двое китайцев. За другим сидел старик в халате, один, и перед ним стояло штук шесть блюдечек. Третий стол я не разглядел из-за ширмы.

Тихо было настолько, что слышалось, как в жаровне у стены оседают угли. Никакой музыки, никаких половых с полотенцами через плечо. Двое молодых китайцев в темно-синих халатах стояли у стены неподвижно и подходили к столам только тогда, когда их звали взглядом.

Пахло горячим маслом, чем-то кислым и сладким одновременно, и поверх всего — дымком от курительных палочек, тонких, воткнутых в горшок с песком у входа.

Под потолком, в дальнем конце, висели три клетки. Птицы в них не пели, а сидели нахохлившись.

— Место для своих, — сказал Черепанов вполголоса, снимая полушубок. — С улицы сюда не войдешь.

Пальто и котелок у меня приняли молча и унесли за ширму.

Мы прошли зал насквозь. Никто на нас не посмотрел или все сделали это тихо и незаметно.

В конце зала была дверь, а за дверью маленькая комната без окон. Круглый стол, четыре табурета с шелковыми подушками, на стене свиток с горами и водой. В углу жаровня. Над столом — фонарь.

За столом сидел человек в темно-синем шелковом халате с широкими рукавами.

Лет сорока, лицо гладкое, круглое, без единой морщины, волосы черные. Руки он держал на столе, и на левой блестело кольцо с зеленым камнем. Не толстый, не худой, обычного телосложения.

А глаза у него пустые. Не злые, не хитрые, не усталые. Пустые, как у рыбы на льду. Не изменятся, если их обладатель захочет кого-то зарезать.

Черепанов поклонился и сказал несколько фраз по-китайски. Из всего я узнал свою фамилию, произнесенную с непривычным ударением.

Чжао поднялся и подал мне руку.

— Доктор Дмитриев. — По-русски он говорил медленно, отделяя слово от слова, но правильно, почти без акцента. — Благодарю, что нашли время. Садитесь, прошу.

Рука была сухая и прохладная. Пожатие короткое.

Он сказал Черепанову еще что-то, и тот кивнул, поклонился и вышел, притворив за собой дверь. Мы остались вдвоем.

На столе стоял поднос: маленький глиняный чайник, чашки размером чуть ли не с наперсток и что-то вроде глубокого блюдца. Чжао взял чайник и стал наливать, и делал он это долго, гораздо дольше, чем требуется, чтобы налить две чашки.

— Вы давно в Харбине?

— Вторую неделю.

— И как вам город?

— Шумный. Дорогой. — Я подумал и добавил: — Живой.

— Живой, — повторил он, будто попробовал слово. — Хорошее слово. Десять лет назад здесь стояли рыбачьи фанзы и водочный завод. Река, песок, комары. Теперь тут банки, театр, электричество на Большом проспекте. Я это видел своими глазами, доктор, от начала до конца. Такое редко удается увидеть человеку за одну жизнь.

— Везение.

— Мне повезло, — согласился он. — Хотя многие сказали бы, что городу не повезло. Он вырос слишком быстро. Как ребенок, который в двенадцать лет ростом с отца: кости есть, а мяса нет. И разума тоже маловато.

Он придвинул мне чашку.

— Попробуйте. Этот чай с Уишаня, с северных склонов. Обратите внимание, послевкусие с дымом. В Европе такого не пьют.

Я взял чашку. Чай был темный, почти красный, и пах действительно дымом, костром и еще чем-то вроде сушеного чернослива. Я сделал глоток.

— Превосходный чай, — сказал я, и это была правда. — Оценить его по-настоящему я не могу, для этого надо всю жизнь его пить. Но даже мне понятно, что такого я раньше не пробовал.

Ответ ему понравился, я это увидел по тому, как он чуть опустил веки.

А про себя я подумал совсем другое. Надеюсь, в чайник не добавили ничего такого. Есть вещи, от которых человек делается словоохотливым и добродушным, и половина их растет в этих краях на грядке. Я прислушался к себе. Во рту сухости нет. Сердце идет как шло. В глазах ничего не двоится и свет от фонаря не режет. Пока чисто. Но следующую чашку буду пить медленнее и, если понадобится, оставлю недопитой.

— Вы служите в госпитале Красного Креста, — сказал Чжао. Это был не вопрос.

— В гнойном отделении.

— Гнойное отделение. — Он покивал. — У нас говорят, что доктор познается не там, где он спасает красивых, а там, где он спасает безнадежных.

— У вас говорят правильно. Только у нас за это меньше платят.

Он засмеялся. Смех был короткий и совершенно беззвучный: плечи дрогнули два раза, лицо осталось прежним.

— Скажите мне вот что, доктор. Мне давно любопытно, а спросить некого. Наша медицина учит, что болезнь есть нарушение согласия внутри человека. Ци идет не туда, где ей место, холод стоит там, где должен быть жар. Поэтому лечат травами, иглами, временем. А вы, европейцы, говорите так: если болит, надо отрезать. И все лечение. Это правда? Вы верите только в нож?

Философ, однако. Бандит-философ. О как.

— Я верю в то, что работает, господин Чжао.

— Это не очень понятный ответ.

— Это точный ответ. Согласие внутри человека — хорошая вещь, но ко мне привозят людей, у которых в бедре сидит кусок свинца, а вокруг него уже трое суток растет то, что за неделю сожрет ногу, а за десять дней и хозяина. С этим не всегда можно договориться травами. Тут либо нож сегодня, либо в ящик через несколько дней.

— Нож груб, — сказал Чжао.

— Нож груб. Иглы изящны. У изящных методов есть один недостаток: они не всегда успевают. — Я поставил чашку. — И я вам скажу больше. Я режу не потому, что люблю резать. Я режу потому, что у меня двести человек в бараке, три врача и полтора десятка сестер и санитаров на всех, и времени на согласие внутри человека у меня нет физически. Была бы у меня спокойная клиника на двадцать коек, я бы, может, тоже сидел и рассуждал о гармонии. Мне ее не дали.

Он смотрел на меня, не мигая, и я понимал, что вторая часть ответа была нужнее первой.

— Вам не дали, — повторил он. — А кому дали?

— В нашем госпитале — тем, у кого связи в Петербурге. Чистое хирургическое отделение, светлые окна, никелированный инструмент, три плановые операции в день и научные отчеты по итогам. Там очень хорошо пишут отчеты.

— А вас туда не взяли.

— Меня туда не взяли.

Чжао снова налил чаю, себе и мне, и опять делал это долго.

— Харбин удивительное место, доктор, — сказал он наконец. — Здесь через одного человека проходит за год больше денег, чем через целую провинцию за десять лет. Война сделала одних отчаянными, других богатыми. Вода темная, а в такой воде, как известно, ловится лучше всего. Не хотите половить в ней, доктор Дмитриев?

Ну да, конечно. Вот оно.

— Хочу, — сказал я. — Я хочу уехать отсюда в вагоне первого класса, а не в сосновом ящике, и хочу приехать не с тем, с чем приехал. Война кончится через год, а может, и раньше, и я вернусь в Петербург на жалованье ординатора. Это, знаете ли, не очень большая сумма.

— Вы говорите о деньгах прямо, — заметил Чжао. — Русские обычно говорят о них стыдливо.

— Пусть говорят так. Это их выбор.

Он опустил веки во второй раз. Опять понравился мой ответ?

— Здесь многие ищут того же. Подрядчики, интенданты, приказчики, офицеры. Отчего, по-вашему, у одних получается, а у других нет?

— У кого-то не хватает ума. У кого-то нервов. А большинство просто мелко берет и попадается на мелочи.

— А вы бы взяли крупно?

— Я бы взял столько, чтобы больше не брать.

Это ему понравилось окончательно. Он ничего не сказал, но отпил чаю с видом человека, который получил подтверждение своим догадкам.

Потом он заговорил о птицах.

Три клетки, которые я видел под потолком в зале. Птицы привезены из-под Пекина, и одна из них, серенькая и неказистая, стоила дороже хорошей лошади. Чжао рассказывал про них подробно. В клетках их возят на прогулку, накрыв тканью, потому что птица от света в дороге пугается. Зимой держат в тепле, но не у печи. Молодую птицу подсаживают слушать старую, и если старая поет с ошибкой, молодая перенимает ошибку и уже никогда от нее не избавится.

— Учитель не должен ошибаться, — сказал Чжао. — Иначе он портит целое поколение.

— В медицине так же.

— Везде так же, доктор.

Он допил чай, поставил чашку на поднос и улыбнулся. Улыбка получилась теплая, и глаза при этом не изменились совершенно.

— Беседа с вами — отдых для головы. Редко встретишь европейца, который слышит, что ему говорят. К моему великому сожалению, дела нашего скромного торгового общества требуют меня немедленно.

— Мой помощник, господин Ли, останется с вами. У него мои уши и мой голос. Что вы скажете ему, вы скажете мне. Доброго вам вечера, доктор Дмитриев.

Он наклонил голову, я поклонился в ответ, и он вышел, придержав рукав, чтобы не задеть чашки.

Дверь закрылась. Я сел обратно и налил себе третью чашку, потому что делать было нечего, а руки хотели чем-нибудь заняться.

Ли вошел через полминуты.

Этот на философа не тянул никак. Лет тридцати пяти, коренастый, шея чуть ли не шире головы, руки с разбитыми костяшками. Одет по-европейски, в сюртук. Через левую бровь и на скулу шел старый рубец, белый, стянувший веко так, что глаз казался прищуренным постоянно. Заживало без хирурга, само, лет пятнадцать назад.

Он сел напротив, отодвинул поднос с чаем в сторону, не спрашивая, и положил на стол обе руки.

— Доктор. — Русский у него был грубый, с сильным акцентом, но понятный. — Говорить долго не буду. Господин Чжао любит красиво. Я не умею и не люблю.

— Я тоже не люблю.

— Хорошо. — Он кивнул, — Ты будешь делать, что я говорю. Я буду платить. Плачу хорошо, не как русские. Деньгами. Хочешь не деньгами — тоже можно.

— А как еще?

— Как хочешь. — Он смотрел на меня своим прищуренным глазом без всякого выражения. — Опиум есть. Морфий есть. Женщины есть, русские, японки, китайки, какие скажешь.

— Я возьму деньгами.

— Умный, — грубовато сказал Ли.

— Первое дело маленькое, — продолжал Ли. — Твой госпиталь. Офицеры, которые сейчас лежат. Мне нужен список. Кто, чин, какой полк, какая рана и куда поедет: назад в полк, в тыл или домой в Россию.

— Все офицеры или только тяжелые?

— Все. Кто есть, тот и пиши.

— Их около сорока. Я не в офицерском отделении, я в гнойном, поэтому пойдет не за один день. Мне нужно к ним ходить, и ходить не просто так, а по делу.

— Сколько дней?

— Четыре. Может, пять.

Ли подумал. Считать он умел, и, судя по всему, счел мою заминку хорошим признаком: человек, который обещает завтра, либо врет, либо не понимает, о чем его просят.

— Пять дней, — сказал он. — Пиши по-русски, чисто, чтобы читать. Бумагу отдашь Игнату.

— Сколько мне за это будет?

— Останешься доволен.

— Это не цифра.

— Цифры будут потом. — Он впервые чуть-чуть двинул углом рта, и с рубцом это вышло нехорошо. — Ты еще ничего не сделал. Сделаешь — будут цифры.

— Меня устраивает.

— Хорошо. — Ли встал. — Ешь, пей. Хозяин угощает.

— Спасибо, я не голоден.

— Как хочешь.

Он вышел, не подав руки и не попрощавшись.

Я допил чай в одиночестве. Потом еще посидел, потому что вставать сразу после ухода такого собеседника было бы похоже на бегство.

Черепанов ждал меня в зале, за ширмой, у стола, на котором стояли миски. Он ел, обстоятельно и молча, и, увидев меня, кивнул на свободный табурет.

— Садись, доктор. Пельмени тут варят с бараниной и с зеленью, я таких нигде больше не ел.

— Мне сказали, что я могу идти.

— Идти ты можешь. А уходить голодным нельзя, тут это обидно. — Он подцепил китайской суповой ложкой пельмень и посмотрел на меня поверх него. — Ты полчаса просидел. Это много. Иные выходят через десять минут и потом полгода ждут второго приглашения.

— А иные?

— А иные вообще не выходят. Ешь.

Я сел и стал есть. Пельмени действительно оказались отличные.

* * *

Черепанов доел первым, положил ложку поперек миски и поднялся. Платы с нас никто не спросил, и мы не оставили ни монеты. Хозяин угощает, поэтому совать деньги, наверное, не стоит.

Пальто и котелок мне вынесли из-за ширмы, и тот же немолодой китаец в ватной куртке открыл перед нами обе двери тамбура. На улице после теплого зала мороз взял за лицо сразу. Черепанов поднял воротник и коротко свистнул. Из-за угла выехала повозка, крытая циновками, на полозьях, и встала у самого спуска. Возница даже не повернул головы.

Мы забрались под циновки и поехали. Было темно, мелькали редкие фонари. Фуцзядянь кончился так же незаметно, как начался: иероглифы на вывесках сменились русскими буквами, потом пошли заборы и лабазы.

Мы не разговаривали. Повозка свернула раз, другой, прошла тихими улицами, где фонари стояли редко, а заборы высоко, и остановилась. Черепанов отогнул циновку.

— Тебе сюда. Дальше сам.

Я слез. Полозья скрипнули, и повозка ушла в темноту. Знакомая калитка, знакомый двор. Я постучал в дверь: два раза, потом еще раз. Открыл тот же человек, молча пропустил меня в сени и кивнул на дверь.

Ракитин сидел за столом. Самовар горячий, пепельница была полна, а рядом с ней лежали часы крышкой вверх.

— Живой, — сказал он вместо приветствия. — Садитесь, рассказывайте. Все подряд, с той секунды, как вошли, и ничего не пропускайте. Что говорили, что говорили вам, кто где сидел, что пили, куда смотрели. Мелочей в этом деле не бывает.

Я рассказал. Про полуподвал за войлочной дверью и зал, которому место на Невском, а не в Фуцзядяне. Про ширмы, птиц под потолком и прислугу, которая подходит по взгляду. Про заднюю комнату без окон. Про Чжао: как наливал чай дольше, чем нужно, как расспрашивал про город, про европейскую медицину и про нож, как вывел разговор на деньги и как я ответил, что хочу взять столько, чтобы больше не брать. Про то, как он дважды опускал веки, когда ответ ему нравился, и как ушел, сославшись на дела, оставив вместо себя Ли. Про самого Ли: рубец через бровь, разбитые костяшки, русский грубый, но ясный. И про задание. Список офицеров, которые лежат в госпитале. Кто, чин, полк, рана и куда поедет: в часть, в тыл или в Россию. Всех. Срок я выторговал пять дней, сославшись на то, что служу в гнойном и к офицерам мне нужно ходить по делу, а не просто так. Плату Ли не назвал: сказал, что цифры будут, когда будет работа.

Ракитин слушал не перебивая. Только раз, когда я дошел до предложения брать опиумом, морфием или женщинами, он поднял глаза от стола и насмешливо посмотрел на меня.

— Вы взяли деньгами.

— Я взял деньгами. Точнее, пока еще не взял.

— Правильно. — Он кивнул. — Деньги это просто деньги. А наркотики и женщины со временем сами становятся хозяевами. Дальше.

Когда я закончил, он какое-то время сидел молча и барабанил пальцами по столу.

— Полчаса, — сказал он наконец. — Для первого раза это не просто хорошо, доктор. Это почти неприлично хорошо.

— Может, Чжао было скучно.

— Ему всегда скучно. Таким людям скучно от рождения, поэтому они и лезут наверх. — Ракитин закурил. — Теперь про задание. Помните, я вам говорил: первое поручение будет пустое, и его надо сделать хорошо. И вот оно, первое поручение. Список лежачих офицеров войны не выигрывает и не проигрывает. Половину этих сведений (а то и все) их люди могут собрать сами, так или иначе, и в этом вся соль.

— Проверка.

— Проверка, — согласился он. — Причем двойная. Первое: сделаете или нет, в срок или нет. Второе: соврете или нет. Список, который вы принесете, они сверят. Поэтому список будет настоящим.

— Даже так?

— Целиком и полностью. — Ракитин выпустил дым к потолку. — Я его вам достану. Из канцелярии, со всеми чинами, полками и диагнозами, и с эвакуационными назначениями. Вы его перепишете своей рукой, начерно, с помарками, как пишет человек, который собирал это по кусочкам в разные дни. И отдадите Черепанову.

— Хорошо, — сказал я. — Ли так и говорил — напишите.

— Им не список нужен, доктор. Им нужна бумага, исписанная вашим почерком. Это ошейник. С той минуты, как она у них, вы человек, который передал неприятелю сведения о русских офицерах, и бумага это доказывает. Захотите соскочить, бумага ляжет куда следует.

— Утешительно.

— А я вас не утешать позвал. — Он стряхнул пепел. — Ошейник надевают на собаку, которую собираются кормить. Это, если хотите, хороший знак. И потом, страшного в этой бумаге немного. А на кону у нас вещи покрупнее сорока фамилий.

— Когда будет список?

— Дня через три. Раньше не обещаю: доставать надо так, чтобы ни одна канцелярская душа не заметила, что ведомость кто-то читал. — Он поднял палец. — И вот что важно. Список списком, а ноги ваши должны его добывать у всех на глазах. Ходите к офицерам. В офицерское отделение, в чистую хирургию, куда сумеете. По делу: консультация, перевязка, что угодно, вы врач, повод найдете. Санитары должны видеть, что доктор из гнойного зачастил по палатам.

— Понял.

— Ну и славно. — Он еще раз посмотрел на часы, щелкнул крышкой. — Второй час. Вас отвезут. Ложитесь спать, доктор, и спите спокойно, у вас это, я знаю, получается при любых обстоятельствах. Завидное свойство. В нашем деле оно дороже храбрости.

Довез меня тот же человек, на тех же санях, и за всю дорогу опять не сказал ни слова. Идеальный собеседник.

Двор спал. В окнах лавки темно, у Ковалева наверху темно, и за дверью напротив моей ни света, ни звука. Семен спал. Я сам велел ему не дожидаться меня, если задержусь, и он выполнял это, как выполнял все: точно и без вопросов. Заглядывать к нему я не стал.

Я поднялся к себе, растопил печь, разделся и лег. И вот тут, в темноте, пришло то, что весь вечер стояло за плечом и ждало своей очереди.

Список — это мелочь. Ракитин прав: сорок фамилий никого не убьют. Но мелочь потому и мелочь, что за ней стоит очередь. Сегодня фамилии. Через месяц спросят, например, про поезда: какие приходят, что везут, сколько раненых, а по числу раненых умный человек считает потери не хуже штабного. Потом спросят про склады. Потом про людей: кто из офицеров пьет, кто в долгах, кто болтает лишнее. А потом однажды попросят такое, от чего не отмахнешься. И торговаться будет поздно, потому что бумага с моим почерком уже будет лежать у них в надежном месте.

По нарастающей. Только так это и делается, и никак иначе. Я сам согласился в эту тьму лезть, и жаловаться теперь не на кого.

Печь потрескивала, по потолку ходили отсветы. Я повернулся на бок и, против ожидания, уснул почти сразу.

…Левицкий перехватил меня в госпитальном дворе, у самой проходной. Вид у него был такой, будто он бежал через весь двор специально за мной.

— Вадим Александрович, слышали?

— Я только вошел. Что случилось?

— Ночью привезли подполковника Генерального штаба. Бакаев, Сергей Николаевич, по особым поручениям при начальнике военных сообщений. Тот самый, что станции инспектирует и разгрузку поездов. Стреляли в него на путях, часа в два ночи. Пуля в бедро, артерия перебита. На станции перевязали и к нам. Вельский принимал, в пятом часу.

— Жив?

— Жив. Но нога, похоже, того. — Левицкий поморщился. — Стопа холодная, пульса нет. И главное, из штаба уже дважды присылали справляться о состоянии. Он через два дня доклад должен представить начальнику военных сообщений, а бумаги его, говорят, читает сам Куропаткин. Понимаете теперь, что у нас начнется?

— Понимаю. Ответственность.

— Она самая. Сазонов с шести на ногах, Вельский зеленый. Идемте, сейчас все и услышим.

В кабинете главного врача было тесно и накурено, как всегда. Сазонов сидел во главе стола, серый, небритый, и перед ним лежали ведомости и прочие бумаги. Вельский находился на своем месте, напротив меня, и держал руки на столе. Руки были спокойные. Лицо тоже. Только под глазами лежали тени, каких я у него раньше не видел. Ночь ему выпала не из легких.

— Начнем, — сказал Сазонов. — Николай Осипович.

Дьяконов поднялся с журналом. За ночь принято сорок два человека с одного поезда, все нижние чины. Умерло пятеро: двое в терапии, двое у меня во втором хирургическом, один в солдатском от кровотечения, не успели донести. Происшествий по госпиталю, кроме одного, не было.

— Про одно происшествие отдельно, — сказал Сазонов и отложил ведомость. — Теперь подполковник Бакаев. Из штаба уже неоднократно спрашивали, что с ним. Леонид Аркадьевич, докладывайте.

Вельский заговорил спокойно, но мрачно, взвешивая слова.

— Доставлен в пятом часу утра со станции. Огнестрельное ранение средней трети правого бедра, сквозное. Кость цела, крупного разрушения мышц нет. Поверхностная бедренная артерия пересечена и перевязана станционным врачом выше и ниже повреждения. Сделано, надо отдать должное, грамотно: рану расширил, сосуд нашел, перевязал, жгут снял. Кровотечение остановлено надежно. Но стопа холодная, пульс на ней не определяется, чувствительность снижена. Глубокая бедренная, по всей видимости, не задета: перевязка лежит ниже ее отхождения.

— Ногу сохранить можно? — спросил Сазонов.

