— Разрешите, Фил? — Женщина не первой молодости, но ухоженная и интересная заглянула в кабинет.

— Конечно, Маргарет. — Видный мужчина в дорогой тройке оторвался от бумаг и сделал приглашающий жест. Снял очки, поморгал, стал протирать стекла специальной фланелью. Усталость накопилась к окончанию дня, болели глаза.

Сотрудница пересекла кабинет, присела. Она носила строгий деловой костюм, тщательно закрашивала седину в волосах. Сделались четче морщинки вокруг внимательных глаз.

— Не спешите домой, Маргарет? Рабочий день давно закончился. — Он бросил взгляд на просвет между шторами. Небо за окном начинало темнеть.

— Вы тоже, Фил, не рветесь к семье. Неважные новости. Аналитический отдел обобщил полученные сведения, и теперь можно уверенно констатировать: утечка происходит именно из нашего департамента. Поздравляю, Фил, в нашем ведомстве завелся «крот».

Мужчина раздраженно поморщился, отложил скрепленные скоросшивателем бумаги.

— Ну спасибо, Маргарет, за удачное завершение трудного дня… То есть то, на что мы надеялись, не сбылось?

— Увы, Фил. События в Восточном Берлине об этом наглядно свидетельствуют. Штази схватила наших законспирированных агентов. Один работал в Министерстве госбезопасности, другой — в техническом отделе администрации Хонеккера. Потеря ощутимая, закрыт канал переправки людей в Западный Берлин — а мы им пользовались не один год. Выявить эту ниточку в подземных лабиринтах самостоятельно агенты Штази не могли. За канал отвечал наш департамент, доступ к чертежам и схемам имел ограниченный круг лиц.

Арестованы наши люди в Варшаве. Сотрудник посольства Эдвард Томпсон, курирующий местную сеть, двое суток просидел за решеткой, после чего был выслан из страны. Та же отсылка к нашей структуре. Еще раз поздравляю, сэр, мы заработали первостатейный геморрой. Шпион, без всякого сомнения, информированный, имеет доступ к закрытой информации широкого спектра. Аналитики сходятся во мнении: он действует недавно — три-четыре месяца. Но он компетентный и, как вы уже догадываетесь, свой в доску. Из тех, на кого подумаешь в последнюю очередь. И заметьте, сэр, это еще не самые крупные неприятности. Кошмар начнется, когда этот тип станет сливать агентуру в России — то, что мы выстраивали и укрепляли много лет. Первые звоночки уже прозвучали. Боюсь, мы не сможем этому препятствовать, если оперативно не обезвредим этого парня. Или эту девчонку… — допустила Маргарет, немного смутившись. — В департаменте работают не только мужчины…

Наступило тягостное молчание. Фил хмурился, постукивал карандашом по столешнице. Сотрудница застыла, ожидая реакции.

Маргарет была ценным кадром — волевая, решительная, полностью компетентная в своих вопросах. Ее побаивались — и немудрено: помощница Фила Маргарет Уайли умела держать подчиненных в узде, при этом никогда не забывая, что она женщина. Недавно у миссис Уайли родился внук, и она в нем души не чаяла.

— Полагаю, ФБР поставлено в известность, — проворчал Фил. — Постарайтесь, Марго, не поднимать шум и не создавать рекламы из происходящего. Будет работать сводная группа из сотрудников Бюро и нашего ведомства — разумеется, не из тех, кто может оказаться в числе подозреваемых. Навскидку, Маргарет, о каком круге лиц идет речь?

— Несколько десятков, сэр. Это порядка дюжины сотрудников Отдела специальных операций и еще десятка два — из прочих структур Оперативного директората. Уверена, список сократится: далеко не все эти люди имеют доступ к полному объему данных. Но пока так, мы не можем исключить, что работают двое и уходящая информация суммируется из нескольких источников.

— Невероятно, Маргарет… — пробормотал Фил. — Не могу поверить, что мы об этом говорим… Надеюсь, это не выльется в очередной Уотергейт… На утро назначайте оперативное совещание. Я сообщу директору — теперь можно. Пусть Бюро привлекает своих специалистов. С завтрашнего дня приостановить работы, связанные с восточноевропейским направлением. Ограничить доступ к материалам, вести строгий учет. Полагаете, это Советы?

— Почти уверена, — кивнула миссис Уайли, — работает КГБ. Они завербовали нашего человека. Сателлиты СССР на такое проникновение не способны. Слишком филигранно и умно. Есть еще кое-что. Наш источник в советской госбезопасности подтверждает: в ЦРУ работает «крот». Фигура глубоко засекреченная, получить данные о ней источник не может. Известен лишь псевдоним шпиона — Стенли. Но вряд ли это нам поможет. Под данным псевдонимом может скрываться кто угодно.

— Стенли… — задумался Фил. — Ни о чем не говорит. Как много, Маргарет, в этом мире всего, чего мы не знаем… Под источником в КГБ вы, очевидно, подразумеваете Сайруса?

— Да, сэр.

— Хорошо… Хотя и ничего хорошего — это так, между нами, Маргарет. Нас поджидают непростые деньки, и скандал неизбежен при любом раскладе. Никому из нас не поздоровится. Будем выявлять эту фигуру, пока она не нанесла непоправимый вред.

— Я поняла, Фил. — Маргарет поднялась. — Здание почти опустело, пора по домам. Вряд ли шпион побежит сдаваться, если мы будем тут торчать до ночи.

— Конечно, доброго вечера, Маргарет. Отправляйтесь домой и давайте надеяться на лучшее. Я еще посижу, если позволите. Передавайте привет Марку. Как Эшли, как ее девочка?

— Лучше не спрашивайте, Фил, — сокрушенно вздохнула Маргарет. — Появление детей в семье — это испытание не для слабонервных. Малютка постоянно кричит, врачи не могут понять, что ее беспокоит. У Эшли послеродовая депрессия, к ней можно подойти только со смирительной рубашкой… Но спасибо, что спросили. Будем бороться и с этой напастью.

Маргарет проделала обратный путь и пропала за дверью. В воздухе остался терпкий запах ее духов. Неистребимая женская привычка — душиться по несколько раз на дню. Фил долго и задумчиво смотрел на закрывшуюся дверь. Вышел из оцепенения, переложил бумаги на столе, чтобы не оставлять руки без дела.

Маргарет Уайли, отдавшая не один десяток лет разведывательному сообществу, имела доступ практически к любой информации. Работа с агентами, финансирование подрывной деятельности в странах, выбравших социалистический путь развития, сведения о новейших разработках в области ВПК, контакты со структурами террористической направленности, наличие которых американское правительство никогда не признает… Но кому придет в голову подозревать уважаемую миссис Уайли — твердую, неподкупную и всецело преданную делу демократии?

Он сидел за рабочим столом, наблюдая, как темнеет небо. Вторая половина августа — небо темнело не очень быстро. Дел у заместителя руководителя департамента было по горло — и без всяких «кротов» в собственных рядах. Но дела сегодня не клеились, голову занимали другие вещи.

Он заставлял себя что-то делать — безуспешно. Собрал бумаги, сложил в сейф. Вздрогнул, когда открылась дверь и всунулся молодой помощник Эдвард Рассел. Чертова привычка заходить без стука!

— Прошу прощения, мистер Кимбер, я вам еще нужен?

— Спасибо, Эдвард, на сегодня достаточно, можете идти. А в следующий раз попробуйте все же постучать, договорились? Это правила приличия — всего лишь.

— Да, сэр, я понимаю, постараюсь исправиться.

В свете настольной лампы блеснули стекла очков, скрипнула дверь. Исправится он, держи карман шире…

Возникло легкое волнение. Хотелось бы им пренебречь.

Он просидел в кабинете еще минут пятнадцать, то и дело поглядывая на часы. Ненавязчивый аутотренинг с закрытыми глазами — успокоился, все прекрасно.

За окном царила мутная серость. Мгла накрывала местечко Лэнгли — округ Фэрфакс, штат Вирджиния.

Через десять минут Фил покинул кабинет, вышел в коридор. Работало тусклое освещение: рабочий день давно кончился. Запер дверь на ключ, задумчиво уставился на табличку — словно впервые увидел. Филипп Кимбер — заместитель главы Оперативного директората ЦРУ, второго по значимости департамента ведомства после Разведывательного директората. В отсутствие главы Тома Эмберса Фил фактически руководил структурой.

Другое ее название — Национальная секретная служба, в компетенции — решение задач, связанных со сбором информации агентурной разведкой, организация и проведение тайных операций. В составе департамента — Отдел специальных операций, наиболее секретная и значимая структура. Фактический глава — директор Национальной секретной службы, а в его отсутствие… опять же мистер Кимбер.

Фил пришел на эту должность два года назад, показал себя грамотным специалистом и толковым организатором. В прошлом с отличием окончил Гарвард, работал журналистом в нью-йоркской хронике, быстро дорос до главного редактора. Зигзаг в карьере — Национальная разведка. Первые годы работал в Научно-техническом отделе, где проводили исследования и разработку средств сбора информации. Перевелся ближе по специальности — в Офис главного юрисконсульта ЦРУ, своего рода прокуратуру, — следил за соблюдением работниками Конституции Соединенных Штатов, законов, действующих правил и инструкций. В Оперативный директорат пришел пять лет назад, начинал с руководства группами и отделами, быстро продвигался по карьерной лестнице. Хороший дом в пригороде американской столицы, красавица-жена, двое детей — семь и девять лет. Американская мечта в действии, что еще нужно?

Коридор обезлюдел, сотрудники разбежались по домам. Помахивая дипломатом, Кимбер добрался до поворота, вызвал лифт. Подъемник висел неподалеку — прибыл быстро, распахнулись двери. Он вошел, потянулся к кнопке третьего этажа: имелись планы заглянуть кое-куда, прежде чем покинуть здание. Двери уже закрывались — снова вздрогнул, когда в щель протиснулся, удержав створки, сотрудник отдела аналитики Фрэнк Кастелло, слегка помятый, как всегда загадочно улыбающийся.

Не часто ли он стал вздрагивать? Филипп посторонился, освобождая место, ничем не выдал раздражения.

— Спасибо, мистер Кимбер, — выдохнул запыхавшийся сотрудник. — Вниз едете?

— Вниз, — пришлось согласиться.

Загудел спрятанный под кожухи мотор, лифт отправился в дорогу.

— Допоздна сидите, мистер Кимбер, — констатировал Кастелло. — Работы много? Да, понимаю, командир последним покидает поле боя…

— Ты тоже, Фрэнк, не рвешься в объятия жены, — буркнул Фил.

— Это я-то не рвусь? — оскалился Кастелло. — Еще как рвусь, мистер Кимбер! Только где я, а где жена? Лесли уехала к сестре в Хаммервилль, а я допоздна строчу отчеты для мистера Беглоу. Ума не приложу, что делать дома одному… Приехали, прошу вас, мистер Кимбер. Вы на парковку?

Кимбер первым вышел в пустое фойе. Мрачно взирали на припозднившихся работников мраморные стены. Пункт пропуска — за углом. Кимбер что-то вспомнил, стал рыться в дипломате, досадливо шикнул.

— Забыли что-то? — догадался надоедливый Фрэнк. — Сочувствую, мистер Кимбер. Возвращайтесь, не буду вас ждать. Приятных сновидений, Фил… если доберетесь сегодня до подушки.

Кимбер проводил глазами уходящего сотрудника. Вернулся в лифт, убедился, что больше никто туда не прыгнет, нажал кнопку третьего этажа.

В фойе наверху царил аналогичный полумрак. Персонал давно разошелся. Коридорная система, запертые двери. Фил дошел до нужной, открыл ее ключом. Дверь за ним мягко закрылась. Он имел право входить во все помещения на этом (да и не только на этом) этаже. Обратно в коридор он вышел через три минуты, убедился, что все без перемен, направился к лифту. Момент был ответственный, пока ничто не препятствовало. Загудел механизм, и через несколько секунд подъемник высадил пассажира в фойе. У турникета за углом прохаживались охранники. Фрэнк Кастелло давно убрался — коротать в одиночестве тоскливый летний вечер.

Встрепенулся охранник, тактично улыбнулся:

— Добрый вечер, мистер Кимбер. Проходите.

Пропускная система в Лэнгли не отличалась чрезмерной дотошностью. Но случались «припадки» усиленного контроля — с абсурдной проверкой пропусков, проносимых вещей. Заместителя главы директората знали в лицо, вряд ли появится двойник. Но повернутые на инструкциях служащие порой попадались.

Второй охранник сделал строгое лицо.

— Устроит? — Кимбер сухо улыбнулся, предъявляя подписанный им самим документ, выставил на стойку дипломат.

— Да все в порядке, мистер Кимбер, проходите, — смущенно пробормотал первый охранник. Его коллега был из новеньких — молодой, с азиатскими чертами на скуластом лице.

— Ну отчего же, все должно быть по правилам, — возразил Кимбер, открывая портфель. — Проверяйте. Все помнят, что в управлении введены строгие меры контроля? Проверке подлежат абсолютно все сотрудники, невзирая на должность и авторитет. И это не пустая формальность, господа.

— Да, сэр, — покладисто согласился охранник.

Азиат осмотрел содержимое портфеля, где не было ничего криминального. Он был невозмутим, не прятал глаза и явно имел большое будущее в структурах правительственной безопасности.

— Спасибо, мистер Кимбер, все в порядке. Приятного вечера.

Понервничать все же пришлось. Но искусством «делать лицо» мистер Кимбер владел. На стоянке перед управлением работали фонари, попадались отдельные служащие. У фургона с открытой раздвижной дверью возились сотрудники дежурной смены службы безопасности. Серебристо-серый «Ягуар-Leyland XJ12», приобретенный в прошлом, 1976 году, поджидал владельца. До фонаря здесь было далековато, парковочное место тонуло в сумраке.

Кимбер сел за руль, пристроил дипломат рядом на сиденье. Вроде был спокоен, а рубашка промокла. Двигатель завелся почти бесшумно. Он вывел машину с полупустой стоянки, сделал пару кругов вокруг административных зданий и вскоре покатил по опустевшим улочкам местечка. Проплыло серое здание Федерального управления автомобильных дорог.

Городок Лэнгли находился в тринадцати километрах от Вашингтона. Промелькнули последние строения с мерцающими окнами, потянулась сельская местность. Район застраивался планомерно, урбанистические пейзажи чередовались с загородными.

Дыхание нормализовалось, подсыхала рубашка. Есть еще над чем работать, мистер Кимбер… Движение на дороге еще сохранялось, светили фарами встречные машины. Лихач на спорткаре обошел «Ягуар» и с ревом умчался в сумрак.

За первым же перелеском Кимбер съехал на обочину, вышел из машины. Становилось прохладно, пришлось застегнуть куртку. Для вида попинал колеса, нагнулся. В попутном направлении прогремел пикап, груженный дребезжащим железом. Пара машин прошла навстречу. Трасса опустела. Но настороженность осталась.

Фил всматривался в обозначенную фонарями проезжую часть. Остановись машина и погаси водитель фары, он бы заметил. Повороты и «потайные карманы» на этом участке отсутствовали.

Успокоившись, Фил сел в машину, извлек из нагрудного кармана плоский сверток, положил в дипломат. Личного досмотра в здании управления пока не ввели. Приди кому-то в голову эта светлая идея, народу бы не понравилось. За что, извините, боролись отцы и деды? А металлодетектор этот сверток не различит.

Двигатель работал, попыхивала выхлопная труба. Фил перевел рычаг, начал разгоняться…

Неужели скорость превысил? Нет, подобные вещи он всегда контролировал. Сзади крякнул полицейский автомобиль, ослепил фарами, отразившимися в зеркале! Вновь ужалил предательский страх. Откуда взялись? Что хотят? Видимо, вывернули с примыкающей дороги, где прятались в темноте, как разбойники!

Кимбер по инерции проехал еще метров двести — полицейская машина практически упиралась в задний бампер. Съехал на обочину, остановился. Руки подрагивали на руле. Он ничего не нарушал! Или это кто-то другой — например, ищейки из департамента оперативной работы ФБР? Долго же они шли к этому дню… Фил подался к дипломату, чтобы выбросить сверток в окно, но одернул себя: «Где ваше хладнокровие, мистер Кимбер?» Обычные копы с большой дороги, ФБР не стало бы устраивать маскарад, зачем им это? Да и поздно было метаться: хлопнула дверца, заскрипела щебенка под ногами стража правопорядка.

Кимбер опустил стекло. Над душой навис силуэт.

— Добрый вечер, сэр. — У сотрудника дорожной полиции был хрипловатый голос. — Водительские документы, пожалуйста, страховку и регистрацию.

— Да, хорошо. — Фил извлек из бардачка права и страховку. — В чем проблема, офицер? Полагаю, я не нарушил скоростной режим?

Полицейский молчал, в свете фонаря изучая предъявленные бумаги. Вернул, наклонился. Яркий свет фонаря раздражал глаза.

— Вы сегодня употребляли алкоголь, сэр?

— Не употреблял, — выдохнул Кимбер, — наркотики и лекарства также не употреблял.

— У вас в машине есть что-то запрещенное? Наркотики, оружие?

Стало даже смешно. Запрещенное имелось, но вряд ли это входило в компетенцию дорожной полиции.

— Нет, офицер, не имею, знаете ли, привычки перевозить в машине что-то запрещенное.

— Это отличная привычка, сэр, — похвалил коп, — не иметь такой привычки.

— Послушайте, я устал, — не выдержал Филипп, — я возвращаюсь с работы, у меня был трудный день…

— Могу поинтересоваться, где вы работаете? — У полицейского, судя по всему, был вагон времени.

Кимбер достал служебное удостоверение, по нему тут же забегал лучик света.

— О, сэр, прошу прощения. — Полицейский, кажется, смутился. — Вы могли бы сразу об этом сказать. У вас не работает задний габаритный фонарь — перегорела лампочка. Именно по этой причине я вас остановил. Догадываюсь, насколько вы заняты, но все же постарайтесь в ближайшее время устранить неисправность. Сэр, вы вспотели, — подметил наблюдательный коп, склоняясь еще ниже, — мне кажется, сейчас нежарко. Вы волнуетесь?

— Мне не с чего волноваться, офицер, — огрызнулся Кимбер. — В обеденное время почувствовал озноб. Видимо, продуло. Или подхватил вирусную инфекцию. С тех пор бросает то в жар, то в холод. Давно бы уже добрался до дома…

— Я просто выполняю свою работу, сэр. — Полицейский отстранился от окна, чтобы не поймать заразу. — Но все равно прошу прощения за задержку. Попробуйте перед сном чай с лимоном и имбирем — должно помочь. Моей жене недавно помогло. Всего доброго, сэр.

Инспектор вернулся к своей машине. Крякнул звуковой сигнал, полногабаритный «Шевроле» съехал с обочины и покатил в темноту.

Кимбер перевел дыхание. Адреналин, конечно, неплохо, но он же не отчаянный подросток. Нужно держать себя в руках. Сам избрал такой путь, на аркане не тащили. Он порылся в бардачке, нашел початую сигаретную пачку. В принципе, он не курил, но всякие ситуации случались в жизни. Сигарета-другая для восстановления нервов никому не вредила.

Фил затянулся, закрыл глаза. Спохватившись, стряхнул пепел на улицу. Можно не спешить, время оставалось. Супругу заранее предупредил, что вернется поздно. Невольно усмехнулся: готовил почву с такой тщательностью, словно собрался посетить любовницу. Не было у Фила любовницы — по крайней мере, в текущий временной отрезок. Добропорядочный семьянин, ответственное лицо в разведке, достойный член американского общества…

Через десять минут он съехал с основной дороги на второстепенную, проследовал мимо комплекса административных зданий. Здесь размещалось управление крупной строительной компании, логистический узел со складами, несколько жилых зданий. Здесь же работало небольшое уютное кафе, куда забегали местные клерки. Время неурочное, все клерки сидят по домам. Но заведение работало до одиннадцати вечера.

На парковке перед опрятной пристройкой стояли несколько машин. Горели фонари. Кимбер пристроил «Ягуар» за черным «Тандербердом», несколько минут просидел в салоне. Никто не заезжал на стоянку и не следовал мимо. Фил вздохнул — теперь до конца своих дней придется озираться и ждать подвоха. Разумеется, если конец своих дней он не встретит в федеральной тюрьме. Но кто виноват?

Заведение размещалось в полуподвале. Просторное помещение, современные столики и сиденья. Заказать еду можно на стойке у бармена — или выбрать удобное место и ждать официантку. Слащавая реклама уверяла, что только здесь можно попробовать самые обалденные на всем Восточном побережье крылышки.

Вдоль стен на скамьях находились отдельные посадочные места. Очевидно, в час пик сюда сбегалась вся округа. Сегодня — с десяток посетителей: припозднившиеся служащие, местные жители, не любящие готовить. Из колонки доносилась негромкая инструментальная музыка. На нового посетителя никто не обратил внимания.

Кимбер заказал на стойке кофе, пару крылышек, тост. Наедаться не хотелось — дома у Мэнни могли возникнуть вопросы. Он пристроился с подносом у дальней стены.

Женщина с волнистыми волосами, сидящая у барной стойки, забрала свой поднос, сумочку, переместилась.

— Не возражаете, сэр? — проворковала она. — Там, где я сидела, сильный запах из кухни. А у вас тут хорошая вентиляция.

— Присаживайтесь, — кивнул Кимбер, переставляя свой дипломат под левую ногу. — Места тут точно хватит на всех.

Он пил чай маленькими глоточками, обгрызал крыло, утирался салфеткой. Особа с волнистыми волосами занималась тем же, только более изящно. Она была сравнительно молода, хорошо сложена, носила приталенный деловой костюм. Невольное сравнение оказалось не в пользу Маргарет Уайли. Даже собственная жена уступила бы этой особе пару позиций.

Соседка перехватила взгляд, кокетливо улыбнулась, заведя пальчиком за ухо непослушный локон. Со стороны могло показаться, что начинается флирт.

— Вы принесли? — с загадочной улыбкой спросила женщина, отпивая из чашки. Она забавно и как-то старомодно отставляла при этом мизинец.

— Принес, — Кимбер тоже не забыл улыбнуться. — Были сложности, но пока справился. Два нюанса, мэм. Сегодняшняя информация — это бомба. Уверяю вас, я не пытаюсь никого дезинформировать, это правда. «Крот» находился у вас под носом и сливал моим коллегам важную информацию. Мне нет смысла вводить вас в заблуждение. Имя Сайрус всплыло случайно, в беседе за кружкой пива с одним из его кураторов. Я умею вызывать людей на откровенность. Данная зацепка помогла раскрутить это дело и выявить имя агента Сайрус. Второй нюанс: мои коллеги уже понимают, откуда течет, и вплотную приступают к моим поискам. С завтрашнего дня я буду вынужден подключиться к этой работе, то есть выявлять самого себя.

— Главное, не переусердствуйте, Стенли, — отозвалась особа, — а то не ровен час, знаете ли…

— Да, постараюсь не проявлять рвения и заведу эти поиски в болото. Но мои коллеги не дураки, и это надо учитывать. Пока не представляю, с чем столкнусь. Придется подчищать следы и временно ограничить наши контакты. Вы же не хотите остаться без ценного информатора? Если появится что-то интересное, найду способ вас известить. Запасной канал передачи данных пока останется открытым.

— Мы все понимаем, Стенли, — промурлыкала дама, — возражений не имеем. Ищите «крота» и… да пребудет с вами удача. Не возражаем, если вы его найдете… Надеюсь, понимаете, что я имею в виду. Без преувеличения, Стенли, вы — самый важный наш сотрудник, значение вашей работы трудно преувеличить. Мы глубоко ценим все, что вы делаете. В самое ближайшее время вам прибавят оплату — деньги будут поступать на тот же счет в том же банке. Рассчитываем на долгое и плодотворное сотрудничество. Делайте все возможное, чтобы отвести от себя подозрение. К сожалению, вы непременно окажетесь в списке подозреваемых. Но это не самое страшное, что может случиться в жизни, уверяю вас. Будет сложно — звоните по открытому каналу. И помните, что у вас всегда есть друзья, которые вам помогут.

Собеседница прекрасно владела английским — со всеми местным особенностями. Она допила кофе, промокнула губы салфеткой и распрощалась с любезной улыбкой. Уходя, захватила дипломат, по странному стечению обстоятельств оказавшийся у нее под ногой. Казалось, что она с ним пришла.

Женщина удалилась, провожаемая взглядами присутствующих мужчин. Интерес был вполне понятен. Один из упомянутых подмигнул Кимберу: не удалось закадрить, приятель? Фил сокрушенно вздохнул. За дамой закрылась дверь.

КГБ не переставал удивлять. Эта зловещая многоголовая гидра порой была само очарование. Не про такой Советский Союз десятилетиями твердила западная пропаганда. Эти люди умели работать и прекрасно знали, чего хотят. А еще они умели проявлять благодарность к своим союзникам. Отец Кимбера, скончавшийся четыре года назад, симпатизировал коммунистам, ненавидел приснопамятного сенатора Маккарти, учинившего «охоту на ведьм». В той мясорубке погиб старший брат отца. Костоломы Гувера запытали до смерти его жену — по сфабрикованным обвинениям. Данный факт биографии удалось скрыть, отец вовремя развелся с матерью Филиппа, хотя и сохранил добрые отношения. Плюс недовольство существующими в США порядками, коррупцией, повальным враньем… Хотя кому какое дело, по какой причине он встал на скользкую дорожку?

Фил закончил трапезу, взглянул на часы, ужаснулся. Мэнни, наверное, все глаза в окно проглядела! Он оставил на столе несколько купюр и заспешил на парковку…

— Мистер Ангус Бейли? Комитет государственной безопасности, майор Верест. Проследуйте, пожалуйста, за нами.

Мужчина в клетчатой ветровке — средних лет, темноволосый, с ниточкой усов под гордым «грузинским» носом — стал как вкопанный. Крупного страха в глазах не читалось, но досада была, что-то вроде обиды за бесцельно прожитые в СССР годы.

Светловолосый субъект в штатском показал удостоверение. Неподалеку с постными лицами мялись еще двое. Шумел Измайловский парк, гуляли люди, радиально разбегались асфальтированные дорожки. Где-то за деревьями пряталась бывшая царская усадьба, облагородить которую у властей пока не доходили руки.

— Подождите, это произвол, — на хорошем русском, но с ощутимым акцентом выдал господин. — Что вы себе позволяете?

— Не повышайте голос, мистер Бейли, — сухо отозвался подтянутый майор в хорошо сидящем костюме, — вы мешаете нашим гражданам реализовывать их право на отдых. Да, вы третий советник американского посольства, в свободное от шпионажа время вносите посильный вклад в укрепление культурных связей между нашими странами; пользуетесь дипломатической неприкосновенностью. Но давайте без этого, мистер Ангус, хорошо? Вы прекрасно понимаете, что происходит и сколько статей Уголовного кодекса вы нарушили. Вам придется ответить на несколько вопросов — всего лишь. На ваш иммунитет никто не покушается. Следуйте за нами, — повторил Верест.

— Хорошо, я последую за вами, — согласился американец. С досадой он худо-бедно справился. — Но вы же представляете, майор Верест, какой ящик Пандоры вы открываете? Последствия вашего проступка будут неисправимы.

— И все же мы попытаемся, мистер Бейли, — Верест сухо улыбнулся, — машина в конце дорожки, и не надо, прошу вас, устраивать митинги и протесты.

Взгляд американца был пристальным, сверлящим — словно он запоминал лицо человека, осмелившегося на такой бесцеремонный поступок. Не та фигура, чтобы внушать трепет. Унижать господина, впрочем, не стали — до заламывания рук не дошло. Двое пристроились по бокам, повели иностранца к машине.

Со стороны усадьбы показался младший лейтенант Коля Стеценко — молодой, вихрастый. Пока еще без опыта, но, в принципе, соображающий. Серьезные дела Николаю пока не доверяли, но на задания брали. У Стеценко имелось полезное качество, которым охотно пользовались: внешним видом и манерами он ничуть не походил на сотрудника Комитета. То есть мог задурить головы гражданам. В текущей операции Николай занимался подстраховкой и курьерской доставкой.

— Попался, который кусался, товарищ майор? — хмыкнул Николай, провожая взглядом клетчатую спину. — Анус… или как там его?

— Ангус, — поправил Верест.

— Никакой разницы, — пожал плечами Стеценко. — А что, его правда придется выпускать?

— Правда. Поговорят и отпустят — с дальнейшим объявлением персоной нон грата. Ты, Николай Филиппович, как маленький. Все ведь понимаешь. Что со вторым?

— Не знаю, товарищ майор, — простодушно отозвался Стеценко. — Я же не Фигаро — быть везде. Да взяли его, не волнуйтесь.

Тщательно планировать операцию просто не было времени. Генерал-майор Неделин Виктор Афанасьевич, исполняющий обязанности начальника Второго главного управления, проводил совещание лично. Компетентный источник в Лэнгли (чье имя, разумеется, не называли) прислал шокирующую информацию. Агент Сайрус, которого безуспешно выявляли в течение года, — полковник ПГУ Зубов Никита Сергеевич. Надежный, опытный, имеющий заслуги перед страной и партией.

О том, что «крот» имеет отношение к внешней разведке, догадывались, но о том, что им окажется Зубов, помыслить не могли. Дезинформация исключалась — не тот источник. Простая человеческая ошибка — из той же области. Непроверенной информации от агента Стенли до сих пор не поступало. Плюс нездоровый ажиотаж в американской дипломатической миссии.

