© Тамоников А. А., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

— Ну вот, товарищи командиры, — командир 56-й гвардейской танковой бригады гвардии полковник Захар Карпович Слюсаренко осмотрел присутствующих на бригадном собрании командиров, — теперь вы в курсе, что наше командование назначило дату стратегического наступления всего нашего 1-го Украинского фронта на начало января. И наша танковая бригада вместе с остальными бригадами и корпусами 3-й танковой армии будет участвовать в наступлении по направлению к Одеру. А потому завтра ваш отпуск, так сказать, заканчивается…

Слюсаренко сделал паузу и хотя строго, но с легкой усмешкой посмотрел на своих офицеров. Он понимал, что сейчас он сообщит им не очень приятную, но тем не менее весьма долгожданную новость. Но, как говорится, делу время, а потехе час, и этот час истек. Наступало время не просто для дела, а для великих свершений. Именно это зимнее, в начале 1945 года, наступление Красной армии по направлению к Силезии должно было стать началом окончательного разгрома фашистских сил.

— Как вы знаете, наши основные бронесилы с августа находятся в районе гмины Бильча. Вот и нам предписано присоединиться к ним. Завтра мы покидаем Опатув. Будем готовиться к наступлению. Есть вопросы?

— А в Опатуве мы чем занимались, если не готовились к наступлению? — усмехнувшись, шутливо поинтересовался майор Нодар Барамович Чихвидзе — командир роты техобеспечения бригады. — Мои ребята столько техники восстановили и…

— Речь не о вашей роте, Нодар Барамович, — прервал его Слюсаренко. — Я просто хотел сказать, что сейчас подготовка к наступлению выходит на решающую стадию. В основном, конечно, будет работа для нас, командиров, и для разведки, — посмотрел он в сторону командира батальона бригадной разведки майора Бабенко.

— Мои ребята тоже вроде бы не сидели в тепле и довольстве, — вступился за разведчиков тучный майор Бабенко. — Вот недавно наладили связь с местными партизанами.

— Тимур Олегович, кто бы спорил, — с улыбкой развел руками Слюсаренко. — Наша бригадная разведка — лучшая из лучших. Но я опять же не о том сейчас говорю. Нам предстоит теперь не просто проводить разведку, чтобы выведать расположение и силы врага, — это мы и так в основном уже выяснили. Нам надо, чтобы наступление нашей танковой армии прошло успешно и без всяких сюрпризов со стороны врага. Вот что я хотел подчеркнуть.

Слюсаренко встал и, подойдя к карте, показал на ней два направления, прокомментировав свои действия:

— Мы с вами проводили разведку по направлению к Кельце, потому как первоначально предполагалось, что наша бригада будет прорывать фронт немцев именно в этом направлении. Но теперь, когда все действия 3-й танковой армии скоординированы с остальными частями фронта, было принято решение перекинуть наше наступление, я имею в виду, наступление нашей бригады конкретно… — Слюсаренко повернул голову от карты и посмотрел в сторону офицеров, сидевших за столом. — Так вот, теперь совместно с остальными танковыми бригадами нам нужно будет гнать немцев в сторону Хмельников, Енджеюва и далее в район Конецполя и Влощова. Пока что у меня нет точных данных, куда мы будем двигаться далее. Но многое будет, как я уже сказал, зависеть от нашей разведки и от того, куда посчитает нужным перебросить нас наше командование.

— Мы завсегда пожалуйста, — заметил Бабенко. — Ребята у меня орлы. И летают далеко, и видят зорко.

— Сейчас, когда установилась погода, — продолжил Слюсаренко, возвращаясь на свое место, — наша авиация проводит разведку глубокого тыла противника. И на основании полученных разведданных будет корректироваться и продвижение всей армии. Но и нам с вами не стоит расслабляться. У немцев было достаточно времени с начала осени, чтобы подготовиться к обороне. Наверняка фашисты подготовили немало неприятных для нас сюрпризов. Они понимают, что прорыв мы готовим большой и стремительный, а потому проводить его будем прежде всего с помощью танков и самоходных орудий.

— Я знаю, что плотность артиллерии у нас на все наши километры плацдарма очень большая… — заметил гвардии полковник Зицер, который являлся начальником штаба бригады.

— Да, Семен Ильич, — согласно кивнул Слюсаренко. — Артиллерия, как говорят в солдатской среде, — королева войны, и она играет большую роль на поле сражения. Немцы это знают и явно готовятся переждать артиллерийский шквал в надежных укрытиях. Наша задача — задача танковых подразделений — не позволить им спрятаться. Не дать это сделать и гнать их от их окопов подальше так быстро, как только возможно. Поэтому скажем так. Если артиллерия — королева, то мы, танковые части, — боевые слоны, которые под прикрытием ферзя, если продолжать развивать шахматную терминологию, могут нанести стратегическое поражение пешкам и поставить мат противнику, действуя совместно с конем и королем.

— А кто у нас конь и кто король? — поинтересовался один из молодых офицеров.

— Король — это наш главнокомандующий, это всем и так понятно, — вместо Слюсаренко ответил ему Зицер. — Ну а конь… — Он на секунду задумался, а потом закончил: — Наша «рабочая лошадка» — это пехота. Тут без вариантов. Она на своих плечах, считай, всю войну вытянула. Если бы не пехота, то и танки, то есть слоны, не смогли бы ничем помочь. Правильно я говорю? — посмотрел он на Слюсаренко.

— Правильно, Семен Ильич, — кивнул тот и продолжил: — Поэтому всем даю один день на сборы и сворачивание. Завтра вечером бригада должна выйти в полном составе в сторону Бильчи. Все вопросы отменяются, — поднял он руку, тем самым давая понять, что совет закончен и всем командирам можно расходиться.

— Вернулся?

Лейтенант Ренат Астафьев, коротко глянув на вошедшего в комнату Глеба Шубина, снова опустил голову и углубился в изучение слов в немецко-русском словаре.

— Где Зубов? — последовал ответный вопрос.

— А то сам не знаешь где, — не поднимая головы, ответил Астафьев. — Оба у пани Марты. И он, и Юдитка. Весь вечер там торчат, словно медом им там намазано.

— Ну, Юдита — понятно, — усмехнулся Шубин. — Она каждый вечер у нее бывает. Ее пани Марта учит на машинке швейной шить. А Зубов — он что, и минуты дома посидеть не может? Едва я к Бабенко ушел, и он за порог.

— Ты чего такой недовольный вернулся? — почувствовав настроение своего командира, оторвал взгляд от словарика Астафьев.

— Сходи за ним, — не отвечая на вопрос, попросил своего заместителя Глеб. — Поговорить надо.

Ренат молча встал, положил в словарик закладку из газетного обрывка и вышел из комнаты.

Все трое так и жили в квартире, которая когда-то принадлежала Катажине Кароль — тетке восьмилетней польской сироты Юдиты. Саму Катажину арестовали и посадили в тюрьму за связь с немцами и пособничество фашистскому режиму, а Юдита после смерти своей бабушки Дороты перешла в ее квартиру. Вместе с ней из холодной хаты в квартиру перебрались и три боевых товарища-разведчика — Глеб Шубин, Ренат Астафьев и Анатолий Зубов.

Пани Марта, которая была соседкой Катажины, пришлась по душе Анатолию, хотя он и был младше полячки почти на девять лет. Та ответила ему взаимностью, правда, не торопилась дать советскому парню свое согласие на совместное жительство, тем более, о чем мечтал мечтал сам Зубов, на брак. Хотя согласилась ждать его возвращения после окончания войны. Война — дело непредсказуемое, и кто знает, как все повернется в этой заварухе? Этого никто не мог предсказать. Все чувства к Анатолию полячка держала глубоко в себе, хотя иногда и делилась своими мыслями с Юдитой, которой предложила стать ее приемной дочерью.

Юдита не возражала против и своего удочерения, и откровений пани Марты. Женщина была ласкова и добра к девочке, а приткнуться ей все равно к кому-то надо было, чтобы не попасть в сиротский дом, в котором жизнь и в лучшие-то времена не считалась малиной, а уж сразу после оккупации — тем более. Да и Анатолий нравился девочке. Он был в ее глазах не просто красивым молодым парнем, но человеком с легким, веселым характером и еще другом, с которым она легко находила общий язык и общие занятия.

В общем, по разумению Глеба Шубина, Зубов, Марта и Юдита были бы прекрасной семьей, если бы эти их отношения начались не во время войны, а в мирное время. И хотя, по мнению самого Анатолия Зубова, все еще у него и у этих двух милых его сердцу полячек было впереди, но Шубин тем не менее, не спешил с окончательными выводами. Война, как уже было сказано, — явление непредсказуемое, особенно в отношении судеб людей, которые в этой войне варились, словно в кипящем котле, и не могли знать, что она, эта война, им готовит завтра, тем более — послезавтра. Послезавтра — срок на войне, можно сказать, фантастический и несбыточный.

Именно обо всем этом и думал Глеб, сидя за столом в одиночестве и уставившись в одну точку, когда в комнату вошли Астафьев и Зубов.

— Ты что такой хмурый? — веселым голосом поинтересовался Анатолий. — Подумаешь, не застал меня в квартире. Ну, постучал бы к Марте…

Он резко замолчал, наткнувшись на задумчиво-суровый и не видящий его взгляд Глеба. Подождал ответа, но, когда того не последовало, подошел ближе к Шубину, положил ему руку на плечо, чуть тряхнул его и спросил:

— Глеб, ты чего? Случилось чего? Опять в разведку посылают? Так ведь это и хорошо. Засиделись уже. Радоваться надо…

— Вот и радуйся, — очнувшись от задумчивости, ответил Шубин. — Завтра вечером вся бригада передислоцируется в район гмины Бильча. Приказ командующего 3-й танковой армией генерал-полковника Рыбалко. Ты рад? — поднял он глаза на смутившегося от таких известий Зубова.

— Что, прямо-таки уже завтра вечером и уходим? — выдавил из себя Анатолий.

— Да, прямо завтра в семнадцать ноль-ноль, пока еще не совсем стемнело, выходим в сторону Бильчи, — ответил Шубин и встал. — Ужинать будем? — спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Я сейчас вернусь. — Зубов, опустив голову, быстрым шагом направился к входной двери.

— Толик, стой! — попытался остановить его Астафьев.

— Пускай идет, — в свою очередь остановил Рената Шубин. — Это нам с тобой, кроме своих жизней, терять нечего. А у него… — Глеб вздохнул, но продолжать не стал. Тут и без всяких слов было все понятно. Даже Астафьев, которому не очень импонировало то, что Зубов так сильно привязался к полячке, промолчал. Не то чтобы Ренат вообще был против серьезных отношений во время войны — даже наоборот, он немного завидовал тем, кто, как, например, танкисты из их бригады — Шура Горохова и Коля Ревунец, — находили свою любовь и судьбу в столь тяжелое время. Они, считал Астафьев, заслужили эту любовь, заслужили считаться семьей, фронтовой семьей. Он и сам был бы не прочь найти себе не просто временную боевую подругу, но жену, с которой бы прошел весь путь до самого Берлина, до самой победы. Если бы, конечно, получилось дойти до того счастливого дня живым.

Но Ренат никак не мог понять, что может быть общего у советского бойца с польской пани. Как эти отношения вообще могут быть и считаться серьезными? Ладно бы, подружились, полюбились и с миром разошлись — война все спишет, но вот так, чтобы серьезно, чтобы ждать окончания войны и, вернувшись в Польшу, создать семью…

— Не понимаю, — решил поделиться он своими мыслями с Шубиным, когда они остались вдвоем. — Не понимаю я Толика, хоть убей. Зачем ему эта пани Марта? Нет, конечно, чувства, любовь и все такое, — торопливо заговорил он, когда увидел, что Глеб что-то хочет ему возразить. — Но ведь он верит, что она будет его ждать и будет надеяться, что он сможет к ней приехать. Ну, приедет он, ну, дождется его она. А что дальше-то?

— Увезет с собой, — предположил Глеб.

— А она захочет? — посмотрел на него удивленно Астафьев.

— Почему бы и нет?

— Ну, не знаю, — развел руками Ренат. — Она — полячка и привыкла жить по своим, польским законам. Ей у нас в Союзе будет тесно и скучно.

— Почему ты так решил? — улыбнулся Глеб. — Погоди, Ренат. Может, ты чего-то не понимаешь? Я, например, думаю, что вернется к ней наш Толик майором и вся грудь в орденах. Так?

— Ну, предположим, так, — кивнул Астафьев.

— А куда он вернется, ты подумал? Какой будет Польша после окончания войны?

— Какой? Свободной.

— Свободной не только от немецких оккупантов, но и от панов, от богатеев. А значит — что? Тут у пани Марты будет выбор — ехать или остаться. Правильно говорю?

— Глеб, я не понимаю, к чему ты клонишь, — посмотрел на Шубина Ренат.

— Да как же ты не понимаешь? — нахмурился Глеб. — Выбор ведь будет не только у пани Марты, но и у Зубова. Он вполне может захотеть остаться в Польше и строить вместе с польским народом на этой земле новую жизнь. Ты об этом не думал?

Астафьев задумчиво почесал затылок. Помолчал.

— Нет, я об этом не думал, — честно признался он. — Мне как-то и в голову не приходило, что Толик решит остаться после войны в Польше, а не вернется в свой… Кстати, откуда он?

Глеб не ответил, только пожал плечами. Наверняка Зубов ему когда-то и рассказывал, откуда он родом, но Шубин забыл.

— Разве это важно, откуда он родом? — сказал он после некоторого молчания. — Мне кажется, что наша Родина — это не только место, где мы родились и выросли и где живут наши родители. Это понятно, это близко, это наша малая родина. Но если мы ее покидаем, если находим близкого по сердцу человека где-то далеко от места, где мы родились… Разве то место, где живет этот человек и в котором мы остаемся, чтобы жить, работать и создать семью… Разве оно не становится для нас тоже родиной?

— Становится, наверное, — не очень уверенно ответил Астафьев и продолжил рассуждать: — Но ведь когда мы уезжаем из дома, это все равно не чужая нам страна. Наш Союз очень большой, но он наш, родной. А Польша — чужая страна…

— Была чужая, — снова прервал его Шубин. — Мир меняется, Ренат. Никто — ни ты, ни я — не может с уверенностью сказать, каким он станет завтра. Мы можем только мечтать, хотеть и стремиться делать все, чтобы он стал лучше, чище и свободнее, чем был до войны. Я верно говорю?

— Верно, — вынужден был согласиться Ренат.

Он хотел добавить еще что-то, но тут в квартиру вся в слезах вбежала Юдита и кинулась на шею Шубину, а потом и Астафьеву.

— Не хотцу, не хотцу, абисцей абесцли, уходить! Юдита поти с вами. Я не хотцу поцоставач одна, — смешивая русские и польские слова, рыдала девочка.

— Тю, Юдитка, а я думал, что ты уже взрослая панночка, — рассмеялся Шубин, гладя девочку по волосам. — А то ты не знала, что нам надо будет скоро уходить. Ведь знала же?

— Цнала, — кивнула Юдита. — Но не хотец.

— Мало ли чего мы хотим или не хотим, — вздохнул Астафьев. — Надо еще, чтобы наши хочу и не хочу каким-то образом выполнялись. Правильно? Ты ведь не хочешь, чтобы немцы в город вернулись? Не хочешь. Вот мы их подальше и прогоним. А потом вернемся.

— Не вернотцес, — покачала головой и судорожно вздохнула Юдита. — Даце естли не убиват вас, все одно не вернотцес.

— Ну, Толик-то точно вернется, — заметил Глеб. — А это уже, считай, то же самое, что и мы с Ренатом к вам вернулись. Зубов вам обо всех наших геройских делах так расскажет, в таких красках распишет, словно мы сами вам с пани Мартой все рассказали, — улыбнулся он и вытер ладонью слезы со щек девочки.

— Думаю, что он тоце не приидет до нац, — тяжело вздохнула Юдита, но по тому, что она стала успокаиваться, было видно, что она сама не верит своим словам.

— Это я-то не вернусь? — раздался у них за спиной голос Анатолия. — Умру, а все равно до вас приду, — подхватил он Юдиту на руки и, усадив ее на плечо, зашагал по комнате, декламируя: — Не верь, не верь своим слезам, не верь, не верь, своим страданьям…

— Пуцти, пан Толик, пуцти! — рассмеялась Юдита сквозь слезы и слегка постучала Зубова по макушке.

Анатолий хоть и опустил девочку с плеча, но не отпустил от себя и, прижав к себе, радостно воскликнул:

— Она обещала меня ждать! Столько ждать, сколько будет нужно!

Потом снова подхватил Юдиту на руки и, подкинув ее к потолку, а потом ловко поймав, поставил ее на ноги.

— А ты, Юдитка, будешь меня ждать?

— Будешь, — с самым серьезным видом кивнула девочка.

— Все это хорошо, — заметил Шубин, который с улыбкой наблюдал всю эту эскападу Зубова. — Но у нас сегодня с Ренатом столько дел, что вы тут оставайтесь и дальше радуйтесь, а мы пойдем. Собирайся, — обратился он к Астафьеву. — Любушкин уже пошел к своим бойцам сообщить новость, пойдем и мы.

— А как же ужин? — посмотрел в сторону кухни Астафьев. — Ты же сам хотел…

— Поужинаем позже. Вернемся и поужинаем, — поторопил его Глеб и потянул из комнаты в прихожую.

— А мне что делать? — остановил Шубина Анатолий, взяв его за рукав.

— Ты пока останься, мы и без тебя управимся, — кивнул Глеб, и они с Ренатом ушли.

— Ты чего это вдруг так заторопился? — недовольно проворчал Астафьев, когда они вышли на морозный воздух вечернего города.

— А то ты сам не понял, — посмотрел на него Глеб и покачал головой, сетуя на недогадливость Рената. — Пускай побудут немного втроем. Без суеты, без спешки попрощаются. Скажут друг другу нужные слова… Завтра не до того будет. Надо проверить всю мототехнику, чтобы на ходу была и заправлена. Да и других забот хватит, — махнул он рукой.

Вернулись Шубин с Астафьевым в квартиру только часа через три. Оба они были озябшие и мокрые от снега, который, словно бы специально подгадав и дождавшись, когда разведчики выйдут на улицу, начал валить с неба крупными, мокрыми хлопьями. Помогал ему еще и усилившийся к ночи ветер. Метель задувала снег в лицо, и тот налипал на небритые щеки, таял и тут же превращался в крупные капли.

— Хорошо, хоть мороза нет, — заметил Астафьев. — Температура ближе к нулевой, так что техника не замерзнет.

— Зато дороги переметет, — ответил Шубин. — А не переметет, так расквасит.

Астафьев ничего не сказал в ответ и только подумал, что все равно они, разведчики, начнут выдвигаться только после того, как по дорогам пройдут танки.

Едва Шубин и Астафьев подошли к дому, как услышали музыку, звучавшую из одной из квартир. Окна в доме были освещены, и разведчики не сразу поняли, что музыка слышна именно из той квартиры, которую они занимали. Но едва поднялись на площадку, как дверь их квартиры широко открылась и вывалилась целая компания. На лестничной площадке было темно, но в свете, который лился из открытой двери, Глеб ясно различил среди вышедших фигуры Шуры Гороховой, Коли Ревунца и Коломейца.

— А мы вас ждем-ждем, а вы где-то совсем пропали! — воскликнула Шура и рассмеялась. — Какие вы смешные! Мокрые все! Входите, входите скорее, — потянула она в квартиру Глеба, который несколько опешил от такого неожиданного сюрприза.

Коломеец и Ревунец тоже посмеивались над удивленными лицами разведчиков и в один голос торопили их войти. Из квартиры, в которой жила пани Марта, выскочила Юдита, она несла в руках какой-то кувшин. Крикнув по-польски что-то вроде «посторонись», девочка пронеслась дальше в прихожую и свернула в сторону кухни.

— Я чего-то не понял, — наконец-то выдавил из себя ошарашенный Шубин. — Что это у нас тут происходит?

— Как что? — широко и приветливо улыбаясь, переспросил Коломеец. — Проводы происходят. Шура вот пришла попрощаться с вами. Завтра мы в Бильчу уезжаем, но это вечером будет, а Шура завтра днем на ту сторону Вислы отправляется, а потом домой. В тыл, значит. Не тут же ей дитя вынашивать и рожать. Во время наступления — какие же роды-то? — тараторил пожилой водитель-механик.

— Мы как узнали, что завтра всех в район Бильчи перебрасывают, так сразу и решили к вам зайти попрощаться. Приходим, а тут уже и без нас пир горой намечается, и народу полный дом, только вас двоих нет, — присоединился к нему Коля Ревунец, помогая Глебу снять мокрый от снега и потому тяжелый офицерский полушубок.

— Все равно ничего не понимаю, — пожал плечами Глеб и посмотрел на Астафьева. — А ты, Ренат, что-то понимаешь?

— А что тут понимать? — в прихожую, и без того тесную от набившегося в ней народа, протиснулся майор Першин. — Так уж получилось, что совпали наши желания прийти к вам и затеять проводки, как говорят у нас в Курщине.

— Андрей Михайлович, и вы тут?! — удивился Астафьев.

— Да вот, — развел Першин руками и широко улыбнулся, — решил зайти к вам и попрощаться с пани Мартой и Юдитой, а тут уже полон дом. Пришлось задержаться — куда ж тут денешься?

Глеб и Ренат, по-прежнему пребывая в недоумении, вошли в большую комнату и встали как вкопанные. Народу действительно было немало. К их удивлению, кроме Першина и экипажа командирского бригадного танка пришли еще и старики-поляки, еще одни соседи с площадки, с которыми за месяц у разведчиков сложились хорошие отношения. Была тут и пара знакомых продавцов с рынка, с которыми успел подружиться общительный Анатолий Зубов. А также, к наибольшему удивлению Шубина и Астафьева, Бартош и Галина из местного польского партизанского отряда.

— Вот, пришел вернуть Анатолию его полушубок, — обнявшись с Глебом, пояснил по-польски Бартош. — А он не берет. Говорит, что честно проиграл его мне в «орлянку». Но как я могу его взять, когда у вас наступление на носу? — Последнюю фразу он сказал уже по-русски и для полной убедительности постучал пальцем по кончику своего носа.

— Глеб, да скажи же ему, чтобы не отдавал мне полушубок! — протиснулся к ним Зубов. — У меня есть еще один. Говорю ему, что мне его выдали в качестве компенсации за мой проигрыш, а он не верит.

— Правильно делает, — вставил Астафьев. — Ты у нас врун тот еще. Нет у тебя никакого полушубка, в шинели вон ходишь.

— Вот вечно ты, Ренат, со своей правдой-маткой все испортишь, — раздосадованно отозвался на его слова Анатолий. — Нет сегодня, будет завтра. Может, я уже договорился с нашим интендантом, что он мне на днях выдаст новый полушубок? Ты ведь этого знать не можешь?

— Не могу, — согласился Астафьев. — И не верю тебе, что ты договорился, потому как ты с Картополовым вечно на ножах. Он тебя терпеть не может и в жизни не даст тебе никакого тулупа. Скорее застрелится, чем даст, — рассмеялся Ренат.

— Презентан сие клоосак, — просунулась между взрослыми Юдита. — Марта усех к цтолу зоветц. Настепни доспоритце, — пригласила она.

Все стали шумно рассаживаться за стол, который чем только не был заставлен. Видимо, гости тоже принесли с собой всякой всячины, решил Глеб, так как точно знал, что такого изобилия в их повседневной солдатской жизни в Опатуве еще никогда не бывало.

Время за разговорами и общением пролетело незаметно. Расходиться начали уже далеко за полночь. Первыми ушли спать соседи-старики, потом ушли и знакомые поляки-торговцы. Следом за ними собрались уходить и Бартош с Галиной. Зубов так и не принял обратно от польского партизана проигранный полушубок.

— Вот закончится война, вернусь в Опатув к пани Марте и Юдитке, тогда и отдашь мне его. А пока носи, — сказал он Бартошу, обнимая его и похлопывая дружески по спине. — А то и не отдавай, — внезапно пришла в голову Зубову хорошая мысль. — Считай, что это мой тебе подарок к свадьбе с моей землячкой. Договорились? — протянул он руку партизану.

— Договорылисц, — старательно выговаривая русское слово, пожал ему руку в ответ Бартош.

Экипаж танка Слюсаренко задержался дольше всех. Уже и Марта отвела Юдиту к себе в квартиру и уложила спать, а танкисты и разведчики все сидели за столом и вели неспешную беседу о солдатском житье-бытье, о скором наступлении, о будущей мирной жизни. И только когда Шура начала зевать, Коломеец встал и решительно сказал:

— Все, пора и честь знать. Засиделись, однако. Вон, Шура уже зевает, а значит, пора на боковую.

Когда вышли на площадку, Шура, несколько смущаясь, подошла ближе к Шубину и, отведя его в сторону, что-то протянула ему. Сначала Глеб ничего не понял, когда Котигорошек, как ласково называли Горохову все танкисты бригады, протянула ему что-то, зажатое в кулачке.

— Вот, — сказала она. — Это мой вам, товарищ капитан, подарок. Вернее, наш с Колей вам подарок.

Она раскрыла кулачок, и Шубин, к своему немалому удивлению, увидел на ее ладони маленький образок на тоненькой цепочке. Какое-то время он смотрел на образок молча, не решаясь взять его.

— Я ведь тебе говорил, что не надо, — толкнул Шуру в бок локтем подошедший к ним Колька. — Только смутила своим бестолковым подарком товарища капитана.

Глеб осторожно, за цепочку, взял подарок и, положив маленькую иконку на свою ладонь, стал с интересом рассматривать нарисованный на нем образ Богородицы.

— Это мамина, — пояснила Шура, не обращая внимания на Колькины слова. — Я вообще-то комсомолка, — еще больше смутившись, сказала она, — но маме разве можно отказать? И потом… Она ведь мне один раз жизнь спасла. — Шура кивнула на иконку. — Вот и Колька не даст соврать. Ведь было же, было?

— Было, — подтвердил Ревунец и обнял жену за плечи. — Но если вы не хотите, то…

— Хочу, — ответил Шубин и добавил: — У моей бабушки, помнится, был похожий образок. Вернее, у прабабушки. Ее с ним и похоронили. Я тоже не сказать, что верующий. Как уж воспитали, такой и есть. Но если он тебе жизнь спас, то, значит, все неспроста.

— Конечно, неспроста, — согласилась Шура, тряхнув рыжей шевелюрой. — А то как бы я тогда сейчас в себе младенца от Кольки носила? Это же чудо, что я живой осталась, и вот… — Она кивнула на свой уже немного округлившийся живот.

Глеб не стал вешать образок себе на шею, но, бережно завернув его в платок, спрятал в левый нагрудный карман гимнастерки.

— Береги себя, Котигорошек, — обнял он Шуру.

— И вы себя берегите, товарищ капитан… Глеб, — добавила она и быстро стала спускаться по лесенке.

— Шубейку застегни, а то простудишься, — кинулся следом за ней заботливый Колька.

Распрощавшись с Коломейцем, который поспешил догонять своих, Зубов, Шубин и Астафьев вошли в квартиру.

— Вы со стола не прибирайте, я сама все уберу, — встретила их пани Марта.

— А я помогу, — не принимая возражений, сказал Анатолий. — Идите спать, товарищ капитан. В комнату Юдиты идите, там сегодня никого нет, там и ложитесь.

Глеб не стал возражать против такого расклада и, пожелав всем спокойной ночи, ушел спать в комнату девочки. Минут через десять, когда он уже почти засыпал, к нему присоединился и Астафьев.

— Зубова не ждем, — сказал он и, улегшись на расстеленный на полу матрац, зевнул.

Глеб не ответил. Засыпая, он подумал, что даже немного завидует сейчас Толику, который наверняка будет ночевать эту их последнюю ночь в Опатуве у пани Марты.

Переход танковой бригады из Опатува в район Бильчи не был таким уж спокойным и быстрым, как бы того хотелось всем — и бойцам, и командирам. Видимо, немецкая разведка каким-то образом узнала о передвижениях 56-й гвардейской, и фашисты решили остановить 3-ю танковую армию и по возможности уничтожить как можно больше машин в слюсаренковской бригаде.

Налет бомбардировщиков на колонну танков случился уже в сумерках. Но немцам не повезло. Советское командование, предвидя такой вариант, посчитало нужным выслать в район передвижения колонны несколько самолетов. Едва немецкие тяжелые бомбардировщики появились в небе над колонной, как их атаковали наши штурмовики Ил-2.

Два немецких истребителя, которые прикрывали полет бомбардировщиков, пытались вступить с нашими штурмовиками в бой и отвлечь их, но силы были неравны — два немца против четверки Илов. Итог боя был решен буквально за несколько минут. Оба истребителя, несмотря на свою увертливость и скорость, были сбиты, а остальные самолеты, хотя и успели скинуть по нескольку бомб, пролетая над танковой колонной, предпочли убраться восвояси, так и не выполнив поставленной перед ними задачи.

— Ах вы ж змеи подколодные! — выругался Зубов, когда совсем неподалеку от его мотоцикла посыпались комья мерзлой земли. — Давайте, ребятки, накрутите им хвост, чтобы знали, как с танкистами связываться! — добавил он.

— Ты это к кому сейчас обращался? — насмешливо поинтересовался Шубин, сидевший позади Анатолия. — К нашим летчикам или к танкистам? Или еще к кому?

— К летчикам, — ответил Зубов. — Вон они, погнали фрицев, — указал он рукой в рукавице в сторону удалявшегося звука самолетных двигателей.

Колонна благополучно добралась до своих, но немцы не прекратили попыток совершать налеты на 3-ю танковую армию Рыбалко чуть ли не каждый день.

— Ничего, — приговаривал Зубов. — Ничего. Скоро мы с вами поквитаемся за все.

Но наступил январь, а команды к наступлению все не было. Шубин со своими ребятами уже изучил всю местность вокруг расположения их бригады и ждал приказа выступать. Как-то к ним в землянку, в которой они опять же обосновались втроем, зашел в гости Коломеец.

— Я разговаривал со знакомыми ребятами-танкистами из соседней 52-й бригады, — сказал он, — они говорят, что якобы приказа нет из-за союзников. Они, мол, застряли где-то в каких-то Арденнах. Увязли в немецкой обороне и тем самым тормозят наше наступление. А мы выжидаем, когда они прорвут немецкую оборону, чтобы уже совместно с ними двигаться через Польшу к Силезии, а там и на Берлин.

— Может, оно и так, — произнес с некоторым беспокойством, но не стал возражать ему Зубов. — Только я так думаю, что мы не наступаем не из-за союзников, а ждем, когда погода установится. Посмотри, что снаружи творится!

Снаружи и вправду мело. Но метель была не такой уж и сильной, чтобы заметать путь танкам, которые должны были выдвинуться вперед перед пехотой сразу же после работы артиллерии, поэтому доводы Зубова никто не воспринимал всерьез, в отличие от рассуждений Коломейца.

— Союзники — это, конечно, хорошо, — вступил в разговор Астафьев. — Но пока они в этих Арденнах немцев выковыривают, мы тут сил набираемся. Немец тоже не дурак, понимает, что к чему, и наверняка уже перебрасывает в Польшу дополнительные войска. А откуда ему их взять? Лишних частей у него не так уж и много. Фронт-то вон как растянулся. Наверняка с этих Арденн и потянет немец резерв. Так что еще непонятно, кто кому помогает — они нам или мы им.

— Это точно, — согласился с ним Коломеец. — Как по мне, что немцы, что американцы, что англичане — нет в них ничего для советского человека хорошего. Все они, как один, враги пролетариата. Так-то.

— А что же они тогда нам помогать взялись, если враги? — поинтересовался у него Зубов. — Наверняка они поняли свою ошибку и хотят с нами дружить, потому и помогают. Как думаешь, Глеб? Чего молчишь-то?

— Не знаю, что и сказать, — улыбнулся Шубин. — Но думаю, что дядя Митя прав и помогают они нам не потому, что поняли свою ошибку, а потому, что, если не помогут, фашисты когда-нибудь и до их Америки и Англии доберутся. Я слышал, что они Лондон еще с сорокового года бомбят.

— Как бы там ни было, но мы бы и без них управились, — высказал свое мнение Коломеец. — Гоним фрица и гнать будем, пока в его логово, в Берлин, не загоним. А там ему каюк и придет.

— Гнать-то гоним, только ведь с какими жертвами, — вздохнул Астафьев. — Нет уж, пускай и англичане с американцами на своей шкуре узнают, что такое настоящая война, а то привыкли все на чужих спинах выезжать. Считаю правильным, что они нам помогают. Глядишь, после войны поймут свои ошибки, да и вправду дружить с нами захотят.

Шубин не стал ему возражать, сидел молча, задумавшись. Да и зачем было возражать? Кто знает, как все сложится после победы? Сначала надо победить…

«Советский человек тем и отличается от всяких там колонизаторов и капиталистов, что всегда и во всем хочет видеть только хорошее. Стремится только ко благу для всех трудящихся в мире. Потому пускай уж лучше у нас у всех будут надежды на лучшую жизнь после войны, чем сомнения в надежности нынешних союзников. Время покажет, кто прав, а кто не прав в сегодняшнем разговоре», — размышлял он.

— Можно к вам погреться? — в землянку заглянул майор Бабенко.

Все разом вскочили со своих мест, приветствуя командира разведбатальона.

— Входите, Тимур Олегович, — пригласил Глеб. — Чайку хотите?

— Хочу, — ответил Бабенко, стряхивая снег с шапки и расстегивая полушубок. — Только сахар не клади. Врач не велел мне сладкого много есть. Жарко у вас, смотрю, даже в гимнастерках сидите, — заметил он, пожимая всем по очереди руки. — О чем толкуете? — обратился он почему-то к Коломейцу.

— Да все о наступлении разговор ведем, товарищ майор, — ответил водитель-механик. — Скорей бы уже. Не знаете, какую дату назначили?

— Знаю, — кивнул Бабенко. — Потому и зашел, чтобы сказать. Дело одно есть, надо его обсудить, — сказал он, принимая горячую кружку с чаем из рук Шубина.

— Раз по делу, так я пойду, наверное, — встал Коломеец.

— Сидите, Дмитрий… забыл, как по батюшке, — остановил его Бабенко. — Дело мое не секретное, да и лишняя голова нам наверняка понадобится.

Он осторожно, чтобы не обжечься, сделал маленький глоток из кружки, подул и снова неторопливо отпил. Потом поставил кружку на большой круглый пень, который заменял разведчикам стол, и сказал:

— А дело, сынки, такое. Вы и сами видите, какая нынче погода установилась. Январь, а метет, как в феврале. Снег липкий и мокрый. Не очень-то приятно, да? — подмигнул он Зубову.

— Это точно, — согласился тот, все еще не очень понимая, к чему клонит командир.

Зато Глеб сразу же сообразил, что к чему. Ему, в отличие от молодого Зубова, уже приходилось ходить в разведку в такую погоду, и он подозревал, что разговор Бабенко будет крутиться именно вокруг нюансов зимней разведки. Понял это и Астафьев.

— Товарищ майор, вы насчет задания нам пришли сказать?

— Не совсем, — покрутил головой Бабенко, расстегнул верхнюю пуговицу на кителе и улыбнулся. — Жарковато все же. — Потом продолжил: — Вопрос, который надо решить, конечно, связан с разведкой, но вот погода…

— Погода самое то, что надо для разведки, — заметил Зубов. — Идешь, а тебя никто не видит. Никому неохота высовывать нос в такую погоду.

— Не спорю, — согласился майор. — А потому надо нам, ребятки, подумать, как бы сходить в тыл по такому вот мокрому снегу. На лыжах, сами понимаете, не очень-то побегаешь, а пешком и подавно недалеко уйдешь. «Как быть?» — спросите вы. Есть у меня мысли по этому поводу…

Он неторопливо обвел всех своими круглыми, как у рыбы-бычка, глазами, словно бы спрашивая позволения говорить дальше. Все молчали, зная, что манера общения с подчиненными у него такая — сказать, и тут же вопросительно посмотреть на всех, словно бы спрашивая то ли разрешения продолжить говорить, то ли ожидая от подчиненных проявления инициативы.

— Хотелось бы их услышать, товарищ майор, — отозвался на его взгляд Зубов. — Мысли, я думаю, ценные, коль уж вы о них намекнули.

Остальные промолчали, давая понять, что поддерживают просьбу товарища. Это не было проявлением коллективного угодничества, как кто-то мог бы подумать, глядя на эту картинку со стороны. Просто и Шубин, который появился в бригаде Слюсаренко совсем недавно, и Астафьев с Зубовым, которые уже целый год с небольшим воевали под командованием Тимура Олеговича, прониклись к нему не просто уважением как к командиру, но уважением как к человеку.

Бабенко не был воякой в полном понимании этого слова. Он был скорее гражданским человеком, чем военным. Но время и обстоятельства были выше его желаний и призваний и поставили майора в один строй со многими другими защитниками Родины. И Тимур Олегович, который всегда считал, что всякую работу, какой бы она ни была, надо выполнять так, чтобы не было стыдно перед другими, и в этом своем назначении старался быть на высоте.

Он никогда ни на кого не повышал голос, будь то офицер или простой солдат, никогда не стремился показать себя умнее и компетентнее других своих командиров. Всегда внимательно выслушивал все доклады, мнения и предложения и никогда не принимал важных решений в одиночку, не посоветовавшись перед тем со своими командирами. Не потому, что Бабенко был некомпетентен или боялся ответственности, а потому, что уважал их мнение. Он понимал, что, сидя в штабе, не видит всю обстановку на линии фронта так, как видят ее действующие непосредственно на земле его подчиненные.

Вот и теперь, когда пришел в землянку к Шубину, казалось бы, из-за пустякового дела, он хотел, прежде чем высказать свое мнение, выслушать, что думают по этому поводу Глеб и другие разведчики. Он так и сказал:

— Я бы хотел сначала услышать ваше мнение. Как бы вы, капитан Шубин, проводили разведку при таком вот раскладе погоды? Я имею в виду, конечно же, липкий снег и невозможность использовать обычные лыжи.

Глеб мысленно улыбнулся. Уже в самом вопросе Бабенко был ответ на этот вопрос.

— Для прохождения по липкому снегу лучше всего использовать не обычные лыжи, а специальные снегоступы, — ответил он.

— Вот-вот, — оживился майор. — Об этом я и веду речь. Есть предложения по этому поводу?

Он взял в руки кружку и с удовольствием сделал хороший глоток несколько остывшего чая.

— Если можно, то я выскажусь, — взял слово Коломеец.

Бабенко посмотрел на него одобрительным взглядом и сказал:

— Говорите, Дмитрий… э-э-э…

— Степанович я, — подсказал водитель-механик. — Но это неважно. Я сам из Красноярского края. Дед у меня — потомственный сибиряк и охотник. Так вот, он меня, тогда еще мальца, учил, как плести из ивовой лозы лыжи. То есть не лыжи, а снегоступы. Я думаю, можно и для разведки такие сплести. Только прут надо достать, и я бы показал, как это делать, если никто больше не знает. — Он вопросительно посмотрел на Шубина и остальных разведчиков.

— Снег мокрый, налипать будет на лозу, — предположил Астафьев. — Да и ненадежные они, наверное, эти твои снегоступы. Ну, пройдем пару-тройку километров, а потом как?

— Если их сделать с умом и по всей технологии, то не на два-три километра, а больше хватит, — возразил Коломеец.

— А по технологии — это как, дядя Митя? — поинтересовался Астафьев.

Коломеец стал подробно описывать, как делаются такие снегоступы. Все с интересом слушали его. Потом Бабенко сказал:

— Очень уж долго придется плести, если по технологии. А нам некогда снимать кору с прутьев, сушить, потом снова мочить их, сгибать как надо и снова сушить. Нельзя ли как-то проще и быстрее изготовить такое диво?

— Можно, конечно, но надолго таких лыж не хватит. Размокнут в снегу, и все дела.

— Мы с моими ребятами в сорок третьем году придумали мастерить снегоступы из толстых прутьев, — стал рассказывать Шубин. — Вернее, саму раму сделали из прута толщиной в полсантиметра или около того, а на поперечины основания использовали более толстый прут. К нижней части рамы, чтобы снег на нее не налипал и чтобы лучше скользила, привязывали свиную шкуру…

— Фью! — присвистнул Зубов. — Где это вы ее брали, шкуру-то?

— У повара нашего свистнули, — признался Шубин. — Сначала добром попросили, а он уперся и ни в какую не хотел нам ее давать. В щах, что в ваших котелках, говорит, шкварки вылавливайте и делайте с ними что хотите, а мне разбазаривать казенные харчи на всякие глупости не положено.

— Так разве это глупости были? Это же для дела надо было, — заметил Астафьев.

— Мы ему так и говорили, но он все равно не дал, — ответил Шубин и развел руками.

В землянке на короткое время наступила тишина. Наверное, все сейчас мечтали о щах со шкварками.

— Я бы на его месте тоже не дал, — прервал молчание Коломеец. — Разве ж можно сало на такое, даже нужное дело, использовать? Кощунство это и грех — в такое время использовать сало не по назначению. Даже если на нужное дело, — наставительным тоном сказал он.

— Да нам и надо-то было совсем немного — на одну пару лыж. Тогда у нас под рукой не было ни парафина, ни дегтя, чтобы смазать нижнюю часть прутьев, — ответил Глеб. — Но если нам выдадут деготь и парафиново-восковую мазь, то все будет еще проще, — посмотрел он на Бабенко. — Не надо будет никакого сала.

Бабенко сидел, грел руки о жестяную кружку с еще не остывшим чаем, слушал разговор и слегка улыбался.

— Вот и хорошо, вот и замечательно, — наконец сказал он и в два глотка допил остатки чая. — Вот вам и задание на сегодня и на завтра — подготовить все, что нужно, для снегоступов и смастерить их. Скажем так — пар двенадцать. Думаю, что пока хватит. Ну а чем их смазывать — этим вопросом займусь я. Так уж и быть, самую сложную работу возьму на себя. Вот и решили. — Он встал, застегнул сначала свой воротничок, потом полушубок и обратился к Шубину: — Пойду к вашим соседям, в соседнюю роту. Пускай тоже себе таких снегоступов наделают. Если что, пошлю соседей к вам, научите их, как правильно делать. А ты, Шубин, зайдешь ко мне, когда все готово будет. — Сказал и вышел из землянки, бросив на ходу: — Всем хорошей погоды.

— Дела, — почесал в затылке Коломеец и добавил, глядя на Глеба: — Мы с Колькой можем помочь, если надо.

— Спасибо, дядя Митя, сами управимся, — поблагодарил Глеб. — На двенадцать пар снегоступов народу у нас хватит и без вас двоих. За два дня управимся. Главное — материал собрать, а остальное — дело техники.

Так вот и получилось, что Шубин и его рота, вернее половина роты, занимались два дня поиском материалов в ближайшем лесочке и изготовлением снегоступов.

— Командир, а когда испытывать будем? — поинтересовался Игнат Любушкин, когда все двенадцать пар широких лыж-снегоступов были готовы и Шубин, вернувшись от Бабенко, принес в небольшом ведерке деготь и специальную смазку.

— Скоро. Вот смажем как положено и сразу же и испытаем, — ответил Глеб. — Вокруг танков побегаем в них, посмотрим, как сцепление со снегом, как скользят. Главное — не переусердствовать со смазкой. Снегоступы — не лыжи, им слишком скользкими быть не следует. Нам надо, чтобы они в сугробах не проваливались и на них слишком сильно не налипал снег.

Уже вечерело, когда все двенадцать пар снегоступов были готовы к испытаниям. Глеб уже надевал на ногу одну лыжину, когда к нему подбежал адъютант Слюсаренко — Женя Баев и сказал, что Шубина срочно требуют к командиру.

— Товарищ капитан, а нам-то что делать? — поинтересовался Любушкин. — Испытывать или вас дождаться?

Глеб немного подумал, пока отвязывал от ноги ремешки крепления, а потом сказал:

— Ждите. Вернусь, там видно будет. Сдается мне, что испытывать будем уже в деле. С ходу. С пылу-жару. Так, Женя?

— По всему выходит, что так, — кивнул тот в ответ и добавил уже на ходу: — Как я понял, пойдете ловить летчика.

— Летчика? — не понял Шубин. — Какого летчика? Немца, что ли, сбили?

— Сбили, товарищ капитан. А что, разве не слышали, как наши пулеметчики отработали?

— Нет, не слышал, — честно признался Глеб. — Наверно, увлекся, вот и не обратил внимания. А что за самолет был?

— Похоже, что разведчик. Очень уж низко шел. И один к тому же. Думал, видимо, что в сумерках на него внимания не обратят, но ребята заметили и влупили по нему. Сбили как миленького, — радостно рассказывал Женя. — Крылышками закачал, на один бок завалился и потянулся вниз с темным хвостом дыма. Упал не так и далеко от Бильчи, но в поле, а не в лесок. Так мы думаем, что успеем догнать его до того, как он к своим, на ту сторону лесочка, доберется. Ему в темноте, да еще и по сугробам через поле, да еще и по незнакомой местности, не так просто до лесочка добраться будет, а по лесу — так и вовсе. Но надо, чтобы он до своих не дошел, — торопливо пояснял молодой адъютант.

Шли быстро, Глеб берег дыхание и на ходу лишних вопросов не задавал. Все равно в штабе скажут все, что ему надо знать. А что не надо, так ему, Шубину, и знать не положено.

— Небось тебе Женя уже и без меня все доложил, — зная неугомонный характер Баева, строго посмотрел на своего адъютанта Захар Карпович. — Поэтому давай сразу к делу. Иди сюда, покажу тебе на карте, где искать самолет.

Когда нужные координаты были названы и отмечены Шубиным на его карте, комбриг спросил:

— Есть вопросы?

— Откуда известно, что летчик живой и что он был там один, а не двое и не трое?

Слюсаренко удивленно посмотрел на него и ответил:

— Если сбитый самолет посадить сумел, значит, живой. А сколько уж там их было и кто жив… Самолет-то — разведчик, одноместный. Значит, пилот был один. Понятно это тебе? А уж что там тебе Женя наплел… — Он снова строго посмотрел на притихшего в углу командного пункта Баева.

— Ладно, разберемся, — ответил Глеб. — Разрешите идти?

— Иди, — кивнул Захар Карпович.

Глеб собрался уходить, но возле самого выхода остановился и, повернувшись вполоборота, спросил:

— Разрешите вопрос, товарищ гвардии полковник?

— Что-то непонятно?

— Нет, по заданию все ясно. Я хотел спросить про Шуру. Не знаете, как она добралась?

— А тебе Коля или дядя Митя разве ничего не рассказали? — улыбнулся Слюсаренко.

— Нет.

— Она ведь Кольке уже из Львова письмо прислала. Нормально у нее все. Ждет отправку до Курска, а там и дальше.

Глеб кивком поблагодарил и вышел.

— И нечего ко мне ревновать, — широко шагая, проворчал он себе под нос. — Тоже мне Отелло нашелся. Видно же, что она тебя, Колька, любит, а я для нее просто друг…

— Глеб! — догнал его откуда-то взявшийся Зубов. — Что, и вправду нам в разведку приказали? — заглянул он в лицо Шубину с надеждой на положительный ответ.

— Наши пулеметчики самолет немецкий сбили. Разведку над нашими позициями проводил, — ответил Глеб, прямо не отвечая на вопрос Анатолия.

— Молодцы ребята! — похвалил Зубов. — А нам — что?

— А нам приказано до самолета добраться и посмотреть, что к чему. Есть там кто живой, и если какие-то документы были, то принести.

— Ага. Хорошо. А если кто живой, то, значит, в плен взять. Так?