— Сейчас она еще жива, за счет окольного кровообращения через глубокую бедренную. Но его недостаточно, это видно по стопе. Если кровоснабжение не улучшится, начнется гангрена, и тогда придется ампутировать, уже в худших условиях и с худшим прогнозом. А улучшиться ему не с чего. Так что, к сожалению, ясно, что нам предстоит делать. Вопрос только в уровне и в сроке.

По столу прошел тихий вздох. Заславский покачал головой. Кто-то сказал вполголоса, что для штабного офицера это конец карьеры, и был прав: без ноги по станциям не наездишься.

— Разрешите несколько вопросов, — сказал я.

Вельский повернул ко мне голову. Пенсне блеснуло.

— Извольте.

— Где именно лежат лигатуры?

— Я сказал: ниже отхождения глубокой бедренной. Обе, с промежутком.

— Сколько времени держали жгут?

— Со слов адъютанта, минут сорок. Он наложил его сразу и сам засек время, толковый оказался поручик.

— Движения пальцев стопы сохранены?

— Слабые, но сохранены.

— Прикосновение чувствует?

— Чувствует. Хуже, чем здоровой ногой, но чувствует. Я проверял иглой, реагирует.

Я посчитал про себя еще раз, хотя считать было почти нечего. Жгут сорок минут — это ничто. Дальше нога жила на глубокой бедренной и коллатералях: плохо жила, впроголодь, но тем не менее. Пальцы двигаются, укол чувствует. Нерв жив, мышцы живы. Окно еще не закрылось.

— Ногу можно попытаться спасти, — сказал я.

Стало тихо. Вельский снял пенсне, протер и надел обратно.

— Если вы о том, чтобы снять лигатуры и сшить артерию конец в конец, то это невозможно, — сказал он ровно. — Концы сосуда разошлись. Кроме того, стенка ушиблена на протяжении: пуля не режет, а рвет и контузит. Стянуть их без натяжения нельзя, а шов под натяжением прорежется в первые же сутки.

— Стягивать не надо. Ушибленный участок мы иссечем до здоровой стенки, а в образовавшийся дефект вошьем отрезок его собственной вены. С другой ноги.

Вот теперь тишина стала полной.

Вельский смотрел на меня секунд пять. Потом заговорил, и, к его чести, он не засмеялся и не сказал «ерунда». Он начал перечислять, и перечислял по делу.

— Первое. Вена тоньше и слабее артерии, ее стенка не рассчитана на артериальное давление. Второе. В вене клапаны, они стоят против тока. Третье. Шов на сосуде такого калибра затромбируется, и вся работа пойдет насмарку в первые же часы. Четвертое. Огнестрельная рана нестерильна, какой бы чистой она ни казалась. Пятое. При нагноении шов разойдется, и тогда подполковник истечет кровью за минуты, среди ночи, раньше, чем добежит дежурный. И шестое. Клинического опыта таких операций нет. — Он помолчал. — Каррель? Я читал его сообщение. Циркулярный шов сосуда. На животных, доктор. На собаках.

— Шов Карреля, — подтвердил я. — Три держалки, просвет растягивается в треугольник, между держалками тонкий непрерывный шов. Только вместо соединения двух концов будет вставка из вены. По каждому вашему пункту у меня есть ответ. Стенка вены под артериальным давлением держит и постепенно утолщается, это показано на тех же собаках. Клапаны мешать не будут: отрезок вены мы перевернем, вошьем обратным концом, и клапаны лягут по току крови. Против тромбоза: концы иссекаем до здоровой стенки, внутренние оболочки сопоставляем точно, шов тонким шелком, просвет перед последними стежками промоем теплым физиологическим раствором. Про нестерильность вы правы, и поэтому рану мы обработаем так, как обрабатываем у себя в бараке: иссечем все размозженное, уберем сгустки и волокна ткани, а сосудистый этап проведем отдельным чистым набором, прокипяченным отдельно от всего остального. И сосуд закроем живой мышцей, а не оставим под кожей у пулевого канала.

— А опыт? — спросил Вельский. — Опыта вы тоже накипятите отдельным набором?

— Опыта нет ни у кого. Он появится у того, кто сделает первым.

— На подполковнике Генерального штаба эксперименты предлагаете делать?

— На человеке, который иначе останется без ноги. — Я положил ладонь на стол. — Леонид Аркадьевич, я не обещаю, что вставка не затромбируется. Я говорю другое: сейчас еще есть возможность вернуть ноге прямой кровоток. Через сутки этой возможности, скорее всего, уже не будет. Мышца голодает сейчас, пока мы разговариваем.

Сазонов, который все это время молчал и переводил взгляд с меня на Вельского, снял очки.

— Если вставка не заработает? Что тогда?

— Тогда перевяжем артерию снова, и Бакаев останется ровно в том положении, в каком лежит сейчас. Что мы добавляем к его рискам: наркоз, возможность повторного кровотечения и нагноение после расширенного вмешательства.

— И смерть от аррозивного кровотечения через неделю, — сказал Вельский. — Если нагноение дойдет до шва.

— Да, — сказал я. — Это правда, и я от нее не отказываюсь. Риск остается. Я его не прячу.

Сазонов надел очки обратно.

— Так, — сказал он. — Ученый спор я выслушал, благодарю обоих. Только решать его будем не здесь. Нога не моя и не ваша. Нога подполковника Бакаева, и риск тоже его. Он в сознании?

— В сознании, — сказал Вельский. — Слаб, но в полном рассудке.

— Тогда идемте и спросим. Втроем. Остальные, господа, по местам, совещание окончено.

Бакаев лежал в чистом отделении, в маленькой отдельной палате, которую Вельский, надо думать, освободил среди ночи. У окна на стуле спал сидя молодой поручик с зеленым от бессонницы лицом. При нашем появлении он вскочил и вытянулся.

Бакаеву было на вид немного за сорок. Сухое лицо, аккуратные усы, залысины. Кожа белая, губы серые, но глаза смотрели ясно. Он повернул голову к двери раньше, чем мы вошли, по шагам. Правая нога лежала поверх одеяла, забинтованная, длинная и неподвижная, и пальцы ее были свечного цвета.

— Господин подполковник, — сказал Сазонов. — Главный врач Сазонов. Это старший ординатор Вельский, он принимал вас ночью. Это ординатор Дмитриев. Нам нужно принять решение о вашей ноге, и без вас мы его принимать не будем.

— Слушаю. — Голос у Бакаева был тихий, но твердый. — Только прошу без предисловий, господа.

Сазонов рассказал. Артерия перевязана, кровотечение остановлено, нога живет на окольном кровообращении, и его, судя по всем признакам, недостаточно. Если так пойдет дальше, начнется омертвение, и ногу придется отнять. Есть другой путь: доктор Дмитриев предлагает операцию, при которой поврежденный участок артерии заменяется отрезком собственной вены. Такие операции на людях еще не делались. Она может не удаться. Она может закончиться кровотечением или нагноением, и тогда положение станет хуже нынешнего.

— Насколько хуже? — спросил Бакаев.

— Вплоть до смертельного исхода, — сказал Сазонов. — Я обязан сообщить это прямо.

Бакаев перевел взгляд на меня.

— Вы предлагаете, вы и говорите. Что обещаете?

— Ничего, — сказал я. — Я могу попытаться восстановить артерию. Гарантий не дам никаких.

— Вероятность?

— Считать не из чего. Могу сказать одно: сейчас попытка возможна, завтра, скорее всего, уже нет.

Он помолчал.

— Если ничего не делать?

— Скорее всего, ногу придется отнять. Не сегодня, так через несколько дней.

— Без ноги я не служу, — сказал Бакаев. — Кабинет и отставка. Это для меня хуже смерти. — Он чуть приподнял подбородок. — Делайте.

— Вы поняли, что риск… — начал Сазонов.

— Я понял все, Глеб Ермолаевич. Я сорок верст в сутки по путям делаю, мне нога нужна. Делайте, доктор.

В коридоре Сазонов остановился и повернулся к нам обоим.

— Оперирует Дмитриев с теми, с кем посчитает нужным. Леонид Аркадьевич, вы предоставляете чистую операционную и все, что потребуется. Инструмент, материал, белье. Илье Матвеевичу я скажу сам: все выдать сейчас же, без ведомостей. Подписи потом.

Вельский наклонил голову.

— Операционная будет готова через сорок минут. — Он посмотрел на меня поверх пенсне. — Я распоряжусь прокипятить отдельный набор. Что вам нужно из тонкого шелка и игл, скажете старшей сестре, у нас есть французские, круглые. — Пауза была совсем короткой. — Присутствовать я намерен лично.

— Присутствуйте, — сказал я. — Только к столу я поставлю своих.

— Разумеется, — сказал Вельский, холодно улыбнувшись.

Гольдин, Мухин, Снегирев, Савельев. Пока в чистой операционной кипятились два набора, общий и отдельный, сосудистый, я объяснил каждому его место. Мухин — наркоз, хлороформ, легкий, с постоянным счетом пульса вслух: Бакаев потерял много крови, и глубоко усыплять его я не собирался. Снегирев с Савельевым — левая нога, большая подкожная вена, работать одновременно со мной, чтобы не терять время. Гольдин — у стола, первым ассистентом, а после сосудистого этапа — у стопы, следить и докладывать.

Самый тонкий шелк из запасов чистого отделения я отобрал сам, вместе с круглыми французскими иглами, тонкими, как волос. Нитки перед работой протянули через стерильное вазелиновое масло: скользкая нить меньше пилит стенку. На бранши двух зажимов Савельев натянул отрезки тонкой резиновой трубки: сосуд надо держать, а не давить, раздавленная стенка тромбируется так же верно, как рваная. Физиологический раствор грелся в двух сосудах, и я велел следить, чтобы он был теплым, а не горячим.

Бакаева привезли, переложили, и Мухин наложил маску. Считал он громко, мерно, и под этот счет мы начали.

С момента ранения шел седьмой час. Много. Но полная ишемия, под жгутом, длилась всего сорок минут, а остальное время нога тянула на коллатералях. Это меняло все. Была бы под жгутом не сорок минут, а четыре часа, я бы на совещании промолчал.

Доступ я расширил вдоль хода артерии, вверх и вниз от раны, ровно настолько, насколько требовалось, не превращая бедро в одну сплошную рану. Пулевой канал шел через портняжную мышцу наискось, и чистым он не был: в глубине сидели волокна сукна, сгустки, размозженные обрывки мышцы, уже серые. Я убрал все это, иссек края канала до кровоточащей ткани и только потом пошел к сосуду.

Обе лигатуры станционного врача держались крепко. Тут Вельский был прав: сделано грамотно. А вот сама артерия между ними никуда не годилась. Не просто пересечена: стенка на протяжении ушиблена, расслоена, пропитана кровью, буро-багровая вместо белесой. Пуля не режет, она бьет, и удар идет по стенке дальше, чем видно глазу. Шить такое нельзя. Я иссекал по миллиметру, пока в срезе не пошла здоровая стенка, упругая, слоистая, с чистой внутренней выстилкой. Когда закончил, между концами лег дефект в добрых пять сантиметров.

— Напрямую не сойдется, — сказал Вельский за моей спиной. Он стоял в двух шагах от стола, в халате, руки за спиной.

— И не должно. Натяжение погубит шов.

Теперь главный вопрос, без которого все остальное не имело смысла. Я наложил мягкие зажимы выше и ниже, снял старые лигатуры и приоткрыл верхний. Кровь ударила толчком, сильно, в такт пульсу. Приток есть. Я закрыл зажим и приоткрыл нижний. Из дистального конца не пошло ничего.

Вот это уже было плохо. Если нижнее русло забито тромбом наглухо, вставка будет работать в стену.

— Тампон, — сказал я.

Осторожно, кончиком тонкого пинцета, я вошел в просвет дистального конца. Свежий сгусток, темный, эластичный, сидел в устье. Я извлек его по частям, не скребя стенку, и из просвета толчком вышло еще два сгустка поменьше, а следом пошла темная кровь. Слабо, без пульса, обратным током, но пошла. Русло ниже жило.

— Есть ретроградный ток, — сказал я. — Работаем.

Снегирев к этому времени уже заканчивал на левой ноге. Он выделил большую подкожную вену на протяжении, перевязал тонким шелком боковые ветви, и я дважды слышал, как Савельев вполголоса говорил ему: за стенку не хватать, пинцетом только адвентицию. Вену взяли с запасом против дефекта, и Снегирев подал ее мне в фарфоровой чашке с теплым физиологическим раствором: бледная трубочка, спавшаяся, невзрачная. Смотреть не на что. Вся нога подполковника Генерального штаба теперь зависела от этой макаронины.

Я перевернул ее. Тот конец, что был нижним на голени, стал верхним на бедре: клапаны, которые в вене стоят против обратного тока, легли по ходу артериальной крови и мешать не могли. Простая вещь, если додуматься. Примерил по дефекту, отсек лишнее.

Первый анастомоз, верхний. Три шва-держалки по окружности, на равном расстоянии. Гольдин развел их, и круглое отверстие сосуда растянулось в треугольник. По каждой стороне треугольника — тонкий непрерывный шов, стежок к стежку, с точным сопоставлением внутренних оболочек: выстилка к выстилке, и чтобы ни один край не подвернулся внутрь, в просвет. Подвернутый край — это порог, на пороге вырастет тромб. Затягивал я мягко, до соприкосновения, не до прорезывания. Игла шла легко, вазелиновая нить скользила, и я поймал себя на том, что дышу в такт стежкам.

Мухин считал пульс. Девяносто шесть. Девяносто восемь. Ровно.

Второй анастомоз, нижний, пошел быстрее: рука уже стояла. Перед последними двумя стежками я проверил все, что мог проверить. Вставка не перекручена по оси: сторожевая ветвь, которую Снегирев нарочно оставил длинной, смотрела куда положено. Не длинная. Лишний сантиметр лег бы коленом, а колено — это завихрение тока и тромб, и не натянутая. Просвет я промыл теплым раствором из шприца, вымывая все до чистой струи, и только после этого закончил шов.

— Снимаю зажимы, — сказал я. — Нижний.

Никакого театра тут не полагалось. Сначала дистальный зажим: вставка медленно наполнилась темной кровью снизу, обратным током, под малым давлением. Швы держали. Потом, понемногу ослабляя, верхний.

Вставка расправилась, налилась и стала упругой. И между двумя стежками верхнего анастомоза показалась струйка. Тонкая, с волос, но артериальная, бьющая в такт.

— Тампон. Прижать. — Я подождал, прижимая, с полминуты, потом отпустил. Струйка появилась снова, там же. Значит, сама не встанет. — Держалку. Один шов.

Один тонкий стежок между двумя прежними. Течь прекратилась. Больше нигде не сочилось: шов стоял сухой по всей окружности, и по вставке шла пульсовая волна, видимая глазом. Венозная стенка, которой отроду не полагалось такого давления, вздрагивала при каждом ударе сердца, но держала.

— Стопа? — спросил я.

— Пока холодная, — сказал Гольдин от конца стола.

Вот теперь оставалось самое трудное: ждать. Кровоток по руслу, которое шесть часов сидело на голодном пайке, расходится не сразу. Мелкие сосуды спазмированы, им нужно время, чтобы раскрыться. Я знал это, и все равно эти минуты тянулись тяжело. В операционной было тихо.

— Вставка пульсирует, — сказал Гольдин. — Ниже анастомоза тоже. Передаточная, но отчетливая.

Еще минута.

— Кожа стопы… — Гольдин наклонился ниже. — Восковой вид уходит. Надавил на ногтевое ложе: розовеет. Медленно, но розовеет. Раньше не розовело совсем.

— Пульс на тыльной артерии?

— Есть, — сказал он наконец. — Слабый. Но есть. На здоровой ноге вдвое полнее, я сравнил.

— И не должен быть таким же. Русло разойдется за сутки-двое, если вставка устоит.

Оставлять вставку под кожей, рядом с пулевыми отверстиями, было нельзя. Я укрыл сосуд по всей длине краем портняжной мышцы, подшив ее редкими швами: живая мышца — лучшая защита от нагноения, какая у меня есть. Дренаж положил в стороне, в поверхностную часть раны, и следил, чтобы его конец не лег к анастомозам: дренаж у сосудистого шва — это готовый пролежень. Пулевые отверстия наглухо не зашивал, оставил отток. Повязку наложил свободную, без малейшего давления: пережать вставку повязкой после такой работы было бы совсем глупой смертью для ноги.

Ногу уложили ровно, без валиков под коленом, и тепло укрыли. Грелок к стопе я класть запретил: ткань, которая голодала, горячего не прощает, спалить такую стопу грелкой можно за час. Назначения я продиктовал тут же: полный покой, ногу не сгибать, повязку не трогать, стопу смотреть каждый час — тепло, цвет, пульс — и записывать. При малейшем промокании повязки кровью — искать меня, где бы я ни был.

В коридоре чистого отделения стоял Вельский. Он вышел раньше нас и ждал, и таким мрачным я его еще не видел. Ампутацию отменил доктор из гнойного барака, при всех врачах. Такое не прощают. Во всяком случае, некоторые. Что такое спасенная нога по сравнению с уязвленным самолюбием⁈

— Поздравляю, хотя поздравлять рано, — сказал он.

— Рано, — согласился я. — Первые трое суток покажут. Тромбоз, если будет, будет в эти дни.

— Я знаю, когда бывает тромбоз. — Он поправил пенсне. — Историю болезни ведете вы. И запись об операции, будьте любезны, подробную. Если это войдет в отчет госпиталя, писать ее должны вы, а не я.

Он повернулся и ушел к себе. Спина у него была прямая, как доска.

А мы пошли к себе, через двор, в дальний угол, где нас ждала обычная работа, которой за утро никто не отменил. Стрелку с бедром пора было менять повязку, у артиллериста подходил срок вынимать дренаж, и с поезда за это время приняли шестерых, из них двое с затеками, которых следовало брать на стол сегодня, а не завтра. Праздновать в гнойном бараке некогда и, честно говоря, нечего: пока в чистом отделении у человека розовеет стопа, у нас за ширмами у двоих дело идет к концу, и никакой шов Карреля им уже не поможет.

До вечера я про Бакаева вспоминал каждый час, и мне приносили одно и то же известие: стопа теплеет, пульс на тыльной артерии держится, повязка сухая. К шести вечера Бакаев проснулся окончательно, потребовал адъютанта и стал диктовать ему доклад. Хорошо бы запретить такое, ну да ладно.

Из отделения я вышел поздно, в одиннадцатом часу. Двор был темный и пустой, мороз к ночи опять набрал силу, и снег под ногами скрипел как не знаю что. Я шел к воротам мимо цейхгауза и конторы, привычно глядя по сторонам, и уже поворачивал на главную дорожку, когда краем глаза поймал движение.

В окне конторы, темном и нежилом в этот час, мелькнуло лицо. Мелькнуло и пропало, как будто человек отступил от стекла в глубину.

Или показалось? В одиннадцатом часу в конторе редко кто бывает.

Я постоял секунду. Можно было пойти к воротам, к сторожу, поднять шум. Из-за отсвета на стекле. А можно было посмотреть самому: до крыльца конторы было двадцать шагов.

Я пошел и посмотрел. Дверь оказалась не заперта, и это мне сразу не понравилось. Я толкнул ее и шагнул в темный коридор.

Он стоял в глубине, у стены. Санитар-китаец из наших, из госпитальных. Я его знал в лицо: тихий, немолодой, из тех, что возят уголь и воду и на которых глаз не задерживается. Он таскал ведра, кланялся и улыбался, и за все время я не слышал от него ни слова.

Сейчас он не кланялся и не улыбался. Он стоял неподвижно и смотрел на меня, и по этому взгляду я понял, что он хорошо видит в темноте и все для себя уже решил.

Потом его рука пошла за пазуху и вернулась с ножом. Короткое лезвие поймало слабый свет из окна.

И он пошел на меня.

* * *

Шел он быстро, нож держал у бедра, лезвием вверх. Так ходят не пугать, а убивать.

Весело, однако. Кольт лежал дома. Браунинг Мищенко лежал там же, в футляре, красивый и бесполезный. А еще есть «смит-вессон», до комплекта. Вооружен до зубов, можно сказать. Есть, правда, нюанс. Умный человек носит оружие с собой, а не рассуждает о нем в темном коридоре.

Но это касается умных людей, а не таких, как я.

Затем рука сама пошла за отворот шинели, в нагрудный карман. Пальцы поймали шелковый шнурок, и я выбросил монету перед собой, на вытянутой руке, ему в лицо.

— Стой.

Уверенности в успехе не было, но он встал так, как будто уперся грудью в стену. Его даже качнуло, и он с трудом удержал равновесие, переступив ногами. Рука с ножом упала вниз и повисла.

Секунду он не двигался. Потом подался вперед, вытянув шею, и прищурился. Смотрел на монету и на узел. На путаницу петель и завитков, которую непосвященному ни развязать, ни повторить. В коридор из дверного проема падал слабый отсвет, и он ловил его, чуть наклоняя голову то вправо, то влево, как ювелир над камнем.

Узнал. Точно узнал.

Из него будто выпустили воздух. Плечи опустились, спина ссутулилась, подбородок ушел вниз. Он опустил глаза и больше их не поднимал, смотрел мне куда-то в третью пуговицу пальто. Только что передо мной стоял человек с ножом, который все для себя решил. Теперь стоял бедный невысокий и немолодой санитар, который очень хотел стать еще меньше ростом.

Нож исчез. Потом китаец сложил руки перед грудью, обхватив правый кулак левой ладонью, и коротко, отрывисто поклонился. Раз. Еще раз, ниже.

И начал отступать. Пятясь, не поворачиваясь ко мне спиной, мягко, без единого скрипа половиц. У двери он поклонился третий раз, боком выскользнул в проем и пропал.

Я остался стоять с монетой в руке. Но теперь держать ее было глупо, я убрал монету в карман и застегнул пальто.

И что это вообще было? Почему он выхватил нож?