Информация была скупа: Сайрус — это Зубов, его непосредственный куратор — сотрудник посольства США Ангус Бейли. О том, что Зубов работает на вражескую разведку, знают только несколько человек — и те, за исключением Бейли, сидят в Вашингтоне.

Генерал Неделин сам был в шоке — он только что пообщался со своим «смежником» из ПГУ. «Смежники» не верили, но обещали молчать. Чем черт не шутит.

Зубов не был иконой, но пользовался безграничным доверием руководства. Компетенция — на высшем уровне: работа с агентурой в странах Запада, вербовка новых агентов, планирование и проведение секретных операций в странах капиталистического мира. Большие успехи, ряд блестяще проведенных операций. Поощрения, правительственные награды. Героя Советского Союза Никита Сергеевич пока не получил, но не окажись предателем — непременно бы дали.

Приказ начальства был категоричен: не тянуть резину. Враги надеются на нашу волокиту, а мы им утрем нос! Но действовать с умом. Помещение Зубова под стражу ничего не даст. Упрется — ошибка, и ведь не докажешь обратного. Вероятность ошибки сохраняется — следует признать. На этом он и сыграет. А далее, не дай бог, заработают связи: подключатся коллеги наверху, люди из Центрального комитета, откуда угодно — и придется выпускать «оболганного честного человека». За Зубовым следить, но чтобы не почувствовал. Привлечь для слежки только опытные кадры. Брать лишь после встречи с куратором, которую зафиксируют фотосъемкой.

И сегодня эту встречу зафиксировали! Зубов и Бейли встретились в Измайловском парке — в самой глуши, где неухоженная парковая зона превращалась в лес. Сидели на лавочке, посторонних вокруг практически не было. Ребята из наружки, старательно замаскировавшись под окружающие предметы, пощелкали затворами. Сами задержание не проводили — другая специфика. Для этого есть люди во «втором эшелоне».

Фигуранты общались всего несколько минут. Оба прибыли на такси — с диаметрально противоположных сторон. Этой лавочкой пользовались не впервые. Американский советник был угрюм. И к концу беседы заразил своей угрюмостью собеседника. Зубов задал несколько вопросов. Ответы не устроили — полковник стал еще мрачнее. Бейли ушел первым, при этом попрощался довольно сухо. Зубов не удосужился что-то ответить, исподлобья посмотрел ему вслед. Он просидел на лавочке ровно минуту, встал, начал осматриваться…

Из-за кустов орешника появился капитан Буров — убедительный, кряжистый. Верест считал его ценным сотрудником. У Павла Бурова имелась уникальная способность — работать с равным успехом головой и руками.

— Ну, что там? — повернулся Верест. — Взяли злодея?

— Боюсь, что нет, Олег Константинович, — обескуражил Павел. — Могу ошибаться, но что-то у Нестерова не получилось…

Да вашу же мать! Они ведь находились рядом с Зубовым! Как можно упустить?! Верест вскипел, двинулся по дорожке быстрым шагом, перешел на бег. Оборачивались мирно гуляющие граждане. Сколько раз зарекался не доверять важное дело другим!

Восточные окраины парковой зоны действительно напоминали лес. Деревья и кустарники вперемешку, на аллеях крошился асфальт. Не дошла еще до этой зоны рука столичного благоустройства. Посторонних здесь практически не было. Удалялся, постукивая палочкой, пенсионер с орденскими планками на полинявшем пиджаке.

Вот как всегда, у семи нянек! Сотрудники разбежались, за кустами работала рация — трещали помехи. На лавочке сидел лысоватый сотрудник в тряпочной ветровке, рядом — сумочка из кожзама, из нее высовывался ремешок фотоаппарата. Пританцовывал злой, как щука, капитан Нестеров — невысокий, с недобро бегающими глазами. Появление начальства еще больше обозлило. Сотрудник уже пришел в себя, но держался за живот, судорожно сглатывал. Судя по некоторым признакам в траве, его недавно рвало.

— Мы найдем его, товарищ майор, — сквозь зубы проворчал Нестеров. — Далеко не уйдет. Мои люди уже работают.

— Да неужели! — изумился Верест. — Ты прав, капитан, будет лучше для всех нас, а для тебя особенно, если вы его найдете. Как вообще ухитрились? Докладывай, герой. Медпомощь нужна?

— Ничего, уже лучше… — выдавил из себя пострадавший. — Пройдет, поделом будет.

У него даже слезы блестели от обиды. Ведь ничто не предвещало! Он вдоль и поперек знает свою работу, шесть лет в Седьмом управлении, занимающемся слежкой за гражданами!

Старший лейтенант Свирин вел Зубова до парка — прибыл на невзрачных «Жигулях». С напарником разделились, тот остался на выходе. Работал по уму, сидел в зарослях, сделал несколько снимков. Беседа протекала у него на глазах, но слов не слышал. Американец ушел, Зубов остался. Сидел на лавочке совершенно подавленный. Затем поднялся, двинулся по аллее тем же путем, что прибыл.

Свирин выждал пятнадцать секунд, стал выбираться из своего убежища. Вышел на дорожку, зашагал к кустам, за которыми скрылся объект. Аллея там давала крутой изгиб. Он не дошел до поворота — вновь появился Зубов и двинулся навстречу! Это было неожиданно. Сотрудник растерялся, но вида не подал.

Мужчины сблизились. Зубов не представлял угрозы — так показалось. Шел с опущенной головой, имел отсутствующий вид. А когда поравнялись, вдруг нанес удар под дых! Да с такой силой, что разом белый свет стал с овчинку. Зубов, не сказав ни слова, ударил повторно — теперь в челюсть. У него была весьма тяжелая рука. Свирин запомнил лишь колючие глаза, после чего растянулся на дорожке. Слышал топот — Зубов убегал, теперь уже в правильном направлении.

Сознание вроде не терял, но и не сказать, что пребывал в ясном уме. Отполз в траву, поднялся на колени. Опорожнил желудок, затем пополз к лавочке, вскарабкался на нее. Вспомнил, что за пазухой есть рация…

Мораль сей басни была очевидна: на всякого профессионала найдется такой же профессионал. Зубов выявил слежку, но уже после ухода куратора. Сложил два и два, превратился в обостренный нюх…

Верест плюнул с досады, зашагал прочь. Махнул своим: за мной, нечего тут делать. Через несколько минут он сидел в служебной «Волге» на въезде в парк, глухо выражался, связывался по рации с другими группами.

Ангуса Бейли давно увезли — хоть этого не упустили. Но толку-то? На допросах будет смеяться в глаза, предрекать грандиозный международный скандал — и ведь пальцем не тронь, а в итоге выпусти!

На улице мялись с сигаретами Буров и Стеценко, без особого приглашения в машину не рвались. Майор уговаривал себя: ничего страшного не произошло. Куда он денется? Вся мощь государства обрушится на его поиски, привлекут милицию, оповестят аэропорты, вокзалы, автостанции. Активизируются все посты ГАИ на дорогах. Не уйдет Зубов за пределы столицы. Что может одиночка (пусть и способный) против такой силы?

Но пока известия поступали удручающие. Преступника как корова языком слизала. Избил сотрудника и растворился в параллельном измерении. Парковую зону оцепили, но не так, что мышь не проскочит. Не рассчитывали на такой исход. Имелись бреши. В одну из них и просочился Зубов.

Олег ругался по рации с Нестеровым: не нужно спешить с выводами! Зубов все еще может находиться в парке, затаился где-то, ждет, пока рассосется. Прочесать всю местность, перетрясти все кустики, осмотреть каждое дерево! Хоть солдат вызывайте, хоть грибников, ему все равно!

Через час стало ясно: Зубова в парке нет. Работали с местным населением, с отдыхающими — может, кто-то видел? Информация, в принципе, поступала. Кто-то уверял, что человек, похожий на Зубова, садился в троллейбус, идущий к кольцевой автодороге. Другой настаивал, что точно такой же человек сел в такси, но не запомнил ни номер, ни водителя, ни даже цвет транспортного средства. Один из них точно что-то путал.

— Странно, — недоумевал простодушный Коля Стеценко, — а разве таксомоторы в нашей стране не одинаково окрашены — для удобства, разумеется, пассажиров?

На работе Зубов не появлялся. Было бы странно, надумай он получить расчет. Но из дома вышел в обычное время — по свидетельству дворника. Не уехал, впрочем, на машине, которая так и стояла у тротуара, а пешком направился к арке, в которой и сгинул.

С дворником поговорил сам Верест. Похмельная личность с козлиной бородкой сначала встала в позу: почему его выспрашивают о местных уважаемых людях? Услышав волшебное слово из трех букв, сделался шелковым и предоставил всю имеющуюся информацию.

Особо расстроенным Зубов не казался, но что-то его беспокоило. На этом полезная информация исчерпывалась. Все прибывшие с Верестом отправились на квартиру Зубова. Сам же он вернулся в машину, уныло смотрел в окно. Из рации поступали скупые доклады. Зубова нигде не было. Сбежал из Измайлово и залег на дно. В столице это, в принципе, можно: город огромный. Но надолго ли? Можно поменять одежду, надеть очки, приклеить усы, но поможет ли, если к поискам привлечены все силовые ведомства? Интересно, была ли у Зубова при себе крупная денежная сумма? Скорее всего, нет, ведь утром он еще ни о чем не знал. По крайней мере, наверняка. Снять деньги в сберегательной кассе уже не получится: сигнал отправлен. Если прячет где-то наличные — тогда хуже.

Куда он пойдет? Снимет угол у первой попавшейся старушки? У алкашей за бутылку водки? На дачу под Одинцово люди уже отправлены — там ему лучше не появляться.

За бортом было тихо, прохожие покой не нарушали. Только пенсионерка сидела на лавочке, а вокруг нее вертелась, как заведенная, смешная болонка.

Зубов проживал в старом добротном доме в Большом Кисловском переулке недалеко от станции метро «Арбатская». В округе несколько переулков — и все Кисловские (Большой, Малый и так далее). После войны их взялись переименовывать. Переулок, где жил Зубов, теперь носил название Семашко — по имени наркома здравоохранения, который здесь же и проживал. Но в народе все эти переулки по старинке называли Кисловскими.

Верест угрюмо смотрел на дверь подъезда, закрывшуюся за подчиненными. Что-то нежелательное с ним происходило. Почему не пошел вместе со всеми? Вьюжило в голове, выплывала из поземки молодость.

1959 год. Высшая школа КГБ СССР, молодой курсант, отслуживший в армии. Трехгодичный курс, юридические науки (и не только). Поступил легко — с головой проблем не было, — учился тоже без напрягов. Вся жизнь впереди, искренняя вера в правоту марксистско-ленинского учения. Квартира в Москве, где проживали родители, комната в общежитии — хотя и не положено, но разве откажешься? Маршрут в будущее уже построен, оттепель в стране, молодежь полна энтузиазма.

Грешили, не без этого: и девочки, и выпивка в свободное время, и от учебы иногда отлынивали. Люди есть люди. Как там в непочитаемой Библии: пусть бросит в меня камень, кто без греха.

Пронзительная, светлая первая любовь — Галка Максимова, обучалась на параллельном курсе, готовилась стать специалистом архивного дела. Верест влюбился, как пацан, избранница отвечала тем же. Новый год, снежинки, приоткрытый девичий рот, дрожащие от волнения губы… Он буквально сходил с ума. Куда-то пропадал, бегал в самоволки, изворачивался. Строили планы на жизнь — мол, поженятся, когда закончат учебу, заведут ребенка… нет, двоих, будут жить в большой светлой квартире в центре Москвы. Ведь у них будет престижная работа, а значит, и зарплата не последняя в этом городе. Порой стыдились этого мещанства, но что поделать, жизнь — не только строительство светлого завтра для миллионов соотечественников…

Никита Зубов учился на том же курсе. Уже не мальчик, двадцать девять лет, прошел армию, работал в милиции, потом решил сменить кредо. Зрелый, основательный, не чета прочим, желторотым. Видел жизнь, в сознательном возрасте застал войну. И сам был красавцем — ладный, правильное волевое лицо, интеллект — выше потолка. И не какой-нибудь изнеженный интеллигент — мужчина, прочно стоящий на земле. Учились в одной группе, в принципе, дружили, хотя и не были не разлей вода. Компанейский парень — здравый, рассудительный, искрил юмором. Смущало и раздражало, что в присутствии Зубова Олег чувствовал себя каким-то недоношенным. Как все это случилось? Где не уследил?

Вечеринка, шампанское, коньяк. Никита блистал, рассказывал смешные истории. В какой-то момент Верест почувствовал, что Галка отдаляется, смотрит чуть не с досадой. Провожал домой — шла, задумавшись, целовалась с неохотой. Сердце тоскливо щемило. Дальше было хуже. Заявила через пару дней: «Поспешили мы с тобой, Олежка. Ты, конечно, славный мальчишка, но…» Вспомнил, как ухмылялся, глядя на него, Зубов, как поедал глазами его избранницу. Все понял, да и Галка заявила открытым текстом: «Прости-прощай, было хорошо, но надо двигаться дальше».

Он чуть умом не тронулся, учеба валилась из рук. Когда увидел их вместе, не выдержал, бросился в драку. Бились смертным боем, да еще при свидетелях. Зубов был сильнее, выносливее, но и Верест не заморыш — все же армию прошел. Проиграл, но не с разгромным счетом. Физиономия пылала, кости трещали. Зубов тоже получил промеж глаз, выросла шишка — стал похож на мифического единорога. Слабое, но утешение.

Галка плакала, растаскивала их, а когда все кончилось, стала прыгать не вокруг него, а вокруг Зубова, причитала, стирала кровь с носаносовым платочком. Стало так противно, что даже полегчало.

Дружба, конечно, прервалась. Обходили друг друга дальней дорогой. Самое смешное, что никого не отчислили, хотя случай был вопиющий. Директор академии с погонами генерал-лейтенанта смотрел придирчиво, въедливо, а в глубине глаз блестела смешинка. Видно, молодость вспомнил. Предупредил: если подобное повторится, тогда добро пожаловать за документами — и отпустил с миром.

На втором курсе дорожки разошлись: Никита сменил направление. На Галку он подсел основательно, женился в тот же год и, что удивительно, через восемнадцать лет не развелся. Галка по-прежнему была женой. Зубов занимался серьезными вещами, вступил в партию, делал карьеру — жизнь обязывала быть примерным семьянином!

Верест дважды женился — и всякий раз удачно, как любил пошучивать. Дважды разводился и дал себе зарок больше в эту пропасть не лезть. Сын Мишка жил с беглой женой на Сахалине — дальше просто некуда. Даже алименты шли туда по месяцу. Сам забыл, как выглядит ребенок, и это просто убивало. Отпуска — лишь на бумаге, билет до Сахалина стоит как зарплата… Галку почти забыл, обижаться вроде не на что, но осадок остался. Иногда щемило в груди, особенно по ночам. С Зубовым за все эти годы ни разу не пересеклись, жену его не видел. Люди рассказывали, что она родила Никите мертвого ребенка, а вот живого — уже не пришлось…

Этот необъятный мир был невыносимо тесен. От генерала Неделина правду не скрывал, доложил свою грустную историю. «Да ну тебя, майор, — отмахнулся Виктор Афанасьевич, — что, предлагаешь снять тебя с этого дела? Не зли меня, иди работай, герой-любовничек, так тебя растак…»

Он вышел из оцепенения, глянул на часы, стал озираться. Словно на машине времени прокатился. Подчиненные не возвращались. Да какого, спрашивается, черта! Он вышел, хлопнул дверцей, уверенно зашагал к дому. Проживал предатель с размахом: просторный подъезд, каменные ступени, лепнина на потолке. Обещали что-то большее за предательство?

Он взлетел на третий этаж, занес руку, чтобы позвонить, но, обнаружив щель между косяком и дверью, толкнул ее. Могли бы и запереться, товарищи офицеры! Преступник, как-никак, по городу расхаживает!

Квартира была на зависть, не какая-то типовая жилплощадь — обои под старину, мощные потолочные плинтусы, — такие ремонтируются раз в столетие, чаще не надо.

Голоса доносились из гостиной. Все трое, сидящие за столом, повернули головы. Верест не волновался. Эх, дела минувших дней, преданья старины глубокой… На первых двух уже насмотрелся. Женщина тоскливо уставилась на вошедшего. Все еще хороша, изменилась, но не катастрофически, сохранила лицо, фигуру, привычку со вкусом одеваться даже в домашней обстановке. Кожа немного посерела, морщинки обозначились вокруг глаз. Но, в принципе, та же самая Галка, что и восемнадцать лет назад. Даже прическа не изменилась. Что для женщины тридцать девять лет?

Она невольно вздрогнула, всмотрелась.

— О, товарищ майор, вы с нами, — констатировал Коля Стеценко. — А мы как раз беседуем с Галиной Семеновной, решаем, везти ли в управление…

— Олег? — удивленно спросила Галина. — Олег Верест?

Переглянулись офицеры. Ну понятно все с вами, товарищ майор.

— Да, мы раньше были знакомы с Галиной Семеновной, — упредил товарищей Верест, — но это было давно, и знакомство было шапочным. Добрый день, Галина Семеновна. Майор Верест, Второе главное управление. Вас уже ввели в курс дела?

Слезы заблестели в глазах. Видимо, уже не первые за последние полчаса.

— Да, Олег Константинович, ваши коллеги обо всем рассказали… — голос подрагивал. — Я в эту глупость не верю, такого просто не может быть.

— Опустим дискуссию, Галина Семеновна. Есть документально установленный факт, оспаривать бессмысленно. Ваш супруг сотрудничал и продолжает сотрудничать с американской разведкой. Вред, нанесенный им стране, исчисляется единицей со многими нолями и человеческими жизнями. Это не сфабрикованное дело, как вы могли подумать. В наше время органы ерундой не занимаются. Другой вопрос: знали ли вы о том, чем занимается ваш муж? Участвовали ли в его преступной деятельности?

Женщина неожиданно засмеялась — тихо, нервно, часто вздрагивая. Верест ничего к ней не чувствовал: столько лет прошло. Но немного удивился.

— Участвовала, это точно, — кивнула женщина. — Недавно сухарей насушила. Кстати, очень вкусные — с солью, чесноком. Муж их проигнорировал, хотя стояли в вазочке посреди стола. Чем еще я могла ему помочь в его преступной, как вы говорите, деятельности? Когда-то работала в архиве горкома партии, но Никита уговорил уволиться — уверял, что проживем и на его зарплату. Очень жалею. Сидеть взаперти, заниматься домашним хозяйством, без детей, без животных… В нашем доме даже аквариумные рыбки не хотят жить — повально помирают…

— Допустим, — сухо кивнул Верест. — Вы не знали, чем занимается ваш муж, считали его достойным сыном своей страны. Но ведь было в его поведении что-то нехарактерное? Не могу представить, чтобы не было. Внезапные отлучки, звонки, визиты посторонних.

— Да сколько угодно, — отмахнулась Галина Семеновна, — такая у Никиты работа. Порой возвращался поздно, уставший как собака, — даже не ужинал, падал замертво. Были звонки, но мне он не докладывал, кто звонил. Пару раз за последние полгода появлялись посторонние, но в дом он их не пускал, говорили на лестнице. Я даже лиц не видела, не подглядывала, не подслушивала — не имею привычки лезть в чужие дела, пусть это даже мой муж.

— Какой он был вчера?

— Вчера? — Галина Семеновна задумалась. — Самый обычный. Пришел в районе девяти, поковырялся в тарелке с пельменями, ушел в спальню. Когда я помыла посуду, закончила домашние дела, он уже спал. Утром встал по будильнику, когда уходил, поцеловал меня в щеку, — Галина Семеновна слегка зарделась.

— То есть ушел, и все? Не возвращался, не звонил?

— Нет, — женщина недоуменно пожала плечами. — Он редко звонит в рабочее время — только если что-то нужно. Тем более не возвращается. Но еще ведь рабочий день в разгаре, что вы хотите… — Галина Семеновна непроизвольно покосилась на настенные часы. Что-то вспомнила, втянула голову в плечи. Она вела себя естественно — похоже, случившееся и вправду стало для нее сюрпризом.

— Сюда он больше не придет, Галина Семеновна. И чем скорее вы это осознаете, тем лучше. У вашего мужа были при себе деньги?

Она пожала плечами. Вопрос интересный: кто таскает с собой крупные суммы, если ничто не предвещает несчастья?

Помощники Вереста за время беседы не проронили ни слова. Пусть начальник работает, если решился. Он имеет, похоже, ключик к этой особе.

Верест внимательно разглядывал Галину, прислушивался к ощущениям. Прежние чувства не возвращались, и то ладно.

— Коллеги, не могли бы вы оставить нас с Галиной Семеновной наедине? Не возражаете лишний раз покурить? Заодно свяжитесь с оперативными группами, выясните, как идут поиски. Этот дом следует взять под наблюдение.

— Этот дом уже под наблюдением, товарищ майор, — отозвался Буров. — Может, вы ребят и не заметили, но они есть.

Дополнительные перекуры работе не вредили. Иногда даже ускоряли мыслительный процесс. Сотрудники поднялись, стараясь не встречаться глазами с майором, покинули квартиру. Захлопнулась дверь.

Галина Семеновна сразу расслабилась, опустила плечи. Подняла глаза, наполненные тоскливой болотной мутью.

— А ты красавчик, Олег… Прямо картинка, а не мужчина… Ты даже лучше стал за эти годы… Сколько тебе сейчас?

— В пятьдесят девятом году, Галина Семеновна, я был старше вас на один год. Полагаю, эта разница сохранилась. Вы тоже хорошо выглядите, хотя и кажетесь… уставшей.

— Перестань выкать, — проворчала женщина. — Твои работники ушли. Это просто смешно.

— Хорошо, давай на «ты», — согласился Олег. — Но легче от этого вряд ли станет.

— Хочешь чай или кофе?

— Нет.

— Выпить?

— Тем более.

— А вот я, пожалуй, выпью. Если органы, конечно, не возражают. — Женщина тяжело поднялась, оперлась ладонью о столешницу — голова закружилась, — выждала немного, побрела к буфету. Звякнуло стекло, вернулась с армянским коньяком и бокалом. Из бутылки уже пили. Дрожащей рукой плеснула в бокал. Часть ценного напитка осталась на клеенке.

— И часто ты так расслабляешься? — спросил Верест. Мог бы и не спрашивать, ему-то какое дело?

— Никогда. Ну или почти никогда… — Она отпила из бокала. Похоже, не врала: лицо перекосилось до неузнаваемости. Но стоически выпила все, закашлялась, жалобно посмотрела на сидящего напротив майора.

— Не умеешь — не берись, — прокомментировал Олег. — Только добро переводишь.

Собеседница отдышалась — видимо, стало легче. Лицо разгладилось, щеки порозовели.

— Скажи, Олег… — она помялась. — Это все правда? Ну, про то, что Никита…

— Правда. Твой муж продавал секреты своей страны нашим противникам, в частности Соединенным Штатам. Он нанес огромный ущерб, сдал ЦРУ многих разведчиков, выдавал технические и финансовые секреты, информацию о руководителях посольств и государственных деятелях. Он откинул нас лет на десять…

— Подожди, — вскинула голову Галина. — Мы сейчас говорим об одном человеке?

— Да, и это твой муж. Никита оказался не без способностей. Ошибка исключена, информация подтверждается. Два часа назад, когда за ним осуществлялось наблюдение, он нанес увечья нашему сотруднику.

— Боже мой… — Она обхватила виски руками. — Это просто не укладывается в голове… Ты меня арестуешь? — Она посмотрела на него пронзительно, жилка на виске дернулась.

— Есть за что?

— Так я ведь жена… как вы это говорите, изменника Родины?

— За это в темницу не сажают. Но могла бы и подумать много лет назад, за кого выходишь замуж. Люди не меняются. Если были червоточины, то они остаются.

«Вышла бы за меня — ничего бы такого не было», — подумал Олег. И зачем он об этом подумал? Прошлое не вернуть.

— Ты женат? — спросила Галина.

— Не имеет значения. Нет, не женат. Но был. Дважды. Ты любишь Никиту?

— Люблю, — Галина вздрогнула, шмыгнула носом. Схватила, как спасательный круг, коньячную бутылку.

— Стоп, — пресек Верест. — Поставь обратно. Уйду — хоть вдрызг напейся, если тебе легче от этого станет. Но легче не станет, поверь.

— Хорошо… — Она поставила бутылку, тяжело вздохнула. — Люблю его, ничего не могу с собой поделать. Столько лет прошло, а все чувства на месте. Да, он с каждым годом становился все жестче, делался холодным, равнодушным… Я перед ним и так и эдак, а он порой даже не смотрел в мою сторону. Весь в работе, в своих делах. Я просто с ума сходила от безысходности. Ребенок родился мертвым, другого зачать не смогла, врачи сказали, что никогда… не зачну… Тьфу, — она улыбнулась сквозь слезы. — Никиту это не трогало, дети — не его тема. Я до сих пор этот феномен понять не могу. Хотела взять ребенка в доме малютки, так он в штыки: либо свой, либо никакого.

— Руки не распускал?

— Нет, — Галина решительно помотала головой. — Никогда. Но желание было, я это чувствовала. Не думаю, что он пылал ко мне такой же страстью, как восемнадцать лет назад. Не могу поверить, боже мой… — губы ее снова задрожали. — Мы говорим о нем в прошлом времени, словно он уже умер. Но он ведь не умер?

— Полагаю, нет. Скрывается от правосудия. Но ты права, говорить о твоем муже следует теперь только в прошедшем времени. Домой он не вернется, под амнистию не попадет. Будет сидеть в тюрьме до суда и объявления приговора. Сможешь его навещать, наверное.

— То есть Никита от вас сбежал, — сделала логический вывод Галина.

— От тебя ничего не скроешь, — Верест вяло улыбнулся. — Да, сбежал. И мы не представляем, куда он может податься. На даче наши люди, на квартире его покойных родителей — тоже. Домой он не придет. Но задержать его надо, пока он не натворил чего-то страшного. Твой муж опасен, Галка, теперь это загнанный хищный зверь. Где он может находиться? Помоги. Себе же лучше сделаешь.

— Правда? — Галина засмеялась трескучим смехом. — То есть я должна вам помочь схватить собственного мужа? Чтобы вы его судили и поставили к стенке?

— Ну да, звучит не очень, — допустил Верест. — Но это твой единственный шанс, Галка. Это я такой добренький и все понимаю. За других не ручаюсь. Тебя вполне могут объявить сообщницей.

— Сообщницей чего? — простонала Галка. — Снова начинаешь? Не знала я ни о чем, даже представить не могла — так и объясни своим следователям. Я и сейчас не верю — мало ли что ты говоришь… — Красивые глаза ее опять стали на мокром месте, рука непроизвольно потянулась к бутылке.

— Так, все, успокоилась, — повысил голос Олег. — Пойми, прошлого не вернуть, второго шанса не будет. Твой муж подставил не только себя, но и тебя. В лучшем случае ты останешься одна. В этой ли квартире — не знаю. В этом ли городе — тоже не знаю. Пойдешь работать, но это ничего, сама же хотела? Родители живы?

— Мама жива, — всхлипнула Галка. — У нее маленькая квартирка на Запольной, живет одна, иногда тетка навещает. Я приезжаю раз в две недели. Ездить чаще Никита не разрешает. Мама всегда его не любила, а я не могла понять, за что…

— Понятно. А теперь напряги голову, Галка, очень тебя прошу. Поставь себя на место мужа. На него объявлена охота. Все дороги перекрыты, выезд из города заблокирован. Согласен, вырваться можно, за всеми тропками не уследишь. Но, думаю, в провинцию он не побежит. Это лишь отсрочит поимку. Никита должен быть в Москве — здесь его кураторы, на них его последняя ставка. Думай, не спеши. Где он может быть? А я на балкон выйду покурить, чтобы тебя не отвлекать.

Он спустился во двор через полчаса. Подчиненные прокурились насквозь, смотрели с тоской: нарисовались, ваше величество. От такой женщины и впрямь трудно оторваться.

— А мы уж думали, что все, Олег Константинович… — начал Стеценко.

Ухмыльнулся Буров — тоже дважды бывший под венцом, но, в отличие от майора, и ныне пребывающий в счастливых семейных отношениях.

— Так, стоп, — перебил Верест, садясь в машину, — больше не язвить и не подкалывать, иначе приму меры. С этой женщиной я был когда-то знаком. Хотите подробности — к генералу Неделину, он в курсе. Итак, Галина Семеновна сломала всю голову насчет того, где может скрываться ее муж. Она не соучастница, это видно невооруженным глазом. А за то, что мозгов в голове не хватает, закон не преследует. Больших друзей у Зубовых нет, а пара знакомых не в счет. Они не идиоты — давать убежище преступнику. И Зубов знает, что эти адреса проверят. А также в курсе, что прочешут дачный поселок, включая окрестности. К теще он не попрется по той же причине. Случайное временное жилье — алкаши, старушки… Это на день, на два. Да и опасно — что его решительно не устроит. Зубову нужно убежище на длительный срок — неделю-две. То есть квартира, о которой никто, включая жену, не знает. Где он может чувствовать себя в полной безопасности, понимаете?

— Кажется, начинаю догадываться, — почесал затылок капитан Буров.

— А мне скажете? — встрепенулся Николай.