— Ну, вроде того, — кивнул Шубин.

— И кто пойдет? Ты уже решил? — Зубов снова забежал вперед, чтобы посмотреть в лицо Глебу.

Тот остановился и спросил:

— Слушай, что ты прицепился! Что хочешь от меня узнать? Я пока еще ничего не решил, — вздохнул Шубин, и ему сделалось неловко, что он так грубо ответил другу. — Вот сейчас на место придем и все обсудим.

— Ладно, — кивнул Зубов и оставшийся путь шел не рядом с Шубиным, а чуть позади.

«Обиделся, — снова мысленно вздохнул Глеб. — А вот нечего было тебе на товарища взъедаться, — сказал он самому себе. — Тот к тебе всей душой, а ты рявкаешь на него, как полкан какой-то. Извинись».

Шубин так резко остановился, что идущий за ним практически след в след Анатолий чуть не уткнулся носом в его полушубок.

— Слушай, Толик, — повернулся к нему Глеб. — Ты уж извини меня за резкий тон. Я не хотел тебя обидеть, — протянул он руку Зубову.

Тот посмотрел на протянутую ладонь, вздохнул, отгоняя обиду, и, улыбнувшись, тоже протянул руку.

— Да чего уж там, — сказал он и тут же спросил: — Так что, возьмешь меня с собой? Я, правда, на снегоступах ни разу не пробовал…

— Нет, Толик, извини, — перебил его Шубин и покачал головой. — Передвигаться придется очень быстро, а если ты ни разу не вставал на снегоступы, то взять я тебя с собой не возьму. Давай как-нибудь в следующий раз. Вот потренируешься, тогда видно будет.

Он снова быстро зашагал по направлению к их общей с Толиком землянке, возле которой его с нетерпением ждали разведчики. Зубов пошел следом, ворча что-то невразумительное себе под нос.

— Ты что, снова обиделся? — не останавливаясь, спросил у него Глеб.

— Нет, не обиделся, — спокойно ответил тот. — Это я шаги считаю.

— Зачем? — не понял Шубин.

— Это у меня способ такой, чтобы успокоиться, — усмехнулся Зубов. — Я ведь умом-то понимаю, что ты в этой ситуации прав, а внутри меня сидит кто-то и возмущается. Вот я и придумал: если буду отвлекаться и шаги считать, то тому, кто внутри меня, надоест зудить, и он успокоится.

— Понятно. Тогда, конечно, считай, если тебе так легче, — улыбнулся Глеб, но так, чтобы Зубов не увидел его улыбки.

К землянке подошли, когда совсем стемнело. И если бы не полная луна и белый снег, было бы совсем темно. Перед Глебом открылась забавная картина: пятеро разведчиков в снегоступах бегали вокруг землянки, высоко поднимая ноги и размахивая руками.

— Любушкин! Игнат! — позвал Глеб, и один из бегавших резко остановился. Не рассчитав скорость и не сумев быстро притормозить, бегущий за командиром второго мотовзвода разведчик наткнулся на него, и оба они упали в снег.

— Теплицын, смотри, куда бежишь! — беззлобно прикрикнул на своего подчиненного Любушкин.

Сразу встать на ноги у него не получилось, так как мешали крепко привязанные к ногам снегоступы, и он стал потешно барахтаться на рыхлом снегу. Теплицын же встал быстро и, подав командиру руку, помог встать и ему. Игнат сразу же подошел к Глебу и вопросительно посмотрел на него.

— Как успехи? — кивнул он на снегоступы на ногах у Любушкина.

— Да так. Пока не очень, — честно признался Игнат.

— А у кого из твоих ребят «очень»?

Любушкин нахмурился и, немного подумав, ответил:

— У меня два сибиряка во взводе — Теплицын и Савенков. Вот у них вроде как нормально выходит. Сами же видели, как Теплицын ловко на ноги встал после падения. Он и бегает на снегоступах справно. Быстро бегает.

— Хорошо, — кивнул Глеб. — Тогда посылай их переодеваться в маскировочные комбинезоны. Пойдут со мной. Кроме оружия дашь им с собой по паре лыж. На всякий случай.

— Слушаюсь, товарищ капитан, — козырнул Любушкин и крикнул, отходя от Шубина: — Теплицын, Савенков, ко мне!

Глеб вошел в землянку, в которой уже находились Зубов и Астафьев. Анатолий только глянул на вошедшего командира и тут же отошел к своему лежаку, а Астафьев, наоборот, подойдя к Глебу, спросил:

— Сколько человек с собой берешь?

— Двоих из взвода Любушкина, — ответил Глеб и начал натягивать на себя маскировочный комбинезон.

— Глеб, а почему ты всегда только у Любушкина берешь ребят? — нахмурился Астафьев. — Почему моих никого не берешь в разведку?

— Ренат, и ты туда же. — Глеб перестал натягивать комбинезон и посмотрел сначала на Астафьева, а потом и на сидевшего молча Зубова. — Твои ребята что, особенные? Или, может, это ты особенный какой-то командир, чтобы я тебя и твой взвод выделял, а взвод Игната игнорировал? Я беру только тех, кого считаю нужным взять на данный момент. Понятно? Вот ты мне скажи, где твои бойцы сейчас?

— Как где? — не понял Астафьев. — Одних в секрет отправил, а другие, после того как со снегоступами управились, по землянкам и палаткам разбрелись.

— Вот, — поднял указательный палец Глеб. — А бойцы Любушкина на снегоступах бегать тренируются. Так кого я должен брать, по-твоему? Тех бойцов, которые по землянкам сидят или которые тренировками заняты?

Астафьев сказал что-то, но тихо и невразумительно. Глеб не стал переспрашивать и принялся снова натягивать комбинезон. Он знал, что Астафьев, в отличие от Зубова, не станет обижаться на справедливую критику и намотает на ус его замечание.

Ренат был хорошим командиром и хорошим разведчиком, но иногда и у него случались промахи. Глеб и сам нередко делал ошибки, а потому знал, что непогрешимых и идеальных командиров не бывает в принципе. Он и сам нередко принимал от других, а особенно от своих командиров, справедливые замечания и упреки в совершенных ошибках. И так же, как и Астафьев, мотал их, как говорится, на ус, чтобы впоследствии постараться не совершать их. Глеб понимал, что на войне каждая оплошность, каждый неверный шаг или невразумительный приказ со стороны командира будет стоить жизни не только ему, но и его подчиненным. А потому, если видел что-то неправильное и ошибочное в действиях своих подчиненных, никогда не молчал, а старался указать на эту ошибку.

И Астафьев, который был, кроме того, еще и заместителем Шубина, понимал Глеба, как никто другой, поэтому никогда не обижался на замечания, в отличие от того же Зубова.

Когда через пятнадцать минут Глеб вышел из землянки, Юрий Теплицын и Леонид Савенков уже ждали его. Оба были в белых маскировочных комбинезонах. За спиной у них висели автоматы и по паре снегоступов. Еще по одной паре они держали в руках.

— Готовы, — не спросил, но, одобрительно оглядев разведчиков, кивнул Шубин. — Тогда — идем. Снегоступы наденем перед тем, как выходить в поле за Бильчей. Фонарики взяли? — на всякий случай спросил он, хотя был уверен, что Любушкин уже и сам проверил всю экипировку своих бойцов.

— Взяли, товарищ капитан, — ответил ему бородатый и бровастый Савенков — коренастый мужчина лет сорока двух.

Глеб снова кивнул и пошел вперед, не оглядываясь на своих подчиненных, зная, что они не отстанут от него ни на шаг. Хотя Шубин и был не так давно поставлен командиром роты, он уже успел познакомиться со всеми своими бойцами, понаблюдать за ними и поговорить. Хотя бы кратко, но узнать, кто и откуда попал в разведку и как давно. Вот и теперь, пока они шагали, он вспоминал все, что знал о Теплицыне и Савенкове. Оба были земляками-сибиряками и всегда держались вместе. Хотя Савенков и был лет на десять старше своего товарища и в разведку пришел на полгода раньше, но всегда вел себя с ним на равных. Никак не выказывал тому своего старшинства, ни кичился большей опытностью. Все они делили пополам и, насколько знал Глеб, никогда не ссорились.

Когда вышли уже далеко за гмину и не то что саму Бильчу, но и танков не стало видно в темноте, Шубин дал команду остановиться. Луна спряталась за облака, и было уже не так светло, как раньше.

— Посветите мне фонариком, я уточню, куда нам двигаться дальше, — попросил он разведчиков и достал из планшета карту.

На ней красным карандашом было отмечено место, куда, по предположению пулеметчиков, упал сбитый ими немецкий самолет-разведчик. Выходило так, что упал он не так уж и далеко — километрах в двух от того места, где находились сейчас разведчики. Но легко сказать — недалеко. Времени с тех пор, как он упал, прошло немало — час с хвостиком. Если он жив и не ранен, спокойно мог за это время добраться до лесочка — даже по сугробам.

Но выбирать не приходилось. Приказ есть приказ, и Шубину в любом случае надо было его выполнять: либо, дойти до самолета и обнаружив умершего фрица, забрать у него документы, либо пуститься в погоню за живым летчиком и не дать тому добраться до своих частей, стоящих на другом краю леска.

Разведчики нацепили снегоступы и быстро, как только могли позволить темнота и мокрый снег, направились в ту сторону, куда упал самолет. Ветер начал усиливаться, снова на небе появилась луна. Она равнодушно смотрела сверху на трех людей, и ей было все равно, куда они спешили и с какой целью.

Вскоре Глеб рассмотрел темнеющий вдалеке силуэт самолета. Вернее, даже не силуэт, а нечто неясное и бесформенное. Теперь у разведчиков появился реальный ориентир — не на карте, а на местности.

— Товарищ капитан! — окликнул Глеба и указал в ту же сторону, куда смотрел Шубин, Леонид Савенков. Одновременно с Шубиным он рассмотрел в поле предмет, который был принят ими за упавший самолет. — Похоже, что нам туда.

— Туда, туда, — согласился Глеб и пробежал в сторону, куда показывал Савенков.

На ходу все трое сняли автоматы с плеча — мало ли какой сюрприз их мог ожидать впереди? Но сюрприза в виде засевших в сугробе немецких разведчиков не оказалось. Не оказалось в самолете и никакого летчика — ни убитого, ни живого. Зато на снегу были четко видны следы, а вернее ямы, которые сказали разведчикам, что летчик выпрыгнул из кабины прямо в сугроб и пошел пешком, увязая в сугробах. Подсветили фонариками дальше и определили, что он хотя и был ранен, но и несильно, и, по всей видимости, не в ноги, а куда-то выше пояса, скорее всего, в правое плечо или руку. Следы крови на снегу виделись довольно четко, и все они были справа от уходившего по глубокому снегу человека.

— Далеко он таким макаром не уйдет, — заметил Теплицын. — Быстро выдохнется по сугробам себе путь прокладывать.

Он посветил фонариком в сторону уходивших от самолета следов и, что-то, видимо, углядев, кивнул своим мыслям. Потом сказал, обращаясь к Шубину, который, не теряя времени, с трудом взобрался на крыло и обследовал в тот момент кабину уткнувшегося носом в снег самолета:

— Догадался фриц, что надо не идти, а ползти по снегу. Так проще и быстрее можно передвигаться.

— Если ранен в руку или плечо, то далеко не уползет, — подхватил Савенков. — Но и времени нам терять не стоит. Командир, вы пока тут в самолете поищите, чего надо, а мы с Юрой вперед пойдем. По следу.

— Да я, собственно, все осмотрел, — отозвался Шубин. — Если что-то и было, немец все это с собой прихватил. Идемте. — Глеб спустился и, встав на снегоступы, тяжело потопал ими по снегу, утаптывая снег под собой, чтобы легче было идти. — Все равно липнет, зараза, — посетовал он, имея в виду слой мокрого снегана основании снегоступов.

— Салом натереть, оно, конечно, было бы лучше, — заметил Савенков.

Глеб ничего не ответил, и они втроем снова поспешили вперед.

Немец оказался на удивление шустрым и выносливым. Несмотря на ранение, он все-таки успел добраться до лесочка и даже отползти на некоторое расстояние от поля, в кустарник. Но тут силы покинули его. Кровопотеря все-таки дала о себе знать. Видно было, что летчик не так давно добрался до кустов — следы на снегу были совсем свежими. Когда разведчики нашли его, он был без сознания. Присев возле него на корточки, Глеб первым делом забрал у него пистолет, который немец держал в левой руке. Правая, как разведчики и предполагали, была ранена у самого предплечья и плетью висела вдоль вытянувшегося в кустарнике тела.

— Жив? — спросил Глеба Савенков.

— Жив, дышит, — ответил Шубин и вдруг, подняв голову, прислушался. Затем поднял руку, давая понять остальным, чтобы вели себя тихо.

Теперь не только Глеб, но и оба сибиряка услышали негромкие голоса, говорящие на тявкающем немецком, и щелканье затворов карабинов. Оба разведчика разом, как по команде, упали на снег, откатились за ближайшие деревца и замерли. Шубин, который все еще оставался возле немца, упал на колени, пригнулся, чтобы его не было видно из-за кустарника, и приготовил к стрельбе автомат, сняв его с предохранителя. Но, видимо, их уже заметили. Впереди все звуки затихли, и наступила тягучая, тревожная тишина ожидания. И советские бойцы, и немецкая разведка выжидали, кто первый выдаст свое местонахождение.

Наконец немцы не выдержали, и с их стороны раздался одиночный выстрел. Пуля, пролетев мимо Шубина, глухо стукнув, увязла в дереве позади него, чиркнул от ствола небольшой фонтанчик коры, посыпавшейся на снег. И может быть, именно из-за выстрела, а может, и по какой-то другой причине немецкий летчик очнулся и открыл глаза.

— Тсс, — приложил палец к губам Шубин.

Он был уверен, что немец последует его совету и не станет ничего говорить или кричать, но на всякий случай навалился на него всем телом так, что тот толком не мог даже дышать, а не то чтобы попытаться крикнуть. Раненую руку немца Глеб старался не задевать и прямо в самое лицо прошипел ему по-немецки:

— Тихо лежи. Понял?

Раздался еще один выстрел, но теперь уже не в сторону Шубина, а куда-то влево от него. Савенков и Теплицын лежали тихо, на выстрелы не отвечали, ждали удобного момента.

Прошло еще несколько долгих минут, и немцы, решив, что им все-таки почудилось и никаких советских солдат в лесочке нет, стали по одному выходить из-за своих укрытий. Сначала выглянул один, потом он и вовсе вышел из-за темнеющего на фоне снега ствола. Вот еще один фриц показался из-за густой тени кустарника. За ним появился третий, четвертый, пятый…

Глеб лежал и считал немцев. Всего насчитал шестерых. Получалось по два на брата. Фрицы собрались вместе, но стрелять в них сейчас было не очень удобно, так как они все еще находились далеко и могли снова спрятаться, затеряться среди темных кустов и стволов. Шубин посмотрел в сторону Савенкова. Тот лежал недалеко от него на животе, плотно прижавшись к насту, наполовину скрываемый от фрицев деревом. Глеб определил, где может находиться Теплицын, стал выискивать его взглядом, но так и не увидел.

Немцы все еще топтались на одном месте, не решаясь что-то предпринять. Потом кто-то из них — видимо, старший в группе — что-то коротко произнес, и фрицы рассыпались в стороны так быстро, как, скажем, рассыпается горох по полу. Рассредоточившись, они осторожно пошли вперед. Немец под Шубиным завозился и закряхтел. Видимо, Глеб, увлекшись наблюдением за врагом, уж очень сильно придавил его или задел раненую руку.

— Тсс, — коротко бросил ему Глеб и сполз с него. Неторопливо подполз ближе к ветвям куста, выстрелил по ближайшему к нему фрицу и сразу же направил дуло на второго, который не успел спрятаться за деревом. Еще один выстрел, и теперь уже два немца лежали на снегу и не шевелились. Впрочем, убиты они были или только ранены, Шубину разбираться было некогда. Савенков, практически одновременно с ним, тоже открыл огонь по подошедшим уже совсем близко немцам, но попал только по одному фрицу, остальные успели укрыться за деревьями и открыть ответный огонь.

Глеб быстро оглянулся и проверил, жив ли летчик. Тот лежал тихо, не шевелясь, но было непонятно, впал ли он снова в беспамятство, или просто у него не было сил что-то предпринимать. Шубин посмотрел в сторону Савенкова. Тот кивком дал понять, что все у него нормально, и снова отвернулся в сторону врага, но, как и Глеб, не стрелял, выжидал удобного момента. Немцы тоже прекратили стрельбу — может, берегли патроны, может, по какой-то другой причине. Глеб видел, как они под прикрытием деревьев перебегают с одного места на другое, по всей видимости стараясь подойти к разведчикам ближе.

Он подумал о Теплицыне. Куда тот мог подеваться? Никакой другой стрельбы, кроме как со стороны Савенкова и немцев, Шубин не слышал. Он хотел было еще раз осмотреться и поискать Юрия взглядом, хотя и понимал, что отыскать разведчика, который не хочет, чтобы его заметили, да еще в полутьме и в белом маскировочном комбинезоне на белом снегу, будет нелегко, но тут Теплицын сам дал о себе знать. Справа от Глеба и позади немцев раздалась автоматная очередь. Стреляли точно не из немецкого автомата, а из ППС-43, в котором режим одиночного огня отсутствовал. Да и по звукам было слышно, что это бьет именно ППС.

— Один, два, три, — сосчитал Шубин и тоже открыл огонь, но не столько для того, чтобы кого-то из немцев убить, сколько для того, чтобы дезориентировать врага.

Слева от него открыл огонь и Савенков, который успел перекатиться еще дальше от Глеба и даже встать на ноги.

«Удивительно ловко у него получается, словно на ногах нет никаких снегоступов», — успел подумать Глеб о Савенкове и вдруг уловил за спиной какое-то движение.

Он перекатился с живота на спину, выставив автомат перед собой, и увидел, как над ним буквально завис раненый летчик, занеся над головой длинную и толстую палку. Пока Шубин был занят стрельбой, немец, очнувшись, решил, что у него хватит сил, чтобы напасть на советского разведчика и завладеть его оружием. Удар дрына пришелся как раз на то место, где только пару секунд назад была голова Глеба. Но, видимо, летчик не рассчитал силы, потому как вместе с палкой повалился на землю, уткнулся лицом в снег, да так и остался лежать.

— Шустрый, однако, — недоуменно покрутил головой Глеб.

Он опустил автомат и вдруг понял, что больше не слышит никаких выстрелов ни со стороны своих разведчиков, ни со стороны немцев. Оставив впавшего в забытье немца без внимания, он снова перевернулся на живот и осмотрел местность. С той стороны, где совсем недавно были немцы, никого не было видно. А слева к Глебу подходил Савенков. Он шел прямо, не скрываясь за деревьями, из чего Шубин понял, что опасаться уже некого. Он сел на снег и, нагнувшись к летчику, перевернул того на спину.

— Жив? — коротко спросил Савенков.

— Дышит, — ответил Глеб, и они с Леонидом рассмеялись. — А где Теплицын?

— Тут я! — отозвался за его спиной Юрий. — Оружие у немцев собирал. Мало ли что, вдруг пригодится.

— Думаешь, что эти шестеро — еще не все и немцы могли послать больший отряд?

— Не шестеро, а семеро, — уточнил Теплицын, скидывая себе под ноги три карабина и четыре автомата. — Думаю, что нашу стрельбу могли услышать и еще отряд выслать, чтобы отбить своего «сокола», — кивнул на все еще лежавшего рядом с Шубиным летчика.

— Надо уходить, — заметил Савенков, осматривая темнеющий вокруг них лес.

— Да, надо уходить, — согласился Шубин.

— А с этим как быть? — снова кивнул в сторону пленного Теплицын.

— Возьмем с собой, — категорично заявил Шубин. — Рана у него, похоже, несмертельная. Только вот крови, кажется, много потерял. Но раз сил хватило на меня палкой замахнуться, то жить будет, — усмехнулся он.

— Хороший дрын, — поднял палку Савенков. — Надо бы еще добыть один такой, так и волокуши смастерить можно.

— Сейчас организую! — Теплицын развернулся и направился обратно в ту сторону, из которой только что пришел.

Через минуту он вернулся и принес еще одну палку — немного длиннее и чуть толще. Не говоря друг другу и Шубину ни слова, сибиряки принялись «колдовать», сооружая из палок, запасных снегоступов и ремней, что сняли с немецких автоматов и карабинов, волокуши. Минут через пятнадцать все было готово. Уложили на самодельные сани летчика, предварительно закутав его в шинель, снятую с одного из немецких солдат, и привязав его веревками к волокушам. Шубин помогал им как мог, но в основном всю работу сделали Савенков и Теплицын, а Глебу оставалось только удивляться их сноровке и быстроте, с которой они действовали.

Потопали обратно. Впереди шел Шубин, за ним Теплицын тянул на волокушах раненого немца, прикрывал отход Савенков. Трофейное оружие сложили поверх раненого, чтобы не тащить все на себе и в случае внезапной погони иметь свободные руки. Но погони, на их удачу, не случилось, и уже через два часа после того, как они вышли из лесочка, разведчики добрались до окраины Бильчи.

— Глеб, вставай! Товарищ капитан, да вставайте уже! — слышались Шубину сквозь сон чьи-то голоса, но глаза его не хотели открываться.

— М-м-м, — промычал Шубин, но тут же глаза его открылись, и он резко сел на лежаке. — Что?!

— Глеб, за тобой Женька пришел. Срочно к комбригу тебя требуют, — узнал он голос Зубова. — Астафьева и тебя. Ренат уже снаружи ждет.

— Идемте скорее, товарищ капитан… Велено вас доставить срочно.

Шубин, все еще толком не проснувшийся, повернул голову на голос Жени Баева, адъютанта Слюсаренко.

— Иду, иду! — Он встал и начал натягивать на себя полушубок, которым до этого был укрыт. Взял из рук Зубова протянутую ему ушанку.

— Идемте, по дороге проснетесь, — рассмеялся Баев и выскочил из землянки.

— Что случилось-то? — спросил Шубин у Астафьева, выходя следом за ним и ежась от холода.

— У Жени спроси. Я сам ничего не знаю, — ответил Ренат.

— Мне не велено болтать, — не дожидаясь вопросов, ответил Баев. — Мне и так в прошлый раз влетело, когда я вам про летчика рассказал. Товарищ комбриг мне так и сказал: «Женя, если ты не придержишь свой язык, то быстро окажешься в пехоте». А оно мне надо? Хотя не подумайте чего, — покосился он на Шубина, шагавшего рядом с ним. — Я, если Родине будет надо, и в пехоту пойду.

— А как ты в танковых частях очутился? — поинтересовался Астафьев.

— Я, считай, со школьной скамьи сразу в добровольцы пошел. Не учился нигде и ничему. Полгода в пехоте пробыл, а потом ранило меня. В госпитале отвалялся, меня даже комиссовать хотели, но я уговорил докторов — не комиссуйте, я еще пригожусь Родине. Вот, уговорил… Ну, меня к Захару Карповичу и поставили в адъютанты.

— Отличником небось в школе был? — поинтересовался Ренат.

— Был, — отчего-то смутился Женя. — Но я по складу ума больше в гуманитарных дисциплинах разбирался, чем в технике. Плохой из меня вышел бы танкист.

— Так ты, может, и стихи пишешь? А, Женька? Сознавайся, чего уж, — подмигнул ему Астафьев.

Баев отвернулся и на вопрос не ответил, из чего Шубин сделал вывод, что стихи тот действительно пишет, но сознаваться в этом не хочет. Или стесняется этого своего умения, или думает, что будут над ним смеяться. Астафьев, видимо, тоже пришел к такому же выводу, потому как в дальнейшие расспросы не стал вдаваться и шел до самого штаба молча.

— Немца, так его за ногу, привели? Привели. Документы с самолета принесли? Принесли, — встретил Шубина и Астафьева необычайно возбужденный полковник Слюсаренко.

Сказал и замолчал, вопросительно глядя на разведчиков. Те, не понимая, что от них хотят, переглянулись.

— Ладно, садитесь, поговорим, — махнул Захар Карпович в сторону лавки, которая стояла у него в штабной землянке и служила, в зависимости от обстоятельств, то по прямому назначению, то столом, а то и кроватью.

Глеб и Ренат снова переглянулись и выполнили то ли приказ, то ли просьбу комбрига — сели. Тот подошел к столу, на котором была разложена карта, и долго смотрел на нее, не говоря ни слова, потом подошел к разведчикам и сел рядом с Шубиным.

— Дело, значит, такое. Этого летчика, которого вы третьего дня приволокли, мы в госпиталь определили. Там ему пулю из предплечья вынули, рану обработали. Мы его с майором Першиным допросили сразу после операции, как только он в себя пришел. Кроме того, что у него было в сумке, — Слюсаренко кивнул в сторону стола, видимо имея в виду и карту, разложенную на нем, — он нам еще одну интересную новость поведал. — Захар Карпович замолчал, глядя себе под ноги и о чем-то раздумывая, потом продолжил: — Ну, как поведал. Это уже после допроса было. Ночью за Першиным доктор прислал. Велел прийти и послушать, что пленный летчик в горячечном полубреду говорит. Доктор-то наш немного по-немецки понимает, вот и сообразил, что немец что-то важное может рассказывать…

Слюсаренко нахмурился, глубоко вдохнул, словно собираясь произнести длинную речь, и все-таки выдал ее:

— Андрей Михайлович, значит, и пришел в госпиталь. Мало ли, вдруг и вправду фриц что-то важное рассказывает, чего нам на допросе не сказал. Так вот, майор мне сегодня утром и передал ту новость, что летчик в бреду наговорил. Вернее, это даже не новость, а, как мы поняли, слухи, которые у них по всем частям, в том числе и по их летной части, ходят. Оно и понятно, что он мало знает об этом. Он птица высокого люфтваффе-полета, и у него свои задачи. И то, что там, внизу, на земле, делается, — для него только слухи. Рана, видимо, не так проста оказалась, заражение крови началось. Наш доктор говорит, что руку по самое плечо ампутировать надо, а то помрет. По мне, так и пускай, — вздохнул комбриг. — Но вот там, наверху… — он показал пальцем в потолок и сам для пущей верности посмотрел туда же. — Наше командование считает, что надо бы его, этого летчика, еще раз допросить и подробнее узнать о тех слухах, о которых он в полубреду говорил.

— Так в чем проблема-то? — не выдержал Глеб такого длинного и не очень понятного объяснения командира. — Допросите еще раз. Или он умер?

— Нет, пока еще не умер, жив. Но помрет скоро, это точно. Операцию ему сделали еще утром, руку удалили, но толку от этого никакого, — снова вздохнул Слюсаренко. — Он в себя не приходит. Все так же бредит и, как наш доктор говорит, помрет скоро.

— А что за слухи? — задал вопрос Астафьев.

— Вот мы и подошли к главному, — сказал Слюсаренко и встал. Затем прошел к столу и поманил разведчиков к себе. — Подойдите-ка. Вот, смотрите сюда, — показал он на карте точку. — Это — Хмельники. По словам летчика, где-то на окраинах этих самых Хмельников или неподалеку от них немцы прячут танковый корпус. Прячут, вернее держат в резерве, уже давно, с самой, можно сказать, осени. Причем скрывают машины и солдат не только от нашей воздушной разведки, но даже от своих. Мол, меньше знают, меньше болтать будут. Спрашивается — для чего прячут?

— Понятное дело для чего — чтобы при нашем наступлении ввести эти части в бой в самый неожиданный момент. Например, ударить нам в тыл, — ответил Астафьев, хотя его никто и не спрашивал, и вопрос Слюсаренко задал чисто гипотетический.

— Вот наше командование и я тоже так думаем, — согласно кивнул Захар Карпович. — Вопрос, значит, стоит такой. Вернее, сразу несколько вопросов. Первый — на самом ли деле в районе Хмельников находится засекреченный танковый корпус? Или, может, не один, а два корпуса — этого мы пока не знаем. К тому же неизвестно, правда это или только слухи, запущенные в целях дезинформации. А может, это просто бред раненого летчика. В бреду чего только не наговоришь…

Слюсаренко помолчал, подумал и продолжил:

— Теперь — второе. Если это все-таки правда и секретные танковые части располагаются именно в районе Хмельников, то с какими силами нам придется столкнуться? Сколько и каких танков будет задействовано в операции против нашей танковой армии? Какие цели будут стоять перед ними?

Захар Карпович вопросительно посмотрел на Шубина. Тот понимающе кивнул в ответ на его взгляд и сказал:

— Требуется проверка.

— Да, ребятки, надо бы все проверить, — произнес Слюсаренко, отходя от стола и снова садясь на лавку. — Не сегодня, так завтра — наступать, и сюрпризы от фрицев нам не нужны. Капитан, — постучал он ладонью по скамье, приглашая Шубина сесть рядом, — давай решать, сколько человек тебе надо будет с собой взять, чтобы дойти до Хмельников и все там как есть разузнать.

— М-да… Это называется — пойти туда, не знаю куда, и найти то, не знаю что. — Глеб сел рядом с полковником.

Астафьев остался стоять у стола, изучая карту и что-то рисуя на листке, который он достал из планшета.

— Есть какие-то определенные мысли по поводу, где и как искать? — поинтересовался Слюсаренко у Глеба.

— Помнится, в августе я уже бывал в тех краях, — сказал Шубин. — Как раз перед последним контрнаступлением фашистов на Сташув. Далековато отсюда до Хмельников…

— Далековато, — согласился Слюсаренко. — Около семидесяти километров, если по прямой. А по кривой, со всякими вывертами, и того больше. Но ты не переживай. Мы уже с авиацией предварительно разговаривали. Обещали С-47 ради такого дела выделить. Вас, если что, в район Шидлува доставят, а там уж придется самим.

— Самим, — покрутил головой Шубин. — А обратно как? Тоже самим через весь немецкий тыл?

— Ну, не через весь, а до того места, где вас высадят. А там вас обратно заберут. По рации с нами свяжетесь, и сразу за вами прилетят. Семь человек тебе хватит? — спросил он и тут же быстро добавил: — Это — без радиста. С радистом — восемь будет.

— Двух радистов, — глядя прямо в глаза Слюсаренко, ответил Шубин.

— Зачем тебе столько? — удивился тот.

— Шучу, товарищ гвардии полковник, — усмехнулся Глеб. — Но вместе с радистом не меньше девяти. И только тех, кого сам выберу. Хорошо?

— Ты командир, тебе и решать, — согласился Слюсаренко. — Если честно, Глеб, — нахмурился он, — я бы не хотел, чтобы туда отправился именно ты. Но у меня нет выбора. Ты в моей бригаде — единственный нетанкист, — усмехнулся он и пояснил: — Единственный, кто знает все тонкости разведки в глубоком тылу врага, — я это имел в виду. Мои ребята все больше наскоком на мотоциклах или на танках. Привыкли, понимаешь, к бронетехнике… Мы, танкисты, сам знаешь, разведку в основном боем проводим перед самым наступлением. А ты у нас, можно сказать, — пехота. Не в обиду, конечно, сказано…

— А на что тут обижаться? — пожал плечами Шубин. — Пехота и есть. И я горжусь этим, — усмехнулся он.

— Вот и хорошо, что не обижаешься. — Захар Карпович поднялся и спросил: — Сколько тебе надо времени на сборы? Я вроде как и не тороплю, это время торопит, сам понимаешь.

— Понимаю, — ответил Глеб. — Мне собраться — только подпоясаться. А вот на все остальное, думаю, часа три-четыре уйдет. Нормально?

— Ты, наверное, так и не выспался, — покосился на его несколько помятое после сна лицо Слюсаренко. — Когда вернулся из разведки?

— Нормально. Часа два поспал, и хорошо, — отозвался Шубин. — После войны высплюсь.

— Тогда я созвонюсь со штабом армии, доложу что и как, а они пускай сами насчет самолета решают. Пока погода позволяет, надо лететь.

— Надо, — согласился Глеб. — Разрешите идти? — спросил он полковника, когда к нему подошел Астафьев.

— Идите. Решайте все вопросы, а я к вам Женю пошлю, когда команду сверху получу. А то и сам подойду, — помолчав, добавил Захар Карпович.

Вышли из штаба, и Астафьев спросил:

— Почему ты настоял на девяти? Мне кажется, чем меньше группа, тем проще работать в глубоком тылу. Не так заметно и больше шансов спрятаться и уйти.

Глеб не сразу ответил, он понимал, что в чем-то Ренат прав, но у него, Шубина, были свои соображения насчет того, сколько ему взять с собой человек, и он ответил:

— Три группы по три человека. Радист не в счет. Его надо беречь как зеницу ока. Без него нам и задания не выполнить, и обратно не выбраться.

— Не понял, — произнес Астафьев, обдумывая слова командира. — Почему это нам без радиста задания не выполнить?

Глеб остановился и посмотрел на Рената.

— Ну хорошо. Скажу по-другому. Задание мы выполнили и узнали, где находится секретный танковый корпус. Давно ли он там находится, сколько в нем танков и все такое прочее. А радиста, допустим, мы потеряли. Скажем, в перестрелке. Вот ты умеешь пользоваться рацией?

— Не то чтобы совсем… — неуверенно начал Астафьев, и Глеб прервал его:

— Дальше можешь не продолжать. Это если тебе до своих идти меньше десятка километров и ты уверен на сто процентов, что дойдешь. Тогда еще как-то можно без рации попробовать обойтись. Но даже в этом случае не всегда есть шанс дойти. А что говорить, если ты в глубоком тылу, вокруг враг и необходимо донести важное сообщение до командования? Тут без рации никак не обойтись. Сам умри, но радиста сохрани и сообщение даже ценой своей жизни отошли. Понял логику?

— Понял, — ответил Ренат и некоторое время шел молча. Потом снова спросил: — Толика с собой возьмешь?

— Нет, — несколько резко ответил Шубин, снова остановился и посмотрел на Рената. — Зубова на этот раз я оставлю вместо себя за командира. Беру тебя, из твоего взвода троих и из взвода Любушкина четверых. Плюс радист из штаба… В общем, получается девять человек. Я — десятый. Пока идем, реши, кого с собой взять из твоих орлов. Сам понимаешь, что ребята должны быть не просто хорошими разведчиками, но и выносливыми бойцами. Вот и подумай.

Далее до самого расположения разведроты шли молча, и только когда подошли к землянке, в которой они жили, Глеб сказал:

— Сходи к Игнату и передай ему, чтобы шел ко мне. Не говори только зачем. Сам ему все объясню. Посоветуемся. Чувствую я, что раньше полуночи мы все равно никуда не выдвинемся. И то, если погода не изменится…

Астафьев ушел, а в землянке Глеба встретил хмурый Зубов. Он словно чувствовал, что на этот раз Шубин не возьмет его с собой, и даже не встал со своего лежака, а только спросил:

— Далеко отправляют?

— Далеко, отсюда не видать, — ответил Глеб. Он подошел и сел на край лежака. — Ты останешься за старшего. В случае чего, примешь командование ротой на себя.

По всей вероятности, Зубов ожидал услышать от Шубина все что угодно, но только не это. Он сел, скинул с себя полушубок, которым был укрыт, и спросил:

— А что же Астафьев? Его с собой забираешь?

— Забираю, — коротко ответил Шубин.

— Далеко отправляют?

— К Хмельникам.

— Фью-ю-ю! — присвистнул Зубов. — Далековато. Это пленный чего-то насвистел?

— Вот именно, что насвистел, — вздохнул Шубин. — Теперь вот придется этот его художественный свист идти и проверять. И если все это правда, то…

Он встал и, подойдя к буржуйке, присел перед ней на корточки. Открыл дверцу, подкинул дров, затем встал, взял чайник и вышел из землянки. Через полминуты вернулся и поставил чайник, полный снега, на печку.

— Пожевать есть чего? — спросил он у Зубова, который все так же сидел на лежаке в задумчивой позе, разве что полушубок снова был накинут на плечи.

— Сейчас соображу.

Анатолий встал, и уже через минуту перед Глебом на небольшом, грубо сработанном столе лежали открытая банка тушенки, половина кирпичика черного хлеба и несколько вареных картофелин. Зубов снял со стены висевший на гвоздике мешочек и стал доставать из него завернутые в газету кусок сала и сахар.

— Это все, что есть, — сказал он, выкладывая и эту нехитрую снедь на стол.

— Давай доставай все, что есть, — одобрительно кивнул Шубин. — Сейчас Любушкин с Астафьевым придут. Ужинать будем.

Ренат и Игнат не заставили себя долго ждать.

— Ого, да у вас тут пир горой, — улыбнулся Любушкин, глядя на стол.

— Садись с нами пировать, — пригласил Шубин и первый уселся на ящик из-под снарядов, который служил разведчикам стулом. — Ренат, надо еще один ящик для Игната добыть, — сказал он и потянулся за своим сидором.

Когда все расселись, Шубин достал из мешка фляжку со спиртом и, посмотрев на всю компанию разом, спросил:

— Что это вы так удивленно на меня уставились? Или не на меня, а на фляжку смотрите? — усмехнулся он. — Подставляйте посуду, накапаю понемногу всем. У меня сегодня день рождения, так что немного выпить по этому поводу разрешаю.

— Правда, что ли? — недоверчиво глядя на Шубина, спросил Зубов.

— Правда — что? Что разрешаю выпить или что сегодня мой день рождения?

— Что день рождения, конечно же, — ответил Анатолий.

Глеб загадочно улыбнулся и промолчал. Он разлил по протянутым кружкам спирт и только потом ответил:

— Какая разница, сегодня день моего рождения или не сегодня я родился? Давайте-ка выпьем с вами просто так. Ну или за нашу победу, если вам так уж хочется, чтобы был какой-то повод.

Он встал, следом встали и остальные. Стукнулись кружками, выпили, закусив картофелинами и салом. Какое-то время жевали молча, а потом Зубов как самый нетерпеливый и любопытный из всех все-таки поинтересовался:

— Глеб, и все-таки — в честь чего такое щедрое с твоей стороны предложение? — кивнул он на фляжку.

Шубин пожал плечами и ответил:

— Сам не знаю. Просто подумал, что вот уйдем мы с Астафьевым и не вернемся обратно. И не будет у нас больше такой вот возможности посидеть и просто так, безо всякого на то повода, выпить. Может или не может такое быть? На войне — все может быть…

— То есть дня рождения у тебя сегодня нет? — настойчиво допытывался Зубов.

Вместо ответа на вопрос Глеб сказал:

— Давайте теперь о деле поговорим. Игнат, — посмотрел он на Любушкина, — как я уже намекнул, мы с Астафьевым уходим в разведку. Надолго или нет — не знаю, это уж как получится. Но я просто обязан оставить кого-то вместо себя и вместо Рената. Поэтому как комроты я до моего возвращения назначаю командиром Зубова, а ты, соответственно, остаешься его заместителем вместо Рената. С назначениями вроде все… Теперь — второе. Из твоего взвода, Игнат, я забираю четверых. Савенков, Теплицын… Кого еще порекомендуешь?

— Берите Летицу и Александрова, — предложил Любушкин. — Они с вами, товарищ капитан, уже ходили в разведку. И на снегоступах оба очень даже неплохо ходят. Я лично проверял.

— Снегоступы на этот раз брать не будем, но если честно, то я и сам уже о Савелии и Алексее думал. А что Тарас Бык?

— У Тараса ноги коротковаты, чтобы бегать быстро и по сугробам ходить, — улыбнулся Игнат. — Он хотя силен и вынослив, но не такой шустрый и сообразительный, как Летица и Александров.

— Хорошо. А ты, Ренат, уже надумал, кого с собой возьмешь? — обратился Глеб к Астафьеву.

— Да, надумал. Вальцов, Китаев и Пиня.

— Пиня? — удивленно посмотрел на Астафьева Шубин. — Это что — прозвище?

— Нет, фамилия такая. А зовут Святославом, — ответил Ренат.

— Интересная фамилия. И имя редкое. Старославянское, — заметил Глеб.

— Его отец попом был, — усмехнулся Астафьев, — вот и назвал сына заковыристо.

— Ладно. Как бы там ни было, а дело не в имени и фамилии, а в качествах разведчика. Если ты считаешь, что он подойдет для нашего задания, значит, так оно и есть. Я тебе, Ренат, доверяю. Как и всем вам, — посмотрел он на Зубова и Любушкина. — А теперь я расскажу, что следует, а что не следует брать с собой…

* * *

Через час, провожая своих командиров из землянки для подготовки людей к заданию, Глеб напутствовал Любушкина:

— Ты там ребятам скажи, чтобы не забыли сдать тебе документы и награды. Они, думаю, и сами с усами, но все-таки напомни, мало ли. Чтобы никаких «забыл» потом не было. И как договорились, ничего лишнего с собой не брать. Если надо, то оружие и боеприпасы мы и на месте раздобудем — у немцев одолжим. А прыгать с самолета все-таки проще налегке.

Когда Астафьев и Любушкин ушли, Зубов обратился к Глебу:

— Слушай, командир, вот ты сказал, что у тебя сегодня день рождения. Так вот я хочу тебе подарок сделать…

— Толик, нет у меня сегодня никакого дня рождения, — попробовал отмахнуться Шубин. — Пошутил я. Ну, чтобы повод был. Понимаешь?

— Понимаю — повод. Так вот, я тоже, пока повод есть, хочу сделать тебе подарок… — начал было Зубов, но Глеб снова его прервал:

— Да нет у меня сегодня никакого дня рождения!

— Нет и нет, — согласился Зубов, не отступая от Глеба. — А повод для подарка все равно есть.

— Какой еще повод?

— Ну как же — на задание все-таки уходишь. В глубокий тыл… Мало ли что…

— Типун тебе на язык, — рассмеялся Шубин.

Рассмеялся, хотя и понимал, что Зубов прав и случиться с ним и с его отрядом может все что угодно. Могут вернуться, а могут и не вернуться. И второе — более вероятно, чем первое. Как оно обычно и бывает на войне.

Зубов подошел к своему лежаку и взял с изголовья служивший ему подушкой вещмешок, открыл его и, с минуту пошарив в его недрах, вынул что-то завернутое в тряпицу. Встал и шагнул к Глебу, который, сидя у стола, чистил и смазывал свое оружие.

— Вот, — протянул он ему то, что держал в руке.

— Что это? — посмотрел на него Глеб, принимая из рук завернутый в тряпку предмет.

— Сам посмотри, — буркнул Анатолий и отошел. Но не далеко. Ему было интересно, как отреагирует Шубин на его подарок.

Глеб неторопливо развернул тряпицу и невольно залюбовался лежавшим на его ладони предметом. Это был польский нож в кожаных ножнах. И не простой нож, а охотничий и, судя по вышитым ножнам и инкрустированной позолотой рукоятке, принадлежащий когда-то старинному роду.

Шубин расстегнул ножны, вынул нож и, любуясь сталью и резьбой на рукоятке, заметил:

— Судя по всему, восемнадцатый или девятнадцатый век. Откуда он у тебя? Хотя могу предположить, что это подарок Марты. Так?

— Так, — нехотя ответил Зубов и тут же добавил: — Но я ведь могу распоряжаться своими подарками как захочу. Правда?

— Нет, не можешь, — ответил Шубин. — Женщина подарила тебе, можно сказать, ценную родовую реликвию…

— Чего подарила? — не понял Зубов. — Какую такую реликту?

— Реликвию, — терпеливо поправил его Глеб. — Нож — старинный, а значит, представляет собой музейный экспонат. Но это у нас в Союзе такие вещи обычно в музеях хранятся, а у поляков, наверное, свои правила. Ты хотя бы понял, что это именно старинный нож, а не просто красивая вещь?

— Красивый, да? Олень на рукоятке вырезан и надпись на старопольском, — расплылся в улыбке Зубов, но тут же снова стал серьезным. — Если честно, я как-то не подумал о его музейной ценности. Для меня это просто красивый охотничий нож.

— Разве тебе пани Марта ничего не говорила об этом ноже, когда дарила? — удивился Шубин.

— Как же, сказала. Этот нож, говорит, у нас по мужской линии передается. Но у моего отца сына не было, вот он мне, говорит, и достался. Я тогда у нее спросил: а почему она его первому мужу не отдала?

— И что она ответила? — с интересом посмотрел на него Глеб.

— Ответила, что не любила своего мужа и замуж за него пошла только по настоянию родителей. Богатый он был, вот и выдали за него. У них, у верующих, нельзя ослушаться родителей, а ей тогда всего шестнадцать лет было. Пришлось идти, за кого назначили. Муж-то у Марты на пятнадцать лет был старше ее. Потом умер от болезни какой-то.

— Ничего себе законы, — недоуменно покачал головой Шубин. Он снова вложил нож в ножны, завернул ножны в тряпку и протянул Зубову. — Забери обратно. Подарок, конечно, хороший, но я его принять не могу. Пани Марта спросит тебя, когда вернешься: где нож? И что ты ответишь? Нет, так не пойдет. Вот пригласите меня на свадьбу, а там, так и быть, по обоюдному согласию что хотите, то мне и подарите. Договорились?

— Ладно. — Зубов нехотя взял нож обратно, подошел к лежаку, постоял, потом обернулся и позвал: — Глеб!

Когда тот обернулся, он сказал:

— Если со мной до конца войны что-то случится, то…

— Ничего с тобой не случится, — оборвал его Шубин. — Ты обязан дойти до Берлина и вернуться к Марте и Юдитке. И нечего себя накручивать! Понял?

— Всякое может быть, — пробормотал Зубов, но дальше спорить не стал.

— Слушай, Толик. — Глеб встал и, подойдя к Зубову, обнял его за плечи. — Мы с тобой оба понимаем, что война — она ни тебе, ни мне никаких обещаний не дает. Ты прав — всякое может случиться. И убить могут и меня, и тебя, так что не стоит сейчас ни о чем ни гадать, ни договариваться. Но если тебе от этого будет спокойней, то я могу сейчас обещать тебе только одно. Обещаю, если ты погибнешь, а я буду жив, то этот нож я верну Марте. Хорошо?

Зубов постоял, опустив голову, потом тряхнул головой и ответил:

— Хорошо. А мне больше ничего и не надо.

— Вот и решили. И к этому вопросу больше никогда не возвращаемся. Да? — заглянул Глеб в глаза друга.

— Да, — снова кивнул Зубов и спрятал нож в мешок.

Астафьев вернулся через два часа и сразу же, как только вошел, спросил:

— От комбрига никто не приходил?

— Пока никто, — ответил Шубин. — Значит, не время еще. Что там на улице делается? — в свою очередь поинтересовался он у Рената.

— Да все так же — мороз давит, ветра нет и снег не идет.

— Это хорошо. Если ничего не изменится, то к утру, может, вылетим, — предположил Глеб. — Как там ребята? Готовы?

— Готовы, — ответил Ренат.

— Это вы молодцы, что уже готовы, — в землянку вошли Слюсаренко и Першин. — Вот, Андрея Михайловича с собой привел, — объявил комбриг и добавил: — Радист, который с вами полетит, сейчас в штабе у меня сидит. Самолет обещали примерно, — он посмотрел на циферблат наручных часов, — часа через полтора прислать. А пока давайте кое-какие моменты уточним.

Сели на все те же ящики, расставив их вокруг стола и расстеленной на нем карте.

— Вот, смотрите, — стал показывать на карте и одновременно рассказывать Слюсаренко. — Вот квадрат, куда вы должны будете десантироваться. Это лесистая местность, и немецких частей в этом лесочке нет. По данным нашей летной разведки, некоторые немецкие части стоят вот тут, тут и тут, — показал он. — От того места, где вы должны будете высадиться, до Хмельников будет километров восемнадцать — девятнадцать, не больше. Теперь смотрите внимательно и на свою карту. Ренат, перенесите маршрут, по которому пойдете, — посмотрел он на Астафьева.