Нет, что монета работает, мне обещали. Вопрос был не в ней, а в том, что этот тихий человек, который днем таскал ведра и кланялся, делал ночью в пустой конторе с ножом за пазухой. Меня он ждать не мог: я сам не знал, что сверну сюда. Значит, я влез в чужую встречу, причем связанную с чем-то важным и нехорошим. Именно поэтому он кинулся на меня. Решил, что иначе тот, с кем он встречается, попадет в беду, если я его увижу, и китайская мафия этого не простит. Так-то ничего особо страшного в том, что сюда пришел санитар, не было. Ему здесь вечером нечего делать, но не более того. Хотя вылететь с работы мог запросто. Заподозрили бы в воровстве — и все.

Уходить не хотелось. Уйдешь и не узнаешь, а второго случая не будет. А вдруг что-то получится? Эх, револьвер бы сюда… Или хотя бы браунинг. Безмозглый ты болван, Вадим Александрович. Распереживался, что криво посмотрят на ствол в кармане. Надо было еще и монету с собой не брать. А то вдруг кто увидит.

Я отступил в глубину, туда, где стоял он, между шкафом и дверью писарской. Отсюда видно окно, коридор и кусок двора перед крыльцом, а самого тебя не видно совсем. Я встал и стал ждать.

Минут через десять снаружи скрипнул снег.

Шаги были не китайские. Тяжелые, с каблука, и шли они от главной дорожки. Я подался к окну, держась в тени простенка.

Вельский.

Да неужели.

В шинели, в фуражке, воротник поднят. Он дошел до угла конторы, встал у стены, там, где тень от цейхгауза лежала гуще всего, и замер. Постоял. Достал часы, повернул их к снежному отсвету, щелкнул крышкой, убрал.

Потом прошел в коридор туда, где был я. Остановился в десятке метров от меня.

Он ждал. И ждал, разумеется, именно того, кто десять минут назад выскользнул из двери.

Я был в темноте, невидим для него. Хотя, если он решит пройтись… Надеюсь, он без оружия. Но, если что, покажу ему монету, хаха. Вот умора будет, если он на нее отреагирует так же, как китаец.

Он стоял долго. По ощущениям прошло с полчаса, не меньше. Раза три доставал часы. Один раз прошел вдоль стены туда и обратно, десять шагов, и опять встал.

Наконец он не выдержал, вышел во двор и пошел к чистому корпусу.

Я перебрался ближе к двери и смотрел через щель. Двор просматривался плохо, но угол чистой хирургии был виден. У входа Вельский что-то сказал дежурному санитару, тот закивал. Через минуту в третьем окне справа мигнул и устоялся слабый свет. Его кабинет. Свет горел недолго, минут пять, потом погас.

Вельский вышел. И вот тут смотреть стало по-настоящему интересно.

Шинель на нем сидела уже не так, как раньше. Слева, под мышкой, что-то топорщилось. Что-то объемное, и нес он это, прижимая локтем, отчего левое плечо стояло выше правого. И он явно нервничал. Такое впечатление, что нести ему это очень не хотелось.

Он прошел двор быстро, без всегдашней своей прямой спины, и дважды оглянулся. У проходной оглянулся третий раз и вышел за ворота.

Все. Двор опустел.

Я выждал еще минут десять, вышел из конторы, прикрыл дверь и пошел к воротам обычным шагом усталого доктора. Хорошо у нас поставлена охрана, ничего не скажешь. Ночью по больнице ходят люди с ножами, старшие ординаторы выносят что-то непонятное под шинелью, и никому нет ни до чего дела.

До дома десять минут ходу, и все десять минут я шел и думал.

Ехать к Ракитину сейчас, среди ночи? Дом-то я найду, дорогу запомнил. Вот только вряд ли он там ночует. Конспиративная квартира не спальня, на жилую не похожа. Так что нет. Утром отпрошусь на час и съезжу. К тому же, черт его знает, вдруг за мной сейчас следят. После такого вечера это уже не паранойя и не мнительность.

Я пару раз останавливался у витрин, разглядывая в темном стекле улицу за спиной. Улица была пустая. Или те, кто шел за мной, знали свое дело лучше, чем я свое.

Теперь по существу. Картина складывалась простая, и чем дольше я ее крутил в голове, тем меньше она мне нравилась.

Санитар ждал в конторе, разумеется, не меня. Он ждал Вельского, а если еще точнее, того, что Вельский должен был принести. Передача, обычная передача: пустое здание, поздний час, оба свои, в госпитале не первый день, никто не удивится. А тут в контору влез я. Курьер сорвался и ушел, а Вельский полчаса стоял, ждал человека, не дождался и занервничал. И то, что он приготовил к передаче, забрал из кабинета и понес домой. В кабинете оставлять побоялся. И правильно, между прочим, побоялся: в его кабинете, как выяснилось, бывают посторонние.

Что он нес? Думаю, медикаменты. Что-то со склада, из аптеки. Морфий? Опять морфий, только теперь в обратную сторону?

И вот тут у меня концы с концами не сходились. Морфий у него есть штучный, немецкий, той чистоты, какой в казенных аптеках не бывает. Казенный порошок рядом с тем флаконом — это ржаной сухарь рядом с дорогой булкой. Зачем тогда сухари? Хинин? Хинина в Харбине в аптеках навалом. Инструменты? Смешно. Поллитра спирта? Однозначно, оно! Вот куда девается спирт в госпитале. Хахаха.

В общем, все очень непонятно.

Дома было темно и тихо. В окне второй квартиры ни огонька: Семен спал, как ему и полагалось. Я поднялся, стараясь не греметь на лестнице, отпер дверь.

Кольт я достал из шкафа, проверил барабан и положил на стул у изголовья, рукояткой к себе. Глупо? Возможно. Человек, на которого сегодня нападали с ножом, имеет право на маленькие глупости. Я повернулся на бок и уснул.

Утром я сделал то, что следовало сделать гораздо раньше: открыл футляр из темного дерева, вынул браунинг, зарядил и опустил в правый карман шинели. В больнице переложу в сюртук. В шинели браунинг не заметен вовсе, в сюртуке, пожалуй, будет, но понять, что это оружие, смогут немногие. Кольт остался дома: таскать на службу сорок пятый калибр — это уже вызов обществу.

Двор госпиталя жил своей утренней жизнью: сани у приемного покоя, пар от лошадей, санитары с носилками. У конторы, мимо которой я прошел, все выглядело привычно до отвращения. Дверь заперта, снег у крыльца затоптан.

Утреннее совещание прошло без событий. Дьяконов отчитался: за ночь умерло трое, поступлений с поездов не было. Вельский сидел на своем месте, свежий, причесанный на прямой пробор, руки на столе. По его лицу нельзя было прочесть ровным счетом ничего. Умеет держать, этого не отнимешь. Я в его сторону не смотрел: мне запрещено приказом, и никогда еще запрет не давался так легко.

После пятиминутки я зашел в чистое отделение, к Бакаеву. Повод у меня был железный: моя операция, мое наблюдение, и Вельский сам, при всех, повесил на меня историю болезни.

Подполковник полусидел на подушках и диктовал адъютанту. Голос слабый, но командирский. Бакаев явно из тех, которые командуют даже под полным наркозом.

— А, доктор. — Он прервался. — Добрый день. Ну что, забирать будете вашу ногу или еще послужит?

— Посмотрим. — Я откинул одеяло.

Стопа была теплая. Не такая, как на здоровой ноге, но теплая, живая, с розовым ногтевым ложем. Пульс на тыльной артерии прощупывался, слабый, нитяной, но ровный. Повязка сухая. Отека по голени немного больше вчерашнего, и это нормально: русло раскрывается, ткани отдают долги.

— Пока нога ваша, — сказал я. — Лежать неподвижно, не сгибать, диктовать можете. Хотя лучше бы спали.

— Спать буду после доклада. Мне сказали, что это вы спасли мне ногу. Я запомнил, доктор.

— Запомните лучше про неподвижность. Она сейчас важнее.

Я записал в лист температуру, пульс, состояние повязки и вышел. В коридоре сестра милосердия проводила меня взглядом, в котором любопытства было больше, чем положено по уставу. Новый доктор из гнойного барака, проводит сложнейшие операции в чистом отделении. Ничего, привыкайте.

До своего отделения я не дошел.

…Он возник рядом бесшумно, как вчера. Вчерашний санитар, с пустыми ведрами в обеих руках, в своей ватной куртке, с лицом, на котором глаз не задерживается. Он поставил ведра, поклонился и сказал вполголоса, почти на правильном русском, которого от него, наверное, не слышал никто во всем госпитале:

— Господин доктор. Мой хозяин просит вас приехать к нему. Сейчас. Он очень просит. Сани ждут у ворот.

Вот, значит, как. Сейчас. Не вечером, не после службы, а сейчас, в девятом часу утра, пока доктор никуда не съездил, ни с кем не поговорил и ничего не успел. Кто-то там неплохо соображает. Быстро работают, быстрее нашей канцелярии, хотя это, наверное, не достижение.

Отказаться? Можно. Но…

— Хорошо, — сказал я. — Мне нужно предупредить главного врача. Десять минут.

— Сани подождут, — сказал санитар, поднял ведра и ушел с ними в сторону кухни, снова тихий и незаметный, как был.

Сазонов сидел у себя, серый, над ведомостями, и на мою просьбу отпустить на два часа по личному делу даже головы толком не поднял.

— По личному. — Он черкнул что-то в ведомости. — У всех личные дела, один я тут казенный. Идите. Только возвращайтесь.

— Вернусь.

Сани у ворот стояли обычные, извозчичьи, с меховой полостью. Возница-китаец на меня не оглянулся. Я сел, и мы поехали.

Везли меня недолго и без всяких завязанных глаз, что само по себе было хорошим знаком. Дорогу я запоминал по привычке: с Пристани свернули к Фуцзядяню, но в самую его глубину не полезли, остановились на границе, в переулке, где русские вывески уже кончились, а сплошные иероглифы еще не начались.

По пути я успел подумать о приятном. А вдруг везут к нему? К тому, кого я вытащил тогда, с раной в бедре? Вот бы славно. Один разговор, и все вопросы снялись бы разом: и про монету, и про вчерашнее. Мечтать, как известно, невредно.

Дом был из тех, мимо которых проходишь, не заметив. Одноэтажный, серый, с глухими ставнями, без вывески. Ни охраны у входа, ни собак, ни души во дворе. Именно так и выглядят места, где охрана поставлена по-настоящему: ее не видно.

Санитар, ехавший на облучке рядом с возницей, соскочил, открыл мне калитку, потом дверь, затем еще одну, и я оказался в маленькой комнате.

Действительно маленькой: стол, два стула, жаровня с углями в углу, на стене свиток с иероглифами. Ни окон, ни украшений, ни лишнего предмета. Пахло углем и чем-то травяным, сладковатым, но не опиумом, его запах я знаю. Молодой китаец в белой куртке внес поднос с чайником и двумя чашками, поставил, разлил и вышел, не подняв глаз.

Я сел и стал ждать. Браунинг в кармане лежал приятной тяжестью.

Ждать пришлось недолго.

Он вошел неслышно, как здесь, похоже, ходили все. Старик лет под семьдесят, маленький, сухой, в темной шелковой куртке с матерчатыми пуговицами, в круглой черной шапочке. Редкая седая борода в ладонь длиной, лицо в мелких морщинах, спокойное, как у человека, который свое отбоялся лет сорок назад. На левом мизинце длинный ноготь, желтый и ухоженный. Руки этого человека давно не делали никакой работы.

Я встал. Он наклонил голову, показал ладонью на стул и сел напротив. Двигался он легко, без старческой скованности, и на ноги не припадал. Не прошлый китаец. Ну и ладно, я не очень-то и надеялся.

— Меня зовут Тан, — сказал он. Русский у него был правильный, мягкий, чуть шелестящий. — Тан Шоушань. Спасибо, что приехали, господин доктор. Я знаю, у вас много работы и мало времени.

— Время найдется.

— Пейте чай. Он с дороги, из Фучжоу. Здесь такого нет.

Я отпил. Чай был действительно другой, легкий, цветочный. В чем в чем, а в чае эти люди понимают.

Тан держал свою чашку двумя руками, грел ладони и смотрел на меня без всякого выражения. Пауза тянулась. В прошлый раз, у Чжао, молчание сработало на меня. Пусть работает и здесь.

— Вчера произошло недоразумение, — сказал он наконец. — Мой человек повел себя недостойно. Он не знал, кто вы. Темнота, ночь, он испугался и был глуп. Я прошу вас забыть об этом. Он будет наказан.

Вот про наказание мне слышать не хотелось. Про их наказания я кое-что читал, и воображение у меня хорошее.

— Не нужно, — сказал я. — Он ничего не успел сделать. А когда увидел знак, повел себя достойно. Оказал уважение и ушел. Я не в обиде и прошу за него. Только я не понял, почему он нервно отреагировал на мое появление. Ему ведь ничего не угрожало.

Тан медленно опустил веки и поднял их. Кажется, ответ ему понравился, но ручаться я бы не стал. По этому лицу можно было ручаться только за одно: оно не скажет ничего сверх того, что решило сказать.

— Вы добрый человек, — сказал он. — Хорошо. А почему он так себя повел… он испугался, что у того, с кем он должен был встретиться, возникнут большие неприятности, если вы их увидите вместе. Хотя не думаю, что выхватывать нож было правильно. Испуг — не лучший советчик.

Он отпил чаю и поставил чашку.

— Господин доктор, вы носите вещь, которую в этом городе носят немногие. Я стар, я знаю все такие вещи и всех, кто их дает. Но я не знал, что одна из них у русского доктора. Простите любопытство: из чьих рук вы ее получили?

Ну вот и главный вопрос. Задан прямо, вежливо и без подходов.

Отвечать надо было так, чтобы подтвердить: монета не краденая, не купленная, получена из рук в руки, законно. И не сказать при этом ничего. Ни имени, ни места, ни времени.

— Из рук человека, которому я оказал услугу, — сказал я. — Врачебную. Больше мне добавить нечего: врач не имеет права рассказывать о своих больных. Думаю, вы понимаете это.

— Этот человек здоров?

— Когда мы расставались, на здоровье он уже не жаловался. Но вы же знаете — многие любят тишину. Не мне ее нарушать.

Тан снова опустил веки. На этот раз пауза вышла длиннее.

— Врач, который молчит о тех, кого вылечил, — сказал он, — заслуживает уважения. — Он не договорил и слегка развел сухими ладонями.

— Я не буду больше спрашивать.

— Спасибо.

— Это вам спасибо, что приехали и не держите зла. — Он негромко хлопнул в ладоши.

Дверь открылась, и молодой китаец внес черный лакированный ящичек размером с сигарную коробку, поставил на стол передо мной и вышел.

— Прошу вас принять, — сказал Тан. — В память о недоразумении, которого не было.

Отказываться было нельзя, это я уже усвоил. Я взял ящичек обеими руками, как здесь положено брать подарки, и открыл.

Внутри, на желтом шелке, лежал корень женьшеня. Целый, с детский кулачок, со всеми отростками, похожий на маленького уродливого человечка.

Что-то от меня господину Тану нужно. Очень уж дорого.

— Этому корню много лет, — сказал Тан. — Он для того, кто отдает силу другим. Вы отдаете. Значит, он ваш.

— Это очень дорогой подарок.

— Дорогих подарков не бывает, — сказал Тан. — Бывают правильные и неправильные. Этот правильный.

Я закрыл ящичек и наклонил голову. Тан поднялся, легко, без рук, и я поднялся следом.

— Сани отвезут вас назад, господин доктор. — Он посмотрел на меня снизу вверх, спокойно и внимательно. — Если вам что-то понадобится в этом городе… что угодно… вы всегда найдете меня здесь. Просто скажите любому в Фуцзядяне: господин Тан. Вас проводят.

— Я запомню.

— Запомните, — согласился он, и мне почудилось, что в шелестящем голосе мелькнула ирония. — Хорошего дня, господин доктор.

Он вышел первым, неслышно, и дверь за ним закрылась будто сама собой. То есть закрыл ее кто-то, кого я не видел, поэтому выглядело все именно так.

…Ящичек с корнем запер в шкафу в ординаторской, от греха подальше. Объяснять, откуда он у меня, не хотелось совершенно.

Дальше был обычный день, и он меня, честно говоря, выручил. Руки заняты, голова занята, и никакие Таны с монетами в перевязочную не допускаются. Солдату с бедром сменили повязку: рана очистилась, грануляции пошли красные, зернистые, глаз радовался. У артиллериста вынули дренаж. Один из вчерашних, с затеком, температурил, и затек пришлось раскрывать шире, до здоровой ткани. Второй держался. За ширмами умер один, тот самый, которому мы уже ничем помочь не могли, и его унесли тихо, пока палата обедала.

В четвертом часу я еще раз зашел к Бакаеву, послушал пульс на стопе и заодно, не торопясь, прошел офицерскую палату насквозь, перекинувшись парой слов с двумя поручиками про их повязки. Санитары видели: доктор из гнойного опять ходил по чистому. Вот и славно. Пусть привыкают, это теперь надолго.

А в седьмом часу, сдав отделение Гольдину, я взял у ворот извозчика.

Отпустил его за квартал до места и остаток прошел пешком. Хвоста я не увидел, что, впрочем, ничего не доказывало. Знакомая калитка была не заперта. Я постучал в дверь: два раза, потом еще раз.

Открыл тот же молчаливый человек. Посмотрел на меня без удивления, посторонился и кивнул на дверь в комнату.

Ракитин был на месте.

— Доктор. Без приглашения и без записки. Либо вы соскучились, либо что-то случилось.

— Случилось.

— Садитесь. Самовар остыл, не обессудьте. Рассказывайте с самого начала и ничего не пропускайте, порядок вам известен.

Я рассказал. С той секунды, как поймал краем глаза лицо в окне конторы. Про нож и монету. Про узел, который он рассматривал, наклоняя голову. Про поклон с кулаком в ладони и про то, как он ушел, пятясь, без единого звука. Про Вельского: полчаса в коридоре, часы, свет в кабинете, топорщащаяся шинель и три оглядки на пути к воротам. Про утренние сани. Про маленькую комнату без окон, про старика, про его вопрос и мой ответ. Про женьшень.

Ракитин слушал молча.

Когда я закончил, он встал, прошелся по комнате, два шага туда, два обратно, и покачал головой. Медленно, будто глядел на разбитую посуду.

— Тан Шоушань, — сказал он. — Собственной персоной. Знаете, доктор, с вами не соскучишься.

— Кто он?

— Старик Тан. — Ракитин сел обратно. — Один из хозяев Фуцзядяня, и из старших. Аптеки, лавки лекарственных товаров, а под ними курильни, игорные дома и почти половина контрабанды, которая идет через город. Человек старого закала, из тайных обществ, сидит тихо, с властями не ссорится, с хунхузами не связывается. И вот к этому человеку вы съездили на чай. — Он побарабанил пальцами по столу. — Вы правильно ответили на вопрос о монетке.

— Единственно правильно, — продолжил он. — Тан не знает, кто вам ее дал, и очень хотел узнать. Не из любопытства. Знак без имени — это загадка, а загадок такие люди не любят: за загадкой может стоять сила, о которой ты не знаешь, и наступить на нее страшно.

— А кто мне ее дал? Вы ведь выяснили, я вижу.

— Выяснили. — Он усмехнулся без особого веселья. — С тех пор как вы мне ее показали, кое-какие справки мы навели. Монету вам вручил Ма Тяньшэн. В Фуцзядяне его зовут Лао Ма. Он моложе Тана. Человек крупный, из самых крупных, и знак его весит столько, что ваш вчерашний санитар мог с перепугу и умереть на месте, я бы не удивился. Одна беда: Лао Ма сейчас в тени. У него вышел конфликт с хунхузами, серьезный, со стрельбой, и он до времени удалился от дел.

— Значит, санитар — человек Тана, — произнес я очевидную вещь.

— Человек Тана, — кивнул Ракитин. — Тут все сошлось. И вот что мы имеем. — Он загнул палец. — Первое. У Тана в госпитале свои люди. Второе. Ваш Вельский работает не на японцев напрямую, как я грешным делом думал, а на людей Тана. Морфий его оттуда, из аптечных подвалов Фуцзядяня. И встречу в конторе ему назначили они. Третье. Вельский должен был им что-то передать. Не получить, а передать: получатель ждал в конторе пустым, а Вельский пришел к месту встречи налегке и только потом, не дождавшись, забрал груз из кабинета. И вот этого, доктор, я не понимаю. А чего я не понимаю, того не люблю.

— Я думал про медикаменты. Не сходится. Свой морфий у них лучше казенного.

— Не сходится, — согласился Ракитин. — Медикаменты они достанут проще и чище, чем через старшего ординатора. Бумаги? Ведомости? Скорбные листы? Не похоже. — Он потер переносицу. — Не знаю. Честно вам скажу: не знаю.

— Может, спросить у Тана? — пошутил я. — Он предлагал обращаться, если что понадобится.

— Шутите. Хорошо, что шутите. — Он покачал головой еще раз. — Нет, доктор. К Тану вы больше ни ногой без моего слова. И вот что запомните накрепко. Про то, что вы видели Вельского ночью, не знает никто, кроме нас двоих. Наблюдение за ним я усилю. Вы же ведите себя с ним ровно так, как вели. И носите вашу монету. Теперь, после вчерашнего, она охраняет вас лучше всякого револьвера.

— А как узнать, что он им носит?

— Думать буду, — ответил Ракитин. — Странная выходит история, доктор, очень странная. Морфинист из хирургии, который слушает штабные разговоры. Китаец, который дарит вам женьшень. И ваш список для Чжао, который, кстати, будет у меня завтра к вечеру или раньше. — Он поднял глаза от бумаг. — Тесный город Харбин. Все со всеми рядом, и никто ни про кого ничего не знает.

— Утешительно.