— Тьма ты уренгойская, — покачал головой Верест. — Ну конечно же, это связано только с делами сердечными. Ничего убедительнее Галина Семеновна не предложила. Лично она никогда не изменяла мужу, по крайней мере на этом настаивает. Зубов изменял, причем неоднократно. За орган не ловила, но вторичные признаки: помада на вороте, грязные трусы, апатия к жене в постели — наблюдались… Галина Семеновна на вид не ставила, скандалы не учиняла. Даже не поднимала эти вопросы. О причинах такого поведения можно спорить, но в принципе понятно: а) она боялась мужа; б) она боялась потерять мужа. Пусть гуляет, лишь бы оставался с ней. Ходил налево Зубов не всегда — волнами, так сказать. Почти полгода не бегал, она уже обрадовалась. Пару недель назад засекла суженого целующимся с незнакомкой. Дело было на стоянке ЦУМа примерно в обеденное время. Галина Семеновна не привязана к квартире, пользуется свободой передвижения. Чуть не столкнулась с этой парочкой. Дама садилась в такси — этакая фигуристая блондинка, Зубов ее провожал. Прежде чем сесть, они обменялись таким сладострастным поцелуем, что Галине Семеновне стало дурно.

— Вы так рассказываете, товарищ майор, — зачарованно протянул Стеценко, — у меня аж слюнки потекли.

— Так, отставить, — нахмурился Олег, — говорю нормально. Зубов произнес при расставании примерно следующее: «Вечером жди, заеду. Скоро мы с тобой будем вместе». Дамочка уехала, Зубов зашагал в направлении площади Дзержинского. Галину Семеновну чуть столбняк не хватил. Про измены мужа она догадывалась, но чтобы вот так — «скоро мы будем вместе»… В общем, прыгнула в такси и поехала за разлучницей. Таксист не хотел, но перед двойным тарифом не устоял. Адрес есть: это у пересечения Кутузовского проспекта с улицей Багрицкого. Галина Семеновна даже до квартиры проводила блондинку — та бежала, вся счастливая, и ничего не замечала. Ругаться не стала — воспитание не позволило, зафиксировала адрес и поехала домой. Муж явился поздно, сослался на совещание, долго мылся… Ничего не сказала, терпела дальше. К этой особе, запах духов которой Галина Семеновна выучила наизусть, Зубов бегал и в последние дни. То есть отношения не прервались. Вопрос, уважаемые коллеги: куда побежит прятаться Зубов? В этой квартире его ждут и любят, а еще он считает, что этот адрес никому не известен.

— Гениально, товарищ майор, — восхитился Николай. — Так едем же скорее, возьмем этого упыря!

— Едем, — согласился Верест. — Но без подстраховки работать не будем. Нужна хотя бы группа на подхвате. Спешить некуда: если Зубов там, то забурился надолго. И не на этой машине ехать, — постучал он по приборной панели. — Нужна обычная, а не такая, от которой граждане шарахаются.

— Моя «копейка» устроит? — предложил Буров. — Серая, незаметная. Стоит в гараже на Танковой. За сорок минут обернемся.

— Годится, — кивнул Олег, включая бортовую рацию. — Оружие у всех при себе?

Подъезд на Кутузовском проспекте был такой же внушительный, но кубатура скромнее. Лестничные пролеты не разбегались.

Сотрудники поднимались неслышно, держась за перила. До этого прочесали двор, не выявив ничего подозрительного. Окна искомой квартиры выходили на заднюю сторону дома. В подъезде было глухо, как в танке, все окна закрыты. Группа поддержки осталась внизу — на всякий случай.

Подумав, Верест принял решение не валить гурьбой. Он вышел на площадку четвертого этажа, осмотрелся. На этажах по две двери, можно представить кубатуру здешних квартир. Гражданам, проживающим в хрущевках, лучше не беспокоиться.

Дверь в сорок третью квартиру была традиционно обита дерматином. Глазок отсутствовал — небольшой, но подарок. Дверь как дверь, не фанерная, но вдвоем вполне можно справиться. Он подал выразительный знак — Павел Буров на цыпочках прокрался мимо, побежал на пятый этаж. Коля Стеценко остался ниже — прибежит, если начнется заварушка.

Олег подошел к двери, прислушался. Изнутри не доносилось ни звука. Кажется, работал холодильник. Некоторые модели отечественного производства гудят, как спящие бегемоты. Есть там вообще хоть кто-то? Покосился на соседнюю дверь. Подключить соседей, чтобы открыли на знакомый голос? Что там просят — соль, сахар? Не стоит, лишний шум, сам справится. Голос изменит, представится слесарем ЖЭУ или, еще лучше, работником Мосгаза, выискивающим протечку.

По наспех полученной информации, в квартире проживала некая Ирина Любавина тридцати двух лет, разведенная, бездетная, сотрудница Моспромторга. Видимо, та самая блондинка, с которой самозабвенно целовался Зубов.

Верест потянулся к звонку. Дрогнула рука — где-то далеко хлопнула подъездная дверь. Чертовы жильцы, снуют туда-сюда… Он позвонил — коротко и скромно. Как вообще звонят сотрудники Мосгаза? Кровь забурлила в голове.

«Отставить!» — одернул он себя. Любителей адреналина нам не надо, все должно быть продумано, взвешено. Но не было в этом набеге ничего продуманного, действовали наудачу, по ситуации.

Никто не открывал. Гудел холодильник, и больше ничего. Олег выдержал паузу, снова позвонил — уже резче, продолжительно. В третий раз — теряя надежду. В квартире никого не было. Любавина должна быть на работе, а Зубов… С чего вообще решили, что Зубов будет именно здесь?

Верест оторвался от двери, скрипнул зубами. Наверху затаился Буров, пока помалкивал. Постукивала палочка, поднимался жилец. Не трагедия, за квартирой можно установить наблюдение…

Олег отправился вниз. Наверху, в просвете между перилами, показался Буров. Поднимался какой-то инвалид в шляпе и потертом плаще, отдувался, опираясь на тросточку. Лицо скрывалось под полями шляпы.

Олег миновал половину пролета — тот как раз поднялся на площадку, отдыхал. Лицо уже невозможно было спрятать, их глаза встретились. Верест похолодел. Знакомый колючий взгляд, плотно сжатые губы. Лицо все то же, хотя и соответствовало возрасту. Зубов, мать его! Для последнего происходящее не стало неожиданностью, он уже прошел мимо Коли Стеценко. А тот ловил ворон и ни черта не понял!

— Зубов, ни с места! — Рука нырнула за подкладку пиджака, вцепилась в рукоятку. Поздно — там и застыла. Зубов опередил, ствол пистолета уже смотрел майору в лицо. Олег ужаснулся: неужели выстрелит? Не рановато ли помирать?

— Нет, это ты ни с места, Верест, — хрипло проговорил Зубов. — Стой, не шевелись. Я ведь дурак, могу и пальнуть, мне сегодня можно. Пальчики разожми — во что ты там вцепился? Медленно вынь руку и больше не дергайся.

Ладно, поживем еще… Мозги кипели. Такое ощущение, что голову погрузили в бурлящий котел. Зубов сжимал рукоятку макарова, палец тянул спусковой крючок. Откуда у него пистолет? Это неважно. Зубов смотрел со злостью, придирчиво, тонкие циничные губы кривились в ядовитой усмешке. Он понимал, что попал в интересное положение, но, как ни странно, владел инициативой. Верест аккуратно вынул руку из-за пазухи, опустил вниз.

— Что будешь делать, Никита? — спросил Олег. — Долго не простоим — устанем. Стрелять ты не хочешь, и правильно. В этом случае тебя просто изрешетят. А так хоть суд переживешь. Дом окружен, тебе не вырваться. В подъезде наши люди. Давай по-хорошему, Никита. Ты же понимаешь, что значит «по-хорошему»?

— Заткнись, Верест, не беси меня, — процедил Зубов. — По-хорошему — это прострелить тебе башку. Все неймется, забыть не можешь свой позор? Реванш замаячил, да?

Ответить Верест не успел. Коля Стеценко уже спешил исправить свою ошибку. Пропустил «инвалида», не разобрался в ситуации, зато теперь сообразил, что наверху происходит что-то неладное. Он добрался до площадки третьего этажа, а дальше понесся вскачь, прыгая через ступени! Стрелять на поражение не стал: потом свои же голову оторвут! Трусом Коля точно не был. Но мог бы продуктивнее использовать голову.

Забегали глаза Зубова. Он выстрелил по скользящей в потолок. Уши заложило от грохота. Николай споткнулся, когда осталось преодолеть последние ступени. Зубов просто толкнул его, тот сорвался и покатился по ступеням. Верест не успел выхватить пистолет — в следующий миг ствол опять смотрел ему в лицо. Николай докатился до площадки третьего этажа, похоже, саданулся головой о стену — жалобно застонал. Ладно, хоть жив…

Ярость бурлила в голове, искала выход. Надо же быть таким идиотом! Стеценко явно выбыл из игры. Подъезд тревожно помалкивал. Граждане не спешили выяснять причину громких звуков. Зубов ядовито засмеялся:

— Не выходит каменный цветок, Данила-мастер? Ты пойми, Верест, может, ты и добьешься своего, но я же вас всех с собой заберу. А вообще, ты молодец: ума не приложу, как ты вышел на Иришку. О ней же не знал никто. И Галка не знала. И сама Иришка разболтать не могла, она же не дура. Да и влюблена в меня, как кошка, готова даже Родину за меня продать…

— Давай поговорим, Никита, — миролюбиво предложил Верест, делая шаг вниз. — Я понял, ты орешек крепкий, давай искать решение.

— Серьезно? — удивился Зубов. — А что, можем сойтись на компромиссе? Ну, трави, Верест, послушаем.

Ему не понравилось, что майор приблизился, — отступил. А вот теперь его не закрывали перила. Буров мог видеть предателя в узкий просвет. Зубов поздно понял свою ошибку. Засек наверху движение, но не успел убраться с линии огня. А Буров молодец, не порол горячку, в отличие от Николая!

Грохнул выстрел, за ним еще один — Зубов отпрыгнул, как ошпаренный, выпал пистолет из руки. Поднимать было некогда, Верест бросился вперед, спрыгнул на площадку. Счет шел на секунды, не до оружия в кобуре! Зубов зарычал, бросился в контратаку. Сцепились в жестком клинче, били друг друга как попало — кулаками, локтями. Олег ударил головой, попал в переносицу. Противник охнул, отпрянул, лопнула кожа на горбинке носа. Удару в челюсть ничто не препятствовало, и он удался на славу! Откинулась голова, брызнули слюни. Торжествуя, Верест собрался нанести последний удар. Но противник был верткий: внезапно вывернулся, нанес тяжелый удар под дых! А вот это Верест проморгал!

Сноп искр ударил из глаз, перехватило дыхание. Он согнулся крючком, схватился за стену. Сверху донесся грохот — прыгал по ступеням Буров. Это и спасло от полного поражения. Зубов кинулся вниз, не тратя время на завладение собственным оружием — все равно бы не успел. Перепрыгнул через скорчившегося на полу Стеценко — тот жалобно стонал, ощупывал голову. Верест бросился за ним — плевать на колики, потом с ними разберется! Но запнулся о брошенную трость, и… словно волной прибило к стене. Его подхватил скатившийся со ступеней Буров.

— Цел, командир? — Попутно поднял оброненный Зубовым пистолет: не оставлять же в подъезде.

— Нормально, Павел… Догоняй этого урода…

Буров умчался — тоже перепрыгнул через Николая. Теперь этот парень точно не вырастет! Ноги вроде несли, майор спускался, держась за перила.

— Боец, ты жив? — нагнулся он над «потерпевшим».

— Не знаю, товарищ майор… — прохрипел Николай. — Мне стена по башке ударила, я просто ничего не соображаю.

Можно подумать, раньше соображал! Ладно, жить будем. Крови на голове вроде не было. Верест, пошатываясь, побежал вниз.

На улице происходили не менее драматичные события. Зубов выбежал из подъезда, бросился вдоль дома. Словно чувствовал, паршивец, в какую сторону бежать. «Жигули» со второй группой стояли на другой стороне. И парни там соображали не очень оперативно. У тротуара напротив дома стояли легковушки граждан. Местных жителей почти не было, пустовала детская площадка — видно, всех распугали выстрелы.

Дом насчитывал пять или шесть подъездов, бежать Зубову пришлось далеко. Но он выкладывался. Слетела с головы шляпа, развевались полы плаща. Выбежал из подъезда капитан Буров, пустился вдогонку. Дважды выстрелил в воздух. Но Зубов даже ухом не повел.

Очнулись сотрудники в «Жигулях» — курильщики побросали сигареты, водитель запустил мотор. Они стояли далеко, у решетчатой больничной ограды, могли и не слышать выстрелов в подъезде. Машина криво вписалась в поворот, наехала на бордюр. Водитель сбросил газ. С обратной стороны во двор въезжал желтый «Москвич–408», ведомый пенсионером. Беглец с разбега бросился на капот, раскинув руки. Автолюбитель в ужасе дал по тормозам. Зубов кинулся, выволок за шиворот ошеломленного гражданина, отбросил в сторону. Сам запрыгнул на его место, захлопнул дверь.

Все произошло за считаные мгновения. Зубов сдавал задним ходом, при этом явно пережал газ — «Москвич» рывками вынесся в боковой проезд. Зубов особо не аккуратничал — повредил крыло о стену здания, чуть не наехал на несчастного пенсионера, который на коленях возился в луже.

В этот момент Верест выбежал из подъезда. Резь в животе была такая, словно вспарывали внутренности. Буров продолжал бежать, вел огонь по цели. Выстрелы отдавались в ушах, стряхивали с веток стаи синиц и воробьев. За спиной Бурова пронзительно засигналили коллеги, он перестал стрелять, отпрыгнул в сторону. «Жигули» промчались мимо.

Зубов переключил передачу, «Москвич» рванул вперед, скрылся за дебрями акации. Оперативники имели неплохие шансы его догнать. Но все испортил мусоровоз, въезжающий во двор. Он рычал, натужно вписывался в поворот. Грузовик заблокировал весь проезд! Водитель «Жигулей» затормозил в последний момент. А мужчина на мусоровозе и этого не сделал. Заскрежетало железо, перекосился бампер. Оперативники заорали, выпрыгивая из машины, замахали «корками». Водитель грузовика, белый как мел, растерянно моргал. Сообразив, включил заднюю передачу, но «Жигули» уже намотались на его радиаторную решетку, поволоклись следом. Схватился за голову незадачливый сотрудник, управлявший ведомственной машиной.

Это было надолго. Верест от злости кусал губы. Что за «неуловимый Джо»? Или работать окончательно разучились? Обернулся растерянный Буров, побежал обратно. Из подъезда вывалился, держась за голову, Коля Стеценко, у парня подгибались ноги.

— В машину, командир! — крикнул Буров. — Попробуем параллельно проехать! Я знаю эти кварталы, у меня тут первая жена жила!

Хоть какая-то польза от неудавшихся семейных отношений… Серая «копейка» стояла неподалеку, в одном ряду с личным автотранспортом граждан. Дважды повторять не пришлось. Дыхание барахлило, но желудок уже не рвался, как ветхий мешок. Загрузились одновременно — под задумчивым взором старушки из окна первого этажа.

— Подождите, возьмите меня… — жалобно запросился Коля Стеценко, ковыляя к машине.

— Да иди ты, — отмахнулся Буров. — Время только на тебя терять… Держись, Олег Константинович, поедем быстро. С этих дворов выезд лишь на одну дорогу — надеюсь, не упустим эту сволочь…

Он несся как угорелый. Сначала задним ходом — да так, что ветер свистел в ушах. Выезд в другую сторону все еще был блокирован. Пятился мусоровоз, водитель опергруппы удрученно разглядывал покалеченный бампер. Буров лихо вертел баранку, манипулировал рычагом. Выпрыгивали из-под колес кошки, дети и люди старшего возраста. Грозно лаяла и рвалась с поводка ошалевшая овчарка. Мелькали подворотни, узкие проезды. Пронеслась футбольная площадка, на которой подрастающее поколение гоняло мяч.

Зубов направлялся явно не на Кутузовский проспект, где его мог взять в оборот первый же гаишник. Проехали мимо школы, мимо кооперативных гаражей. На светофоре, слава богу, красный сигнал поменялся на зеленый, стоять почти не пришлось. Когда сворачивали, по третьей полосе, игнорируя загоревшийся красный, пронесся желтый «Москвич»!

— Это он! — возбудился Верест. — Две шестерки в номерном знаке! Давай за ним, Пашка, но так, чтобы не засек!

Буров довольно ухмылялся — все сделал, как обещал. Влившись в поток, он стал смещаться к третьей полосе. Желтый «Москвич» еще был виден, хотя их разделяло несколько машин.

«И каковы дальнейшие действия, товарищ майор?» — вертелось в голове.

Преступник понимает, что на больших дорогах ему не место, но уйти он должен как можно дальше. Про машину Бурова беглец не в курсе, считает, что ушел. Оторвется и попытается избавиться от приметного авто?

Буров чертыхнулся: приближался перекресток со сложным движением. Зубов не менял полосы, оставался на третьей. Тот ряд на перекрестке уходил влево или на разворот. «Москвич» уже стоял, мигал поворотником. Буров начал смещаться влево, но его не пропускали, возмущенно гудели: раньше надо было думать, гражданин! Остальные полосы бодро двигались прямо. Пришлось притереться к потрепанному микроавтобусу, водитель которого смотрел явно недружелюбно. На лбу Бурова не было написано, где он работает. Повезло, что на этом перекрестке не стояли инспекторы. Большинство машин уходили влево, и только желтый «Москвич» подался на разворот.

Замысел Зубова стал понятен: на следующем перекрестке, не оснащенном светофором, он сместился вправо и собрался повернуть, пропускал группу школьников. Откуда-то взялся громоздкий ГАЗ–51 с расхлябанным задним бортом — бесцеремонно влез перед капотом. Такого попробуй не пропусти. Глухо выругался Буров, но не бодаться же с этим чудовищем.

Проезжую часть, на которую они свернули, не баловали хорошим ремонтом. Асфальт растрескался, зияли дыры. Район был старый, явно под снос. Вереница двухэтажек сменилась складами, пошли бетонные заборы каких-то мастерских.

Грузовик тащился, как поврежденный, зла не хватало! Встречный транспорт не позволял обогнать. Наконец, он ушел вправо, впрочем, легче не стало. К вящей ярости обнаружили, что дорога впереди пуста! Желтый «Москвич» пропал! Вертели головами, гадко выражались. К черту куртуазные манеры! Буров надавил на газ. Дорожные колдобины тоже к черту! Машину затрясло.

Проехали чуть больше ста метров, Верест спохватился:

— Стой! — Буров послушно притормозил посреди проезжей части, вопросительно уставился на командира. — Сдай назад!

— А как я сдам? — озадачился капитан. — Посмотрите, какая дура в нас уперлась.

«Дура» оказалась устрашающим экскаватором с поднятым в транспортное положение ковшом.

— Да съезжай ты куда-нибудь!

Буров послушно съехал на обочину. Олег вывалился из машины, побежал назад, расстегивая кобуру под мышкой. Местность пересеченная, заброшенная, можно сказать «постиндустриальная». Перепрыгнул через канаву, наполненную грязью, подался к кустам за разобранной подстанцией. Померещилось что-то желтое за штабелями бетонных плит! Этот мирок будто вымер — ни одной живой души.

Верест вынул пистолет, передернул затвор. То, что Зубов безоружен, не больно-то успокаивало. Он подкрадывался к брошенной машине. Водительская дверь была распахнута, двигатель работал. Зубов не утруждал себя лишними движениями, каждая секунда была на счету. В салоне оказалось пусто. Где он? Две минуты прошло! Подбежал Буров с пистолетом.

— Черт, глазастый ты, командир. А я чуть не оконфузился…

И что ему с того? Зубова не было видно, голые кусты просматривались насквозь. За подстанцией открывался унылый пейзаж. Заброшенные кирпичные и бетонные строения, пустые глазницы оконных проемов. Эти фабрики еще при проклятом царизме строили, давно пора сносить… Обыскивать все это хозяйство можно было неделю. Даже подкрепление не вызвали! Но как? Личная машина Бурова не оснащалась средствами связи. Рассыпались, шли по буеракам, держа оружие наготове, заглядывали за груды металлолома. Зубов, если не дурак, имея фору, давно убежал. Зачем ему отсиживаться в этом дерьме? За цехами проходила старая бетонная дорога, топорщились кустарники, какие-то мусорные отвалы. Беги в любую сторону.

— Бесполезно, командир, — разочарованно проворчал капитан, отбрасывая ногой какие-то ржавые шестерни. — Обвел он нас вокруг пальца. Во всесоюзный розыск надо объявлять. У любовницы он теперь точно не появится.

Но Верест не сдавался: перебежал дорогу, заметался между «курганами». Забрался на бетонную постройку, осмотрел окрестности. Может, где-нибудь мелькнет ненавистная фигура? Фиаско было просто убивающим. Так четко, благодаря Галине, выяснить место «залегания» преступника — и так бездарно провести захват!

— Ладно, сегодня мы Зубову продули, — признал Верест, спрыгивая с аварийной лестницы, — но будь я проклят, если не дожму этого вурдалака. Где он теперь будет отсиживаться? Кто из знакомых или бывших друзей, находясь в своем уме, пустит его к себе?

— Да как сказать, — пожал плечами капитан. — Кто не знает, что он в розыске, тот и пустит. Мы же не афишируем, кто такой Зубов? По радио и телевидению не рассказываем, в газетах не пишем. А я бы еще его кураторов из посольства вспомнил — там не один Бейли.

— Успокоил, спасибо, — огрызнулся Верест. — Ладно, поехали в управление получать заслуженные награды.

Генерал Неделин был вылитый Зевс-громовержец — метал молнии и обидные слова. В целом Виктор Афанасьевич был прав. Как можно упустить преступника в замкнутом подъезде, имея достаточное количество сил?! Как можно дать ему уйти во дворе, имея две машины для преследования?! И не надо тут мямлить про нелепое стечение обстоятельств, сыгравших преступнику на руку! Предсказывать надо непредсказуемые обстоятельства! Чему вас, бездельников, только жизнь учит? Всем за работу, найти изменника Родины за два дня, иначе сами такими станете!

На поиски Зубова бросили основательные силы — вплоть до участковых и оперативников МВД. Те, в свою очередь, подключили внештатных агентов, проще говоря — осведомителей и стукачей: алкашей, бывших зэков, имеющих причины сотрудничать с милицией. Фотографии злоумышленника были у каждого постового. Отличившимся обещали невиданное поощрение. Секретность уже не играла роли, приносила только вред.

Теневая деятельность дипмиссий западных стран была взята под строгий учет. О дополнительных мерах на транспорте и говорить нечего. Чекисты мрачно шутили: Зубова не поймают, но столько всего интересного вскроется…

Колю Стеценко доставили в больницу, но долго он там не продержался. «Жить будет, — констатировали врачи, — но если еще раз получит, то недолго». Сотрясение мозга оказалось средней тяжести, а череп и вовсе не пострадал. Своей вины Стеценко не скрывал. Но кто же знал, что этот инвалид с тросточкой — опасный преступник? Так кряхтел, еле передвигался. А то, что шляпу на глаза надвинул, Николая почему-то не смутило.

В недрах ПГУ была спешно сформирована комиссия, занявшаяся расследованием вопиющего факта: почему в числе самых информированных работников управления оказался «крот»? Коллег Зубова опрашивали с особой тщательностью. Они искренне недоумевали: это что-то из разряда ненаучной фантастики! Человек, конечно, сложный, характер — тот еще, но чтобы продать Родину? Коммунист, несгибаемый ленинец, человек, всей душой преданный партии, — и пойти на такое? Дежурные характеристики следователи пропускали мимо ушей. Им бы еще характеристику с места работы показали!

Тема сообщников оставалась открытой, но, скорее всего, сообщников у Зубова не было. Во всяком случае, по месту работы.

Поиски по горячим следам результата не принесли. Поисковые группы обследовали окрестности «постиндустриальной» зоны. В развалинах нашли плащ и шляпу. Дали понюхать поисковой собаке. Овчарка резво взяла след, добежала до дороги и озадаченно встала. Номер машины, на которой уехал Зубов, животное сообщить не могло.

Ангус Бейли на допросе все решительно отрицал, завел заезженную пластинку о «кознях кровавого КГБ», о грандиозном международном скандале, до которого остался ровно один допрос. Он сообщит своему руководству, сообщит во все мировые СМИ, известные своей объективностью и непредвзятостью. На вопрос: «А такие правда существуют?» — американец демонстративно смеялся, после чего предложил сравнить западные средства массовой информации с советскими — в которых, по его мнению, нет даже намека на правдивость. Он готов подтвердить под присягой: в шпионской деятельности не участвует, никакого полковника Зубова не знает.

Перед иностранцем разложили снимки, на которых была запечатлена его встреча с предателем. Бейли равнодушно пожимал плечами: технический прогресс на месте не стоит. И даже Советам, несмотря на их отсталость, под силу сделать монтаж. Возможно, он когда-то и отдыхал в парке, имел ничего не значащую беседу с незнакомым мужчиной. Что такого? Он любит говорить о погоде, о природе, о прекрасном городе Москве, который, к сожалению, находится в Советском Союзе, а не в другой стране.

Он просто издевался, памятуя о своей безнаказанности! Чего ему бояться? Тяжких преступлений на территории СССР он не совершал, никого не убил, мужеложством не занимался.

Скандал был действительно ни к чему. Под хельсинкскими договоренностями о правах человека стояла подпись и советского представителя.

В телефонном звонке иностранцу не отказали. Примчались возмущенные люди из заокеанского посольства, стали говорить те же слова — о скандале, о том, что мировое сообщество такого не потерпит.

Бейли объявили персоной нон грата и повелели ему в течение суток убраться из страны. От этого, в принципе, ничего не менялось.

— Неправда, Олег Константинович, — яростно возражал Буров, — теперь все поменялось, проделана большая работа. Преступник хоть и не пойман, но уже никогда не причинит вред своей стране. Наши секреты могут спать спокойно. И Бейли не будет шнырять по Москве. Как ни крути, это победа. А Зубова мы поймаем, дайте только срок.

Прошел день, за ним еще два. О Зубове не было вестей. Контроль на транспортных узлах сохранялся, работали спецы и сексоты. Верест подключил к работе архивистов — возникло сильное желание узнать, не обнаружится ли в биографии Зубова что-то интересное.

Любовницу Ирину Любавину задержали еще два дня назад. Блондинка была эффектная, но на допросе в КГБ полностью расклеилась, даже не пыталась изображать из себя пионерку-героиню. Дрожала, хлюпала носом. Она ни в чем не виновата, преступлений не совершала, честно трудится на ниве советской торговли.

Чекисты прятали ухмылки, оставив за скобками резонный вопрос: возможно ли честно трудиться на ниве советской торговли?

Завести роман с женатым мужчиной — разве уголовное преступление? В некоторых странах — да, но мы живем не в некоторой, а в самой прогрессивной стране мира! Конечно, знала, что Зубов женат, даже знала, что работает в органах — по административно-хозяйственной, кажется, линии. Сама не замужем, добропорядочный член общества, в торговом институте возглавляла комсомольскую организацию потока. Чиста, как новорожденный младенец! Посмотрите, разве в ее квартире много дорогих вещей? Следователи снова прятали ухмылки.

Познакомились случайно, Зубов очаровал Ирину. Щедрый, мужественный, орел, а не мужчина. Да, была жена, но ведь не дети же? Проблему с женой он обещал решить в самое ближайшее время, а затем планировали жить долго и счастливо. Встречались пару раз в неделю. И с каждой такой встречей Ирина прилипала к Зубову все сильнее. Возникала зависимость.

Пару дней назад он позвонил ей на работу. Коллеги подозвали Ирину к телефону. Голос у него был какой-то севший. Но говорил он о приятных для Ирины вещах. Не будет ли она возражать, если на неделю-другую он переселится к ней? Повздорил, мол, с женой, все такое. Пока без вещей, но скоро их перевезет. А там, глядишь, и квартиру с бывшей женой разделят, заживем как белые люди. Еще бы Ирина возражала! Да она на седьмом небе была от счастья!

Через полчаса Зубов прибыл за ключами. Внутрь не заходил, встретились на крыльце конторы. Вроде улыбался, но был какой-то серый. Ирина этого не замечала. Она просто порхала. Кое-как дождалась конца рабочего дня, побежала домой. А там — никакого Зубова, лишь серьезные люди с красными «корочками»… Как обухом по голове! Потрясение было такое, что жить не хотелось. Она, ей-богу, ни в чем не участвовала, ее бессовестно использовали!

История была прозрачной, как родниковая вода. Ирина Николаевна влипла по самые уши. А хотела простого женского счастья — пусть и за счет других. Но в любви такое бывает: кто первый подсуетился — тот и выиграл. Предъявлять ей было нечего. Женщину тщательно допросили: о привычках Зубова, о чем откровенничал в минуты расслабления. Не срывалось ли с губ что-то интересное. Нет, увы, не могла она вспомнить что-то подобное. С гражданки Любавиной взяли подписку о невыезде и отпустили с миром. Впрочем, наблюдение оставили.

Гражданку Зубову Галину Семеновну также не оставляли в покое. У дома дежурила машина, фиксировались все перемещения. Далеко она, впрочем, не ходила. Однажды вышла в булочную, еще раз — просто посидела во дворе, тоскливо глядя на снующих вокруг нее голубей. За текущую неделю ее дважды вызывали на допрос. Бледную Галину Семеновну выводили из подъезда, усаживали в машину и увозили. Местные старушки выворачивали шеи, а когда машина скрывалась, горячо обсуждали последние события. Какие-то сплетни циркулировали по округе, обрастая полными нелепицами. После допроса Галину Семеновну отпускали. До дома она добиралась самостоятельно, не такой уж крюк. Приходила уставшая, отрешенная, никого вокруг не замечала. Едва скрывалась в подъезде, старушки снова вступали в жаркую дискуссию…

Назревал тупик. Зубов исчез. В Подмосковье также не объявлялся. Как и в соседних областях. Советско-финская граница была на замке. Товарищи в Ленинграде держали вопрос на контроле. Теоретически он мог просочиться куда угодно, но фактически — вряд ли. Работали все силовые структуры — по крайней мере, европейской части страны.