Астафьев достал из планшета свою карту разведчика, которую собирался взять с собой и на которой им уже были помечены еще в штабе какие-то точки и линии, и разложил ее на столе поверх карты Шубина. Приготовил красный карандаш.

— Вот так вот и пойдете, обходя основные укрепрайоны противника, — нарисовал пальцем линию Слюсаренко и пояснил: — Черчу по памяти, как мне самому показали, так и вам показываю. Армейская авиаразведка только вчера дополнительные данные получила, так что, считай, совсем свежие сведения будете иметь, — снова посмотрел он на Рената.

Астафьев кивнул и прочертил карандашом линию ровно по тому месту, где только что прошелся палец комбрига.

— В общем, я больше танкист, чем разведчик, — продолжил Слюсаренко, — а ваш непосредственный командир, майор Бабенко, как вы знаете, снова позавчера был отправлен на лечение в тыл. Придется мне, наверное, искать ему постоянную замену, — с некоторым сожалением заметил Захар Карпович. — Но пока вместо него, по совместительству, так сказать, будет Андрей Михайлович.

— Мы так и поняли, когда вы вошли. — Шубин посмотрел на Першина и спросил: — Есть какие-то особые указания по заданию?

— Да, ребятки, есть, — ответил майор. — Задание ваше, как вы и сами это понимаете, очень опасное для вас, но при этом — весьма важное для нашего скорого наступления. И не просто секретное для врага, а такое, что он даже знать не должен, что вы в его тылу ищите то, что он, в свою очередь, считает тайным. Я к чему это все говорю? — Першин внимательным взглядом посмотрел на Шубина и Астафьева. — Рация и, соответственно, радист при ней у вас будут. Но это только на самый крайний случай. То есть воспользоваться рацией вы сможете только в одном случае… — Он многозначительно кивнул, давая понять, что продолжения не последует и разведчики сами должны сообразить, что это за крайний случай.

— Ясно, — сказал Глеб. — На связь мы должны выйти только в том случае, если всей группе будет грозить опасность полного уничтожения. В противном случае пользоваться рацией мы не имеем права, и все сведения, которые нам станут известны, мы должны будем доставить лично.

— Да. Все верно, — подтвердил Першин. — Никаких отметок на карту вы тоже не должны наносить. Карта — это дело такое… Она может попасть в руки врагу. Все должно быть вот тут, — постучал он пальцем по лбу. — И еще… — Першин нахмурился и, опустив голову, замолчал. Он намеренно сделал паузу, чтобы подчеркнуть всю важность того, что сейчас скажет. — И еще, — повторил он. — Никто из группы в случае, если вы будете обнаружены немцами, не должен попасть в плен. Даже раненным. Независимо от того, боец это будет или командир. И — независимо от того, будет этот человек что-то знать о задании или ничего не будет знать. Это понятно? — снова посмотрел он на Шубина и Астафьева.

Разведчики переглянулись.

— Понятно, — ответил Ренат и уточнил: — Рацию, как я понял, тоже необходимо будет уничтожить после передачи сообщения.

— Да, — подтвердил Першин. — Я понимаю, что это осложнит ваше пребывание в тылу врага, но следовать приказу необходимо ради безопасности нашего наступления.

— Думаю, что и безопасности группы тоже, — заметил Шубин. — Немцы наверняка вокруг своего секретного объекта и вообще в районе Хмельников проводят радиопеленгацию эфира.

— Не исключено, — согласился Першин. — Поэтому вы понимаете всю важность задания в условиях тишины в эфире.

— Но как тогда мы сможем передать вам, что задание выполнено и группа готова к тому, чтобы ее забрали? — задал вопрос Астафьев. — Первоначально было…

— Да, — прервал его Першин. — Первоначально было решено, что группа после выполнения задачи свяжется со штабом бригады, а мы в свою очередь — с нашей авиацией. Они направят самолет, чтобы вас забрать. Так было первоначально, но потом в штабе армии решили, что лучше всего будет просто определить день и время, когда за вами вылетит самолет.

— Вообще-то мы не погулять пойдем, — насупился Шубин. — Мы не можем знать, сколько времени займет выполнение задания. Ведь нет определенного места, где искать этот самый секретный немецкий танковый корпус. Мы даже не знаем, есть ли он на самом деле, или это обычная немецкая дезинформация.

— Я понимаю твою тревогу, Глеб. — Смершевец положил Шубину руку на плечо. — Но именно по этой причине и был назначен определенный срок для выполнения задания. Трое суток! — Голос Першина прозвучал в тишине землянки как приговор. — Не знаю как, но тебе, капитан, лучше знать, как вам обернуться за эти трое суток. Самолет прибудет за вами ровно к сроку — час в час, минута в минуту.

Першин отвернулся от пристального взгляда Шубина. Майор понимал, что его слова — это всего лишь слова, приказ командования, который он передал разведчикам. Но он также понимал, что эти слова и этот приказ могут не совпадать с реальностью, с которой столкнется группа Шубина там, глубоко в тылу врага. По сути, это задание могло означать для Глеба и его товарищей поход в одну сторону. Вероятность того, что самолет не за кем будет высылать, была велика.

— Ничего, — прервал молчание Глеб. — Разведка для того и нужна, чтобы брать на себя невыполнимые задачи. Разве мы не рискуем каждый раз, когда идем на задание? Разве мы знаем, когда вернемся обратно и вообще — вернемся ли? — задал он вопрос, который не требовал ответа ни от его командиров, ни от его подчиненных.

Эти слова не были самоутешением. Они были констатацией фактов. Точно такие же аргументы мог на его месте привести любой из сидевших сейчас рядом с ним в этой землянке людей. Даже Слюсаренко. Ведь и он как командир бригады, выполняя ту или иную боевую задачу, не мог знать, как обернется то или иное сражение. Нет, конечно же, ему было несколько проще. Ведь у него уже были определенные данные о противнике, о его силах и возможностях, добытые все той же разведкой. Но и он, и его танкисты все равно не могли быть уверены до конца, что тот или иной танк не будет подбит и сколько людей погибнет в бою.

— В конце концов, три дня — это вполне реальный срок, чтобы выяснить, готовят ли немцы засаду нашей армии в районе Хмельников или нет, — заметил Шубин. — Думаю, что за три дня мы, по крайней мере, сможем найти немецкого офицера, который был бы в курсе этой секретной стратегии его командования.

— Найдем, — согласился с ним Астафьев и улыбнулся такой теплой улыбкой, что напряженность, которая на какое-то короткое время возникла в землянке, прошла и уступила место облегчению.

Через три с половиной часа после разговора в землянке группа Шубина была доставлена на место. Взлетели без всяких помех и происшествий. Самолет летел практически бесшумно и так низко, как только позволяли ему погода и местность. Высадка десанта прошла удачно, хотя двое из разведгруппы никогда прежде не прыгали с парашютом. Их страховали более опытные товарищи, а потому и разброс при приземлении получился не очень большим. Высаживались не в сам лес, а на ровное поле за ним. Может быть, именно поэтому все прошло удачней, чем предполагалось Шубиным первоначально. Еще час ушел на то, чтобы собраться и спрятать в надежном месте в лесу сумки с парашютами.

Перед самым полетом Глеб переговорил с летчиками и определил по карте место, где их будут забирать после выполнения задания.

— Отсчет времени ведите с момента, когда начнется высадка, — объяснял Глебу командир летного экипажа. — На место, где мы вас будем забирать, вы должны будете прибыть хотя бы на несколько минут раньше самолета. Если вас не будет, то ждать вас будем не более получаса, потом улетаем. Все понятно?

— Что тут непонятного? — усмехнулся Глеб. — Зима. И — враг поблизости.

— Вот именно, — кивнул летчик. — Хорошо бы еще, чтобы погода нас не подвела. Так что молитесь, чтобы все получилось, — пошутил он.

Когда вся группа собралась вместе и парашюты были надежно спрятаны, Глеб попросил Астафьева развернуть карту, посмотрел на нее в свете фонарика, затем сказал, обращаясь к Ренату:

— Судя по разведданным, немцев в этом районе нет. Поэтому пойдем по лесу в сторону Хмельников. Сделаем большой крюк, чтобы обойти гмину Яжомбки справа. Далее пройдем между Порембой и Гнойно и выйдем слева от Зрече-Мале. Эта гмина уже практически окраины Хмельников. Оттуда и начнем осмотр местности.

— Пока дойдем, светло уже будет, — заметил кто-то из разведчиков.

— А маскировка тебе зачем? — усмехнулся второй, незнакомый Шубину разведчик.

— Если немцы где-то там спрятали свои танки, то наверняка часовые повсюду натыканы. Они, немцы, тоже не дураки. Небось знают, как охрану секретного объекта нести. Тоже все в маскировку буду одеты. Тогда никакая маскировка тебе, Святослав, не поможет, если нос к носу с немцем столкнешься, — ответил ему первый из говоривших.

— А ты, Китаев, не умничай, — заметил боец по фамилии Пиня. — Я и без тебя знаю, что немец не дурак…

— Хватит вам, — оборвал их перебранку Астафьев. — Будете делать так, как вам командир скажет, поняли? И нечего тут гадать. Тоже мне, гадалки нашлись.

— Естественно, что в светлое время суток мы будем перемещаться только после того, как удостоверимся, что немцев нет поблизости, — заметил Шубин. — Ведете себя так, словно вчера первый день в разведку пришли. Хватит болтать, идемте. Первым идет лейтенант, за ним — Летица, следом — Савенков и Александров, за ними — остальные, и замыкаем группу мы с Теплицыным. О разговорах забыли. Ступаем неслышно, дышим через раз. Все, выполняем приказ!

Часа два, до самого рассвета, передвигались быстро и молча, не останавливаясь на отдых. Когда стало светать, Шубин дал команду остановиться и подошел к Астафьеву.

— Пошли двух своих ребят вперед. Мы, должно быть, уже Гнойно прошли. Пускай посмотрят — так ли это.

— Давай я сам схожу. Мне проще определить будет, — напросился Ренат.

— Иди, — разрешил Шубин. — Разведаешь — и сразу назад, а то как бы немцы не заметили, совсем светло уже.

— Пиня, идем со мной, — позвал Астафьев, и они со Святославом скрылись среди деревьев.

Вернулись через полчаса и доложили:

— Впереди — дорога через поле и справа — какое-то село. Сверился по карте. Похоже, что это Пожоги. Значит, в правильном направлении идем, и пора из леса выходить.

— Пора, но придется немного подождать. Нам сейчас по открытой местности идти, так что надо бы разведать, есть немцы в селе или где-нибудь поблизости. Александров, Летица, Пиня, — подозвал он к себе троих. — Ступайте до Пожогов. Надо посмотреть, есть ли там немцы. Если есть, то придется до темноты ждать, — добавил он, обращаясь к Астафьеву.

Трое разведчиков ушли, остальные остались дожидаться известий. Прошел час, второй…

— Что-то долго их нет, — забеспокоился Ренат. — Может, сходить и посмотреть, тихо в селе или…

— Было бы «или», мы бы об этом уже узнали, — прервал его Шубин.

Он хотел еще что-то сказать, но тут в кустарнике позади него что-то хрустнуло, и он резко оглянулся. Из лесочка, пятясь и глядя куда-то перед собой, вышел радист, споткнулся и, шлепнувшись на «пятую точку», вскрикнул.

— Жданович, ты чего? — подбежал к нему Антип Вальцов.

— Там волки, — указал радист на темнеющий неподалеку густой кустарник. — Много волков, — добавил он, словно извиняясь за свое не очень смелое поведение.

Все посмотрели в ту сторону, куда он указывал. Сначала из-за куста появился один волк. Он был не крупный, средних размеров. Вышел на открытое место, осторожно ступая, чуть пригнув лобастую голову, и встал, глядя желтыми глазами прямо на людей.

— Волчица, — сразу же определил Савенков.

— Сейчас и остальные подтянутся, — дополнил его Теплицын.

Словно услышав их, к волчице, как по команде, вышли еще три волка. За ними, чуть в стороне, мелькнули еще три серо-черные тени.

— Слева еще двое, — предупредил Китаев.

— И справа, кажется, еще трое, — произнес Вальцов, оглянувшись и приметив за деревьями мелькавшие тени.

— Волков нам сейчас только не хватало! — с досадой сплюнул Шубин. — Стрелять нельзя, кричать, чтобы отогнать их подальше, — тоже нет смысла. И вообще… Не много ли их, на нашу беду, тут собралось?

— Голодные, раз в такую большую стаю собрались, — спокойно произнес Теплицын.

— Нет, не очень большая, — возразил ему Савенков тем же спокойным голосом, что и у его товарища. — Двенадцать или тринадцать зверей — это еще не большая стая. Видали и больше.

— Нам, Леня, от этого не легче, — заметил ему Антип Вальцов. — Ты ведь слышал? Стрелять по ним нельзя, шуметь, а тем более пугать головешками — тоже не рекомендовано.

Переговариваясь, разведчики отступали все ближе к командирам. Отступили все, кроме Савенкова и Теплицына.

— И не надо ни в кого стрелять, когда можно просто взять и договориться, — сказал Теплицын. — Волки — они ведь не фашисты какие-нибудь. Они нормальный язык понимают. Надо с ними только поговорить, и они уйдут.

— Ха, и как ты с ними поговоришь? — усмехнулся Жданович. — Ты что же, знаешь их язык? — Он прижался к дереву и выставил перед собой автомат.

— Не вздумай стрелять, — предупредил его Астафьев и показал радисту кулак.

— А если они пойдут на нас в атаку? — спросил Жданович. — Тогда как? Сами же говорите — они голодные! А голодный волк съест кого угодно. Слышали, знаем!

— Не надо стрелять, — поддержал Астафьева Теплицын. — Сказано же — я побеседую с ними. А Савенков мне поможет. Ничего, договоримся… Главное — не делайте резких движений, а то они могут нас неправильно понять.

— Волки, что ли? — для чего-то спросил Вальцов.

— А то кто же, — спокойно произнес Теплицын. — Они, родимые… В общем, стойте на месте и ждите. Все будет хорошо и правильно…

На это радист лишь развел руками, а остальные и вовсе промолчали, не зная, что сказать. Что касается Шубина, то он никогда не общался с волками, у него не было такого опыта, поэтому он тоже только стоял и смотрел, что же произойдет дальше.

Всего на поляне собралось около тринадцати — четырнадцати волков — их число Теплицын и Савенков определили с ходу, опытным взглядом охотника-таежника.

— Конечно, может быть и так, что в кустах притаились и другие волки, но это — вряд ли, — негромко заметил товарищу Теплицын, когда они с Савенковым повернулись в сторону волков и неторопливо стали приближаться к ним. — Когда волки готовятся к атаке, то выходят на открытое место все, сколько бы их ни было в стае.

— Это точно, — так же негромко подтвердил Леонид. — Волк по-своему честный охотник. Лишь бы только они не затеяли свой обычный охотничий трюк — не начали нас с тобой окружать. Тогда туго придется, и без стрельбы не обойтись. А стрелять — нельзя…

— Судя по их поведению, думаю, что не будут окружать, — ответил Юрий Теплицын.

Волки и вправду не двигались с места, а лишь настороженно смотрели на двух вышедших им навстречу людей. Волки не могли понять, для чего эти два человека идут им навстречу, что им нужно и почему они так спокойны, почему не боятся, не убегают, не кричат… Хотя нет, понимали. Эти два человека вели себя так потому, что они их не боялись. Люди были с волками на равных. А когда намеченная жертва волка не боится, он ее не атакует. Голодный волк вышел на охоту, а не на сражение. А охота — это когда жертва тебя боится. Поэтому-то все они стояли, мрачно смотрели на людей и не знали, что им предпринять. Продолжать охотиться или уходить?

Далее все, что наблюдал Шубин и остальные разведчики, происходило будто в сказке. Теплицын и Савенков приблизились к волкам. Они остановились перед ними в пяти или шести шагах — с таким расчетом, чтобы какой-нибудь волк, если вдруг ему вздумается, не мог преодолеть это расстояние одним прыжком. И соответственно, чтобы Теплицыну и Савенкову была возможность уклониться от волчьего прыжка.

— Лучше уходите! — спокойным голосом сказал Теплицын, посмотрев прямо в желтые глаза волчицы. Он сразу определил, что в этой стае она главная и только она будет решать, какую команду давать своим подчиненным. — Сами видите, что мы вас не боимся, — продолжал говорить Юрий спокойно и жестко. — Мы с вами на равных. Так что ступайте. Мы вас не тронем, и вы нас не трогайте.

— Ну, пошли! — таким же спокойным тоном добавил Савенков, так же спокойно глядя прямо в глаза зверей. — Нечего вам тут делать. Вон — неподалеку деревня, туда и ступайте. Или еще куда-нибудь…

Кажется, волки поняли, что сказали им эти два человека. Точно поняли, потому что сначала вглубь леса ушла та самая волчица, которая вышла из зарослей самой первой. Вслед за ней цепочкой потянулись и другие звери. Последним ушел матерый самец — напоследок одарив людей мрачным и подозрительным взглядом.

— Должно быть, арьергард, — усмехнулся Савенков. — Прикрывает отход всей группы… Что ж, все по правилам. Совсем как у людей…

Теплицын и Савенков постояли еще пять минут в расчете на то, что волки, возможно, передумают и вернутся. Но они не вернулись.

— И не вернутся, — сказал Савенков. — Все по правилам…

— Не вернутся, — согласился Теплицын.

Они подошли к ожидавшим их разведчикам.

— Путь свободен, — с усмешкой произнес Савенков. — Мы с ними договорились, и они нас поняли. Отбой тревоге!

— Ну, вы даете! — выдохнул радист. — И как это у вас получилось?

— Обыкновенно получилось. — пожал плечами Теплицын. — Волк — он везде волк, что в Польше, что у нас в Сибири…

— А уж с сибирскими волками мы наобщались вдосталь! — добавил Савенков. — Как и полагается охотникам. Волк — зверь умный, он понимает…

— И все равно! — никак не мог угомониться радист. — Неужто действительно у волков есть свой язык?

— У всякой твари есть свой язык, — сказал Савенков. — Хоть у волков, хоть у людей. И свой язык, и свое понятие. Все, командир, путь свободен. Командуй дальше.

Но Шубин не успел ничего сказать в ответ, потому что за его спиной с дерева сорвалась какая-то птица и, громко хлопая крыльями, полетела вглубь леса. Глеб быстро глянул на реакцию Теплицына, который стоял к нему лицом и должен был видеть, что делается позади него. Тот стоял и спокойно смотрел перед собой, что могло означать только одно — вернулись посланные Глебом разведчики. Не оглядываясь, Глеб ждал, когда они подойдут ближе, и только когда в ту сторону, откуда должны были появиться Пиня и Летица, повернулись все остальные, сказал:

— Насчет командуй дальше… Сейчас и решим, что делать. А Алексей где? — спросил он у пришедших разведчиков.

— Тут он, неподалеку. Остался наблюдать за полем. Мало ли, — ответил Пиня.

По словам разведчиков, в самой гмине стояла немецкая часть. Судя по гаубицам и пушкам — артиллеристы. В округе большого движения не наблюдалось, но пару раз по дороге, ведущей от Пожогов к Зрече-Дуже — соседнему с Зрече-Мале селом, — проезжали крытые грузовики.

— И один раз подвода проехала, полная полицаев, судя по форме, — добавил Летица.

Астафьев развернул карту, что-то посмотрел по ней и спросил у разведчиков:

— Вы о той дороге, что слева от села идет, говорите?

— Ну да, о ней. На другую сторону гмины мы и не ходили, не смотрели, что там, — ответил Святослав Пиня. — Нам туда без надобности, я так понимаю.

— Это ты так понимаешь, — с укоризной посмотрел на него Летица. — Тоже мне, командир нашелся. Мы с Алексеем хотели на ту сторону села сходить, но Пиня заартачился, — пояснил он Астафьеву. — Сказал, что долго, мол, а нас ждут. Да и вообще нам на той стороне делать нечего. Мол, если село обходить слева, то к Зрече-Дуже, а значит, и к Зрече-Мале ближе будет.

Астафьев не ответил на возмущенные слова Савелия и только посмотрел на Шубина. Он — командир, и ему решать, по какому пути группа пойдет.

Глеб опять склонился над картой и несколько минут молчал, раздумывая, потом, вздохнув, сказал:

— Через поле напрямик мы не пойдем. Хотя эта дорога и разведана и немцы были замечены только в самой гмине, нам все-таки лучше до сумерек поостеречься и на открытое место не выходить. Десять человек — это все-таки не три человека. Десятерых всегда заметнее и слышнее, чем троих. Поэтому я решаю так. — Шубин провел по карте пальцем. — Чтобы нам не сидеть на одном месте и не ждать темноты, пройдем по леску дальше. Попробуем зайти и осмотреть Зрече-Дуже справа. Время у нас на такие маневры пока есть.

— Это правильно, — заметил Летица. — Нечего сидеть и мерзнуть на одном месте, если есть возможность размяться.

— А завтракать разве мы сегодня не будем? — поинтересовался Жданович.

— Митяй, тебе бы все жевать, — усмехнулся Антип Вальцов, который давно знал Ждановича и которого приставили к радисту, чтобы берег его от случайностей и немецких пуль. — Ты, сколько я тебя знаю, всегда есть хочешь, да только вот не в коня корм отчего-то, — поддел он худого Дмитрия.

— Не в коня корм… — проворчал радист. — Ну да! Детдомовский я, — пояснил он, повернувшись к Шубину и Астафьеву. — Меня, беспризорника, в свое время на улице подобрали и в детский приют определили… Мне всего пять лет тогда и было. Чуть не помер на улице с голодухи. Вот — до сих пор последствия. Желудок, если не съем чего-нибудь, сразу болеть начинает, да так, что хоть караул кричи. А тут эти волки еще… — непонятно к чему добавил он.

— Ладно. Раз такое дело, то доставайте сухпаек, и поедим. Но только по-быстрому! — разрешил Глеб. — У голодного разведчика, тем более радиста, — подмигнул он Ждановичу, — в животе так урчать начнет, что немец его враз рассекретит, как бы он ни старался замаскироваться. Правильно говорю?

— Это точно, — радостно согласился с Шубиным радист и, сдернув с плеча мешок, стал его развязывать.

— Я схожу к Александрову? — вопросительно посмотрел на Шубина Летица.

— Иди, — позволил тот. — Минут через десять и мы к вам подтянемся. А пока перекусываем, хочу поделиться с вами дальнейшим планом действий. Так что давайте подсаживайтесь ближе и держите ушки на макушке.

Обычно, когда отряд разведчиков идет в тыл врага, обо всех подробностях задания знают лишь командир и тот, кто должен будет в случае нужды замещать его. Остальные бойцы лишь выполняют тот или иной приказ, который следует от командира по ходу действия. Нет, общую задачу разведчики всегда знают, без этого никак. Речь о частностях и нюансах. Вот и теперь никто из бойцов точно не мог сказать, в чем заключается, так сказать, их пошаговая миссия. Не могли сказать, для какой цели они были заброшены так далеко в немецкий тыл. Они, конечно, могли догадываться, что их задание связано или с глубинной разведкой, или с диверсией, но только догадываться.

Теперь же Глеб решил, что он как командир должен кое-что объяснить своей группе. Расскажет в общих чертах, что им предстоит сделать, куда пойти и что выяснить.

— В общем, так. Цель нашего задания я вам открыть не могу по известным причинам, — начал Шубин. — Но вот детали… Нам с вами предстоит пройти незамеченными в Хмельники и прихватить там какого-нибудь немецкого офицера. Желательно — чином повыше, и чтобы он имел отношение к танковым войскам. Поясняю сразу, для чего я это говорю настолько подробно. — Глеб снова развернул карту и положил ее так, чтобы она была видна всем. Нам нужен «язык», который знает или хотя бы обладает частичной информацией обо всех танковых частях, которые могут находиться в этом районе, — показал он на карте окрестности вокруг Хмельников. — Особенно, вот здесь. — Шубин обвел карандашом место, о котором говорил.

— Я так понял, что мы ищем что-то конкретное в этом районе? — задал вопрос Летица. — Какую-то конкретную часть?

Шубин не ответил на вопрос Савелия, но так многозначительно посмотрел на него, что всем стало и без слов понятно, что именно об этом и вел речь их командир. Дальнейших вопросов не последовало, и Глеб продолжил:

— Теперь объясню, почему я предложил подойти к городу не так, как планировал раньше, то есть обойдя Зрече-Дуже и Зрече-Мале слева. И дело даже не в том, что тогда нам придется дожидаться темного времени суток и терять время. Хотя и это тоже повлияло на мое решение поменять направление. Дело вот в чем. Как я понял из данных разведки, которые сейчас услышал, обходить обе эти гмины, как мы и раньше хотели, слева — безопасно, и больших частей у немцев в этой стороне нет. А раз их нет, то стоит пойти другим путем и разведать, нет ли усиленной охраны с другой стороны этих сел.

— Могу сказать? — поднял руку Теплицын.

— Давай, — разрешил Шубин.

— То есть получается, что обходить села с левой стороны в сторону Хмельников — безопасно, значит, у немцев на этом краю никаких таких больших подразделений нет. Так?

— Так, — кивнул Глеб.

— А раз нет, значит, стоит проверить и другой путь к городу. И если там будет охрана, то…

— То остальное нам и так все будет понятно, — прервал его Астафьев.

— Но в город мы все равно пойдем, даже если на охрану наткнемся? — поинтересовался молчавший до сих пор Сергей Китаев.

— А вот если наткнемся, тогда и будет видно, — ответил Астафьев. — Правильно я говорю? — спросил он у Шубина.

— Угу, — не открывая рта, промычал Глеб, потому что в этот момент жевал галету с вяленым мясом.

— Еще есть вопросы? — поинтересовался Астафьев, обводя взглядом разведчиков.

Но вопросов больше не последовало. Да и что было толку их задавать, когда и так все было ясно: группа ищет что-то такое, что немцы крепко охраняют и о чем не смогла узнать наша летная разведка.

И снова разведчики шли лесом, стараясь не выходить к его краю, как можно чаще сверяясь по разным приметам на местности и компасу, чтобы не проскочить мимо и свернуть в нужном месте. Шли около часа, пока Глеб не решил снова послать вперед разведку.

— Теперь мы сделали явный крюк и наверняка находимся правее Зрече-Дуже, примерно в паре километров от гмины. Судя по карте, село находится напротив холма, который начинается как раз возле самого лесочка, — сказал он, посмотрев в очередной раз на карту и прикинув расстояние, которое они прошли.

— Китаев, Савенков, Теплицын, — определил Астафьев тех, кто должен был пойти в разведку на этот раз.

Разведчики, не говоря ни слова, ушли. Остальным оставалось только дожидаться их возвращения. Которое, впрочем, не заставило себя долго ждать. Первым вернулся Сергей Китаев и, подойдя совсем близко к Шубину, негромко доложил:

— В полукилометре от нас стоит часовой. Вернее — двое. Мы наткнулись на них, как только вышли из леса. Немцы, оба в маскировочных комбинезонах. Сразу среди снега мы их не приметили. Хорошо, что Савенков, который шел первым, вовремя притормозил и нам сигнал подал. Мы сразу за деревьями укрылись. Ребята меня отправили доложить, а сами остались понаблюдать. Хотят посмотреть, есть ли еще охрана поблизости.

— Далеко до холма от того места, куда вы вышли? — спросил Шубин.

— Совсем рядом с холмом. Считай, что лес с этим холмом соединяется густым кустарником и редкими деревцами. Немецкий «секрет» как раз за одним из таких кустарников и притаился. Говорю же, если бы не Савельев, они бы нас точно увидели, — ответил разведчик.

— Ясно, — кивнул Шубин и попросил Китаева: — Нарисуй-ка мне, где точно засели немцы.

Сергей Китаев поднял лежавший рядом прут и, присев на корточки, быстро нарисовал на снегу примерную картинку местности. Потом, показав на рисунок кустов слева от изображения холма, сказал:

— Вот тут они и сидят, лицом в нашу сторону.

Глеб задумался, решая, как ему быть. Но тут к ним на полянку вышли Теплицын и Савенков. Они подошли как можно ближе к Шубину, и только тогда Теплицын негромко сказал:

— Сдается нам с Леней, что пройти в этом месте к городу мы не сможем. По-любому придется идти вдоль холма. Хоть перед ним, хоть в обход, а все равно холм не минуешь. Мы проверили — похоже на то, что охрана у немцев там через каждые двести метров понатыкана.

— Серьезно… — посмотрел на Шубина Астафьев. — Значит, и охраняют что-то серьезное. А иначе для чего этот частокол?

Глеб кивнул и сказал:

— Придется повременить с Хмельниками. Проверим, что немцы прячут в районе холма. Кстати, очень даже удобное место, чтобы что-то там прятать.

— Удобное, — ответил Астафьев. — Согласен — надо задержаться. Но опять же, думаю, что лучше действовать, когда стемнеет.

— Действовать — да. Но и сейчас нечего рассиживаться. Попробуем обойти холм вокруг и посмотреть, пока светло, насколько все тут у немцев серьезно.

Решили разбиться на две группы по пять человек и, если получится, обойти холм с двух сторон. Одна группа при этом могла легко обойти возвышенность под прикрытием деревьев, тогда как другой группе надо было попытаться двигаться со стороны открытой местности.

Снова была разложена карта, и Астафьев с Глебом склонились над ней.

— Возьмешь с собой Летицу, Савенкова и Вальцова со Ждановичем. Вам будет проще по лесу обойти холм с правой стороны. Проверите все и вернетесь на это самое место. Я забираю остальных, и мы идем по полю — между холмом и гминой Зрече-Дуже. Заодно проверим, что в самом селе делается. Вернетесь раньше — ждите нас. Думаю, что к темноте вернемся. Если нет… тогда сам как командир будешь решать, что вам делать дальше. Понятно?

— Понятно, — нахмурившись и не желая даже думать о такой перспективе, ответил Астафьев.

Первыми пошли он со своей группой. Глеб дождался, когда замыкавший группу Летица скроется за деревьями, затем повернулся к оставшимся разведчикам, посмотрел всем по очереди в глаза и, ничего не сказав, первым направился в сторону, из которой не так давно вернулись Савенков и Теплицын. За ним потянулись остальные — Александров, Китаев, Пиня и замыкающим — Теплицын.

Глеб отлично помнил то место, которое нарисовал ему на снегу Китаев, то есть место, где притаился немецкий «секрет», а потому решил, что выходить из леса ему самому и его группе нужно будет ближе к деревне, а не к холму.

Прошли с полкилометра и наткнулись на неширокую, укатанную колею, уходившую одним концом в глубину леса, а другим в сторону выхода из леса и, похоже, ведущую до самой гмины.

— Дорога — это плохо, — заметил Теплицын.

— Почему? — не понял Пиня.

— Есть большой шанс наткнуться…

Он не договорил, поднял руку, давая знак стоять всем тихо, и прислушался. Потом посмотрел на Шубина. Тот понял его и кивнул. Он тоже услышал скрип полозьев и какой-то негромкий, пока еще отдаленный звук, похожий на человеческие голоса. Шубин жестом подозвал к себе Теплицына и Александрова.

— Прячемся. Если это мирные, то пропускаем, а если немцы, то дам знать, что делать. Посмотрим по обстановке, как действовать дальше.

Рассыпались в стороны и затаились с обеих сторон от дороги — кто за деревом, кто залег в снег за куст. Минуты через три из-за деревьев появились сани. Вернее, розвальни, как их называли в русских селеньях, а как называют здесь — этого разведчики не знали, да и какая была разница? Низкие, со скрипучими полозьями, их еле-еле тащила лохматая и худая лошаденка. Управлял ею одетый в форму полицая молодой, практически мальчишка, поляк. Позади него, развалившись, сидели еще трое — постарше на вид. Два полицая и один крестьянин — видимо, хозяин лошади.

Полицаи, судя по их раскрасневшимся лицам, громким голосам и несвязной речи, были крепко выпившие. Когда розвальни приблизились достаточно близко к разведчикам, Шубину стало понятно, что двое полицаев в санях задирают крестьянина, смеются над ним и над его лошадью. Мужчина с вислыми усами и грустным выражением лица в основном молчал и только изредка пытался что-то говорить.

— Гжегож, где ты взял такую ретивую лошадь? — смеялся молодой полицай, управляющий лошаденкой. — Твоя кляча тащится тише моей восьмидесятилетней бабки.

При этих словах он так стеганул конягу, что та от боли присела на задние ноги и чуть не завалила розвальни на бок.

— Не бей ты ее так, — взмолился крестьянин. — Помрет скотина, не дай бог, и придется вам пешком обратно по сугробам идти.

— Еще чего — пешком! — рассмеялся один из полицаев, сидевший рядом с мужчиной. — А как ты думаешь, Гжегож, зачем мы тебя с собой взяли? Вот сдохнет твоя кляча, так мы тебя запряжем вместо нее. Ты нас вместе с дровами и потянешь до самой гмины. — И все трое полицаев засмеялись.

Глеб посмотрел в сторону Теплицына, достал нож и, кивнув, сделал жест, который в разведке обозначал нападение. Теплицын, в свою очередь, также достал нож и нашел взглядом Александрова, который оставался на другой стороне дороги.

Сани протащились мимо того места, где прятались разведчики, но отъехать далеко не успели. Неожиданно перед лошадью, как из-под земли, а вернее, как из-под снега, вырос человек в белом одеянии и с автоматом, направленным на сидевших в розвальнях людей.

— Хальт! — крикнул человек. — Хенде хох!

Понятно, что ничего такого полицаи, да и крестьянин тоже, не ожидали, но все четверо дружно подняли руки.

— Эй, Ганс! — воскликнул молодой польский полицай, обращаясь к человеку и принимая Пиню (а это был именно он) за немецкого охранника. — Ты что же, не видишь — мы ведь свои! Полиция, полиция! — старательно выговаривал он слова и попытался показать на знак, который был у него на шинели.

Но Пиня, выполняя свою часть миссии, молча повел автоматом в сторону полицая, и тот снова поднял руки — еще выше, чем в первый раз. Дальше все события развивались настолько неожиданно для поляков, что никто из полицаев не успел даже сообразить, что же, собственно, произошло. Возле розвальней появились еще несколько человек в белом и с автоматами, но стрелять они не стали, а молча накинулись на полицаев, и уже через каких-то тридцать секунд те лежали мертвыми на снегу, а крестьянин, закрыв голову руками, упал лицом на дно розвальней.

Подошедший к нему Шубин услышал, как тот читает какую-то молитву. Похлопав мужичка по спине, Глеб сказал ему по-польски:

— Вставай, добрый человек! Чего ты испугался? Мы мирных людей не трогаем. Мы воюем с немцами, а не с мирными людьми.

— Партизаны? — удивленно подняв голову, но все еще окончательно не веря, спросил мужчина, которого немцы называли Гжегожем.

— Советская разведка, — ответил Шубин и внимательно посмотрел прямо в глаза крестьянину, стараясь определить, какова будет его реакция на столь неожиданные слова.

— Совьеты? — удивился поляк, а затем, уже с какой-то тайной надеждой в голосе, словно не веря, повторил: — Совьеты?

— Советы, Советы, — усмехнулся Пиня, стоявший рядом с Шубиным.

И тут произошло нечто, чего ни Шубин, ни остальные разведчики никак не ожидали. Мужчина вскочил на ноги и бросился обнимать всех по очереди. Из глаз его текли слезы, а сам он не переставал при этом повторять: «Совьеты, Совьеты». Потом, обращаясь к Шубину, быстро-быстро стал что-то говорить по-польски.

— Что он говорит? — поинтересовался Теплицын.

— Говорит, что рад нам. Мы, вернее, наша армия скоро придет и освободит его гмину, — стал переводить Глеб слова поляка. — Житья, говорит, нет от фрицев и полицаев. Вот — единственную лошаденку реквизировали. Еще говорит, что один его сын в партизаны ушел, а его самого немцы хотели повесить за это. Но его младший сын, Лукаш, спас отца. Он сказал, что пойдет в полицаи, только бы отца в покое оставили. И пошел. А ему всего-то пятнадцать лет. Какой из него полицай? Но немцы берут в полицаи всех, кто только захочет. И кто не хочет — тех тоже берут. Грозят расстрелом, если кто-то не согласится.

— Вот ведь гады, — покачал головой Пиня. — Одно слово — фашисты!

— Погоди, отец, — остановил поляка Шубин, обращаясь к нему на польском языке. — Ты нам вот что лучше скажи. Много немцев в вашей гмине? И еще — что это за холм, который немцы охраняют?

— Немцев? Нет, самих немцев немного, — торопливо стал объяснять крестьянин, вытирая глаза рукавом. — Какие-то артиллеристы, и те только на одном краю села. Зато свои, поляки, то есть полицаи, — тех много в гмине. Почти в каждой хате расквартированы. А насчет холма точно сказать не могу, потому что не знаю. По селам слухи ходят, что немцы там какую-то пещеру вырыли и в ней секретное оружие держат. Чтобы, значит, против Советов, то есть против вашей армии, из него стрелять, когда время придет. Так говорят люди, — развел он руками. — А что на самом деле немцы там охраняют, о том никто не знает. Они никого туда не подпускают. Месяц назад двое из гмины по нечаянности туда забрели, так немцы их застрелили.

Глеб, выслушав поляка, задумался. Затем осмотрелся, обратил внимание на лежавших на снегу полицаев и просветлел лицом. В голову ему пришла идея. Неожиданная, необычная, но вместе с тем заманчивая.

Он отвел Теплицына и Александрова в сторону и сказал:

— Вот что я думаю… Поедем к гмине на лошадке. Вернее, прокатимся вокруг холма. Но надо будет переодеться в их одежду, — кивнул он на мертвых полицейских.

— Можно и прокатиться, — улыбнулся Теплицын, догадываясь, какая мысль пришла в голову командиру. — Ничего, что в крови шинельки-то?

— Ничего, авось обойдется, — ответил Шубин. — Мы близко к немцам подъезжать не будем, а издалека — они и не заметят. Красная кровь на черном сукне не слишком заметна. — Он помолчал и продолжил: — Нам бы определиться с немецкими постами, чтобы по темноте потом лучше можно было ориентироваться.

Глеб повернулся к поляку и спросил:

— Гжегож, ты нам свою лошадку на время не одолжишь?

— Как так — одолжишь? — не понял крестьянин. — А я как же? Да и вернуться обратно без дров я никак не могу. Да и без этих, — он указал на трупы полицаев, — как мне вернуться обратно? Меня спросят — где они? И что мне делать? Что говорить?

— Да, мы как-то об этом не подумали, — озадачился Шубин. — Вы, ребята, пока что этих троих раздевайте, — приказал он разведчикам, — а я с Гжегожем подумаю, как нам лучше сделать, чтобы не подвести его под монастырь и не дать повода полицаям и немцам думать, что это он убил полицаев.

Разведчики принялись раздевать убитых полицаев, а Шубин спросил у поляка:

— Вы, как я понял, за дровами ехали?

— Да, за дровами. Закончились у меня в доме дрова, весь запас вышел. Ну, как вышел? Мне одному хватило бы на всю зиму. Да вот… Ко мне пару недель назад вот эти трое заявились и говорят, что у меня будут теперь жить. А как откажешь? Они — власть и сила… Ну и поселились. Мало того что все из погреба вынесли и съели, так еще и дрова в обмен на бимбер менять повадились. Бимбер — это наша местная самогонка, если пан не знает.

— Знаю, — улыбнулся Шубин.

— Вот и пришлось сегодня ехать, — пожаловался Гжегож.

— А по этой дороге, значит, в лес только за дровами ездят?

— Нет, не только за дровами, — покачал головой поляк. — Дорога через лесок к хутору ведет. А на хуторе с недавних пор староста нашей гмины поселился. Хозяев хутора, уж не знаю, за какую провинность, немцы убили, а хутор — остался. Богатый, ладный хутор. Зажиточными были те хозяева, которых убили… Да… Вот он, староста, туда и перебрался. Теперь вроде это как бы его хутор. А в гмину он только раз в неделю наведывается. Так вот…

— Очень хорошо, — одобрительно покивал Шубин. — А вот если бы твои постояльцы вдруг решили к вашему старосте нагрянуть — может такое быть?

Крестьянин задумался, потом с сомнением пожал плечами:

— Вряд ли. Староста наш — человек серьезный, с этакими шелудивыми псами, какими были эти полицаи, — кивнул он на убитых, — водиться не станет. К нему все больше немецкие офицеры наведываются. А если кто из поляков, то чином повыше этих, — снова кивнул он в сторону убитых полицаев.

— А если по пьянке они решат вдруг к нему заехать? Ну, там, мало ли по какому делу? Допустим, разжиться бимбером?..

— Разве что так… — улыбнулся поляк, сообразив наконец, куда клонит Шубин. — Могут заехать, чтобы бимбером разжиться. Точно! С пьяных — что взять. У старосты всегда бимбер на продажу есть. Хороший самогон, не такое пойло, что у нас в селе барышники продают. Об этом у нас все знают. Но староста им только продал бы, а сам бы пить с ними не стал, — заметил Гжегож. — Где бы они успели напиться?

— Ну, так они с этим самогоном еще куда-нибудь могли заехать. Друзья ведь у них есть в гмине?

— Да у таких, как они, все друзья, кто им наливает. Не повезло мне. — Гжегож покачал головой. — У всех соседей постояльцы как постояльцы, а мне вот пьянь разная досталась. Мало того что не платят, так еще и все продукты поели и из дому вещи хорошие повынесли в обмен на бимбер. Дрова вот… — снова начал жаловаться поляк.

— Ладно, отец, давай сделаем так, — немного подумав, сказал Шубин. — Сейчас мы тебе по-быстрому поможем с дровами и хворостом, а ты нас потом покатаешь. Мы переоденемся в полицейскую одежку, и ты нас вдоль холма на лошаденке прокатишь. Не торопясь, с остановками…

— Так нет дороги-то вдоль холма. Зона там запретная, — в недоумении уставился Гжегож на Глеба. — Немцы, если кто к холму близко приблизится, сразу безо всякого предупреждения стреляют. Самих-то не видать, где сидят, а стреляют. Говорю же — в декабре вот так двух селян пристрелили. И еще — одну тетку полуслепую, которая сама не заметила, как к холму подошла. Плохо видела, вот и подошла. Ну, застрелили и ее…

— Ты же говоришь, что там дороги нет. Как же те двое селян смогли подойти близко к холму? — не понял Шубин. — По бездорожью, что ли? По глубокому снегу?

— Так это сейчас нет, а в начале декабря еще была дорога. И осенью была, и летом была, — стал перечислять поляк.

— Да понял, я понял, — остановил его Глеб. — То есть дорогу потом замело, потому что по ней никто не ездил и не ходил. Все боялись, что немцы их убьют. Так?

— Так, так, — закивал поляк. — Все так, пан, и было. Никто не ездил и не ходил. Все боялись. И сейчас боятся.

— Так почему же ты мне сразу об этом не рассказал? — вздохнул Шубин.

— Не спрашивал пан, вот я и не рассказал, — резонно заметил Гжегож.

— Ну ладно… Никто не ходил и не ездил, а мы поедем. Заодно тебе и отговорка будет насчет твоих постояльцев. Скажешь, что они тебе велели ехать в сторону холма и их застрелили немцы, а ты, значит, еле успел уехать. А будут спрашивать, где тела, скажешь, что полицаи по пьяни решили, что на них партизаны напали, слезли с саней и стали отстреливаться. Где-то у холма и лежат… — наставлял Гжегожа Шубин.

Гжегож кивал, прислушиваясь к словам Шубина, запоминал. Потом сказал:

— Мне кажется, эта история получше будет, чем идея со старостой. А ну как дознаются, что они к нему не приезжали! Тогда мне точно головы не сносить.

— Ну, тогда ты нас по дороге вдоль гмины покатай. Я тебе скажу, как ехать, куда и с какой скоростью… Да ты не бойся, все нормально будет. Нам бы местность осмотреть, а потом назад нас привезешь и свободен. Добро?

— Так я не против, только бы… — начал было говорить поляк, но Глеб его успокоил.

Положил ему руку на плечо и сказал:

— Ничего, отец, скоро уже некого будет бояться.

К тому времени, когда стемнело, вся группа Шубина снова собралась вместе. Астафьев рассказал Глебу, о чем им удалось разузнать.

— Никого мы в самом лесу не встретили, — сказал он. — Разве что Савенков следы волков опять обнаружил, да одна скандальная белка в Ждановича шишкой кинула, — рассмеялся Ренат. — Если «языка» брать, то лучше, конечно, со стороны леса заходить. Мы с Савелием и Леонидом все посты, которые обнаружили, на бумаге обозначили, — показал Астафьев Глебу лист бумаги с нарисованным на нем холмом и точками вдоль него, обозначавшими немецкие посты.

Шубин, изучив рисунок, одобрительно кивнул и сказал:

— Все, как мы и предполагали. Посты расставлены примерно в двухстах метрах друг от друга. И если на один из них будет нападение, то остальные смогут быстро прийти на помощь. Все понятно.

— А как у вас? — спросил Астафьев.

— У нас с разведкой не очень удачно сложилось, — ответил Шубин. — Несмотря на то что нам помог случай, близко к холму, со стороны гмины, мы так и не смогли подобраться.

Глеб рассказал о встрече с полицаями и Гжегожем и закончил рассказ словами:

— Мы хотя и проехали с ним на его розвальнях по дороге вдоль села, но близко к холму не получилось подобраться. Думаю, что и со стороны гмины — так же, как и со стороны леса, — у немцев «секреты» через каждые двести метров.

— Мне кажется, что это как раз то, что мы ищем. Я прав? — вопросительно посмотрел на Глеба Астафьев.

— Что-то уж очень быстро и просто у нас получилось, — скептически заметил Глеб. — Как бы нам не ошибиться. Я попросил кое о чем нашего нового знакомого. Он обещал разузнать, что за объект немцы охраняют. Но надежды на него у меня мало. Гжегож — не тот, кто умеет выпытывать тайны. Да и не у кого ему их выпытывать в селе. Похоже, никто ничего толком не знает. Так, одни лишь догадки. С его слов я понял, что и немцы, и поляки, части которых стоят в гмине, не в курсе того, что прячут у холма или в самом холме. Говорят, что секретное оружие, а вот какое — никто не знает.

— Может, снова тяжелые «Тигры» решили против нас применить?

— Может, и так. Но, опять же, сколько? Какое количество? Холм не такой и маленький, а судя по тому, что рассказал Гжегож, немцы еще с осени к нему никого близко не подпускают.

— Не понимаю, как можно спрятать танковый корпус так, чтобы никто об этом не знал? — удивился Ренат. — Это ведь не десяток машин, а около двух сотен.

— Не обязательно, — возразил Шубин. — В танковый корпус входят не только бронетанковые машины, но и самоходные гаубицы. Ну и всякая прочая вспомогательная техника… И потом, вполне вероятно, что немцы специально распускают слухи о каком-то невероятном количестве спрятанной техники. Аккуратно распускают, со смыслом. Бойтесь, мол, и трепещите, и не вздумайте наступать. Или, может, они сами собираются наступать. В нужное время и в нужном направлении… Я склоняюсь к мысли, что немцы могут спрятать в холме не больше шестидесяти танков или семьдесят… Если прикинуть размеры холма, то вполне вероятно, что прячут они в нем и вокруг него не больше двух батальонов.

— Машинами? — скептически переспросил Астафьев.

— Машинами, — кивнул Шубин.