— А я вас не утешать позвал, — сказал он и усмехнулся. — Хотя позвольте, вас ведь никто и не звал. Сами пришли. Идите домой, доктор. Спите. И браунинг из кармана на ночь вынимайте, а то ненароком отстрелите себе что-нибудь ценное.

Историческая справка: Теневая власть китайской мафии в Харбине (начало 20 века)

Харбин рубежа веков и периода Русско-японской войны (1904–1905 гг.) был уникальным городом. Построенный русскими инженерами для обслуживания Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД), он жил в условиях жесткого двоевластия. На освещенных улицах Нового города властвовала российская администрация и полиция. Но в лабиринтах китайских кварталов (особенно в районе Фуцзядянь) реальная власть принадлежала тайным обществам и организованной преступности.

Тайные общества (Триады / Братства) в Маньчжурии быстро превратились из политических союзов в классическую мафию. Они контролировали всю внутреннюю жизнь китайской диаспоры: торговлю, контрабанду, опиумные курильни, игорные дома, проституцию и многое другое.

2. Тотальный контроль над соотечественниками

Влияние мафии на китайское население было абсолютным и парализующим. Этому способствовало отношение русских властей: российская полиция КВЖД неохотно лезла во внутренние разборки китайцев, действуя по принципу «пока они не трогают русских — это их проблемы».

Из-за этого китайский торговец, чернорабочий (кули) или ремесленник оказывался в полной изоляции. Он не мог пойти за защитой к официальному закону. Единственным законом для него становилась мафия.

Круговая порука: Каждый китайский бизнесмен, от владельца крупной шелковой мануфактуры до уличного торговца лапшой, платил дань.Монополия на правосудие: Если между китайцами возникал спор о долгах или территории, они шли не в суд, а к боссу местного тайного общества. Его слово было окончательным.

3. Механизмы устрашения и жестокость расправ

Власть мафии держалась на первобытном, животном страхе. Предательство, отказ платить или сотрудничество с полицией карались с показательной, театральной жестокостью. Цель таких казней заключалась не просто в убийстве, а в трансляции послания всем остальным.

Для тех, кто перешел дорогу синдикату, применялись особые методы:

Публичное обезображивание тела: По китайским поверьям того времени, человек должен предстать перед предками в загробном мире целым. Поэтому мафия часто отрубала предателям головы или конечности. Обезглавленное тело, брошенное в сточную канаву района Фуцзядянь, было страшнейшим проклятием для всей семьи убитого.«Смерть от тысячи порезов»: Древняя китайская казнь, которую мафия адаптировала для своих нужд. Человека привязывали к столбу в подвале опиумной курильни и методично, часами отрезали от него небольшие куски плоти, не давая потерять сознание. Этому подвергали тех, кто украл общак или выдал секреты братства.Погребение заживо: Человека, отказавшегося платить, могли вывезти за пределы Харбина в сопки, заставить вырыть себе могилу и закопать живьем, часто оставляя голову над землей, чтобы он умирал от жажды и насекомых.Клеймение и увечья для мелких нарушителей: Если вина была недостаточна для смерти (например, мелкая кража у своих), виновному могли отрубить кисть руки, вырвать язык или перерезать сухожилия на ногах (чтобы он остался калекой и живым напоминанием на улицах города о том, что бывает с непокорными).Уничтожение семьи (Вырезание под корень): Если китаец совершал серьезное предательство, мафия не ограничивалась им одним. Уничтожалась вся его семья, включая стариков и детей, чтобы некому было мстить.

Мафиози были невидимыми хозяевами этой части города, чья власть опиралась на тысячелетние традиции азиатской жестокости и полное безразличие властей к жизням населения.

* * *

После совещания я вышел первым и, не заходя в барак, направился в чистое отделение.

Бакаев полусидел на подушках. Адъютант, как обычно, занимал стул у окна и при моем появлении вскочил.

— Сидите, поручик. Вы мне не мешаете.

— Здравствуйте, доктор, — поприветствовал меня Бакаев. — Вот вы мне и нужны. Объясните этому молодому человеку, что лежачий подполковник остается подполковником и его распоряжения имеют силу. Если он говорит, что хочет поработать, то ему не надо препятствовать.

— Имеют, — согласился я, придвигая табурет. — Пока не противоречат моим. Показывайте ногу.

Шли третьи сутки. Самые говорящие: если вставке суждено затромбоваться или загноиться, обычно она делает это сейчас. Я размотал повязку. Швы лежали чисто, сухо, без красноты по краям. Отек спал заметно, вчерашняя глянцевая натянутость кожи ушла. Я положил ладонь на тыл стопы. Теплая. Не такая, как левая, но теплая, живая. Пульс на тыльной артерии бился под пальцем отчетливо, наполнение приличное. Я нажал на ноготь большого пальца: ложе побелело и порозовело быстро, в секунду.

— Ну что там? — нетерпеливо спросил Бакаев. Он смотрел не на ногу, а на мое лицо.

— Пальцами пошевелите.

Пальцы шевельнулись. Все пять, вяло, но послушно.

— Чувствуете их?

— Чувствую. Ночью кололо, как отсидел. Сейчас меньше.

— Так и должно быть. Нерв голодал вместе с мышцами, теперь отходит. — Я выпрямился. — Пока хорошо. Кровь по вставке идет, нога питается. Температура?

— Тридцать семь и две, — отрапортовал адъютант. — Утром мерили, а я записывал.

— Тоже годится. — Я стал бинтовать заново. — Теперь слушайте меня, Сергей Николаевич. То, что у вас в бедре, держится на нитке толщиной с волос. Не в переносном смысле, в прямом. Три недели полного покоя ноге. Диктовать можете сколько угодно, хоть устав переписывайте, но нога лежит, как лежала. Сядете раньше, потянете шов — и второй раз я вас не соберу.

— Три недели, — скривился Бакаев. — У меня на путях за три недели такое накопится, что потом год разгребать.

— Разгребете. С двумя ногами это удобнее.

Он посмотрел на меня, хмыкнул и откинулся на подушки. Помолчал, глядя в потолок.

— Стрелявшего, между прочим, не нашли, — сказал он. — Жандармы вчера два часа тут сидели, поручика моего замучили вопросами. След на снегу нашли, гильзу нашли, человека нет.

— Найдут.

— Не найдут. Кого тут можно найти.

Спорить я не стал. Да он и прав, в принципе.

— Вельский вами недоволен, вы знаете? — сказал Бакаев неожиданно. — Заходил вчера, справлялся о самочувствии. О вас говорил сдержанно. Настолько сдержанно, что я все понял.

— У нас с Леонидом Аркадьевичем научный спор, — сказал я. — Дело житейское.

— Ха! — Бакаев прищурился. — Я в штабе двадцать лет служу, доктор. Я такие научные споры видел, после них люди уезжают в Читу с волчьим билетом. Вы там осторожнее.

— Постараюсь. Повязку не трогать, поручику докладывать мне о любом промокании. Сначала доктору в палате, потом бежать искать меня, где бы я ни был. Честь имею.

Из палаты Бакаева я пошел не к выходу, а насквозь, через офицерскую. Задержался у поручика с раненым плечом, которому третьего дня советовал ослабить повязку: рука отекать перестала, пальцы двигались, и он был этим горд, как ребенок. Перекинулся парой слов со штабс-капитаном у печки, тот жаловался на бессонницу и на соседа, который стонет по ночам. Мой ежедневный маршрут понемногу переставал удивлять здешнюю публику. Этого я и добивался.

В бараке меня ждали перевязки, и до полудня я не разгибался. А потом, когда я мыл руки, рядом оказался Гольдин. Встал, потоптался и сказал вполголоса, глядя в стену:

— Вадим Александрович, на два слова. Вчера под вечер меня звал сами знаете кто.

Мы вышли и встали у окна. Окно запотело, по стеклу тянулись дорожки от капель.

— Рассказывайте.

— Чай, печенье, все как в прошлый раз. — Гольдин говорил тихо и зло. — Только теперь он про вас говорил. Долго. Начал издалека: как я нахожу нового старшего, не тяжело ли работать. Я говорю: работать тяжело, но интересно, многому учусь. А он покивал так и говорит: учитесь, учитесь, только присматривайтесь. Дмитриев, говорит, человек странный. Врач он неплохой, спорить не буду, но самовлюбленный. Никого не уважает: ни старших, ни школу, ни принятую практику. Рискует чужими жизнями и слепо верит в новые методы, а настоящая наука, Яков Наумович, требует скептицизма. Настоящая наука сто раз проверит, прежде чем резать.

— Складно.

— Это еще не все. — Гольдин повернулся ко мне. — Дальше он говорит: а знаете ли вы, как ваш Дмитриев отзывается о тех, кто с ним работает, за глаза? Мне, говорит, передавали. Мальчишки, говорит, глупые, бестолковые, всему учить надо, ни одному ничего доверить нельзя. Это будто бы ваши слова. Про меня, про Мухина, про Алексея. И тут же руками развел: я, мол, это просто так говорю, Яков Наумович, из расположения к вам. Жаль будет, если он введет вас в какую-нибудь авантюру и вы за нее ответите.

Гольдин перевел дыхание.

— Вадим Александрович, я ему не верю. Ни одному слову. И знаете почему? Он мне пересказал своими устами то, что сам про нас думает. Это он нас мальчишками считает, он с нами через губу здоровался, я же вам говорил. А теперь свои мысли вам приписывает. Только я одного не пойму: зачем? Что ему с того, если я на вас обижусь?

Умный мальчик. До всего дошел сам, кроме последнего шага, и последний шаг я делать за него не собирался.

— Затем, Яков Наумович, что человек без своих людей — легкая добыча. Он хочет, чтобы в отделении вы смотрели на меня его глазами. Пригодится ему это потом, когда он пойдет в решительное наступление. Но как это будет происходить, я пока не знаю.

— Подлец он, — сказал Гольдин.

— Подлец, — согласился я. — Вежливый, аккуратный подлец с золотым пенсне. За такие разговоры бьют по физиономии, и я бы с удовольствием. Жаль, нельзя. Пока нельзя.

— Почему?

— Доказательств нет, что он подлец. Поэтому к нему вы ходить продолжите. Чай пейте, печенье хвалите. Про меня будет говорить — не спорьте. Кивайте, вздыхайте: да, строг, да, требователен, да, устаем. Пусть думает, что посеял не зря. И запоминайте каждое слово. Он что-то готовит, я это чувствую, а по вопросам человека видно, что у него на уме.

— Противно это, Вадим Александрович.

— Противно, — сказал я. — Но иначе мы все сможем пострадать. Отказа его слушать он вам не простит. И вот еще что. Мухину и Алексею ни слова.

— Понял, — вздохнул Гольдин.

Он пошел, ссутулившись, и по спине было видно, как ему не нравится это все. Мне тоже не нравится. В его годы я думал, что медицина — это только про лечение. Как я ошибался.

Но долго размышлять об этом было некогда. Отделение жило своим расписанием, и под него приходилось подстраиваться. Солдат с промыванием бедра шел на поправку, температура держалась ниже тридцати восьми, и я велел Гольдину готовить его к переводу в разряд обычных перевязок. И еще происходило много всего. Даже есть особенно некогда.

В третьем часу Снегирев вскрывал флегмону бедра.

Больной был из тех, на кого смотреть тяжело даже нам. Солдат лет тридцати, чудом доехавший до Харбина и растерявший по дороге половину себя: щеки провалились, ключицы торчали, кожа сухая, серая, в чем душа держится. В бедре у него сидела обширная межмышечная флегмона, запущенная, с затеками по ходу мышц, и ждать было нельзя: температура ползла вверх, отделяемое из свищевого хода шло скудно, гной копился внутри. Без наркоза такое не делается.

Мухин стоял в головах с маской Эсмарха и склянкой, капал хлороформ и считал пульс вслух.

А потом…

— Пульс… — Мухин запнулся. — Пульс слабеет. Вадим Александрович, пульс уходит!

Я обернулся. Солдат, который до того постанывал под маской, молчал. Грудь не двигалась. Совсем. Лицо на глазах наливалось синевой, сначала губы, потом нос, потом все лицо разом, до ушей.

Хлороформ. Остановка дыхания.

— Маску прочь!

Мухин уже и сам сорвал маску. Снегирев бросил скальпель и прижал рану салфеткой. Дальше все сделали то, чему их учили, и делали быстро, честь им за это: Савельев ухватил солдата за руки и стал ритмично закидывать их за голову и прижимать к грудной клетке, Кулагин языкодержателем вытянул язык и потянул. Метод Сильвестра, метод Лаборда, все как в наставлении.

Только не работало это. Грудная клетка у истощенного жесткая, неподатливая, руки-плети мотались туда-сюда, а воздух в грудь не шел: при каждом взмахе ребра приподнимались едва-едва и оседали ни с чем. Так можно качать час, и все впустую. Вернее, не час. Минуты три-четыре, потом качать станет некого. Синева уже заливала шею.

— Отставить. Все от стола.

Мой дыхательный прибор в ящике был здесь. Я давно принес его и все собирался показать врачам то, что давно пора было показать, но откладывал из-за нехватки времени. Занятие назначилось само.

Я щелкнул замками, откинул крышку. Сверху лежала трубка. Я запрокинул солдату голову, вывел челюсть вперед. Та шла легко, без сопротивления. Я ввел трубку изгибом вверх, к нёбу. Она легла за корень языка, щиток прижался к губам.

— Что вы… — начал Снегирев.

— Молчать и смотреть.

Из саквояжа я достал мешок. Баллон темной резины, гладкий, сплюснутый с боков, с латунной муфтой на переднем конце. Муфту я насадил патрубком на наружный конец трубки. Плотный щелчок. Система замкнулась.

Я зажал солдату большим и указательным пальцем нос и сдавил баллон.

Грудная клетка поднялась. Высоко, свободно, как у спящего, который набрал полную грудь. Кто-то за спиной охнул в голос, кажется, Кулагин.

Я отпустил. Резина расправилась сама, с тихим вздохом всосав воздух через задний клапан. Грудь солдата опала, и отработанный воздух вышел через выпускной клапан на муфте, отогнув резиновую полоску.

Второе сжатие я дал сильнее, чем следовало. Пальцы сами пережали. Из муфты ударил резкий свист: латунный золотник отжал пружину и стравил лишнее давление наружу. Клапан свое дело знал лучше меня. Я ослабил хватку и стал давить ровно настолько, насколько нужно.

— Мухин. Пульс на сонной. Считать вслух.

Мухин прижал пальцы к шее.

— Есть… есть пульс. Редкий. Слабый.

— Считайте.

Я работал. Сжатие на два счета, отпустить, пауза, снова сжатие. Раз в четыре-пять секунд, не чаще: легким нужно время опасть.

Комната молчала. Снегирев так и держал салфетку на ране, забыв про нее. Слышался только счет Мухина, тихий вздох резины и посвистывание воздуха в трубке. Синева с лица уходила медленно, неохотно, сменяясь серым, потом землистым, потом на скулах проступило что-то живое, розоватое.

— Пульс полнее, — сказал Мухин. — Чаще пошел. Шестьдесят… шестьдесят четыре…

На исходе второй минуты солдат дернулся всем телом, захрипел, закашлялся и вытолкнул трубку языком. И сделал вдох. Судорожный, хриплый, со свистом, некрасивый вдох, от которого заходило все его тощее тело.

Второй вдох. Третий, ровнее.

Дышит.

Я снял муфту с трубки, убрал трубку изо рта и разогнулся. Спина затекла, как после двухчасовой операции, хотя прошло минуты три, не больше.

— Хлороформа больше ни капли, — сказал я. — Ни сегодня, ни завтра. Доделаем так. Что там осталось?

— Затек раскрыт. — Голос у Снегирева сел. — Дренаж провести и… и все.

— Проводите. Он будет стонать, и пусть стонет. Стонет — значит, дышит, а его дыхание меня сегодня устраивает в любом виде.

Дренаж Снегирев провел в четыре минуты, рыхло прикрыл входы марлей, наложил повязку. Солдат стонал, ворочал головой, был при этом жив и дышал самостоятельно, а больше от него ничего и не требовалось.

Только когда его увезли, все обернулись ко мне. Все разом: Снегирев, Кулагин, Савельев, Гольдин, прибежавший на шум с середины барака, сестра Зимина с тазом в руках, про который она забыла. Мухин стоял белый, белее больного.

— Вадим Александрович, — сказал он. — Я капал как всегда. Как вы учили, по каплям, с перерывами. Я же…

— Знаю, что как всегда. В этом и ошибка, только не ваша, а общая. Запоминайте еще раз все. Истощенному хлороформ считают не как здоровому. У него сердце голодное, печень никакая, и доза, которую крепкий мужик просопит и не заметит, такого убивает. Даю правило: виден каждый позвонок — дозу вполовину и глаз с грудной клетки не спускать. А лучше вовсе эфир, он для сердца безопаснее.

— Он бы умер? — тихо спросил Снегирев.

— Он умер. — Я обвел их взглядом. — Дыхание стояло, сердце доходило. Еще две-три минуты, и звать сюда следовало бы не меня, а батюшку. Мы его вернули. Не я. Мы: вы делали что положено и не потеряли ни секунды, я добавил то, чего у вас не было.

— А что это… — Кулагин смотрел на мешок с опаской, как на живой организм. — Что это за машина такая, господин доктор?

— Это не машина, Кулагин. Это мешок с двумя клапанами и резиновая трубка. Вся дьявольщина — физика и правильная резина. — Я поднял мешок повыше. — Смотрите сюда. Сжал — воздух пошел в больного, задний клапан не пускает его назад. Отпустил — мешок сам расправился и набрал свежего. Больной выдыхает не в мешок, а наружу, через вот эту полоску. А если рука дурная и давит сверх меры, вот здесь свистит предохранитель и лишнее сбрасывает, чтобы легкие не порвать. Все. Ни магии, ни электричества.

Трубка пошла по рукам. Савельев повертел ее, посмотрел на просвет, хмыкнул с уважением.

— Гнатюк! — позвал я. — В ординаторской у дивана деревянный ящик. Тащите сюда.

Гнатюк принес ящик, неся его на вытянутых руках, как переносят снаряд. Я откинул крышку. Внутри, закрепленный планками, стоял жестяной бидон, а к нему стеклянная трубка, согнутая коленом, с розовой от марганцовки водой.

— Это тренажер. Бидон вместо больного, манометр вместо моего глаза. — Я подсоединил мешок к бидону. — Сжимаете мешок, вода в стекле поднимается. Ваша задача: столбик до этой черты. Ниже черты — больной не дышит, выше — вы ему рвете легкие. У живого человека черты нет, у него есть грудная клетка и ваш глаз, но руку ставить будем здесь. Савельев, начинайте.

Савельев обхватил мешок, примерился и сжал. Столбик поднялся ровно к черте и встал.

— Двадцать один год службы, — сказал он, будто извиняясь.

Мухин пережал: столбик выскочил выше черты, из муфты свистнуло. Снегирев, наоборот, жал робко, вода едва шевелилась. Гольдин с первого раза недобрал, со второго попал. Кулагин попал с третьего и расплылся так, будто сдал экзамен на классный чин. Гнатюк, которого я к бидону не звал, смотрел на все это из-за спин с такой тоской, что я кивнул ему: пробуй. Он взялся за баллон двумя пальцами, осторожно, как за яйцо, и не выжал ничего.

— Смелее.

Со второй попытки розовый столбик улетел под самое колено трубки, и свист из муфты вышел долгий, с переливом.

— Вот поэтому, — сказал я, — санитары качают мешок только после обучения и только под присмотром. Сила — вещь хорошая, но здесь нужна не сила, а рука.

— Откуда у вас такая штука, Вадим Александрович? — спросил Снегирев. — Я про подобное даже не читал нигде.

— И не могли читать. Петербургская работа, делали по моим чертежам, вместе с двумя коллегами. Раненых под наркозом везде теряют одинаково, и мне это надоело. Я его вез через всю Россию в багаже и берег больше собственной головы.

Подошла Агеева, посмотрела на бидон, на мешок, на розовую воду в стекле. Спросила без предисловий:

— Сестрам это тоже осваивать?

— Обязательно. Мало ли что может случиться. Минуты и секунды все решают.

Она кивнула.

— Теперь слушайте все, — сказал я. — С завтрашнего дня учатся все: врачи, фельдшера, дежурные сестры. По четверти часа в день, после перевязок, расписание составлю. Через неделю каждый должен собрать систему и качать хоть ночью, хоть спросонья, хоть пьяным, чего не дай бог. Остановка дыхания не спрашивает, кто нынче дежурит.

— А мешок… — Снегирев запнулся. — Мешок ведь один?

— Один. Другого нет ни в Харбине, ни в Мукдене. Поэтому храниться он будет вот в этом ящике, а ящик — в ординаторской, и беречь его мы будем, как казначей кассу. Сломаете — оживлять будет нечем. Хотя есть еще отдельная трубка, но о ней позже.

Разошлись не сразу. Мухин все стоял у стола и смотрел, и я, проходя, придержал его за плечо.

— Павел Егорович. Пульс упал — вы крикнули в ту же секунду. Из-за этого он жив. Остальное — арифметика, ее мы выучим.

Он кивнул, не поднимая глаз.

Домой я пришел в девятом часу. У Семена за дверью горел свет, и не успел я подняться на площадку, как дверь открылась. Услышал, однако.

— Вадим Александрович. Все хорошо. Никаких происшествий.

— Отлично. Ужинал?

— Ужинал. Вам приготовил. Каша с салом. Просто, но вкусно.

— Оставь. Зайду позже, если сил хватит.

Он кивнул и закрыл дверь.

В своей кухне я поставил чайник и только успел снять сапоги, как в дверь постучали. Негромко, дважды.

За дверью стоял человек от Ракитина. Он подал мне перевязанный бечевкой пакет, кивнул и пошел вниз по лестнице, не сказав ни слова. Я запер дверь и открыл его.

В пакете лежали листы, исписанные ровным писарским почерком, и записка карандашом, без обращения и подписи: «Переписать и в печь».