Минуло десять дней. Подвижек не наблюдалось. Но ложные сообщения шли потоком. То в одной части столицы, то в другой видели похожего человека. Выслеживали, брали, по итогам проверки отпускали.

Так минуло почти две недели. Верест мрачно смотрел на отрывной календарь. 1 сентября 1977 года, четверг. День знаний — к сожалению, у других. Лично у него знаний не прибавлялось. День весьма противоречивый, вроде праздник — для бесчисленной армии школьников, студентов, учащихся ПТУ и техникумов. Но с другой стороны — снова зубрежка, подневольная жизнь, двойки и тройки в классном журнале, комсомольские и пионерские собрания, а до следующего лета — как пешком до Южного полюса… Вроде лето продолжалось, природа зеленела, но уже чувствовалось приближение осени: вечерами холодало, проникали в столицу беспокоящие ветра.

— Двенадцать дней назад нас должны были уволить, — печально заметил капитан Буров. — Помнишь, Олег Константинович, Неделин два дня отпускал на поимку. Так и не найден этот наш… как там его, Сайрус…

— Да хоть Майвус, — буркнул Верест. — Зубов его фамилия, и никак иначе. А что до увольнения с позором — так это не заржавеет. Зубов должен быть пойман. Не мог он далеко уйти, здесь он, я чую. Держат его друзья-приятели, от которых он получает весточки. Уедет в провинцию — останется совсем один. Имеются версии, товарищи офицеры, где он может прятаться?

— Документы поменял, — предложил версию Коля Стеценко. — Он просто обязан был сделать себе подложные документы — на всякий, как говорится, случай.

— Рожу тоже поменял? — фыркнул Верест.

— В больнице, например, лежит, — подкинул более разумную версию Буров. — Дорогу переходил, машина сбила, лежит в коме. А мы тут с ног сбиваемся.

— Мимо, — поморщился Верест, — больницы проверили. Лица без документов или без памяти имеются, но это другие лица. Еще версии?

— Убит своими иностранными кураторами, — заявил Стеценко. Он сегодня просто фонтанировал идеями. — Зубов стал для них бесполезной фигурой. Больше вреда, чем пользы.

— Снова мимо, Николай. Неопознанных трупов в стране достаточно. Лица не те. А если лица обезображены, то расхождения с ростом, весом, комплекцией.

— Труп могли закопать, — настаивал на своем Николай. — Скажем, на свалке. Или в лесу. А еще лучше — сжечь, чтобы вообще никаких следов. Вариантов бесчисленное множество, товарищ майор.

— То есть мы забываем, что Зубов не дурак, верно? А он умен, хитер, изворотлив и просчитывает каждый шаг своих оппонентов. Не думаю, что он позволит просто так себя ликвидировать. Да и нужен ли кураторам его труп? Лично я в этом сомневаюсь. Даже в проваленном виде Зубов способен принести пользу. Он ведь — вместилище ценных знаний. Сомневаюсь, что он поделился с хозяевами всем объемом имеющейся информации. Такие люди никогда не разбазаривают козыри, думают о будущем.

— Да все проще, — сказал Буров. — В первый же день после побега связался по телефону с одним из резервных контактов. Американцы уже знали, что случилось с Бейли. Приняли упредительные меры, пока мы раскачивались. Зубова просто вывезли из страны. Дипломатическим багажом, в коробке для посольской почты — как угодно. Помните огромные цинковые контейнеры? Устаревает оборудование — кондиционеры, например, или генераторы, — их не выбрасывают на свалку, чтобы мы не разобрали и не посмотрели, что там внутри, а пакуют в эти контейнеры, вывозят в США и там утилизируют. Вот в таком гробу и вывезли, помяни мое слово. Ах, прости, — вспомнил Буров. — У тебя же чуйка. Здесь он, паршивец, рядом с нами. Тогда элементарно. Дом под снос, заброшенная квартира. За продуктами ходит на местный базарчик, меняя внешность. Очки, фальшивые усы. Такие расселенные дома могут годами стоять. Скажешь, что все проверили? Не поверю. Или просто резервная квартира, о которой он позаботился заранее, где-нибудь на окраине. Квартиросъемщики, скажем, уехали в длительную командировку, участковый не приходит. Схема та же: базарчик, усы, очки. Или набери продуктов впрок и сиди, как медведь…

— Зачем? — перебил Верест.

— Что «зачем»? — не понял Буров.

— Зачем сидеть, как медведь? Ну, месяц просидишь, ладно. Что потом?

— Откуда я знаю, — смутился Буров. — Суп с котом. Поиски утихнут, дело закроют за неимением основного действующего лица. Главное — опасное время пересидеть.

От разговора осталось неясное послевкусие. Словно коснулись чего-то важного, но не отдали этому отчет, пробежали мимо.

На следующий день Олег в одиночку навестил Галину Семеновну Зубову. В машине во дворе скучали сотрудники Седьмого управления, дверь в квартиру какие-то местные «подпольщики» облили краской. Похоже, слухи ходили, близкие к правде. Женщина долго не открывала, словно раздумывала, стоит ли это делать. В итоге приоткрыла. Из полутьмы квартиры смотрели грустные глаза.

— Какая честь — сам товарищ Верест… — она глубоко вздохнула. — Знаете, Олег Константинович, меня уже трижды допрашивали, и каждый раз это были разные люди. Боюсь, четвертого допроса я не переживу.

— Все в порядке, Галина, я с миром.

— Ладно, входи. — Она впустила визитера в квартиру, высунулась в подъезд, огляделась, после чего быстро закрыла дверь.

— Кто дверь покрасил? — спросил Верест.

— Не знаю, — пожала плечами Галина, — народные мстители какие-то. Подозрения есть, но это не точно. Ладно хоть не убивают, «темную» не устраивают в подворотне… Жильцы косятся, продавщица в булочной перестала узнавать… Не обращай внимания, все нормально. Проходи в комнату.

Спиртным не пахло — уже хорошо. В комоде были выдвинуты ящики, на кушетке валялись пачки старых фотографий, фотоальбомы. Тут же мусорная корзина с рваными бумагами. Галина словно застеснялась, сгребла все в кучу, стала заталкивать в ящики.

— Ностальгируешь? — предположил Верест.

— Есть немного. В основном избавляюсь от старого мусора. Представляешь, еще совсем недавно нашла два твоих снимка двадцатилетней давности. Ты там в форме… и без. Потом смотрю — пропали. И Зубов ходит такой, ухмыляется. И на кухне горелым пахнет… Жаль, ты там отлично вышел. Знаешь, я часто вспоминаю то время…

— Ты сама так решила, — перебил Верест. — Не без помощи Никиты, но, в принципе, сама. Он ведь на аркане тебя в ЗАГС не тащил? Побольше проницательности, и все бы было по-другому. Так красиво бы не жила, но и не пришлось бы так больно падать. Прости, я все-таки с миром. Чаем угостишь?

— Да, конечно…

Она окончательно угасла. Ее ничто не интересовало. Ходила, как тень, в симпатичном домашнем платье, машинально что-то делала. Глаза ввалились, вокруг них появилась синева.

Галина налила чай в фарфоровые чашки, достала из буфета вазу с печеньем и конфетами «Буревестник». Даже не спрашивала, зачем он явился. Явно не за тем, чтобы возобновить прерванные восемнадцать лет назад отношения. Олег сидел напротив, делал вид, что это неофициальный визит. Болтал какую-то чушь — о погоде, о том, что в Москве стало трудно проехать через центр: машин становится все больше (растет благосостояние народных масс), что коммунальщики перекрывают движение и копают ямы перед началом осеннего сезона — как будто лета им мало. Галина оттаивала, печально улыбалась.

— Сам-то как живешь, Олежка? Никита никогда о тебе не рассказывал.

Верест отвечал как есть, скрывать нечего. Ребенок на Сахалине, со второй женой разбежались через год совместной жизни. Ее чем-то не устраивал график его работы. Родители тихо скончались, осталась небольшая квартира на улице Кибальчича, где он и коротает свои редкие свободные часы. В романтических отношениях не состоял уже полгода. Хотя иногда заходит соседка со второго этажа и наутро не может вспомнить, зачем заходила — то ли за хлебом, то ли за спичками. Последнее он говорить не стал.

Галина понемногу оживала, сбегала на кухню за чайником, добавила кипятка в чашки. Про спиртное не заикалась, и это было положительное явление.

— Ладно, говори, зачем пришел. Ясно, что не чай пить и на меня смотреть. Рабочий день еще не кончился.

— Просто поговорить, Галина. Может, вспомнишь, с кем общался Никита, с кем водил знакомства. Подумай хорошенько, может, видела, кто к нему приходил. Какие-нибудь письма, телеграммы, телефонные звонки. Пусть даже что-то незначительное, по твоему мнению. Друзей у вас не было, это я уже понял, но ведь кто-то же был, невозможно жить в вакууме…

— Найти его не можете? — поежилась Галина.

— Не можем, — признался Верест. — Бросили все силы, а результата — ноль. Можешь рассказывать, не опасаясь, он уже ничего тебе не сделает.

— Да он и раньше ничего мне не делал, — вздохнула Галина и задумалась. — Ну, одного из своих телефонных абонентов он называл Сашей, другого Дмитрием Ивановичем, третьего… нет, не помню. В Новый год кто-то приходил, Никита шептался с ним на лестнице, потом отшучивался: Дед Мороз, только пьяный был, подарки дети отобрали, посохом отбивался, да потерял где-то… Голос был мужской, я еще удивилась: зачем шептаться-то? Да ерунда это все, — поморщилась Галина, — не поможет тебе никак.

Верест не настаивал, пусть спокойно вспоминает. Тянул чай, закусывал печеньем. Задавал наводящие вопросы: вдруг что-то проскочит?

— Несколько лет назад нижние соседи заходили в гости, — вспоминала Галина. — Примерно нашего возраста, только у них сын был. Какой-то милицейский начальник среднего пошиба, жена — домохозяйка. Выпивали пару раз, я пирог пекла. Мы у них однажды были. Вадим хвастался иностранным телевизором. Никита восторга от общения не проявлял, но терпел. Потом эти двое развелись, квартиру разменяли. Надя плакала, что Вадим такая сволочь, бабу новую себе завел, а она его так любила… Больше о них не слышала ничего, даже фамилии не знаю, правда…

Еще знакомые были — Алексей Степанович и Зоя Александровна. Ушаковы их фамилия. Он вторым секретарем Гагаринского райкома трудился, а она… не помню, хоть убей. Никита Алексею какую-то услугу оказал, тот остался признателен. Хорошая была семья, веселая. Алексей так и светился позитивом. Приглашали нас в свой загородный дом под Коломной — долго ехали, но не пожалели. Потом еще несколько раз встречались, в Большой театр ходили, Никита там весь извелся… Жалко, Алексея перевели в Краснодарский край, уехал с семьей.

Депутат еще мелькал, Рыльченко его фамилия. У них по даче общие дела возникли — болото залезло на наши участки, пришлось коммунальные службы подключать, чтобы технику дали. Неприятный был тип, смеялся так противно… Еще Сережа Латышевский, хороший знакомый, не сказать, что друг семьи, но приезжал в гости — с цветами и коньяком. У него с ведомством Никиты были общие дела. Сережа по медицинской линии, когда-то работал хирургом в реанимации, затем стал пластическим хирургом, клиника у него на базе Четырнадцатой городской больницы, операции проводит — ринопластика, все такое. Мы до знакомства с Латышевским даже не знали, что в нашей стране такое возможно. Никита еще подкалывал: «Может, носик тебе подправим, дорогая, что-нибудь еще?»

А, еще был один абсолютно несносный тип: Додик Мазуркевич, директор галереи современного искусства в Свешниковом переулке. Откуда он взялся, я совершенно не помню. Но это просто ходячая пошлость, хоть и член партии. Казалось бы, где Никита и где искусство, тем более современное. Но любил он такие штучки — чтобы и непонятно, но и чтобы ничего антисоветского…

— Подожди, — вышел из задумчивости Верест. — Ты о чем сейчас говорила?

— А о чем я говорила? — растерялась Галина.

— Ну, вспомни, ты же о чем-то говорила…

— Додик Мазуркевич, галерея «современного, мать его, искусства» — как выражался Никита…

— Нет, до этого.

— М-м… Сережа Латышевский, пластический хирург…

— Подробнее.

— Да я ничего особо и не знаю… На Западе пластическая хирургия — дело обычное, люди за деньги исправляют недостатки в лице… ну или считают, что у них есть недостатки. Нос там кривой, уши торчат… Медики давно научились работать с человеческим лицом, да и с телом. Но у нас же все не так, — вздохнула Галина. — Советский человек прекрасен, и менять его незачем. И неважно, о чем там мечтают женщины или мужчины с обезображенными на пожаре или в аварии лицами. Но вроде и у нас начинают понимать, что это не только блажь.

Латышевский несколько лет носился со своей идеей, стучался во все кабинеты. Нет и еще раз нет, советской медицине такое не нужно. А потом ваш Комитет заинтересовался. Ведь хорошая идея. Думаю, где-то в это время Никита с Сережей и стали хорошими знакомыми. Может, Никита протолкнул эту идею в верхах, настаивая на чисто прикладном характере… Ну ты понимаешь. Сам он в этом никогда не признавался. Но мне кажется, Латышевский остался ему благодарен. Под клинику выделили часть здания, набрали хирургов-энтузиастов, прочий персонал. А после того, как сделали ринопластику супруге главы Кировского райисполкома, от клиники отстала вся наша медицинская бюрократия. Работают спокойно, никто не мешает, иногда выполняют заказы Комитета. Но знаешь, Олег, я не больно-то в теме.

Чем-то определенно повеяло, почувствовалось легкое возбуждение. Еще не открытие, но уже предвестие открытия.

— А почему это тебя заинтересовало? — напряглась Галина.

— Да нет, не обращай внимания, — отмахнулся Верест. — То есть с доктором Латышевским у твоего мужа доверительные отношения?

— Думаю, да, — предположила Галина. — Если он действительно обязан Никите. Но мы уже так давно не видели Сережу, он страшно занятой человек.

— Ну понятно, — кивнул Верест. — Так что ты там начала про Додика?

С пластической хирургией в стране победившего социализма сложилось, мягко говоря, не очень. Так называемые эстетические операции проводились лишь узкому кругу пациентов, главным образом женщинам — родственницам представителей партийных и хозяйственных элит. За операции платили — что несколько противоречило постулату о бесплатной советской медицине.

— Версия интересная, товарищ майор, — задумчиво изрек капитан Буров. — Но несколько завиральная, не находишь? Ты просил — я навел справки. Шум не поднимал. Клиника находится в отдельно стоящем здании на территории Четырнадцатой больницы на улице Кораблестроителей. Район, достаточно отдаленный от центра. Главный врач — доктор Глазов, кстати, родственник председателя Моссовета. Латышевский Сергей Николаевич — его заместитель, пользуется полным доверием руководства и фактически решает все вопросы в клинике.

В лечебнице есть несколько закрытых боксов, куда ограничен доступ даже персоналу. Это наша, так сказать, епархия — ну, ты понимаешь. Не поучаствуй Комитет в решении вопроса, никакой бы клиники не было. Минздрав всегда был против: не нужно нам такое, излишество для советского человека. Государство, кстати, и не финансировало эту, с позволения сказать, индустрию, начало лишь недавно. Деньги выделяются скромные. На пластического хирурга у нас не учат — ну, нет официально такой специальности. Есть энтузиасты, преодолевающие трудности. Базовые знания отсутствуют, инструмент для проведения операций конструируют сами — промышленность его не выпускает. Операции проводят специалисты совершенно других специальностей. Ну, как бы тебе объяснить… Нужно женщине откачать жир или, скажем, увеличить грудь — приглашаются хирурги общей практики. Шея, скажем, не похожа на лебединую, с лицом что-то не в порядке — зовут стоматологов, то есть людей, занимающихся другими вещами. Проблемы с глазами решают окулисты, нос подделать — за дело берется оториноларинголог…

— Попрошу не выражаться, — проворчал Верест.

— Ну хорошо, ЛОР, — хмыкнул Буров, — ухо-горло-нос, так понятнее?

— Что еще собрал по клинике? Чем они там занимаются? Их Первое управление курирует?

— Первое. Но я как-то, знаешь, не эксперт. Это Латышевский с Глазовым с ними шепчутся, а остальные лишь по струнке ходят. Пациентам приходится платить — возмутительно, но факт. Причем выкладывают немалые деньги, а результат, сам понимаешь, не гарантирован. Есть ряд операций, которые выполняются бесплатно — по медицинским показаниям. Их субсидирует государство. Скажем, лицо обезображено после автомобильной аварии или есть ярко выраженный врожденный дефект.

А вот за красоту или вторую молодость приходится платить. Хочешь омолодиться или, допустим, челюсть подправить — занимаешь очередь. Сначала первичный осмотр специалиста. Если не отговорит — записываешься на операцию. А ждать ее можно месяцами, если ты, конечно, не родственник крупной шишки. Даже если так — все равно долго, возможности клиники ограничены, врачей мало. Так что даже богатые терпят. Список проводимых операций примерно следующий: откачивание излишков жира, в основном с живота, называется липосакцией; блефаропластика — коррекция возрастных изменений, в основном подтяжка кожи. Ринопластика — операции, связанные с носом и всем, что его окружает. Исправление формы ушей, удаление второго подбородка…

— Просто внешность человека могут поменять? — перебил Олег.

Буров споткнулся:

— Разумеется, товарищ майор. Зачем бы тогда нашей конторе поддерживать эту клинику? Именно по нашему заказу подобные операции и проводятся. Например, ЦРУ преследует по всему земному шару видного прогрессивного деятеля из какой-нибудь латиноамериканской страны…

— Ладно, не продолжай. То есть изменение лица вполне реально?

— Думаю, да… Вряд ли по окончании это будет совершенно другой человек, что-то от предыдущего все равно останется. Но если столкнетесь на улице, не узнаете. Нос другой, уши другие, а форма щек и скул и вовсе меняет внешность…

Неприятный холодок пробежал по позвоночнику.

— Сколько времени занимает проведение операции и последующее восстановление?

— Вы так спрашиваете, Олег Константинович, словно у меня есть диплом, — упрекнул Буров. — Сама операция занимает несколько часов, а потом уж… Если без осложнений — может, неделя. Или две — откуда мне знать?

Идея по-прежнему казалась надуманной, но вдруг это никакая не фантастика? Поддельные документы у Зубова, безусловно, есть, но какой с них навар, если его лицо есть у каждого встречного постового? Но вот если это другое лицо…

Становилось откровенно нехорошо. Почему бы нет? Зубова ищут по всей столице, а он отлеживается в закрытом боксе у своего дружка, и никому не приходит в голову туда войти, потому что лавочка под кураторством КГБ! Перевернутый мир какой-то… Но шум поднимать не стоило. Проявишь инициативу — так огребешь, что мало не покажется…

Генералу Неделину пока не докладывали, действовали самостоятельно, на свой страх и риск. Уже к вечеру текущего дня Буров докладывал: есть первые результаты. Его тесть — не последний человек в горздраве, специализируется на проверках лечебных учреждений. Человек волевой, решительный, на дух не выносит злоупотреблений, особенно нецелевой растраты дефицитных лекарственных препаратов. И ему безразлично, какая контора контролирует то или иное учреждение. Человек до одури принципиальный. Если тестя хорошенько обработать…

Пока не обработали, клинику на улице Кораблестроителей взяли под наблюдение. Внутрь не лезли, это могло обернуться неприятностями. Информация не задерживалась. Клиника работает в штатном режиме. Вчера проводили сложную операцию по удалению жировой массы некой Анастасии Мищенко — обычной советской гражданке (если игнорировать, что ее дядя является одним из заместителей начальника Генштаба Вооруженных сил СССР). Операция проходила трудно, но закончилась успешно. «Больная» восстанавливается в палате для особо значимых персон. На очереди ринопластика: супруге крупного чиновника из Минобразования надоело ходить с крючковатым носом. Проводить больше одной операции в день мощности клиники не позволяют.

Закрытые боксы в данный момент пустуют. Но еще недавно в одном из них лежал пациент. Выписался позавчера. Какой-то «узник замка Иф», никто толком не видел его лица — ни до, ни после операции. Доктор Латышевский сам его привез, поместил в закрытое отделение, лично проводил подготовку к операции. Доктору Глазову и прочим коллегам объяснил, что дело чрезвычайно секретное, заказ КГБ, в курсе лишь несколько человек с площади Дзержинского. Подобное уже происходило, поэтому никто не удивился. Излишним любопытством персонал не страдал — люди дорожили своими рабочими местами.

Доктор лично оперировал пациента, затем навещал его дважды в день, проводил осмотр, менял повязки. Персонал доставлял еду, медсестра делала уколы, но что эти люди видели? Забинтованную голову с дырками? Документацию Латышевский тоже оформлял сам, заверил Глазова, что все отправил по назначению. Глазов любопытства не проявлял: у главврача хватало дел.

Как увозили пациента, видели немногие. Заднее крыльцо, машина ко входу, этим также занимался доктор Латышевский.

— Вашу мать… — Верест схватился за голову.

— Подожди, Олег Константинович, — заторопился Буров. — Еще ничего не ясно. Звучит, конечно, складно, но ведь это может быть совсем другой человек. Он мог реально выполнять заказ Комитета, ты ведь знаешь, какая у нас повсюду секретность. А если Латышевский оперировал Зубова, то возникает вопрос: почему он согласился? И на какие шиши банкет? Большими друзьями они не были. И доктор сразу должен был понять, что дело нечисто. Но нет, согласился, все провел в одиночку, что, кстати, невероятно сложно, прекрасно зная, что правда рано или поздно откроется и он не только полетит с работы, но и сядет надолго. Зачем это нужно Латышевскому?

— Да какая разница! — нервничал Верест. — Тот же шантаж — Зубов знал про Латышевского нечто такое, что знать не следовало. Или предложил такую сумму, что доктор не смог отказаться. Есть и третий вариант: что мы знаем о политических предпочтениях Латышевского? А вдруг он махровый антисоветчик и это обусловило принятие решения? Ну так, в качестве бреда, почему нет? К черту осторожность, Павел, нужно срочно допросить Латышевского! Едем в клинику.

— Тут такое дело, Олег Константинович, — Буров замялся, — Латышевский второй день числится в отпуске…

— Совпадение, да? — злобно зашипел Верест. — Пациента выписывают, в тот же день врач, проводивший операцию, спешно собирается в отпуск… Адрес Латышевского, надеюсь, известен?

Доктор проживал в добротном доме вблизи парка Горького. Практически под окнами протекала Москва-река. Во дворе было тихо, старушки настороженно взирали на высадившихся из серой «Волги» людей. Колю Стеценко оставили внизу. Олег съязвил:

— На этот раз все сделаешь правильно или понравилось?

В квартире на звонок никто не реагировал. Звонили долго, настойчиво, пока из квартиры напротив не вылезла соседка — бодрая, но уже на пенсии — и не высказалась в духе героини нового телефильма «Ирония судьбы»: мол, если никто не открывает, значит, никого нет дома?

— Вы поднимаете столько шума, молодые люди, как вам не стыдно? Представьтесь, пожалуйста.

Верест представился, показал удостоверение. У пенсионерки на макушке покоились очки. Она опустила их на переносицу, внимательно изучила документ. Тщательно сверила фотографию с оригиналом. Буров, стоящий рядом, насилу сдерживал улыбку.

— Понятно, — деловито кивнула пенсионерка. — Вам, конечно же, нужен Сергей Николаевич? Подождите, — она нахмурилась, — а он что…

— Все в порядке, гражданка, — заверил ее Верест. — Это обычные рабочие контакты, не терпящие отлагательств. Вы знаете, где он? На работе сказали, что Сергей Николаевич взял отпуск.

— Взял, — согласилась старушка. — Ищите его на даче, молодые люди. Вчера уехал, — повествовала соседка, — вместе с супругой и двумя сумками. Ольга Васильевна еще смеялась: мол, наконец-то дожила до того дня, когда ее муж взял отпуск. Теперь можно и на дачу — поживут там недельку, пока погода позволяет. Лучше бы на море — в какую-нибудь Пицунду или Коктебель, но ладно, согласна и на дачу.

Сергей Николаевич при этом украдкой усмехался, но не возражал. Соседке показалось, что он немного озабочен. В окно она видела, как супруги уехали на личном автомобиле марки «Жигули».

— А где у них дача, если позволите? — вежливо спросил Верест.

— Пойдем, я знаю, — глухо буркнул Буров.

— А ты неплохо подготовился, — оценил Верест, когда они садились в машину. — Не думай, что я это не ценю. Когда меня попросят с работы за несоответствие занимаемой должности, буду рекомендовать на свое место твою кандидатуру.

— Я понял, командир, буду с нетерпением ждать этого дня. У Латышевского дача в Бирюлино, это по Варшавке. Улица Кубовая, двадцать четыре.

— А мы, вообще, куда? — подал голос Коля Стеценко.

До нужного места добрались за полтора часа — долго плелись на выезде из Москвы. Как всегда некстати, пошел дождь — молотил по стеклам, размывал землю. Небо потемнело, в отдалении грохотал гром. Водители в нетерпении гудели у отключившегося светофора, кто-то сдавал в переулки, искал объездные пути. На загородной трассе дождь не прекращался. Машины не разгонялись по скользкой дороге.

Когда въезжали в дачное товарищество «Тополек», дождь внезапно прекратился, небо местами посветлело. Здешние дороги мостили щебенкой — ехать по ней было противно, но хоть не по грязи. Дачные участки и их обитатели прятались за кустами сирени и акации.

На всякий случай приготовили оружие. Звонок на калитке отсутствовал, сама калитка открывалась легким нажатием на крючок. Замок имелся, но сегодня запереться забыли. Какая-то сухость вдруг возникла в горле — кто сказал, что все пройдет легко и гладко?

— Эй, хозяева! — Верест заглянул в калитку. — Есть кто живой?

За воротцами стояли сиреневые «Жигули». Хозяева не отзывались. На участке никто не работал, да это и неудивительно. На четырех сотках произрастала растительность — в основном неухоженная. Свободные от посадок участки заросли сорняками. Бочки, украшающие подступы к дому, до краев наполняла вода. Между бочками валялась пустая лейка. У крыльца росла декоративная туя — растение скорее кладбищенское, чем дачное.

Верест громким голосом повторил вопрос. Осмотрелись — никого. Ближним здесь не доверяли — участки разделялись рослыми заборами. Входная дверь была не заперта. Верест подал знак своим — Стеценко послушно отступил за тую, Буров поднялся на крыльцо, стараясь не скрипеть половицами.

Дом был добротный, приличной вместимости. Почему бы нет, если в нем живет успешный врач, приносящий людям радость? На всякий случай постучали — нет ответа. В дом входили по одному — и только сунулись в уютную гостиную, обитую лакированными панелями, как обнаружили тела.

Мужчину с женщиной убили жестоко. Ей, довольно симпатичной, одетой в расклешенные брюки и нежно-голубую шерстяную кофту, перерезали горло — она не успела приподняться с плетеного кресла. Голова была запрокинута на спинку кресла, рот приоткрыт, глаза от отчаяния и боли вылезли из орбит.

Статного мужчину лет сорока безжалостно забили ножом в грудь. Он лежал у дальнего окна. Перед смертью, видимо, протекали конвульсии, он сжимал кончик тюлевой занавески. Все пространство вокруг тел было залито кровью.

Тошнота подкралась к горлу, но майор ее усмирил. Отвернулся Буров. Коля Стеценко издал сдавленный звук, попятился. Под туей было уютнее. Несколько минут сохраняли молчание, прислушивались. В принципе, ничего удивительного. Преступник заметает следы, ежу понятно. Жизнь человека копейки в базарный день не стоит…

— Это Зубов их убил? — Буров с усилием сглотнул.

— Да, с вероятностью девяносто девять процентов, — процедил Верест. — Хорош друг… Не доверял, значит, своему приятелю, а супругу просто за компанию, потому что рядом была… Пистолет он потерял, обзавелся ножом, прибыл в гости, так сказать. Ничего плохого не ожидали, пригласили в гостиную. Может, успели поговорить. Оказался у Ольги Васильевны за спиной, когда она сидела в кресле, быстро перерезал горло, чтобы не путалась под ногами. А вот с Латышевским пришлось повозиться.

Олег принюхался. Слабый тухлый запашок уже витал в пространстве. Сел на корточки, коснулся свисающей женской руки.

— Они холодные, черт возьми… Видимо, вчера убил — не похоже, что в доме кто-то ночевал. И на кухне порядок, не успели приступить к готовке. Только приехали, переоделись в дачную одежду — тут и нагрянул дорогой гость. Латышевский удивился, но опасности не почувствовал.

— Вот же сука… — выдохнул Павел. — Да он же зверь матерый. Вот что случается, когда загоняют в угол. Своего же благодетеля — и ножичком… Нет, не могу смотреть, извини, командир.

— Николай, свяжись с управлением! — крикнул Олег. — Опергруппу сюда и медиков!

В угрюмом молчании курили на крыльце, старались не смотреть в дверной проем. Сломалась сигарета, Буров ругнулся, вытряс из пачки другую. Снова молчали, жадно затягивались.