— Но это около ста пятидесяти машин. Вместе с самоходками и броневиками.

— Вполне может быть и так. Может, и сто пятьдесят… Но не больше. Сам подумай — где им тут двести танков спрятать?

— Наступление одними только танками не ведется, — заметил Астафьев. — Нужны еще артиллерия и пехота.

— Какие-то артиллеристы обосновались в гмине, — сказал Шубин. — Так Гжегож говорил. А вот что касается пехоты… Тут надо подумать. Поискать нам надо пехоту. Но этим мы займемся немного позже. Скажем, завтра. А сегодня у нас другая задача. Надо нам с тобой продумать, как пробраться поближе к этому холму и выяснить…

Глеб не договорил. К ним с Астафьевым подбежал Теплицын, которого они вместе с Савельевым отправляли в дозор, и сообщил:

— Товарищ капитан, над холмом курит дымок и слышны какие-то звуки.

— Что значит — какие-то звуки? — переспросил Шубин. — Нельзя ли точнее?

— Похожи на глухие звуки моторов. Но я не уверен, — подумав, ответил Юрий. — А не уверен, потому что очень уж эти звуки тихие. Можно сказать, еле слышные, словно из-под земли раздаются. Знаете, такие звуки, какие иногда бывают, когда вулкан ворчит, просыпаясь.

— Нет, не знаю, — покачал головой Глеб. — Никогда не слышал, как ворчит вулкан. Но ты ведь, кажется, у нас геологом какое-то время работал?

— Было дело по молодости, еще в институте, — ответил Теплицын.

— Похоже, что немцы действительно в холме что-то вырыли, — вступил в разговор Астафьев. — Какую-то громадную нишу. И что-то там спрятали.

— Не обязательно в холме, — задумчиво ответил Глеб. — Сами немцы большую пещеру в холме не стали бы рыть, а согнали бы для такого дела окрестный народ или взрывали бы землю… Но, кажется, никаких земляных работ тут не было. Никто ничего нам об этом не говорил. Надо подумать.

— Немцы могли и не привлекать к рытью местных крестьян, — заметил Теплицын. — Вполне вероятно, что для этого они использовали или военнопленных, или заключенных из местного лагеря. Обычное дело…

— Может, и так, — согласился Глеб. — Об этом, если честно, я совсем не подумал. Вот только рыть одну пещеру, чтобы в ней спрятать целую кучу техники, — не совсем удачная идея.

Он немного помолчал, собираясь с мыслями, затем продолжил:

— Со стороны поля, скорее всего, у немцев в качестве заграждения расставлены мины. Селяне после того, как несколько мирных человек были убиты, к холму не сунутся. Мины если и расставлены, то только против нашей пехоты, которая может прорваться сюда во время наступления. А это значит… Это значит, что правильно мы думаем. Очень может быть, что именно тут, возле холма или в самом холме, немцы прячут свою технику, которую намерены использовать против нас. Танкам противопехотные мины ничего сделать не смогут, а вот когда зайдет пехота, тут-то все и начнется…

— Глеб, да чего гадать-то? — прервал его Астафьев. — Возьмем «языка» и все у него разузнаем.

— Я тоже об этом подумал. Поэтому сделаем так. Ты, Теплицын, возьмешь с собой Савенкова и еще кого-нибудь — ну, хотя бы Пиню. Попробуете пройти мимо часовых поближе к холму и разузнать поточнее, что там за дымок и что за подземные звуки. Если получится, то и прихватите с собой кого-нибудь из часовых. Но на рожон не лезьте. Я сказал — если получится. Нельзя, чтобы немец узнал, что вокруг холма кто-то, кроме волков, бродит. Все понятно?

— Понятно, — ответил Юрий и уточнил: — Нам со стороны леса пройти?

— Да, пойдете тем же путем, каким днем ходила группа лейтенанта. Все, выполняйте.

Теплицын ушел, и Глеб, обращаясь к Астафьеву, сказал:

— Останешься за старшего. Я возьму с собой Александрова и тоже попробую подобраться к холму поближе, но уже с другой стороны. Думается мне, что со стороны деревни бдительность у немцев несколько выше, чем со стороны леса, поэтому вдвоем подобраться к холму по открытому полю будет не так приметно.

— Почему это ты идешь, а не я? Ты — командир, и тебе не положено… — начал было говорить Астафьев, но Глеб перебил его:

— Я — командир, и я решаю, кто идет, а кто остается. Так что не спорь с командиром. Я иду не потому, что такой вот умелый разведчик и выполню задачу лучше тебя или кого бы то ни было еще. — Просто мне нужно кое-что понять и определиться с дальнейшими действиями группы. А это лучше всего у меня получится, если я сам пойду и собственными глазами посмотрю, что творится возле этого чертова холма.

— Хорошо, делай, как считаешь нужным, — не стал настаивать Астафьев.

Глеб кивнул и, положив руку на плечо друга, сказал:

— Ты ведь не Толик и должен понимать, что не стоит обижаться на мои приказы. Или того хуже — думать, что я вам в чем-то не доверяю.

— Да я и не думаю, — ответил Астафьев.

— Вот и правильно, — кивнул Шубин. — На тебе, Ренат, лежит очень большая ответственность. Если вдруг со мной что-то случится, то все руководство и ответственность за выполнение задания лягут на тебя. Я не могу тобой рисковать, понимаешь? Верней сказать, не могу рисковать тобой и собой одновременно. Лучше уж только собой…

Астафьев не ответил. Да и что он мог ответить на такие слова? Что, мол, его, Шубина, как командира, следует беречь еще больше? Так это бесполезно. Глеб все равно настоит на своем и, воспользовавшись своим правом старшего, отдаст такой приказ, который посчитает более целесообразным и правильным на данный момент. Все законно, все по уставу.

К ночи пошел снег, а мороз, который держался последние два дня, неожиданно начал спадать. С одной стороны, для разведчиков такая погода была благоприятной — так проще выполнить поставленную задачу. Снег скрывал следы, а это для разведчика — великое дело. Наипервейшее дело — можно сказать и так. Но, с другой стороны, снег так же хорошо маскировал и немцев, несших охрану секретного объекта. Кусты, росшие вдоль холма и темнеющие на фоне белого, хорошо были видны не только при солнечном свете, но и в темноте, а вот что таилось за кустами — попробуй разглядеть. Темнота и снег, который налипал на ветви, надежно скрывали охранников, и трудно определить, где они находятся. А определить надо, причем безошибочно, иначе… В общем, тут можно и не продолжать.

Глеб вместе с Алексеем Александровым подошел, вернее, подполз к краю леса и замер, всматриваясь в белевшую перед ним равнину. Холм, как и докладывал ранее Теплицын, тихо урчал, и над ним то тут, то там угадывался легкий дымок. Глеб принюхался, пытаясь определить, чем пахнет этот дымок, но до холма было далековато, а ветер, как назло, дул в его сторону.

— Ветер в сторону немца, — подтвердил Александров, лежавший рядом с Глебом. — Надеюсь, собак они в своих пещерах, или что там у них, не держат. Иначе близко не подойдем. Учуют и поднимут лай…

— Были бы собаки, мы бы об этом давно узнали, — шепотом заметил Шубин и пояснил: — Зверь — не человек, долго сидеть на одном месте, да еще и в мороз, не сможет. Ему хотя бы иногда разминаться надо. А раз так, то нашу группу немцы давно бы уже обнаружили. Собак где выгуливать лучше и безопасней всего? Правильно, в лесу.

— В лесу волки голодные… — усмехнулся Александров.

— Тсс, — вдруг прервал его разглагольствования Глеб и быстро опустил голову, пряча лицо в снег, потому что неожиданно в темноте вспыхнул яркий свет прожектора.

Сноп света пробежался по открытому пространству между кустарником у холма и леском, помельтешил с минуту, освещая округу, и снова погас. И сразу следом за тем разведчики услышали, как совсем недалеко от них кто-то разговаривает. Вернее, не кто-то, а немцы. Были явственно слышны их лающая речь и смех. Глеб всмотрелся в темноту, потом, толкнув Алексея в бок, указал рукой в направлении, в котором Алексею надо было смотреть.

От холма, который находился правее того кустарника, за которым, как подозревал Шубин, мог укрыться немецкий «секрет», отделились две белые фигуры. Вернее, это в темноте так могло показаться, что силуэты людей отделились от холма, потому как белые маскировочные костюмы немцев на фоне белого холма не были сразу замечены разведчиками.

— Как черти из преисподней, — еле слышно пробормотал Александров. — Белые черти…

Глеб промолчал, продолжая наблюдать за двумя фигурами. По мере их приближения он понял, что всего фигур не две, а три и все трое идут по направлению к густому кустарнику, что рос в двухстах метрах от места, где залегли разведчики.

«Значит, все правильно, — подумал Глеб. — Значит, именно в этих кустах, что левее нас, и сидят охранники. А это — их смена. Все как и положено — один разводящий и двое сменщиков. Ну, это мы удачно решили подождать и понаблюдать. А могли бы в переплет попасть, решив подползти к холму чуть раньше. Но откуда они взялись? — гадал он. — Видимо, все-таки есть какой-то тайный ход в холм. Или даже несколько ходов…»

И действительно, окажись разведчики сейчас между кустами, где засел немецкий «секрет», и холмом, на них вполне могла бы наткнуться идущая на пересмену охрана. Каких-то других укрытий, за которыми можно было бы спрятаться, от кустов до самого холма не наблюдалось. Неожиданное появление немцев заставляло Глеба задуматься: а нет ли у немцев каких-то скрытых под снегом землянок или замаскированных ям, наподобие тех, что рыли в лесах Украины бандеровцы? Если это так, то, скорее всего, кроме наружной охраны где-то поблизости есть еще и внутренняя, которая ведет наблюдение за местностью с помощью замаскированных средств наблюдения — перископов или стереотруб.

Смену охраны немцы провели достаточно быстро — хватило и пяти минут. В кустарнике остались двое, а двое ушли с разводящим. Едва они отошли на десяток шагов от кустарника, как снова были включены прожекторы, и снова Шубину и Александрову пришлось уткнуться лицом в снег.

— Это они специально, гады, делают, чтобы не было видно, откуда они выползают, — чуть повернув к Глебу голову, произнес Алексей.

Глеб молча с ним согласился, потому что другого объяснения у него не было. Включался свет именно тогда, когда охране надо было или выходить, или входить в некое внутреннее пространство, расположенное у холма или в самом холме. Прожектора работали короткое время и включались только тогда, когда, по данным немцев, за этой территорией не могли наблюдать наши аэроразведчики. Видимо, весь порядок смены караула у них был прописан четко. Впрочем, иначе и быть не могло — объект, который охранялся, был строго засекречен.

Выяснить, что именно представляют собой входы, разведчикам было не так-то просто. Даже устранив со своего пути препятствие в виде немецкого «секрета» на первой линии охраны, подойти близко к холму было бы неразумно и опасно. Во всяком случае, именно в этом месте. То, что объект находится под охраной не одной линии укрепления, а нескольких, пришло на ум Глебу сразу же после того, как он понаблюдал за ходом пересмены охранников.

— Как будем действовать, командир? — прошелестел у Шубина под ухом тихий вопрос Александрова. — Попробуем убрать охрану и пройти дальше?

Глеб ответил не сразу. Ему, конечно, хотелось сделать так, как предложил Алексей, но он понимал, что приблизиться к охране, да еще и убрать ее со своего пути будет весьма рискованно. С этой стороны подобраться к холму без риска и попробовать взять «языка» не было возможности, и Глеб решил не рисковать, надеясь, что у группы Теплицына будет более удачная «охота» за «языком».

— Мы находимся ближе к полю, и наверняка открытое пространство просматривается немцами более тщательно, чем со стороны леса, — наконец ответил он Александрову на его вопрос. — Попробуем проползти за кустами немного дальше вправо и посмотреть, нельзя ли там подобраться ближе к холму.

Но как бы того ни хотелось Глебу, но и там, где он рассчитывал на более удобные подступы, подползти к холму близко не удалось. Кустарник неожиданно стал редеть и все дальше отдаляться от места, где предположительно должен был находиться очередной заградительный пост.

— Наверное, они специально вырубили в этом месте кусты, — догадался Александров. — Чтобы никто не мог незаметно приблизиться…

Скорее всего, так оно и было. Та сторона холма, которая выходила к селу, была абсолютно голой, тогда как дальше Шубину в бинокль были видны редкие кустики и деревца, торчащие то тут, то там по всему холму. Некоторые из них даже весьма близко подходили к лесочку, что выглядело, по мнению Глеба, странно.

«Интересно, почему с одной стороны холма растет больше кустов, а другая — вся голая? — задался он вопросом. — Нет, я понимаю, что со стороны лесочка кустов и деревьев должно быть больше по естественным причинам. Но тогда, по логике, немцы должны были вырубить все кусты и поросль со стороны леса, чтобы было удобнее наблюдать за округой. А вот не вырубили… Спрашивается — по какой причине?»

Этот вопрос все время крутился у Глеба в голове, и он не знал, как на него ответить. В конце концов все-таки решил рискнуть и подобраться к холму поближе, но для этого им с Александровым нужно было незаметно проползти между двумя немецкими постами.

Показав жестом Алексею следовать за ним, Шубин неторопливо и с остановками, как можно сильнее припав к земле, пополз. Чуть проползет — остановится, замрет, прислушается, осмотрится и снова ползет. Движения выверенные, четкие, словно не человек, а неслышная тень стелется по снегу.

На счастье разведчиков, полной луны не было, по небу проплывали тучи, которые то открывали мутную половинку луны, то снова прятали ее. Помог разведчикам и снег, который усилился и теперь падал крупными хлопьями. Правда, приходилось время от времени вытирать лицо и глаза от налипавших снежинок, чтобы видеть, куда ползти, но это обстоятельство только радовало, а вовсе не огорчало Шубина. Куда как хуже сейчас приходилось охранникам, в сторону которых дул ветер. Уж им-то снег точно мешал внимательно следить за окрестной зоной.

Наконец Шубин и Александров миновали ближайший к ним пост, который находился от них всего в пятидесяти метрах справа. Глеб оглянулся и некоторое время пристально всматривался в темноту позади себя. Он пытался увидеть сидевших за кустарником немцев, но различил лишь некоторое шевеление снега. Было ли оно связано с ветром, или это один из охранников шевельнулся и лег поудобнее — разобраться трудно. Достать бинокль и рассмотреть все подробней — не было возможности. Глеб успокоил себя тем, что если он не видит немцев, то и они вряд ли смогут рассмотреть его в темноте.

Слева от Шубина что-то шевельнулось, и он быстро посмотрел в ту сторону. Это Александров переполз ближе к командиру и теперь ждал от него команды. Глеб жестом показал, куда он думает направиться, и они снова поползли — неторопливо, размеренно.

Метров через десять Глеб снова замер. Он вдруг почувствовал, как земля под ним начала вибрировать, и снова раздался — на этот раз более громкий, почти явный — рокот двигателя. Когда разведчики только вышли на край леса, звуков рокота, которые описывал Глебу Теплицын, не было слышно. И никаких дымков, о которых тот говорил, над холмом не поднималось. Хотя, как их Теплицын смог рассмотреть в этакой темноте, оставалось для Шубина загадкой, над которой он особо раздумывать не стал, приписав Юрию способность видеть в темноте. Кто их знает, этих сибиряков-охотников, какие у них есть секреты?

Подняв голову, Глеб всмотрелся в темноту, но так ничего и не увидел. Зато учуял запах выхлопных газов и сгоревшей солярки. Тут, словно подтверждая его осязательные чувства, из-за туч, сносимых ветром на запад, выглянула половинка луны. Теперь Глеб не только чувствовал, но и видел, как из небольшого отверстия в снегу возносился в небо темный столб, характерный для выхлопа тяжелой техники — танка или самоходной гаубицы.

Сомнений не оставалось — Шубин и его отряд нашли именно то, что искали, — тот самый секретный танковый корпус, который немцы собирались применить против 3-й танковой армии в качестве ловушки. Перед Глебом встал вопрос, который требовал срочного принятия решения, — взять «языка» самому или понадеяться на то, что пленного приведет группа Теплицына.

Он решил не рисковать, ведь, начни сейчас возню с немцами, которые затаились в кустах позади него, такая затея может невольно привлечь внимание остальных охранников или тех, кто, по всей вероятности, следит за внутренним периметром. Но если нет возможности взять «языка», можно попробовать подобраться ближе к источнику звука и проверить, чьи двигатели разогревают немцы по ночам.

Приказав Александрову оставаться на месте, Глеб решил подползти ближе и посмотреть, что за сооружение служит укрытием бронетехнике и танки какой модификации будут бросать в бой против них немцы.

Медленно, чтобы не выдать себя неосторожным движением, он пополз вперед. Шубин знал, что в случае чего Алексей его прикроет, но все равно не хотел, чтобы их присутствие с Александровым немцы раскрыли. Это означало бы не только их гибель, но и, могло статься, гибель всей группы. Они сразу поймут, что разведчиков не двое, а гораздо больше, и начнут поиски по всем окрестностям. Оцепят район в зоне нескольких километров, включат локаторы для перехвата радиопередатчика. И тогда у Астафьева не будет возможности передать своим координаты подозрительного объекта.

Едва Глеб подполз близко к источнику рокота и дыма, как мотор, вернее, гул нескольких моторов, вдруг резко затих, и вокруг наступила оглушающая тишина. Глеб замер, не зная, чего ожидать далее, и не решаясь ни двигаться вперед, ни повернуть назад. Лежал, как можно теснее прижавшись к земле и позволяя падающему снегу засыпать его.

Прошло минут пять, и ничего особенного не произошло. Единственным изменением стали голоса, которые Шубин услышал неподалеку от себя. Разговаривали, естественно, на немецком языке, и говоривших, судя по всему, было не меньше трех. Голоса звучали гулко, словно шли из-под земли, но вместе с тем раздавались совсем рядом. Хотя было и не разобрать, о чем шел разговор, Глеб понял, что лежит рядом с тем местом, где находятся немецкие солдаты. А находились они, судя по всему, где-то немного впереди и, как посчитал Шубин, под землей.

«Нет, не под землей, — пришла ему в голову мысль. — Скорее всего, они в окопе, который сверху накрыт досками или бревнами. Сверху доски прикрыли дерном или сеном, а потом все это занесло снегом. Вот тебе и естественное укрытие. А чтобы дышать — наделали отдушин, как в погребе».

Глеб живо представил себе целую сеть переходов, которые соединяли окопы, нарытые вокруг холма. Возможно, что и в самом холме были вырыты какие-то пещеры и катакомбы.

«Для техники, наверное, вырыли особые ниши», — размышлял он, лежа в снегу и прислушиваясь к голосам. Постепенно голоса стали удаляться, и Шубин позволил себе пошевелить затекшей левой ногой, которая так и осталась у него согнутой, когда он замер, не закончив движение. И снова наступила тишина. Глеб не решился ползти дальше, опасаясь, что если он по нечаянности заползет на настил, накрывающий окоп, то может провалиться. Кто знает этих фрицев, насколько тонкие доски они уложили поверху. Определенную толщину снега настил еще мог выдержать, но выдержит ли он дополнительную тяжесть заползшего на него Шубина? Лучше не рисковать.

Пришлось Глебу отползать обратно к Александрову, стараясь пятиться по своему же маршруту, который к тому времени был уже практически занесен снегом.

Алексей ждал его, осматриваясь вокруг. Глеб подал ему сигнал следовать за ним и пополз обратно, в сторону леса. Но едва разведчики доползли до места, которое находилось на одном уровне с кустарником, в котором засел немецкий «секрет», как им пришлось остановиться и замереть, уткнувшись лицом в холодный снег и затаив дыхание. По ним, вернее в их сторону, был направлен луч от фонарика. Не маленького, карманного фонаря, а полевого фонаря со светофильтрами, который немецкие солдаты применяли, чтобы в ночное время общаться между постами, передавая друг другу определенные сигналы. Видимо, пришло время, когда постовым следовало подать такой сигнал — дескать, у них все в порядке и никаких изменений в наблюдении не обнаружено.

Снова Шубину и Александрову пришлось несколько минут лежать неподвижно, дожидаясь окончания сеанса общения между постами.

— Четко у них тут охрана налажена, — поделился с Глебом своими впечатлениями Александров, как только они оказались на безопасном расстоянии от немцев. — Сразу видно — что-то секретное охраняют. Мы именно это искали? — уточнил он.

— Скорее да, чем нет, — не вдаваясь в подробности, ответил Шубин. — Теперь хорошо бы, чтобы группа Теплицына нам добыла «языка», и тогда уже все точно будет известно.

Когда Глеб и Алексей вернулись, их уже ждали не только Астафьев, но и пришедшие немногим раньше их разведчики во главе с Теплицыным. А еще не один, а целых два немецких солдата, которых взяли в качестве «языков». Они сидели связанные по рукам и ногам на снегу, рты у обоих были заткнуты кляпами.

— Вот, — показал на них Шубину Юрий. — Живые и даже не сильно помятые.

— Но очень уж неспокойные, — заметил Савенков. — Никак понять не могут, что им теперь никто не поможет.

— Ты не пробовал им вопросы задавать? — спросил Глеб у Астафьева.

— Да их только что привели. Не успел еще сообразить, что спрашивать, а тут вы подошли. Глеб, ты же знаешь, что я немецкий только еще учу, так что… — развел он руками.

— Ладно, я сам с ними поговорю, но сначала нам надо отойти подальше.

— Обратно пойдем? — уточнил у Глеба Пиня.

— Нет, у нас еще одно дело есть тут неподалеку. Нам надо хотя бы до Зрече-Мале дойти. Вот в ту сторону и пойдем. У холма нам делать больше нечего.

Подняли на ноги пленных и двинулись по лесу в обход холма, намереваясь обойти и Зрече-Дуже. С немцами пришлось идти медленнее, чем хотелось бы. Им снегоступы не стали надевать, а по глубокому снегу пленным идти было тяжело — ноги постоянно утопали в снегу.

Когда вышли на окраины Зрече-Мале, начало светать. Разведчики решили уйти глубже в лес, чтобы там переждать день и уже по темноте вернуться к гмине и что-нибудь разузнать о пехоте. По поводу следов, которые разведчики оставляли, Глеб не сильно волновался. Снег шел густо и, похоже, не собирался заканчиваться по крайней мере два, а то, может, и три часа. И коль так, то Шубин был уверен, что через полчаса никакого следа от их пребывания в лесу не останется.

В лесу набрели на небольшую каменную гряду, где можно было укрыться между камнями не только от ветра и снега, но и от постороннего взгляда. Кроме них в этой гряде пряталась и пара косуль, которые испуганно выскочили и умчались дальше, вглубь леса.

— Волков поблизости нет, и то хорошо, — заметил Савенков.

— С чего ты взял, что их нет поблизости? — опасливо огляделся вокруг радист Жданович, который шел впереди Леонида.

— Косули, — коротко ответил Савенков.

— И что косули? — не понял Жданович.

— Если косули тут, среди камней, спокойно ночевали, то волков поблизости нет. Иначе бы косуль тут не было. Понятно?

— Так ведь волки все равно прийти могут. Могут ведь?

— Могут, Дмитрий, могут, — ответил Савенков. — И волки могут прийти, и медведи, и немцы тоже могут. У всех есть ноги…

Жданович промолчал, но, похоже, задумался над словами Леонида.

Когда нашли удобное место для остановки, Глеб разрешил всем поесть и велел Астафьеву выставить дозорных.

— Двух вполне достаточно. Остальные — отдыхают. Дозор менять через каждые два часа.

Наскоро поев, он подошел к немцам и спросил по-немецки:

— Поговорим?

Те молчали, хотя Шубин и вынул у них изо рта кляпы. Глеб стоял, смотрел на них и тоже молчал. Он думал, кого из этих двоих можно разговорить в первую очередь. Оно ведь как? Разговорится один — начнет говорить и другой. А будет молчать первый — ничего не скажет и второй. Так бывало всегда — значит, так будет и сейчас. Один пленник был совсем молоденьким немчиком, второй — примерно одного возраста с Глебом.

К Шубину подошел Астафьев и спросил:

— Молчат?

— Я пока у них ничего и не спрашивал, — ответил Глеб и добавил: — Давай-ка начнем с того, что постарше. Сомнительно, конечно, что он заговорит, но попробовать надо — куда деваться.

Он подошел ближе, сел на камень напротив немцев и спросил того, что был его ровесником:

— Как тебя зовут?

Немец молчал.

— Как зовут твоего товарища? — задал новый, казалось бы, простой и ничего не значащий вопрос Шубин.

Немец продолжал молчать.

— Не хочешь, значит, говорить, — вздохнул Глеб и достал нож. — Тогда — мне придется тебя убить, ты это понимаешь? — Он посмотрел немцу прямо в глаза.

Немец по-прежнему молчал и только отвернулся от Шубина. Глеб пожал плечами и, поднявшись, сделал шаг вперед. Рывком поднял немца на ноги, развязал завязки на его защитном комбинезоне, расстегнул пуговицы у горла, снял с головы шапку. Делал он это неторопливо, выверенными движениями, и при этом продолжал смотреть прямо в лицо пленнику. Это был психологический прием, направленный, впрочем, не на то, чтобы напугать и заставить говорить этого упрямого и, по всей видимости, идейного немца. Глеб начал весь этот «спектакль» с одной целью — заставить говорить молодого немчика. Страх за жизнь товарища, а значит, и за свою жизнь мог подтолкнуть того к откровенности.

Как бы между прочим Шубин повернул голову и посмотрел на второго немца, который в волнении встал со своего места и теперь широко открытыми глазами наблюдал за действиями Глеба. В глазах молодого немчика Шубин прочитал страх, но не стал задавать ему никаких вопросов, отвернулся и продолжил свое дело. Все так же неторопливо взял первого немца за волосы и, рывком откинув его голову назад, резко приставил ему нож к горлу. Слева — там, где стоял молодой солдатик, — раздался не то вскрик, не то всхлип. Шубин оглянулся, опустил руку с ножом и спокойно спросил молодого немчика:

— Тебе страшно?

Немчик кивнул.

— А ему нет. Он готов умереть за своего фюрера. Так ведь? — На этот раз вопрос был задан тому, кого Глеб все еще продолжал держать за волосы.

Немец и на этот раз промолчал, но видно было, что он боится смерти, потому что лицо его мало чем отличалось цветом от падавшего на него снега, а вот само выражение лица было тем не менее решительным и говорило, что он готов даже к самой мучительной смерти. Ну да, он был готов, но никак не его молодой товарищ, который начал быстро и чуть ли не истерично бормотать:

— Гитлер капут, Гитлер капут, Гитлер капут…

— Ты что-то хотел сказать и тем самым спасти своего товарища? — словно бы удивившись его бормотанию, обернулся к нему Шубин.

— Да-да, я хочу сказать… Я буду с вами откровенен, — посиневшими не то от холода, не то от страха губами проговорил немчик.

— Хорошо, давай поговорим, — улыбнулся Шубин, повернулся к Астафьеву и кивнул ему, указывая на старшего немца. Это был молчаливый приказ увести пленного подальше в сторонку.

Астафьев, надев на пленника шапку, взял его за плечо и увел, но так, чтобы молодой видел: никто его товарища — по крайней мере пока — пытать или убивать не будет.

Глеб подозвал к себе Пиню, который, как он знал, обыскивал немцев перед тем, как им всем надо было уходить вглубь леса.

— Ты у этого пачку сигарет не находил? — кивнул он в сторону молодого немчика.

— Есть такое, — признался Пиня и добавил: — Законный трофей.

— Верни, — протянул руку Шубин. — И развяжи ему руки.

Святослав неохотно вернул ему отнятую у немца початую пачку. Потом подумал немного, достал еще немецкую зажигалку и тоже отдал Глебу. Затем развязал пленному руки и отошел, не торопясь и оглядываясь.

— Кури. — Глеб протянул сигареты и зажигалку немцу.

Тот схватил трясущимися руками пачку и зажигалку и нервно закурил, жадно втягивая дым.

— Как зовут тебя и твоего товарища? — задал первый вопрос Глеб.

— Дитрих. Дитрих Копф, — ответил тот. — А его, — кивнул он в сторону своего старшего напарника, — Люцик Швабе.

— Из какой вы части?

Немчик ответил не сразу. Снова крепко затянулся, откашлялся и только потом назвал номер части и тут же быстро добавил:

— Мы — охрана, мы только охраняем, мы ни с кем не воюем.

Глеб кивнул, словно бы соглашаясь с его словами, и задал следующий вопрос:

— Что охраняем на этот раз?

— Танки, самоходные артиллерийские установки, — нехотя ответил немец.

— Какова общая численность техники и какие именно танки охраняете?

Немец покосился на стоявшего в отдалении под охраной Астафьева товарища, но ответил на вопрос Шубина, назвав не только количество танков и самоходок, но и их основные модификации. Всего, как и предполагал Глеб, получалось чуть больше ста пятидесяти единиц техники. Можно сказать, половина не слишком большого танкового корпуса. Но ведь это только бронетехника, а были еще где-то неподалеку пехота и артиллерия, которая входила в этот корпус, и их количество, похоже, гораздо больше, чем Шубин мог предположить.

— Очень хорошо, — одобрительно кивнул Глеб и задал следующий вопрос, который как раз и касался места нахождения остальных частей корпуса.

Пленный задумался, потом ответил, что понятия не имеет, где они.

— Мы торчим возле этого холма с самого октября, — сказал он. — Нас никуда не отпускают, даже в село.

Потом рассказал, что продукты — в основном сухой паек, концентраты — и все остальное, необходимое для солдат, в том числе и сама бронетехника и снаряды к ней, были завезены еще до того, как его часть привезли на этот объект. До них тут были, как он слышал, охранные части СС, которые оцепили весь район и никого, пока шли строительные работы, не подпускали даже близко к холму и его окрестностям.

— Можешь мне рассказать, как устроены ваши… ну, не знаю, как назвать, окопы или ходы? Идут ли они вокруг холма или расположены только с одной стороны? Расскажи, как они устроены и где находятся машины, — велел Шубин.

Немец смял докуренную сигарету, бросил ее в снег и снова посмотрел в сторону своего старшего товарища, закусив при этом нижнюю губу. Видимо, раздумывал, стоит ли ему сразу все как есть рассказывать или, может, поторговаться.

— Что с нами будет? — после некоторого колебания спросил он Шубина.

— А сам ты как думаешь? — поинтересовался Глеб, в свою очередь. — Вас к нам никто в гости не звал. Сами пришли, и не в гости, — усмехнулся он.

Пленный молчал.

— У вас сейчас есть только один выбор. — Шубин решил быть откровенным. — Умереть быстро и умереть медленно. Мы вас в плен брать не будем. Сам должен понимать, что и вести вас далеко, и отпускать вас нам никак нельзя.

— Нас хватятся, начнут искать, — резонно заметил немчик, — и найдут. И нас, и вас.

По нему было видно, что он уже успокоился и, похоже, после честного ответа Шубина смирился со своей участью.

— Вас найдут, это точно, — согласился Глеб. — Я об этом позабочусь. Вот только что они подумают, когда увидят твоего товарища мертвым, а тебя живым и невредимым? Кстати, забыл добавить, что застрелен он будет из твоего оружия. Да. Так вот.

— Это подло, — пробормотал пленный.

— Это ты сейчас говоришь о подлости и справедливости? — усмехнулся Шубин. — Ты, который пришел на чужую землю и начал подло убивать безоружных стариков, женщин и детей? Ты считаешь это правильным и справедливым?

Немец молчал, опустив голову, и вдруг, неожиданно для Шубина, расплакался, закрыв ладонью глаза. Глеб подошел к нему и сказал:

— Совесть слезами не очистишь, а вот добрым делом… Ты должен мне все рассказать. Ответить на все мои вопросы: что ты знаешь об устройстве вашего объекта, — нарисовать точное расположение всей бронетехники вокруг холма. Вопросов будет много… Ты готов искупить свою вину перед теми, кто был убит вашими солдатами?

Некоторое время немец молчал, вытирая быстро застывающие на морозе слезы, потом кивнул. Глеб протянул ему планшет, на котором лежал лист бумаги и карандаш, и отошел в сторону. К нему подошел Астафьев и, кивнув на немчика, поинтересовался:

— Развязался язычок у бравого вояки?

— Выбора у него нет, а у тех, у кого нет выбора, языки обычно развязываются. Не у всех, конечно, но у большинства, — ответил Шубин. — Но я сейчас не об этом думаю. Эту часть нашего задания мы, можно сказать, выполнили. Остается вторая часть, а времени, чтобы выполнить ее и успеть вернуться на место, где нас смогут забрать, не так и много. Можем и не успеть. А самолет ждать не будет. И что тогда?

— Успеем, — уверенно ответил Астафьев.

Но Глеб, в отличие от своего заместителя, не был в этом так уверен. И на то у него имелись веские причины. Он понимал, что с секретным объектом, где немцы прячут свою ударную технику и на которую они наткнулись чисто случайно, им повезло. Конечно, одним только умением дело не ограничилось, потребовалось еще и везение, фарт, который часто сопровождает бывалых разведчиков.

Впрочем, дело было не в везении и даже не в фарте, а в том, что танки и самоходки — это еще не весь корпус и даже не дивизия. Нужно было выяснять полную картину: какое количество техники и солдат немцы хотят задействовать для удара в тыл советским войскам, где именно помимо холма располагается техника и живая сила, ну и все такое прочее. Вопросов было много, а ответов, можно сказать, почти никаких не имелось. Разумеется, если не считать того факта, что разведчикам удалось выяснить, так сказать, тайну холма.

Даже если предположить, что артиллерия также относится к засекреченному танковому корпусу, то оставались еще пехота и всевозможные вспомогательные части, без которых никакое наступление немыслимо.

Итак, пехота. Далеко от спрятанных танков немцы ее держать не могли — это было ясно. Оставалось два варианта — или солдаты располагались в Зрече-Мале, или где-то на окраинах Хмельников. И у группы Шубина есть всего полтора дня, чтобы выяснить это и успеть вернуться обратно в тот квадрат, откуда они начали выполнение своего задания. На повторную удачу надеяться не приходилось, а потому надо было что-то придумать, чтобы не отсиживаться в дневное время среди камней, а начать действовать уже сейчас.

Пока Глеб решал, как его группе лучше и быстрее выполнить стоявшую перед ними задачу, Астафьев приблизился к молодому немчику и с интересом наблюдал, как тот четко, словно на экзамене, изображал линии окопов, а квадратиками — места, где расположены танки и другая тяжелая техника. Забывшись, он обратился к немцу по-русски и, ткнув пальцем в какой-то непонятный ему значок, спросил:

— А это что у тебя означает? Что за финтифлюшки?

Немец поднял глаза и удивленно посмотрел на Астафьева, но, видимо, вопрос понял и ответил ему на немецком языке:

— Это тяжелые танки.

Астафьев на пару секунд озадачился, но потом понял, что ему ответил немчик, и, вдохновленный этим своим пониманием, решил задать ему вопрос на немецком языке. Не очень четко выговаривая слова, он спросил:

— Какие танковые дивизии у вас стоят в резерве?

Этот вопрос на чужом и, как казалось Астафьеву, некрасиво звучащем языке дался ему нелегко, потому как он только недавно начал изучать его. Но он был доволен, когда немец все-таки понял, о чем его спросили, и ответил:

— Семнадцатая танковая дивизия. Есть еще шестнадцатая, но она находится на другом участке. Где-то недалеко от Хмельников, но где точно, я не знаю.

Астафьев отошел от немца, позволив тому дальше рисовать столь необходимый для разведки чертеж, подошел к Шубину и сообщил о том, что ему сказал пленный.

— Да, он мне об этом тоже рассказал, — ответил Глеб. — Но плохо то, что он знает, где танки, но не знает, где пехота, а без нее наши сведения будут неполными. Надо как-то разузнать и о пехоте. Согласен?

— Согласен. Пойдем в село, когда стемнеет? Не думаю, что немцам выгодно растянуть резервы. Скорее всего, пехота находится где-то неподалеку от техники.

— Я тоже так думаю, — согласился Шубин. — Но в село надо идти еще до темноты. Времени у нас в обрез. Если пехота все же окажется не в Зрече-Мале, а где-нибудь ближе к Хмельникам, то нам надо знать, где именно она находится. Нужны точные координаты. Наша авиация должна точно знать, куда скидывать бомбы.

— Тоже правильно, — ответил Астафьев. — А с этими вояками что будем делать? — кивнул он в сторону пленного, который был постарше и которого охранял Пиня.

— Ну, не с собой же их таскать, — усмехнулся Шубин, направился к молодому немчику. И спросил у него по-немецки: — Ты закончил?

Пленный передал ему планшет и карандаш, а сам встал в ожидании вопросов. Шубин некоторое время изучал рисунок, а потом спросил, показывая пальцем на непонятные ему загогулины над квадратиками, означавшими танки и самоходки:

— А это что?

Немец смутился, но пояснил:

— Это деревья и кусты.

— Ах вот оно что. Маскировка, значит. Очень хорошо. Просто идеальный ориентир для наших летчиков. — Глеб наклонился и развязал немцу ноги. — Ну что ж, давай раздевайся, — приказал он ему снять с себя верхнюю одежду. — Она тебе уже не понадобится, а вот нам — пригодится. Очень даже пригодится, — добавил он.

Немчик посмотрел на него таким взглядом, словно надеялся, что все, что он ему сказал, — всего лишь забавная шутка. Или, может, забавная игра с непонятными правилами. Потом посмотрел на своего старшего товарища, который стоял, гордо выпрямившись, и все так же презрительно, как и раньше, смотрел на него.

— Но вы сказали, что… — просящим голосом заговорил немчик.

— Я передумал! — резко оборвал его Шубин. — Давай живее снимай одежду! У нас не так много времени, чтобы его терять на разговоры с тобой и твоим дружком.

Пленный что-то пробормотал и стал стягивать с себя одежду.

— Ренат! — позвал Глеб Астафьева и, когда тот оглянулся, попросил: — Скажи второму, чтобы тоже раздевался, да побыстрее. Нам их верхняя одежда будет нужна.

Через пять минут оба немца стояли перед Глебом в одних мундирах. Шубин отдал приказ Летице и Савельеву, чтобы они отвели пленных подальше в лес и там по-тихому убрали их. Потом опять обратился к Астафьеву:

— Ренат, снова остаешься за командира. Мы с Савенковым пойдем на разведку в село. Тут не так и далеко. Если не вернемся к вечеру, дождетесь темноты и пройдете до Зрече-Мале все вместе. Но не тем путем, которым пойдем мы, а обойдете гмину с другой стороны. А там, если не обнаружите то, что ищем, пройдете дальше, к городу. Задача ясна? Повтори.

Астафьев повторил. И хотя ему не очень-то нравилась идея Глеба идти в разведку самому, он понимал, что в случае, если вдруг разведчикам встретятся немцы, Шубину, который отлично владел языком, будет проще обмануть их, чем, допустим, Ренату. Поэтому он не стал возражать и согласился с решением командира. Да и не принято возражать командиру на войне. Каждое его слово — это приказ, а кто же возражает приказу?

Позвали Савенкова, который внешне не так сильно был похож на славянина, как, например, тот же Пиня или Александров, а потому в случае чего мог сойти и за немца. Переодевшись в немецкие маскхалаты, Шубин и Савенков отправились в сторону гмины. Идти по глубокому снегу было тяжело. За ночь снега нападало еще больше. Теперь же, когда снегопад прекратился и установилась устойчивая морозная погода, следы разведчиков, которые шли след в след, были четко видны на белом покрывале среди деревьев и кустарника. Поэтому, подумав, Глеб взял с собой еще и невысокого, довольно легкого Пиню, приказав ему пройти с ними на снегоступах до выхода из леса.

— Потом вернешься обратно по нашему же следу и заметешь его, чтобы ни немцы, ни крестьяне, если вдруг окажутся где-то в этом районе, не знали, что кто-то вышел из леса, — пояснил он Святославу его задачу.

На их счастье, через пару километров они наткнулись на дорогу, которая шла вдоль леса и, по предположению Шубина, вела от Зрече-Мале до Зрече-Дуже. Дорога хотя и была частично наметена, но идти по ней было легче, чем по целине. Пиня, как ему и было приказано, отправился обратно, аккуратно заметая след лапником, срезанным с ближайшей ели, а Шубин и Савенков направились по дороге в сторону села.

Когда окончательно вышли из леса, Глеб осмотрелся, пытаясь определить, далеко ли находится злополучный холм с танками. Оказалось, что не так уж и далеко. Он припомнил рисунок немчика и понял, что эта дорога не соединяет два села, а служит для того, чтобы обеспечивать для гарнизона у холма доставку всего необходимого. А еще вспомнил, что когда рассматривал нарисованный пленным план, то не обратил внимания на линию, которая шла к холму с правой стороны. Вернее, обратил, но решил, что это одно из ответвлений окопных ходов. Тогда ему показалось странным, что этот окоп, в отличие от остальных, почему-то оканчивался тупиком, но он не стал ничего спрашивать и удовлетворился тем, что подумал, будто у немцев в том тупике находится пункт наблюдения. Теперь же было понятно, что пленный изобразил эту самую дорогу, которая вела в сторону Зрече-Мале, но только нарисовал ее короткой полудугой.

«Получается, что у засевших у холма немцев все-таки есть дорога для связи с остальными частями. Теперь понятно, почему в Зрече-Дуже артиллерия находится на том конце гмины, которая ближе к соседнему селу, а не на том конце, который ближе к холму и лесу. А раз так, то вполне возможно, что и пехота тоже находится в Зрече-Мале», — размышлял Шубин, пока они с Савенковым шли по дороге в сторону села через поле. Шли, не таясь, хотя Глеб и понимал, что они сильно рискуют вот так открыто идти средь бела дня со стороны холма к гмине. Но, с другой стороны, эта открытость помогала им не вызывать никакого подозрения у тех, кто мог ненароком их увидеть. То есть у немецких часовых. Идут себе два немецких солдата в белых маскировочных комбинезонах со стороны холма в село, значит, так надо, если идут. Значит, кто-то и для чего-то послал их в Зрече-Мале. Мало ли какие у немцев могут быть дела в гмине?

Вокруг было на удивление тихо. Никто не ездил туда-сюда по дороге, нигде, во всяком случае поблизости, не было слышно звуков моторов, людского говора и других звуков, характерных для большой военной части. Уже подходя к гмине, Глеб стал понимать, что, видимо, он ошибся и в селе нет вообще никаких частей. Собственно, так вполне могло быть, если немцы в курсе, когда советские войска собираются начать полномасштабное наступление. Им незачем было раньше времени показывать нашей разведке, что в этом месте они готовят нам контратаку, точнее сказать, удар в тыл. Они вполне успеют перебросить сюда основные части пехоты и остатки артиллерии накануне нашего наступления.

В само село Шубин пойти вот так, нахально, у всех на виду, все же не рискнул, поэтому решил просто обогнуть село и обойти его вокруг. Возможно, что какие-то части дивизии стоят за самим селом, и если это так, то тогда, решил Глеб, они с Савенковым могут попробовать прихватить какого-нибудь немца и разузнать у него все необходимые им подробности.

Так они и поступили, и снова интуиция не подвела Шубина. Они действительно еще издалека заметили дымки, вьющиеся из-под земли, и возвышенности, характерные для блиндажей, которых не мог скрыть даже выпавший снег. Ветерок, дувший как раз с той стороны, донес до разведчиков ароматы варева с немецкой полевой кухни. У Шубина в животе заурчало.

— Эх, сейчас бы каши горячей с мясом! — озвучил его мысли шагавший с ним рядом Савенков.

— Будет нам каша, если вернемся, — усмехнулся Шубин. — Ты сейчас смотри в оба, а то, не ровен час, на охрану наткнемся. Идем-то открыто, как на прогулке.

Но, видимо, немцы, решив, что сейчас они находятся довольно далеко от линии фронта, чувствовали себя спокойно и никаких постов вокруг части не выставляли. Правда, в какой-то момент, когда Шубин и Савенков проходили по дороге неподалеку от одного из крайних блиндажей, один из солдат посмотрел на них с пристальным интересом. Но тут же, встретившись с суровым взглядом Глеба, поспешил отвернуться. Наверняка и в этой, и в других немецких частях, что располагались неподалеку от холма, уже знали, что проявлять нездоровое любопытство, тем более разговаривать с охраной секретного объекта, выйдет себе дороже. А потому предпочитали отворачиваться при их появлении и делать вид, что им совершенно не интересен сам факт их присутствия рядом с их частью.

Но долго такая рискованная прогулка безнаказанно продолжаться не могла, и Глеб предпочел не задерживаться. Он развернулся и зашагал обратно в сторону гмины, но уже не мимо любопытного солдата, а чуть в стороне от него. Пока шли, он размышлял, стоит ли ему прихватить «языка», чтобы допросить его, или все-таки не рисковать и вернуться за ним уже по темноте. Пока он сомневался, случай все решил за него.

Внезапно, когда они с Савенковым уже проходили мимо крайних домов гмины, из хаты вывалилась небольшая — три человека — компания: два сильно выпивших и еле стоявших на ногах поляка провожали какого-то немца. Глеб с ходу по нашивкам на шинели определил, что немец был унтер-офицером из мотопехотной роты. Компания громко о чем-то спорила. Глеб остановился, и они с Савенковым стали наблюдать, как дальше будут развиваться события.

По всему было видно, что выпившие поляки собрались провожать своего немецкого друга, но тот, хотя по нему и было видно, что он тоже нетрезв, все-таки держался на ногах крепче и возражал против того, чтобы его сопровождали. Он пытался убедить поляков, что им не стоит в таком виде идти с ним дальше, чем за околицу гмины.

Под мышкой немец держал что-то белое. Сначала Глеб подумал, что это какой-то сверток, но потом рассмотрел и мысленно рассмеялся. Немец держал под мышкой гуся. Не живого, конечно, но, видимо, недавно убитого, так как даже перья на птице не были ощипаны. Компания подошла ближе к стоявшим разведчикам и умолкла, обратив на них все свое внимание. Но смотрели и молчали они недолго. Немец пьяно улыбнулся и сказал, обращаясь к своим спутникам:

— А вот они меня и проводят. Ребята, — негромко проговорил он и, пошатываясь, подошел к Шубину совсем близко и наклонился, дохнув ему в лицо свежим самогонным духом, — помогите мне избавиться от этих олухов. Они не понимают, что их на территорию части никто не пустит. Ребята они неплохие, — резко повернулся он в сторону поляков и едва не упал, зацепившись при этом за руку Александрова своей рукой, — но, как все поляки, совершенно тупые, — рассмеялся немец.

— Да, конечно же, мы проводим вас, господин унтер-офицер, — сказал ему Глеб и взял пьяного немца под руку.

Алексей, со своей стороны, тоже взял немца под локоть, и они под шумные приветственно-прощальные возгласы поляков направились в сторону военной части, из которой только что вышли. Через несколько шагов Шубин оглянулся, чтобы проверить, чем заняты поляки, и увидел, что они, поддерживая друг друга и что-то громко напевая, возвращаются в дом.

— Почему мы встали? — спросил немец, придерживая гуся, который так и норовил выскользнуть из-под мышки и свалиться в снег. — Пойдемте, ребята, я вас угощу отличным бимбером, — заговорщицким тоном сказал он. — У вас наверняка в вашем склепе такого не раздобыть. Вы знаете, что такое бимбер? О, это нектар, напиток богов! Сами убедитесь, когда попробуете. Смотрите, какого гуся мне дали поляки! — решил он похвастаться и резко дернул локтем.

Гусь свалился на дорогу, и немец нагнулся, чтобы поднять его. Тут-то Шубин и ударил его кулаком по голове. Тот обмяк и упал бы, если бы Алексей не подхватил его снова под руку.