Я разложил листы на столе под лампой. Фамилии, чины, полки. Диагнозы, коротко и грамотно: не канцелярист писал, а человек, понимающий в скорбных листах. Отделения. Эвакуационные назначения: Чита, Иркутск, кому дальше, кому остаться. Сорок с лишним человек, все лежачие офицеры госпиталя, как заказывали.

Я достал бумагу, чернильницу и карандаш и сел работать.

Переписывал так, как велел Ракитин: начерно, вразнобой, как пишет человек, собиравший сведения по кусочкам в разные дни. Часть карандашом, часть чернилами, на разных листах. Порядок фамилий поменял, диагнозы сократил до двух слов, как запоминают на ходу. Одну фамилию сначала написал с ошибкой, зачеркнул, вывел рядом верно. Пару строк втиснул сбоку, поперек поля, будто вспомнил позже и дописал. Работа была нехитрая, но кропотливая, и заняла она у меня час с лишним.

Потом я собрал писарские листы, открыл дверцу печи и стал класть их в топку по одному, дожидаясь, пока каждый возьмется и почернеет до конца. Бумага горела быстро. Записку я сжег последней.

Свои листы я сложил вдвое и убрал подальше. Завтра они уйдут Черепанову, а потом у людей Чжао будет бумага, исписанная моей рукой. Ошейник, как выразился Ракитин. Что ж, посмотрим.

Я погасил лампу и лег. Браунинг положил на стул у изголовья, рукоятью к себе.

Уснул быстро. Последняя мысль была — а почему браунинг рядом? Надо же кольт, он мощнее. Но вставать оказалось лень, и я заснул, так и не перевооружившись.

* * *

Склад Черепанова я нашел на Пристани, за хлебными лабазами, там, где он и говорил искать при знакомстве: длинный амбар без окон, при амбаре лавка, над дверью доска с облупленной надписью «Пушной товар». Внутри у стен лежали тюки, на прилавке стопами беличьи шкурки, и приказчик-китаец ловко перевязывал их бечевкой, даже не глядя на руки.

Черепанов вышел из задней двери раньше, чем приказчик успел меня о чем-нибудь спросить. Посмотрел без удивления, как будто я захожу сюда через день.

— За мехом?

— За рукавицами. Руки мой инструмент, а я их морожу каждое утро.

— Это правильно. — Он сказал приказчику два слова по-китайски и кивнул мне на заднюю дверь. — Пойдемте, там выбор.

В задней комнате никакого выбора не было. Стол, весы, счеты и полки со связками шкурок. Черепанов прикрыл дверь, сел и протянул руку ладонью вверх.

Я достал из саквояжа сложенные вдвое листы и отдал. Он смотреть их не стал — это не в его компетенции.

— Когда передадите?

— Сегодня.

Он поднялся, ушел за дверь и вернулся с парой рукавиц мехом внутрь и положил на стол. — Три рубля. Кто зашел за рукавицами, тот без рукавиц не выходит. Иначе неаккуратно.

Рукавицы были хороши, и три рубля я отдал без сожаления. Аккуратность тут стоит дорого.

От склада я поехал не домой. Отпустил извозчика у железнодорожного собрания, прошел квартал пешком, свернул и постоял у афишной тумбы, разглядывая в темноте объявления, которых не читал. Улица за спиной жила своей жизнью и мной не интересовалась. Знакомая калитка, два удара в дверь и еще один.

Ракитин сидел при лампе и что-то писал.

— Приветствую, доктор.

— Список у Черепанова. Отдал час назад.

— Хорошо. — Он посмотрел на меня внимательнее. — Но вы не только за этим пришли.

— Верно. Есть мысль, но я хочу посоветоваться, прежде чем что-то делать.

— Уже интересно. Садитесь и рассказывайте.

Я сел.

— Вельский ведет против меня работу. Собирает сведения, распускает слухи, настраивает людей. Любой на моем месте обязан отвечать, это понятно каждому, кто хоть раз служил в большом учреждении. И Тану это будет понятно тоже.

— И что вы предлагаете?

— Я хочу пойти к нему. Рассказать про конфликт. Не весь, служебную часть: склока, интриги, уважаемый ординатор копает под выскочку из гнойного барака. Объяснить и напомнить, что той ночью у конторы я видел Вельского. Что у них там была назначена встреча, а я влез в нее случайно. И добавить: если Вельский ваш человек, я его не трону. Хотя за его подлость мне давно хочется разбить ему физиономию.

Ракитин достал папиросу, размял, но закуривать не стал. Крутил в пальцах и смотрел мимо меня, в темное окно.

— Давайте разберем, что вы ему этим покажете, — произнес он наконец. — Первое: что вы наблюдательны. Второе: что вы молчали и никуда не побежали. Это плюс, и большой. Третье: что вы признаете его право распоряжаться своими людьми и хотите учесть его интересы. Это ему комплимент.

— Я тоже так думаю.

— Верно, — Ракитин наконец закурил. — А теперь послушайте, чего вы ему не скажете. Вы пришли сами, по личному делу, потому что вам надоел Вельский. Про японцев не заикайтесь вовсе: Для вас Вельский интриган и морфинист, точка. Скажете, повторяю, правду, то есть ее половину. Вы не хотите воевать вслепую и задеть чужие интересы.

Он стряхнул пепел и посмотрел на меня.

— Идите. Когда будет удобно. Вечером, после службы. Вы теперь человек, которому к Тану можно приходить. Рукавицы у Черепанова купили?

— Конечно.

— Вот это правильно, — сказал Ракитин с улыбкой.

На следующий день я поехал в Фуцзядянь.

Харчевню я приметил еще в прошлый раз, когда сани везли меня от Тана: три сотни шагов от того переулка, низкий дом с красными бумажными фонарями у входа и с запотевшими окнами. Место бойкое, из тех, куда заходят и русские, так что мое появление здесь никого не удивило.

Внутри было тесно, жарко и шумно. У дальней стены, за прилавком, парили котлы, над ними в облаке пара работал повар, и стук его ножа о доску шел без перерыва, как машинка. За столами ели китайцы, торговцы и мастеровые, ели быстро, даже торопливо. На меня оглянулись, но без особого интереса: русский зашел поесть, бывает.

Я сел за свободный конец стола у стены. Подошел подавальщик, молодой парень в засаленном фартуке, с полотенцем через плечо.

— Хотеть кушать? — спросил он. — Пельмени есть, лапша есть, курица есть. Шибко хорошо.

— Пельмени. И чаю.

Пельмени принесли быстро, в глубокой миске, с темным соусом в блюдце. Они были хороши, не хуже сибирских, только тесто тоньше. Я съел половину, отложил палочки, которые слушались меня через раз, взял ложку и подозвал подавальщика.

— Мне нужно поговорить с господином Таном, — сказал я как бы промежду прочим.

Лицо у парня стало вытянулось.

— Моя не знай, — сказал он. — Какой господина?

— Передай так: когда мы с господином Таном встречались, мы говорили про корень женьшеня.

Он посмотрел на меня с наисерьезнейшим видом. Затем понимающе кивнул и ушел за прилавок. Оттуда, через заднюю дверь, выскользнул мальчишка лет двенадцати и дверь за ним закрылась.

Я доел пельмени и стал пить чай. Чайник здесь оставляли на столе и доливали кипяток, не спрашивая, так что занятие у меня было надолго. Я пил, смотрел на пар над котлами и никуда не торопился. В госпитале меня никто не хватится, а спешить в таких делах глупо.

Прошло с полчаса. Подавальщик за это время дважды добавил кипятку, теперь не глядя мне в глаза.

Потом у моего стола встал китаец. Немолодой, плотный, с короткой шеей и спокойными руками, в стеганой куртке. Он не был похож на посыльного.

— Господин Тан вас ждет, — сказал он по-русски, и почти чисто. — Прошу.

Я положил на стол деньги за еду. Он посмотрел на монеты, но ничего не сказал: правильно, харчевня не его хозяйство. Мы вышли на мороз и через сотню шагов свернули в знакомый переулок. Серый дом с глухими ставнями стоял, как стоял, и так же не было рядом ни души. Провожатый открыл калитку, потом дверь, и остался снаружи.

В маленькой комнате горела лампа и тлела жаровня. Тан сидел у стола, и перед ним уже стояли чайник и две чашки. Может, он всегда сидел тут с двумя чашками?

— Господин доктор. — Он показал ладонью на стул. — Я рад, что вы запомнили дорогу.

— Дорогу к хорошему чаю запоминаешь быстро.

Он чуть наклонил голову, и я решил считать это одобрением. Потом он разлил чай, и я отпил.

— Вы пришли по делу, — сказал Тан. — Внимательно слушаю.

— У меня в госпитале конфликт, — сказал я. — Старший ординатор Вельский. Он собирает обо мне сведения, распускает слухи и настраивает против меня моих же врачей. Идет обычная служебная грызня, и я в ней обязан отвечать, иначе меня съедят. Но прежде чем отвечать, я хочу быть уверен, что не задену чужого.

Тан держал чашку двумя руками и смотрел на меня без выражения.

— Продолжайте.

— В ту ночь, когда случилось недоразумение с вашим человеком, я после его ухода задержался в конторе. И видел, как к тому же месту пришел Вельский. Он ждал почти полчаса, смотрел на часы и ушел ни с чем. Встреча была назначена, и я ей помешал. Случайно, но тем не менее. — Я поставил чашку. — Поэтому я здесь. Если Вельский ваш человек, я его не трону. Скажу честно: за его подлость мне очень хочется хотя бы разбить ему лицо.

И замолчал, как мне советовал Ракитин.

Тан тоже молчал. Долго, с минуту, и по его лицу нельзя было понять ничего, кроме того, что человек думает. Потом он аккуратно поставил чашку.

— Я хотел бы поговорить об этом позже, — сказал он. — Сегодня, но позже. Вы позволите сначала один вопрос?

— Конечно.

— Вы оперируете? Лечите? Хорошо умеете это делать?

Вопрос был неожиданный, но удивляться я не стал.

— Оперирую. Лечу. Поэтому меня и поставили начальником самого страшного отделения в госпитале.

— Понимаю, — спокойно сказал Тан. — С одним из моих людей случилась неприятность. Наши лекари сделали, что умели. Ему становится хуже. Вы можете посмотреть его сейчас?

— Могу. Но у меня с собой ни инструментов, ни лекарств.

— Это не ваша забота. — Тан поднялся. — Скажите, что нужно. Мои люди достанут все. Сани у ворот.

Сани у Тана были не извозчичьи: крытый меховой возок на полозьях. Мы поехали в глубину Фуцзядяня, узкими улицами, где фонарей не было вовсе, а свет шел из щелей в ставнях и от бумажных фонарей над редкими дверями. Тан молчал, и я молчал тоже, глядя по сторонам и не понимая, как возница угадывает дорогу в этой темноте.

Двор, куда мы въехали, открылся изнутри: ворота распахнули раньше, чем возок к ним подошел. Во дворе горел фонарь, у фонаря стояли трое и при виде Тана согнулись в поклоне. Нас провели через двор в дом, где было жарко натоплено, и дальше, в комнату, где на кане, застеленном одеялами, лежал больной.

Здоровый был мужик. Лежа он занимал кан, почти как двое обычных людей. Плечи борца, толстая шея, бритый лоб, коса разметалась по подушке. По такому лицу хорошо изучать, как выглядит человек, привыкший, что боятся его, а не он. Но сейчас лицо было серое, в испарине.

Правая рука лежала поверх одеяла на подушке, обложенная тряпками с какой-то бурой мазью. Я велел все это снять. Двое китайцев, топтавшихся у стены, кинулись разматывать, и больной зашипел сквозь зубы.

Кисть раздуло. Кожа багровая, натянутая до блеска, горячая. Жар я словно почувствовал ладонью на расстоянии, не прикасаясь. Пальцы полусогнуты и застыли так, отек развел их в стороны. Я тронул средний палец, чуть, на пробу. Гигант дернулся всем телом и слегка застонал, и по тому, как ему было стыдно этого стона, я понял, что боль там серьезная.

На костяшке среднего пальца, над суставом, сидела маленькая, почти зажившая ранка под темной коркой. Я надавил рядом. Из-под корки выступила мутная капля, и от нее пошел гнилостный запах. Такой гной дают не простые нарывы.

— Спросите его, — сказал я Тану. — Он ударил кого-то кулаком в лицо? Недели две назад, может, три. В зубы.

Один из китайцев перевел. Больной ответил, глядя в потолок.

— Он говорит: было, — сказал китаец бесстрастным голосом.

— По зубам попал. Руку рассек. Царапина. Он говорит, зажило через несколько дней.

— Снаружи зажило, — согласился я. — А что говорят ваши лекари?

— Они говорят разное, — произнес китаец. — Последний сказал, что в руку вошла дурная кровь и поднимается к сердцу. Что руку нужно отнять по локоть, пока не поздно. Завтра его должны были везти к человеку, который умеет отнимать руки.

— Руку отнимать не нужно, — сказал я. — Нужно достать из нее то, что там сидит. Переведите ему: в суставе у него обломок чужого зуба. Когда он бил, зуб пробил кожу и сломался внутри. Потом кулак разжался, сухожилие съехало на место и закрыло рану, как заслонка. Снаружи царапина зажила, а зуб остался внутри, вот рука и гниет.

Китаец переводил медленно, подбирая слова, и по лицам вокруг я видел, как сказанное укладывается в головы. Молодые у стены переглянулись. Больной смотрел на свою кисть так, будто впервые ее увидел.

— Вы можете это сделать? — спросил Тан.

— Могу. Сегодня, сейчас. Тянуть нельзя, ваш лекарь в одном прав: дальше пойдет заражение, и тогда счет пойдет на дни. — Я стал загибать пальцы. — Мне нужно: скальпель, желобоватый зонд, пуговчатый зонд, кровоостанавливающий зажим, пинцет, ножницы. Шприц с иглами. Кокаин в порошке или в растворе. Спирт. Марля, бинты, вата. Тонкая резина, хоть перчатка, хоть дренажная трубка. Дощечка под шину. Таз, кастрюля, кипяток. И света. Все лампы, какие есть в доме, сюда.

Тан повернулся к своим и заговорил. Говорил он недолго, вполголоса, но комната пришла в движение. Двое исчезли за дверью, третий побежал за лампами, откуда-то появилась немолодая женщина и стала раздувать очаг под котлом.

Инструменты привезли через двадцать минут, и когда развернули пакет, я присвистнул про себя: сталь была новая, немецкая, гораздо лучше того, чем я работаю в госпитале. Кокаин оказался в аптечной склянке с этикеткой харбинской аптеки, спирт в двух бутылках. Спрашивать, из каких запасов все это взялось среди ночи, я не стал. У аптек Фуцзядяня, как известно, глубокие подвалы.

Дальше пошла обычная работа, и комната для нее годилась: жарко, светло от четырех ламп, стол выскоблен и накрыт чистой простыней, которую я велел прогладить горячим утюгом с двух сторон. Инструменты прокипятили в кастрюле. Руку больного вымыли теплой водой с мылом, я протер кожу спиртом от кончиков пальцев до середины предплечья, не жалея, и багровая кисть заблестела под лампами.

Больного усадили к столу на низкий табурет, руку уложили на простыню. За спиной у него встали двое, по молчаливому знаку китайца-переводчика, и взяли его за плечи. Он недовольно дернулся и что-то сказал.

— Он говорит, что держать его не нужно, — перевел китаец. — Он не ребенок.

— Пусть держат, — сказал я. — Это нужно не ему, а мне. Дернется рука, и я испорчу то, что можно не портить. Переведите: чем неподвижнее он сидит, тем быстрее все кончится.

Я набрал в шприц раствор кокаина и обколол сустав с тыла, вокруг ранки, тонкой иглой, взяв кожу в складку. Он перенес уколы молча, только ноздри раздувались. Мы подождали. Я тем временем пуговчатым зондом тронул корку, снял ее пинцетом. Под коркой открылось отверстие с булавочную головку, и из него лениво выдавилась еще одна мутная капля.

— Теперь главное, — сказал я. — Переведите ему: пусть сожмет руку в кулак. Медленно, как сможет. Будет больно. Но надо.

Китаец перевел. Больной посмотрел на меня как на человека, который потребовал сунуть руку в кипяток. Именно этого движения он не делал вторую неделю.

Он сжал. Медленно, с хрипом сквозь зубы, наливаясь темной кровью в лице, и распухшие пальцы поползли к ладони. До кулака не дошло, да и не могло дойти, но мне хватило: кожа над суставом натянулась, сместилась, и крошечное отверстие поехало вместе с ней.

— Объясню, — сказал я Тану, потому что он смотрел очень внимательно. — Когда человек сжимает кулак, сухожилие на кисти натянуто и сдвинуто. Рана прошла через кожу и сухожилие, когда они стояли вот так, в этом положении. Разжал кулак — слои разъехались, каждый закрыл дыру в соседнем. Чтобы найти ход внутрь, рука должна принять то положение, в котором получила рану. Иначе я буду тыкать зондом в здоровое мясо.

— Дверь открывается только тем ключом, которым заперта, — сказал Тан.

— Примерно так.

Я взял желобоватый зонд и ввел его в отверстие. Он пошел, сначала туго, потом провалился, как проваливается инструмент в полость, и на глубине уперся. Я повел кончиком вправо, влево. Сквозь металл в пальцы отдался скрежет. Твердое. Не кость: кость под зондом сидит намертво, а это чуть подавалось, ерзало в гнезде. Оно. Сидит, зараза.

— Нашел, — сказал я. — Теперь не дышать.

По зонду, как по рельсу, я рассек кожу и сухожильную пластинку, расширяя ход. Разрез небольшой, пальца на полтора, но точный, вдоль волокон. Больной негромко взревел, двое навалились ему на плечи.

Из раскрытого хода ударил гной. Не потек, а именно ударил, струей в ладонь высотой, столько там накопилось давления, и следом пошла сукровица. Гигант выдохнул. Разом, всей грудью, и лицо его на глазах начало отпускать: давление в руке, которое грызло его круглые сутки, упало за секунду.

Я дал вытечь всему, что хотело вытечь, помогая легким нажимом по краям. Потом ввел в ход кровоостанавливающий зажим, раскрыл бранши, нащупал. Есть. Зажим сомкнулся на твердом, я повернул, покачал и потянул.

С мягким хрустом оно вышло наружу.

На марле, в сгустке крови и гноя, лежал осколок человеческого зуба. Желтоватый, с косым сколом. Судя по форме, резец, и судя по цвету, хозяин его не берег.

В комнате стало тихо. Все заговорили разом, вполголоса, вытянули шеи, чтобы разглядеть. Тан наклонился над марлей, посмотрел на осколок долгим взглядом и что-то сказал больному. Тот ответил.

— Он спрашивает, можно ли ему оставить это себе, — сказал Тан вместо переводчика.

— Пусть оставит. Только прокипятит сначала, на всякий случай.

Дальше было просто. Я промыл сустав теплым кипяченым раствором соли из шприца, раз за разом, пока жидкость не пошла обратно чистой. Вложил в ход полоску тонкой резины, чтобы не закрылся раньше времени и гной выходил наружу, а не копился внутри. Рыхло прикрыл марлей, наложил повязку и прибинтовал кисть к дощечке, установив пальцы полусогнутыми, как они охотнее всего и лежали. Руку подвесил на косынку.

— Теперь слушайте, и переведите слово в слово, — сказал я китайцу — Никаких мазей. Никаких припарок. Повязку не трогать, руку не мочить, из косынки не вынимать. Пить больше, есть, что хорошо. Жар начнет спадать уже к утру. Через день я приеду, посмотрю и сменю повязку. Резинку уберем, когда перестанет течь.

— Рука будет здорова? — спросил Тан.

— Рука останется, и кулак он сжимать будет. Гной ел ее долго, поэтому пальцы, скорее всего, останутся тугими. Это цена за припарки. Надо вовремя ходить к хирургу.

Китаец перевел. Больной выслушал, посмотрел на свою перебинтованную руку на косынке, потом на меня, и склонил голову, глубоко, насколько позволяло сидячее положение. Двое у стены поклонились следом.

Инструменты оставили мне не то в подарок, не то в благодарность за работу. Отказываться я не стал. Их завернули в чистую ткань и уложили в возок.

Обратно ехали по той же темноте.

— Господин доктор, — сказал Тан. — Могу ли я и в будущем обращаться к вам, если моим людям понадобится врач?

— Можете. Без огласки, разумеется. Госпитальному начальству, да и кому бы то ни было, незачем знать, где я бываю по вечерам.

— Без огласки я умею, — сказал Тан, и это была чистая правда. — Тогда теперь я отвечу на то, с чем вы пришли. Так будет лучше. Недомолвки между людьми, которые намерены общаться, со временем становятся неприятны обоим.

Он помолчал, глядя перед собой, в спину вознице.

— Доктор Вельский не мой человек, — сказал он. — Мой человек это тот, за кого я отвечаю и кому доверяю. Вельский человек, которого я держал при себе. Это разное.

— Держали как врача?

— В том числе. У меня много людей, и с ними случаются неприятности, вы видели сегодня какие. Русский хирург, который берет деньги и молчит, полезная вещь. Он лечил моих людей, когда его просили. Лечил неплохо, не стану наговаривать. — Тан говорил размеренно, взвешивая каждую фразу, как аптекарь порошок. — Но держать его при себе было тяжело. Он болтлив и обидчив. Он живет широко, шире своего жалованья, и не скрывает этого. Он употребляет то, что я ему даю, и с каждым месяцем больше. Такой человек рано или поздно попадает на глаза полиции, а вместе с собой приводит ее ко всем, с кем имел дело. В том числе и поэтому я не хотел звать его лечить руку моему человеку.

— И тем не менее вы порой имели с ним дело.

— Да. — Тан наклонил голову. — Помимо прочего, он брал в госпитале лекарства. Морфий, кокаин, кое-что еще, из казенных запасов, и передавал моим людям. Той ночью вы помешали как раз такой передаче.