— Вот такие котята, командир, — неохотно выдавил Буров. — Мы с тобой, конечно, насмотрелись, но чтобы с таким цинизмом… Значит, снова ищем Зубова. Теперь он не только предатель, но и маньяк какой-то. Слушай, — капитан напрягся, вспомнив о чем-то важном. — Ладно, ловили мы его, зная, кто он такой. Но теперь… Он как вообще выглядит? Ему же внешность переделали!

Смешно, но только сейчас дошло. Офицеры хмуро посмотрели друг на друга.

— Вряд ли он изменился кардинально. Не верю, что в клинике никто не видел его после операции. Это трудно технически. Латышевский не робот, чтобы все делать один. Кто-то должен был ассистировать во время операции.

— Есть такая фигура, — кивнул Буров, — операционная медсестра Арефьева Светлана Игоревна. Ты прав, командир, в две руки подобные операции не делают. Нужны еще как минимум две. Но скажи: если Зубову и Латышевскому так было важно сохранить в тайне новую внешность Зубова — а это действительно важно, иначе какой смысл в переделке внешности, — то разве бы они это не устроили?

— Все равно ее надо допросить, — упорствовал Верест. — Знаешь, ты будешь просто волшебником, если сейчас назовешь ее адрес.

— Я не волшебник, — вздохнул капитан, — а только учусь. Улица Войкова, пятьдесят три, квартира шестнадцать. Это недалеко от станции метро «Тушинская».

— Отлично, — выдохнул Верест.

Ждать пришлось минут сорок. Оперативные службы не отличались оперативностью. Следы старались не затаптывать. Была ли в этом необходимость? Пустая формальность. Группа мялась на крыльце, когда участок стал наполняться людьми. Прошествовали криминалисты с одним чемоданчиком на троих. Верест лаконично описал ситуацию. Картина в гостиной не понравилась даже видавшим виды специалистам — они приглушенно ругались.

— Опросить соседей, если таковые найдутся, — поучал оперов Верест. — Нам крайне важна внешность чужака. На чем и когда он прибыл, не встречались ли с ним другие дачники. Снять отпечатки в гостиной, сверить с теми, что есть в базе.

Можно подумать, эти люди не знали, как выполнять свою работу…

— Ну все, пост сдал, пост принял, — торопил Буров. — Поехали, Олег Константинович.

Они стояли под дверью шестнадцатой квартиры, переминались с ноги на ногу. Как-то страшновато было звонить. А вдруг и там… Все-таки позвонили, приготовились к долгому ожиданию. Странно, но дверь открыли, на пороге стояла невысокая брюнетка лет тридцати пяти, через шею был перекинут узорчатый домашний платок.

— Добрый вечер, — поздоровался Верест. — Арефьева Светлана Игоревна? — Особа согласно кивнула. Офицеры недоуменно переглянулись: странно. — Просто так открываете незнакомым людям?

— Ну почему же, — гражданка немного смутилась. — Я посмотрела в глазок, у вас приличный вид.

— Ясно, — кивнул Верест, — это все объясняет. Комитет государственной безопасности. — Он показал «корочки». — Разрешите войти?

— О господи, — сказала женщина. — Я что-то натворила?

— Пока не знаем. Надеемся, что нет.

Она как-то вся сжалась, но в дом пустила. Женщина жила одна, это сразу бросалось в глаза. В квартире чистенько, но скромно, старенькая мебель. От чая отказались, приступили к делу.

— Сначала такой вопрос, Светлана Игоревна. С вами в последнее время ничего неприятного не происходило?

Медсестра еще больше съежилась, посмотрела как-то затравленно. У нее сутки отдыха. Доставала утром корреспонденцию из почтового ящика, сзади напал какой-то мерзкий тип! От него мощно несло спиртным. Прижал носом к почтовому ящику, стал вырывать сумочку. А она как раз спускалась в магазин. Он что-то хрипел, больше было мата, чем нормальных слов, создалось впечатление, что ее хотят не только ограбить, но и убить. Перепугалась страшно, давай орать. Хорошо, сосед в подъезд вошел, он не просто так, а милиционер. Помчался на крик, схватил за шиворот этого негодяя, начал крутить. Но тот вырвался и побежал вниз, воя от боли. Сосед не стал преследовать преступника — уставший был, возвращался с ночного дежурства, выслушал слова благодарности и отправился спать.

Ни в какой магазин Светлана Игоревна уже не пошла, добежала до своей двери и заперлась. Описанию Зубова этот тип никак не соответствовал. Даже после операции он не стал бы таким: предельно худощавый, небритый, глаза навыкате. Физиономия отталкивающая. Но Зубов и не обязан сам разгуливать и всех убивать, мог подговорить соответствующего товарища. Мало ли отребья в городе?

Верест невольно задумался: а вот чету Латышевских Зубов, похоже, прикончил сам. Гостиная, положение тел — вряд ли перед смертью они общались с бандитствующими элементами.

— Сочувствуем, Светлана Игоревна. Но все хорошо, что хорошо кончается. И после всего случившегося вы открываете дверь незнакомым людям, хм…

— Говорю же, вы показались мне приличными людьми. Я думала, вы из милиции, расследуете это нападение.

— Печальная новость, Светлана Игоревна. На даче в Бирюлино найдены тела доктора Латышевского и его супруги Ольги. Их убили с особой жестокостью. Нападение на вас неслучайно. Вам повезло, что на выручку пришел сосед.

— Подождите, что вы говорите, какая чушь… — медсестра натянуто засмеялась. — Сергей Николаевич, он же… Как такое можно? Он же вот, еще позавчера… Это ошибка, вы что-то напутали…

Возможно, это было что-то большее, чем рабочие отношения. Мимолетный роман, безответная любовь. Это не касалось следствия. Доходило долго, через неверие, неприятие. Смотреть на это было тяжело. Буров отвернулся, изучал настенный календарь с ВИА «Красные маки». Женские глаза наполнились слезами, забила дрожь. Сморщилось и подурнело лицо. Приходилось ждать, говорить какие-то дежурные слова. В подобном состоянии люди обычно не фонтанируют полезной информацией.

— Вспомните пациента из закрытого блока — его выписали пару дней назад. Доктор Латышевский проводил операцию по коррекции внешности. Нас интересует, как выглядел этот человек до и после хирургического вмешательства. Дело под контролем КГБ — об этом вас известил Латышевский, верно? Посмотрите на этого человека — узнаёте его? И давайте без запирательств, Светлана Игоревна. Сергею Николаевичу уже не поможешь. Вы не могли его не видеть.

— Да, этому человеку Сергей Николаевич проводил операцию, — прошептала Арефьева. — Так он выглядел до операции…

Ну слава богу, хоть с этим разобрались! Дальше было сложнее. Пациент попался молчаливый, прятал лицо. Подписку о неразглашении Светлана Игоревна подмахнула, особо не вчитываясь в текст. Странно, что предоставил ее на подпись сам доктор. Ни одного сотрудника Комитета медсестра не видела. Но мало ли что. Она не любопытная, болтать не в ее правилах.

— Мы предоставим вам защиту, — обещал Верест. — Но и вы нам помогите, Светлана Игоревна. Вспоминайте все, что связано с этим делом.

Она и рада была помочь, но доктор Латышевский все обставил хитро. Он лично опекал пациента, делал уколы, наблюдал за состоянием. Медсестра присутствовала во время операции, выполняя привычную работу, но только то, что не мог делать сам врач по причине отсутствия другой пары рук. Голова пациента была обмотана бинтами, работал доктор фрагментарно, освобождая лишь необходимые в данный момент участки. Пациент находился под глубоким наркозом. Анестезию доктор тоже делал лично. Арефьева следила за показаниями приборов, накладывала швы, но при этом почти не представляла, как будет выглядеть пациент. Да, кое-что она видела, но вряд ли это удовлетворит товарищей. После операции, которую провели сравнительно быстро, пациент находился в клинике около двух недель. Голова по-прежнему была забинтована. Швы и повязку снимал Латышевский — медсестре не доверил. Как он вывез пациента, Арефьева даже не видела. Позднее доктор сообщил, что завершать реабилитацию пациент будет в другом месте. А ей лучше забыть обо всем, что она видела.

— По мере работы с пациентом доктор нервничал?

— Да, очень, — призналась медсестра. — Я никогда не видела его таким взволнованным. Но Сергей Николаевич настоящий профессионал, у него всегда ясный ум и твердая рука. Были… — И вновь по щекам потекли слезы. — Я не придала этому значения, решила, что всему виной ответственный заказ.

— То есть вас ничего не смутило. Понятно, Светлана Игоревна. Опишите пациента — после операции, разумеется.

— Даже не знаю… — Она закрыла глаза: видимо, для лучшей работы памяти. — Сергей Николаевич исправлял разрез глаз, сделал ринопластику — усилил хрящевую часть, отчего нос стал массивнее и приобрел этакую благородную горбинку. Он трудился довольно долго, насколько я могу судить, корректировал практически все — форму подбородка, скулы, ушные раковины… Боюсь, что в итоге получился совсем другой человек.

— Можете составить фоторобот?

— Простите, что?

— Описать человека, каким вы его запомнили. А наш художник с ваших слов составит портрет.

— Не знаю, товарищ… Не думаю, что вас устроит результат… — Она словно испугалась.

— И все же попытайтесь. Вам придется проехать с нами. Много времени это не отнимет. Попутно мы решим, как обеспечить вашу безопасность. Да, еще один вопрос, Светлана Игоревна. Хотелось бы получить ответ прямо сейчас. Меняется ли голос человека после ринопластики?

— Не существует однозначного ответа, — медсестра как-то приободрилась. — Нельзя предсказать, изменится ли голос пациента. Это зависит от многих факторов. Сужается просвет в носовых ходах, и может развиться ринофония… проще говоря, гнусавость. Иначе начинают работать мышцы мягкого нёба. От этого меняется специфическое звучание голоса. Меняется площадь поверхности полости носа — это ведет к изменению поглощения звука, что влияет на амплитуду и скорость звуковых колебаний. Отекает слизистая оболочка, и голос звучит по-другому — правда, временно…

Верест вздохнул:

— Благодарю за консультацию. Ну что ж, собирайтесь, Светлана Игоревна.

Составленный медсестрой фоторобот выглядел странно. Он мог принадлежать половине мужского населения страны в возрасте от сорока до пятидесяти. Безликий расплывчатый субъект — такой наденет очки или, скажем, парик и просто растворится в массе населения. Такое ощущение, что Светлана Игоревна диктовала художнику с потолка. С листа бумаги взирало что-то невразумительное, некий собирательный образ. В нем было что-то и от «классического» Зубова — впрочем, еле уловимо.

— Знаете, я передумала, — заявила Арефьева. — Не надо меня охранять. У вас есть другие, более важные дела. Я возьму отгулы — их скопилось предостаточно — и поеду к сестре в Красногорск. У нее свой дом и большая злая собака. Надеюсь, в ближайшее время вы поймаете своего преступника.

Возражений не поступило. На полноценную стражу, гарантирующую безопасность, Светлана Игоревна все равно не наработала. Ради приличия за ней последили, попутно страхуя. Теоретически она могла сговориться с Зубовым, а нападение у почтовых ящиков — лишь для красоты картинки. Но только зря потеряли время. Светлана Игоревна ни с кем не контактировала. Добралась до дома, заперлась. Видно, из квартиры звонила на работу. Вышла, уже преображенная, со спортивной сумкой на плече, заспешила на остановку общественного транспорта. Часто оглядывалась, шарахалась от встречных — в чем не было ничего неестественного.

Сотрудник проводил фигурантку до Красногорска, где вдоволь насладился видами городка, присоседившегося к Москве, оценил габариты частного дома и даже норов немецкой овчарки — собачка, возможно, и не злая, но с расшатанными нервами.

Майор погружался в какое-то безвылазное оцепенение, по десять раз прокручивал в голове одно и то же. Кого искать? Приказ о поимке Зубова не отменяли. Увильнуть от доклада генералу Неделину не удалось. Виктор Афанасьевич выслушал с плотно сжатыми губами, уставился с выражением: что за научная фантастика? Александр Беляев, Алексей Толстой и Кир Булычев в одном флаконе? Навыдумывали всякой глупости, лишь бы не работать!

— Это не художественный вымысел, товарищ генерал-майор, — подытожил Верест, — а горькая правда жизни. Нынче медицина может и не такое.

— Медицина? — процедил Неделин. — Да это не медицина, а вредительство чистой воды… Уйди, Верест, прошу тебя. Через час явишься с планом оперативно-разыскных работ. Довели до греха, называется. Это цирк какой-то, черт знает что и сбоку бантик!

— Последняя просьба, Виктор Афанасьевич, — вздохнул Верест. — Нам нужно плотно поработать в клинике. Желательно, чтобы коллеги из ПГУ не путались под ногами и не чинили препятствий. Помогите решить вопрос.

— Верест, я кому сказал уйти? — генерал смотрел пронзительно, как коршун на мышь. — Сделай так, чтобы через пару секунд я тебя не видел, очень прошу.

Сутки прошли в лихорадочной работе. Результат был оглушительный — ноль. Сотрудников клиники допрашивали с особым усердием. Люди были напуганы, подавлены известием о гибели четы Латышевских. Большинство из них даже не видели загадочного пациента, хотя и слышали, что один из боксов занят. Для учреждения, находящегося под присмотром органов, это было нормально.

Несколько человек видели пациента с забинтованной головой. Сначала он лежал в палате, потом сидел, вставал к окну, однажды вышел в коридор, тяжело передвигался. Но это понятно, вряд ли побежишь, накачанный лекарствами. Дежурная медсестра сильно испугалась, вызвала Латышевского. Тот примчался, увел пациента, что-то шепча ему на ухо. После снятия повязок доктор быстро удалил пациента из клиники — сотрудник на воротах видел, как выезжала машина. Доктор сидел за рулем, весь какой-то напряженный, пассажир на заднем сиденье прятался в тень, на глаза был надвинут козырек кепки.

Поведение Латышевского вызывало у чекистов недоумение. На чем бы его ни прихватил Зубов, все бы вскрылось. И доктор отправился бы на долгий срок за пособничество. Что-то ему пообещали? Причем не сам Зубов, а некто более убедительный, с документами отнюдь не рядового дипломатического работника?

Чем можно купить советского врача, мечтающего о полноценной карьере пластического хирурга? Разумеется, собственной клиникой за рубежом — в демократическом свободном мире. А не там, где правит общественная собственность на средства производства и закостенелые чиновники-ретрограды не пускают в мир ничего нового. Сделать операцию, потерпеть, потом его с семьей переправят за кордон (четкий план побега, конечно, обрисовали) — и наступит эра счастья. Доктор мог повестись.

Пациент, перенесший операцию, значился в документах как Зорин Валентин Михайлович, имелись даже паспортные данные. Ежу понятно, что липа, — лишь бы продержаться до проверки.

И все бы прокатило, не сложись обстоятельства не самым лучшим для преступников образом. Галина Семеновна вспомнила про пластического хирурга, тренированный ум зацепился за ниточку. Пропусти он ее слова мимо ушей — лишились бы даже этих скромных достижений. Главный врач клиники просто умыл руки — открестился от всего происходящего, ссылался на подкосившую его простуду. Поработать с этим экземпляром, видимо, имело смысл, не дыши в затылок Первое главное управление, терпение которого подходило к концу.

Соседей по даче Латышевских опрашивали не менее усердно. Кто-то видел мужчину с палочкой — он шел по главной улице товарищества и шумно отдувался. У прохожего были длинные седые волосы и очки. Деталей внешности никто, конечно, не срисовал. Куда направлялся пенсионер — тоже неясно.

Появлялся некий велосипедист — мужчина с усами и в берете. Его засекли трое. Велосипедист следовал по грунтовой дороге, объезжая лужи после недавнего дождя. Велосипед был яркий, отвлекал на себя внимание, детали внешности «наездника» никто, понятно, не сообщил. Но никаких следов велосипедных колес криминалисты не обнаружили — ни у калитки, ни на участке. И сведений о краже двухколесного транспорта не поступало.

Получалось, что Зубов блестяще выпутался из сложного положения и теперь может находиться где угодно, используя новую внешность и поддельные документы.

— Поправь меня, командир, если в чем-то я неправ, — сказал капитан Буров. — Если бы Зубова собирались вывезти из страны, используя, например, дипломатический багаж, не подлежащий проверке, зачем менять ему внешность? Посади в контейнер, вывези — на Западе все равно обеспечишь полную безопасность. Не собирается ли Зубов остаться в СССР? По крайней мере, на некоторое время? Есть мнение?

— Зачем? — резонно вопросил майор.

— Мало ли, — пожал плечами капитан, — душа шпиона — потемки.

Странно, но на следующий день появилась некоторая ясность. Да и вообще все изменилось! Вызвал генерал Неделин. Верест явился по первому зову. В кабинете за наглухо закрытыми дверями царило загадочное безмолвие. С ехидцей поглядывал со стены Феликс Эдмундович Дзержинский. С важностью — генеральный секретарь Центрального комитета партии. Леонид Ильич выглядел еще не дряхлым старцем (особенно на портрете), был полон сил и желания работать на благо страны. Но признаки старения уже невозможно было скрыть (особенно в телевизоре): читал по бумажке крайне медленно, шепелявил, проглатывал слова.

В кабинете, помимо генерала, присутствовал смутно знакомый товарищ в штатском — плотный, лысоватый, с внимательными умными глазами. Если память не подводила, товарищ имел отношение к ПГУ.

Олег спросил разрешения, вошел, плотно прикрыл дверь. Генерал прогуливался по ковру, заведя руки за спину, молчал. Присутствующий товарищ тоже безмолвствовал. Сложилось впечатление, что майора вызвали сюда помолчать.

— Присаживайся, — наконец предложил Неделин. — Это полковник Костров, наш коллега из ПГУ. Возможно, вы раньше пересекались.

Мужчины пожали руки, Верест присел.

— Допуск у тебя есть, но сам понимаешь… — Неделин сделал выразительную паузу.

— Понимаю, товарищ генерал-майор.

— Прошу вас, Юрий Иванович, — предложил Неделин.

— Получено очередное сообщение от нашего агента в Вашингтоне, — ровным голосом начал Костров. — Две недели назад он перестал выходить на связь — и этому имелись веские причины. ФБР ищет нашего агента в опасной близости, и работать в таких условиях — большой риск. Именно этот человек сдал нам Сайруса — глубоко законспирированного шпиона в наших органах госбезопасности. Речь, разумеется, о Зубове. Вчера агент, как уже было сказано, вышел на связь. Он получил свежую информацию и решил рискнуть. Информация того стоит. Зубов, как оказалось — и этим сведениям можно доверять, — не просто шпион сам по себе, он является руководителем шпионской ячейки, щупальца которой тянутся вглубь страны. От своих сообщников он получал секретные сведения, которые затем по своим каналам передавал кураторам. Он же спускал полученные от последних инструкции, клал деньги на счета и тому подобное. В этом имелся смысл — меньше риска засветиться и попасться. Допускаем, у членов этой группы нет возможности напрямую общаться с иностранцами. В связи с некоторыми событиями, в свете возможного провала, ЦРУ приняло решение устранить членов ячейки. Возможно, исчерпали свой потенциал. Рисковать американцы не хотят — видимо, польза от этих людей менее значима, чем вред от их задержания нашим ведомством. Пусть они не контактируют с американцами, но могут многое рассказать.

— Извините, товарищ полковник, — шевельнулся Верест. — Под словом «устранение» вы имеете в виду их физическую ликвидацию?

— Именно, — кивнул Костров. — Случай с семьей Латышевских ясно дает понять, что для Зубова это не проблема. По завершении работы заморские хозяева обещают вытащить Зубова из страны. Но только после того, как он выполнит это задание. Назовем это «дембельским аккордом», — полковник сухо усмехнулся.

— И Зубов такой наивный, что в это поверил?

— Отчего же не поверить. Есть большая доля вероятности, что американцы сдержат обещание. Не из товарищеских, разумеется, побуждений. Зубов им нужен — даже после провала. Он многое взял от своих хозяев, знает, как работают наши службы, имеет коды шифрования — а это сильный козырь. И он прекрасно понимает, что нужен своим хозяевам. Стали бы тогда устраивать операцию по смене внешности? Латышевскому тоже что-то наобещали, и он поверил. Но случай с Латышевским — это другое. В ячейке трое, помимо Зубова. Нашему агенту удалось выяснить лишь одно имя — некто Василий Кружилин, заместитель директора правительственного комплекса в Сочи, делегат Двадцать пятого съезда партии, человек, вхожий во многие кабинеты.

— Ничего себе! — не сдержался Верест.

— Согласен с вами, — кивнул Костров. — Человек, отвечающий за лечение и отдых руководителей партии и правительства, — шпион иностранной разведки. Надеюсь, вы понимаете, какими данными владеет этот человек. Остальные имена нам неизвестны. Где они живут и чем занимаются — тоже. По крайней мере, есть с чем работать. Добывая эти сведения, агент очень рисковал.

— Интересно, с кого он начнет? — задумчиво проговорил Верест.

— Именно в этом тебе предстоит разобраться, майор, — подал голос Неделин. — Кружилина пока не берут, за ним наблюдают. Брать на основании данных агента — не дело. Пусть даже агент проверенный и надежный. Нас с потрохами съедят на Старой площади, понимаешь? Есть предположение, что члены ячейки находятся далеко — Сибирь, Дальний Восток. А Кружилин — ближе всех. Иначе нет смысла налаживать связь через Зубова. В европейской части страны иностранцы чувствуют себя как дома. Дальше — хуже. Это всего лишь предположение, но с высокой степенью вероятности.

— Мы тоже считаем, что Зубов начнет с Сочи, — произнес Костров. — Или уже начал. Сколько дней назад он вышел из больницы? Ясно, что окончательно еще не восстановился. И сразу поедет в глушь? Не поверю. Сочи — другое дело. Заодно и на солнышке понежится в разгар бархатного сезона… С местными сотрудниками у меня постоянно открыт канал связи. Кружилин под неусыпным надзором, работают профессионалы. Появится в его окружении кто-то похожий на Зубова — без внимания не оставят.

— Ты в теме, майор, — сказал Неделин. — Тебе и флаг в руки. Зубов на курорте обязательно появится — если уже не появился. Так что давай, отставить все сомнения, собирайся в командировку. Местные товарищи тебе в помощь.

К вечеру текущего дня произошло еще одно интересное событие. До окончания работы оставались минуты. Открылась дверь, и на пороге возник капитан Чурсин из Учетно-административного отдела — сравнительно молодой, улыбающийся, но какой-то уставший. Две недели назад по ходатайству Вереста его откомандировали в распоряжение Второго главного управления. Офицер получил задание и испарился. С тех пор его не видели. Но весточки о том, что он жив и работает, регулярно приходили.

— Ух ты, из дальних странствий возвратясь, — восхитился Верест.

— И с новостями, — хмыкнул Чурсин. — Чаем хоть напоите? А то прямо с дилижанса — и сразу к вам. Ладно, про чай шучу. Остальное — правда. Нет смысла рассказывать, сколько архивной пыли проглотил за эти недели, сколько архивных старушек умаслил, какие ворохи документов поднял? Как ночевал в киевских и псковских гостиницах — в полном одиночестве, без элементарных удобств, лишь бы вам, товарищ майор, сделать хорошо?

— Ты прав, Чурсин, эту часть своего рассказа можешь опустить. Офицер должен стойко переносить тяготы и лишения государственной службы. Излагай, что выяснил по Зубову.

— В первую очередь то, что никакой он не Зубов, товарищ майор. Хваленая бюрократическая система НКВД, основанная на комплексных проверках, — всего лишь миф. Ее можно было обмануть — как два пальца…

— Так, давай без критики, — нахмурился Верест. — Критиковать мы все умеем.

— Это не критика, товарищ майор, а констатация и часть изложения. Настоящая фамилия Зубова — Козинец. Уроженец Житомира, в Киев переехал вместе с семьей в октябре 1941-го, когда отца назначили начальником Оболонского райотдела вспомогательной полиции. Незадолго до этого Красная армия оставила Киев. Какой террор там начался и сколько людей погибло, мне рассказывали архивные старушки. Бабий Яр — это цветочки. Впрочем, в то время нашему Зубову было всего одиннадцать лет.

— Подожди, — не поверил Верест. — Ты хочешь сказать, что органы внутренних дел прошляпили это дело.

— С этого и начал, товарищ майор, — кивнул Чурсин. — Это была полная семья: мать Ольга Власовна, отец Николай Дмитриевич, сыновья Никита и Борис, дочь Наталья. Дети — погодки, Никита — самый старший. Все это установлено доподлинно. Могли бы и раньше, но в честь чего стали бы этим заниматься? Детей Николай Дмитриевич воспитывал в полном соответствии со своими убеждениями. Есть свидетельства соседей и знакомых. Право сильного, великая Германия, которой служат все нормальные русские и украинские люди, и когда-нибудь на этих землях сформируется мощное и независимое славянское государство. Под эгидой, разумеется, нацистского фатерланда. Большевизм должен быть низложен, люди, его поддерживающие, — уничтожены. В мирное время, кстати, папочка преподавал русский язык и литературу в общеобразовательной школе Житомира. Половину своих бывших коллег впоследствии расстрелял лично. Из деток росло именно то, чем удобряли.

В 1944 году Никите исполнилось четырнадцать лет. Есть свидетельства очевидцев, как он собственными руками, под присмотром папеньки, убивал захваченных подпольщиков. Не вру, товарищ майор, многие люди вспоминали то время и зверства, творимые семейством Козинец.

Глава семьи был убит советскими солдатами при освобождении Киева. Незадолго до этого он сотрудничал с офицерами немецкой разведки. Гитлеровцы уже понимали, к чему идет, и создавали агентурную сеть. Все эти люди должны были остаться на территории, освобожденной от фашистов. Особой информации об этой агентуре нет.

Остальные члены семьи уцелели, бежали из горящего Киева. Полагаю, новые документы семейству состряпал абвер. Имена остались, фамилия стала другой — Зубовы. Пусть растут детки… Новая биография, новое место проживания.

Всплыли эти люди в Пскове, считались беженцами. Думаю, им помог осесть и закрепиться кто-то из упомянутой сети. У многих агентов имелись связи и даже положение.

Ваш Зубов окончил среднюю школу, служил в милиции, в 1959 году поступил в Высшую школу КГБ. Но это вы знаете. Новая биография, новая жизнь… Мать скончалась то ли в 1948-м, то ли в 1949-м — подхватила тяжелую пневмонию. О брате Зубов никогда не рассказывал. Вроде умер еще молодым, но это не точно. С сестрой перестал общаться, и где она находится, неизвестно. В первом приближении это все, товарищ майор. Позднее представлю письменный отчет со всеми подробностями.

Наступило молчание. Сотрудники переваривали полученные сведения.

— А это вроде вишенки на тортике, — сообщил в заключение Чурсин, доставая небольшой пакет.

Аккуратно развернул. В пакете лежала единственная фотография, бережно обложенная согнутыми тетрадными листами. Снимок пожелтел от старости, но изображение сохранилось и было на удивление четким. Фотограф запечатлел семью, сидящую за столом. Открытая веранда, за оградой — кустарник. Сидящие повернули головы, и все поместились в кадре. Мать — сухая, похожая на воблу, с вытянутым постным лицом. Она неестественно выпрямила спину, широко открыла глаза. Остальные тоже не лучились жизнерадостностью. Никиту Зубова Верест узнал сразу — такое же лицо, только моложе лет на тридцать. Еще один отрок опустил голову, таращился исподлобья. Видимо, ростом поменьше брата, лицо сплющенное, глаза широко посаженные. Сестренку можно было бы назвать симпатичной, если бы не угрюмость в лице. У нее был пристальный характерный взгляд. Казалось бы, ребенок — что понимает?..

— А почему такие мрачные? — пробормотал Коля Стеценко. — Посмотрите на них, товарищ майор, словно подавились все разом.

— Ну да, фотографу они не рады, — согласился Чурсин. — Хотя в те времена было не принято улыбаться во время съемки. Снимок сделан, предположительно, в 1946–1947-м годах, Псковщина, деревня Издревая — именно там в это время проживали новоявленные Зубовы. Фотографию нашли в архиве города Пскова, среди бумаг и документов тамошнего председателя сельсовета. Нашли и страшно удивились. А уж я-то как удивился, товарищ майор! Фотографию оставьте себе, наделайте с нее копий — вдруг пригодится. Засим, если разрешите, я откланяюсь. Понадоблюсь — прибуду по первому зову.

За капитаном Чурсиным закрылась дверь. Верест обвел глазами скромно помалкивающих сотрудников.

— Ну вот, товарищи офицеры, берите пример. Именно так и надо работать.

Бархатный сезон на Черноморском побережье был в разгаре. Лучилось солнышко — уже не палило, как летом, а приятно грело кожу. На небе в этот день ни облачка — впрочем, парочка пробежала и скрылась за горой. Обволакивала вода — не такая теплая и ласковая, как в высокий сезон, но вполне подходящая.

Верест, как Ихтиандр, вынырнул из глубины, напугав целующуюся в воде парочку, вразмашку поплыл к берегу. Возиться в лягушатниках было недостойно, звали просторы.

Первый день работы в командировке, в принципе, нравился. Он вышел из воды — подтянутый, в новых купальных плавках, правда ничуть не загоревший, в отличие от большинства еле одетых сограждан. Ни разу за все лето нога майора не ступала на берег моря. Это был один из немногих песчаных пляжей в окрестностях Сочи. Преобладала галька — со своими достоинствами и недостатками. Бегать по ней босиком — удовольствие среднее.