— Гуся прихвати, — сказал Глеб, оглядываясь по сторонам. — Чтобы ни у кого не было подозрений…

Они развернулись и быстрым шагом направились по дороге от гмины к лесу. И снова им повезло. Вокруг не было никого, кто бы мог увидеть их, остановить и поинтересоваться, куда и для какой цели они волокут пьяного немецкого унтер-офицера.

Уже начали сгущаться ранние сумерки, когда они дотащили «языка» до ближайшего к лесу кустарника.

— Все, скидывай, дальше его не понесем, — приказал Шубин Александрову. — Тяжелый, зараза, попался, — пихнул он немца ногой. — Чистый боров!

— Наверняка у него бутылка с самогоном за пазухой спрятана, — предположил Алексей. — А тут еще этот гусь, — он тихо рассмеялся и кинул гуся прямо на немца, который уже открыл глаза и удивленно смотрел на них, явно ничего не понимая. Потом прижал к себе гуся, что-то негромко сказал и попытался неловко перекреститься.

— Он нас за чертей принял, — усмехнувшись, перевел слова пленного Шубин. — Видишь, крестится.

— Напился до белых чертей, вот и мерещатся они ему, — рассмеялся Алексей и спросил: — Дальше его в лес погоним или тут с ним поговорим?

— Надо бы, конечно, подальше его увести, но ведь это опять лишняя морока, — вздохнул Глеб. — Ладно, тут и поговорим. — Он присел на корточки перед лежавшим на спине немцем и спросил его по-немецки: — Что справляли? Рождество у вас в декабре было.

— Именины у меня сегодня, — пробормотал немец. — Вот, гуся подарили, — взял он битую птицу за шею и протянул Шубину.

— Вот ведь какое счастье тебе привалило! — усмехнулся Глеб, а потом, сделав серьезное лицо, спросил: — Что, и бимбер тоже с собой дали?

— Да-да, тоже есть! — Немец полез за пазуху. — Я вам отдам все, только отпустите меня.

Глеб удивленно и непонимающе посмотрел на немца. С чего это вдруг он просит отпустить его? Может, до него начало доходить то, в каком он оказался положении? Впрочем, скоро он понял, что фриц все еще пьян и никак не может понять, что его взяли в плен, думает, что с ним разговаривают какие-то черти. Глебу была понятна логика пьяного. Он и Александров были одеты в маскхалаты немецких солдат, которые охраняли секретный объект, а разговаривали между собой на непонятном немцу русском языке. Но, опять же, к немцу Шубин обращался по-немецки, и это, похоже, совсем сбивало пьяного с толку. Понять, что русские разведчики смогли пройти так глубоко в немецкий тыл, он никак не мог — тут и трезвый об этом не догадался бы, — поэтому самым простым для него оставалось объяснение, что его похитили черти.

— Ладно, пес с тобой! — махнул рукой Глеб. — Можешь принимать нас за кого угодно, только ответь нам на несколько вопросов. Хорошо?

— Хорошо, — смирился со своей участью немец. — Я скажу…

— Назови свою фамилию и номер своей части.

Немец попытался что-то сказать, но, видимо, с испугу не смог произнести ни слова, а потому лишь молча ткнул себе в грудь. Глеб понял, что под шинелью у него лежит солдатское удостоверение. Он залез немцу за пазуху, достал его, прочел и сунул себе в карман. Мало ли зачем оно еще может пригодиться? Затем задал новый вопрос:

— Какие еще части находятся рядом с вами?

Немец немного подумал и ничего не ответил — скорее всего, ничего такого он не знал.

— Хорошо, а в Хмельниках какие части стоят? — задал следующий вопрос Шубин.

— Не знаю, — ответил немец и пристально стал всматриваться в Глеба, видимо начиная что-то подозревать.

— А вот это плохо, — вздохнул Глеб.

— Что плохо? — переспросил унтер-офицер.

— Плохо, что не знаешь. Если бы знал, то я бы подумал еще, оставлять тебя в живых или нет. А так — извини, — развел он руками.

— Вы русские диверсанты? — трясущимися и посиневшими от холода губами произнес немец.

Видимо, до него наконец-то дошла вся правда положения, в котором он оказался. Глеб не стал его разочаровывать и ответил утвердительно. Немец закрыл глаза, еще сильнее прижал к себе гуся и застонал, почувствовав боль от удара по голове. Он протянул руку и пощупал затылок.

— Ну да, не очень приятно, — согласился Шубин и достал нож.

Глаза унтер-офицера широко открылись и так и остались открытыми, удивленно смотрящими в темнеющее небо…

— Жалко, такой гусь пропадет зазря, — посетовал Александров, когда они с Шубиным, прикопав тело немца в снег, углубились в лес. — Его бы к нам на полевую кухню, да с кашей приготовить.

— Леша, не заводись, — усмехнулся Глеб. — Нам и без гуся мороки хватает.

Мороки действительно хватало. Не успели они пройти до того места, где остановились, и половины пути, как им навстречу вышел Астафьев с остальными разведчиками.

— Товарищ капитан, надо уходить, — сказал Ренат серьезным тоном, обращаясь к Шубину по уставу. — Немцы у холма закопошились. Похоже, своих постовых на месте не обнаружили и теперь ищут по округе. Так и до нас добраться могут…

Как выяснилось из дальнейших объяснений Астафьева, он, после того как Глеб и Александров ушли, решил не сидеть сложа руки, а провести еще одну разведку в сторону холма. Ренат понимал, что при смене постовых немцы неизбежно должны были обнаружить отсутствие взятых в плен Савенковым и Пиней охранников. А раз так, рассуждал Астафьев, значит, немцы должны будут забить тревогу. Или в крайнем случае произвести расследование, чтобы выяснить, куда могли подеваться их постовые. Так оно и получилось.

Едва Астафьев и Сергей Китаев, которого он взял с собой, подошли ближе к холму, как сразу услышали немецкую речь. Подобравшись еще ближе, разведчики увидели, что совсем недалеко от края леса ходят несколько солдат и с ними немецкий офицер. Хотя Ренат не очень хорошо знал немецкий язык, но все же из разговора понял, что офицер требует от своих подчиненных обойти вокруг холма и поискать хотя бы какие-то следы пропавших часовых.

— Насколько я понял, офицер сказал, что, если солдаты ничего не найдут, надо будет идти в село и там докладывать начальству, что на объекте произошло ЧП. Но было бы лучше, если бы они, солдаты, хотя бы что-то, хоть какие-то следы обнаружили. Иначе всем им несдобровать.

— Понятное дело, что в случае чего всегда солдаты виноваты, — скептически заметил радист Жданович, который стоял рядом и слушал, о чем говорил Астафьев. — Это, наверно, в любой армии так…

Глеб посмотрел на Ждановича так строго, что тот опустил голову и отошел подальше, что-то пробормотав себе под нос.

— И что дальше? — спросил Шубин, снова повернувшись к Ренату.

Ему не понравилось, что Ренат решил проявить инициативу и провести разведку в светлое время. Тем самым он вполне мог поставить всю группу в опасное положение, наткнись на него и Китаева немцы. Но, с другой стороны, не проведи Астафьев разведку, немцы могли бы застать разведгруппу врасплох, если бы вдруг неожиданно вышли во время своих поисков к каменной гряде, где прятались разведчики. Поэтому он не стал укорять Рената и промолчал.

— Потом мы остались за ними наблюдать, — продолжил Астафьев. — Солдаты, походив вокруг холма и поблизости, вернулись и, как я понял, доложили офицеру, что никаких следов не было обнаружено. Тогда офицер приказал им пойти в лес и поискать там. Но потом отменил свой приказ. Как я понял, до офицера дошло, что снег все равно засыпал все следы, если таковые и были.

Ренат помолчал, собираясь с мыслями, и продолжил рассказывать:

— В общем, так. После того как офицер и солдаты ушли внутрь холма…

— Погоди, — остановил его Шубин. — Вы что, видели, как они уходили прямо внутрь холма?

— Так при свете дня много чего можно увидеть, — усмехнулся Астафьев. — Сверху, с самолета, такую маскировку точно не приметишь, а вот если оказаться рядом с холмом… У них там очень хитрая система… — начал было объяснять Ренат, но Глеб снова остановил его:

— Потом расскажешь. Сейчас говори о главном. Мы с Александровым до самой гмины дошли и даже дальше, и все тихо было. На дороге, что идет от холма до Зрече-Мале, не видели никаких признаков, что кого-то ищут.

— Так вот я и хочу сказать, что минут через двадцать после того, как солдаты и офицер ушли, а нам с Серегой уже лежать и наблюдать за холмом надоело и мы собрались уходить, все и началось. Сначала опять вышел офицер. Но не тот, что раньше был, а другой. По чину, видимо, помладше, но сказать точно не могу, далековато было, а бинокля при себе не было.

— Неважно, говори дальше, — поторопил его Шубин, нахмурившись и прислушиваясь к царившей вокруг тишине.

— За ним, как черти из преисподней, вышли десять солдат. А через минуту — еще с десяток. По крайней мере, мы не меньше насчитали с Китаевым. Выстроились перед офицером, и он начал им что-то объяснять и руками в сторону леса показывать. Одним, как я понял, надо было в этом направлении искать, а другим — в обратном. В общем, дальше мы дожидаться не стали — а то ведь мало ли что? — и поспешили обратно.

— Наследили и обратно, значит, пошли, — усмехнулся Шубин, и его насмешка и взгляд не сулили Астафьеву ничего хорошего.

— Я не первый день в разведке, — жестко ответил на его взгляд Ренат, — так что не стоит, товарищ капитан, делать поспешных выводов. Если бы мы навели немцев на гряду, то мы бы с вами сейчас не разговаривали, а вели с немцами бой.

Внезапно Шубину стало стыдно. Стыдно за то, что он мог подумать, будто его заместитель некомпетентен в своей профессии разведчика и мог наделать ошибок при отходе с места наблюдения за врагом.

— Извини, не хотел тебя обидеть, — сказал он и отвернулся, чтобы не встречаться взглядом с боевым другом.

— Дело не в обиде, а в недоверии, — ответил Ренат. — Ты никогда не делал ошибок, Глеб?

— Делал, — признался Шубин. — И одну из них сделал вот только что, — посмотрел он в глаза Ренату.

Тот промолчал, а через некоторое время повторил:

— Надо уходить. Ты — командир, поэтому ты и говори, что дальше делать.

— Как я понял, дорога, по которой мы сюда пришли, со стороны холма перекрыта, — задумался Глеб.

— Не просто перекрыта, — заметил Астафьев. — Нам придется или прорываться с боем, или отходить к гмине. Ты не дал мне договорить, но, по всей видимости, к холму была вызвана подмога. Наверное, у них есть связь со штабом, который расположен или в гмине, или в Хмельниках. Судя по гулу двигателей, из села прибыли грузовики. А это значит, что они привезли еще солдат, и наверняка с собаками.

— Но мы были рядом с дорогой, и никакие грузовики по ней не проезжали, — озадачился Шубин.

— Видимо, это было еще до того, как вы вышли на дорогу, — ответил Ренат. — Ведь вы с Александровым, как я понял, выходили за село?

— Да, мы какое-то время были на другой стороне села, — подтвердил Шубин. — Наверное, ты прав, и машины проехали раньше, чем мы вышли на дорогу.

— Мы были в лесу, когда они проехали, — пояснил Астафьев. — Самих машин не видели, но хорошо был слышен шум моторов со стороны дороги. Это было чуть больше часа назад. Мы знали, что вы должны скоро вернуться, и пошли вам навстречу, как только начало темнеть.

— Но собак вы не слышали? — беспокойно спросил Шубин. — Если они привезли с собой собак, то дело плохо.

— Нет, собак мы не слышали, но это не значит, что их нет. Немецкие овчарки, сам знаешь, приучены молча выполнять свою работу, чтобы не спугнуть лаем того, за кем они ведут охоту, — напомнил Ренат.

— Это я прекрасно знаю, — вздохнул Шубин. — А спросил так, на всякий случай. Собаки, даже немецкие, они, понимаешь, разные бывают. Иным полаять, так просто хлебом их не корми. Знаем, сталкивались, — усмехнулся он.

— Так что ты решил?

— Пойдем в сторону Зрече-Мале, а потом к городу, — ответил Шубин. — Немцы хотя и неглупый народ, но не думаю, что они догадаются, что те, кого они хотят настигнуть, сами добровольно пойдут в ту сторону, где у них больше всего военных. Там, по их разумению, у нас нет шансов пройти и не быть замеченными. Поэтому пойдем к гмине, а затем к городу. А там, по окраинам, снова вернемся к Зрече-Мале, но с другой стороны, и далее через обход Зрече-Дуже вернемся на ту же дорогу, по которой пришли к холму. А там посмотрим, куда двигаться дальше.

— Все, что надо, мы уже выяснили? — уточнил Астафьев.

— В общем — да. Похоже, работы для нашей авиации найдется немало, — ответил Шубин и дал команду: — Идем по лесу, из леса носа не высовываем. Пройдем километра три-четыре, а там видно будет. Надо обойти то место, где стоит немецкая мотострелковая часть. Обойдем ее с северной стороны и потом свернем к Хмельникам.

Стемнело, и разведчикам, чтобы не сбиться с курса, приходилось больше ориентироваться на взошедшую луну, чем на компас или карту. Крюк получился довольно большой, но когда Глеб решил, что можно уже выйти к краю леса, вдалеке они увидели огни.

— Похоже, что это окраины Хмельников, — показал рукой по направлению к огням радист, повернувшись к Шубину, и поинтересовался: — А на связь когда будем выходить? Не пора еще?

— Нет, не пора, — ответил Глеб. — Может, нам и вовсе не понадобится со штабом связываться.

— Это как же так? — не понял радист. — А на кой тогда меня с собой брали? Зачем я тащу на себе рацию? Мне товарищ майор Першин сказал…

— Мало ли кто и что тебе сказал, — ответил Ждановичу приставленный к нему Антип Вальцов. — У нас в разведке свои законы. Что тебе товарищ капитан скажет, то и будешь делать. А не скажет, так и хорошо. Гуляй, дыши свежим морозным воздухом. Понял?

— Да понял, понял, — проворчал Жданович и отошел.

— Идем дальше, не останавливайтесь, — приказал Глеб и направился в сторону далеких огней.

Но на этот раз некая дама по имени Удача решила отвернуться от разведчиков и поиграть с ними в кошки-мышки. Не прошло и пяти минут после того, как Шубин и его группа вышли из леса, как со стороны гмины Зрече-Мале, которая осталась слева, послышался шум двигателей. И этот шум моторов, судя по гулу, приближался к окраинам города, к которым направлялся отряд.

Глеб дал команду остановиться и залечь, а сам прополз вместе с Теплицыным немного вперед и попытался рассмотреть, что происходит. Ночь выдалась довольно светлой и морозной, поэтому и видимость была неплохой. Шубин не мог видеть дорогу, которая проходила вдоль окраины города и находилась пока что довольно далеко от места, где залегли разведчики. Но догадаться, что там проходит дорога, ведущая от гмины к городу, позволял свет фар от машин, которые по ней двигались. И то, что видел Глеб, ему очень не понравилось. Грузовики — а, судя по звуку моторов, это были именно грузовики — направлялись именно в ту часть окраины города, к которой направлялись разведчики. Всего они насчитали четыре грузовика. Все машины были крыты тентами, в таких обычно ездят люди, то есть немецкие солдаты.

— Думаете, это по нашу душу, товарищ капитан? — спросил Теплицын.

— Пока не знаю, — честно ответил Шубин. — Но если так, это плохо. Некстати… Если нам сейчас придется отступать в лес, то и там мы не будем в безопасности, немцы могут пойти по нашим следам… — Глеб помолчал, затем продолжил: — Думаю, пока рано говорить о чем-то конкретном. Надо подождать, посмотреть и подумать. Мало ли куда едут немцы? Может, и не по наши души… Приму решение отступать только тогда, когда будет видно, что ничего другого сделать нельзя.

Минут пять разведчики наблюдали за движением машин. Грузовики неторопливо двигались друг за дружкой, но внезапно начали сворачивать в сторону города, и вскоре звуки моторов совсем затихли.

— Значит, не за нами, — констатировал Теплицын с облегчением.

— Не торопись с выводами, — осторожно заметил Глеб. — Подождем еще немного.

Прошло минут двадцать, прежде чем Шубин принял решение идти дальше в сторону города. Теперь небольшой отряд передвигался несколько быстрее, торопясь дойти до городских окраин. Там было проще укрыться. Глеб понимал, если охрана секретного объекта забила тревогу и сообщила о пропаже постовых своим командирам, то наверняка и те части, которые находились рядом с Зрече-Мале, будут предупреждены и усилят охрану. А то и вышлют патрули, чтобы пошарить по окрестностям на предмет чужих в районе гмины и города.

И тут ему пришла на ум мысль — насколько неожиданная, настолько и тревожная. А что, если немцы каким-то образом догадались, что пропали не только двое часовых, но и один из унтер-офицеров мотопехотной части? Что, если они хватились этого унтер-офицера? Хватились — и не могут его нигде найти. Что в этом случае придет им на ум в первую очередь? Правильно: это происки партизан. Но есть ли в этих местах партизаны — вот вопрос. Если их нет и все до вчерашнего дня было тихо и спокойно, то напрашивается следующий ответ — к исчезновению часовых и унтер-офицера причастна диверсионная группа. Советская диверсионная группа — какая еще может действовать в здешних местах? И вот тут-то начнется самое интересное. Тут, пожалуй, немцы поднимут такую тревогу, что только держись! И что тогда делать разведчикам? Отбиться от множества немцев не получится, да и скрыться в лесу — тоже.

Чертыхнувшись, Глеб невольно прибавил шаг, что, впрочем, не мешало ему не только размышлять, но и осматриваться по сторонам. Но вокруг пока все было тихо и спокойно, хотя его это не успокаивало, а, наоборот, заставляло нервничать. Но он не показывал подчиненным своего беспокойства, внешне оставаясь бесстрастным, как и положено быть командиру.

Огни между тем приближались. Разведчики наконец дошли до той самой дороги, по которой недавно проехали грузовики.

«Интересно все же, откуда и куда они ехали ночью? Если не по наши души, то куда? К чему такая спешка?» — невольно возникла в голове Шубина мысль, но сразу же пропала, уступив место другой.

Подумать было о чем. Сразу же за дорогой начинались редкие пригородные дома Хмельников — небольшие частные домишки, какие обычно встречались в гминах, и их принадлежность к городу выдавало лишь их нахождение в городской черте, но не более того. Едва подошли к дороге, как к Шубину приблизился Астафьев. Он все это время старался держаться в стороне от командира, видимо, все-таки переживал из-за недавнего не совсем приятного разговора. Но сейчас ответственность офицера перед подчиненными все-таки взяла верх, и Ренат, подойдя к Глебу, спросил:

— Куда теперь, товарищ капитан? Считаю, что лучше будет пройти по окраине, а в сам город не углубляться. На окраине вроде тихо, а в центре… — Он не договорил, да, собственно, в этом и не было нужды, потому что и так все было понятно.

— Да, я тоже так думаю, — согласился с ним Шубин. — Пройдем краем города и попробуем выйти на другую сторону гмины. Но и вдоль дороги нам не стоит идти. Перейдем ее и…

Глеб не договорил. На дороге, опять же со стороны Зрече-Мале, появился сначала далекий свет фар, а затем и гул приближающегося к ним мотора. Пришлось быстро упасть на снег и замереть, пропуская мимо еще два грузовика, следовавшие в сторону города.

— Чего это они ночью разъездились? — задал риторический вопрос Астафьев.

— Вот и я думаю — какого лешего они ночью взялись туда-сюда ездить? — ответил Шубин. — Не нравится мне это…

— Может, еще что-то затевают? — предположил Ренат. — Может, им не до нас? Мало ли…

— Не знаю, как предыдущие, но эти два грузовика, судя по звуку и по тому, как легко они двигались, ехали в город пустыми, — заметил Глеб. — А это значит, что их будут там чем-то загружать. Порожняком для чего мотаться в город, да еще ночью? Но вот что такого интересного в них будут грузить? И куда этот груз потом повезут?

— Может, снаряды? Или пехоту к холму будут подтягивать? — предположил Астафьев.

— Может, и так… только вот где у этой семнадцатой дивизии пехотные батальоны стоят, мы не в курсе, — заметил Шубин.

— Наверняка в Хмельниках. Где им еще быть?

— А если их там еще нет?

— Зачем тогда грузовики? — посмотрел на Глеба Астафьев.

Тот промолчал, задумавшись. Потом осмотрелся и показал на какое-то темнеющее впереди полуразрушенное здание.

— Что там?

— Не знаю. Наверное, костел какой-нибудь разрушенный или что-то вроде того, если судить по очертаниям, — ответил Ренат.

— Давайте все туда, а там решим, что делать, — скомандовал Шубин.

— Что ты задумал? — нахмурился Астафьев. — Надо уходить, пока темно и пока…

— Я хочу узнать, куда и зачем поехали грузовики, — оборвал его Глеб. — Может быть и так, что это важно для нашего будущего наступления. Значит, я должен об этом знать. Все мы должны знать. — Он помолчал и добавил: — Просто так немцы по ночам грузовики гонять не станут.

Астафьеву пришлось согласиться с решением Шубина, и он отдал команду всем перейти дорогу и укрыться в полуразрушенном здании, на которое указал командир. Здание оказалось не костелом, как вначале подумал Ренат, а старым, наполовину каменным, наполовину деревянным православным храмом, с которого были сняты купола. Рядом с церквушкой стоял остов обгоревшей колокольни. Вошли внутрь. Глеб посветил перед собой фонариком, обшарил светом пол. И правильно сделал, так как во многих местах в полу зияли огромные дыры, в которые мог бы запросто провалиться человек.

— Осторожнее! — предупредил Глеб товарищей. — Смотрите под ноги!

Стараясь обдумывать каждый свой шаг, он прошел на другую сторону помещения, которая выглядела более-менее целой, и разведчики могли стоять и даже сидеть, не опасаясь провалиться в темную прореху на полу.

— И что дальше? — нетерпеливо поинтересовался Астафьев, когда вся группа собралась в том самом месте, которое когда-то служило алтарем и где священники проводили богослужение.

— Что дальше? Все останутся тут, а я с Алексеем пойду в город, — ответил Шубин. Видя, что Астафьев хочет ему что-то возразить, он добавил: — Ренат, остаешься за командира. Мы вернемся через час. Если не вернемся, подождете еще полчаса и уходите. Не ждите нас и не пытайтесь найти. Отправитесь до того места, где вас завтра вечером будет ждать самолет. Это приказ. — Глеб долгим и не терпящим возражений взглядом посмотрел прямо в глаза Астафьеву.

Ренат отвернулся, но промолчал, показывая тем, что недоволен приказом, но возражать командиру не станет: на командирские приказы не возражают — их исполняют.

Еще когда первые грузовики свернули с дороги в город, Глеб мысленно отметил примерное место, где они свернули. Но тогда они были еще далеко от дороги, и Шубин сомневался в правильности своего предположения. Когда же два следующих грузовика проехали мимо них, Глеб уже со всеми подробностями отследил тот момент, когда они свернули, и точное место их поворота. Поэтому он знал, в каком направлении им следует идти, и уверенно направился в ту сторону, куда, по его мнению, свернули машины.

Глеб не ошибся. Шли они с Александровым, не особо таясь, так как на них все еще была надета немецкая форма, но все же осторожно — старались не привлекать к себе излишнего внимания, если вдруг случится столкнуться с патрулем или с кем-то еще из военных. Едва свернули в ту сторону, куда ранее проехали грузовики, как увидели в одном из дворов свет. Шубин определил с ходу — это был свет от включенных автомобильных фар. В ближайших к ним домах и на улице никакого другого освещения не наблюдалось. Окна были погашены, а фонарей и вовсе не было видно, поэтому единственное, что могло светиться в темноте, — это фары машин.

Неторопливо и целенаправленно, словно так было и надо, Шубин и Александров направились к этому источнику света. Надо было перейти улицу и пройти через арку с воротами во двор. Но возле самой арки Глеб вовремя приметил часового. В том, что это часовой, сомневаться не приходилось: очень уж бдительно солдат осматривался по сторонам и автомат держал так, словно готов был выстрелить в любого, кто близко приблизится к объекту, который ему поручили охранять.

— Сворачиваем налево и проходим мимо, словно нам именно туда и надо, — быстро предупредил Глеб Астафьева. — На часового не обращаем внимания.

Так они и поступили. Перейдя улицу, оба разведчика не спеша повернули налево и так же не спеша прошли мимо самого носа часового вдоль стены. Тот посмотрел на них строгим взглядом, но без особого интереса и отвернулся.

— И куда дальше? — прошептал Шубину Алексей, когда они свернули за угол.

И действительно, дальше им, собственно, идти было некуда. На их пути стояло какое-то двухэтажное здание, похожее на гигантскую букву «Г». Оно упиралось в каменный высокий забор. Этот забор шел от самой арки с часовым и отделял двор, в котором стояли машины, от остальной улицы, образовывая в этом месте тупик.

Глеб подошел к углу стены и, выглянув, посмотрел в сторону часового. Тот как раз в этот момент смотрел в другую от разведчиков сторону, привлеченный чем-то более интересным, чем два немецких солдата в маскировочной форме. Вскоре стало понятно, чем именно заинтересовался часовой. Неподалеку два бездомных кота затеяли свару, встретившись друг с другом прямо на дороге. Один из них, по всей видимости, не так давно удачно поохотился, что не понравилось второму коту, который решил забрать у собрата его трофей. Но первый кот, похоже, не собирался просто так отдавать добычу, и коты сцепились между собой, громко мяукая и стараясь прогнать соперника вон. За ходом сражения и наблюдал часовой, совершенно, по-видимому, забыв о своих обязанностях следить за улицей.

Этим и воспользовались Шубин и Александров.

— А ну-ка, подкинь меня, я гляну, что у них там, — попросил Глеб, возвращаясь к Алексею.

Он оглянулся на молчаливо стоявшее за ними темное здание. Никаких признаков, что дом был жилым, не наблюдалось. Окна были частично выбиты, частью просто заколочены, как, впрочем, и оба подъезда дома.

Забор, за который Глебу предстояло заглянуть, был довольно высоким, и ему пришлось взбираться Александрову на спину. Это было не очень-то удобно сделать с автоматом на шее, но другого выхода не было.

Грузовиков в закрытом от остальных домов дворе было ровно шесть. Это говорило Шубину, что грузовики и есть те самые машины, которые он наблюдал на дороге. Машины стояли возле невысокого двухэтажного кирпичного здания с одним подъездом, на который, собственно, и были направлены фары автомобилей. К дому примыкала небольшая пристройка, вход в которую прикрывала стальная дверь, какие обычно бывают у складов или подвалов. Дверь была открыта настежь, но при этом открыта так, что загораживала обзор, и потому Глеб не мог точно сказать, вели ли от этой двери какие-то ступени, или от нее шел коридор вглубь самого помещения. К тому же, в отличие от двери подъезда, она не освещалась светом фар. Впрочем, это было не обязательно, так как из двери на улицу пробивался неяркий свет и освещал небольшое пространство возле нее. Кроме грузовиков и стоявших возле них, судя по виду, водителей в военной форме, во дворе суетились люди в белых халатах. Вернее, какие-то солдаты в накинутых поверх формы халатах, судя по виду, санитары. А потому первой мыслью Глеба было, что это госпиталь. Но потом он увидел, как из освещенного фарами единственного подъезда два санитара вынесли какой-то тяжелый ящик и начали грузить его в один из стоявших ближе всего к подъезду грузовиков. Ящик был тяжелым, и, как предположил Шубин, в нем находилось какое-то медицинское оборудование. Именно медицинское, иначе для чего грузчикам понадобились белые халаты?

Две из четырех машин уже были наполовину загружены такими же ящиками. Следом за первыми двумя санитарами вышли еще двое, с ящиками поменьше, и понесли их к третьему грузовику, пока еще пустому.

«А в этих ящиках, видимо, карточки раненых», — подумал Глеб.

Но тут же эта мысль была отметена. Он увидел такое, что плохо укладывалось в голове нормального человека. Из дверей пристройки сначала вышел человек — судя по виду, офицер в белом халате. Глеб предположил, что это военный медик. А следом за ним вышла женщина в накинутом на плечи пальто и в белом платке медицинской сестры. В руках она держала какую-то папку, поверх которой лежали листки бумаги — Шубин это рассмотрел отчетливо, несмотря на полутьму. Полутьма-то была, но свет из подвала падал прямо на женщину, потому ее и было хорошо видно.

Минуты через две следом за медицинской сестрой из подвала вышла еще одна женщина в одежде санитарки, на руках у нее был ребенок. Шубин не рассмотрел его лица, но, судя по фигурке, малышу не было и пяти лет. Санитарка остановилась возле медсестры и военного в халате и что-то им сказала — возможно, назвала имя или фамилию ребенка. Старшая медсестра стала искать что-то в списках, перекладывая листы и внимательно всматриваясь в них, но долго не могла найти и что-то спросила у офицера в халате. Тот ей ответил, взял у медсестры из рук список, некоторое время изучал его, потом махнул рукой, и женщина с ребенком ушла обратно в подвал.

Понять, что происходило, было трудно. Глеб, озадаченный тем, что увидел, хотел уже слезть со спины Александрова, потому как тот под ним завозился и закряхтел — наверное, устал держать на себе тяжелого Шубина. Но тут из подвала вышли двое мужчин в белых халатах с носилками и остановились возле медсестры и доктора в офицерской фуражке. Шубин присмотрелся и увидел, что на носилках лежит ребенок. На этот раз он даже рассмотрел, что это была девочка лет восьми или десяти. Определить точно, сколько ей лет, не представлялось возможным, потому что она была настолько худа и измождена, что вполне могла выглядеть как старше, так и младше своего настоящего возраста.

И снова медсестра с офицером стали просматривать списки. Просмотр длился довольно долго, потом несчастного ребенка погрузили в кузов одной из машин. Вернее, пытались загрузить и уже направились к одному из грузовиков, но тут завыла сирена, означавшая, что начался налет советских бомбардировщиков.

Санитаров с носилками тотчас развернули обратно. Фары на автомобилях погасли. Выносившие ящики с оборудованием и картотеку служащие быстро скрылись в подъезде дома. Офицер в халате и медсестра также скорым шагом ушли в подвал и захлопнули за собой дверь. Глеб наконец спрыгнул со спины Алексея и сказал:

— Теперь — бегом обратно! Все расскажу потом!

Прежде чем они вышли из тупика на улицу, Алексей выглянул из-за угла — часового у ворот нигде не было видно. Разведчики быстро перебежали на другую сторону улицы и, пройдя вдоль стены, свернули за дом, от которого они и переходили дорогу перед носом у часового несколькими минутами ранее.

Развалины храма, темневшие на фоне белого снега, были не так уж и далеко от места, где Шубин наблюдал за страшной картиной во дворе здания, вероятно бывшего центром для детей. Для чего их там держали, Глеб даже боялся подумать. Он, конечно же, не раз слышал рассказы людей из освобожденных территорий, что фашисты использовали детей не только в качестве рабочей силы, но и для медицинских опытов. Или, что еще больше поражало его своей бесчеловечностью, для забора крови, чтобы переливать ее раненым солдатам рейха. Видимо, на этот раз он и сам столкнулся с чем-то подобным, и пока Глеб и Алексей бежали до укрытия разведчиков, перед глазами Глеба стояло лицо девочки на носилках. Он, конечно, из-за полутьмы рассмотрел его плохо, но и этого ему хватило. Худое, бледное, с темными, большими и такими безжизненно-пустыми глазами, от одного вида которых пробирал мороз по коже и хотелось завыть от безысходности и жалости к тому, кому эти глаза принадлежат.

Сирена все выла и выла. Даже редкие огни, которые горели то тут, то там, были погашены. На город опустилась кромешная тьма. И хотя этот ночной налет на Хмельники не был таким уж редким случаем, но сегодня он оказался как нельзя кстати.

— Что там, Глеб? — встретил Шубина вопросом Ренат. — Налет? Самое время уйти незаметно, не привлекая к себе никакого внимания.

— Да, конечно, самое время, — согласился Шубин и, отвернувшись, замолчал.

Все собрались вокруг него и ждали, но он все медлил и не отдавал никакого приказа. Стоял хмурый, и по всей его фигуре было видно, что он борется с чем-то, с какой-то собственной мыслью или ощущением, и никак не может прийти к какому-то конкретному решению.

— Глеб. Товарищ капитан, — положил ему руку на плечо Астафьев, но Шубин оставался все так же молчалив и хмур. Время между тем шло.

— Да что, в конце концов, случилось?! Алексей, — повернулся к Александрову лейтенант. — Где вы были? Что там у вас произошло?

— Недалеко мы отсюда были, — ответил Алексей. — Буквально метров пятьсот отсюда. Грузовики, которые по дороге проезжали, в закрытый двор, что неподалеку, въехали. Забор каменный, высокий, и часовой у ворот. Стена, а не забор. Пришлось нам за угол этой стены сворачивать и через забор заглядывать. А уж что там товарищ капитан увидел, пускай он сам скажет, лично я не видел ничего.

Шубин сел на какую-то перевернутую тумбу и рассказал все, что удалось ему увидеть. После рассказа в церквушке наступила тишина. Даже сирена, которую и тут было хорошо слышно, на какое-то время замолкла.

— Вот ведь сволочи! — первым не выдержал и выругался Пиня. — Как их только земля носит! Моя бы воля, так я их всех бы там и положил из автомата. Зубами бы загрыз!

Остальные молчали, но по их мрачным лицам было видно, что они согласны с товарищем на все сто процентов.

— Глеб, у нас сейчас нет времени думать о судьбе этих несчастных детей, — произнес наконец Астафьев. — У нас другое задание, и если мы его выполнили, то нам надо уходить. Сейчас — самый удачный момент. Слышите, наши город и его окрестности бомбят? — Ренат указал рукой в сторону города.

Из-за грохота и разрывов где-то недалеко, сразу в нескольких местах, даже звуков сирены почти не было слышно. Бомбили основательно, со знанием дела.

— Как только закончится налет, они продолжат загрузку детей в машины, — все еще находясь мыслями далеко от вопросов Астафьева, произнес Шубин. — Повезут их дальше в свой тыл и там продолжат свои страшные эксперименты. Это эксперименты — вы понимаете? Над детьми!!

— Мы ничего не можем с этим поделать, товарищ капитан, — заметил Сергей Китаев. — У нас свои задачи.

— Я согласен с Сергеем, — поддержал разведчика Астафьев. — Глеб, у нас другая задача. Мы узнали важные для нашего дальнейшего наступления сведения, и нам их обязательно надо доставить в штаб армии.

— С кем ты сейчас споришь? Кому ты все это говоришь? — повернул к нему голову Шубин и посмотрел прямо в глаза своему заместителю. — Я точно так же, как и ты, прекрасно знаю, какая перед нами стояла и стоит задача. И мы ее выполним, чего бы это нам ни стоило. Ты согласен со мной? Чего бы нам это ни стоило! Даже ценой своей жизни мы обязаны выполнить данное нам задание! Так?

Все это Шубин произнес так громко, что на него с удивлением посмотрел не только Астафьев, но и остальные разведчики. Никогда они еще не видели своего командира в таком взвинченном состоянии. Наоборот, Глеб всегда, даже в самых опасных и напряженных ситуациях, оставался спокойным и рассудительным.

— Я тебя не понимаю, — нахмурился Ренат и, откашлявшись, глянул исподлобья на Шубина: — Объясните, товарищ капитан, что случилось и что я, по вашему мнению, сказал или сделал не так?

— Все так, — вздохнул Шубин. — Все правильно… Это со мной что-то не так, — честно признался он. — До сих пор передо мной глаза девочки, которые смотрели в никуда — черноту, в смерть… Нет, даже не так. Не в смерть, потому как она, наверное, была бы для этой девочки большой наградой после всех ее мучений. Такой пустоты, которую я увидел, не должно быть в глазах ребенка. А я — увидел… Даже не могу вам всего этого описать…

— Мы ничего не можем… — снова заговорил Астафьев, но Шубин прервал его:

— Да, не можем. Все правильно. Но если ничего не сделаем, я себе этого никогда не прощу. Это уже чисто мое дело. Дело моей совести. Впрочем… — Глеб вновь замолчал и, опустив голову, задумался.

— Эх, как я вас, товарищ капитан, понимаю! — воскликнул Пиня. — У меня у самого дочка восьми лет от роду. И я ну никак не могу представить ее на месте этой девочки. У меня сразу же такое внутри начинается! Не задумывался бы, а прямо сейчас всех этих живодеров пристрелил!

После этих слов маленького разведчика все вдруг разом встрепенулись и заговорили. Кто-то начал укорять Пиню в малодушии, а другие, например Теплицын, Савенков и Летица, наоборот, поддержали Пиню.

Астафьев сначала удивленно смотрел на весь этот гвалт и кавардак, потом прикрикнул на бойцов:

— А ну тихо! Расшумелись, как бабы на базаре! В разведке вы или где? А ну построиться!

Разведчики, хоть и нехотя, выстроились в ряд, ожидая новой команды.

— Товарищ капитан, — шагнул к Шубину Астафьев, — разведгруппа готова выполнять ваши дальнейшие приказания.

Глеб встал и посмотрел на стоявших перед ним разведчиков, а потом, обращаясь к ним, сказал:

— Бывает так, что в жизни приходится принимать трудные решения. Трудные не столько в плане выполнения этих решений, сколько в моральном смысле. Я как командир прекрасно понимаю, что задача, которую поставило перед нами командование, весьма и весьма важная. Она поможет избежать больших потерь при наступлении, которое начнется совсем уже скоро, буквально на днях начнется… Но я обычный человек. Я человек, понимаете? И как человек я не могу пройти мимо того, что наблюдал буквально несколько минут назад. Дети… Там — дети, и мы…

Вдруг Глеб замолчал, понимая, что, говоря «мы», а не «я», он перекладывает свои чувства и ответственность и на других, а это было бы неправильно. Поэтому, помолчав и откашлявшись, он продолжил:

— Я, — он выделил это слово интонацией, — не могу просто так взять и оставить все как есть. Этих детей ждет страшная и мучительная смерть. Я…

— Глеб… — прервал его на этот раз Ренат, который сразу понял, к чему клонит Шубин.

— Дай мне сказать до конца, — поморщился Шубин. — Я как командир не могу принимать решения, которые будут идти вразрез с выполнением основного задания и поставят под угрозу его выполнение. Но, опять же как командир, могу отдавать любые приказы и в случае необходимости или чрезвычайных обстоятельств имею право передать своему заместителю командование и всю ответственность за выполнение задания. Например, в случае своего ранения или смерти… — Глеб посмотрел на Астафьева, словно бы ожидая от него возражений, но Ренат молчал и лишь поджал губы, что говорило о его недовольстве принятым Шубиным решением. А что это за решение — он догадывался… — Или в каком-то другом случае, который может наступить в результате непредвиденных обстоятельств, — продолжил говорить Глеб, не отрывая взгляда от своего заместителя. — И я считаю, что такой случай наступил. Я принял решение. Я передаю командование группой своему заместителю — лейтенанту Астафьеву, а сам остаюсь. Но не один. Один я ничего не смогу сделать… Мне нужны помощники. Добровольцы. Приказывать я не могу — это не тот случай. Кто хочет остаться со мной и попробовать помочь детям?

Первым шагнул из строя Пиня. Потом почти все остальные разведчики сделали то же самое. В строю остались только радист Жданович, Антип Вальцов — так как ему было приказано оберегать радиста и рацию — и Сергей Китаев.

— Товарищ капитан… Глеб, — снова посмотрел на Шубина Астафьев. От переполнявших его эмоций голос его звучал напряженно и сдавленно. — Вы не можете…

И снова Глеб не дал ему до конца высказаться.

— Да, я не могу рисковать всеми. Поэтому я оставлю с собой только троих — Пиню, Летицу и Савенкова.

— Если оставляете Леню, то я тоже остаюсь, — заупрямился Теплицын. — Я друга не брошу. Погибать, так вместе. Пускай вон Летица вместо меня в группе с радистом будет.

— Хорошо, Летица остается в группе Астафьева, — вздохнул Глеб.

Но и Савелий не захотел уходить и бросать своих товарищей. Начался спор.

— Приказы командира не обсуждаются, — прервал их перепалку Астафьев и тут же сказал, обращаясь к Шубину: — Ты думаешь, что мне не жаль детей? Думаешь, что я бы не остался и бросил бы тебя? Мы — друзья, а не только ты — командир, а я — твой заместитель. Если уж дошло до дела совести, то давай говорить начистоту. Будь я командиром, я бы наверняка поступил бы так же, как ты. Но нам нужно доложить в штаб армии координаты места, где немцы прячут резервную дивизию. И вообще…

— Вы меня простите, что вмешиваюсь, — вдруг прервал Рената радист Жданович. — Но если бы меня спросили, я бы мог кое-что предложить, чтобы закруглить, так сказать, этот наш спор и развеять всяческие сомнения по поводу того, что делать дальше и как правильней поступить.

Все с удивлением посмотрели на Дмитрия.

— Что-то раньше за тобой не замечались такие мудреные словеса, — заметил Антип Вальцов. — Митя, где и когда ты научился так выражаться?

Жданович что-то хотел ответить, но Астафьев опередил его и сказал:

— Говорите, Жданович, что вы хотели предложить?

— Ответьте мне на вопрос, товарищи командиры. На кой я вам, радист, тут сдался, если мной, а вернее, рацией нельзя воспользоваться? Мне, например, кажется, что сейчас наступил тот самый момент, когда как раз мы с рацией и пригодимся. Ведь, как я понимаю, приказ был таким — радировать в штаб можно только тогда, когда у группы возникнет безвыходная ситуация. Я правильно понимаю момент? — посмотрел он на Шубина.

Глеб промолчал, однако вопросительно посмотрел на Астафьева.

На Рената посмотрели и остальные разведчики. Теперь получалось так, что все зависело именно от него, а не от Шубина. Именно Астафьев должен был решить, разделится ли отряд на две группы: одна — останется и попробует освободить детей, а вторая, продолжая выполнять основное задание, уйдет. Вернее, вернется в окрестности Шидлува, где их заберет самолет.

— Что? — не сразу понял взгляды разведчиков Ренат. — Что вы все на меня уставились? Я — не командир, и решения принимаю не я. Глеб, да скажи ты им! — с негодованием обратился он к Шубину.

— Нет, говори ты, — ответил Глеб. — Решение принимаешь ты. Потому что именно тебе я только что передал все командирские полномочия.

— Снимаешь с себя ответственность? — насупился Астафьев.

— Нет, не снимаю. Но инициатива прозвучала от бойца из твоей группы, а значит, ты должен принять решение. Я не могу рисковать всей группой, поэтому я ее и разделил.

— Черт! — буркнул Астафьев и провел ладонью по лицу.

Вторые сутки без сна давали о себе знать. Устал не только он, но и вся группа. Все бойцы, включая Ждановича, который тоже был разведчиком, но только из другой танковой дивизии, были достаточно натренированы и опытны, чтобы не спать и дольше чем двое суток. И все равно по лицам бойцов было видно, что они устали. Но отдыха в ближайшее время не предвиделось.

— В любом случае выходить на связь прямо тут, возле самых Хмельников, я не вижу смысла, — сказал Ренат. — Если начать передачу прямо отсюда, то велика вероятность, что нас быстро запеленгуют и оцепят весь город. Тогда не только мы, но и никакие грузовики с детьми не смогут выехать из города.

После его слов наступила тишина. Все снова посмотрели на Шубина, ожидая, какое он примет решение.

Глеб задумался. Сколько еще продлится налет? Как им лучше всего поступить? Успеют ли они, не привлекая к себе внимания, вывезти детей хотя бы за пределы города? По какому маршруту им будет проще добираться до линии фронта, чтобы сохранить детей и передать их в руки наших? Сплошные вопросы, ответы на которые требуют тщательной планировки операции. Вот только времени планировать что-то у них не было.

— Я думаю, что, пока не отменили воздушную тревогу, нам надо как можно быстрее пройти ближе к тому дому, из которого собираются вывозить детей. Там и решим, что и как делать дальше, — сказал Глеб и поднялся.

Отряд разведчиков группами по два-три человека перебрался не замеченный никем к тому самому дому, что стоял впритык к стене закрытого от постороннего взгляда двора. То есть в тот самый тупик, в котором не так давно побывали Шубин и Александров.

Чтобы не мозолить глаза случайно забредшему сюда патрулю или кому-то еще, Шубин решил, что безопаснее будет укрыться в самом пустующем доме. Аккуратно, стараясь не нарушать общего вида (так, чтобы со стороны не было видно, что в дом кто-то проник), разведчики вскрыли заколоченные доски подъезда и вошли внутрь. Поднялись на второй этаж. Глеб вычислил, из какой квартиры будет лучше всего наблюдать за двором, в котором стояли грузовики. Оставив на лестничной площадке двух наблюдателей, которые должны были следить за улицей, он вместе с остальными разведчиками прошел в квартиру. Из одного из окон хорошо просматривались и соседний дом, в котором немцы держали детей, и двор, и дорога, по которой приехали машины.

— Что ты решил? — спросил у Шубина Ренат.

— Пока ничего, — честно признался Глеб. — Но я надеюсь, что мы все вместе что-то придумаем, а потому начинайте предлагать, — окинул он взглядом разведчиков.

— Я так думаю, первое, что нам надо решить, — это куда нам вместе с детьми направляться. Конечно, если нам вообще удастся захватить грузовики с ними, — предложил Астафьев.

— Согласен с товарищем лейтенантом, — кивнул Савенков. — Я тоже подумал об этом. Угнать машину — дело нехитрое. А вот что дальше? Кругом — немцы, и если не определиться с точным маршрутом отхода, то дело можно считать прогоревшим, а значит, и бесполезным. А то еще и нас самих перестреляют. Немцев — много, а нас — самая малость. Не отобьемся.

Глеб достал карту и расстелил ее на подоконнике. При свете луны, глядевшей в окно, они с Астафьевым стали решать, куда и по какой дороге им лучше всего уезжать из города, если дело выгорит. Остальные бойцы, оставив командиров разрабатывать план дальнейших действий, расселись, кто куда, чтобы хоть немного передохнуть.

— Пока немцы сообразят, что к чему, пока соберут за нами погоню и обзвонят все посты выезда из города, мы должны успеть отъехать от Хмельников как можно дальше, — говорил Глеб, изучая карту. — Думаю, что проще всего будет двигаться по дороге в сторону Легевников, Пожогов, а дальше — к Порембе и к Гожакеву. А там рукой подать и до Бжезинов, недалеко от которых мы высадились десантом.

— Почему именно по этому маршруту? — не понял Астафьев. — Это ведь такой большой крюк до места, где нас сможет забрать самолет. Не лучше ли напрямую?

— Думаю, что нам не следует надеяться на самолет, — покачал головой Шубин. — Какой уж тут самолет. Даже если мы свяжемся со штабом и предупредим, что будем на месте раньше, чем было запланировано первоначально, самолет для нас все равно не вариант. Объяснить тебе почему или сам догадаешься?

— Из-за детей? Думаешь, что их будет много и надо будет просить командование, чтобы выслали за нами грузовой самолет? Ведь только он способен забрать сразу всех — и детей, и нас. А это рискованно, потому что требует большего времени на погрузку, — начал рассуждать Ренат. — Да и попробуй еще его посади, такой самолет. А затем — еще и взлети…

— И по этой причине тоже, — прервал его Шубин. — Но есть еще одна причина, по которой я считаю этот маршрут более безопасным. И коль так, то по нему мы сможем подобраться как можно ближе к Шидлуву, а возможно, и проскочить его до самого Сташува.