Теперь все ясно.

— Зачем вам казенный морфий? — спросил я. — У вас свой чище.

Тан посмотрел на меня, и мне показалось, что вопрос ему понравился.

— Незачем, — сказал он. — Товар я потом отдавал почти даром. Мне был нужен не товар, а поступки. Человек без правил должен быть привязан, иначе однажды он продаст и тебя.

— Вы говорите со мной откровенно, — сказал я.

— Я говорю с вами откровенно, потому что решил больше не иметь с ним дела, — ответил Тан. — А решил я это сегодня, когда смотрел, как вы работаете. Мне был нужен врач. Теперь у меня есть врач лучше Вельского. Я вам скажу еще одну вещь, чтобы вы понимали, от чего я освобождаюсь. — Он сделал паузу. — Он высокомерен. Он думает, что мы этого не видим, потому что кланяемся и улыбаемся. Но мы видим все. А еще хуже другое. Как-то он предложил мне купить у него сведения. О русских войсках, о потерях, об эшелонах. Он сказал, что слышит это от офицеров, которых лечит, и что японцы заплатили бы за это дорого, а я мог бы взять свою долю.

Возок качнуло на ухабе.

— И что вы ответили?

— Я ответил, что подумаю. Так отвечают, когда не хотят говорить «нет» опасному дураку. — В голосе Тана прорезалась брезгливость. — Я торгую тем, чем торгую, и полиция знает, чем я торгую, и мы не мешаем друг другу жить. Но война это не торговля. Кто становится между двумя воюющими армиями, того рано или поздно раздавят, и я слишком стар, чтобы этого не понимать. Мне не нужна ссора с японцами. Мне тем более не нужна ссора с русскими: мой дом здесь, мои дела здесь. А Вельский со своими предложениями может привести жандармов ко мне. Им будет проще решить, что старый китаец работает на Японию, чем разбираться, кто кому что предлагал.

— И потому вы рассказываете это мне.

— И потому я рассказываю это вам, — согласился Тан. — Вы спросили, ваш ли он человек, чтобы не задеть чужого. Отвечаю: не мой. Я не прошу его трогать и не прошу его щадить. Ваша война с ним — ваша война, ведите ее, как считаете нужным. От меня он помощи не получит.

Возок выехал на освещенные улицы Пристани. После фуцзядяньской темноты фонари казались праздником.

— Спасибо за откровенность, — сказал я.

— Спасибо за руку моего человека. — Тан положил мне на колени сверток, весьма увесистый и перевязанный шнурком. — Здесь двести рублей. Это за операцию, и не спорьте со мной: неправильная плата оскорбляет работу.

Двести рублей. Неплохо за час работы зондом. Спорить я не стал: во-первых, бесполезно, во-вторых, он был прав насчет платы, а в-третьих, отказ обидел бы его. Я убрал сверток в карман.

— Через день я приеду посмотреть больного. Как мне вас известить, если что-то понадобится раньше?

— Никак, — сказал Тан. — Приезжайте в харчевню. Вас там теперь знают.

Возок остановился у моего дома, точно напротив ворот, хотя адреса я вознице не называл. Тан наклонил голову, прощаясь, я ответил тем же и вылез на снег. Полозья скрипнули, и возок ушел в темноту, в сторону Фуцзядяня.

Во дворе было тихо. В окне у Семена света не было, лавка спала. Я поднялся по лестнице, отпер дверь и запер ее за собой.

* * *

Утро началось с Гольдина.

Он перехватил меня еще до входа в отделение, и по его лицу я понял, что новости так себе. Мы отошли к дальней стене, где сугроб и штабель дров прикрывали нас от ветра и от лишних глаз. Хотя неправильно на улице вообще нам с ним разговаривать, лучше внутри, под видом обсуждения лечения. Но там много лишних ушей. Пока с кем-то говоришь, кто-то обязательно встанет неподалеку и ждет своей очереди пообщаться, а многие норовят вообще подойти поближе, интересно все-таки, что там этот свалившийся отделению на голову начальник объясняет.

— Вчера вечером опять звал, — сказал он вполголоса. — Вадим Александрович, я вам сейчас расскажу, а вы уж сами решайте, что это. Потому что я не знаю, что и думать.

— Давайте по порядку.

— По порядку так по порядку. Прихожу, он за столом, лампа горит, чай уже налит. Все как всегда. Только сам он… — Гольдин пошевелил пальцами, подбирая слово. — Не такой. Говорил медленно, с паузами, иногда будто засыпал на секунду. Я сперва подумал, выпил. Но никаким вином не пахло. А потом я на зрачки посмотрел. Зрачки, Вадим Александрович, в точку. При лампе, в полутемном кабинете — в точку.

Вот оно что. Еще один человек догадался.

— Говорил он про вас. Уже без прежних подходов, практически напрямую. Дмитриев, говорит, не врач, а мясник. Шарлатан. Ради своих амбиций он готов на любой риск и режет то, чего наука резать запрещает. Сегодня ему везет, завтра он положит на стол десяток людей, начнет эксперименты, а отвечать будут все, кто стоял рядом и молчал. Он подминает госпиталь под себя. Зарабатывает авторитет, чтоб сделать никем всех остальных. Такого человека, говорит, надо остановить. Любой ценой. Это его слова, я цитирую: любой ценой.

— А дальше?

— А дальше он предложил мне сделку. — Гольдин сглотнул. — У него, говорит, в Москве однокашник, профессор, клиника на Девичьем поле. Для состоятельных клиентов. Будут у меня там и деньги, и важные знакомства, и карьера, и уважение в медицинском мире. Одно письмо, и меня берут туда после войны. От меня же требуется немного: помочь ему избавить госпиталь от Дмитриева. Как именно, он не сказал. Мол, сначала ваше согласие, Яков Наумович, подробности потом. И велел прийти с ответом сегодня, после обеда.

Гольдин замолчал и посмотрел на меня.

— Он ведь был не в себе, да? Это же морфий, по всем признакам морфий. Но не мог же он… прямо в кабинете, среди дня, перед разговором со мной?

— Мог, — сказал я.

Именно что мог. Морфинист со стажем колется утром и вечером, и до поры этого хватает. Когда перестает хватать, шприц перебирается на службу, в ящик стола. Это уже не привычка, это болезнь на последнем этапе: дозы растут, промежутки уменьшаются, и человек начинает делать глупости, потому что между уколами он думает только об уколе, а после укола ему море по колено. Вельский покатился под гору, и покатился быстро. Для него это конец. Думаю, вопрос нескольких месяцев, пока заметит еще кто-то, потом остальные, а дальше от Вельского так или иначе избавятся, не дожидаясь, пока он кого-нибудь зарежет на операционном столе или его наркоманские глаза не заметят пациенты. Вот только от этого он не становится безопаснее. Наоборот. Психика уже надломлена, что можно, а что нельзя, уже понимает не очень.

— Пойдете после обеда и согласитесь, — сказал я.

Гольдин мигнул.

— Как согласиться?

— Обыкновенно. Не сразу, не радостно. Поломайтесь, повздыхайте, спросите про письмо: точно ли будет, не обманет ли. Поторгуйтесь, ему это понравится. Человек, который торгуется, для него понятен. А потом соглашайтесь.

— Вадим Александрович…

— Яков Наумович. — Я посмотрел ему в глаза. — Он что-то готовит против меня. Пока мы не знаем что, мы слепые. Согласитесь — узнаем. Это единственный способ, других нет.

Он постоял, глядя в снег, потом кивнул.

— И вот еще. Зрачки, медленная речь — это все забудьте. Ничего не заметили. Он вам показался уставшим, только и всего.

— Понял.

…На совещании я сидел, слушал сводку про поступивших и умерших и думал о своем. Вельский через два стула от меня выглядел как обычно: пробор, пенсне, белые руки на столе. Такое впечатление, что он специально демонстрирует. Вот, смотрите, ни за что не догадаетесь, что я с ними делаю. Я умный, умнее вас всех, вместе взятых. И этот новый доктор передо мной никто. Я уничтожу любого, кто станет у меня на пути.

После обеда Гольдин ушел в чистое отделение с папкой выписных листов — предлог у него имелся законный. Вернулся через сорок минут. Зашел в выгородку, где я писал скорбные листы, встал у окна и сказал:

— Согласился. Он был доволен. Даже руку пожал.

— Что требуется?

— В том и дело, что почти ничего. — Гольдин повернулся. — Он спросил, когда я дежурю. Я говорю: сегодня как раз моя ночь. Он кивнул, будто и так знал. Думаю, знал: расписание дежурств висит в конторе, на стене. И говорит: от вас, Яков Наумович, требуется одно. В два часа ночи вы выйдете из барака и двадцать минут в него не вернетесь. Покурите, пройдитесь, что угодно. В четверть третьего можете назад. Остальное вас не касается и никогда касаться не будет. Чем меньше вы знаете, тем чище ваша совесть и тем ближе Москва. Все.

— Часы у вас есть? — спросил я, чтоб слегка увести разговор в сторону. Глупый вопрос, ну да ничего.

— Есть. Он тоже про часы не то спросил, не то констатировал, что они у меня есть. Как врач может без часов? — Гольдин криво усмехнулся. — Вадим Александрович, что это значит? Что можно сделать в бараке за двадцать минут, пока меня нет?

— Идите работать, Яков Наумович. Выясню и скажу.

Он ушел, а я остался сидеть над скорбными листами, и перо у меня высохло.

Что можно сделать за двадцать минут. Ночью в бараке двести больных, дежурная сестра, дежурный фельдшер и санитары при печах. Убрать из этого набора требуется одного человека — дежурного врача. Значит, дело будет там, куда сестра и фельдшер ночью не заходят, а врач заходит. В ординаторской.

А в ординаторской из ценного один предмет. Железный шкаф.

Морфий, опий, кокаин. По нынешним харбинским ценам содержимое верхней полки потянет на хорошие деньги, и Вельский эти цены знает отлично. Но деньги тут дело второе. А первое — недостача. Пропажа наркотических средств из отделения — это не дрова исчезли. Это рапорт, ревизия, дознание, и отвечает заведующий отделением в первую очередь. То есть я.

Неплохо придумано.

И Гольдина он, между прочим, топит заодно. Пропажа случится в его дежурство. И какая тогда Москва, какая клиника на Девичьем поле. Ну какой же фантастический подлец Вельский.

Но кто непосредственный исполнитель? Сам Вельский ночью в мой барак не сунется. Чужой человек с улицы тоже отпадает. Значит, свой. Из тех, кто ходит в ординаторскую по десять раз на дню и на кого ночью никто не оглянется. Санитар, фельдшер, сестра. У Вельского есть человек в моем отделении. Замечательно. Просто замечательно.

И ключ. Их несколько. Они есть у каждого врача, и еще есть дежурный, запасной. Снять с него слепок — вопрос пяти минут. Я сам сделал ключ от кабинета Вельского, а у него времени и возможностей гораздо больше. Так что ключ у вора есть, можно не сомневаться.

Как ловить? Ракитина в это дело пускать нельзя. Появятся ночью в госпитале его люди, возьмут кого-то за шиворот — и завтра весь Харбин будет знать, что у доктора Дмитриева друзья в жандармском управлении. Так что нет. Ловить надо самому, своими средствами, и так, чтобы пойманный не отвертелся.

Я посмотрел на шкаф. Потом на свои руки.

Средство у меня имелось. Стояло оно на полке того же шкафа, в темной склянке, и называлось ляпис. Азотнокислое серебро, которое применяется для прижигания ран. Правильно ли это или нет, вопрос не самый актуальный сейчас.

В растворе оно бесцветно, как вода, следа на предмете не оставляет. Зато на коже след остается, только невидимый: серебро садится в самый верхний слой и ждет. На свету оно за несколько часов темнеет само. А если не ждать милостей от солнца, есть способ быстрее. Любой фотографический проявитель восстанавливает серебро мгновенно: провел смоченным тампоном по ладони — и бледный след на глазах вскипает чернотой. Толком не смыть и не стереть.

Мазать буду ручку шкафа, замочную скважину и сами склянки. А чтобы не остаться при этом без морфия, настоящие препараты переедут в нижнее отделение шкафа. Оно запирается отдельно, стоит пустое, и в него никто не полезет: вор придет за тем, что лежит на привычном месте. На привычное место встанут двойники — склянки и пузырьки с водой и содой, с ярлыками, какие надо. Пусть выносит. Вода с содой обойдется дешево.

И метку поставлю. Щепку на дверцу, волосок в скважину. Будет видно, открывался шкаф или нет, еще до всяких проявителей.

Оставался один вопрос: глаза. Гольдин уйдет, я буду дома — как увидеть, кто из людей пойдет ночью к шкафу? Сестру просить нельзя, фельдшера тоже: любой из них может оказаться тем самым. Нужен человек вне персонала. Но такой человек в бараке был!

Унтер-офицер Аверьянов, охотничья команда стрелкового полка, осколок в левую голень. Осколок вынули еще в дивизионном лазарете, а флегмону по ходу раны привезли уже мне. Я вскрывал ее, и с тех пор дело шло на лад: затеки очистились, температура спала, и Аверьянов из лежачих перешел в ходячие. Мужик лет тридцати с небольшим, жилистый, спокойный. На осмотрах он отвечал коротко и по делу, а однажды, глядя, как санитар несет мимо ведро, сказал мне вполголоса: спирт у вас в госпитале воруют, ваше благородие, я по запаху чувствую. Поймать бы раз одного за руку, при всех, — враз бы кончилось. Я тогда отшутился, было совсем не до того, и не факт, что найдем новых санитаров, которые будут кристально честны.

Но теперь не до шуток. Поговорю с ним на вечернем обходе.

В четвертом часу я отпросился у Сазонова. Он, как обычно, сидел над бумагами, серый, с папиросой в зубах, и на слова про личное дело даже не поморщился.

— Идите, конечно.

Ракитин был на месте. Моему появлению не удивился.

— Садитесь и с самого начала.

Я сел и рассказал с этого самого начала. Про поездку к Тану, про руку с гнойником, про двести рублей. Потом про разговор в возке, слово в слово, как запомнил: что Вельский не его человек и никогда им не был; что он таскал из госпиталя наркотики и отдавал людям Тана, а Тану был нужен не товар, а компромат на Вельского, и что недавно он предложил ему торговать сведениями о войсках для японцев, а Тан отказался, потому что война не торговля и дом его здесь.

Ракитин слушал не перебивая. К концу рассказа он уже не сидел, а стоял у окна.

— Старик умен, — сказал он наконец. — Весьма дешево купил человека с потрохами. Он посмотрел в окно.

— А предложение про сведения — это уже не морфий, доктор. Это виселица, и Вельский сам сует голову в петлю. Ладно, разберемся.

— Есть еще. — Я выложил остальное: разговор Вельского с Гольдиным, зрачки в точку, сделку, двадцать минут сегодня ночью. И свой план, по порядку: двойники наркотиков в шкафу, ляпис на ручке и склянках, метка, проявитель, тайный наблюдатель.

Ракитин выслушал и заулыбался.

— Очень хитро придумали.

— Химия наука полезная. И потом, я всего лишь врач, который не хочет под ревизию.

— Врач, ха, — Ракитин сел, побарабанил пальцами. — План хорош, скажу прямо. Одно мне не нравится: ночью вас там не будет, и слава богу, но утром вы пойдете брать вора за руку. Такие люди, когда их прижимают, делают неожиданные вещи. Тем более под наркотиками. Так что я дам людей. Побудут тихо ночью поблизости.

— Не надо. Если они вмешаются, вся моя работа под нож, вы сами говорили. А если Вельский решит стрелять, ваши люди ничем не помогут.

— Резонно. — Он побарабанил еще. — И все-таки они посидят поблизости. Посмотрят. Вмешаются, только если станет совсем плохо. Совсем — это значит стрельба или поножовщина, не раньше. Устраивает?

— Устраивает.

— Тогда последнее. Утром никакой самодеятельности с револьверами. Нашли улики — идете к главному врачу, официально. Кража казенных наркотических средств — дело госпитальное, вот пусть госпиталь его и делает.

— Ясно.

— Тогда, наверное, все. Идите, а то вас скоро хватятся.

Аптекарский магазин на Китайской встретил меня теплом, запахом трав и скучающей физиономией приказчика. Я купил дюжину пузырьков и склянок разного калибра, пачку аптечных ярлыков, сургуч и пробки. Приказчик отпускал товар с таким лицом, будто столько пустой посуды — самая обыкновенная покупка.

Фотографическое ателье нашлось через три дома: витрина с портретами офицеров, дам, и даже одного архиерея. Хозяин, худой человек с прокуренными усами и пальцами в бурых пятнах, на просьбу продать готового проявителя посмотрел на меня с уважением.

— Любительствуете?

— Начинаю.

— Метол-гидрохиноновый, свежий, вчера разводил. — Он достал из-под прилавка темную бутыль. — Держать в холоде и темноте, на свету он у вас за неделю выдохнется. Пластинки какие берете?

Пришлось купить и пластинок, чтобы не выходить из роли. Деньги потрачены, легенда становилась реальнее.

Затем я вернулся в отделение и почти сразу пошел к Аверьянову. Он сидел, вытянув перевязанную ногу, и подшивал воротник к гимнастерке.

— Как нога?

— К погоде ноет, а так ничего, вашбродь. Хожу.

Я присел на табурет и посмотрел повязку. Повязка была в порядке, но смотрел я ее долго.

— Помнишь, ты говорил про спирт? Что поймать бы за руку.

Он поднял глаза. Прищур стал внимательным.

— Помню.

— Сегодня ночью можно поймать. Не спирт, крупнее. Но мне нужны твои глаза. Только смотреть, больше ничего. Вставать не надо, вмешиваться тоже, и упаси тебя бог кому-то хоть слово.

— Понял, — сказал он спокойно. — Что делать?

— Часы у тебя есть?

Вместо ответа он вытянул из-под подушки серебряные часы на шнурке. Крышка с гравировкой «за отличную стрельбу».

— Слушай. Ты ночами все одно не спишь. Сегодня сядь так, чтобы дверь ординаторской была на виду. С двух часов до половины третьего смотри, кто в нее войдет. Запомни: кто, во сколько, сколько пробыл, что вынес, куда пошел. Все. Утром расскажешь мне, одному мне.

— А ежели он не в дверь, а в окно?

— В окно не полезет. Он свой, ему дверь положена.

Аверьянов помолчал, убирая часы.

— Свой, значит, — повторил он, и по голосу я понял, что этого человека он уже заранее не любит. — Сделаю, вашбродь.

— Вот и хорошо. Главное, что все должно быть как обычно. Не привлекай к себе внимание, не суетись.

— Обижаете. Я в охотничьей команде четвертый год.

Отделение стало укладываться: погасили половину ламп, застучали печные дверцы, Агеева увела сестер на пересменку. Я отправил Гольдина ужинать, сел в ординаторской и запер за собой дверь на ключ.

Дальше пошла тихая работа. Перчатки, чтоб не ходить с черными ладонями. Настоящий морфий, опий и кокаин перекочевали в нижнее отделение шкафа. Наверх встали двойники. Ярлыки я надписал, копируя руку Шульца с его немецкими росчерками, налил в склянки воды, насыпал в пузырьки соды, залил пробки сургучом. При лампе, в спешке, в чужих руках — не отличить.

Потом раствор ляписа. Я прошелся тампоном по каждому пузырьку, по ручке шкафа, по накладке замка, по краю дверцы, за который берутся пальцами. Раствор высох за минуту и не оставил ничего: железо как железо, стекло как стекло. В скважину я вложил волосок, к нижнему краю дверцы прилепил крохотную щепку.

Гольдин вернулся с ужина, и я вышел к нему.

— Слушайте внимательно, Яков Наумович. Ночью к шкафу не подходить. Ни за чем, ни под каким видом. Обезболивающее на ночь я дам сейчас под запись, держите при себе, только спрячьте от чужих глаз.

— Я все понял, — вздохнул Гольдин. — Понял, что будет происходить. Не совсем дурак. А если не хватит?

— Хватит. Я дам с запасом. — Я помолчал. — В два часа выйдете, как велено. Идите куда угодно. Потом назад. Когда будете выходить и возвращаться, посмотрите по сторонам. Без остановок и верчения головой, просто гляньте, не пойдет ли кто через двор, особенно в сторону конторы.

— Конторы? — Гольдин сморгнул. — Почему конторы?

— Потому. Увидите — запомните и идите дальше. Больше от вас ничего не требуется. Утром я приду рано.

Идя домой, я оглянулся. В окнах чистой хирургии еще горел свет, и где-то там, за одним из этих окон, Вельский, надо думать, посматривал на часы. Смотри, голубчик.

Дома я поужинал тем, что сделал Семен, проверил, что там в банках (пока ничего ни хорошего, ни плохого), покрутил в руках браунинг и лег. Спать не хотелось, но я себя заставил. Завтра голова понадобится свежей.

…В госпиталь я пришел в седьмом часу, затемно, раньше всех врачей. Дежурная сестра дремала на табурете у дальней печки, кто-то бредил во сне — отделение доживало обычную ночь.

Гольдин встретил меня в ординаторской. Небритый, с серым лицом, но собранный.

— Все сделал, как вы сказали. Вышел без трех минут два, вернулся в четверть третьего. — Он понизил голос. — Через двор никто не шел, у конторы пусто. А здесь… я не подходил к шкафу, не смотрел. Не смог себя заставить. Сидел до утра и слушал, как у меня сердце стучит.

— Правильно, что не подходили.

Я подошел сам. Присел, поднес лампу.

Щепки у нижнего края дверцы не было. Она валялась на полу, в ладони от шкафа, — крохотная, никем не замеченная. Волоска в скважине тоже не было.