Он направился к своему скомканному полотенцу. Оторвалась от книги шатенка в бирюзовом купальнике и массивных очках, смерила отдыхающего как бы ничего не значащим взглядом. Ох уж эти «ничего не значащие» взгляды. Нужно на законодательном уровне запретить разводы. Допустил промашку в личной жизни — живи до гробовой доски и мучайся…

Он сел на полотенце, закурил. В нескольких шагах набегали небольшие волны, отступали, снова шли на берег. Купаться в них было приятно, а наблюдать за ними можно часами — не шевелиться, ничего не делать. Но как это объяснить генералу Неделину?

Отдыхающих было довольно много. Море простиралось без границ. В ушах стояла какофония: люди смеялись, разговаривали, кто-то даже ругался — как будто дома этим нельзя было заняться. За спиной в сотне метров высилась шеренга пирамидальных тополей, выделялись темно-зеленые кипарисы. Далее светлели крыши пятиэтажек, по улице Олеко Дундича чинно шли машины. Водители, как правило, не разгонялись: дистанция между постами ГАИ была минимальной. А попадешься к таким — считай, весь день испорчен.

Орали дети, брызгались в воде. Озорной малыш, дорвавшийся до сумасшедшего счастья, с диким ором улепетывал от разгневанной матери. Неповоротливый толстяк пытался взгромоздиться на надувной круг — тот выскальзывал, но толстяк упорно шел к своей цели на радость окружающим.

Олег собрал свои пожитки, повесил полотенце через плечо и отправился вдоль берега. На пляж въезжали легковые машины со свадебной атрибутикой. Свистела и смеялась публика. По отдыхающим, конечно, не поехали, встали в стороне от дороги. Покрикивали горячие кавказские парни, визжали девушки. Появилась невеста в белом платье и белой фате. Чернявые мужчины что-то скандировали. Их было много — как они влезли в эти несколько машин? Обычная грузинская свадьба. Или абхазская — он плохо различал народности региона. Грузия, в состав которой входила Абхазия, находилась уже где-то за Адлером.

Граждане косились на шумную компанию. Невеста легким движением скинула платье, оставшись в одном купальнике; побежала к воде под восторженные крики и хлопки. Фата осталась на голове и парила, как шлейф. Всполошился жених, устремился за невестой, настиг уже в воде. Верест покачал головой: о времена, о нравы… Впрочем, ничего непристойного пока не было. И не его это дело, здесь повсюду — свободная страна.

Майор прошел еще немного. На полосатом покрывале лежала молодая женщина со стройной фигурой. Купальник тоже был полосатый и, в общем-то, закрытый. Она лежала на животе, читала журнал «Советский экран» и болтала ногами. К ней подошел представитель свадебной церемонии — видный, с гордым орлиным профилем, — нагнулся, заговорил. Девушка вежливо отказалась — покачала головой. Кавказец настаивал, жарко убеждал: очевидно, приглашал в свою компанию приятно провести время. Девушка подняла голову, опустила на нос солнцезащитные очки и снова покачала головой. Гордый самец сокрушенно вздохнул, развел руками и отправился выискивать других желающих. Долго искать не пришлось — две смешливые девчонки лет по восемнадцать охотно снялись с покрывала и побежали искушать судьбу. Шум стих. Свадебная компания расположилась в отдалении, из багажника извлекли «легкие закуски». Накупавшуюся невесту достали из воды и на руках пронесли к месту отдыха. Шлейф фаты волочился по песку.

Верест расстелил полотенце недалеко от девушки в полосатом купальнике. Она и ухом не повела, перевернула страницу с фотографией Александра Кайдановского в картине «Свой среди чужих, чужой среди своих». Со стороны кипарисов прозвучал взрыв хохота. Завели музыку — свадьба пела и плясала. В пяти шагах работала торговая палатка с прохладительными напитками. К ней выстроилась короткая очередь.

— Что-нибудь выпьете, девушка? — спросил Верест. — В смысле — ситро, дюшес, «Буратино». Хочу навестить палатку — может, и вам что-нибудь нужно?

Коротко стриженная брюнетка отложила журнал, снова приподняла очки и устремила задумчивый взгляд на очередного претендента. У нее были неглупые карие глаза.

— Вы же не настроены на серьезные отношения, молодой человек? — Голос тоже был приятный, запоминающийся. — Так, на скорую руку получить дополнительное удовольствие от отпуска? Я вас раскусила?

— Вовсе нет, — улыбнулся Верест. — На несерьезные отношения я также не настроен. Так что вы обычно пьете?

— Обычно — кровь своего мужа, — девушка засмеялась. При этом поглядывала то на собеседника, то куда-то в сторону. — Но сегодня, так и быть, выпью что-нибудь другое. Грушевый лимонад, если не затруднит.

Пить действительно хотелось. После завтрака в гостинице маковой росинки во рту не было. Верест вернулся через три минуты — с двумя бутылками и картонными стаканчиками.

— Вы любезны. — Дама благосклонно приняла наполненный стаканчик. Она отложила журнал, привстала на колени. Тесные очки переместились на макушку. Пила маленькими глоточками, с любопытством оценивая благодетеля.

— Насчет мужа — не для красного словца? — поинтересовался Верест.

Она кивнула.

— Муж — фигура реально существующая. Но это не относится к делу. Алена Куприянова, старший лейтенант, Второй отдел сочинского УКГБ.

— Я понял, — кивнул Верест. — Полосатое покрывало, полосатый купальник, журнал «Советский экран». Кстати, вы неубедительны. Читают обычно свежие журналы. Кинокартина «Свой среди чужих, чужой среди своих» вышла в 1974 году, сейчас на дворе 1977-й. Взяли первое, что попалось под руку? Иной не заметит, а другой — более дотошный — обратит внимание. Майор Верест Олег Константинович, Второе ГУ, можно на «ты».

— Критика принимается, — согласилась Алена. — Что было, тем и вооружились. Придвигайся, товарищ майор, будем считать, что уговорил меня познакомиться.

Олег переместил полотенце. Женщина наблюдала за ним с ироничной насмешкой. Неужели стеснялся? Обстановка для работы действительно складывалась неподходящая.

— Где объект? — спросил Верест.

— Как раз напротив. Не стой, ложись — я потерплю. Фигурант не заметит, он увлечен другими вещами, но если за ним наблюдает третья сторона, то нас раскроют. Мужчина и женщина сидят в шезлонгах, между ними складной столик с напитками и пивом. Кружилин Василий Кондратьевич, значимый человек в городе, хотя предпочитает держаться в тени, поэтому лицо не примелькалось. Хорошо знаком с председателем горисполкома, водит дружбу с первым секретарем горкома. О связях в Москве и говорить нечего. Кстати, вполне демократичный, любит бывать в массах. Мог бы поехать на уединенный закрытый пляж, но выбрал один из городских. Водитель остался в машине на стоянке. Мы наблюдаем за Кружилиным уже третьи сутки, как пришло распоряжение из Москвы. Местные органы внутренних дел и городское руководство не в курсе. Рядом с Кружилиным — некая Агнесса Львовна Фурсенко, отнюдь не жена. С супругой Василий Кондратьевич фактически в разводе, поэтому ему, как говорится, сам черт не страшен. Он видный жених. Агнесса Львовна работает в тресте ресторанов и столовых — точнее, им руководит. Эдакий молодой и энергичный руководитель, человек новой формации. На прошлой неделе была Вероника Остапова из общества потребительской кооперации, ранее — товарищ Макеева, такая же молодая и энергичная инструктор крайкома комсомола. В общем, человек в поиске. Василий Кондратьевич, кстати, щедр. Недавно официант из кафе принес этой парочке еду и охлажденное шампанское. А в местных кафе пятикратная наценка.

— Ничего подозрительного не замечали?

— Нет, — покачала головой Алена. — Нам прислали фото человека, находящегося в розыске, и еще одно — даже не фото, а рисунок, где он запечатлен после операции. Рисунок неудачный, по нему невозможно опознать человека. Но все равно никого похожего вокруг Кружилина не замечено. Если что-то произойдет, мы успеем среагировать. Кроме меня, здесь еще трое сотрудников — даже не пытайтесь их выявить.

— Как ведет себя Кружилин?

— Задумчиво, — сообщила Алена. — Его что-то беспокоит, но не сказать, что это паника. Но это если присмотреться. В целом без отклонений. Дом, работа в Красной Поляне, куда его возит шофер, а мы неотвратимо висим на хвосте. Вчера он ужинал в ресторане в гордом одиночестве — набивал желудок морепродуктами. Жалко человека, дома никто не кормит. Официант подошел — он вздрогнул, сделал злое лицо. Но это может ничего не значить. Мы не знаем, какой он в обыденной жизни.

— Ясно, — кивнул Верест. — Что со средствами связи?

— Есть, — уверила Алена, покосившись на пляжную сумочку.

— Хорошо. Искупаться не желаете, товарищ старший лейтенант?

— Полежу пока. Вы идите, товарищ майор. Только фигуранту глаза не мозольте. У него не такой, знаете ли, спортивный торс, как у вас.

Он проследовал мимо отдыхающих в шезлонгах. Те вели непринужденную беседу, мужчина потреблял пенистое пиво (явно не «Жигулевское») из граненого бокала, спутница разминалась шампанским. Женщина ворковала, мужчина слушал с подчеркнутым вниманием.

Кружилину было лет пятьдесят, а выглядел он на удивление неплохо. Небольшой живот смотрелся гармонично с прочим телесным хозяйством. У Кружилина было располагающее лицо, ни одной залысины, он предпочитал стричься под бобрик.

Спутница тоже производила неплохое впечатление: сравнительно молода, не вульгарна, с приятным мелодичным голосом. Она недавно купалась, намочила кончики волос. Говорили негромко.

Верест прошел мимо и погрузился в воду. Глаза на затылке, к сожалению, отсутствовали. Он быстро окунулся, засобирался обратно. Приличная глубина начиналась метрах в двадцати от берега, поэтому большинство отдыхающих теснились на узкой полосе прибоя. Лишь умеющие плавать отдалялись от берега.

Он выходил в стороне от остальных, чтобы не попасться фигурантам на глаза. Парочка не покидала шезлонги. Впрочем, нет, Кружилин пристроил на столике пустой бокал, начал вставать. Время освежиться, почему нет? Спутница отнекивалась, хотела еще посидеть. Кружилин не настаивал, отправился к воде, до которой было два метра. Плавал он неплохо, преодолел лягушатник, нырнул поглубже. Вынырнул метра через четыре, поплыл вразмашку в открытое море.

Сделав крюк, Верест вернулся на свое место. Алена напряглась, смотрела вдаль, вытянув тонкую шею. Кружилин прервал заплыв, пару минут его голова была практически неподвижна, потом начал смещаться к берегу.

Алена расслабилась, села на покрывало. Бутылка с лимонадом опустела наполовину. Верест пристроился на свое полотенце. Снова шумели участники свадебной церемонии. Невесте вновь приспичило в море, а уж потом — ехать в ресторан. Бегал юркий тип с компактной кинокамерой, снимал с разных ракурсов молодых.

— И долго нам с Кружилиным возиться? — спросила Алена. — Знаешь, мы здесь, на юге не бездельничаем, работы хватает, как и везде.

— Не знаю, — признался Верест. — Есть версия, что на Кружилина готовится покушение. План такой: предотвратить покушение, а тот, кто его готовит, должен сесть за решетку.

— Как, собственно, и сам Кружилин, — хмыкнула Алена. — Правда, что он занимается шпионажем? Я бы поняла, стань он интересен кому-то на Петровке или, допустим, отделу, занимающемуся экономическими преступлениями, но чтобы центральному аппарату контрразведки…

— И такая версия существует, — уклончиво отозвался Верест. — А чем он интересен борцам с экономическими преступлениями?

— Всякое доходит… Но это головная боль ОБХСС… Откровенно скажу, Олег. Трудно в наших местах иметь положение и устоять перед соблазнами. Белые вороны в этой среде не задерживаются. Другое дело, насколько ты зарвешься… Вскрывались злоупотребления со строительством правительственных санаториев, домов отдыха, спортивных объектов. Сейчас возводится поселок для государственных служащих у Белой Речки. В него вложены огромные деньги, стройматериалы идут по завышенным ценам, работает подрядная организация, руководство которой близко к городским партийным кругам. Ничего не хочу сказать, лично за руку не ловила, но… — Алена выразительно замолчала.

— Пусть этим занимается кто надо, — поморщился Верест, — нас интересует другая сторона жизни Василия Кондратьевича.

Внезапно послышался шум. Загомонили люди. Истошно закричала женщина. Верест вздрогнул, завертел головой. Насторожилась Алена, ее глаза тревожно заблестели. В море что-то происходило.

Майор вскочил, сердце беспокойно екнуло. Откуда-то сбоку вразмашку плыли двое мужчин. Метрах в тридцати от берега в воде мелькнула и пропала голова. Металась по кромке воды гражданка Фурсенко, вокруг ее купальника была обмотана невесомая шелковая накидка. Полная молодая женщина потащила из воды заигравшегося ребенка.

Нырнул один из пловцов. Второй описывал круги вокруг того места, где пропала голова товарища. Верест ахнул: ведь Кружилин не выходил из воды! Плавал там, где начиналась глубина, лег на спину отдохнуть…

Секретность уже не имела значения. Он бросился к берегу. Позднее выяснилось, что человек стал тонуть именно в тот момент, когда лежал на спине. Ушел под воду, вынырнул, что-то крикнул, снова пропал. Двое на мелководье среагировали первыми, бросились спасать. Агнесса Львовна с ужасом смотрела, как из воды вытаскивают ее возлюбленного, на которого она имела далекоидущие планы. Женщина бросилась к нему, но ее оттеснили.

Кружилин не подавал признаков жизни, губы посинели.

— Вызывайте скорую! — крикнул кто-то.

Кружилина уложили на песок. Его мгновенно оседлал молодой парень лет двадцати пяти, стал лихорадочно массировать грудь. Он делал все по науке. Рядом застыла потрясенная Алена.

Что случилось? Как такое могло произойти? Кружилин не мог утонуть, он отлично плавал! Реанимационные мероприятия пользы не приносили, Кружилин не шевелился. Сгрудились мужчины. Некоторые из них явно имели отношение к органам. Облажались! Но ведь объект ни на минуту не выпускали из поля зрения!

Вокруг места происшествия стало как-то пусто. Народ откатывался, родители в спешке уводили детей. Прорывалась по песку карета скорой помощи — разбегались люди, оказавшиеся на пути…

Возобновилась реанимация — на этот раз с участием специалистов.

— Комитет государственной безопасности, — представился Верест, извлекая из брюк удостоверение. — Прошу, сделайте все возможное.

Но все оказалось тщетно, через несколько минут медики констатировали смерть.

— Извиняемся, товарищ, но мертвых не воскрешаем, — удрученно сообщил врач.

Верест машинально засек время, когда все случилось: 14:34. В отдалении стояли отдыхающие, перешептывались, кому-то было интересно. Есть в смерти что-то завораживающее…

— Как считаете, доктор, это несчастный случай? — спросил Верест.

— Налицо утопление, — пожал плечами врач. — Вода попала в легкие, человек захлебнулся. Поверьте, умение плавать здесь не играет никакой роли. Захлебнуться, молодой человек, можно и в столовой ложке. Тело нам увозить или будете дожидаться криминалистов?

Вызвать криминалистов было необходимо. Тело прикрыли покрывалом. Давилась слезами Агнесса Львовна, собирала свою сумку. Свидетель из нее был, мягко говоря, никакой. Она сбивчиво рассказала, что на минутку отвлеклась, а потом вдруг не увидела головы своего спутника! Потом он появился, махнул рукой, снова ушел под воду. В этот момент к нему и устремились на выручку двое мужчин. Кружилин больше не выныривал. Рядом с ним в трагический момент никого не было — женщина на этом настаивала. До ближайших купальщиков было метров десять, не меньше…

— Что будем делать, товарищ майор? — глухо спросила Алена.

— Работать, товарищ старший лейтенант, — огрызнулся Верест. — Вызывать подкрепление, прочесывать пляж, опрашивать людей.

— То есть вы… ты… не допускаешь, что он мог просто утонуть. Отказало сердце, что-нибудь еще. Судорога, например. Просто хлебнул воды и не смог откашляться.

— Даже с судорогой можно проплыть пять метров, — буркнул Верест. — Там бы его уже не скрыло. Ага, нахлебался, вода пошла не в то горло… Случись сердечный приступ, не стал бы махать руками. Камнем на дно — и все дела. Не бывает таких совпадений, товарищ старший лейтенант…

Это был полный провал! Верест не выдержал, через два часа после начала оперативно-разыскных мероприятий плюнул на все и отправился в гостиницу. Собравшись с духом, позвонил в Москву.

— Поздравляю, майор, — убитым голосом проговорил Неделин. — Знаешь, я начинаю думать, что доверить дело тебе — лучший способ все испортить. Ладно, извини, может, и не ты все испортил, но ты при этом присутствовал. С таким же успехом мог присутствовать в Москве. Как собираешься исправлять ситуацию?

— Теоретически смерть Кружилина может быть совпадением. Человек банально захлебнулся. Завтра придет отчет криминалистов, от него и будем плясать. Никого похожего на Зубова в момент происшествия рядом не было — даже с учетом его изменившейся внешности. Там вообще никого не было.

— Знаешь, Верест, мне уже надоели твои загадки, — разозлился генерал. — Снять бы тебя с этого дела, но что дальше? Только ты в теме. Другой пока еще вникнет… Работай, майор, у тебя все карты на руках. — Генерал в сердцах швырнул трубку.

Ночью было тягостно, неважно дышалось. В городе Сочи были очень темные ночи. Курил у открытого окна, не мог накуриться. С полуночи пошел дождь, влажность стояла неимоверная. Воздух в регионе был на любителя, отсырело постельное белье. Поспать удалось часа четыре, хорош же город-курорт. Знай он даже десять прикупов, все равно поехал бы в Крым…

Утром в кабинете, который выделило местное начальство, тоже было тягостно. Настроение у всех присутствующих стремилось к нулю. Алена Куприянова надела брючный костюм, под лацканами белела сорочка. Лицо осунулось — тоже ночь провела без удовольствия. Странно, но обручального кольца на пальце не было. Даже следа от него. Вчерашний паренек, пытавшийся реанимировать Кружилина, сидел за столом, рисовал в блокноте уродливый кораблик. Звали парня, кажется, Денис, фамилия Тимаков, звание… Какое, интересно, может быть звание в двадцать пять мальчишеских лет? У стены пристроились еще двое: капитан Кондратьев и капитан Фещенко — оба присутствовали на пляже (и, видно, неплохо проводили время).

— Повествуйте, товарищи офицеры, — проворчал Верест. — Вам доверена государственная тайна, отреагируйте как-нибудь.

— Скоро кино будем смотреть, товарищ майор, — поднял голову лейтенант Тимаков. — Абхазцы свадьбу снимали — наняли оператора с местной студии кинохроники. Он все снимал. Обещают показать минут через пятнадцать.

— Замечательно, — одобрил Верест. — Киножурнал «Хочу все знать». Надеюсь, первую брачную ночь смотреть не придется?

Капитаны заулыбались. Алена Куприянова отвернулась. Тимаков сделал обиженное лицо и продолжил свои художества.

— Личности, хотя бы отдаленно похожей на Зубова, вблизи места происшествия не зафиксировано, — сказал Фещенко.

— Наши люди опросили отдыхающих, — добавил капитан Кондратьев, — показывали фотоснимки и фоторобот. Результат отрицательный. Многие бы хотели помочь, но нечем.

— Городское руководство крайне недовольно, как они выразились, самодеятельностью органов, — сказал Фещенко. — Кружилин был видным чиновником, занимал ответственный пост, имел связи в столице. Во многие кабинеты входил без стука. Местных чиновников возмущает, что органы не поставили их в известность о работе с Кружилиным. Собираются жаловаться высшему руководству. Считают, что, если бы мы не развели секретность, Кружилин бы остался жив.

— Органы госбезопасности самостоятельны в принятии решений, — резко отозвался Верест. — Местные управления КГБ обязаны подчиняться центру. Кружилин подозревается в государственной измене. Узнав об этом, сочинские руководящие товарищи навсегда забудут, что водили знакомство с этим человеком. И они еще угрожают неприятностями? Забудьте, товарищи. Что по отчету криминалистов?

— А вот тут интересно, товарищ майор, — встрепенулась Алена. — Кружилин однозначно утонул, легкие наполнены водой. На обеих щиколотках синяки. То есть его тащили на дно за ноги. И не просто синяки, а следы от ногтей. В нескольких местах порвана кожа. Длина ногтей не больше миллиметра. Мы вчера не заметили… да, собственно, и не смотрели. Следы свежие, прижизненные.

— Что и требовалось доказать, — оживился Верест. — Это убийство, товарищи офицеры. Как и было предсказано. Некто подплыл под водой в тот момент, когда Кружилин беззаботно лежал на спине, схватил за ногу, поволок на дно. Он начал брыкаться, преступник схватил его за обе ноги, крепко сжал. Подержал под водой, сколько посчитал нужным, и отпустил. Удалился, не всплывая, в противоположном направлении, чтобы не столкнуться с мужиками, спешащими спасать утопающего.

— Убийца Ихтиандр? — оторвался от своего кораблика Тимаков. — Или водолаз?

— Слушай, Айвазовский, — раздраженно начал Верест.

Прыснула Алена.

Но договорить он не успел, открылась дверь, вошел человек с кинопроектором, установил на столе, подключил к розетке. Подобные просмотры здесь уже проводились — он дернул за шнурок, развернулся экран.

Верест загнал раздражение внутрь, терпеливо ждал. Видимо, специфика такая на юге — входить без разрешения и делать что вздумается. Специальный человек задернул шторы и удалился. Словно все остальные — пустое место!

Поднялся Кондратьев, встал к проектору. Застрекотал моторчик, и началось кино. Наслаждаться развеселой абхазской свадьбой практически не пришлось — только самую малость. Сотрудники забрали всю пленку и сделали нарезку, склеив участки, запечатлевшие пляж и отдыхающих. Звук отсутствовал, да он и не нужен был. Камера не дрожала, съемку вел профессиональный оператор.

«Незаконные доходы, товарищ, — подумал майор. — Непорядок. Ладно, живи…»

Оператор охватывал объективом зону отдыха — все было черно-белое, не очень четкое. Народ, лежащий и снующий по песку, прогулочный теплоход, идущий по траверсу. Промчалась болонка, ловко петляя между полуобнаженными телами. В кадр попадали лица отдыхающих. Верест разглядел себя, идущего по песку, — со скомканной одеждой и полотенцем на плече.

Внезапно камера дернулась, резко ушла вправо. В кадре возникли машины, украшенные лентами и шариками, улыбающаяся невеста.

«А у тебя специфическая красота, подруга», — вздрогнув, подумал Верест.

Рывок — невеста скинула одежду под рукоплескание зрителей, устремилась прыжками к воде. Отдыхающие провожали ее глазами. Оператор, продолжая съемку, медленно шел по оставленной невестой дорожке.

Дальше было неинтересно, пленку обрезали. Снова пошло панорамное видео — оператор вел камеру слева направо. Мелькнула Алена Куприянова — лежала на животе и болтала ногами.

— Господи помилуй, какая я толстая, — прошептала девушка. Она сидела неподалеку, в полумраке поблескивали глаза.

Верест подавил смешинку. Очень толстая. Еще неделя голодания — и можно использовать в качестве закладки для книг.

Камера двигалась дальше, показались спинки шезлонгов, на которых сидели Кружилин и Агнесса Львовна. Фигурант повернул голову, слушал ее болтовню. Еще ничего не случилось, мирный пляжный отдых, приправленный кавказской гулянкой. Странно смотреть на живого человека, который с минуты на минуту умрет…

— Они еще сидят, — прозвучал в темноте голос лейтенанта Тимакова. — А вот, смотрите, Кружилин начал подниматься, сейчас пойдет купаться…

Вот черт… Камера сместилась дальше, Кружилин остался за кадром.

Занимались своими делами отдыхающие, кто-то читал, кто-то мазался кремом от солнечных ожогов. Одни люди входили в воду, другие — выходили.

«Потрясающе проводим время, — подумал Верест. — Надо точно в Крым съездить — там сухо и природа живописнее».

Снова склейка, теперь камера оператора двигалась справа налево. Люди поднимали головы, кто-то поворачивался, всматривался. «Несчастный случай» уже произошел, но пока никто ничего не понял.

— Стоп! — крикнул вдруг Тимаков, и все вздрогнули.

Капитан Кондратьев машинально остановил воспроизведение.

— Эй, малец, ты чего? — недовольно проворчал Фещенко.

— Сдайте назад, товарищ капитан, — попросил Тимаков. — Ну, до склейки, после того как Кружилин начал вставать.

— Ну ты даешь, Тимаков, — проворчал Кондратьев. — Что делать, товарищ майор?

— Делай, что сказано, — вздохнул Верест. — Раз товарищ лейтенант приказывает…

Мотать обратно пришлось вручную: механизм перемотки отсутствовал. Снова застрекотал проектор, побежали кадры.

— Стоп! — гаркнул Тимаков, и капитан среагировал.

Изображение застыло. Солнце, воздух и вода, двадцатиметровая полоса пляжа. Люди на покрывалах, кто-то стоит, принимая в вертикальном положении солнечную ванну. Полная женщина нагнулась, чтобы что-то взять из пляжной сумки, — и застыла с отставленной ногой.

— Посмотрите, эта женщина… — Тимаков волновался, как студент на экзамене.

— Ну женщина, — не понял Верест, — занимается своими делами.

— Не эта, товарищ майор, другая… — Заскрипел стул, лейтенант протискивался к экрану. — Вот эта, с краю, — показал он карандашом. — Она получилась довольно четко.

Справа на кадре действительно была видна дама в однотонном закрытом купальнике — из тех, что носят скромные особы, не желающие привлекать внимание к своему телу. Дама была не юна, но имела стройную фигуру, коротко стриженные на мальчишеский манер волосы. В правой руке, недоступной глазу, она что-то держала. Особа повернула голову, смотрела на оператора. Лицо проступало четко. Обычное лицо, ничем не примечательное, разве что не очень приветливое.

— В следующую секунду она отвернется, — торопился высказаться Тимаков. — Поздно обнаружила оператора. Не хотела попадать в объектив. Но пока она этого не сделала, камера застала ее врасплох. В правой руке у особы маска для ныряния. Обычная маска, ими многие пользуются: очки, плотно прилегающие к лицу, и трубка для дыхания. Граждане любят лежать на воде затылком вверх и смотреть, что происходит внизу: рыбки там, кораллы… Я вспомнил ее, товарищ майор! Шла мимо, я недалеко находился, но ничего такого не подумал. Вы же описали, как примерно выглядит подозреваемый, а он, извините, никакая не женщина — даже после операции по смене внешности… А она прошла в тот момент, когда Кружилин купаться собрался! Значит, где-то сидела, ждала. Я бы, может, и насторожился, — Тимаков замялся, — только она в воду вошла, маску надела и совсем в другую сторону подалась. Кружилин был слева, а она ушла вправо. Сейчас-то я, конечно, понимаю: в воде могла и развернуться…

Вот черт, а ведь в этом что-то было. Ну и Тимаков… Люди молчали, кипели извилины. Даже свет забыли включить.

— Она утопила Кружилина, товарищ майор, — убитым голосом сообщил Тимаков. — А потом, не выныривая, подалась прочь от мужиков, спешащих его спасать. Могла уплыть подальше, там отдышаться при помощи трубки — и снова на глубину. Вылезла из воды за пределами пляжной зоны — почему нет? А то, что хорошо ориентировалась в воде, — так ничего удивительного. В маске все видно. Это без маски картинка в глазах расплывается.

— Подожди, Тимаков… — начал волноваться майор. — Ну допустим. Ждали мужчину — появилась женщина. Версию сообщника, вернее сообщницы, исключать не будем. Во-первых, эта барышня должна хорошо плавать, уметь задерживать дыхание под водой, а также хорошо ориентироваться на местности.

— А что такого? — не понял Тимаков.

— Есть женщины в русских селениях, — подсказал Кондратьев. — Избу на скаку, все такое.

— Во-вторых, она должна обладать мужской силой. Виданное ли дело — утянуть под воду здорового мужика, да еще держать его там, пока не захлебнется. Особа на экране, конечно, не доходяга, но и не тяжеловес.

— Что вы знаете о скрытых женских возможностях? — проворчала Алена. — Бабы порой вытворяют такое, что и крепким мужикам не под силу.

— На эмоциях, на психе или, скажем, защищая близких, — пояснил Верест. — В состоянии аффекта, короче говоря. А у нас была спланированная акция, заранее подготовленное убийство. Значит, была уверена в своих силах. Нет, я не отвергаю эту версию…

— А что «в-третьих», товарищ майор? — спросила Алена.

— А в-третьих — именно вот это. Утверждение Тимакова — всего лишь версия. Имеет право на существование, но не истина в последней инстанции. Данная особа может и не иметь никакого отношения к нашему делу. Просто пришла понырять.

— Товарищ майор, это еще не все, — жалобно пробормотал Тимаков.

— Да неужели! — всплеснул руками Верест. — Слушай, Тимаков, ты парень, как видно, наблюдательный, лично меня поразил в самое сердце — признаю. Но временами бываешь невыносим. Что еще? Будем тянуть драматическую паузу?

— Да будет свет, — вздохнула Алена.

Фещенко машинально щелкнул выключателем, хотя непонятно, что имела в виду коллега. Осветились заинтригованные лица. Тимаков волновался, кусал губы.

— Не томи, боец, — взмолился Олег. — Где тебя учили такому — в кружке школьной самодеятельности?