— Поясни, — попросил Ренат, — потому как я не думаю, что немцы вот так просто возьмут и пропустят нас до Сташува. Сташув сейчас находится как раз на линии разграничения войск, поэтому…

— Да, именно поэтому я считаю, что нам следует двигаться именно в направлении Сташува, — перебил его Глеб. — А теперь — смотри. — Он показал на карту. — Через Зрече-Мале и Зрече-Дуже нам не проехать, и ты сам это понимаешь. Нам придется обогнуть их, а заодно и тот холм, за которым немцы прячут свои танки, по большой дуге, проехав через лес. Пока фрицы перекрывают дороги через Хмельники и вокруг него, чтобы не упустить грузовики, мы поедем в противоположную сторону. Понятно почему?

— В принципе — понятно, — ответил Астафьев. — То есть ты предлагаешь повторить тот же маневр, который мы совершили раньше, — пойти в ту сторону, где немцы не станут нас ждать: еще глубже уйти в их тыл? Но…

— Да, именно так, — подтвердил Глеб. — Зато потом нам будет проще выехать туда, где немцы не будут нас ждать. Получится совсем близко к Шидлуву. А там и до Сташува недалеко. Можно в случае чего проехать лесом.

— Проехать, проехать, — вздохнул Астафьев и покачал головой. — Ты так это говоришь, словно мы собираемся на экскурсию за город выехать, а не везти полуживых ребятишек по всему вражескому тылу.

— Если я не говорю об опасности нашего предприятия вслух, это не значит, что я этой опасности не осознаю, — нахмурился Шубин. — Зачем говорить о том, что и без слов понятно?

Внезапно он замолчал и повернул голову к окну:

— Кажется, сирена замолкла. И взрывов больше не слышно. Неужели налет закончился? Недолгим был концерт… И часу не бомбили. С одной стороны, даже хорошо, что все стихло.

— Почему хорошо? Как по мне, так пускай бы еще с часок полетали. Мы бы хоть операцию подготовить успели, — высказался Юрий Теплицын, который сидел рядом, прислонившись к стене, и, разумеется, слышал все, о чем говорят командиры.

— А потому, что пока налет закончится, пока детей на машины погрузят, пока мы грузовики отобьем — и рассветет, — пояснил Шубин очевидную мысль. — Когда светло, сложнее будет добраться до леса незамеченными. Не забывайте, что возле Зрече-Мале стоит мотострелковая часть.

— Но если не учесть все нюансы операции… — начал было спорить с ним радист Жданович, но его прервал Астафьев:

— Все нюансы все равно не учтешь, даже если сутки сидеть и разрабатывать операцию. Это тебе не крестиком вышивать. Немцам в голову не залезешь, а потому никогда до конца и не знаешь, как они станут действовать и что предпримут на самом деле, а не по нашему предположению.

— Это точно, — согласился с лейтенантом Сергей Китаев. — По своему опыту знаю, что в разведке больше приходится действовать, как говорится, по интуиции, чем по четко спланированному плану. Но все равно хотелось бы иметь больше уверенности в окончательном, так сказать, исходе задуманного.

— Сиди уж, стратег, — прервал его Теплицын. — Отдыхай, пока отдыхается. Скоро не до того будет.

— И все равно могли бы еще немного полетать и фрицев попугать, — не отступал Жданович.

Словно услышав его слова, вновь взвыла сирена. Звук ворвался в тишину так резко и неожиданно, что Глеб чертыхнулся, а Астафьев даже вздрогнул и тоже выругался.

— Только бы ненадолго вся эта кутерьма, — заметил Шубин, всматриваясь в циферблат наручных часов. — До рассвета хотя и три с половиной часа, но совсем не хочется, чтобы все прошло при свете дня.

Дверь в квартиру распахнулась, и вошли сначала Летица, за ним еще четверо подростков — одна девушка и трое парней, всем на вид лет по пятнадцать — шестнадцать. Позади всех шел Савельев.

— Вот, товарищ капитан, поймали четверых поляков, — доложил Савелий, который вместе с Леонидом дежурил на лестничной площадке. — Как они попали в дом, понятия не имею, через двери точно не входили.

— Ви руски? — внезапно обрадовался один из парней и, толкнув стоявших рядом с ним девушку и еще одного паренька локтем, радостно повторил: — Руски, руски.

Потом быстро-быстро начал что-то говорить по-польски, обращаясь к Глебу и Астафьеву и показывая то на себя, то на своих спутников. Все четверо были одеты кто во что горазд, но при этом не так тепло, как полагалось бы быть одетыми в эту январскую пору, — на них почти совсем не было теплых вещей. Глеб, прежде чем ответить парнишке на его пространную речь, внимательно оглядел подростков и горестно покачал головой.

— Что он там рассказывает? — поинтересовался у него Астафьев.

Остальные разведчики, поднявшиеся при появлении незнакомцев, тоже посмотрели на Глеба в ожидании пояснений.

— Говорит, что они антифашисты из организации «Млада польска». Я так понял, что входят в эту организацию только они четверо. Больше никого нет. Весь личный состав налицо, как говорится. Зовут их Анджей, Рони, Сара и Кшиштоф, — коротко перевел всем сказанное пареньком Шубин и в свою очередь обратился по-польски к подростку: — Как вы проникли в дом? Через чердак? С какой целью? Вы тут живете?

— Нет-нет, мы не живем в этом доме, — покачал головой паренек, который представился Анджеем и, по всей видимости, был в этой четверке командиром. — Мы приходим следить сюда по ночам за тем домом, — показал он рукой на дом, в котором находился, по предположению разведчиков, медицинский центр. — А как мы попали в дом? Да через чердак. В доме, только на той его стороне, что с улицы, а не со двора, есть еще один подъезд. Он тоже заколочен, но мы попадаем в дом через одно из окон на первом этаже. Поднимаемся наверх и проходим через чердак на крышу, а оттуда — на чердак соседнего подъезда.

— А зачем вы следите за тем домом? — спросил Шубин.

— Там ее сестра и брат, — ответил Анджей, показав на Сару. — Она еврейка. Но она успела хорошо спрятаться, когда немцы ворвались в их дом. Она не из Хмельников, а из гмины Пожоги, — добавил он. — Мать убили, а брата и сестричку забрали и увезли. Но Сара узнала от людей, что их повезут в какой-то приют или гетто, и проникла в город, чтобы найти брата с сестрой. Встретила нас, и мы помогли ей искать их.

— Вы знаете, что это за учреждение? — спросил Глеб, обращаясь к девочке.

— Знаем, — ответила та и, опустив голову, добавила: — Люди говорят, что там над детьми ставят какие-то медицинские опыты. Я даже не знаю, живы или нет мои брат и сестра…

— Да, мы того не знаем, — кивнул, подтверждая слова Сары, паренек по имени Рони. — Но зато мы узнали, что сегодня ночью фашисты собираются вывозить всех детей. Куда — мы этого не знаем, но хотели узнать. Проследить, когда начнется погрузка, и попробовать пробраться во двор.

— Интересно, каким образом вы собирались это сделать? — поинтересовался Астафьев. — У ворот стоит часовой, в самом дворе полно немцев…

Подростки переглянулись, а потом Анджей сказал:

— Мы хотели перебраться через стену, а перед этим кинуть несколько бутылок с горючей смесью во двор, или в один из грузовиков, или даже в окно дома. Думали, что пожар отвлечет от нас внимание, и мы попробуем освободить кого-нибудь из малышей. Если получится, то брата и сестру Сары. Если они, конечно, еще живы. Но даже если это не так, то хотя бы кого-нибудь. У нас и веревочная лестница в доме припрятана.

— Вояки… — покачал головой Шубин и перевел рассказ Анджея остальным.

В отличие от скептически настроенного командира, разведчикам понравилась идея подростков, и они одобрительно заулыбались.

— Не понимаю, чему вы радуетесь, — удивился Глеб. — Пацаны решили вытворить глупость, а вы ее одобряете. Не понимаете, что вся их затея приведет лишь к одному — к их гибели? Во дворе вооруженные люди, а у мальчишек только несколько бутылок с зажигательной смесью. Они и помочь никому не смогут, и себя угробят.

— Ну, насчет помочь — это как сказать, — подошел к Глебу Теплицын. — Я тут вот о чем подумал, товарищ капитан. А что, если они нам помогут увезти детей?

— Это чем же они нам могут помочь? — нахмурился Шубин. — Как по мне, так они только под ногами будут мешаться. Отправить их обратно, откуда пришли, и все дела.

— Нет, погоди, Глеб, Юрий дело говорит, — встал на сторону Теплицына Астафьев. — Ребята они, видно, хорошие. Правильные ребята. Такие вот пацаны и девчонки нередко нам, разведчикам, помогали и сведениями, и в разведку ходили. Много таких случаев знаю.

— А много ты случаев знаешь, когда вот такие вот ребята были убиты во время выполнения задания или, что того хуже, попадали в застенки гестапо? — насупившись, поинтересовался Глеб.

Астафьев промолчал и опустил голову, признавая правоту командира.

Но, видимо, Анджей не зря был выбран в этой компании командиром. Он оказался парнишкой сообразительным и понял, о чем спорят русские.

— Мы можем вам помочь, — сказал он и решительно шагнул ближе к Шубину. — Вы ведь разведчики, да? Почему вы тут? Вы хотите спасти детей? — стал он задавать правильные вопросы.

Глеб хотел было сказать, что в городе они оказались совсем по другой причине, но взглянул на Сару и вдруг передумал. Девушка, вернее почти еще девочка, смотрела на него с таким отчаянием и одновременно с такой надеждой, словно знала наперед, что он может ответить Анджею отказом, но при этом надеялась, что этого не будет. Очень надеялась. Ей и надеяться-то больше было не на кого — во всяком случае, так понял Шубин.

— Ну хорошо, — вздохнул он и отвел глаза в сторону окна. — Я подумаю, как вы можете нам помочь. Но сначала я должен знать, можете ли вы после всего укрыться где-нибудь в надежном месте? Вы ведь понимаете, что немцы поднимут по тревоге всех, кого только смогут, — и солдат, и эсэсовцев, и полицаев, и станут искать тех, кто нам помогал. А начнут в первую очередь в самом городе. Вы это понимаете?

— Понимаем, — кивнул Анджей. — И да, у нас есть очень хорошее место, где мы можем спрятаться на несколько дней, пока все успокоится или пока не придет ваша армия. Тут неподалеку есть разрушенный храм, и в нем есть ход в подвал…

При этих словах парнишки Шубин и Астафьев понимающе переглянулись: Анджей говорит о том самом месте, которое они недавно покинули.

— Вернее, это не подвал, а тайная комната. Такая комната, о которой никто не знает, — продолжал объяснять подросток. — Мы случайно на нее наткнулись еще два года назад. Раньше там была библиотека или что-то вроде того. Там много, очень много книг стоит на полках. Мы иногда там собирались. Это было еще до того, как к нам присоединилась Сара, — пояснил он.

— Но вам нужна будет еда и вода, чтобы переждать, — заметил Глеб. Он покусал губу и продолжил: — Мы дадим вам кое-какой еды… А теперь вы должны рассказать нам подробнее о вашем плане.

Анджей сначала замялся, сомневаясь, стоит ли сейчас вдаваться в подробности, но потом все-таки рассказал:

— Мы хотели дождаться конца налета, а затем подождать, когда детей погрузят в грузовик. После этого Кшиштоф и Рони должны были бросить бутылки с зажигательной смесью в охранника у ворот, потом вбежать во двор и бросить одну бутылку в один из грузовиков, а вторую — в окно первого этажа. Мы же с Сарой тем временем хотели перекинуть веревочную лестницу через стену, перебраться по ней на ту сторону и захватить грузовик с детьми…

— Дальше можешь не продолжать, — остановил его Шубин. — Вот что я хочу сказать… План, конечно, так себе. Непродуманный план… Ты как старший должен был понимать, что, даже убрав часового у ворот, вы не успеете добраться до грузовика, тем более уехать на нем. Вас убили бы уже в момент попытки влезть в грузовик, а может, и еще раньше. Немцев много, и у них оружие. Это тебе понятно?

— Но…

— Никаких «но» не было бы, — покачал головой Глеб. — Сказано же — во дворе полно не только санитаров, но и немецких солдат.

— Так ведь они же водители, — попытался оправдаться Анджей. — У них и оружия, наверное, никакого нет…

— Нет, ну сущий детский сад! — всплеснул руками Глеб. — С чего ты взял, что у них нет оружия?

— Я видел несколько раз, как шоферы выходили из машин и в руках у них не было никакого оружия, — негромко проговорил подросток и упрямо насупился.

— А зачем им брать с собой автоматы, если вокруг — свои и оружие можно оставить в кабине? — усмехнулся Глеб. — Тут же — совсем другая ситуация. Ну как вы только с одними бутылками смогли бы противостоять вооруженным фрицам? Наверняка и у санитаров имеется какое-то оружие. Или в доме могла находиться охрана. Ведь охраняет же кто-то это заведение! Вы об этом подумали?

— У меня есть пистолет, — неожиданно признался паренек и покосился на Летицу.

Шубин спросил у Летицы:

— Его пистолет — у тебя?

Савелий кивнул и протянул Глебу немецкий вальтер.

— Я просто не успел сказать, что забрал пистолет у парнишки, когда мы их поймали, — пояснил Летица, кивнув на подростков. — Этот балбес, когда нас увидел, вынул его из-за пазухи. Наверное, думал, что мы немцы, и хотел в нас стрелять. Но я выбил оружие у него из рук и забрал себе. Не игрушка ведь, вытрелить мог.

— Откуда он у тебя? — поинтересовался Глеб, осматривая при лунном свете пистолет.

— У одного пьяного фрица украл, — улыбнулся Анджей. — Сделал вид, что хочу его проводить до дому, а сам потихоньку из кобуры и вынул.

В обойме Шубин обнаружил шесть из восьми патронов и покачал головой.

— Ненадолго же тебе хватило бы, чтобы отстреливаться от целой своры фашистов, — сказал он и неожиданно для Анджея протянул ему пистолет. — Возьми и спрячь. Возможно, он тебе еще пригодится. Да аккуратней с ним. Пользоваться-то умеешь?

— А то! — с гордостью произнес Анджей. — Я стрелял из него уже два раза. И разбирать, и собирать научился. Видите — смазка свежая? Это я смазывал.

Глеб задумчиво покивал, но ничего не ответил пареньку, а спросил у Астафьева, который все это время внимательно слушал разговор Глеба с подростком:

— Ты понял, о чем я с ним говорил?

— В целом понял, — ответил Ренат. Он за несколько месяцев жизни среди поляков научился понимать их язык, хотя все еще плохо говорил на нем сам.

— Ну и что мы с ними будем делать?

— Ты ведь хочешь их как-то привлечь к операции по освобождению детей? Я правильно понял? — вопросительно посмотрел на него Ренат.

— Я еще не решил. Сказал, что подумаю. Мне не очень хочется рисковать ими. Все-таки дети. И опыта никакого. Сначала хотелось бы знать твое мнение. Ты ведь вроде был не против их помощи нам? Тем более что у них есть несколько бутылок с зажигательной смесью и веревочная лестница. Думаю, нам все это может пригодиться.

— Так пускай отдадут все свое добро нам и топают по домам, хотя я уж и не знаю, где они живут, — предложил Астафьев и добавил: — Наверное, ты прав. Мы не можем привлекать детей к такому серьезному и опасному делу. Война — она для взрослых.

Глеб вздохнул и снова задумался. Было тихо, и единственным звуком, который проникал в комнату, был далекий вой сирены.

— Не думаю, что они согласятся просто так уйти, — наконец сказал Шубин, посмотрев в сторону топтавшихся неподалеку подростков. — Ребята настроены серьезно и вряд ли захотят оставлять свою затею, перекладывать ее на кого-то другого. Если мы их прогоним, они все равно не уйдут далеко и будут путаться у нас под ногами. У девочки в этом доме младшие брат и сестра. И пока она не узнает, что с ними, она уж наверняка никуда не уйдет. Ну а вместе с ней, естественно, останутся и эти три мушкетера. Один за всех, все за одного, как говорится.

— Я тебя не понимаю. То ты так говоришь, то этак. Что конкретно предлагаешь? — нахмурился Ренат.

— Предлагаю дать им небольшую роль в нашей пьесе, — ответил Глеб. — По крайней мере, мы будем уверены, что ее исполнение окажется для них безопасным, а потом они спокойно и с осознанием выполненного долга удалятся в укрытие. Им самим так будет лучше, да и нам спокойнее.

— А если конкретнее? У тебя есть план, как мы будем действовать? Время на исходе, ты и сам это понимаешь.

— Да, понимаю. Поэтому и хочу предложить кое-что. Но сначала мне нужно, чтобы эти четверо принесли к нам сюда свои бутылки. У нас, конечно, есть гранаты, но они пригодятся позже, а вот бутылки могут сыграть отвлекающую роль.

— Что ты все заладил про роль да про пьесу. Мы с тобой не на сцене, и дело предстоит серьезное, — недовольно поморщился Астафьев.

— Это я так, образно выразился, — отозвался Шубин. Он повернулся к подросткам и попросил: — Принесите сюда вашу лестницу и ваши бутылки. Если хотите помочь, они нам пригодятся. Много их у вас, этих бутылок?

— Восемь, — ответил Анджей. — На каждого — по две бутылки. Но у меня пистолет, поэтому свои две штуки я хотел отдать Рону и Кшиштофу. Сара свои не отдала, — посмотрел он на девочку. — Она тоже хотела их бросить, чтобы отомстить за своих родителей.

— Ну, теперь несите их нам, и мы решим, что будем делать с ними дальше. Только живее, — поторопил Шубин. — Налет, по всей видимости, закончился. Слышите, сирена молчит? Значит, пора действовать.

Действительно, из открытого окна не доносилось больше звуков сирены, зато стали слышны другие звуки — заработал мотор одного из грузовиков. А это могло означать только одно: сейчас немцы продолжат погрузку детей, оборудования и архивов из медицинского центра.

Мальчишек отправили в сопровождении Летицы и Савенкова за бутылками и лестницей, а девочку Глеб попросил остаться. Он хотел задать ей несколько вопросов, прежде чем окончательно принять решение, как им всем поступить дальше.

— Сара, откуда вы узнали, что именно сегодня вывозят детей? — спросил он.

— Когда я искала брата и сестру, то познакомилась с одной женщиной. Я рассказала ей, что ищу своих, и она обещала мне помочь. И хотя она не могла оставить и спрятать меня у себя, но и выдавать немцам не стала, — начала объяснять девочка. — Ее зовут Марджина, и она очень хорошо ко мне относится. Я иногда по ночам заходила к ней, и она кормила меня. Вот этот платок теплый тоже она мне дала. Это было еще до того, как я познакомилась с Анджеем и остальными ребятами. Так вот, одна подруга Марджины водит дружбу с одним из солдат, которые охраняют медицинский центр. Не знаю, как это называется по-настоящему.

— Понятно, — задумчиво произнес Шубин и уточнил: — Именно Марджина рассказала тебе, что твои брат и сестра могут находиться в этом здании? — Он показал в сторону окна.

— Да, она. И еще она мне рассказала, что детей должны будут сегодня ночью увозить. Но только она не знает куда.

— И ты не знаешь, живы твои брат и сестра или нет? — спросил Глеб.

Девочка молча покачала головой.

— А женщина не говорила тебе, много ли детей и какого возраста находится в этом здании?

— Она сама точно не знает, — помолчав, ответила девочка. — Но вроде бы ее подруга говорила ей, что там их человек двадцать или около того. Точно она и сама не знает… Она сказала пани Марджине, что детей туда иногда привозят из других мест, не из города. А на территории самого центра есть детские могилки. Поэтому… — Внезапно Сара расплакалась, закрыв лицо руками, и прошептала: — Я не знаю, живы они или нет. Но даже если их уже нет, я хотела бы за них отомстить.

— Сколько лет твоим брату и сестре? — спросил Глеб, хотя и понимал, что возраст тех детей, которые прошли через ад этого, так сказать, медицинского заведения, трудно поддается определению. — Как их зовут и как ваша фамилия? Если они живы, мы сообщим тебе… Если у нас, конечно, все получится и мы сможем увезти детей в безопасное место, — добавил он.

Глеб понимал всю сложность предстоящего ему с товарищами дела. Понимал, что шансов освободить детей и доставить их к своим у них примерно пятьдесят на пятьдесят, а то и того меньше. Он не хотел обманывать девочку только для того, чтобы утешить ее. Ведь даже в случае успеха он не мог знать наверняка, живые ее брат и сестра или нет.

— Брата зовут Мося. То есть Моисей, — сказала Сара, вытирая слезы со щек. — Ему семь лет. А сестричке Агате пять лет в прошлом месяце исполнилось. Фамилия их — Михник.

— Хорошо, я запомнил. Теперь вот что мне скажи, Сара. Может, ты знаешь, сколько всего охранников в этом заведении?

— Нет, я не знаю, — покачала головой девочка. — Но когда мы готовились… ну, хотели угнать грузовик, мы думали, что охрана не очень большая. По нашим наблюдениям, а мы следили ведь не только по ночам, но и в светлое время суток, пересмена охраны у них была примерно в двенадцать часов дня. Это мы так думаем, что в это время была пересмена охраны, — уточнила она, немного помолчав и поразмыслив. — Потому что примерно в это время — где-то с половины двенадцатого до двенадцати — из ворот всегда выезжали и въезжали солдаты на мотоциклах. Но всегда не больше чем три мотоцикла с коляской в одну сторону. Три мотоцикла и по три солдата в каждом…

— Девять человек, — кивнул Шубин, имея в виду, что именно столько охранников могло находиться в каждой смене.

— Да, мы тоже так подумали, — согласилась Сара. — Девять человек…

— Глеб, посмотри-ка, — отвлек Шубина Ренат, который все это время, пока командир разговаривал с девочкой, смотрел в окно и наблюдал за тем, что происходило во дворе за высоким забором.

На этот раз все, что там происходило, было видно Шубину несколько лучше, чем ранее, когда он следил за всем из-за забора, стоя на спине Александрова. Хотя двери в пристройке были еще закрыты, из подъезда самого дома, который снова был освещен фарами, вышли сначала солдаты охраны с автоматами, а за ними, судя по белой косынке, санитарка или, может, медицинская сестра. Следом за ней появился и тот самый медик в офицерской фуражке. Лицо его на пару секунд осветилось фарами, и Шубин обратил внимание на то, что это был пожилой человек с худым, вытянутым лицом и в очках.

Медсестра и медик подошли к одному из грузовиков, которые стояли чуть в стороне от остальных. Пожилой военный стал что-то объяснять шоферу грузовика, вытянувшемуся по стойке «смирно», когда к нему приблизился медик в офицерской фуражке. Тот выслушал его, отдал честь и забрался в кабину машины.

— Что они еще надумали? — посмотрел на Глеба Астафьев, но Шубин не ответил, продолжая наблюдать. А что он мог ответить? Он пока и сам не знал, что происходит.

К ним подошла Сара и тоже стала смотреть в окно.

— Этот офицер в медицинском халате у них главный доктор, — сказала она. — Он полковник.

Глеб посмотрел на девочку, но спрашивать, откуда она это знает, не стал. Было и так понятно, откуда она знала об этом, раз не один месяц следила за домом и двором.

Тем временем грузовик, который стоял в стороне, стал разворачиваться и пятиться задом к той самой пристройке, из которой ранее выносили детей. Видимо, ночная воздушная тревога нарушила план вывоза. Время поджимало, и немцам приходилось поторапливаться.

Грузовик подъехал почти впритык к закрытой двери пристройки. К машине направились медсестра с военным врачом и скоро скрылись за крытым кузовом.

— Нам надо поторапливаться, — заметил Астафьев и оглянулся на входную дверь. — Куда они пропали, эти мушкетеры? Ушли, и с концами! — сказал он, имея в виду подростков и Летицу с Савенковым.

Словно в ответ на его слова, дверь открылась, и вошли все пятеро.

— Вот, мы все принесли, — радостно доложил Анджей, держа в каждой руке по бутылке.

В руках остальных мальчишек и Летицы были еще бутылки, а Савенков держал аккуратно сложенную веревочную лестницу.

— Хорошо, — шагнул к ним Шубин. — Теперь слушайте меня внимательно, — заговорил он по-польски, чтобы подросткам было все понятно. — Мне нужен кто-то из вас, чтобы он проводил моих людей в тот самый подвал в церкви. Кто пойдет?

Мальчики непонимающе переглянулись, и Глебу пришлось дополнительно пояснить им:

— Нам нужно связаться по рации с нашим командованием. Сделать это надо, не привлекая внимания. После того как мы захватим грузовик с детьми, мы заберем нашего радиста. Покажете, где в церкви находится тот подвал, о котором говорил Анджей? Мы были в этой церкви, но недолго. Искать его самим у нас нет времени.

— Сара, иди ты, — посмотрел на девочку Анджей. — И не спорь. То, что тебе поручают, тоже очень важно. Понятно?

— Хорошо, — хотя и неохотно, но согласилась Сара. — Я проведу всех той же дорогой, которой мы сами попали в дом. То есть через чердак и через подъезд, который находится на той стороне дома.

— Ренат, бери с собой Вальцова, Ждановича, Китаева и иди с Сарой. Она отведет вас в тот подвал, о котором говорили подростки, и оттуда вы должны будете связаться по рации со штабом армии. Все, что надо передать, ты знаешь. Все координаты и остальная информация у тебя есть.

— А как мы узнаем…

— Оставишь Китаева снаружи наблюдать за дорогой, — не дал закончить Астафьеву вопрос Шубин. — Полчаса вам хватит на все про все?

— Попробуем уложиться. У нас и выбора-то другого нет, — заметил Ренат, направляясь к дверям, возле которых его уже ждали Сара, Жданович, Китаев и Вальцов.

— Так. Теперь, ребята, я объясню, что будет входить в вашу задачу, — снова перешел на польский язык Глеб, обращаясь к мальчишкам. — Вам, вернее тебе, Анджей, надо будет застрелить часового у ворот. Не промахнешься?

— Нет, — уверенно заявил подросток, — не промахнусь. Я хорошо стреляю. Рони и Кшиштоф могут это подтвердить, — посмотрел он на друзей, и те дружно закивали в ответ на его взгляд.

— После того как часовой упадет, ты и твои товарищи должны будете вбежать во двор и кинуть в сторону грузовиков, что стоят у подъезда, бутылки. Можно кинуть и в окно, если попадете. Но сами близко к машинам не подбегайте. Если охранники начнут стрелять, то вам несдобровать. Понятно?

— Понятно, — хором ответили мальчишки, и это их единодушие повергло в сомнение Шубина, что они выполнят все так, как он им наказал.

— Постарайтесь подпалить хотя бы три из четырех ближайших к вам машин. Иди сюда, — подозвал Глеб Анджея и, подведя к окну, показал ему рукой на грузовики, в которые ребята должны будут бросить бутылки. — Две машины мы хотим захватить, поэтому они должны остаться целыми, — продолжил он объяснять. — Как только бросите бутылки — сразу бегите к церкви и спрячьтесь в ней. Остальное мы сделаем сами. Ваша задача — отвлечь на себя охрану и вызвать переполох во дворе. Это вам понятно?

— Да-да, все ясно, — закивал парнишка. Потом отошел к своим друзьям и о чем-то стал с ними перешептываться. Вернувшись к Шубину, он сказал: — У нас к вам просьба. Обещайте, что заберете с собой и Сару. Мы понимаем, что места в грузовиках не так уж много — там будут дети, но ей никак нельзя оставаться с нами. Понимаете? Если нас вдруг найдут в этом подвале, то… Сами знаете, что будет. Сара — еврейка. К тому же девочка. Мы не хотим, чтобы она попала к немцам.

«Удивительное дело, — подумал Глеб. — Мальчишки и сами здорово рискуют, но заботятся больше не о себе, а о единственной девочке в их компании. Если хотя бы половина молодежи Польши такая, как эти парнишки, то страну, безусловно, ждет прекрасное будущее».

— Хорошо, — сказал он вслух. — Я обещаю, что мы возьмем с собой Сару.

— Даже если она будет сопротивляться этому, — настаивал Анджей. — Все равно возьмите.

Глеб оглядел подростков, стоявших и ожидавших от него слов подтверждения, и мысленно улыбнулся такой настойчивости, хотя лицо его оставалось серьезным. Потом он ответил, стараясь говорить таким тоном, словно давал им страшную клятву, а не просто обещание:

— Даю вам слово советского разведчика. Даже если она будет сопротивляться, мы увезем ее с собой.

Мальчишки переглянулись, и Глеб увидел в их глазах, как напряжение спало, и они чуть ли не хором сказали:

— Спасибо вам!

— Пиня, Летица, Александров! Как только мальчики кинут бутылки и побегут от ворот, а охрана кинется за ними вдогонку, вы тотчас же откроете по фрицам огонь, а затем через ворота войдете во двор. Кто из вас умеет водить грузовик?

— Я могу, — ответил Алексей. — Я у нас в колхозе шоферил. Зерно помогал с полей вывозить в страду. А так вообще-то продукты в магазины сельпо развозил.

— Тогда смотри, — подозвал его Глеб к окну. — Видишь вон тот грузовик, что ближе всего к пристройке? Не тот, что развернут к ней кузовом, а рядом, что в сторону ворот задом повернут? Это твой грузовик. Сядете в него втроем и первыми выедете из ворот.

— А что в грузовике? — поинтересовался Александров.

— Ящики какие-то. Похоже, какие-то документы. Это может быть важным. Мало ли что в тех документах? Хотя в данном случае дело не в документах. Этот грузовик мы с вами берем на всякий случай: вдруг придется детей на две машины рассаживать. Да и мы все на одном грузовике вряд ли поместимся. Ваша задача — выехать из ворот первыми и таким образом привлечь к себе внимание тех, кто еще останется во дворе. Охранников, или санитаров, или еще кого-то — неважно.

— Понятно, — не задавая лишних вопросов, ответил Александров.

— Тем временем мы с Савенковым и Теплицыным по веревочной лестнице переберемся во двор через стену и захватим грузовик с детьми, заодно, если получится, и этого главного врача с погонами полковника. Он будет нашей гарантией, что немцы не кинут в грузовик с ребятишками гранату или выкинут еще какую-нибудь пакость. Полковника, я так думаю, они постараются уберечь.

Пока Шубин говорил, он все время поглядывал в окно. Уже наступило утро, и хотя все еще было по-зимнему темно, Глеб серьезно опасался. На улице вскоре начнется обычное для города оживление, и выстрелы могут быть услышаны не только мирными жителями, живущими неподалеку, но и немцами, и они могут выслать подмогу. В этом случае разведчикам придется куда как сложнее. Попробуй-ка отбиться от роты солдат, да еще и спасти при этом детей! Единственная надежда была на то, что этот медицинский центр находился далеко от центра города, а значит, и от сил, которые немцы могли бы использовать, чтобы быстро организовать погоню за ними.

Во дворе медицинского центра тем временем оживление нарастало. Правда, несколько по иному поводу. Санитары, которые раньше выносили ящики с оборудованием и документами, практически все были переброшены на погрузку детей. Глеб не мог видеть всего, так как грузовик был крытый и стоял практически впритык к дверям пристройки, но ему все-таки было понятно, почему именно в этом месте сейчас сконцентрирована основная активность. В кузов загоняли детей, чтобы их увезти…

— Интересно, всех ли детей посадят в один грузовик, или они запланировали рассадить их на два? — пробормотал Шубин.

— Что? — переспросил все еще стоявший рядом с ним Александров.

— Да вот подумал — много ли ребятишек в этом проклятом центре и всех ли посадят в один грузовик? А то ведь, чего доброго, придется не две, а три машины угонять. Хотя… Если детей, как говорила Сара…

Он не договорил и повернулся к топтавшимся неподалеку и о чем-то переговаривавшимся между собой подросткам.

— Анджей, вы не знаете, много ли детей в центре? — спросил он мальчиков.

Подросток на пару секунд задумался и ответил:

— Точно не знаю. Но люди говорят — человек двадцать или около того.

Глеб благодарно кивнул и, обращаясь к Алексею, сказал:

— Мальчик говорит, что детей — около двадцати. Что ж, будем предполагать, что так оно и есть. Дети — не взрослые, много места не занимают. Будем надеяться, что все войдут в одну машину.

Он снова стал наблюдать в окно, велев всем быть готовыми по его приказу выдвинуться на выполнение задуманного плана, и примерно через двадцать минут увидел, как из-за грузовика вышел пожилой полковник в халате и стал что-то пояснять шоферу.

— Все, начинаем! — скомандовал Глеб, и все быстрым шагом направились к выходу.

Сам Шубин, Савенков и Теплицын отправились к тому месту, где несколько часов назад Глеб наблюдал за тем, что делается в закрытом дворе. Остальные пошли в обход, на ту сторону дома, в котором они только что находились, чтобы не привлекать внимания часового. Савенков влез на плечи Теплицыну и заглянул за забор. Он успешно смог перекинуть через стену веревочную лестницу. Шубин, велев ему наблюдать, отошел и выглянул из-за угла, чтобы посмотреть, что делается на улице.

Часовой все так же мельтешил у ворот, вокруг не было ни души. Но вот на другой стороне дороги, у дома, что находился напротив ворот, Глеб рассмотрел три неясные в утреннем сумраке невысокие фигурки подростков. Видимо, и часовой у ворот уловил какое-то шевеление, потому что остановился и начал вглядываться в ту сторону, где стояли ребята.

И тут прозвучал выстрел. Часовой вскинул автомат и нацелил его на то место, откуда, по его мнению, был произведен выстрел. Но сам он выстрелить не успел. Из сумрака от стены отделилась невысокая тень. Она приблизилась к часовому и произвела по нему несколько выстрелов — один за другим.

Немец упал, и тут же к воротам, словно стремительные молнии, подбежали все трое мальчишек. Один из них — Глеб не разобрал, кто именно, — швырнул в сторону ворот бутылку. Раздался негромкий взрыв, но он не остановил мальчиков. Еще не рассеялся дым от взрыва, а они уже скрылись из вида — вбежали во двор. Во дворе снова прогремело несколько взрывов, больше похожих на какие-нибудь безобидные хлопки, но все же это были именно взрывы. И тут же застрочили немецкие автоматы. Прошло еще несколько секунд, и из ворот выскочили подростки. Двое из них вели под руки третьего, но при этом они не останавливались, а помчались на противоположную сторону. Навстречу им выбежали Летица, Пиня и Александров.

«Кого-то из мальчишек ранило…» — мелькнула в голове Глеба тревожная мысль, но не было времени думать об этом, и он крикнул Савенкову, стоявшему на самой верхней ступени веревочной лестницы:

— Давай, Леня! — а сам помчался к ним со всех ног. Он влетел на лестницу так, словно был птицей, а не человеком, весившим вместе со всей одеждой и другим снаряжением больше восьмидесяти килограммов. Так же легко Шубин перебрался следом за Савенковым на другую сторону стены и открыл огонь по немцам. Но стрелял не как попало, не наугад, а короткими очередями, выверенно, стараясь попасть именно по белым халатам санитаров, которые выбегали из подъезда дома и при свете горевших грузовиков были отлично видны.

Во дворе стало светло как днем. Подростки выполнили свою задачу просто замечательно — четыре из шести машин полыхали факелами. И тут один из грузовиков — тот, что находился ближе всего к подъезду, — взорвался. Грохнуло так, что присели, прикрывая головы, не только фашисты, но и разведчики. От грузовика в разные стороны дождем посыпались железо, стекла и щепки. Несколько фрицев, которые решили спрятаться от разведчиков между горящими грузовиками, были, судя по всему, убиты. Во всяком случае, они упали и не шевелились.

— Леша, давай бегом в кабину, и выезжайте! Мы — следом! — крикнул Глеб, показывая Александрову на оставшийся невредимым грузовик, а сам, развернувшись, помчался к грузовику, который стоял у пристройки и рядом с которым его уже ждали Савенков и Теплицын.

— Глеб, куда этих двоих девать?! — спросил Теплицын.

Когда Шубин подбежал ближе, он указал ему на стоявших возле грузовика под прицелом автомата Савенкова врача и медсестру.

Глеб не ответил, лишь махнул рукой — подождите, мол. Первым делом, приблизившись к кузову грузовика, он заглянул внутрь. Из крытого брезентом кузова на него смотрели глаза. Много глаз. Считать, сколько человек было в машине, Шубину было некогда, и он только спросил по-польски у какой-то женщины, сидевшей ближе всех к нему и державшей на коленях худенького ребенка:

— Дети все в машине? Никого больше не осталось?

— Нет, еще несколько человек не успели загрузить, — ответила женщина и почему-то расплакалась.

Впрочем, Глеб вполне даже догадывался о причине ее слез.

— Юра, быстро за мной! — позвал он Теплицына и бросился в подвальное помещение пристройки.

Спустившись вниз, оба разведчика выскочили в двери. Перед ними оказался коридор, который уходил в глубину здания. Никого из людей они в коридоре не увидели. По дороге заглянули в несколько дверей, мимо которых пробегали, но за дверьми были только пустые, безлюдные помещения. Дальше коридор разветвлялся. Куда идти и где искать детей? Шубин чертыхнулся. Это могло занять больше времени, чем они могут себе позволить.

«Надо было мне взять с собой ту женщину, — подумал он. — Или хотя бы расспросить ее, где искать детей». Но какой сейчас был толк в размышлениях? Нужно было идти вперед, вслед за Теплицыным. Тот, заглянув в очередное полуоткрытое помещение, внезапно шарахнулся от двери. Побледневший, с расширенными от того, что увидел, глазами, он посмотрел на Шубина и, не говоря ни слова, поспешил дальше. Глеб не стал заглядывать в комнату. Он даже не хотел представлять себе, что мог увидеть в той комнате Юрий, но и ему вдруг стало не по себе.

Пробежали еще один поворот и, заглянув в первую попавшуюся комнату, увидели наконец то, что искали. В комнате стояли три кровати. На двух из них сидели и смотрели на Шубина и Теплицына пятеро ребятишек и одна женщина. Женщина была не в белом халате, а в невзрачном платье и надетой на него такой же блеклой кофте. Женщина была так же худа и измучена, как и дети, прижавшиеся к ней, из чего Глеб сделал вывод, что она не санитарка, а, возможно, такая же пациентка (если это можно так назвать) этого ужасного заведения, как и дети.

— В здании еще есть дети? — спросил Глеб женщину, обращаясь к ней по-польски, но та лишь пожала плечами.

— Берите малыша и идемте за нами, — сказал он и сам взял на руки сразу двух ребятишек.

Еще одного подхватил на руки Теплицын, а один из детей, постарше, лет десяти, пошел сам. Хотя и его, чтобы поторопить, женщине пришлось тянуть за руку.

— Вы партизаны? — на ходу спросила она Шубина и добавила: — Вас поймают и убьют.

Глеб ничего не ответил, а только прибавил шаг, торопясь скорее выйти на улицу. Уже когда подходили к входным дверям, он прислушался. Судя по тому что стрельбы не было слышно, все, кто мог оказать сопротивление разведчикам, были или убиты, или прятались в здании. Возможно, у немцев была связь, и кто-то даже успел вызвать помощь. Надо было торопиться.

Во дворе действительно было тихо. Только грузовик, в котором сидел за рулем Александров, тихонько урчал мотором.

— Сколько всего человек в машине? — спросил Шубин, подавая детей женщине, сидевшей в кузове.

— С вашими — семнадцать ребят и трое взрослых, — ответила та.

— Командир, ну что там?! Едем?! — крикнул Астафьев, увидев Шубина, выходящего из-за грузовика.

— Езжай, мы следом! — ответил Глеб и сказал Савенкову: — Сажай медсестру в кузов, сам — туда же, а мы с доктором и Теплицыным в кабине поедем.

Через минуту Глеб уже выезжал из ворот. Машины, которую вел Александров, уже не было видно на улице. Зато где-то далеко-далеко, в тихом и пока еще полусонном городе, Глеб различил едва слышный стрекот мотоциклетных двигателей…

Подъехали к полуразрушенным стенам храма, возле которого уже притормозил первый грузовик. Подъехали одновременно с выбегавшим из дверей Астафьевым. Мальчики и Сара тоже стояли на улице. Глеб выскочил из машины и протянул Анджею собранный им для мальчишек обещанный паек — пару банок тушенки и хлеб.

— Спасибо, — хором поблагодарили его ребята. — Удачи вам!

— И вам удачи, — кивнул Шубин. — Сара, бегом в наш грузовик! — скомандовал он девочке, и та, хотя и нехотя, подчинилась, наскоро обнявшись на прощание с друзьями. Видимо, Анджей и остальные уже сказали ей, что они хотят, чтобы она уехала. Ренат подбежал к Глебу и быстро проговорил:

— Все в порядке. Все, что надо было передать, передали в штаб армии. Объяснили ситуацию. Был приказ выйти на связь до вечера. Если не выйдем, то нас будут считать погибшими, и никакой помощи нам ждать не придется. В противном случае пообещали выслать за нами грузовой самолет. Сказали, что вышлют, куда укажем.

— Хорошие новости, — кивнул Шубин. — Нам осталась самая малость — продержаться до вечера. Юра, садись к Савенкову в кузов, — сказал он Теплицыну. — Ренат, давай ко мне в кабину. Где остальные? — спросил он, высматривая Ждановича, Вальцова и Китаева.

— Да вон они, — показал Астафьев рукой на выбегавших из храма радиста и разведчиков. — Рацию прятали, я вперед пошел, пока они возились.

— Скажи, чтобы Вальцов и радист в первый грузовик шли, а Китаева давай к нам.

Астафьев передал приказ Шубина и сам влез в кабину. Тронулись.

— Это тот самый врач-душегуб? — прищурившись и пристально рассматривая сидевшего в кабине полковника в медицинском халате, поинтересовался Ренат.

Раньше он видел его только издали — и то, можно сказать, не его самого, а лишь его фигуру. Теперь же, оказавшись совсем рядом, Астафьев пристально и с ненавистью посмотрел на этого пожилого немца в очках и в офицерской фуражке.

— У, гад, вмазал бы тебе! — замахнулся он на немца, и тот отпрянул от него.

— Не бойся. Пленных, даже таких сволочей, как ты, мы не бьем, — усмехнулся Ренат и, отвернувшись к окну, стал смотреть на дорогу.

По заранее определенному маршруту машины направились в сторону леса, из которого и пришли разведчики. Сначала ехали в противоположную от Зрече-Мале сторону, затем, рассмотрев накатанную через поле дорогу, Александров свернул в сторону леса. Того самого, из которого, собственно, и пришли разведчики и который тянулся еще дальше с востока на запад. И только проехав с километр по самому лесу, остановились, чтобы решить, куда двигаться дальше.

— Значит, так. Я с детьми поеду вперед, а вы с ребятами будете прикрывать наш грузовик, — решил Шубин. — Ренат, доставай карту, будешь определять маршрут. Ты помнишь, как мы с тобой решали ехать?

— Да, помню, — ответил Астафьев. — Мы сейчас примерно в районе гмины Любаня, и нам надо проехать в сторону Легевников, потом свернуть и направиться в сторону Пожогов. Затем проезжаем в направлении к Порембе и Гожакеву.

— Все правильно, — кивнул Глеб. — Легевники нам лучше всего объехать с севера, чтобы быть подальше от дороги, ведущей от этой гмины к Зрече-Мале. Наверняка немцы, памятуя о пропаже своих людей с секретного объекта, уже перекрыли все дороги в том направлении. Поэтому, пока есть такая возможность, будем передвигаться на машинах по тем дорогам, которые они еще не догадались или не успели перекрыть.

Глеб, конечно же, как и остальные разведчики из его группы, надеялся отъехать на грузовиках как можно подальше от Хмельников. Но вместе с тем он понимал, что немцы не так глупы, чтобы не связать между собой два, вернее, даже три совершенно на первый взгляд разных эпизода — пропажу двух охранников с секретного объекта, унтер-офицера из мотострелковой части и нападение на медицинский центр. Тут даже самый последний тупица поймет, что все эти случаи связаны с действиями вражеской диверсионной группы. И коли так, то тут-то и начнется настоящая охота, которую они устроят на отряд Шубина.

Глеб также понимал и то, что долго ехать по дорогам они не смогут — рано или поздно их перекроют. Значит, им всем, в том числе и детям, придется оставить машины и пробираться по намеченному маршруту пешком по заснеженному лесу. И это было не самое худшее, что можно было себе вообразить в данной ситуации. Ладно бы разведчики были сами по себе — тут особых проблем не возникло бы. Но с ними были еще и дети, к тому же еще и пленные. Все это усложняло задачу разведчикам многократно.

Вот такие думы одолевали Шубина, пока он сидел за рулем грузовика. Когда миновали Пожоги и проехали большую часть дороги до Порембы, Глеб снова свернул в лесок.

— Прежде чем ехать дальше, надо провести разведку, — сказал он Астафьеву. — Если смотреть по карте, то сейчас, за поворотом, будет развилка дорог. Правильно?

Ренат взглянул на лежавшую у него на коленях карту и подтвердил:

— Да, правильно.

— Та дорога, по которой мы сейчас едем, соединяется с дорогой, которая ведет от гмины Гнойно к Порембе. Если немцы захотят перерезать нам путь, то сделать это будет удобно как раз в этом месте. Надо проверить, не успели ли они выставить там пост.

Глеб вышел из машины, осмотрелся, прислушался, но все было тихо.

— Савенков и Летица! — позвал он и, когда оба разведчика подбежали к нему, сказал им: — Давайте-ка, ребята, идите и проверьте все вокруг, а особенно, что делается на развилке, — показал он рукой направление, в котором следует идти разведчикам. — И будьте осторожны. Фрицы могут спрятать рядом с дорогой, в лесу, дополнительные силы, чтобы при необходимости задействовать их против нас.

Когда разведчики ушли, Шубин подошел к борту грузовика и, откинув тент, посмотрел на сидевших на дне кузова и прижавшихся друг к другу детей и нескольких женщин.

— Как они? — негромко спросил он у Теплицына, сидевшего у самого края борта.

— Холодно, а дети плохо одеты, — так же тихо ответил Юрий. — Есть два одеяла, но их на всех не хватает. Я с себя рукавицы, шапку и шарф снял и отдал им, но что толку? Не шибко этим согреешься. А еще я отдал им весь свой хлеб. Надо бы еще у ребят спросить. Дети и женщины явно давно ничего не ели.

Глеб вздохнул и тоже снял с себя шарф, потом подумал, снял защитный комбинезон и передал все это через Теплицына Саре, которая тотчас же стала наматывать шарф на мальчика, сидевшего рядом с ней. Оставшись в одном кителе, который он забрал у немецкого охранника перед тем, как его убить, Глеб сказал Теплицыну:

— Иди добудь у ребят еды для детей. Мы как-нибудь обойдемся. Детям еда нужнее. За медсестрой я присмотрю.

— А куда ей сейчас деваться? Будет тихо сидеть, — заметил Юрий.

Он с ненавистью посмотрел на сидевшую в стороне от остальных помощницу доктора и, спрыгнув на землю, ушел.

— Пани, кто-нибудь подойдите ко мне, надо переговорить, — сказал Глеб по-польски, обращаясь к женщинам в кузове.

Одна из женщин встала, подошла к краю борта и присела на корточки, чтобы удобнее было разговаривать со стоявшим внизу Шубиным.

— Куда мы едем? — спросила она. — Кругом — немцы, и у нас нет выхода из этого ада. Лучше бы уж сразу убили нас, чтобы дети не мучились. Они и так много всего пережили… — жалобно запричитала женщина.