Я достал свой ключ и открыл шкаф, обернув пальцы платком. Верхняя полка встретила меня наглой пустотой: двойники исчезли все до одного, даже склянка со спиртом. Нижнее отделение стояло запертым, нетронутым. Вода и сода уехали, морфий остался при мне. Я закрыл дверцу и почувствовал, что улыбаюсь, и улыбка эта, судя по лицу Гольдина, была пугающей.

— Взяли, — сказал он тихо. — Значит, все-таки взяли.

— Взяли. Идите умойтесь и ждите меня. Никому ни слова, шкаф не трогать. Никуда пока не уходите.

Аверьянов сидел на кровати с кружкой чая.

— Ну что?

— В пять минут третьего, вашбродь. — Он говорил тихо, в кружку, не глядя на меня. — Санитар Лукьянов. Вошел, пробыл шесть минут. Вышел без дров, а под шинелью, на животе, что-то держал, рукой придерживал. Прошел в дальний угол, где корзины с грязным бельем, и в среднюю корзину, под тряпье, сунул небольшой мешок. И ушел к своим печам как ни в чем не бывало.

— А потом?

— А потом, в шестом часу, когда белье стали к прачечной готовить, он мешок из корзины забрал и вынес из барака. Куда — не скажу, мне с места было не видать, а ходить вы не велели. Только вернулся он скоро, через десять минут. Без мешка.

Десять минут туда и обратно.

— Спасибо. За мной должок.

— Какой должок, вашбродь. — Он поднял глаза, и в них было холодное солдатское удовлетворение. — Вы мне ногу оставили. А этого… — он не договорил и отхлебнул из кружки. — Воров я смолоду не терплю.

Лукьянов топил печь в дальнем конце барака. Я прошел мимо, не задержавшись, но посмотреть — посмотрел на него еще раз. Невысокий, сухой, лет сорока, борода русая. В отделении, кажется, давно, нареканий не имел. Услужлив: и дров поднесет, и сбегает за чем нужно без приказа.

Руки его выглядели обыкновенными. Ничего, подумал я. Это ненадолго.

До пятиминутки оставалось полчаса, и я потратил их на прогулку.

Корпус чистой хирургии в этот час только просыпался. В коридоре пахло свежевымытым полом, санитар у входа зевал в кулак. Я шел по коридору спокойно, как человек, который имеет право ходить где угодно, и у двери с табличкой старшего ординатора немного замедлил шаг.

Дверные ручки в этом корпусе латунные, начищенные до желтого блеска. Вельский любит, чтобы у него все сияло.

Его ручка не сияла.

По желтому металлу расползались матовые, темно-серые, местами до черноты пятна. Четыре вытянутых сверху, одно широкое снизу, там, где ложится большой палец. Серебро село на латунь. Вельский брал в руки пузырьки. Губит людей жадность.

Проявитель мог отдыхать. Для этой двери он не понадобился.

Я развернулся и пошел к главному врачу. В окне виднелись поднимающиеся из труб дымы, где-то неподалеку кричали на лошадь.

Ну что же. Момент истины наступает.

* * *

А потом я остановился.

К Сазонову следовало идти не одному. Про ловушку, ляпис и дубликаты лекарств я мог изложить сам, но у этой истории имелась вторая половина, и рассказать ее должен другой человек.

И я повернул к отделению.

Гольдин ждал в ординаторской. Увидев меня, поднялся со стула. Лицо напряженное и грустное. Понимаю. Есть от чего ему быть таким.

— Идемте, Яков Наумович. К главному врачу. Похищенное, судя по всему, лежит у Вельского в кабинете, и, пока оно там, надо спешить. Вы готовы рассказать все? Подводящие разговоры, сделку, «уйдите на двадцать минут»?

Он сглотнул.

— Желания, честно скажу, никакого. Только куда теперь деваться. Идемте.

Хорошо, что не нравится ему предстоящая процедура. Люди, которые рвутся свидетельствовать с удовольствием, мне не слишком нравятся. Противно все это, но иначе еще хуже. «Меньшее зло».

Сазонов пил чай и разбирал у себя утреннюю почту. Он поднял на нас глаза поверх очков, посмотрел на Гольдина, на меня, и что-то в наших лицах заставило его нахмуриться.

— Что у вас, господа?

— Дело, которое не ждет до совещания, Глеб Ермолаевич. Этой ночью из моего отделения попытались украсть наркотические средства. Из запертого шкафа в ординаторской. Морфий, опий, кокаин.

Лицо Сазонова от услышанного не изменилось, а вот пальцы на правой руке чуть задрожали. Он сцепил руки.

— Рассказывайте. Что значит «попытались»? Все цело, но…?

Я и рассказал. Начал, правда, с середины, а то и с конца, но я решил, что так легче подготовить Сазонова к самому неприятному. То есть поначалу фамилию Вельского не упоминал.

Сказал, что получил основания ждать кражи у себя в отделении этой ночью. Что настоящие препараты я заранее убрал в нижнее отделение шкафа, а наверх поставил двойники: воду под ярлыками растворов, соду под видом порошков. И что каждую склянку и шкаф я обработал раствором ляписа, который чернеет и плохо отмывается. Сказал про санитара Лукьянова, непонятно зачем зашедшего, пока никого не было, в ординаторскую, и вынесшего оттуда мешок, который потом он прятал в грязном белье.

— Так, — мрачно сказал Сазонов. Дрожь в пальцах у него пропала. Зато на лице появилась мрачная решительность.

— То есть ночью двойники лекарств исчезли все до одного. А несколько минут назад я прошел по коридору чистой хирургии. Дверная ручка кабинета Вельского в черном, Глеб Ермолаевич. Чуть ли не все пять пальцев. И это не чернила и не сажа. Можете посмотреть сами.

В кабинете стало тихо. За стеной, в канцелярии, стучали счеты, и стук этот показался страшно громким.

— Вы понимаете, что вы сейчас сказали, — Сазонов произнес это без вопроса.

— Понимаю. Поэтому со мной Яков Наумович.

И Гольдин заговорил. Сначала запинаясь, потом тверже. Рассказал про чай в кабинете Вельского, про его неожиданную доброжелательность, о беседах про то, какой Дмитриев мясник и негодяй, что его надо остановить любой ценой. Рассказал и о московском однокласснике с клиникой и потенциальном трудоустройстве. Дальше рассказ пошел о просьбе выйти из отделения и двадцать минут не возвращаться. Он говорил, глядя в сторону, уши у него горели, но он ничего не пропустил.

— Вы согласились, — произнес Сазонов. На деле его слова означали «а почему ничего не сообщили мне?».

— Я велел ему согласиться, — вмешался я. — Ответственность на мне. Рассказывать такое без доказательств — слишком серьезное обвинение. Слова против слов ничего не значат. Один утверждает, другой отрицает.

Сазонов посидел, глядя в стол. Потом поднялся, открыл дверь и подозвал проходящего мимо фельдшера.

— Бегом за Бекетовым, Гуровым, Левицким, сейчас же. Говорить с ними наедине, чтоб другие не слышали, ничего не объясняя, я сам все скажу. Потом к начальнику караула. Пусть тихо, без шума, задержит санитара второго отделения Лукьянова. Срочно, без промедления, потом все объясню. Пусть зайдут в отделение, его там покажут. Ночная смена еще не ушла. Задержать, стоять рядом, никуда не отпускать и ничего с ним пока не делать. Совещания не будет, врачам работать по отделениям, но об этом позже.

Он вернулся к столу и посмотрел на меня.

— Точно Лукьянов своровал? А то сейчас задержим…

— Больше некому. Есть человек, который видел все, что я рассказал. Он подтвердит мой рассказ. Ну а проверка тут очень простая: у того, кто ночью держал мои склянки, ладони сейчас черные. Никакой ошибки тут не выйдет.

Сазонов взял со стола связку ключей, подумал и положил обратно.

— Тридцать лет служу. Воровали при мне спирт, воровали белье, один провизор казенный хинин продавал аптекарям. Но чтобы вот так старший ординатор… — Он не договорил и махнул рукой. — Дождемся остальных.

Они явились через минуту. Гуров вошел первым, застегнутый на все пуговицы, с лицом человека, который справедливо подозревает что-то плохое. За ним Бекетов, нервно почесывая подбородок, и Левицкий, встревоженный и еще ничего не понимающий. Сазонов изложил им суть в десяток фраз. Бекетов ахнул. Левицкий побледнел и посмотрел на меня. Я кивнул: да, все так.

— Не может быть, — сказал он. — Господа, наверное, это ошибка…

— Вот и проверим, — сказал Сазонов. — Ошибка так ошибка, я первый извинюсь. Идемте. Илья Матвеевич, возьмите ключи от кабинета Вельского. А еще сразу сургуч и печать, чтобы потом не бегать. А то вдруг извиняться все-таки не придется.

Гуров, надо отдать ему должное, ничего не ответил, а убежал и тут же вернулся с коробкой и ключом. Коробку оставил себе. Ключ отдал Сазонову.

В корпусе чистой хирургии пахло свежевымытым полом, как и полчаса назад. Мы остановились у двери Вельского. Он, к счастью, был где-то не здесь. Сазонов остановился, наклонился к ручке и долго смотрел. Потом тронул очки и выпрямился.

— Так, — сказал он. И больше ничего.

Темно-серые пятна на латуни никуда не делись, только словно стали гуще. Гуров и Бекетов по очереди наклонились к ручке, Левицкий посмотрел издали, и лицо у него покрылось красными пятнами.

— Где Леонид Аркадьевич? — спросил Сазонов у дежурного санитара.

— В палате, ваше высокоблагородие. На обходе.

— Попросите его сюда.

Вельский вышел через минуту. Халат свежий, пенсне на месте. Он шел по коридору своей обычной походкой, неторопливой и хозяйской, и с пятнадцати шагов казался тем же Вельским, что и всегда. С пяти шагов казаться перестал.

Зрачки за стеклами пенсне стояли точками. Свежий укол, четверть часа как. Все правильно.

— Господа? — Вельский оглядел нас с нарочитым недоумением, которое должно было скрыть испуг, но до конца все-таки не скрыло. — Целая делегация. Чем обязан? Что случилось?

— Ночью во втором отделении совершена кража наркотических средств, — сказал Сазонов. — Мы обязаны осмотреть ваш кабинет, Леонид Аркадьевич.

— Мой кабинет⁈ — Вельский поднял брови и подергал воротник, будто тот давил шею. — Любопытно! Какое отношение мой кабинет имеет ко второму отделению?

— Это мы и выясним.

— Нет. — Голос у него дрогнул. — Не выясните. Это мой кабинет, и рыться в нем я не позволю никому. Есть закон, есть в конце концов, понятие чести, есть положение…

— Есть, — согласился Сазонов. — А еще есть то, что кабинет этот казенный и стоит на территории госпиталя, а не в вашем доме. Все, что в этих стенах, я вправе осматривать в любой час дня и ночи, и вы это знаете не хуже меня.

Сазонов шагнул мимо него, вставил и повернул ключ. Затем вытащил платок, им аккуратно взялся за измазанную ляписом дверную ручку.

Порядок в кабинете был идеальный.

Кроме, разве что, только одного предмета — холщового мешка под столом.

Он немного портил картину. Совсем чуть-чуть.

— Достаньте, — сказал Сазонов Гурову. — Только платком руку оберните.

Гуров поставил мешок на стол и брезгливо стал вынимать из него мои склянки. Все, как есть. С подписями, с ярлыками. Сургуч на пробках. Все на месте.

— Я это вижу первый раз, — пробормотал Вельский.

Все посмотрели на него.

— Первый раз, — повторил он. По вискам у него шла испарина, но говорил он спокойно, даже с уверенностью. — Мешок мне подброшен. Это очевидно, господа. Все шито белыми нитками. У доктора Дмитриева со мной давние счеты, он не скрывал своего отношения ко мне, и вот, извольте, результат: кража в его отделении, а мешок почему-то у меня. Кто угодно мог войти сюда и поставить его под стол. Замок, как мы видим, ни от чего не защищает.

На это у меня имелся заранее приготовленный ответ. Я достал из кармана флакон, чистый бинт и смочил его.

— Что это? — спросил Бекетов.

— Фотографический проявитель. Ляпис на стекле высыхает и делается невидим, но никуда не исчезает. Проявитель восстанавливает серебро. Все, чего касался раствор, почернеет за полминуты. Смотрите.

Я провел тампоном по склянке. По стеклу, там, где его хватали пальцами, проступили темные смазанные полосы. На второй — то же самое.

— Склянки из моего шкафа, обработаны позавчера вечером. А теперь ваши руки, Леонид Аркадьевич.

— И не подумаю!

— Руки, — произнес Сазонов.

Секунды три Вельский стоял неподвижно. Потом медленно вытянул руки. Казалось, что они весят пуд каждая. На лице непонятно что. Не то смирился, не то еще нет.

Длинные белые пальцы, которыми он так гордился и держал на столе напоказ на каждом совещании, стали в черных пятнах. Правая ладонь — вообще сплошь.

— Продолжайте осмотр, — велел Сазонов.

Дальше все нашлось быстро. В ящике стола, под какой-то папкой, лежал футляр со шприцем и немецкий морфий. Гуров выложил коробки на стол рядом с моими склянками. Все, конец.

— Морфий мой собственный, — сказал Вельский. — Куплен на мои деньги. Я врач и имею право…

— Яков Наумович, — перебил Сазонов — Скажите нам, как бы неприятно это ни было. Это не сплетня и не чужая тайна. От этого рассказа зависит судьба больницы и людей.

— Я готов рассказать все, господа, — медленно произнес бледный Гольдин. — Как Леонид Аркадьевич звал меня к себе. Как расспрашивал про отделение и про Вадима Александровича. Как предлагал мне протекцию в московскую клинику за помощь против него. И как третьего дня велел мне выйти этой ночью из барака и двадцать минут не возвращаться. Готов подтвердить это под присягой.

Вельский посмотрел на Гольдина, на свои руки, на склянки, выстроенные по столу, и что-то в нем осело. Плечи опустились, подбородок ушел вниз. Только что посреди кабинета стоял старший ординатор, человек из медицинского общества, всеобщее уважение, статьи и доклады, и вот стоит худой стареющий человек с черными руками, готовый куда-то убежать, но увы, бежать некуда.

— Все ясно, — сказал Сазонов тихо. — Более чем ясно.

В коридоре стукнул приклад. Вошел унтер, заамурец, в аккуратной шинели пограничной стражи, козырнул.

— Ваше высокоблагородие.

— Говорите.

— Санитар Лукьянов задержан. Молчит, но трясется. Не спрашивает, за что. Видать знает.

— Хорошо. — Сазонов кивнул на Вельского. — Теперь вот что. Господина ординатора тоже взять под стражу и содержать отдельно от санитара. Попросите вашего командира зайти ко мне, я все объясню. Сам отлучиться пока не могу.

Вельский не сопротивлялся и не сказал ни слова. Он снял халат, аккуратно, по всегдашней привычке, повесил его на крюк и пошел к двери между двумя солдатами. У порога приостановился, будто хотел обернуться, но передумал.

— Кабинет опечатать, — распорядился Сазонов. — Илья Матвеевич, сделайте. Все, что на столе, внести в опись.

Потом Сазонов пожелал видеть мой шкаф.

Мы прошли в мою ординаторскую, и я отпер при нем оба отделения. Верхняя полка стояла пустая. В нижнем лежали настоящие препараты — все до грамма, что я и показал по книге учета, склянку за склянкой.

— Казна, стало быть, не пострадала, — сказал Сазонов, сверяя записи.

— Настоящее на месте.

— Это хорошо. — Сазонов закрыл книгу и побарабанил по ней пальцами. — Ладно. Идемте к Лукьянову, послушаем, что запоет.

Лукьянов сидел в коридоре на лавке под присмотром часового, и при нашем появлении вскочил и вытянулся.

Запираться он не стал вовсе. Хватило одного вопроса. Обрабатывать ладони проявителем было даже не к чему.

— Виноват, ваше высокоблагородие… — Голос у него сел. — Бес попутал. Господин ординатор Вельский призвали меня и говорят: послужи, братец. Я ж тебе деньгами помогал, теперь твоя очередь мне помочь. Так надо, сказали, так правильно, даже не думай. Иначе беда будет у всех. Какая, не сказали, но беда. Ключик дали. Велели в ночь, как доктор Гольдин выйдут, взять из шкафа склянки. Не погубите, ваше высокоблагородие. Давно служу, ни в чем таком замечен не был. Жена в деревне, трое ребят. Дурак я, что польстился, как есть дурак.

— Ключ где? — спросил Сазонов.

— В кармане, ваше высокоблагородие. Мог выкинуть, когда заарестовали, но не стал. Лучше до конца сознаюсь.

Через час приехали те, за кем Сазонов отправил нарочного в Управление.

Первым из саней вылез чиновник особых поручений при Главноуполномоченном Красного Креста — Ордынцев Николай Дмитриевич. Немолодой, сухой, в шинели с бобровым воротником. В Харбине он, как мне объяснил Левицкий, ведал всем, что касалось денег, пожертвований и отчетов перед столицей. Вторым шел член врачебной части Управления доктор Каменецкий, грузный, с одышкой.

Они и Сазонов скрылись в его кабинете. Всем врачам было велено с территории больницы не уходить. Дверь кабинета закрылась плотно.

Мы молча разошлись по отделениям. Левицкий задержался возле меня, хотел что-то сказать, потом махнул рукой и ушел. Ему было тяжелее всех. Он с Вельским работал уже давно.

Мы с Гольдиным вернулись к себе. Отделение встретило нас обычными заботами, перевязки стояли в очереди, и я был этому рад: руки заняты — голова отдыхает. Аверьянов сидел у печки, грелся. Когда я проходил мимо, он поднял глаза, посмотрел на меня один короткий вопросительный миг. Я едва заметно наклонил голову. Он кивнул в ответ. Потом ему все объясню.

Через час за мной прислали из конторы.

В кабинете Сазонова сидели все трое. На столе лежала опись, исписанные листы и раскрытая папка с личным делом. Ордынцев указал мне на стул и заговорил.

— Вадим Александрович, мы сочли необходимым ознакомить вас с принятым решением, поскольку раскрытием этого прискорбного дела Управление обязано вам. Итак. Уголовного дела возбуждаться не будет.

Он сделал паузу, проверяя, стану ли я возражать. Я не стал.

— Поймите правильно. Общество Красного Креста существует на пожертвования. Государыня императрица — покровительница Общества. Каждый рубль, собранный на раненых, собран под честное имя. Процесс над старшим ординатором госпиталя, врачом Общества, укравшим у раненых морфий, чтобы подставить другого врача… — Ордынцев поморщился. — Газеты будут счастливы. А жертвователи закроют кошельки, и раненые недосчитаются лекарств. Такова арифметика, доктор, и другой у меня нет. Тем более что казенные средства, благодаря вашей предусмотрительности, целы, а стало быть, и ущерба, строго говоря, не наступило.

— Санитар Лукьянов будет уволен без прошения, — вставил Сазонов. — С ним просто.

— С господином же Вельским так. — Ордынцев положил ладонь на исписанный лист. — Он отчисляется от службы в учреждениях Российского общества Красного Креста и первым же поездом отбывает в Европейскую Россию. Формулировка: за невозможностью дальнейшего прохождения службы. Формулировка нейтральная, скандала не подразумевает. Однако.

Ладонь прижала лист плотнее.

— Одновременно в Главное управление Общества направляется закрытое служебное отношение с изложением всех обстоятельств и заключением: впредь к службе в учреждениях Российского общества Красного Креста не допускать. Ни при каких условиях.

— Формально врачом он останется, — сказал Каменецкий. — Диплома без суда или решения медицинских властей никто отнять не может, а суда, как вы слышали, не будет. Частная практика в провинции, земство — пожалуйста. Но Красный Крест для него закрыт, военные госпитали тоже, рекомендаций нет и не будет. А содержание закрытой характеристики… — Каменецкий развел руками. — Медицинский мир тесен. В столичных клиниках такие вещи узнаются раньше, чем человек доедет до столицы.

Все стало ясно. Судить не будут, тень на Общество не ляжет, а Вельский поедет в Петербург с волчьим билетом. Карьеры, которую он так строил, больше нет. Есть немолодой морфинист с дипломом, перед которым открыты разве что уездные городки.

Про другое — про палату с болтливым штабс-капитаном, про предложения, за которые полагается не отчисление, а виселица, здесь не знал никто, и от меня не узнает. Это уже по другому ведомству. А как оно отнесется к отъезду Леонида Аркадьевича в Европейскую Россию — не моя забота. Может, захотят немного поговорить с господином Вельским. Предложат ему как-то искупить свою вину. Их проблемы.

— У вас есть возражения, Вадим Александрович? — спросил Ордынцев.

— Нет. Решение разумное.

— Приятно слышать. — Он позволил себе улыбку. — Старшим ординатором первого хирургического отделения назначается доктор Левицкий. Господин главный врач его рекомендует, и мы согласны.

Я вернулся в отделение и до вечера занимался своими прямыми обязанностями: два вскрытия флегмон, перевязки, скорбные листы. Работа шла, и где-то между третьей и четвертой перевязкой я поймал себя на том, что дышится мне сегодня гораздо свободнее.

В принципе, вышло хорошо. Вора поймали за руку. Угроза снята. Отделение цело, препараты целы, Гольдин бледен, но тоже цел. А что обошлось без суда и каторги — так большой крови я Вельскому, если по совести, все-таки не желал. Хватит с него того, что случилось.

Под вечер Сазонов вызвал меня снова.

Он сидел один, без очков, и выглядел на десять лет старше, чем утром. Перед ним стоял стакан остывшего чая и лежала гора бумаг, которую сегодняшний день прибавил к обычной горе.

— Садитесь, Вадим Александрович. Дело у меня к вам теперь другое… мирное. Забыли про Вельского. И про то, что он мне про вас говорил. Теперь я понимаю, где искать причину его слов.

Он потер переносицу.