— Товарищ майор, помните, вы фото показывали? — спросил Тимаков. — Ну, где мать и трое детей. Один из них, предположительно, Зубов.

— Не предположительно, а Зубов.

— Можете еще раз показать?

Верест достал фотографию. Его окружили со всех сторон. Фещенко включил настольную лампу. Снимок изучали жадно, особенно девочку, холодно смотрящую в объектив. Затем взоры дружно переместились к экрану (Фещенко с готовностью выключил свет). Затем опять — к фотографии (включил).

— Согласен, — каким-то треснувшим голосом произнес Верест. — Определенное сходство присутствует.

— И не просто сходство, — зачарованно прошептала Алена. — Это один и тот же человек — с разницей в несколько десятков лет… Нет, правда, товарищи. На фото уже не ребенок, подросток. Сколько ей здесь — лет четырнадцать-пятнадцать? Лицо в основном сформировалось. Но самое удивительное — взгляд. Это один и тот же взгляд. Нет, правда, присмотритесь…

Волосы зашевелились. Это в самом деле был один и тот же человек. Ошибка допускалась, но крайне маловероятная. Одинаковых лиц в природе не существует — если речь не идет о близнецах. Взоры присутствующих устремились на Тимакова. Парень не любил находиться в лучах славы. Он чувствовал себя неуютно, опустил голову.

— Вы где такого взяли? — спросил Верест.

— Сам пришел, — объяснила Алена. — По путевке комсомола, так сказать. Вуз закончил и бегом к нам: хочу, мол, стоять на страже государственной безопасности. Да вы не думайте, он парень неплохой. Умничает, правда, иногда.

— Тимаков, ты уникум, — покачал головой Верест. — У тебя потрясающая наблюдательность. Опыта бы еще, цены бы тебе не было.

— Опыт придет, товарищ майор… — лейтенант еще ниже опустил голову.

— Надеюсь. Так на чем мы остановились, товарищи? Основная версия… впрочем, ее высказал товарищ Тимаков. Разрабатываем ее. То есть мы имеем дело с близкой родственницей Зубова, отношения с которой он втайне продолжал поддерживать все эти годы. Вряд ли они не общались, а потом он объявился — и она тут же согласилась помочь ему с убийством. Откуда барышня взялась? Привез с собой из Москвы? Чушь, никого он не привозил, сам с трудом сделал ноги…

— Разрешите? — подал голос Тимаков. — Пока ничто не говорит о том, что Зубов находится в Сочи. Он может находиться где угодно. В Сочи — его сестра, тоже, кстати, предположительно. А общаться с ней он может, например, по телефону.

— Нет, Тимаков, — Верест покачал головой, — ты парень, конечно, умный, но здесь я с тобой не согласен. Зубов должен находиться в Сочи — просто обязан. Поручить убийство по телефону? Не смеши. Здесь он, гад… И отношения с сестрой у него доверительные, раз выступают сообщниками. После войны эта особа носила имя Наталья. Не думаю, что она его сменила: документы были надежные. Фамилия же — любая. Что ей мешало выходить замуж? Допускаю, что сестра Зубова на постоянной основе живет в Сочи. Это странное совпадение, но… допускаю.

— Еще раз перебью, товарищ майор? — спросил Тимаков.

Присутствующие заулыбались.

— О нет… — взмолился Верест. — Знаешь, Тимаков, я прихожу к пониманию, что тебя нужно воспринимать именно таким, какой ты есть. Спрашивай.

— Что по брату? — он кивнул на снимок.

— Ничего. Есть информация, но неподтвержденная, что брат Борис не дожил до наших дней. Еще вопросы?

— Никак нет, товарищ майор.

— Все усилия — на поиски сестры. Шум не поднимать. Постовых милиционеров, участковых привлекать можно, но без рекламы. Да, найти человека в большом городе, имея лишь фото, — это что иголку в стогу сена. Но мы же и не в поликлинике работаем? Привлекать все ресурсы. О случаях саботажа докладывать мне — разберусь. Из вот этого, — он кивнул на экран, — сделать фото, увеличить и максимально откорректировать изображение. Лицо фигурантки должно читаться. За работу, товарищи, солнце еще высоко. Тимаков, у тебя же не было вопросов!

Вернуть вчерашних отдыхающих было невозможно. Но многие приходили каждый день, на это и был расчет. Сотрудники подходили к гражданам, представлялись, показывали фото. Практически все недоуменно пожимали плечами. Двое или трое вспомнили гражданку. На ней был только купальник — однотонный, сероватый, — в руке маска. В лицо не всматривались — лицо как лицо. Ничего отталкивающего, но и ничего такого, чтобы глаз не отвести. Прическа короткая, фигура на месте, но, увы, уже не девочка. За сорок — без сомнения. Сидела на песке, ничего не делала. Вещи и одежду где-то оставила — предположительно, в машине, причем поставила ее неподалеку, раз пришла в купальнике.

Двое видели, как она вошла в воду, натянула маску и нырнула. Вынырнула ли — уже не смотрели. Гражданка незнакомая, ничего удивительного — в городе триста тысяч населения. А если с окрестными городками и поселками, то и миллион набежит.

Результата не было, но сотрудники методично прочесывали зону отдыха. Затем расширили охват. И вроде повезло. Мороженщица в сквере, примыкающем к пляжу, видела похожую женщину. Та прошла в купальнике (что не возбраняется, но уже могла бы и одеться), открыла дверь синего «Москвича», стоящего на общей стоянке. В машинах продавщица не разбирается, но это точно был «Москвич», потому что у ее зятя такой же. Причем не старый — значит, 408-й или 412-й. В машине предполагаемая убийца, видимо, переодевалась, но продавщица уже не смотрела, дети отвлекли — мороженое подавай! Краем глаза видела, как синий «Москвич» уезжал со стоянки. Номер, естественно, не запомнила — с какой стати? Куда повернул «Москвич», тоже не видела.

Синих «Москвичей» в городе Сочи, мягко говоря, как грязи. Из ГАИ пришел конкретный ответ: пятьсот шестьдесят. Это непосредственно в городе, а если взять окрестные населенные пункты, всяких приезжих, граждан, которые самолично (то есть незаконно) перекрашивали свой автомобиль…

Сотрудники начинали скисать. Так хорошо все начиналось — и опять уперлись в тупик. Особу с короткой стрижкой искали по всему городу, опрашивали кассиров, торгующих проездными билетами на остановках, продавщиц в киосках «Союзпечати». Проверили по базе МВД — никто похожий по криминалу не проходил.

Жила ли эта барышня в Сочи — тоже неизвестно. Факт, что она хладнокровно лишила человека жизни, наводил на размышления. Такие манеры — и ни разу не попасть в поле зрения правоохранительных органов? Последние сбились с ног, показывая фото горожанам. Сутки прошли в безуспешных поисках. За это время Зубову ничто не мешало покинуть регион. Больше всего бесило, что он спокойно мог пройти мимо и никто бы даже не почесался!

Отличился снова Денис Тимаков. Этого парня следовало взять на заметку. В поисках он большого рвения не проявлял, а потом и вовсе пропал. Возник, когда группа в полном унынии сидела в кабинете и составляла новый план проведения разыскных мероприятий. Денис вошел крадучись, с виноватым лицом, задержался у порога.

— Явились, ваше высочество, — проворчал Верест. — Однажды отличились — теперь можно и не работать?

— Товарищ майор, — отозвался сотрудник, — я, кажется, ее нашел… ну, эту нашу гражданку…

Немая сцена вышла настолько оглушительной, что позавидовал бы сам Гоголь.

— Перекрестись, — пробормотал Верест. — И излагай, наконец.

— Так, это самое… — лейтенант замялся. — Она же хорошо плавает, ныряет, может надолго задерживать дыхание под водой, вот я и подумал… Может, она какой-нибудь тренер по плаванию, или инструктор по нырянию, или что-нибудь еще в этом духе. Ведь попытка не пытка, товарищ майор? Ребята из информационного отдела помогли навести справки, составить список спортивных организаций, где она может работать. Я проехал всего по четырем адресам, в отделах кадров показывал удостоверение… В общем, это Нахимова Наталья Николаевна, сорок пять лет, работает тренером по плаванию в спортивном обществе «Буревестник», обучает подростков. Раньше профессионально занималась плаванием, участвовала в состязаниях, заняла второе место на первенстве «Кубань-семьдесят», потом ушла из спорта, перевелась на тренерскую работу. Трудится в Светлом — это городок в восьми верстах к югу от Сочи, там приличный спортивный клуб — филиал сочинского клуба. Поэтому в городе ее никто и не узнал. Проживает там же, в частном доме на окраине, Радищева, сорок четыре. Детей у Нахимовой нет, дважды выходила замуж, дважды разводилась… Работает по сменам, характер замкнутый, с людьми общаться не любит, но нареканий от начальства нет.

— Обалдеть, — завистливо прошептал капитан Кондратьев. — Скажи, Тимаков, ты когда генералом планируешь стать? Мы с Фещенко успеем майоров получить?

— Так, поехали. — Верест бросил ручку на стол. — С Тимаковым разберемся позднее. Нужен милицейский наряд — для подстраховки. Тимаков, остаешься в отделе, нам твои мозги еще понадобятся.

— Товарищ майор, я не уверен, что она сейчас дома, — растерялся Денис. — С утра уехала в клуб, не знаю, когда вернется. Может, не стоит пороть горячку?

Никто и не собирался действовать с кондачка. Но тянуть время, чтобы Зубов тепло распрощался с сестрой и отбыл восвояси — даже неизвестно, куда? То, что Зубов отсиживается у Нахимовой, было ясно как день. Частный сектор, заборы, минимум посторонних глаз. На Кружилина преступники вышли быстро — молодцы. Наверняка сестрица помогла. Но что его теперь здесь держит?

Подполковник Свиридов из Второго отдела, призванный оказывать содействие товарищу из Москвы, связался с милицией. Правоохранители выделили вооруженный наряд. В остальном — никакого шума.

До поселка Светлого доехали за 20 минут. Машины с государственными номерами не использовали, Кондратьев пожертвовал свои «Жигули» второй модели с кузовом универсал, еще пошутил, что сзади столько места, что оба связанных преступника войдут. Милиционеров заставили переодеться в штатское. Парни удивились, но распоряжение выполнили. Патрульная машина осталась на параллельной улице, сотрудники пешком, используя переулки, добрались до места.

День кончался, в шесть часов вечера на землю укладывались сумерки. Улица Радищева была явно не проходной. Восточная окраина, неплохие дома, просторные участки, но с подъездными путями власти недоработали. Асфальт сошел на нет, дорогу когда-то посыпали щебенкой, она вдавилась в землю. Дождевая вода стояла в колдобинах. Вдоль проезжей части произрастали глухие заросли. Едва ли здесь когда-либо ступала нога туриста…

Улочка казалась вымершей. По буеракам протащился компактный фургон с «физиономией» «Москвича» (такие используют для перевозки малогабаритных грузов), остановился у сорок шестого участка. Вышел грузный мужчина, открыл двустворчатые воротца, сливающиеся с оградой, сел за руль и задним входом въехал на участок.

Дом под номером сорок четыре находился ближе. Кудлатый кустарник вдоль штакетника, крыша, обитая шифером.

Группа собралась в пешеходном переулке, выходящем на дорогу. Переминалась с ноги на ногу Алена, с невнятным интересом поглядывала на майора. Жадно курил капитан Кондратьев — словно последний раз в жизни. Со стороны оврага, уминая тросточку в рыхлую землю, приближался пенсионер, с подозрением поглядывал на незнакомцев. Те и вправду вели себя крайне подозрительно. Верест вышел к нему навстречу, доставая удостоверение.

— Обойдите другой дорогой, товарищ. Комитет государственной безопасности, проводится операция.

— Чегось? — переспросил тугой на ухо пенсионер.

На глаза он тоже был тугой. Прыснула за спиной Алена, подошла, взяла старика под локоть и повела в обратную сторону, что-то втолковывая. Вернулась, убедившись, что товарищ движется верным курсом. Уже не смеялась, смотрела въедливо. Колыхнулись кусты под столбом электропередач, в переулок, пригнувшись, проник капитан Фещенко.

— Все в порядке, товарищ майор. Объект дома, недавно приехала. Синий «Москвич» стоит под навесом на участке. Нахимова вышла из дома, прошла на летнюю кухню, вернулась с большой кастрюлей. Одной ей столько не съесть — видимо, есть дополнительный рот. Милиция страхует на задней стороне. На территорию пока не входят.

— Пусть и дальше не входят, — проворчал Верест. — Ну что, товарищи, в колонну по одному? А вы, Алена Викторовна, держитесь подальше, — повернулся он к женщине. — Если вам разрешили участвовать в операции, это не значит, что вы будете главной героиней. Я понятно выразился?

Алена сухо кивнула. Заулыбался Фещенко:

— Ага, не женское это дело — брать особо опасных преступников. Только как это втолковать Алене Викторовне?

Работали слаженно, оперативно (как сказал бы капитан Буров, «без соплежуйства»).

Улица была пуста. Сумрачная дымка колыхалась в воздухе. Сотрудники перешли дорогу, исчезли в кустах. Шли, пригибая головы, прижимаясь к штакетнику. Ветки шипами царапали спины. На участке произрастали неухоженные заросли.

Калитка оказалась запертой, пришлось вытаскивать «лишние» штакетины. Пробрались на участок, вынули оружие. Как же некстати Наталья Николаевна вышла из дома! Скрипнула дверь, она переступила порожек в домашних тапках. В руке — ведро с помоями, одета в пятнистый халат.

Глаза распахнулись — как, собственно, и у Кондратьева, вырвавшегося в авангард. Виделось что-то неуловимое, что-то зубовское в чертах лица — та же порода, взгляд исподлобья.

Немая сцена не затянулась. Гневно вскрикнув, женщина бросила на крыльцо ведро, шмыгнула обратно в дом, не забыв захлопнуть дверь. Тапка осталась под порожком. Скрипнула щеколда. Ведро перевернулось, помои, в которых плавали арбузные корки, хлынули с крыльца.

Кондратьев, спешащий отличиться, просто не мог не поскользнуться! Для чего еще нужны арбузные корки? Замахал руками, изобразил сложный элемент фигурного катания, повалился на бегущего следом Фещенко. Из дома донеслись тревожные крики. Как чувствовал, что она там не одна!

Верест прыжками взлетел на крыльцо, дернул дверь. Как бы не так. Ну держитесь, граждане соседи… Он давил на спусковой крючок, одну за другой выпуская пули чуть выше дверной ручки. Грохот стоял невыносимый, летели щепки. Шарахнул ногой по двери — она частично рассыпалась, оторвалась от коробки. Но не распахнулась — открывалась наружу. Потащил ее на себя…

В этот момент Алена Куприянова, растолкав сослуживцев, ворвалась в дом!

Верест что-то кричал, возмущался, но она уже была внутри. Дура, не понимает, с кем имеет дело! Она проскочила просторные сени, влетела в горницу, уставленную вполне приличной мебелью, да еще и с камином, бросилась к двери, захлопнувшейся у нее перед носом. Там тоже был запор, заскрежетало железо.

Верест ворвался следом, сделал разворот на триста шестьдесят. В дальнем закутке еще одна дверь, лестница наверх. Но это все неважно, все происходило за первой дверью. Там шумели, частила женщина, срываясь в истерику.

Алена замешкалась у двери. Верест что-то почувствовал — это трудно объяснить, — бросился к девушке, схватил ее за шиворот, оттащил в сторону. Она сопротивлялась, он толкнул ее плечом, оба повалились в угол. Из-за двери открыли беглый огонь! Все правильно почувствовал! Вновь полетели щепки, в хлипкой двери образовались рваные отверстия.

Алена перестала сопротивляться, лежала под ним с широко открытыми глазами. Дошло до глупой девчонки. Ее лицо находилось совсем рядом, дышало возбуждением, страхом. Она и не чувствовала тяжести, придавившей ее к полу. Это было странно. Но мозг не отключился.

Верест машинально считал выстрелы. Кондратьев и Фещенко под пули не полезли, укрылись в сенях. Стреляли из макарова, в обойме восемь патронов, все иссякли. В комнате за дверью заскрипела оконная рама. Верест вскочил, метнулся под дверь. Пора кончать изображать благородство, эти люди крайне опасны.

Он открыл огонь по двери. Обойма быстро закончилась. Пока менял, подбежал Фещенко, тоже стал стрелять. Пространство затянуло пороховым дымом. Дверь превращалась в лохмотья. Грохот стоял невероятный. Алена не выдержала — села на колени, заткнула уши пальцами. Дверь окончательно разлохматилась, выбить ее ногой не составило труда. Ударили одновременно, и она повалилась с адским грохотом.

— Ни с места, никому не шевелиться! Оружие на пол! — заорал майор, переваливаясь через порог.

Здесь находилась небольшая спальня. Кровать, платяной шкаф, какой-то столик. На полу у батареи парового отопления лежала Наталья Нахимова с подогнутыми ногами. Задрался халат, отливали бронзой крепкие здоровые ноги. Впрочем, уже не здоровые — жизнь покидала тело. В груди чернели два отверстия, она вздрагивала, пыталась раскрыть глаза. Предсмертная гримаса перекосила лицо.

— Ненавижу, твари… — прохрипела Наталья.

Пистолет валялся под рукой. Верест отбросил его носком ботинка. Зубова в помещении не было. Зато имелось распахнутое окно. Верест припал к боковой раме, стал осторожно высовываться. Зубов тоже мог быть при оружии. И где он его добывает? Никто не стрелял.

Майор перевалился через подоконник, рухнул в заросли крапивы. Это взбодрило. Впрочем, и раньше не сказать, что клевал носом. Чертыхаясь, выбрался из жгучих зарослей, уперся лбом в штакетник соседской ограды. Слева в яме кто-то ворочался. Выбрался, чумазый, как трубочист, с перекошенным лицом, держался за живот и душераздирающе стонал. Один из патрульных, переодетых в гражданское. Ну понятно. Будь у Зубова чуть больше времени, в живых бы не оставил. Служивый собирался что-то сказать, но издавал лишь булькающие звуки. Что тут скажешь?

— Куда он побежал? — спросил Верест.

— Туда…

— Куда туда?!

Впрочем, ясно: в секции ограды чернела дыра. В крошечном палисаднике становилось тесно — спрыгнул с подоконника Фещенко, готовился к броску Кондратьев. За его плечом мелькала бледная мордашка Алены. Ей явно было мало случившегося!

— Товарищи, я не виноват… — мучительно выдавил из себя бравый сержант милиции. — Я не успел… Он как молния… Он, кажется, пистолет мой забрал…

Ну просто праздник души и сердца! Хреново подготовились к операции, крайне хреново. Но когда готовиться, если преступник в любой момент может покинуть регион!

От соседского участка загремели выстрелы. Быстро присели, повалился в крапиву глухо матерящийся Кондратьев. Алена передумала играть в десантника, осталась в комнате в компании умирающей Натальи.

Стреляли, как ни странно, не по ним. Пистолет замолчал, на участке соседа что-то происходило. Верест на корточках пробрался через дыру в заборе. За ним кто-то лез, наступал на пятки. Заросли малины вставали как колючая проволока.

Завелся автомобиль! Тот самый фургон — переделанный «Москвич»! Водитель выезжал на пониженной передаче. Таранить ворота, пусть даже и хлипкие, с метровым разбегом было глупо, он их просто продавливал передним бампером. Створки раскрывались, трещали, зацепился за гвоздь и раскололся колпак фары. Машина медленно выезжала, пока чекисты пытались прорваться сквозь дебри. Водитель поднажал, одна из створок распахнулась, вторая процарапала заднюю дверцу. Рывок с одновременным переключением скорости — и фургон вынесся на оперативный простор!

Сидящий за рулем преступник лихорадочно выворачивал баранку. Верест пробился через посадки, выбежал к бочкам у крыльца. Под ступенями лежал еще один мертвец — грузный товарищ, недавно вернувшийся с работы на своей «ласточке». Глаза навыкат, лицо синее, только и успел переодеть штаны. Зубов убивал, не разбираясь: пуля в грудь, еще одна в голову.

Кипя от бешенства, Верест выбежал за ворота. Фургон уносился прочь, подпрыгивая на колдобинах. От задней подвески что-то отваливалось, забренчал бампер. Офицеры открыли огонь, не сговариваясь. Били прицельно, по будке, по колесам. Алена тоже стреляла — прикусила губу от усердия, старательно целилась. Град свинца обрушился на подержанный автомобиль. Но он отдалялся, при этом шарахался по всей ширине дороги. Остановился только у оврага, где обрывалась проезжая часть — или уходила влево, отсюда не видно. Одна из пуль пробила колесо, водитель не удержался на дороге, фургон накренился, пошел юзом, каким-то чудом избежал переворота и уперся в земляной вал.

Ноги уже несли по бездорожью, Верест перезаряжал на бегу. Оступился Фещенко, вскричал от резкой боли. Не этому учили, товарищи офицеры? Но хромал дальше, не останавливался. Из фургона вывалился мужчина в куртке с капюшоном, засеменил к кустам на краю оврага.

— Зубов, ни с места! — проорал Верест.

Но тот уже пропал в зарослях. Отчаяние гнало дальше. Отчего же этот тип такой неуловимый?

Срывалось дыхание, темнело в глазах, ноги предательски немели. А он ведь моложе Зубова, грех жаловаться на подступающую старость!

Майор пробился через кусты. За ним бежали двое. Алена запыхалась, но молча справлялась с трудностями. Отстал Фещенко, сильно прихрамывал. Овраг был доверху завален мусором, даже старой мебелью. На другой стороне тряслись ветки — Зубов успел переправиться. И снова не запомнили его лицо, это становилось уже каким-то проклятьем! Покажи же личико, наконец!

Кондратьев храбро бросился на штурм мусорной кучи, в это время преступник открыл огонь. Он хоронился за деревьями и мог держать там оборону сколько угодно долго. Кондратьев закатился за разваленный диван, от души выругался. Никто под пулю не попал, хотя имели прекрасную возможность.

Алена присела, стала по-лягушачьи покидать зону обстрела, косилась на майора. Он лежал в примятой траве, мысленно прощался с хорошим пиджаком. Полевую форму сотрудникам Комитета почему-то не выдавали.

Стрельба стихла. Поднялись все, кто мог держать оружие, открыли массированный огонь. Затряслись ветки, полетела листва. В ответ прозвучали всего два выстрела. У Зубова кончились патроны. Не имел он времени забрать у милиционера запасную обойму.

Двинулись, растянувшись в цепь, перебрались через овраг, но Зубова уже и след простыл! Жилые дома на этом участке обрывались, тянулись дебри тальника, на открытом участке — складированные бетонные плиты. Дальше — свалка, над ней витал сизый дымок.

Злость душила. Алена смотрела с сочувствием. Фещенко захромал обратно — обзванивать соответствующие структуры, — остальные прочесывали заброшенную местность.

Верест еще на что-то надеялся. Но надежда таяла. Зубова спасали только ноги — бежать не останавливаясь, выйти из зоны активных поисков, поймать машину, забиться в какую-нибудь щель. Верест ставил себя на место преступника — что тот успел взять? Каким количеством времени располагал в момент бегства? Времени у Зубова точно не было. Секунд тридцать, может быть минута. Взял документы, пока сестра отстреливалась, какую-то денежную сумму. Мог заранее приготовить «тревожный чемоданчик» с необходимыми вещами, но, когда выскакивал из машины, никакого чемоданчика при нем не было. Куда он побежит или поедет? Верест сломал всю голову…

Сбывались скверные прогнозы. Следы предателя снова растворялись. Поиски крупными силами результата не принесли. Ориентировку получили все посты ГАИ, патрульно-постовая служба. Опрашивались жители поселка Видное, в направлении которого скрылся Зубов. До поселка он, видимо, не дошел, поймал по дороге попутку. Расплатился деньгами — не стал бы махать пустым пистолетом, зная, что водитель после этого побежит в милицию. Зубов теперь должен быть предельно незаметен.

Тело Натальи Нахимовой уже остывало. Следователи записали со слов чекистов, что произошло, дали команду медикам — труп увезли. Вопросов к тем, кто ее ликвидировал, не возникло — четыре человека хором заявляли, что она начала первой. Мертвого соседа тоже увезли, но сначала дождались с работы жену и тоже погрузили, только в скорую: у женщины на фоне случившегося развилась острая сердечная недостаточность.

Перепуганные соседи не выходили из домов: стрельба никому не нравилась. С самыми смелыми позднее поговорили. Соседка вела замкнутый образ жизни, дурными привычками не баловалась, если не считать таковыми изредка мелькавших мужчин. С людьми Наталья Николаевна вела себя прохладно, но, в общем-то, не хамила. Пару дней назад появился очередной мужик, откуда взялся — никто не видел. Возможно, прибыл ночью или рано утром. Из дома он практически не выходил, разве что покурить на крыльце, но стоял за ворохом дикого винограда. Однажды вышел встречать Наталью, открыл ворота, чтобы впустить машину, — на глаза была надвинута панамка. Пару раз пробегал по дорожке в туалет — но опять же в головном уборе, как будто в такую жару у него мерзла голова. То, что видели соседи, вполне соответствовало фотороботу, составленному медсестрой Арефьевой. То есть было ни о чем.

К вечеру текущего дня Верест позвонил в Москву, выслушал от генерала очередной комплимент.

— Тебя трудно обвинить в бездействии, майор, — съязвил Неделин. — Ты работаешь как проклятый, вот только толку нет. Сколько еще людей должно погибнуть, прежде чем ты закончишь?

— Делаем все возможное, товарищ генерал, — заверил Верест. — Мы плохо представляли, что такое Зубов. Если меня еще не отстраняют, то разрешите продолжить. Большая просьба, Виктор Афанасьевич. До своих коллег я сейчас вряд ли дозвонюсь. Разрешите через вас? С Галиной Семеновной Зубовой я беседовал дважды, надо признать, что на Латышевского мы вышли благодаря ей. Но всякий раз меня преследовало ощущение, что она что-то недоговаривает, что-то зажимает. Не злого умысла ради, а скорее для торга в дальнейшем. Вдруг мы задумаем подвергнуть ее репрессиям? Я уверен, она сказала не все. Кому именно звонил ее муж? В какие города? Откуда принимал звонки? Она не могла не слышать. Женское любопытство никто не отменял. Тем более любопытство, связанное с ревностью. Пусть мои люди поработают, выжмут из нее все, что можно. Зубов являлся руководителем ячейки, эти люди должны были как-то общаться. Пусть даже иносказательно. Мы не знаем, где находятся двое последних фигурантов. Возможно, Зубов уже направляется к ним. Он просто растворится на просторах страны, а этого бы очень не хотелось…

— Ладно, майор, я тебя понял, — ворчливо бросил Неделин. — Придется все делать самому, если вы там мышей не ловите.

Вечером в гостинице было очень тоскливо. Майор порывался спуститься в фойе, где до полуночи работало кафе, выпить водки и наконец забыться. Но всякий раз спохватывался. Выпить — идея стоящая, дело не в том, что он трезвенник; но что делать утром с похмельной головой?

В дверь негромко постучали.

«Надеюсь, это не Зубов с ответным визитом», — подумал майор и пошел открывать.

В коридоре стояла Алена Куприянова и застенчиво улыбалась, держа руку за спиной. Она переоделась, от нее приятно пахло.

— Алена? — растерялся Верест. — Что-то случилось?

— Нет, — она качнула головой. — Это обслуживание номеров. — Достала из-за спины бутылку грузинской «Хванчкары». — У тебя стаканы есть?

— Есть один, — вспомнил Верест. — Складной.

— Устроит, — кивнула Алена. — Разрешите войти, товарищ майор? Вы задерживаете человека с бутылкой.

— Да, конечно. — Он распахнул дверь. — Проходи… с бутылкой. Но, может, объяснишь…

— Не могу. Не знаю, как объяснить. А, придумала. Ты сегодня был очень расстроен тем, как закончился наш рабочий день. Я пришла сказать пару успокаивающих слов. Заодно отблагодарить. Помнишь, ты мне жизнь спас? Лично я до сих пор как вспомню, так вздрогну.

Она вошла, поставила вино на тумбочку. Смерила московского коллегу оценивающим взглядом, встала на цыпочки и поцеловала в губы. Словно молния прошла по всему телу. Майор растерялся — не сказать, что нецелованный школьник. Она засмеялась, забросила руки ему за шею и снова поцеловала — на этот раз обстоятельно и долго. Голова поплыла непонятно куда. Верест обнял Алену, стал осыпать поцелуями. Она подставляла лицо, смеялась.

— Подожди, — он опомнился, — ты же вроде замужем, объясни ситуацию.

— Лучше помолчи, — ее голос сорвался, губы задрожали. — Давай без лишних слов, еще успеем поговорить, хорошо? У тебя есть постель или что-то в этом духе? Ты же на чем-то спишь?

Он спал на продавленной гостиничной кровати — в принципе, односпальной. Но это уже не останавливало. В глазах потемнело, он плохо помнил, как они добрались до постели, стаскивая с себя одежды.

— Ложись, — прошептала Алена, протягивая к нему руки. — Ложись скорее… Ты уже лежал на мне сегодня, должен помнить, как это делается. Лично я почему-то очень хорошо запомнила…

Этот вечер обещал быть муторным, но почему-то все пошло по-другому… Односпальная кровать оказалась вполне вместительной, теснота не мешала. Нужно лишь теснее прижаться друг к другу. Какая-то дурь варилась в голове и в остальном теле. Кровать, слава богу, почти не скрипела, иначе сбежались бы со свечками все постояльцы! По потолку блуждали сумрачные тени, подглядывали. Алена сдавленно застонала, судорога пробежала по телу — такая упругая, что чуть не сбросила их с кровати. Лежали, тяжело дыша, смотрели, как скользят по потолку блики от далеких фонарей и проезжающих машин.