— Как вас зовут? — перебил ее Глеб.

— Ева.

— Пани Ева, мы понимаем, что и вам, и детям сейчас очень тяжело. Детям — еще тяжелее, чем вам. Но потерпите немного. Мы хотим вывезти вас в безопасное место и отправить на самолете в тыл Красной армии. Мы — русские разведчики, а не польские партизаны. В наши планы не входило ваше освобождение, но когда мы совершенно случайно наткнулись на это ужасное заведение, где детям грозила смерть, то не смогли пройти мимо. Понимаете?

— Вы руски… — На глазах женщины появились слезы. — Если это так, то значит, что совсем скоро нас освободят? — дрожащим голосом спросила она и протянула Глебу худую руку.

— Да-да, совсем скоро, — ответил Глеб, взял ее ладонь в свою и слегка пожал ее. — Немцы, как мы понимаем, хотели вас отправить куда-то дальше, в глубокий тыл. Возможно, в Германию или в какой-нибудь концентрационный лагерь. И там детей точно ждала бы смерть без всякой надежды на спасение. Теперь у вас есть шанс. Но вы должны будете мне и моим людям помочь.

— Но как? — растерялась пани Ева. — Как мы можем помочь? Чем?

— Я буду честен с вами. Я не знаю, как далеко мы сможем проехать на машине. А это значит, что нам какую-то часть пути надо будет пройти пешком. Я хотел бы знать, все ли дети могут идти, или среди них есть совсем слабые и…

— Они все слабые, — перебила его полячка. — Мы не ели уже несколько дней. Много детей умерло, а самых слабых, чтобы не возиться с ними в дороге, немцы убили еще в госпитале. Так они называли тот дом, где нас держали. У нас тут дети от трех до десяти лет. Малыши в любом случае не смогут идти сами. — Она вздохнула, ее глаза снова наполнились слезами.

— Сколько детей не сможет идти? — уточнил Глеб.

— Семь, — уверенно ответила пани Ева.

— Ясно. Будем думать, — кивнул он.

Пришел Теплицын, принес хлеб, открытые банки с консервами, сахар и две фляжки с водой.

— Собрал все, что есть, — сказал он. — Вода, правда, холодная. Не надо бы детям ее пить, но другой нет.

— Пани Ева, возьмите. — Глеб передал принесенную Теплицыным еду женщине. — Только давайте детям понемногу, — предупредил он. — Им сейчас много есть нельзя. Вот вода. Растворите в ней сахар и давайте пить понемногу всем детям. Это должно придать им сил.

Женщина кивнула с благодарностью и подозвала к себе другую женщину. Передала ей часть банок и хлеб, а потом вместе с ней ушла кормить детей.

Глеб хотел отойти от машины, но тут его позвала Сара.

— Спасибо вам, — сказала она, приближаясь к краю борта. — Моя сестра… Она умерла еще летом. Но брат жив. Он здесь, в машине. Я так вам благодарна!

Волнение не давало Саре говорить, и в конце концов она разрыдалась. Потянулась обнять Шубина, а он взял ее за руку, притянув к себе, поцеловал в холодный лоб и сказал:

— Держись, Сара, держись. Все будем держаться и надеяться на лучшее. Мы сделаем все, чтобы вывезти вас отсюда.

Вернувшись к кабине, Глеб подозвал к себе всех (кроме Теплицына, который караулил медсестру) разведчиков. Он объяснил им задачу, которая стояла сейчас перед ними, и спросил:

— Всем все понятно или у кого-то есть вопросы?

— У меня есть вопрос, — обратился к нему Сергей Китаев.

— Спрашивай, — разрешил Шубин.

— Скажите мне, непонятливому, на кой ляд нам сдались эти ящики с папками, которыми забит кузов грузовика? Не проще ли будет выкинуть их и распределить детей по двум машинам? В случае чего хотя бы часть детей получится спасти.

— Нет, не проще, — покачал головой Глеб. — Это не просто какие-то там папки, а, я думаю, документы, которые обличают фашистов. По ним можно узнать, что фашисты делали в том госпитале. Как они издевались над детьми… А может, не только над детьми. Все эти папки — это реальные обвинения нацистов в их преступлениях. Эти папки — десятки погубленных детских жизней, может, и сотни — как мы это можем знать? В этих документах имена детей, которых нацистские палачи подвергали пыткам. Это приговор вот тому доктору, что сидит сейчас в кабине, и таким же извергам, как и он сам, — показал Глеб рукой на полковника в белом халате. — Так что ящики ни в коем случае нельзя выбрасывать. Наоборот, их следует доставить куда следует.

— Но ведь если нам, как вы сами сказали, придется идти пешком, то не тащить же нам эти ящики с собой, — высказался Антип Вальцов. — Дети куда важнее документов. Они и есть самые живые доказательства преступлений фашистов.

— Все правильно, дети важнее документов, — согласился Шубин. — Но это не значит, что папки надо выкидывать или сжигать. Мы их спрячем, а потом, когда освободят эти земли, скажем, где их искать. Они станут доказательствами в суде.

— Да таких уродов, — с ненавистью посмотрел в сторону доктора Пиня, — надо без всякого суда и следствия прямо на месте уничтожать.

— Я бы с тобой согласился, если бы не хотел уподобляться таким, как этот доктор, — ответил Шубин. — Это фашисты убивают всех без суда и следствия только потому, что кто-то родился евреем, а кто-то славянином. К тому же полковник много чего может знать. А с мертвого — не спросишь.

— Может, и так… — проворчал Пиня, но, понимая, что сказал что-то не то, опустил голову.

— Ну, так давайте спрячем их прямо сейчас, да и дело с концом, — предложил Александров. — Только куда их прятать? Лопатами яму в мерзлой земле не очень-то выкопаешь. Да и лопат у нас нет, только ножи. Но и с них сейчас толку никакого.

— Именно поэтому нам лучше всего, если получится, проехать дальше. Возможно, мы сможем спрятать ящики где-нибудь недалеко от Порембы. Вокруг гмины много хуторов… Посмотрим, что нам скажут вернувшиеся из разведки Савенков и Летица.

Савелий и Леонид вернулись через полчаса и доложили, что дорога свободна и можно ехать. Разведчики решили рискнуть и, не теряя времени, выехали на дорогу. Уже проезжая развилку, Глеб попросил Астафьева:

— Глянь на дорогу. Никого нет?

Ренат тут же ответил, чертыхнувшись:

— В нашу сторону движутся две машины. Пока еще плохо видно, но, судя по размерам, это явно не легковушки. Прибавь скорость. Будет лучше, если они нас не увидят.

Но не увидеть движущиеся по направлению к гмине Поремба грузовики на дороге, да еще при свете солнечного морозного утра, было практически невозможно. И Глеб, понимая это, прибавил скорость до самого максимума, хотя и знал, что сейчас всех, кто сидит в кузове, будет болтать так, что им не позавидуешь. Но выбора не было. Надо было срочно убираться подальше, оторваться от двух машин. Желательно как можно быстрее проехать мимо гмины, чтобы снова успеть въехать под защиту деревьев и там затеряться на какое-то время.

Хотя, если все же их заметили, погони не избежать.

Но им снова повезло. Дорога проходила через центр Порембы. Конечно, было рискованно проезжать вот так, по людному селу, в котором наверняка могли быть какие-то воинские части немцев, но приходилось рисковать. Другой дороги, ведущей в нужную разведчикам сторону, в этом месте не было.

Пока проезжали гмину, Астафьев все время смотрел в зеркало заднего вида, чтобы в случае погони вовремя предупредить Глеба. Но те машины, которые он заметил на дороге, ведущей от Гнойно, так и не появились позади них. Видимо, они разведчиков или не заметили и остановились на развилке, или вовсе ехали в каком-то другом направлении и с какими-то другими целями.

— Глеб, как думаешь, успели эти, — кивнул Астафьев на сидевшего между ним и Шубиным немца, — сообщить о нападении на них?

— А ты спроси у него сам, — ответил Шубин. — Свой немецкий заодно попрактикуешь.

Ренат, немного смутившись, откашлялся, затем, тщательно подбирая слова, обратился к военному врачу по-немецки:

— Вы успели сообщить в гестапо о нападении на ваш центр, или, как он там у вас называется, на госпиталь?

Пожилой медик в форме военного полковника холодным и слегка презрительным взглядом посмотрел на Астафьева и ничего не ответил, продолжая с унылым выражением лица смотреть перед собой на дорогу.

Глеб, переходя на немецкий язык, что-то быстро сказал пленному.

Тот повернул к нему голову, несколько удивленно приподняв брови, выслушал, а потом отвернулся и с унылым выражением лица стал смотреть перед собой на дорогу.

— Что ты ему сказал, что он так быстро скис? — спросил Ренат.

— Сказал, что детей-то мы вывезем в любом случае, а вот насчет его персоны я сомневаюсь. Если он рассчитывает еще немного пожить и дождаться справедливого суда над ним, то пусть сидит и не надеется на то, что нас поймают, потому что в противном случае он ни до какого суда точно не доживет. Поэтому в его же интересах, чтобы у нас получилось вывезти детей.

— Это точно, — согласился с доводами Глеба Астафьев.

Порембу проехали быстро — село оказалось не таким уж и большим. Но в нем, а это было видно по самой разной технике, стоявшей возле дворов и в самих дворах, все-таки находилась какая-то немецкая часть. Впрочем, и за самой гминой тоже было немало нарыто окопов и видны были укрепления. То тут, то там встречались немецкие солдаты и офицеры, стояли танки, орудия, бронетранспортеры… Все, как и должно быть там, где готовились к отражению наступления.

Но, к большому удовлетворению Шубина, никто не обращал внимания на два крытых брезентом грузовика, двигающиеся по дороге. А если и обращали, то, увидев в кабине пожилого офицера в белом халате, не придавали никакого значения тому, куда направляются машины. Мало ли куда могли они направляться? Сейчас время такое — одни военные грузовики шли на восток, другие — на запад. Одни везли боеприпасы и солдат, другие вывозили из ближайших деревень остававшиеся там последние ценности польской земли — скот, продукты, человеческий материал. Именно так называли немцы тех женщин, детей и подростков, у кого еще были силы трудиться на благо рейха и у которых никто не спрашивал, хотят они этого или нет. Их, как и скот, просто загружали в грузовики и везли на железнодорожные станции, где вместе с коровами и лошадьми загоняли в теплушки и вывозили в Германию.

Когда спокойно миновали пост, который немцы поставили на выезде из села, а затем другой пост, который стоял за расположением части, Астафьев сказал:

— Наверно, не успели они все же никуда сообщить. Если бы успели, мы бы сейчас так просто мимо немчуры не проехали бы. Все части в округе уже были бы подняты по тревоге и оцеплены все дороги, в какую бы сторону они ни вели.

— Может, оно и так, но расслабляться все равно не стоит, — предостерег Шубин. — Возможно, что до этих солдат, мимо которых мы только что проехали, информация пока не успела дойти. А как только им сообщат, что конкретно им следует искать, они сразу и вспомнят о двух крытых грузовиках, проехавших мимо них на большой скорости.

Не сбавляя темпа, въехали снова в лес, под прикрытие деревьев, и, проехав еще немного, остановились.

— Надо что-то решать с документами, — сказал Шубин. — Сейчас самое время их выгрузить и куда-то спрятать. Проедем еще немного. Судя по карте, мы сейчас недалеко от Гожакева. Это не совсем село, как, например, Поремба, а несколько разрозненных хуторов, объединенных в одну гмину.

— Ты хочешь выгрузить ящики и спрятать их на хуторе? — спросил Астафьев.

— Почему бы и нет? — пожал плечами Глеб. — Надо только удостовериться, что там, где мы решим их спрятать, нет полицаев или людей, которым по нраву фашистский режим. Чтобы, значит, никто не донес.

— Пока все вокруг спокойно, можно выслать разведку, — согласился Ренат. — Возьму Савенкова и Теплицына, схожу посмотрю, что там впереди делается.

— Ступайте, только быстро. Нам долго оставаться тут, пускай даже в лесу, никак нельзя. Все-таки дорога, мало ли кто по ней проедет?.. Так что разведайте. Хотя погоди, не надо никакой разведки. Поедем вперед. Я и Алексей наденем немецкую форму, остальные будут в защитной, так что не поймешь, кто мы — немцы или нет. Главное — рта не открывать. В кузов к Алексею посадим медсестру, с нами полковник сидит. Чем тебе не прикрытие? — Глеб помолчал, затем уверенно обратился к смотревшему на него в ожидании окончательного решения Астафьеву: — Так и сделаем. А разведку посылать — только время терять. Мало ли что может за то время, пока вы ходите, случиться? Кинутся немцы нас искать, а мы — вот они, совсем рядом. Посиди с этим, — кивнул он в сторону полковника, — а я схожу медсестру к Александрову в машину пересажу.

Глеб обошел машину и, откинув брезент, спросил у Теплицына:

— Все целы? А то пришлось быстро ехать. Сильно трясло?

— Ничего, живы, — ответил Юрий. — Правда, нескольких ребятишек вырвало. Но это еще непонятно от чего — от тряски, или просто пища не пошла из-за слабого организма.

— Вы уж потерпите, — обратился Глеб к сидевшим в кузове детям и женщинам по-польски, а потом, сразу перейдя на немецкий язык, сказал медсестре: — А ты выходи. Юра, помоги ей, — попросил он Теплицына. — Я ее к Алексею в кабину посажу. Сейчас будем мимо хуторов проезжать. Так вы там сидите тихо и, пока не позволю, тент даже не приоткрывайте. Понятно?

— Да уж куда понятней, — ответил Теплицын, помогая медсестре перебраться через борт кузова.

— Как вас зовут, фрау? — поинтересовался Глеб у средних лет женщины с тонкими, нервными губами и прямым, несколько длинноватым носом, одетой в халат и с медсестринским платком на голове.

Та несколько минут молчала, потом нехотя ответила:

— Грета Браун.

Глеб кивнул и, указав женщине на соседнюю машину, сказал:

— Прошу в кабину, фрау Грета.

Та, удивленно вскинув тонкие брови, посмотрела на него и направилась ко второму грузовику.

Глеб опередил ее и сказал открывшему дверцу кабины Пине:

— Принимайте к себе даму. Кто там с вами еще сидит? Китаев? Пускай к ребятам в кузов перебирается, а эту к себе посадите. — И еще раз повторил уже вылезшему из грузовика Китаеву: — Сейчас мимо хуторов поедем. Ушки на макушке держите, но сидите тихо, как мыши, и тент на кузове опустите. Не поднимайте его и не выходите, пока не будет от меня приказа. Понятно? Передай другим.

И снова поехали, но уже неторопливо и осматриваясь по сторонам, нет ли где-нибудь поблизости спрятавшихся в лесу немецких частей или замаскированной военной техники. Но так ничего до самого выезда из лесополосы и не обнаружили.

Отъехав около километра, выехали на открытое место. Перед ними был хутор. Почти такой же, какие Глеб когда-то видел на Западной Украине, но только побольше и побогаче. Это было видно и по самому дому — добротному и ухоженному, и по множеству хозяйственных построек, которые стояли неподалеку от дома. Полякам, в отличие от украинцев, никто обзаводиться своим личным хозяйством не запрещал.

Но, несмотря на то что сараев на хуторе было много, видимых следов, что в них сейчас содержат какую-нибудь живность, не наблюдалось. Все постройки были заметены снегом, никаких человеческих следов и тропинок, ведущих к ним от дома, не было видно. По всей видимости, немцы и тут выгребли все, что могли. Впрочем, сам хутор был все же обитаем. Возле дома, у дверей и во дворе, снег был утоптан. Рядом с домом стоял небольшой сарай-дровяник, к которому вела узкая тропинка, неподалеку от него бегала непривязанная небольшая собака.

Все это Глеб успел рассмотреть, выйдя из машины, которую остановил неподалеку от дома. Собака хотя и увидела его, но никак на приезд чужаков не отреагировала. Не выскочила со двора и не стала на них лаять, а просто стояла и смотрела на Шубина и на машины у дома. Видимо, горький опыт прошлого научил ее молчать и не реагировать на такие вот визиты.

Из дома им навстречу тоже никто не вышел, из чего Глеб сделал вывод, что их опасаются и сидят тихо, надеясь, что машины, постояв, поедут дальше. Позвав с собой Александрова, он направился к дому. Поднялся на крыльцо, дернул дверную ручку, но дверь оказалась запертой. Шубин громко и решительно, как это могут делать только немцы, стал стучать в дверь. Через минуту она отворилась, и в проеме появилась укутанная в теплый платок женщина. Она молча отошла, пропуская незваных гостей в дом.

По ее поведению Шубин понял, что немцев или полицаев в доме нет, иначе к нему вышла бы не хозяйка хутора, а кто-нибудь из ее постояльцев. Впрочем, возможно, что женщину просто послали открыть дверь, а сами остались сидеть в теплой комнате. Но когда Глеб вошел в дом, он убедился, что, кроме женщины, открывшей двери, двух стариков и троих ребятишек никого больше нет. На всякий случай он решил сразу не раскрывать ни себя, ни цели визита и спросил по-польски, но подражая немецкому акценту:

— Мужчины в доме есть?

— Вон один в углу сидит, а второй на печке, — показала рукой женщина сначала на старика у стены, а потом на мальчика лет шести-семи, который с любопытством и одновременно со страхом смотрел на Глеба с полатей.

— Женщина, я спросил не про старика и мальчика, а о муже! — повернулся к полячке всем телом Шубин и строго посмотрел на нее. — Есть у тебя муж? Или, может быть, взрослый брат?

— Муж на соседний хутор уехал еще рано утром, — неохотно ответила хозяйка. — Детей кормить нечем, поехал полбы одолжить.

Сказала, а сама невольно посмотрела в ту сторону, где за столом сидела старушка и что-то шила. Но посмотрела не на саму старушку и даже не на ее шитье, а куда-то вниз, на пол. Глеб шагнул в ту сторону и почувствовал, как под ногой скрипнула половица. Он улыбнулся, поняв, что где-то рядом со столом есть в полу ход в погреб. Но сразу показывать, что о чем-то догадался, не стал, а спросил женщину:

— На чем уехал? На санях? У вас есть лошадь?

Женщина поняла, что сказала что-то, чего не должна была говорить, закрыла рот рукой и испуганно посмотрела на старика. Тот нахмурился, осуждающе покачал головой, встал со своего места и тихо заговорил, обращаясь к Шубину:

— Так нет у нас лошади-то, пан офицер. Вернее, есть, но такая старая, что еле ноги передвигает. Вот на ней сын с утра и поехал. Только глупая баба неправильно сказала. Не на соседний хутор он поехал, а в город, в Хмельники. Только завтра вернется. На такой-то кляче, как у нас, быстрее никак не получится.

Глеб едва успел подавить невольную улыбку, отвернулся к двери, шагнул в ее сторону, словно намереваясь уйти, но тут же резко развернулся и посмотрел на старика. Он успел увидеть надежду в его глазах, которая тут же пропала, и сказал по-польски, но уже безо всякого акцента:

— Нехорошо обманывать немецких офицеров. Это может стоить вам очень дорого. Ведь ваш сын никуда не уехал, правда? Он прячется.

По старику было видно, что он растерялся и испугался одновременно. Он сел, потом снова встал. Посмотрел сначала на свою старую жену, потом на невестку и тихо сказал:

— Пан офицер ошибается, моего сына и вправду нет дома. Он еще утром уехал, — бормотал старик, опустив глаза и глядя в пол. — Мы…

— Ладно, не хотите говорить, так и не надо, — прервал его Шубин и решительно шагнул к столу. — Прошу пожилую пани встать и отойти к своему мужу, — строго сказал он, обращаясь к старухе. — И вы тоже отойдите к стене, — повернулся он к женщине.

Та побледнела, затеребила концы платка, который с головы скинула на плечи, но послушно отошла, куда ей было сказано, и, обняв старую женщину за плечи, замерла, глядя на Шубина испуганно-напряженным взглядом.

Глеб отодвинул стул и откинул в сторону коврик. Под ним действительно был ход в погреб — деревянная крышка с колечком, чтобы удобнее было открывать подпол.

— Я посмотрю? — спросил он и, не дожидаясь ответа, дернул за кольцо.

Поднял крышку, отложил ее в сторону рядом с прямоугольной дырой в полу и стал осторожно спускаться по лестнице в темноту погреба. Но на середине вдруг остановился и, наклонившись в темноту погреба, сказал, четко произнося слова по-польски:

— Мы не немцы, выходите. Надо поговорить. Нам нужна ваша помощь.

Кто-то зашевелился в темноте, но не ответил и выходить не торопился.

— Да выходите же вы! — начал нервничать Шубин. Он выпрямился, повернулся к Александрову и сказал ему, уже не скрываясь, по-русски: — Леша, загоняй машины во двор. И ворота не забудь закрыть, когда въедете.

— А эти? — кивнул Алексей на стоявших у стены под его присмотром поляков.

— Никуда они не денутся, — ответил Глеб.

И вправду, едва только Шубин перешел на русский язык, обе женщины и старик стали удивленно переглядываться между собой, а после того, как Александров вышел из комнаты, старуха, наклонившись, что-то быстро сказала невестке, и та крикнула, сделав шаг по направлению к погребу:

— Тадеуш! Францишек! Выходите! Это русские! — И тут же пояснила Шубину: — Это мой муж и старший сын, пан офицер. Они всегда прячутся в погребе или на чердаке, когда мы видим, что к нам во двор кто-то заходит. Даже соседи не знают, что Тадеуш и Францишек дома. Мы всем говорим, что наши мужчины уехали.

Глеб стоял возле погребной ямы и наблюдал, как из нее неторопливо и все еще с некоторой опаской вылезают двое — мужчина лет под сорок и шестнадцатилетний подросток. Парнишка сразу же подошел к матери и старикам и уже оттуда с любопытством стал смотреть на Шубина. Мужчина же, немного потоптавшись в смущении и не зная, как себя повести, все-таки протянул ему руку и сказал:

— Мы рады, — и оглянулся на жену и родителей, словно бы ища у них поддержки.

Старик первым шагнул к Шубину и тоже протянул ему руку.

— Нам нужна ваша помощь, — сказал Глеб, пожимая еще довольно крепкую ладонь старика. — У нас в машине дети. Они почти раздеты и хотят пить. Если можно…

— Можно, можно, — засуетилась невестка и, накинув на голову платок, пошла к дверям, но Шубин ее остановил и предупредил:

— Но их много. Восемнадцать. И с ними три женщины. Мы вывезли их из Хмельников.

Женщина остановилась и вопросительно посмотрела сначала на Шубина, потом на мужа и стариков, как бы спрашивая у них, что же ей все-таки следует делать.

— Иди, Боженка, иди, — кивнул старик, который, по всей видимости, был главным в доме. — Места всем хватит. У нас горница просторная. Сами видите, — обвел он комнату рукой и обратился к жене: — Старая, давай доставай запасы. Для детей грех еду утаивать.

Женщина вернулась в дом уже через пару минут. На руках она несла маленькую девочку, и по ее щекам текли крупные слезы.

— Матка Боска, Матка Боска, — причитала Боженка. — Бедные детки, бедные детки. Как же так, как же так можно…

Она передала малышку мальчику, сидевшему все это время на печи, и сказала, обращаясь к старшему сыну:

— Францишек, помоги занести деток в дом.

Едва она это произнесла, как в комнату вошла одна из полячек, что ехала в грузовике, и на руках у нее сидел еще один малыш. Такой худенький, такой бледный и несчастный, что старуха, увидев его, тоже не удержалась от слез.

— На печку его, на печку посадите, — мелкими, но шустрыми шажками подошла она к женщине и указала ей рукой на полати. — Юлиуш, а ну слазь! — приказала она внуку. — И Зосю сними с печи. Уже нагрели бока, дайте и другим погреться. Данутка, — обратилась она к старшей внучке, которой и было-то всего лет семь или около того, — принимай малышей на печь. Устрой их там как можно удобнее. Старик, Тадеуш, чего стоите? Доставайте из погреба все, что есть.

Командуя, на месте она не стояла. Быстро передвигалась от печи к столу, от стола к полкам, от полок к печи и снова к столу. Глеб только диву давался — откуда у старушки только силы взялись и куда подевалась ее неторопливая дряхлая слабость, которую он наблюдал совсем недавно?

Пока женщины и разведчики заносили и заводили в хату детей, рассаживали их (малышей — на полати, а тех, что постарше, — на лавку у печи), стол уже заставили разными горшочками и мисками.

Когда Боженка проходила мимо Глеба, он остановил ее:

— Вы скажите бабушке, что детей мы немного уже покормили. Им сейчас много нельзя. Вот теплой водички бы им или еще чего-нибудь жидкого попить. А мы немного погреемся и уедем. Нам нельзя долго у вас оставаться.

— Ничего, ничего, пан офицер, — покивала женщина. — Мы все сделаем. Все хорошо будет. Я сейчас кое-какие вещи дам, детки ведь почти раздеты. Ох, Боженька, Боженька, — снова запричитала она и быстро ушла куда-то за печь.

Старуха посадила за стол женщин, Сару и еще одну девочку лет двенадцати. Остальным детям, которым, как успел заметить Шубин, было примерно от трех до десяти лет, она по очереди давала из большой миски хлебать какое-то густое варево. По запаху, который исходил из него, Глеб понял, что это что-то вроде толченой и разведенной в воде картошки.

Когда горница заполнилась детьми и Глеб удостоверился, что о них позаботятся, он вышел на улицу, позвав с собой Тадеуша. Тот накинул на себя сукману и вышел следом. Во дворе топтались разведчики. К Глебу подошел Астафьев.

— Что дальше? — спросил он. — Нам нельзя долго тут оставаться. И что нам делать с пленными? — показал он на немецкого доктора и медсестру, которые все еще сидели в кабинах грузовиков под присмотром Пини и Савенкова.

— Знаю, но детям надо немного согреться и отдохнуть, — ответил Глеб. — А эти, — посмотрел он в сторону пленных, — пока пусть посидят, поморозятся. — Повернувшись к Тадеушу, он сказал: — У нас в одном из грузовиков важные документы. Нам надо спрятать их. Ненадолго, на неделю или на две. Потом их заберут. Там ящиков двадцать или около того. Куда их можно спрятать?

Поляк задумался на несколько секунд, потом сказал:

— Надежнее всего в один из сараев. Правда, если пройдете туда. Сугробы-то вон какие намело, — кивнул он в сторону построек, занесенных снегом.

— Пройдем, — заверил его Шубин. — Только скажите, куда именно можно все отнести.

— Да вот, хотя бы в ближний сарай и отнесите. Мы в нем летом корову и лошадь держали, теперь вот пустует. Корову немцы увели, а лошадь я успел спрятать в лесу. У нас там заимка. Мы с отцом и женой в ней иногда ночуем, когда дрова на зиму заготавливать ездим.

— Так у вас все-таки есть лошадь? — одними уголками губ улыбнулся Шубин.

— Есть, — признался Тадеуш. — Надо же нам хоть как-то выживать. Детей малых трое да старики. Всех кормить надо. Без лошади — никак. Вы ящики не в сам сарай, а на стрич закиньте. Видите, к нему лестница приставлена? — показал он рукой в сторону сарая с приставленной к чердаку лестницей.

— Хорошо, спасибо, — ответил Шубин и, перейдя на русский язык, приказал Александрову: — Алексей, разгружайте ящики и относите их вон к тому сараю. На чердак составите.

Дважды повторять не пришлось, все дружно взялись за разгрузку, и уже через полчаса все ящики с документами перетаскали на чердак, а следы снова забросали снегом, чтобы не было видно, что к сараю кто-то пробирался.

Еще полчаса Глеб дал всем разведчикам на отдых и обед. Потом подозвал к себе Астафьева и сказал:

— Ренат, на этом хуторе мы по крайней мере какое-то время будем в безопасности. Поэтому сделаем так: пока дети отдыхают в тепле, надо сходить и разведать дорогу в сторону Глинки. Это маленькая деревенька на пути к Бжезинам. Если ее и еще одну такую же небольшую деревню — Волю-Бокшицкую — проедем без проблем, то сразу за последней можно уже будет связываться с нашими и ждать самолет.

Ренат развернул карту и, внимательно изучив ее, удивился:

— Ну и память у тебя, Глеб! И как ты только все эти польские названия запоминаешь? От этого хутора до Бжезин осталось-то всего ничего — километров шесть или шесть с половиной. Если дороги свободны, запросто проскочим.

— Ну а если нет, то придется нам пешком топать эти километры по лесу да по сугробам, — заметил Глеб. — Не хотелось бы… Поэтому и надо проверить, что на дорогах делается. Сам пойдешь или пошлешь кого-нибудь?

— Сам пойду. Возьму с собой Пиню и Летицу. Втроем сподручнее.

— Не буду говорить, чтобы были осторожны, — усмехнулся Шубин. — И без меня все знаете. Сколько вам времени понадобится? Часа хватит?

— Думаю, да, — уверенно ответил Астафьев. — Чтобы узнать, ищут нас немцы или нет — далеко идти не надо.

Было уже около полудня, когда Астафьев, Летица и Пиня ушли проверить дороги. Глеб распорядился ввести пленных в дом. Но в горницу, где находились дети и хозяева дома, их не пустили. Заперли в чулане при сенях и часовым оставили Сергея Китаева.

Дети, немного отогревшись, задремали. Малыши — на полатях, а те, что постарше, дремали, сидя на лавке и прислонившись к теплому боку печи. Боженка и старушка раздали детям старенькую одежку. Кому-то досталась одежда от хозяйских детей, а кому-то дали одежду от взрослых.

— Ничего, что великовата, — приговаривала Божена, помогая женщинам одевать ребятишек. — Рукава и штаны закатать можно. Веревочкой подпояшем, и хорошо будет. Зато теплей.

Женщинам из старого сундука с тряпьем тоже выдали кому теплый платок, а кому кофту.

— Хорошо, хоть наши тряпки немцам не нужны были. А так все, что можно, забрали, — жаловалась старушка женщинам. — Всю скотину со двора увели, почти всю муку и картошку вывезли. Слава богу, успели немного в лесу, в яме, спрятать, а то зимой совсем было бы нечего есть. Плохо только, что дети без молока.

— Ничего, скоро Советы придут, — утешая старушку, отвечала ей одна из женщин. — Вот, — кивала она на Шубина, сидевшего прямо на полу, прислонившись к стене рядом с дверью, — раз уж их разведка до нас дошла, то совсем скоро и остальные войска подтянутся. Я правильно говорю, пан офицер?

— Правильно, — подтвердил Глеб. — Уже скоро до вас дойдем. Всю Польшу от фашистов освободим, потом дальше, до Берлина, фрицев погоним.

— И Гитлера там встретите? — подошел к Глебу восьмилетний Юлиуш и присел рядом с ним на корточки, внимательно рассматривая его.

— И Гитлера встретим, и хвост ему накрутим, — улыбнувшись, подтвердил Шубин.

— А что, у Гитлера разве хвост есть? — Глаза мальчика сделались круглыми от удивления.

— Есть, внучок, есть, — ответил мальчику вместо Шубина его дед. Он сидел неподалеку от Глеба и вместе с Тадеушем и Францишиком сооружал из соломы, кусков брезента и веревочек некое подобие обуви для детей, большинство из которых были босы. — У черта хвост завсегда есть, — добавил старик и подмигнул внуку. — И рога тоже. Так и у Гитлера — и хвост, и рога имеются. И копыта.

— Ну дела! — подивился мальчик, принявший вполне серьезно объяснения взрослых. — А у остальных немцев хвосты тоже есть? — спросил он у деда.

— А вот этого я точно тебе сказать не могу. Может, у кого-то есть, а может, и нет. Чего не знаю, того не знаю, — пряча улыбку в бороду, развел руками старик.

Юлиуш отошел к детям, сидевшим на лавке у печи, и о чем-то стал с ними шептаться. Видимо, расспрашивал, не видел ли кто из них хвост у немцев. Дети, согревшись и поев, немного повеселели, и некоторые из них, разговаривая с хозяйским сыном, даже улыбались каким-то его словам.

Глеб, наблюдая за ними, думал, что какие все-таки удивительные существа эти дети. Только совсем недавно они пережили такое, что не всякий взрослый смог бы выдержать, а ведь не сломались, не потеряли веры в добро, в жизнь. Стоило им почувствовать, что они в безопасности, что им тепло и животы не сводит от голода, и вот, посмотрите — они уже улыбаются. И только в глазах у них все та же мука и настороженность, та же боль и смертная тоска, которая еще долго будет тревожить их души и от которой, наверное, им не избавиться всю их оставшуюся жизнь. Как не избавиться и от воспоминаний о тех днях и месяцах, которые они провели в этом треклятом «госпитале».

Он прикрыл глаза и незаметно задремал, поэтому не слышал, как к нему подошли старая хозяйка и ее невестка.

— Послушайте, пан офицер, — положила ему на плечо руку Боженка.

Шубин открыл глаза и, улыбнувшись женщинам, с трудом встал. Негоже было вести разговор с женщинами, сидя на полу.

— Да-да, я вас слушаю, — сказал он и посмотрел на старую женщину.

— Мы тут посоветовались семьей и решили: пускай малыши останутся у нас, — сказала Боженка, а старуха кивнула, подтверждая слова невестки. — Хотя бы не все, а самые маленькие и слабые. Куда их по такому-то холоду везти? Они и так еле дышат. А мы их тут на ноги поставим. Тем более что уже совсем скоро ваши солдаты погонят немцев с нашего воеводства. Так?

— Так, — подтвердил Глеб.

— Вот мы и надумали просить вас: оставьте нам тех, что на печи лежат. Их там шестеро. Совсем маленькие, еще, наверно, и пяти лет нет. Двоим так и вовсе три годика на вид, — вздохнула старушка и добавила: — Очень уж они слабенькие.

Шубин задумался. С одной стороны, женщины были правы, и самые маленькие дети могут не выдержать оставшийся путь. Он и сам не знал, какими будут эти несколько километров до места высадки самолета. Возможно, что немцы все-таки их выследят, и им придется идти пешком через лес. Всем — и взрослым, и детям. Тогда точно малыши не дотянут до того момента, когда их доставят в безопасное место.

Но, с другой стороны, если немцы выследят путь грузовиков, они доберутся и до этого хутора.

— У вас есть куда спрятать ребятишек на случай, если к вам придут немцы или полицаи? — спросил он. — Если они всерьез начнут искать, то никакой погреб не поможет. Я ведь сразу узнал, что в горнице есть подпол. Половица ходуном под ногами, значит, внизу пустота. Значит, и немцы тоже узнают.

Женщины переглянулись и несколько секунд молчали, потом старушка сказала:

— Есть у нас место, где их спрятать. Спрячем на чердаке. Там когда-то комната еще одна была, под самой застрехой. Летом мои сыновья играли в ней, когда еще мальчишками были. Туда по лестнице надо было подниматься. Но потом Тадеуш свалился оттуда, и муж заколотил досками вход в эту комнату, и лесенку убрал. Но если пару досок снизу выбить, то можно будет их сдвинуть и в эту комнату попасть…

— Что ж, — подумав, кивнул Глеб. — Если так, то я оставлю вам малышей. Нам действительно будет без них проще. Да и правы вы — слабые они очень, могут и не выдержать дороги.

Старушка улыбнулась и, обняв Шубина, перекрестила его, чем несказанно смутила разведчика. Боженка тоже поблагодарила Глеба, и женщины, о чем-то пошептавшись, отошли к своим домочадцам, чтобы сообщить им, чем закончились их переговоры с советским разведчиком.

Шубин посмотрел на часы, висевшие на стене. Было почти три часа дня, и прошел уже почти час с того момента, как ушли на разведку Астафьев и двое разведчиков. Пора бы им и вернуться. Он нахмурился и вышел во двор. Во дворе нес охрану Александров. Стоял у приоткрытых ворот и следил за дорогой, ведущей к хутору.

— Что у тебя? — спросил Шубин, подходя к Алексею.

— Пока все тихо, — ответил Александров. — Никаких звуков моторов или лая овчарок не слыхать.

— Что-то ребят долго нет, — поделился с ним своими опасениями Глеб. — Пора бы им уже вернуться.

Алексей не ответил, но буквально через минуту показал Шубину на птицу, вылетевшую откуда-то слева от них из-за деревьев. И тут же следом за птицей с той стороны показались двое из трех ушедших в разведку. Они быстрым шагом шли к хутору, а заметив, что возле ворот кто-то стоит, побежали бегом. Это оказались Астафьев и Пиня.

— А Летица где? — спросил у Рената Шубин.

— Я его оставил наблюдать. Глеб, надо уходить. И быстро. Немцы совсем рядом. Наверно, все-таки кто-то видел наши грузовики на той, — он указал рукой в сторону, откуда они подъехали к хутору, — дороге.

— Расскажи подробнее, — попросил Глеб, помогая Александрову прикрыть тяжелые ворота и направляясь к дому.

— Дошли до дороги, и все вроде бы было тихо, — на ходу начал докладывать Астафьев. — Решил сразу не уходить, а понаблюдать. Прошло минут двадцать, мы хотели возвращаться, но тут на дороге появились несколько грузовиков…

— А если короче?

— Если короче, то нас с двух сторон сейчас обкладывают, — торопливо проговорил лейтенант. — Даже не знаю, удастся ли нам прорваться на машинах.

— Если ты не знаешь, то кто знает? — недовольно нахмурился Шубин. — Надо знать точно. Для того ты и в разведку ходил.

Он не стал слушать, что ответит ему его заместитель, и, войдя в дом, скомандовал:

— Всем собираться! Надо быстро загружаться и выезжать. Черт-те что, а не разведданные, — проворчал он уже себе под нос. — Хорошо, хоть Летицу оставил следить.

После его команды все в доме пришло в движение. Но, несмотря на срочность и неожиданность отъезда, команду эту все-таки давно уже ожидали, поэтому никакого волнения или суеты не возникло. Взрослые сразу же подняли на ноги детей и цепочкой повели их на улицу. Из семнадцати детей шестеро малышей оставались на хуторе, и единственной, кто нуждалась в том, чтобы ее несли, была та самая восьмилетняя девочка, которую Глеб увидел самой первой и из-за которой вся эта история и имела продолжение. Ее взял на руки коренастый и крепкий Савельев и понес к дверям уже после всех.

— Держись, дочка, держись. Все хорошо будет, — приговаривал он ласково обнимавшей его за шею девочке. — Как тебя зовут, дочка?

— Ружана ее имя, — подсказал кто-то, и Савельев кивнув, повторил:

— Ружана. Красивое имя.

Девочка же, словно понимая, что ей говорят, доверчиво положила голову на грудь сибиряка и притихла. Все, кто жил на хуторе, вышли провожать разведчиков. Старушка сунула в руки Саре какой-то узелок и, обняв ее, перекрестила. Перекрестила она и оба грузовика, хотя один из них и был полупустой. В него посадили пленных — доктора и медсестру. Машины были готовы выехать со двора, ворота начали открывать, но тут из лесу выбежал Летица и еще издалека замахал руками, делая знак остановиться.

Глеб снова выругался и выскочил из кабины навстречу разведчику. Тот вбежал в ворота и крикнул на ходу:

— Закрывайте, закрывайте! Немцы едут в эту сторону. Оттуда едут, — показал он в направлении, откуда немцы двигались к хутору. — А там, — махнул он в противоположном направлении, — мотоциклы дорогу перекрыли. На дороге грузовики с солдатами…

Ворота сразу же закрылись, и наступила тишина. Все, включая разведчиков и обитателей хутора, посмотрели в сторону Шубина. Глеб понял, что сейчас именно от его решения будут зависеть дальнейшие действия и жизни всех, кто находится по эту сторону ворот.

Решение пришло молниеносно. Впрочем, оно давно уже было у Шубина как запасной вариант на такой вот вполне даже предвиденный им случай.

— Прячьте малышей, — обратился он к старику и Боженке. — Тадеуш, — повернулся он к мужчине, — нам нужен проводник через лес. И возможно, лошадь. Я не могу тебя заставить…

— И не надо, — ответил Тадеуш. — Я покажу, куда идти, и лошадь с санями у меня есть. Выйти можем через заднюю калитку. Правда, она сейчас занесена снегом, и пробраться к ней будет сложно. Но за ней у меня натоптана тропа до заимки. Я два раза в неделю хожу навестить нашу Марту. Это так нашу лошадь зовут. Францишек, пойдешь со мной. Нечего тебе тут с бабами и дедом сидеть.

Паренек, который не отходил от отца ни на шаг, кивнул в ответ и пошел в дом собираться.

— Не забудь прихватить с собой веревку, кресало и ружье! — крикнул ему вослед отец.

Детей стали ссаживать с грузовика обратно. Одна из женщин подошла к Шубину и спросила, что происходит. Глеб коротко, но доходчиво объяснил положение дел. Женщина, по лицу которой было видно, что она напугана, все-таки не стала паниковать, а, вернувшись к остальным, объяснила им, почему было принято решение выгружаться. Кто-то из ребятишек заплакал, но Глебу некогда было смотреть, кто и почему плачет. Сейчас от него зависело слишком много, чтобы отвлекаться на такие пустяки, как детские слезы. Пускай уж лучше кто-то из детей сейчас плачет, чем умрет от немецкой пули. А в том, что фашисты не станут оставлять кого бы то ни было в живых, сомнений у Шубина не было.

— Надо пройти за дом, а потом вон туда, через огород, — показал ему Тадеуш направление, в котором находилась калитка, выходившая к лесу.

— Глеб, а что делать с пленными и грузовиками? — спросил подбежавший к нему Астафьев. — Ладно, пленных мы с собой возьмем, а грузовики куда девать? Тут их оставлять нельзя, сам понимаешь.

— Понимаю. — И без того озабоченное лицо Глеба стало совсем хмурым. — Придется нам их все-таки за ворота вывезти и куда-нибудь подальше отогнать. Но не к дороге, а… Черт! Не знаю я, куда их сейчас девать, — с досадой признался он. — Если вокруг немцы, то они по-любому свяжут эти машины с хутором и догадаются, что мы в нем побывали.

— Немцы в любом случае выйдут к хутору, — вздохнул Ренат. — А раз так, то, даже если мы сейчас уйдем через лес, они все равно обнаружат это и отправятся следом за нами. С детьми нам далеко не уйти. Поэтому у меня есть предложение.

Глеб посмотрел на него и по решительному выражению его лица понял, какое это было предложение.

— Ренат, я не могу…

«Не могу приказать тебе сделать это», — хотел сказать Шубин, но Астафьев прервал его:

— Мне не нужен твой приказ. Я добровольно решаюсь на это, и даже если бы ты приказал мне обратное, я бы отказался и сделал так, как посчитал бы нужным.

— Но…

— Никаких «но», товарищ капитан. Всю ответственность за последствия я беру на себя.

— Но ты один не можешь это сделать в любом случае, — возразил Шубин.

— Один — не могу. Поэтому возьму с собой еще четырех добровольцев. Мы отвлечем немцев на себя, и у вас будет возможность уйти как можно дальше в лес от хутора. И сделать это нужно очень быстро, Глеб. Пока немцы не свернули на дорогу к хутору и не подошли к нему совсем близко, а то будет поздно…

— Хорошо, раз ты решил и осознаешь все последствия своего решения, то действуй, — ответил Шубин. — Поговори с ребятами, отбери добровольцев…

Глеб понимал, что сейчас он дает добро на гибель половины своей группы. Именно так — на гибель, и никак иначе. Потому что отбиться от множества немцев и при этом остаться в живых — дело, можно сказать, невозможное. Он понимал, что принятое им решение о спасении детей, которое привело к тому, что он потеряет половину своих людей, не будет одобрено его командирами и, значит, разбирательства ему не избежать. Он как командир не должен был принимать решение, которое наверняка приведет к опасной для всей его группы ситуации, а в итоге — к потере людей. Но Глеб не мог поступить иначе. Просто потому, что он прежде всего был человеком, а потом уже командиром разведотряда.

Да и поступи он иначе, не откликнись на боль и страдания детей, как тогда он смог бы смотреть в глаза своим бойцам? Ведь они практически все проголосовали за то, чтобы помочь несчастным детям. Он мог, конечно, не рассказывать им о том, что увидел за забором, оставить всех в неведении и продолжать идти дальше как ни в чем не бывало… В конце концов, у него не было приказа спасать детей, и потому никто бы его не осудил. Но этого Глеб сделать не мог. Иначе ему всю его оставшуюся жизнь снились бы глаза Ружаны — той самой девочки, которую он увидел тогда на носилках санитаров.

— Глеб, — вывел его из задумчивости голос Рената, — со мной останутся Летица, Пиня, Китаев и Александров. С вами — радист Жданович, Савенков, Теплицын и Вальцов.

— Хорошо, — кивнул Шубин, хотя ничего хорошего в том не видел. — Ренат, — остановил он уже собравшегося садиться в кабину грузовика друга. Но кроме имени, ничего так и не смог сказать. Ком горечи стоял в горле и мешал ему говорить. Шубину не один раз за все военные годы приходилось так или иначе терять друзей и любимых, но это не значит, что он привык к этому и считал это нормальным. Просто шла война. Война на то и война, чтобы терять боевых друзей и товарищей и чтобы быть готовым умереть самому. Но это не значит, что у тебя не должна болеть душа. Конечно, если она у тебя есть…

Астафьев, чувствуя настроение друга, подошел к нему, положил руку на его плечо и сказал:

— Я оставил конверт с адресом родителей в своем вещмешке. Напиши им сам. Как хочешь, так и напиши. Хорошо?

— Обещаю, — ответил Шубин и добавил после паузы: — Если мы сами доберемся…

— Вы обязаны добраться, — твердо заявил Ренат. — Обязаны спасти детей и вывезти их. Иначе для чего тогда нам стоило все это затевать? Обещаешь? — спросил он и улыбнулся.

— Обещаю, — снова ответил Глеб, но выдавить ответной улыбки у него не получилось. Он обнял Рената, коротко и крепко прижав его к себе, отпустив, отвернулся и направился к стоявшим неподалеку Тадеушу с Францишеком и разведчикам.

— Идемте, — сказал он, обращаясь к Тадеушу и не глядя в глаза остальным.

Поляки пошли вперед, показывая дорогу. За ними, чтобы хоть немного расчистить путь от снега для женщин и детей, шагал Савенков, за которым Теплицын гнал перед собой пленного доктора и медсестру, потом цепочкой потянулись остальные. За детьми и женщинами двигались Жданович и Вальцов, Глеб шел последним. Перед тем, как скрыться за углом, Шубин остановился и оглянулся. Ворота были открыты настежь. Возле створок стояли Летица и Пиня, они ждали, когда выедет со двора второй грузовик. Глеб видел, как машина, за рулем которой сидел Александров, выехала. Ворота закрыли, и двор опустел…

«Все, — подумал Глеб. — Теперь уже точно все. Ничего не изменить. Время не повернуть вспять, не вернуть обратно ребят, не вернуть тот момент, когда я видел их еще живыми».

Он тяжело вздохнул и, развернувшись, поспешил догонять ушедших вперед людей. Перед ним шел Антип Вальцов. Он тоже остановился и, дождавшись, когда Шубин подойдет ближе, сказал с досадой в голосе:

— Не взял меня с собой товарищ лейтенант… Выбрал Китаева, а не меня. У Китаева, говорит, семеро по лавкам не сидят, как у тебя, Вальцов. Обидно получается…

— Почему обидно? — рассеянно спросил Глеб.