— Несколько дней назад у вас в отделении больной перестал дышать под хлороформом, и вы вернули его с того света каким-то прибором, резиновым мешком. Врачи об этом рассказывают, фельдшера рассказывают, уже санитары и сестры рассказывают, а я, главный врач, знаю об этом из третьих рук. Нехорошо как-то. Вы согласны?

— Да, извините. Сказать честно, не успел за всем этим доложить. Ситуация с Вельским выбила из колеи. Он у меня в отделении. Принести?

— Да уж пожалуйста, будьте так любезны. Чем я хуже последнего санитара, который имел удовольствие лицезреть прибор.

Я сходил в отделении и принес ящик. Откинул крышку, достал трубку, потом мешок, собрал их на глазах у Сазонова.

— Дыхательный мешок с клапанами и трубка к нему. Трубка вводится за корень языка и держит дыхательные пути открытыми. Мешок качает воздух в легкие: сжал — вдох, отпустил — сам набрал свежего. Выдох выходит наружу через выпускной клапан, а этот, с пружиной, предохранительный: сожмешь сверх меры — стравит лишнее, чтобы не порвать легкие. Пока сердце живо, этой штукой можно дышать за человека хоть час.

Сазонов сжал баллон. Клапан хлопнул. Он сжал еще раз, сильнее, предохранитель свистнул, и Сазонов посмотрел на него еще с большим с интересом. Как я понял, он был рад оторваться от мыслей о ситуации с бывшим старшим ординатором.

— И тому солдату…

— Остановка дыхания от хлороформа. Истощенный, доза оказалась велика, хотя капали по правилам. Метод Сильвестра не работал: грудная клетка жесткая, воздух не шел. Трубка и мешок. Через две минуты задышал сам, сейчас поправляется.

Сазонов еще повертел мешок.

— Я за свою службу таких пациентов схоронил десятка два. Стоишь и смотришь, как человек синеет, и вся твоя медицина при этом — качать ему руки, как колодезный журавль. Откуда это у вас? Только не говорите, что сами склеили из галоши.

— Не сам. Это фабричное изделие, завод «Треугольник», Петербург. На устройство у меня привилегия, выданная по всей форме. Метод и прибор рассматривала комиссия Хирургического общества. Со спорами, но рекомендовала, о чем есть бумага. Так что это не шарлатанство, Глеб Ермолаевич, а разрешенная и одобренная практика. Просто новая, а новое доходит до Маньчжурии медленно.

Сазонов покачал головой, и на его лице мелькнуло что-то похожее на веселье.

— Что ж за день у меня сегодня. Утром узнаю, что мой старший ординатор вор и наркоман, а днем — что мой ординатор из гнойного барака изобретает приборы, о которых спорит Хирургическое общество. Что же случится вечером? Нет, положительно, с вашим приездом жить стало интереснее. Так интересно, что дрожь берет. Удастся ли поскучать хоть чуть-чуть, или я слишком много прошу у судьбы?

Он положил мешок на стол.

— Вот что. Напишите о нем короткую записку: что за прибор, где выпускается, было ли применение. Без ученостей, свободно, на двух листах. Я направлю ее в Управление с моим представлением. Пусть поищут, что там написало Хирургическое общество. Если все сходится, такая вещь должна быть в каждом госпитале Общества и в каждом военном лазарете, а не в одном ящике у одного доктора. Будем этого добиваться. Хотя военная медицина новизну любит очень мало.

— Записка будет через час.

— Вот и хорошо. Идите, Вадим Александрович.

Я уложил трубку и мешок в ящик и пошел через темнеющий двор к себе в отделение. В окнах чистой хирургии уже горел свет, и только одно окно Вельского стояло черным. За перегородкой у Гнатюка ужинали санитары, и отделение жило своей обычной вечерней жизнью, будто сегодня ничего и не случилось.

Я начал сочинять записку. На двух листах, без ненужных ученостей. Это хорошо. Упрощает дело. Не люблю я их.

* * *

Записка уложилась в полтора листа. Прибор, завод, привилегия, заключение Хирургического общества, случаи применения и демонстрации. Я перечитал, ничего не вычеркнул (ведь просили в свободном стиле), и отнес. Сазонова уже на месте не было, листы взял секретарь.

После этого я вернулся, попрощался со всеми и пошел домой. Мороз к ночи набирал силу, снег под подошвами скрипел как-то злобно. Пристань дымила всеми своими трубами разом.

Сани я увидел от угла. Стояли у моих ворот, лошадь дышала паром, возница сидел неподвижно, будто замерз до состояния сосульки. Рядом прохаживался человек в пальто с барашковым воротником. Батюшки, Азаров. Тот самый, с первой конспиративной квартиры над китайской лавкой.

— Николай Богданович, какая встреча. Вы вернулись.

А про себя подумал — вернулся, чтоб не дать мне спокойно прийти домой. Не просто так же он тут появился. Эх.

— Вернулся, Вадим Александрович. — Азаров пожал мне руку. — Дела держали в других местах. А вы, я смотрю, времени тут не теряли.

— Работал по специальности.

— Наслышан, — серьезно сказал он. — Садитесь, вас ждут. Срочно.

— Честно говоря, иногда хочется после работы и передохнуть. Неужели нельзя?

— Срочное дело, — развел руками Азаров.

Ну срочное, так срочное, вздохнул я, сел, и сани тронулись. Азаров молчал, и я не лез с разговорами.

Ракитин оказался в квартире не один. Рядом с ним за столом был еще один человек, его я прежде не видел.

Лет пятидесяти пяти, плотный, широкий в кости, со здоровым, слегка обветренным лицом. Густые усы с проседью, подстриженные коротко, по-военному. Одет в статский сюртук.

— Вот, Леонид Яковлевич, — сказал Ракитин. — Доктор Дмитриев собственной персоной. Вадим Александрович, позвольте представить: полковник Горгопа, Леонид Яковлевич. Начальник жандармского полицейского управления дороги. Мое непосредственное начальство.

Как интересно. И что же его привело сюда?

— Очень рад, — сказал полковник и подал руку.

Мы сели, налили себе чай.

— Начну с главного, — сказал Горгопа. — Я приехал вас поблагодарить. Лично, а не бумагой, потому что бумагу с благодарностью вам писать нельзя, а сказать надо. То, что вы сделали за эти месяцы, доктор, стоит дорого. Сколько людей сегодня живы и даже не догадываются, кому этим обязаны. От службы и от меня лично — спасибо.

— Это все пустяки, — скромно ответил я, ожидая, что будет дальше. Не ради этих двух слов явился сюда господин полковник.

И оказался прав.

Горгопа достал кожаную папку, вытащил из нее лист и повернул ко мне.

— Читайте. Только уговор: большая просьба немедленно забыть все, что в нем написано. Показывать вам эту бумагу я вообще-то не имею права. Но, как известно, правила для того и существуют, чтобы их нарушать. Иначе зачем их столько пишут?

Казенный бланк. Министерство внутренних дел, Департамент полиции, делопроизводство Особого отдела. В углу гриф: совершенно секретно. Адресовано начальнику ЖПУ КВЖД полковнику Л. Горгопе.

«Вследствие ходатайства Вашего Высокоблагородия от 15 декабря 1904 года за № 3476/3 Департамент Полиции уведомляет, что, принимая во внимание заслуги на театре военных действий, препятствий к повсеместному проживанию Дмитриева Вадима Александровича, род. 8 августа 1879 года, и вступлению его на государственную службу со стороны Департамента более не имеется. Негласный полицейский надзор и прочие ограничения с означенного лица надлежит снять, о чем сделать соответствующую отметку в циркулярах».

Ниже: директор Департамента, действительный статский советник А. Лопухин. Скрепил делопроизводитель Смолин. Печать.

Вот это да. Что, все?

Полковник будто услышал мои мысли.

Он забрал лист, спрятал в папку и щелкнул замком.

— Все, доктор. Вы этого не видели. А видели вы вот что.

Из той же папки появился второй лист, и этот он положил передо мной уже свободно.

Бланк был другой: Министерство внутренних дел, Жандармское полицейское управление Китайской Восточной железной дороги, город Харбин. Посередине крупно: «СВИДЕТЕЛЬСТВО».

«Выдано сие лекарю Дмитриеву Вадиму Александровичу, род. 8 августа 1879 года, в том, что он, Дмитриев В. А., в политическом отношении вполне благонадежен, и к вступлению его на государственную или общественную службу, а равно к проживанию в столицах, препятствий со стороны полиции не имеется. В удостоверение чего выдано сие свидетельство с приложением казенной печати».

Начальник управления, полковник — и размашистая подпись, в которой от фамилии Горгопы уцелели первая буква и хвост. Делопроизводитель, ротмистр Ухов. Тоже печать.

— Это ваше, — сказал Горгопа. — В руки и насовсем. Хотите — храните, хотите — нет, потому что большого смысла в этой бумаге, честно сказать, уже не имеется. Все отметки где надо сделаны, циркуляры разосланы, и ни один канцелярист больше не найдет на вас ничего, кроме анкетных данных. Но пусть лежит. На память. — Он хохотнул. — Не каждому жандармерия выдает удостоверение в благонадежности с такой охотой.

— Благодарю, господин полковник.

— С вашей большой бедой покончено, доктор. Вы больше не изгой. Двери в приличное общество вам открыты. — Он помолчал и добавил: — Хотя насчет приличности этого общества у меня, знаете, большие сомнения. И даже не сомнения, а знания, что гораздо хуже.

Я сложил свидетельство и убрал во внутренний карман. Лист был плотный, хорошей бумаги. Я будто почувствовал его вес.

Ну что, жди меня, медицинская академия. Теперь тебя от меня ничего не спасет. Запреты кончились. Эх, наливай, Ракитин, чайку или чего покрепче. Надо выпить за твое здоровье. Ведь это ты все сделал, да еще в виде сюрприза. Да, недооценивал я тебя. Извини! Опасался, что просто используешь меня и на этом все.

Горгопа поднялся, и мы поднялись следом.

— Еще раз спасибо, Вадим Александрович. Дальше без меня, у Андрея Платоновича к вам, кажется, остались свои разговоры. А мне пора.

Он пожал мне руку, кивнул Ракитину и вышел. Хлопнула наружная дверь, скрипнула калитка, и с улицы донесся удаляющийся скрип полозьев.

Ракитин пододвинул мне стакан.

— Ну вот, доктор. Поздравляю. Кончился неблагонадежный период вашей биографии. Пейте чай, такое событие надо запить хотя бы чаем.

— Спасибо, Андрей Платонович. И за ходатайство, я так понимаю, тоже. Не сам же полковник вспомнил мою фамилию.

— Не имею понятия, о чем вы, — усмехнулся Ракитин. — Бумаги ходят своими путями.

Он отпил из стакана.

— Теперь рассказывайте. Что у вас там в госпитале приключилось? До меня дошло в общих чертах, но я хочу услышать от вас.

Я рассказал без подробностей: пропажа наркотиков, ревизия, мешок под столом, черные руки, комиссия из управления Красного Креста, тихое увольнение без протокола. Про то, что вся эта тишина вызвана страхом за репутацию Общества.

— Понятно, — сказал Ракитин, когда я закончил. — Даже очень.

Он побарабанил пальцами по столу.

— Я вам сейчас скажу вещь, которую говорить не должен, но после сегодняшнего вечера имею настроение. С господином Вельским мы еще побеседуем. Отдельно и не торопясь. Красный Крест его отпустил, а мы — нет. Деваться ему от нас теперь некуда. Пусть искупает грехи, у нас найдется чем. Человек он мерзкий, ну да нам не привыкать. С ангелами наша служба дел не имеет, ангелы по другому ведомству.

— Моя категория такая же? — усмехнулся я.

— Нет, ваш случай особый, — поднял палец Ракитин. — Очень особый. Ладно, не смею больше задерживать. А то совесть замучает за то, что не даю спокойно отдохнуть после работы. Идите. Игнат довезет прямо до дома.

Через полчаса я был уже у себя. Двор спал, окна лавки стояли темные, у Семена за дверью ни света, ни звука. Я поднялся, разделся и лег. Свидетельство положил на стол. Какая замечательная бюрократическая бумажка. Были бы все такими, насколько легче стала бы жизнь.

Уснул быстро.

И увидел Анну.

Она стояла близко, руку протяни, в том платье, в котором приходила прощаться. Лицо встревоженное. Она смотрела на меня не отрываясь, губы шевелились, но слов я не слышал. Так смотрят, когда хотят предупредить и не успевают. Я что-то спрашивал, она качала головой и все смотрела, тревожно и беспомощно. Красивая. Даже во сне я это отметил.

Я проснулся до света и долго лежал, глядя в темный потолок.

Приснится же. Анна сейчас в Италии, за десять тысяч верст, гуляет где-нибудь по набережной под итальянским солнцем. Забыла она про меня давным-давно, и правильно сделала: молодая, вся жизнь впереди, в очередной раз повторил я себе. Прямо как заклинание. Сны — это работа усталого мозга, перебирающего старые воспоминания, и ничего больше.

Я встал, умылся, оделся, позавтракал. Перед уходом заглянул через площадку: Семен уже топил печь, и в квартире напротив стояло сухое печное тепло, которое мы держали день и ночь. Я подошел к банкам. По поверхности бульона идут пятна. Пока все шло как надо.

— Растет? — спросил Семен. Он произносил это слово с интонацией, с какой спрашивают о здоровье родни.

— Растет. Не трогать, не открывать, печь держать. Все как договаривались.

Я вернулся в свою квартиру, постоял секунду перед шкафом, потом махнул рукой — ладно, черт с ним, — достал кольт, проверил барабан и опустил его в правый карман. Тяжел, как утюг. Ну пусть будет. Нет, я все равно не верю в сны, и прошлые привязанности надо мной власти не имеют. Да-да, не имеют. Могу повторить еще раз. Прошлое я оставил далеко позади.

По дороге я купил у разносчика горячую лепешку и съел ее на ходу, что для уважаемого доктора, наверное, было чересчур вольным поведением.

Утром место Вельского пустовало, и все делали вид, что этого не замечают. Сазонов провел совещание сухо быстро, по обыкновению, только раз поднял на меня глаза:

— Записку вашу отправил вчера с вечерней почтой, с моим представлением. Теперь ждать, быстро у нас не умеют.

— Подождем.

— Подождем, — согласился он таким тоном, будто ждал от Управления чего угодно, кроме толка.

В отделении утро началось со сводки: за ночь один умер, мужчина с анаэробной флегмоной бедра, у которого шансов не было с самого начала, поступивших двое. Гольдин уже сидел над журналом и выглядел заметно лучше, чем всю прошлую неделю: с плеч у него сбросили Вельского, а это груз не из легких. Потом пошли перевязки, и жизнь вошла в обычную колею.

В перевязочной я и заметил, что Снегирев держит правую руку странно, не сгибая указательный палец.

— Покажите руку.

— Пустяк, Вадим Александрович. — Он смутился, но руку протянул. — Утром склянку убирал, стекло треснуло в пальцах. Царапина.

По тыльной стороне пальца, у второго сустава, шел свежий порез. Сантиметра полтора, неглубокий, края чистые, уже склеились. Действительно пустяк — для любого человека, кроме врача гнойного барака.

— Бинтовать не стал?

— Да смешно ее бинтовать, — сказал Снегирев. — Все засмеют, скажут — неженка.

— Пусть смеются. Слушайте меня. Сегодня вы гнойных ран не перевязываете и не вскрываете. Совсем. Возьмете журнал, температурные листы, чистых больных в дальнем конце. К гною не подходите.

— Из-за царапины?

— Представьте себе, из-за нее. Вы знаете, с чем мы работаем. Микроб из любой раны попадет в ваш порез, и через два дня у вас красная дорожка по руке до подмышки, жар и место на койке номер тридцать восемь, она как раз освободилась. Читали, отчего умирают прозекторы? От царапин. Не от чумы, не от холеры — от царапин на вскрытии. Здесь у нас даже безо всяких вскрытий и перевязок надо беречься.

Снегирев посмотрел на палец с печальным выражением.

— Эх…

— Ладно, не сокрушайтесь совсем уж.

А что если… Глухая повязка на пальце — действительно неправильно: мешает, промокает, мигом загрязняется. А вот пластырь…

— Марлю, ножницы и липкий пластырь, — сказал я сестре. — И йодоформ.

Пластырь у нас был обычный, каучуковый, в жестяных коробках, им крепят повязки. Я отрезал полоску в два пальца длиной, положил липкой стороной вверх. Из марли сложил подушечку в четыре слоя, размером чуть больше пореза, присыпал йодоформом и прилепил посередине полоски. Получилась лента: по краям клей, в середине марля. Порез я протер спиртом, дал высохнуть и наклеил ленту поперек пальца. Марля легла на рану, липкие концы обняли палец и сошлись на тыле.

— Согните.

Снегирев согнул палец. Лента держалась.

— Держится?

— Держится, — сказал он, разглядывая палец. — И не мешает совсем. Ловко. А отчего просто пластырем не заклеить, без марли?

— Оттого, что клей ляжет прямо на рану, размокнет в ней и присохнет. Отдирать будете с кожей. А так рана под сухой марлей с йодоформом, воздух проходит, клей ее не касается. Носите до конца дня, потом покажете мне. И к гною сегодня все равно не подходить, пластырь не броня.

Сестра, наблюдавшая всю операцию, смотрела на палец Снегирева с явным одобрением.

— Это бы всем нашим, Вадим Александрович. У Птицына руки все в порезах. И санитары вечно ободранные ходят.

— Сделаем. Нарежьте таких лент десятка два, я покажу как. Держать в жестянке от пластыря, марлю присыпать йодоформом. Только запомните и другим передайте: это для свежих мелких порезов и ссадин. На рану, где нагноение, клеить нельзя, там повязка, как положено.

— Ясно.

Снегирев ушел к температурным листам, а я остался стоять с коробкой пластыря в руках, потому что мысль, начавшись, не остановилась.

Под Ляохэ я такие наклейки уже резал — для солдат, у которых руки были в ссадинах от лопат, гаоляна и прочего. Там это была окопная самоделка. А ведь вещь простая, дешевая и нужная везде, где люди работают руками. С одной оговоркой: для настоящих ран, тем более загноившихся, эта лента не годится, она там даже вредна. Первое правило гнойной хирургии: где гной — там вскрой и дай отток. Ubi pus, ibi evacua. Гнойной ране положено дышать и очищаться наружу. Закупорь глубокий инфицированный порез липкой лентой наглухо — и гной пойдет не наружу, а вглубь, по клетчатке, в кровь. А под непроницаемым клеем, без воздуха, самое раздолье анаэробам: газовая гангрена заводится именно в таких закрытых карманах. Так что для раненых — нет и нет.

А вот для свежих мелких порезов и ссадин у здоровых людей — самое то. Дешевая наклейка, которую можно шлепнуть за десять секунд и работать дальше.

После обеда у меня образовалось полчаса, и я сел в ординаторской, отодвинул бумаги и на чистом листе набросал описание. Перевязочный пластырь с защитной подушкой: полоса липкого пластыря, посередине подушка из марли, пропитанная обеззараживающим составом, края свободны для наклейки. Можно выпускать лентами в жестянках, чтобы резать по мерке, можно готовыми наклейками разных размеров. Отдельно я приписал назначение: для мелких повреждений кожи, преимущественно у медицинского персонала и рабочих; для лечения ран не предназначен.

Внизу листа я вывел: прошение о привилегии. Почему нет, черт побери? Но задумался.

С дыхательным мешком все делалось в Петербурге. А как это оформлять отсюда, из Харбина, понятия не имею. Ладно, разберемся потихоньку.

Буду думать. В дверь ординаторской просунулся Гнатюк: привезли двоих с вокзала, у одного повязка промокла насквозь. Полчаса тишины кончились, и это были еще долгие полчаса.

День закончился в обычных трудах, и из ворот госпиталя я вышел уже по темноте. Мороз к ночи опять налился, воздух стоял неподвижно. Я шел привычной дорогой, руки в карманах, правая холодилась о рукоять кольта. Таскать его оказалось не так уж обременительно, а в ординаторской я просто положил его в стол и запер.

Я шел и вспоминал сон.

Ну вот, Анна. День закончился, и ничего со мной не случилось. Получил хорошую бумагу, заклеил палец Снегиреву, придумал копеечную вещь, которая, глядишь, еще и принесет денег. Чуть ли не самый мирный день за последнее время. Так что тревожилась ты напрасно, а я напрасно таскал лишний килограмм железа.

Улица перед домом была пуста. Час не поздний, но все разошлись по домам, только у харчевни через два двора желтели окна и кто-то лениво ругался по-китайски.

До ворот оставалось шагов тридцать, когда я увидел китайца.

Он брел навстречу по моей стороне улицы, в ватной куртке и меховой шапке, руки в рукавах, голова опущена. Лет тридцать — сорок, обычная фигура, каких на Пристани множество. Я уже собрался пройти мимо, но сон, будь он неладен, все еще сидел во мне, и я присмотрелся.

И что-то в этом лице мне не понравилось.

Лица здешних китайцев я за эти месяцы выучил, как выучиваешь все, что видишь по сто раз на дню: широкие, скуластые, плоские, с низкой переносицей. А у этого лицо узкое, овальное, скулы не расходились в стороны. Переносица выше и тоньше, нос очерчен резче. И глаза посажены иначе, чуть навыкате.

Японец.

Да ну, сказал я себе. Откуда на Пристани одинокий японец. Разрез глаз при одном фонаре на квартал — тоже мне диагностика.

Но человек повел себя странно. Не дойдя до меня шагов трех, он остановился и отступил к стене, опустив голову еще ниже. Так уступают дорогу, только дорога была свободна, разойтись мы могли запросто. Он не дорогу уступал, он пропускал меня вперед, чтобы остаться у меня за спиной.

Я прошел мимо. Спина одеревенела. Я посмотрел назад.

Он уже развернулся ко мне, и его рука выходила из-за пазухи с револьвером.

Моя правая была в кармане. Я выхватил кольт.

* * *

Следующий том — https://author.today/reader/635849

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.