— Так ведь у меня дети уже есть, — стал пояснять Антип, повернувшись к Глебу спиной и продолжая прерванный путь. — Мне и помирать не страшно. После меня есть кому род продолжить. А Китаев еще молодой. Ему бы жену хорошую, детей бы с ней нарожали… Нет, неправильно это, что молодые умирают, а я, пень старый, остаюсь. Неправильно это. Но вот ведь — не взял меня с собой товарищ лейтенант! — покачал он головой.

Глеб подумал, что война — это вообще неправильно и обидно. И умирать в ее мясорубке, по идее, не должны были ни молодой Китаев, ни пожилой Вальцов, ни дети, ни женщины, ни старики. Вообще никто. Подумал, но вслух ничего не сказал. Да и что он мог сказать? Он ведь не мог вот так взять и по одному своему велению отменить войну…

Шубин шел, прислушиваясь к тишине. Ждал. Он знал, что рано или поздно, а скорее всего рано, он услышит то, что должен был услышать. И вот, когда они уже оставили двор хутора и огород позади, где-то совсем далеко, с той стороны, где, по всем расчетам Глеба, должна была находиться дорога, он услышал выстрелы. Сначала — одиночные, а затем уже дружный стрекот многих автоматов. Услышали эти выстрелы и остальные. Все встали и оглянулись: на их лицах не было ни страха, ни удивления, а только скорбь. Все, даже дети, сейчас понимали, что где-то там, не так далеко от них, происходит трагедия. Там погибают люди, которых еще совсем недавно они видели живыми…

— Не стойте! — крикнул Глеб, обращаясь не то к Тадеушу, не то вообще сразу ко всем. — Надо идти! Нам надо уйти как можно дальше от хутора!

И они снова пошли. Полураздетые, полубосые дети, укутанные в тряпье и одеяла, которые им дали сердобольные хозяйки хутора, шли наравне со взрослыми. Ноги ребятишек хотя и были обуты в некое подобие обуви, сооруженной из кусков брезента и привязанных к ногам веревок, но от долгого хождения по снегу такая обувь непременно должна была развалиться. Еще от силы полчаса ходьбы, и есть риск отморозить ступни. Шубину оставалось только надеяться, что доберутся они до заимки Тадеуша раньше, чем это произойдет.

Прошли занесенный снегом огород и вышли через заднюю калитку. От калитки, как и говорил поляк, в сторону леса шла узкая тропинка. По ней идти уже было намного легче и быстрее. Вскоре взрослые и дети углубились в чащу настолько, что крыша хуторского дома скрылась за деревьями и ее не стало видно. Начинали сгущаться ранние зимние сумерки, и Глеб подумал, что это хорошо. Темнота на какое-то время может помочь им укрыться.

— Будем надеяться, что немцы не станут гнаться за нами по сугробам в темноте, — озвучил его мысли Вальцов. Он обернулся на ходу к Шубину и спросил: — Как думаете, товарищ капитан?

— Так и думаю. Надеюсь, что не станут, — задумчиво ответил Глеб и добавил: — На заимке попробуем выйти на связь с нашим командованием. Надо решить, куда и когда они смогут выслать самолет, чтобы забрать нас и детей.

— Слышал, Жданович? — окликнул Антип идущего впереди него радиста. — Готовься к передаче.

— А чего мне готовиться-то? Как скажут, так и выйду. Мое дело маленькое: приказали — выполнил. А какая связь будет — хорошая или плохая, так это не от меня зависит, — ворчливо ответил Жданович.

До небольшого домика и стоявшего рядом с ним сарайчика добрались только через полчаса. Избушка была занесена снегом так, что к дверям было не пробраться. Но возле сарайчика снег был расчищен. Поэтому, не задерживаясь у домика, все направились к сарайчику. Тадеуш отворил дверь, запертую на засов, и они с Францишеком вошли первыми, велев подождать их снаружи.

— Пока лампу не зажгу, не входите, — сказал Тадеуш, повернувшись к Теплицыну, который шел следом за ними и, сменив Савенкова, нес на руках Руженку. — На улице темнеет, и в сарае тоже темно. Лошадь выведу, и тогда войдете.

Через пару минут на улицу вывели под уздцы лошадь и засветили керосиновую лампу.

— Теперь можно, — пригласил всех внутрь Францишек. — Входите. Можно наверх, на сенник подняться, там теплее будет, и согреетесь, — объяснил он.

Женщины помогли ребятишкам подняться по лесенке на сенник и влезли сами. Пленных ввели в сарай и приказали сесть в самый дальний угол, у лошадиной кормушки, чтобы не путались под ногами. Рядом с ними встали Савенков и Теплицын. Когда внутрь вошли все остальные, а на улице оставались только Тадеуш и Шубин, Глеб подошел к поляку и спросил:

— Тадеуш, у тебя есть лошадь, а значит, есть сани. Так?

— Да-да, я запрягу Марту, и мы поедем. Когда скажете, тогда и поедем. Фрацишек поможет мне вытащить сани. Они под навесом, — показал он рукой в сторону невысокого навеса, пристроенного к сарайчику, к которому когда-то вела едва заметная теперь, занесенная снегом тропинка. — Просто мы давно никуда на лошади не выезжали, — пояснил он. — Не хотели, чтобы немцы и лошадь забрали.

— Я скажу Антипу, он вам поможет, — с благодарностью посмотрел на поляка Шубин.

Он вошел в сарайчик и, удостоверившись, что все женщины и ребятишки расположились наверху и, зарывшись в сено, греются, остался доволен настолько, насколько вообще в этой ситуации можно быть чем-то довольным. Но главное — сейчас у всех у них было время немного прийти в себя и отдохнуть перед тем, как двинуться в куда как больший и опасный переход.

Глеб подошел к Вальцову и попросил его помочь полякам вытащить из-под навеса сани и подготовить их к дороге. Потом подошел к Ждановичу и сказал:

— Давай, Митя, доставай рацию. Будем связываться с нашими.

Пока радист готовился к передаче, он подошел ближе к лампе, стоявшей на широком пне, находившемся рядом с дверями, и снял с плеча планшет Астафьева, который тот передал ему, когда уходил. Прежде чем открыть его и достать карту, Глеб с полминуты задумчиво смотрел на него, потом вздохнул.

— У меня все готово, товарищ капитан, — доложил ему Жданович.

— Погоди. Дай мне пару минут определиться с координатами, — попросил Глеб и, развернув карту, стал по ней высчитывать, где они сейчас находятся и далеко ли им еще осталось идти до места, где его группу третьего дня высадили десантом. Получалось, что не так уж и далеко — километров пять, от силы пять с половиной. Но это в том случае, если они пойдут по дороге, проложенной через лес. А передвигаться таким образом у них вряд ли получится, потому что к этой лесной дороге со стороны гмины Глинки, которая находится между Бжезинами и Гожакевом, ведет проселочная дорога. И ее немцы точно перекроют, как только поймут, что их обманули и в грузовиках, которые вывели к ним Астафьев и Александров, не было никаких детей.

Поэтому опять придется давать крюк в обход. Но есть ли такой обход, мог знать только Тадеуш, поскольку он был человеком местным. Снова тяжело вздохнув, Шубин сказал Ждановичу, что сейчас вернется, и вышел из сарая.

— Тадеуш, — позвал он поляка, — есть ли какая-то дорога в лесу между Гожакевом и Волей-Бокшицкой, которая бы вела в сторону Бжезин?

Поляк задумался на пару секунд, потом уверенно ответил:

— Дороги нет, это точно. Но, возможно, есть наезженный крестьянами путь. Немцы и летом-то в лес не очень любят нос совать, а уж зимой их туда палкой не загонишь. Кому охота по сугробам в холод шастать по лесу? Так я точно знаю, что мой сосед с хутора Темник, — при этом Тадеуш показал рукой, в какой стороне находится этот соседний хутор, — ездит в обход постов на дорогах торговать в Шидлув рожью и картошкой, которую припрятал в лесу с осени. В Гожакеве все хуторяне так делают. И у нас яма с запасами в лесу есть. Иначе как выжить? — развел он руками.

— Ты можешь хотя бы примерно сказать, большой крюк будет до Бжезин? Долго добираться?

Тадеуш снова задумался и, видимо что-то высчитав в уме, ответил:

— На пару километров больше, чем по прямой. Ну и если нам еще от нашей заимки до колеи добираться, то еще с километр будет. К тому же дороги туда от нас не проложено, и придется добираться по снегу…

— Понятно, — вздохнул Шубин и, прикинув в уме, осторожно предположил: — То есть на все про все нам понадобится часа четыре, не меньше. Если не торопясь, с детьми…

— Часа четыре или даже больше, — кивнул Тадеуш. — Получится километров восемь до Бжезин. Да и то не до самой гмины, а чуть в сторону, в объезд села.

Примерно столько же километров насчитал и Шубин. Он поблагодарил Тадеуша и вернулся в сарай. Там опять стал что-то высчитывать по карте и, наконец приняв решение, подошел к радисту:

— Митя, начинай связь. Пока свяжешься да пока ответят…

Ответили им на той стороне не сразу, как Шубин и предполагал. К тому же связаться сразу, как говорят — с разбегу, тоже не получилось. Пришлось Ждановичу попотеть, сначала настраиваясь на нужную волну, а потом стараясь не упустить ее и добиться ответа от штаба армии. Глеб нервничал в ожидании, понимая, что чем дольше они будут находиться в эфире, тем больше опасения, что немцы их запеленгуют. Наверняка после выхода Ждановича на связь со штабом неподалеку от Хмельников немцы теперь прослушивают всю округу. Ловят момент, когда смогут поймать вражескую волну и определить, откуда ведется радиосвязь. А как только они это определят, то, несмотря на приближающуюся ночь, обложат разведчиков со всех сторон. И попробуй тогда успеть усадить всех спасенных детей в самолет. Даже если самолет прилетит и сядет где-то, загрузиться в него под прицельным огнем фашистов будет нелегко. Это не десант скинуть и улететь, на посадку надо куда как больше времени. Тем более — с детьми. Рискуют в этом случае не только разведчики и спасенные ими дети и женщины, но и летный экипаж. А если вдруг убьют летчиков или пули повредят самолет, то толку от того, что он прилетел их спасать, вовсе никакого не будет. И уйти в этом случае тоже не удастся.

Такие вот невеселые мысли одолевали Шубина, пока он ждал, когда Жданович свяжется со штабом. Наконец радист передал Глебу наушники и микрофон. На связь с ним вышел сам гвардии полковник Кашин — начальник разведки 3-й танковой армии.

— Что там у вас за безобразия творятся? — недовольно спросил он, когда Глеб назвал свой позывной. — Мне сообщили, что вы помимо основного задания занимаетесь самовольством. Что еще за дети, которых вы вывезли из Хмельников?

— Я не могу сейчас долго говорить, — оборвал вопросы старшего по званию Глеб. — У нас очень сложная ситуация, и нам срочно нужен самолет. Грузовой. Надо забрать одиннадцать детей, трех женщин, двух пленных и нас, — сказал он, решив пока не уточнять, сколько у него осталось в группе разведчиков. Ему не хотелось выслушивать выговор начальства, который Кашин, не зная всех обстоятельств, мог сейчас сделать.

Глеб сделал небольшую паузу, давая возможность полковнику задать вопрос, но его не последовало. На том конце молчали. Глеб даже подумал, что связь прервалась, поэтому повторил позывной штаба.

— Черт бы вас там подрал! — выругался Кашин, но уже спокойным голосом спросил: — Где вы находитесь и куда прислать самолет? Назовите точные координаты.

Глеб, облегченно выдохнув (разбирательства были отложены до его прибытия в часть), назвал координаты и время, когда они смогут прибыть в это место.

— Через пять часов? — переспросил Кашин и снова выругался. — Ну, не знаю… Мы постараемся договориться с авиацией. Возможно, они к этому времени и подлетят. Но сам понимаешь, не я решаю, когда можно лететь, а когда нет. Но я передам твои слова.

— Мне надо знать сейчас и точно, прилетят за нами или нет, — настойчиво и жестко произнес Шубин. — На связь мы больше не сможем выйти. Немцы и так нас со всех сторон обложили, — добавил он уже чуть тише и больше для себя, чем для Кашина.

Но тот его услышал и спросил:

— Что там у тебя происходит?

— Я не могу говорить, связь плохая, — соврал Шубин. — Скажите точно — нам ждать самолет илинет?

Молчание на другом конце было долгим, потом последовал ответ:

— Ждите.

На этом связь прервалась.

Глеб вернул наушники и микрофон Ждановичу и выдохнул. Не сказать что с облегчением, потому что объясняться с Кашиным и с особистами ему наверняка придется. Конечно, в случае, если он останется жив и вернется в часть. Но, по крайней мере, он теперь точно знал, что самолет за ними вышлют. И это сейчас было главным.

— Сворачивайся, — приказал он радисту и вышел на улицу.

Уже почти стемнело, и Глеб подумал, что им сейчас предстоит топать в темноте по снегу и искать неведомо где ту самую дорогу, которая приведет их к концу их пути. Вернее, не к концу пути как такового, а к месту, где их заберет самолет.

«Хорошо, хоть детей мы можем посадить в сани», — подумал он, глядя на приземистые, довольно широкие и добротно сделанные сани Тадеуша.

Поляк с сыном и Вальцовым уже вытянули их из сугробов на небольшую площадку перед сараем и теперь запрягали в них лошадь.

— Крепкие сани, — подошел к Шубину Антип. — Десяток ребятишек точно в них влезут. Детки-то легкие, коняга их бодро по снежку потянет. Только как по темноте-то пойдем? Не сбиться бы с пути, — осторожничая, заметил он.

— Ничего, у нас два фонарика есть. Да и луна сегодня ясная, — кивком показал на небо Глеб. — Как-нибудь понемногу, не торопясь, и дойдем. Главное, чтобы немцы нас не догнали, — добавил он.

Когда все было готово, стали спускать детей с сеновала и рассаживать их в сани. Кутали в одеяла, накидывали на них сверху соломы, чтобы было теплее. Наконец тронулись. Глеб и Тадеуш пошли впереди саней, взяв лошадку под уздцы. По бокам саней шли Жданович, Францишек и Вальцов, которые должны были в случае, если сани завязнут в сугробе, помогать вытаскивать их. За санями шли Савенков, Сара и женщины, за которыми тащились пленные под присмотром Теплицына.

Пошел снег. С одной стороны, он радовал Шубина, а с другой — печалил. Радовал, потому что, если снегом занесет их следы, никто не узнает, в каком они направлении ушли. А печалил оттого, что времени, чтобы добраться до места, у них может уйти больше, чем планировалось изначально. Да и пойди снег гуще — самолет может и вовсе не прилететь за ними.

Зимой темнеет рано и быстро. Не успели они отойти и на километр от сарая, как сумрак превратился во тьму. Хорошо, что разведчики вместе с остальными находились далеко от проезжих дорог и могли включить фонарики. Правда, света от них было не так уж и много, но все-таки хоть что-то, чем совсем ничего. К тому же, несмотря на снег, луна светила довольно ярко и, отражаясь от снега, делала путь не таким сумрачным и непроглядным.

— Далеко еще до дороги? — спросил Шубин Тадеуша.

Он видел, что лошадь, которая хоть и была еще довольно молодой кобылкой, начала уставать и тянула груженые сани по сугробам с усилием.

— Да вон она, — указал поляк вперед. — Видите ту толстую и высокую сосну? Вот за ней дорога и начинается. Дошли уже, и слава богу.

И действительно, подойдя ближе к дереву, Глеб увидел широкую колею, проложенную санями. Лошадь хоть и с трудом, но развернули, чтобы полозья встали прямо в колею. Снег на этой скорее тропе, чем дороге был более или менее утоптан копытами и утрамбован санными полозьями. Видимо, этой дорогой пользовался не только сосед Тадеуша, но и другие хуторяне.

Идти по дороге, с одной стороны, стало легче — ноги не так утопали в снегу, а с другой — тяжелее. Ветер теперь дул в лицо, и снег, который к тому времени повалил хлопьями, тоже летел в лицо и залеплял глаза, метель сбивала дыхание. Продвигались хотя и медленно, но верно и без опасения, что немцы выйдут на них в этом глухом месте. Даже если они и выслали за ними погоню, сейчас она, скорее всего, отстала или вовсе сведена на нет. Единственное, что сейчас оставалось немцам, — это ждать, когда беглецы сами выйдут к ним из леса.

— Наверняка вокруг Бжезин все дороги перекрыты, — словно бы читая мысли Шубина, заметил Тадеуш, который шел рядом.

— Думаю, что так и есть, — ответил Глеб, немного помолчал, отер лицо от налипшего на него снега и добавил: — Меня беспокоит другое: вышлют ли за нами самолет и сможет ли он приземлиться, чтобы забрать нас? Мне кажется, что место, которое я выбрал, не самое лучшее для посадки большого самолета. Как бы нам не пришлось менять позицию.

Тадеуш поинтересовался, куда именно должен был прилететь самолет. Глеб ответил:

— Сейчас все поля и открытые места занесены снегом. Поэтому я рассчитывал, что самолет приземлится ближе к гмине. А если точнее — на северной стороне от села. Но теперь вопрос в том, сможем ли мы подойти к Бжезинам достаточно близко и не нарваться при этом на посты немцев.

— Я могу попробовать провести вас в обход гмины. Но потом вам все равно придется пройти немного назад, чтобы попасть на нужное место. А это по-любому будет открытое поле. Моя лошадь там не пройдет, — добавил он со вздохом.

Некоторое время шли молча, потом Шубин сказал, повернувшись к Тадеушу:

— Спасибо вам. Вы нам и так здорово помогли, хотя сильно при этом рискуете. Довезите детей, докуда сможете, и ступайте обратно. Дальше — мы сами.

Пару километров преодолели без всяких происшествий, а потом с одной из женщин случился обморок.

— Товарищ капитан! — окликнул Шубина радист. — У нас тут женщине плохо! Остановиться бы!

Глеб оглянулся в тот момент, когда две женщины и Савенков поднимали упавшую. Он подошел к ним и с беспокойством спросил, что случилось.

— Похоже, что Ядвига в обмороке, — ответила ему пани Ева. — Наверное, это от усталости. Надо бы ее положить куда-нибудь, чтобы отдохнула.

— Кладите ее на сани, — предложил Францишек. — Ничего, наша Марта вытянет. Не такая уж это тяжелая для нее ноша, возила и потяжелее.

Женщину полусидя устроили с краю на сани, чуть потеснив детей, которые и так сидели, тесно прижавшись друг к другу.

— Нам всем бы сейчас не мешало отдохнуть, — вздохнув, сказала женщина, имени которой Глеб не знал. — Сара тоже на грани, — посмотрела она на девочку-подростка, которая вместе с ними шла следом за санями.

— Хорошо, — согласился Шубин. — Десять минут отдыхаем. Дольше никак нельзя — замерзнем.

Мороз к ночи стал крепчать. Снег уже не налипал на лицо, а бил по нему колючими хлопьями, заставляя отворачиваться в сторону.

— Товарищ капитан. — К Шубину подошел Теплицын. — У меня есть предложение.

— Говори, — разрешил Глеб.

— Не нравится мне, что наши пленные идут тепло одетыми, а женщины мерзнут. Я предлагаю снять с них пальтишко да шинельку и отдать женщинам. Вон, пани совсем окоченели. А этим, — кивнул он в сторону доктора в полковничьих погонах и медсестры, — хоть бы хны. Пускай тоже поморозятся. Измывались над ребятишками и женщинами, так теперь пускай на своей шкуре узнают…

— Постой, не тараторь! — остановил его Шубин. — Ты, конечно же, прав. Но вот станут ли сами женщины надевать на себя их одежду?

— Так вы им объясните, что к чему. Я бы и сам сказал, но польского не знаю, — смутился Теплицын.

— Попробую, — кивнул Шубин.

Он подошел к женщинам, которые, прижавшись друг к другу, пытались хоть как-то согреться, и заговорил с ними.

Те сначала не соглашались и мотали головой, но потом Глеб их уговорил, аргументируя, что негоже им мерзнуть, тогда как их враги идут по морозу в тепле. С медсестры сняли пальто и взамен отдали платок, который был на Саре. Доктор поначалу артачился и снимать шинель ни в какую не хотел, несмотря на угрозы разведчика. Он что-то торопливо объяснял Теплицыну по-немецки, сердился, что русский его не понимает, но шинель не снимал. Юрий хотел было двинуть доктору автоматом, но сдержался и позвал Шубина:

— Товарищ капитан! Не хочет снимать, и все тут. Лопочет что-то по-своему. А бес его знает, что он говорит? Не бить же его, пленный вроде как.

Шубин поинтересовался у доктора, почему он не желает снимать с себя шинель, и тот ответил. Глеб недоуменно покачал головой и перевел его ответ Теплицыну, который с любопытством следил за их диалогом:

— Говорит, что у него застарелый радикулит и ему нельзя простужаться, — усмехнувшись, сказал Шубин и снова повернулся к немцу: — Ничего страшного. Ваш радикулит от вас все равно никуда до вашей смерти не денется. В тепле вы его будете держать или нет — без разницы. Но если сейчас вы не снимете шинель, то смерть не заставит долго себя ждать. Вы думаете, что вы такой уж ценный для нас пленный? Ничуть. Для показаний в суде обо всех ваших зверствах вполне будет достаточно документов, которые мы вывезли, и рассказа вашей помощницы, — указал Глеб на медсестру.

Поджав губы и явно с неудовольствием, немец выслушал тираду Шубина и стал медленно снимать шинель.

— Ага, и шарфик тоже давайте, — добавил Теплицын и, принимая из рук доктора его шинель, потянулся к шарфу.

Немец с ненавистью взглянул на него, но возражать не стал — отдал и шарф. Шинель надела полячка, имени которой Глеб не знал. Она отдала свой платок и кофту пани Еве, которая надела все это поверх своей кофты и обмотала широкий шарф доктора на худенькой талии, чтобы было теплее.

— Ну что, двигаемся дальше? — спросил Глеб и, не дожидаясь ни от кого ответа, прошел вперед, встав снова рядом с Тадеушем и взяв под уздцы лошаденку.

И снова пошли вперед, борясь со снегом и ветром. Разговаривать никому не хотелось, да и о чем, собственно, можно было вести речь? Все мысли (и наверняка не только у Шубина) сейчас были только об одном — дойти до места, где их заберет самолет. Единственными, кто об этом сейчас не думал, были дети. Еще проходя мимо саней, Глеб наклонился и скорее услышал и почувствовал, чем увидел, что они уснули. Дыхание и сопение, раздававшееся из-под наваленного на сани сена, были ровными, и это говорило о том, что дети пригрелись и задремали.

Их тихое сопение тоже согрело и успокоило Шубина. Нет, конечно же, некоторые волнения остались, но на душе сделалось как-то теплее, откуда-то пришла уверенность, что все закончится хорошо. По крайней мере, для этих вот детей, которые в кои-то веки забылись от всех тех ужасов, которые с ними случились за последнее время.

Время и пространство растянулись для Глеба, как растягивается пружина, когда ее стараются выпрямить. Он понимал, что под защитой леса они находятся в относительной безопасности. Но стоит им выйти из-под прикрытия деревьев, и растянутая пружина начнет стремительно сжиматься. Поэтому самоуспокоение Глеба было больше временным, чем постоянным. И он это понимал.

«Не расслабляйся, — мысленно говорил он сам себе. — Все самое главное еще впереди. Надо сосредоточиться и не расслабляться…»

Разведчики не спали практически третьи сутки. А те короткие временные отдыхи, которые они себе позволяли, не были полноценным сном. Нервы Шубина находились в напряжении, мозг постоянно работал, мышцы не расслаблялись даже тогда, когда Глеб позволял себе задремать, как это было на хуторе Тадеуша. Глаза его хотя и закрывались невольно, но слух и остальные чувства продолжали работать — бдительно следить за тем, что делалось вокруг. Его тело каждую секунду было готово начать действовать в соответствии с той опасностью, которая могла грозить его группе.

Но усталость брала свое. Вот и сейчас Глеб шел и на ходу дремал. Глаза его закрывались сами собой, шаг становился неуверенным, его начало покачивать. Чувствуя, что засыпает, он встал и, сняв с себя шапку и расстегнувшись, подставил голову ледяному ветру. Тадеуш удивленно посмотрел на него, но ничего не сказал и продолжил путь — потянул вперед еле переступавшую ногами лошадь.

Ветер несколько остудил голову Шубина, и сонливость пропала. Но Глеб не торопился снова натянуть на себя шапку, он так и шел какое-то время с непокрытой головой.

— Простудитесь, — сказал Тадеуш.

— Ничего, я закаленный, — ответил с улыбкой Глеб. — Все лучше, чем уснуть на ходу и упасть лицом в снег. Буди потом меня…

Поляк понимающе кивнул и больше ничего спрашивать не стал.

Через час снова встали на отдых. На этот раз он длился чуть дольше, чем того хотелось бы Шубину. Лошадь начала уставать, да и Тадеуш — тоже. Когда пошли, отца сменил Францишек, который теперь вместо него тянул лошадку и шел впереди.

— Товарищ капитан, давайте-ка сменю вас, — подошел к Шубину Савенков и добавил, жалуясь: — А то ведь на ходу засыпаю. Надо бы и мне, как вам, шапку снять, чтобы ветерок прогнал сон. Я смотрю — помогает, — подмигнул он Глебу.

— Помогает, — серьезно ответил Шубин.

Он уже снова надел шапку и отогревал замерзшие на ветру и морозе уши и щеки.

И снова пошли — шаг за шагом, метр за метром, отсчитывая километры. Не те километры, что уже прошли, — чего их считать-то? Нужно было считать те, что еще предстояло пройти. Женщина по имени Ядвига очнулась и встала с саней, уступив свое место вконец обессилевшей Саре. Так женщины потом и менялись. То одна, то другая уступала место в санях подругам и шла, пока не теряла последние силы и не падала в снег.

В какой-то момент деревья в лесу стали редеть. Показались прогалины из вырубленных деревьев. Видимо, гмина была уже где-то неподалеку.

— Тадеуш, — обратился Шубин к поляку. — Мы уже близко от Бжезин. Надо остановиться.

Поляк молча прошел вперед и остановил Францишека, тянувшего лошадь за уздцы. Савенков оглянулся на Глеба, и тот сказал:

— Леня, отдыхаем. Скоро надо будет выходить из леса. Мы с Вальцовым сходим и разведаем что и как, а вы пока тут побудьте. — Потом, обращаясь к Тадеушу, добавил: — Всем бы от ветра куда-нибудь спрятаться. Можете свернуть вон под те деревья?

Поляк посмотрел, куда ему показывали, и, кивнув, стал разворачивать лошадь. Та заупрямилась и никак не хотела сходить с дороги в глубокий снег.

— Ладно, оставайтесь тут, — махнул рукой Глеб и подозвал к себе Вальцова: — Пойдем, Антип. Сходим ближе к селу, посмотрим, что там делается, заодно подыщем подходящую площадку для самолета.

Глеб был прав, говоря о том, что именно им предстоит найти место для посадки самолета. Указать квадрат, в который должен вылететь самолет, не означало сидеть и ждать, когда он прилетит и можно будет загружаться. Зимой такое возможно только в своем тылу и только на определенных, расчищенных от снега площадках. А вот в тылу врага такой вариант не сработает.

Все открытые места, все поля, которые летом отлично просматриваются с высоты, сейчас были завалены снегом, и сверху летчикам не было видно, куда можно посадить самолет, а куда нет. И дело не только в снеге, хотя и в этом тоже. С занесенного снегом поля самолет не взлетит, даже если и сядет. Для этого ему нужен разбег, а его не сделаешь по рыхлому снегу. Поэтому, чтобы самолет мог спокойно сесть, а потом так же легко взлететь, нужна чистая площадка. А где ее взять зимой? Ее не расчистишь, потому что на это потребуется неведомо сколько времени. Да и чем расчищать? Руки для такого дела — не слишком надежный инструмент.

Есть только два варианта: несмотря ни на что, попробовать расчистить такую площадку самим или найти место, где снега на землю легло не так много. Первый вариант был исключительно теоретическим — это ясно. Кругом немцы, и они не дали бы маленькому отряду разведчиков возможности выполнить такую тяжелую и требующую времени работу. Летом можно было бы, конечно, найти удобную для посадки поляну в лесу, но это — летом или осенью, но никак не зимой, когда весь лес завален снегом.

Обычно удобные для посадки самолета места бывают прямо на дороге, рядом с селами или все с тем же лесом. На хорошо накатанную дорогу, по которой часто ездят машины, самолет легко может сесть и так же легко взлететь. В принципе, можно было попробовать отыскать такую дорогу, но, опять же, Глебу надо было учитывать близость к таким дорогам фашистов. У него оставался единственный вариант — найти не сильно занесенную снегом площадку неподалеку от гмины. Иногда за селом случается встретить такие места, куда ветер не так сильно наносит снег. Обычно это бывает северная сторона, откуда зимний ветер сдувает весь снег к югу, оставляя прогалины.

Именно в том направлении и собирался пройти Глеб вместе с Вальцовым. Проверить свою гипотезу, заодно посмотреть, как далеко от найденного ими подходящего для посадки самолета места будут находиться немцы.

Ветер тем временем не утихал и даже становился сильнее и порывистее. Мороз крепчал. Но снег летел уже не так густо, и это хотя бы немного, но облегчало Шубину и Вальцову передвижение в сторону гмины. Вышли к краю леса, за которым сразу же начиналась неширокая полоса открытой местности. За полем хорошо были видны огоньки Бжезин. Вокруг было тихо. Хотя ветер как раз и дул со стороны села, оттуда до разведчиков не доносилось ни лая собак, ни гула моторов. Было не совсем ясно, есть ли в самом селе или неподалеку от него немцы и есть ли вообще в гмине кто-нибудь живой. Всякое могло быть, на то и война.

— Пойдем напрямую через поле, товарищ капитан? — спросил Вальцов.

Глеб сделал шаг вперед, осмотрелся по сторонам. Кроме белого покрывала снега и пустоты, ничего и никого вокруг не было.

— Напрямую, — ответил он и пошел прямо по сугробам, в которых ноги утопали по колени.

Вальцов пошел за командиром, ступая за ним след в след. Но чем ближе они подходили к селу, тем снега становилось меньше и идти становилось легче. Так, с остановками, осматриваясь и прислушиваясь, дошли до дороги, которая проходила вдоль окраины села и, сворачивая, пряталась за ближайшими к разведчикам домами. Луна теперь, когда снег практически уже не шел, светила ярко, и оставаться на открытом месте было небезопасно.

Глеб скользнул от дороги под тень плетня. Вальцов повторил его движение. Сели, прислонившись спинами к ограде, осмотрелись. Дорога, к которой они вышли, хотя и была покрыта снегом, но вместе с тем была довольно-таки твердой. Видимо, еще при свете дня ею активно пользовались. Она была не просто накатана, а проходила широкой полосой.

— Видать, немцы тут свою технику гоняли, — заметил Вальцов, который тоже обратил внимание на ширину дороги. — Это хорошо? — посмотрел он на Шубина, ожидая его ответа.

Глеб не торопился с выводами.

— Надо пройти в село и посмотреть, есть ли в нем немцы. Если есть, то самолет на эту дорогу сажать опасно, — сказал он Антипу.

— Так, может, вы тут побудьте, а я схожу и разведаю? — предложил Вальцов.

Шубин снова не стал торопиться с ответом. Подумав, он ответил:

— Сделаем так. Ты обойди село по окраине, — показал он рукой слева от себя, — а я войду в село и пройдусь по улице. Село хотя и большое, но тянется на юг только одной улицей — так обозначено на карте. Да еще несколько хуторов к нему привязаны. Но нам главное — узнать, есть ли немцы в самом селе. Все, идем. Через двадцать минут жду тебя на этом месте.

Глеб встал и, пригнувшись, чтобы его не было видно, быстрым шагом пошел вдоль ограды в сторону единственной улицы. Пройдя несколько шагов, он оглянулся и увидел, как Вальцов скрывается за углом в противоположном направлении.

Все так же осторожно ступая и не разгибаясь, Шубин свернул на улицу. Во дворе залаяла собака. Пару секунд спустя ей ответила другая, из соседнего двора, а потом к ним присоединились еще две.

«Если в гмине есть собаки почти в каждом дворе, — размышлял Глеб, — может ли это означать, что немцы в село давно уже не входили? Не думаю, что это так. Сейчас у фрицев неподалеку проходит полоса обороны, и обойти такое большое село, не оставив рядом с ним или в самом селе никаких частей, они не могли. Вопрос только в том, где эти части стоят. В самом селе или…»

Додумать он не успел. В доме, рядом с которым он находился, открылась дверь, и кто-то вышел во двор, встревоженный лаем собак. Глеб пригнулся, спрятавшись за забором неподалеку от калитки, ведущей во двор. Он слышал, как хрустит снег под чьими-то ногами. Кто-то осторожно приблизился к калитке, постоял, прислушиваясь, затем неторопливо, словно осторожничая, вышел на улицу.

Судя по одежде и небольшому росту, это была женщина. Еще не старая, но и не такая уж и молодая. Калитка прикрыла присевшего у ограды Шубина, и женщина не могла его заметить. Она стояла спиной к нему и всматривалась то в одну, то в другую сторону улицы, зябко переступая ногами в широких чунях — или как они там называются у поляков.

Решение пришло моментально. Глеб выскочил из укрытия и, в один прыжок преодолев расстояние, которое отделяло его от женщины, оказался у нее за спиной. Крепко обхватил ее за талию и прижал одной рукой к себе, а второй — закрыл ей рот, чтобы она не кричала. Потом, пятясь, вошел во двор. Женщина то ли от неожиданности, то ли оттого, что испугалась, а может, и из-за того и другого сразу, никакого сопротивления ему не оказывала, даже не пыталась вырваться или закричать. Она молча пятилась вместе с ним, словно осознавала всю бесполезность своего сопротивления.

Возле самой двери дома Шубин, нагнувшись к уху женщины, прошептал по-польски:

— В доме кто-то, кроме вас, пани, есть? Если да, то кивните.

Женщина кивнула.

— Мужчины? Немцы?

Женщина покачала головой.

— Дети? — задал очередной вопрос Глеб, и женщина снова покачала головой.

— Родители?

На этот раз она кивнула.

— Хорошо. Немцы в селе есть? — задал Шубин последний вопрос.

Женщина ответила не сразу, только через несколько секунд она покачала головой. Глеб воспринял ее неуверенный ответ как хитрость и сказал:

— Сейчас мы войдем в дом. Но если ты меня обманываешь и в доме есть вооруженные мужчины или немцы, то…

Он не стал говорить дальше, а многозначительно замолчал.

Женщина, поняв его намек, замычала и отрицательно закачала головой, давая понять, что говорит правду и что ему не грозит в доме никакая опасность.

В доме действительно никого, кроме стариков, не было. Видимо, все уже собирались ложиться спать, когда во дворе неистово залаяла собака, почуявшая Шубина, и старики отправили свою дочь посмотреть, что делается на улице. Так, во всяком случае, подумал Глеб.

Увидев перед собой мужчину в немецкой форме, старики перепугались не на шутку и забились в дальний угол у печи. Женщина же, с которой Глеб вошел в дом и которую отпустил, едва увидев, что в доме, кроме стариков, никого нет, так и осталась стоять посреди комнаты. Он поспешно запер за собой дверь и, повернувшись к хозяевам избы, спросил по-польски:

— Немцы в гмине есть?

Старики и женщина недоуменно переглянулись, не зная, что ответить. Наконец старик нерешительно поинтересовался:

— Разве пан офицер сам не знает, стоят ли немецкие войска в Бжезинах или не стоят?

И тут до Шубина дошло, почему он и его вопросы вызвали такое недоумение у поляков. Он смутился и, оглядев себя, решил открыться перед поляками:

— Вы на мою одежду не обращайте внимания. Это для прикрытия. Я — советский разведчик.

Старики открыли рты от удивления, а женщина, наоборот, прикрыла свой рот ладошкой. Все трое с еще большим недоумением воззрились на Глеба.

— Так что насчет немцев? — невольно улыбнулся, наблюдая за их реакцией, Шубин. — Есть они в гмине?

— Нет, нет, — поспешно ответила женщина.

Бросившись к Глебу, она взяла его за руку и провела от дверей к столу, у которого стояли лавки, усадила на одну из лавок и быстро-быстро стала говорить, время от времени поглядывая на родителей:

— Немцев в самом селе нет. Но их части стоят сразу же за гминой. Офицеры ночуют в крайних домах, но только на той стороне села. У немцев там окопы нарыты, и проволокой все затянуто. А тут у нас, на этой стороне, немного спокойней. Иногда только заходят, продукты берут, если находят. А так — тихо все. Вокруг села мины наставлены. Об этом все у нас знают. Как вы только прошли по полю? — удивилась она и тут же уточнила: — Вы ведь со стороны леса пришли?

«Вот так и пришли, — подумал Глеб. — Видать, с помощью божьей. Провел нас Бог через минное поле».

Подумать подумал, но вслух спросил:

— Вы можете нам помочь? Нам нужна помощь. У нас в лесу с десяток детей и три женщины, которых нам надо переправить на нашу сторону. Самолет, который заберет их, скоро должен прилететь. Скорее всего, он сядет сразу за вашим домом. — Глеб показал рукой в направлении, куда должен прилететь самолет. — Через лес нас провел один хуторянин с сыном. Но им надо возвращаться обратно. Мы можем провести детей к вам в дом? На улице холодно, детям нужно согреться.

Женщина, растерявшись от такого вопроса, снова посмотрела на стариков. Те испуганно молчали, не зная, что сказать. С одной стороны, чисто по-человечески надо было помочь детям, но, с другой стороны, старики не без основания полагали, что, узнай об этом немцы, им не миновать смерти. Понимал это и Шубин, а потому не торопил их с ответом. Но долго ждать его он тоже не мог. Время было на исходе, и им с Антипом пора было возвращаться, пока их следы на, как оказалось, заминированном поле не замело окончательно. И возвращаться им надо было с уже принятым решением.

— Если вы не хотите пускать нас в дом, то хотя бы позвольте согреться детям в сарае. Не бойтесь, никто из соседей не будет знать, что у вас во дворе кто-то есть. Мы придем тихо, — сказал Глеб.

— Хорошо, — наконец ответила женщина. — Я пойду с вами, — сказала она и стала натягивать на нижнюю сорочку, в которой выходила во двор, платье, а затем и полушубок.

— Юстина, не ходи! — кинулась к ней старушка и схватила за рукав.

— Мама, — отдернула руку женщина. — Там дети. Надо помочь. Моего Милоша не смогли сберечь, так я хотя бы другим детям помогу, — сказала она и решительно пошла к дверям. Глеб вышел следом за ней, и они вдвоем, уже практически не скрываясь, направились вдоль ограды к околице.

Вальцов уже ждал Шубина на условленном месте и очень удивился, увидев полячку.

— А эта нам зачем? — спросил он, взглядом указывая на Юстину.

— Это хозяйка из крайней избы. Они согласились нам помочь и спрятать детей, пока не прилетит самолет.

— Понятно. Это хорошо, — одобрительно кивнул Вальцов и доложил Шубину: — Сколько прошел вдоль села, ни одного немца не встретил. Только на том конце села уже видно, что проволоку натянули, посты стоят, и на фоне белого снега стволы артиллерии торчат.

В лес вернулись уже втроем, с трудом отыскав следы в месте, где переходили поле. Теперь, зная, что поле заминировано, старались идти след в след. С теми, кто ведет себя неосторожно, удача прощается навсегда — это факт известный. Ничего, прошли, не задев ни одной мины…

Оставив Антипа стоять возле тропы, Шубин вместе с Юстиной дошли до ожидавших его разведчиков и спасенных детей.

— Быстрее вставайте! — еще не дойдя до саней, громко приказал он. — Нам надо идти как можно скорее. Поднимайте детей, и пойдем.

Женщины, Тадеуш, Францишек и разведчики стали помогать детям выбираться из саней. Полусонные и пригревшиеся под одеялами и соломой, дети не спешили покинуть тепло и снова куда-то идти по морозу и ветру. Но взрослые тянули их, ставили на ноги. А холодный ветер делал свое дело — пробуждал их ото сна и заставлял двигаться. Сначала медленно, затем все быстрее, почти бегом.

Дошли до поля, и там Глеб распрощался с Тадеушем, который, оставив лошадку на попечение сына, проводил разведчиков с детьми до окраины леса.

— Вы там не тяните с наступлением, — попросил поляк, пожимая руку Шубину. — Сил уже нет под немцем жить. Хочется поля хлебом засеять. И так, чтобы не думать, что у тебя весь урожай заберут.

— Ждите, скоро уже. Еще неделя, и придем, — заверил его Глеб.

Потом он распределил детей на несколько групп и между ними поставил взрослых, чтобы следили за ними.

— Ни один ребенок не должен сойти с тропы, — наставлял он разведчиков и женщин. — Поле заминировано, и все должны идти след в след. Вы поняли? След в след! Шаг или даже полшага в сторону, и все может закончиться очень плохо. Для всех нас.

— Так вот почему немцев на этой стороне села нет, — догадался Вальцов, который и сам только что узнал от Шубина, что поле, по которому они с ним шли в гмину и обратно, заминировано. — А я-то думаю, почему так тихо. А оно вон как выходит.

Переход через минное поле хотя и занял больше времени, чем рассчитывал Шубин, но прошел спокойно, без происшествий и, главное, не был замечен немцами. Видимо, Вальцов был прав — те не сильно беспокоились об опасности, которая могла им грозить с северной стороны села. Надеялись на установленные ими мины, а потому не выставляли постов с этой стороны. Случайно или нет, но это было большой удачей для Шубина и всех, кто находился сейчас рядом с ним.

Детей и женщин разместили в сарае. Когда-то в нем жили коровы и лошадь, хрюкали свиньи, а теперь были только коза с козленком, каким-то чудом уцелевшие от немецкой экспроприации. В сарае было относительно тепло и просторно. Сеновал хотя и невелик, но детям хватило, чтобы всем улечься на душистую солому. Женщины снова накрыли их одеялами и прикрыли сверху слоем сена.

Юстина сходила в дом и принесла детям полкувшина козьего молока. Всем, даже женщинам, его хватило лишь по глотку. Измучившиеся трудным переходом через минное поле, Ева и другие полячки прилегли рядом с детьми. Юстина села рядом и стала их тихо расспрашивать, кто они и откуда.

Глеб приказал радисту Ждановичу охранять пленных, которых тоже завели в сарай и отсадили отдельно ото всех, а сам с Вальцовым, Савенковым и Теплицыным вышел на дорогу — готовить для самолета посадочную полосу. Нарезали ножами прутьев, что росли сразу за гминой. Натаскали с разрешения хозяев из поленницы дров, сложили несколько кучек вдоль дороги. Ровно столько, чтобы осветить небольшую полосу дороги и чтобы летчикам сверху было видно, куда сажать самолет.

Пока работали, Глеб время от времени останавливался и прислушивался. Не столько к тому, заметили ли немцы их активность на другой стороне села, сколько к тому, не раздастся ли гул летевшего в их сторону самолета. Примерное время, которое им было назначено для ожидания самолета, — час ночи. И это время неумолимо приближалось. Надо было успеть все подготовить.

Шубин понимал, что, как только самолет появится на горизонте, немцы его обязательно приметят и начнут отслеживать его полет, а то и стрелять по нему из той самой артиллерии, которую видел на краю села Вальцов. Но выбирать было не из чего, приходилось рисковать. Глеб знал, что, едва самолет приземлится, в его сторону выдвинется отряд немецких автоматчиков. И тогда разведчикам надо будет отстреливаться от них, чтобы дети и женщины успели загрузиться в самолет и тот успел улететь. Улетит ли вместе с ними сам Шубин и остальные разведчики — о том Глеб сейчас не думал. Там будет видно.

Примерно в половине первого, когда все для костров было готово, он услышал далекое жужжание мотора. Но не одного, а нескольких самолетов. Жужжание вскоре превратилось в гул, и скоро Глеб и остальные разведчики увидели летящие в их сторону три самолета. Два бомбардировщика шли совсем низко, а третий, грузовой Ли-2, чуть отстав от них, летел несколько выше. Это был массивный, созданный на базе американского транспортного лайнера самолет. Глеб никак не ожидал, что именно такой самолет прилетит за ними, и усомнился, сможет ли он, большой и тяжелый, сесть на неширокую полосу, которую для него приготовили. Но что-то менять уже было некогда, и он дал команду трем оставшимся у него из всей группы разведчикам:

— Савенков, беги за людьми. Остальные — зажигайте костры.

Леонид тотчас же убежал, а Шубин, Теплицын и Вальцов стали зажигать костры. Но ветер дул такой, что пламя разгоралось с трудом, несмотря на то что ветки и дрова были облиты керосином, с таким трудом выпрошенным Глебом у старика-поляка.

Бомбардировщики тем временем свернули в сторону и начали бомбить позиции немцев на южной стороне села — видимо, отвлекая внимание врага и тем самым помогая сесть грузовому самолету.

— Это они здорово придумали! — радостно поделился с Шубиным Вальцов. — Теперь скорее бы посадить самолет и загрузить детишек.

Детей и пленных вывели к дороге. Ли-2 сделал круг над полем, примеряясь, куда ему будет удобнее приземлиться, чтобы потом удачно взлететь, наконец, к большой радости разведчиков, женщин и детей, пошел на посадку и вскоре приземлился. Правда, укатился немного дальше, чем ожидалось, но летчики, выкинув лесенку, стали помогать взбираться по ней детям и женщинам. Глеб с разведчиками, стоя у самолета, наблюдали, не появятся ли немцы. Но те, по всей видимости, были заняты сейчас бомбардировщиками, а потому посадка в самолет прошла быстро и успешно.

И только когда уже все спасенные, а вместе с ними и пленные находились в самолете, на дороге появились несколько мотоциклов, спешивших в их сторону.

— Садитесь и взлетаем! — поторопил Шубина один из летчиков. — Да побыстрее!

Глеб скомандовал разведчикам садиться в самолет.

— Давайте вы вперед, товарищ капитан, — настойчиво подтолкнул к лесенке Глеба Теплицын, когда они вдвоем остались стоять у самолета.

Глеб не стал спорить и начал подниматься по лесенке. Теплицын должен был сесть последним. Но едва Глеб влез внутрь, как снаружи застрочил автомат Юрия. Ему тут же ответила автоматная очередь со стороны немцев. Выглянув, Шубин увидел, как Теплицын отстреливается от подъехавших совсем близко автоматчиков. И в этот момент Теплицына ранили.

— Ах, ты ж, мать вашу! — выругался сибиряк.

Он хотел было уже спрыгнуть с лесенки, чтобы остаться и прикрывать отлет самолета, но Глеб и один из летчиков схватили его и втянули в салон. Следом моментально была втянута и лесенка, и самолет начал разгон. Глеб, отодвинув летчика, встал к дверям и длинной очередью прошелся по приближавшимся к ним фашистам. Попал или не попал — сейчас это было уже неважно. Главное, что Шубин выиграл несколько спасительных секунд. Самолет начал подниматься, и дверь закрылась. Кажется, немцы снизу стреляли по взлетевшему самолету. Но немецкие пули просвистели мимо, да и не было слышно никакого свиста из-за надсадного рева моторов.

Только через несколько долгих и напряженных минут, когда самолет, набрав скорость и высоту, ровно загудел, Глеб окончательно понял, что все у них получилось и скоро они будут дома. Он обессиленно сел на пол прямо посредине салона и облегченно выдохнул. Теперь все, что будет потом, мало его волновало. Главное — дети теперь были в безопасности, и им больше не придется пережить тот ужас, в котором они жили в последние годы.

А что касается всего прочего, то — отобьемся и прорвемся. Как обычно, как всегда…