— И все же я повторяю свой вопрос, — пробормотал Верест. — Ты замужем?..

— Нет, — простонала Алена, — это не то, что я хотела бы сейчас услышать…

Она улеглась сверху, прижалась всем телом, заурчала, как сытая кошка. Впрочем, о полном насыщении речь пока не шла. Теплые руки побежали по телу. Следующий раунд длился дольше, но закончился так же головокружительно. Похоже, у Алены долго такого ни с кем не было, тем более с собственным мужем…

Они сидели, подбив подушки, отпивали по очереди из походного стаканчика. Вино было терпким, густым, неожиданно вкусным.

— Вообще-то, я не такая, — сказала Алена и засмеялась. — Жду трамвая и тому подобное. Смешно звучит, но правда. Сто лет никого не было.

— Я заметил, — подтвердил Верест. — То есть муж у нас прибыл прямиком из султанского гарема. Кажется, там их называют евнухи.

— Дался тебе этот муж, — проворчала Алена. — Жили ничего, цветы дарил, после работы встречал. Клялся в вечной любви, а я верила. Как не верить, мужик же никогда не врет. Он в прокуратуре трудится — правда, лишь до младшего советника дослужился, дальше умственные способности не пускают. Изменил мне со своей начальницей, а я как раз мимо их кабинета проходила. Ну, начальница — это святое, к тому же он парень смазливый, карьерный рост, все такое. Сообразил, что дал маху, прибежал каяться, опять божился, клялся в безумной любви, обещал, что больше никогда и ни с кем. И знаешь, я ему поверила. Даже простила. Ведь интим с начальством — это даже не интим, а так, производственная необходимость. Дело в другом. Вот смотрела на него — как он выкручивался, колени пачкал — и вдруг поняла: не люблю. Да и раньше-то не любила, просто наваждение какое-то опутало. Глаза вдруг открылись. Бывает же такое. Это случилось полгода назад. Мы никому не рассказывали. Было ли у них продолжение с Альбиной — не знаю. Мне до лампочки. Живем в одной квартире, спим в разных комнатах. Артем надеется, что со временем у меня все пройдет, будем жить нормально. Охотно верю, что любит. Из кожи лезет, чтобы угодить, уборку делает, ужин готовит — кстати, вкусно. Постоянно рассказывает, что у него на работе произошло, ругает Альбину. Иногда даже кажется, что у нас все нормально…

— Почему не разводитесь?

— Для Артема важна даже эта иллюзия. Родителей своих боится, коллеги будут судачить. Да и не может он без меня, с ума сойдет. Привыкла я к нему, все комфортно, накормлена, постирана… Вот ты готовить умеешь? Ну так, чтобы за ушами пищало?

— М-м…

— Понятно. А он умеет. Хорошая квартира со всеми удобствами, жалко разменивать. Все у нас нормально — ну так, внешне. Можно и без любви прожить. Зачем она нужна — эта любовь? Есть любимая работа, любовь к своей стране, вполне достаточно. Но вот как представлю, что он ко мне в постель лезет, озноб начинается, рвать тянет… Еще нальешь?

— Не налью, — вздохнул Верест. — Кончилась «Хванчкара». Уговорили мы с тобой эту бутылку и не заметили как. Будем без спиртного время коротать. Спать уже пора. — Он повернулся на бок и привлек девушку к себе. В ее глазах отражался мутный свет ночника — поблескивали грустные огоньки.

— Останусь у тебя, ладно? — прошептала Алена. — Я на машине, она во дворе. Это Артема машина, вместе ездим. Даже не Артема — его папа подарил на свадьбу. А папа у нас первый секретарь Октябрьского райкома… Завтра в Светлый вместе поедем — ты же хотел там еще раз кого-то опросить?

— Конечно, оставайся. Можешь и завтра остаться. Муж умом не тронется?

— Я позвонила ему, сообщила, что много работы и, возможно, ночевать не приду.

— Хорошо. Конечно, оставайся, я тебя просто не отпущу. Подожди, — Верест отстранился. — Когда звонила своему суженому, ты уже знала, что не вернешься?

— Ну, я предполагала, — Алена засмеялась, — или, скажем так, надеялась. Куда ты ушел? Иди ко мне…

— Но ты согласна, что так не может долго продолжаться? Просто выбрасывать из жизни драгоценные месяцы и годы.

— Прекрати, Олег. Драгоценное — это то, что сейчас. Иди сюда, куда ты отползаешь? Кровать уже кончается.

Они сдавленно смеялись, нежились, обнимались. Время текло неумолимо, но в сон пока не тянуло.

Солнце выбиралось из-за горы, озаряя округу ослепительным светом. Асфальтовая дорога убегала из-под колес. Трасса карабкалась на кручу, открывался живописный вид на море. Словно и не сентябрь. Все сияло, море переливалось оттенками бирюзы. Царил полный штиль.

«Жигули» третьей модели уверенно осваивали трассу. Эту марку Волжский автозавод производил уже пятый год. Машина имела серьезные преимущества перед предшественниками: продуманная конструкция, максимальная скорость — до полутора сотен километров, мощный двигатель, улучшенная отделка салона, хромированные элементы кузова. А главное — четыре фары.

Алена не первый год сидела за баранкой, вела уверенно, почти мастерски. Убедилась в безопасности маневра и уверенно обогнала громыхающий самосвал. Верест украдкой наблюдал за ней. Странно, дело разваливалось, но он неплохо себя чувствовал. Жизнь вдруг стала легка и удивительна. Алена тоже иногда поглядывала в его сторону, хитро улыбалась, но в целом от дороги не отвлекалась.

Сегодня было странное пробуждение. Майора обнимали, целовали, что-то шептали на ухо: мол, вставайте, товарищ майор, Родина не будет долго ждать. Потом они завтракали на скорую руку в едва открывшемся гостиничном кафе. Пожилая администратор с каменным лицом поглядывала на них крайне осуждающе, и Алена едва справлялась со смехом.

«Вы, кажется, влюбляетесь, товарищ майор», — удрученно констатировал Верест.

— Буду рад, если вечером заглянешь, — внезапно сказал он.

— Посмотрим, — у Алены заблестели глаза, она прикусила губу, чтобы не засмеяться. — Господи, да, конечно же, приду. Навру что-нибудь Артему.

— Наври… У вас очень странные отношения. Он будет за тебя бороться.

— Но ты же его поборешь? — Алена не дождалась ответа, понятливо кивнула. — Да ладно, я все понимаю. У Артема, несмотря на все его недостатки, есть огромное преимущество перед тобой: он никуда не денется. А ты уедешь — сразу, как закончишь свое дело. Или не закончишь: распишешься в собственном бессилии — и все равно уедешь. Это неизбежно, мы оба это знаем, поскольку оба — люди государственные, и от наших хотений ничего не изменится. Даже не возражай, а то взбесишь. Какие мысли по работе?

— Мысли были вчера, — признался Верест. — Сегодня каша. Не будем показывать пальцем на виновных. Зубов лишился сестры, может озвереть. Теперь я его персональный враг. Человеческая жизнь для него и раньше была дешевкой, а теперь и подавно. Что он станет делать? Я всю голову сломал. Затаится, станет ждать, пока все уляжется? Сразу постарается покинуть край? Думаю, второе. Некогда ему отсиживаться. Выполнить задание кураторов и ждать, пока те соизволят переправить его за кордон. Мог бы сам перейти границу — например, финскую, турецкую, — и у него бы получилось. Или отправиться в дальнее путешествие на Чукотку, где его точно не будут искать, переплыть Берингов пролив, притворившись белым медведем, — и упасть в объятия американских пограничников…

— Версия просто блестящая, — улыбнулась Алена. — Мы всегда считаем, что Америка — это где-то далеко, за Европой, за океаном. А на самом деле мы имеем с ней общую границу. Ширина пролива — какие-то восемьдесят километров, в ясный день видно в бинокль противоположный берег. Нужно только ехать в другую сторону… Надеюсь, ты шутишь?

— А кто его знает? — пожал плечами Верест. — Но дело в том, что Зубов сам за границу не побежит. Не выполнив поручение кураторов, он станет нежелательной персоной на Западе, надеюсь, он это понимает. Поэтому по логике вещей он будет спешить покинуть черноморское побережье и ехать дальше. А дальше, выйдя из опасной зоны, он ничем не рискует. То есть абсолютно ничем. Мы не знаем, куда его понесет. Можем лишь предположить, что это Урал, Сибирь или Дальний Восток. У него другая внешность, другие документы, даже голос, скорее всего, другой. Ты представляешь, как можно поймать такого человека? Лично я — нет. А счастливый случай срабатывает как-то не всегда.

— Это так, — согласилась Алена. — Всегда срабатывает лишь несчастный случай…

За спиной требовательно загудели. Их догнал тяжелый грузовой ЗИЛ, пристроился в хвосте. Лихачей хватало и на опасных горных трассах, но чтобы они управляли тяжелыми грузовиками — такое случалось нечасто. Алена вскинула голову к зеркалу. Она шла с нормальной средней скоростью.

— Ты что, дурак? — рявкнула она. — Как я тебе уступлю? Обгоняй, раз такой нетерпеливый, на тот свет торопишься!

Грузовик не отставал, он почти касался заднего бампера. Солнце отражалось на лобовом стекле, пряча лицо водителя. Встречные машины шли одна за другой. Водитель ЗИЛа нетерпеливо сигналил. Видимо, у парня не в порядке было с головой. Дорога тянулась по краю крутого обрыва, обочин в этом месте практически не было. Слева проезжую часть подпирали массивные скалы.

Наконец на встречке образовался просвет, водитель грузовика пошел на обгон. Кабина поравнялась с «Жигулями». Что-то было не так. Лицо шофера пряталось в тени, но как-то хищно горели глаза — он смотрел в их сторону. Как же плохо в это безмятежное утро работала голова!

— Осторожнее! — вскричал Верест. — Это Зубов! Тормози!

Мог бы и раньше догадаться, что этот тип будет мстить за сестру — со всей жестокостью и изощренностью. Алена ахнула, выжала тормоз, но удар в левый борт уже произошел! «Жигули» тряхнуло, стремительно приближая к обрыву. Паника ударила в голову. ЗИЛ оторвался, сместился влево. Алена яростно выкручивала баранку. Вылетел из-под колес полосатый столбик — он не смог сдержать автомобиль. Колеса прошли над пропастью, Верест в ужасе смотрел, как бездна несется в глаза: море где-то внизу, зеленые массивы, крыши зданий, разбросанные по живописному побережью…

И все же задний привод выручил — пришпорил накренившийся автомобиль, выбросил с опасного участка обратно к дороге. От сердца отлегло. Но ненадолго. Тяжелый грузовик находился рядом, он никуда не делся. И встречная полоса, как назло, оставалась свободной. Он снова ударил, на этот раз в заднюю часть, и сам при этом резко отстал. Тормоза не работали, машина продолжала движение по инерции. От удара ее развернуло на сто восемьдесят градусов и вынесло на край обрыва. Педали и рулевое управление отказали, распахнулись обе передние двери. Но колеса заклинило в расщелине на самом обрыве, «Жигули» застряли. Обрушилась земля с камнями у самой кромки. Автомобиль просел, накренился.

Верест видел лишь объятые ужасом глаза Алены. Торжествующе прорычал грузовик, поехал дальше. Верест схватил Алену за ворот, поволок на себя. Теоретически могли успеть. Она вскричала от боли: застряла нога. И вдруг в глазах ее что-то зажглось — решимость и обреченность одновременно. Она оттолкнула от себя майора. Откуда столько силы? Что мы действительно знаем о женских возможностях? Хрустнул камень под левым задним колесом, машина пошла вниз. Одновременно Верест вывалился в жухлую траву. Какого черта?! Он этого не делал! Автомобиль кренился все сильнее, задирался перед.

Он бросился к распахнутой двери, чтобы начать все заново, но «Жигули» уже провалились. Остались за кадром пронзительные глаза Алены. За спиной скрипели тормоза — останавливались какие-то машины. Он бросился к обрыву, чуть не загремел с кручи. Потрясенно смотрел на это безумие. Обрыв не был вертикальным — всегда существует какой-то склон. Крутой, разнородный, с каменными террасами, обросшими кустарником.

Какое-то время машина съезжала задом наперед, уперлась в уступ, ее развернуло, покатилась дальше, от нее отваливались дверцы, элементы кузова, что-то еще. На завершающем участке она рухнула на широкую террасу — не задержалась, перевалилась через край, упала на крышу. Бешено вращалась колесная пара. Другую перекосило и заклинило…

Вой рвался из груди. Он бросился вниз, ни минуты не раздумывая. Скользил на пятках, за что-то зацепился, тоже начал переворачиваться, схватился за сухой корень, торчащий из откоса. Дальше спускался, как лыжник с горы, приседал на корточки, катился на пятой точке. Камни летели следом, сыпалась глина за воротник. Верест задыхался, пару раз срывался, катился бревном, отбивая бока. Тряхнуло на «трамплине», спрыгнул вниз — весь помятый, но целый, побежал к упавшей машине, рухнул перед ней на колени.

«Жигули» превратились в груду смятого металла, колеса уже не вращались. Из пробитого бензобака вытекало горючее. В районе двигателя чувствовалась гарь. О чем он думал меньше всего — так это об опасности. Встал на колени, стал вползать в салон, до упора сплющившись. Алену не выбросило из машины — держала застрявшая нога. Верест кряхтел, изворачивался, вытаскивая зажатое тело. Девушка не подавала признаков жизни. Безвольно свесилась голова. Щиколотку зажало между педалями, он рвал их, пытался развести. Что-то хрустнуло, нога освободилась. Он поступательно вытаскивал тело, поддерживал свисающую голову. Положил на траву, сделал передышку.

Конечности отнимались. Спохватился: некогда тут вылеживаться! Взял Алену на руки, понес подальше от машины. Ноги заплетались. Не было больше сил ее держать. Положил на землю, прикрыл собой, расставил руки, словно чувствовал, что сейчас произойдет…

Рвануло с оглушительным треском! Сноп пламени взметнулся в небо и сразу угас. Взрывная волна ударила по пяткам, обожгла затылок. Кажется, он потерял сознание, но быстро очнулся. Машина горела, огонь жадно пожирал обшивку.

Алена не шевелилась, голова была откинута, глаза закрыты. Он прижал ухо к ее груди. Жива! Не может быть! Прослушивалось глухое неравномерное биение. Каждая минута на счету! Он поднялся, стал озираться. В глазах рябило, картина расплывалась. Тянулся ввысь обрывистый склон. Где-то наверху была дорога. Цивилизация под обрывом не кончалась, виднелись крыши, извилисто загибался проселок.

Наверху перекликались люди. Были же в стране неравнодушные граждане! Несколько человек уже спускались вниз, кто-то кричал, что здесь недалеко медпункт, у них должна быть машина.

— Помогите девушке… — пробормотал Верест, из последних сил удерживаясь на ногах. — Богом заклинаю, помогите…

Смутно помнилось, как подъехала старая «буханка» с красной полосой. Он помогал уложить Алену на носилки. Вернее, думал, что помогает, но только путался под ногами. Санитары заволокли в машину и его. Конечно, он должен быть рядом! А вот как его вытаскивали по прибытии в больницу, совершенно не помнил. Потом хрипел, что эта пациентка крайне важна, что нужно все делать немедленно, грозил какими-то карами. Медики и без него все понимали, им было до лампочки, в каком ведомстве трудятся эти люди.

Алену увезли на каталке готовить к операции. Его самого взяли под руки и отвели в процедурную, там медсестра долго обрабатывала порезы и участливо осведомлялась, где болит. Болело везде, но какое им дело? Разве не видно, что у человека здоровья через край! Кружилась голова, он сидел на лавочке, широко расставив ноги, курил сигарету за сигаретой. Сообщение о случившемся, видимо, пошло — прибыл полковник Свиридов, ходил по врачам, задавал майору глупые вопросы.

Прибыли капитаны Фещенко и Кондратьев, оба бледные как мел, с укором поглядели на Вереста. Он и без них знал, что во всем виноват! Мелькал Тимаков, мялся, как бедный родственник, вздыхал. Сновал по коридору трясущийся мужчина — лет тридцати пяти, с какой-то кукольной физиономией, в очках. Он вел себя крайне нервно, что-то беззвучно шептал, словно молился. Видимо, законный супруг Алены Куприяновой — главная ошибка молодости, от которой она и сейчас не могла отвязаться.

Вышел врач, проводивший операцию, — в годах, уставший. Уже по лицу было видно, что ничего хорошего не произошло. Сорвался с высокого старта муж-очкарик, затрясся как осиновый лист. Верест тоже подошел — ноги подло подгибались.

— Ваша супруга жива, — севшим голосом сообщил хирург. — На этом, извините, хорошие новости исчерпываются. Мы сделали все, что могли, сама операция прошла успешно. Но пациентка получила серьезные повреждения. Порвана селезенка, множественные переломы, в том числе грудной клетки, костные обломки повредили легкие и почки. Мы заштопали ее буквально по кусочкам. Повторяю, мы сделали все возможное. Пациентка в глубокой коме. Очнется или нет — неизвестно. Мне очень жаль, хотелось бы дать вам надежду, но прогнозы крайне неблагоприятны. Потеряно много крови, повреждено до восьмидесяти процентов внутренних органов. Высока вероятность летального исхода в ближайшие двадцать четыре часа. Если этого не произойдет, больная будет и дальше находиться в коме. Как долго — никто не скажет. Неделю, месяц, год. Давать прогнозы — весьма неблагодарное занятие. Давайте надеяться на лучшее.

Позднее посетителей пустили в палату. Входили на цыпочках, как будто могли кого-то разбудить, в казенных белых халатах. Алена лежала, укрытая одеялом, в окружении работающих приборов. Лицо пострадало в меньшей степени, обошлось парой лейкопластырей. Оно заострилось до предела, кожа истончилась, покрылась синевой. Супруг сидел на стуле рядом с женой, искал ее руку под одеялом, глотал слезы, безотрывно смотрел ей в глаза, и от этого делалось совсем тошно.

Олег сбросил с хвоста всех сочувствующих и осуждающих, слонялся, как призрак, по больничному садику. Листья почти не осыпались, но почему так много сухой листвы валялось под деревьями? Он ничего не замечал, сердце обливалось кровью. Снова сидел в больничном коридоре, боялся скверных новостей, но уйти не мог.

Скверных новостей пока не поступало. Иногда мелькал муж — от одного его вида начинало трясти. Работник из майора в этот день был, мягко говоря, никудышный. Коллеги догадывались, что с ним происходит. Украдкой переглядывались: когда успели? Неважно когда, дурное дело нехитрое!

Голова не работала. Да и что можно сделать в текущей ситуации? В аэропортах, на вокзалах, автостанциях введен жесткий контроль, проверяются все подозрительные выезжающие. Но сотни человек не проверишь, для этого месяц нужен. Закрывать город-курорт никто не разрешит — лучше надо работать, товарищи офицеры, чтобы не возникало подобных ситуаций! В аэропорт Зубов вряд ли сунется, там, как ни крути, контроль жестче, а вот на поезд, на автобус — никаких проблем. Документы наверняка надежные, а новую внешность можно «усилить» — теми же очками, париком — и с легкостью пройти даже сквозь десяток проверяющих!

— Грузовик угнали со стройплощадки на улице Тимирязева, — докладывал вездесущий Тимаков. — Водитель разгрузился, отошел в киоск за сигаретами, а когда вернулся, машина пропала. Это произошло за полчаса до инцидента на горной дороге. То есть он знал, где вы находитесь и примерное время вашего отбытия… — Тимаков смущенно кашлянул, покраснел. — Мужик, конечно, удивился, сначала решил, что свои разыгрывают — у них такое можно ожидать; а когда выяснил, что ЗИЛ действительно угнали, прошла уйма времени. В ГАИ сообщили поздно, все уж случилось… Угнанный грузовик нашли — за складами на улице Евтухова. На него никто не обращал внимания, мало ли что там стоит. Водителя не видели — там людей почти нет. Товарищ майор, — осмелился Тимаков, — шли бы вы в гостиницу, на вас лица нет. А лучше в больницу — лечиться вам надо. Мы сами поработаем — больше проку будет. От вас сегодня толку, извините…

Из больницы дурных новостей не поступало. Самочувствие могло быть и лучше, но об этом даже не думалось. Душило чувство вины. Стояло перед глазами помертвевшее лицо Алены за секунду до падения в пропасть. Заснуть не получалось. Он спустился в ресторан с решительным намерением наклюкаться. Как пел Владимир Семенович, «уж если я чего решил, так выпью обязательно»! Но из него даже алкоголик выходил никудышный.

Выпил пару рюмок, дальше не пошло, противно стало, организм не принимал. Какая-то вульгарная особа — командировочная по торговой линии — пыталась снять печального мужчину. Стало окончательно противно, покинул ресторан. Ночью никто не тревожил, немного поспал. Часто просыпался, ворочался, болели отбитые части тела.

Утром чуть свет бросился в больницу. Облегченно вздохнул, выслушав отчет дежурной медсестры: за ночь никто не умер. «Трепетный» супруг пока не появлялся. Верест перехватил в коридоре врача.

— Пока стабильно, — уверил хирург. — Показатели сравнительно в норме. Но пациентка в себя не приходила, есть высокая вероятность, что никогда не придет. Кризис может наступить в любую минуту — и тут медицина бессильна. Но ничто не мешает надеяться на лучшее.

«В церковь сходить?» — мелькнула мрачная мысль.

Подвижек в поиске преступника не было. В районе полудня на связь вышел капитан Буров. Голос коллеги звучал подозрительно участливо:

— Вы в порядке, товарищ майор? Мы слышали об инциденте с вашим участием… По крайней мере, вы живы.

— Я даже здоров, — резко отозвался Верест. — Ты, конечно же, в курсе наших текущих дел. Хочешь выразить участие?

— Ну, и это тоже, — смутился капитан. — Но для этого не стал бы занимать рабочую линию. Есть новости. Виктор Афанасьевич прилежно транслировал ваши пожелания, и вчера мы весь день плотно общались с гражданкой Зубовой Галиной Семеновной. Ее привезли в управление и допрашивали в течение трех часов. Напрямую не угрожали, но намекали, что для нее будет лучше избавиться от лишнего груза знаний. Обстановку создали соответствующую. Ты оказался прав, память лучше работает, когда возникает угроза. Да, ваша знакомая помогла нам с Латышевским, но кое-что припасла на потом. Не думаю, что она об этом вспомнила только вчера — как горячо уверяла. А еще противоречила сама себе, заявляя, что посчитала информацию лишней. Но, может, и не ее в том вина и мы зря наговариваем на добрую женщину.

— Короче, капитан. Долгая преамбула.

— В течение последних двух лет супруг неоднократно разговаривал по межгороду, используя домашний телефон. При этом вытягивал шнур и закрывал дверь в коридор. Но слышимость была хорошая. Галина Семеновна уверяла, что не хотела подслушивать, но… приходилось. Увы, ничего составляющего государственную тайну она не слышала. Вещали в основном собеседники, а Зубов слушал, иногда произнося ничего не значащие ремарки. Главное, с какими городами он вел переговоры. Например, Сочи. Она слышала, как муж говорил: «Да, Сочи заказывал». В другой раз она сама сняла трубку, и в ней прозвучало: «Вас вызывает Сочи, будете отвечать?» — после чего Зубов отобрал у жены трубку. Это, кстати, популярный способ передачи шпионской информации — если использовать зашифрованные высказывания. Звучит как безобидная беседа — с некоторыми, впрочем, странностями. Но кто из нас без странностей, командир? Чертежи и схемы таким образом не передашь, но описать маршрут их доставки — вполне. Тебе интересно?

— Дальше, — потребовал Верест.

— Дальше — еще интереснее. Собеседника в Сочи Зубов по имени не называл, как-то обходился. Но сто процентов, что это Кружилин. А вот абонента в Новосибирске… Может, с губ случайно сорвалось, я не знаю. Схема та же: звонок, прихожая, закрытая дверь, хороший слух Галины Семеновны. Работа мужа ее не интересовала, а вот возможные внебрачные связи… Когда понимала, что разговор ведется с мужчиной, интерес пропадал. Но слух оставался. Абонента из Новосибирска он пару раз назвал Иннокентием Романовичем. Или Родионовичем. Но Иннокентием — точно, потому что у нее когда-то был попугай Кеша, которого скушал соседский кот Вася, случайно забредший в квартиру вслед за соседкой. Ту соседку она больше в дом не пускала, новых любимцев не заводила. Зубов был страшно рад, что теперь над головой ничто не летает и не орет. В общем, возникла ассоциация. Точное количество сеансов связи с Новосибирском Галина Семеновна сообщить затрудняется — при ней раза три или четыре. В Новосибирске множество оборонных предприятий и организаций, есть целый Академгородок, где семьдесят процентов учреждений — закрытые. Но, согласись, имя человека не самое популярное, предположительное отчество — тоже…

— Пашка, какие же вы молодцы… — пробормотал Верест. — Нет, правда, информация — что надо…

— Рады стараться, товарищ майор. Свяжемся с Сибирью, составим список кандидатур. Работа трудоемкая, придется привлекать дополнительные ресурсы. Также были звонки из Красноярского края, но имя абонента не фигурировало, и вспомнить название города Галина Семеновна затрудняется. Красноярский край — еще одна кузница нашей оборонной мощи. Городок, похоже, небольшой. Название связано с железом… по ее мнению.

— Прямо «Лошадиная фамилия» Чехова, — усмехнулся Олег.

— Ты тоже об этом подумал? Стали перечислять: Железноград, Оловозаводск… Нет, не то. При этом чувствуется, что Галина Семеновна готова помочь, но память объявила забастовку. Попросим Колю Стеценко снова сделать грозное лицо — может, память испугается. Вкратце это все, командир. Разговоров с другими городами Галина Семеновна не помнит. Делай выводы, Олег Константинович. В ячейке трое, помимо Зубова. Кружилин мертв. Остаются Новосибирск и загадочный город в Красноярском крае. Вполне логично, что первым делом он отправился в Сочи. Куда поедет дальше? Еще логичнее — в Новосибирск… Кстати, Галина Семеновна совершенно не в курсе, что у ее мужа есть сестра. Изумилась, уверяла, что это ошибка…

— Уже нет, — проворчал Верест.

— Что «нет»? — не понял Буров.

— Сестры уже нет.

— А, ну да.

Денис Тимаков удостоился чести быть посвященным в текущие события. Остальных в отделе не было, работали на выезде. У парня загорелись глаза.

— Товарищ майор, это же очевидно! Первым делом Зубов направится в Новосибирск. Он считает, что мы не в курсе про этот город. Поэтому волноваться ему нечего — лишь бы вырваться из региона. А какие проблемы? Купил билет, сел, поехал. Фамилия пассажира значится только в авиабилете. Билеты на поезд — не именные. Да и что ему это имя, мы же его не знаем…

— Считаешь, он поедет по железной дороге?

— А как еще? Самолет — дополнительный риск, автотранспортом — долго и неудобно. Сезон кончается, поезда еще загружены, но купить билет уже можно. Тем более для одного человека. Я ставил себя на его место — да ему же нечего бояться!

— Уверен, что первым делом он направится в Новосибирск?

— Не уверен, — допустил Денис. — Теоретически это может быть Красноярск. Но ехать ему в любом случае через Новосибирск, другой дороги нет. Вы бы проехали мимо, окажись на его месте? Тащиться в Красноярск, затем возвращаться в Новосибирск… Учили в институте теорию вероятности, товарищ майор? Вероятность моей версии — не менее девяноста процентов…

— Так, не умничать, — предостерег Верест. — Допустим, ты прав. По твоей версии, он воспользуется поездом дальнего следования. Каким?

Тимаков немного побледнел.

— Вот черт, не подумал… Поезд Адлер — Новосибирск, товарищ майор. Курсирует каждые сорок восемь часов. Время в пути — трое с половиной суток, отмеряет больше четырех тысяч километров, по пути делает больше пятидесяти остановок…

— Снова умничаешь?

— Да нет же, товарищ майор. Это важно. Убежден, что выбор преступника пал именно на этот маршрут. Зачем изобретать велосипед и все себе усложнять? Но тут такое дело, товарищ майор… Поезд из Адлера ушел вчера, следующий будет только завтра. В котором часу он настиг вас с Аленой Викторовной на грузовике?

— Было около десяти утра…

— Поезд на Новосиб — около часа… Посмотрите, как он все подгадал. Допустим, билет уже куплен. Он угоняет грузовик, подкарауливает вас. Видел ли он, что вы успели выпасть из машины?

— Мог.

— Неважно. Он бросает грузовик, ловит такси, едет в Адлер. Успевает четко к поезду, если не раньше. Вам в эти несколько часов совершенно не до него… извините. Все стопорится, внимание органов отвлечено, а Зубов спокойно добирается до адлерского вокзала и уезжает. При этом убежден, что данный поезд никого не заинтересует и его пока что ищут в Сочи. Поезд практически сутки в пути. В данный момент он ползет где-то по Воронежской области. Теоретически Зубов может с него сойти, взять билет на другой поезд. Но зачем?

Молчание затянулось. Верест взвешивал все за и против. Парень рассуждал логично. Зубов тоже должен действовать логично, он не взбалмошная баба. Составу ползти до Новосибирска еще двое с половиной суток. Можно встретить его на станции Новосибирск-Главный. Или нет… Он не выдержит двое с половиной суток ничегонеделания! А если Зубова нет в этом поезде? И вообще, занимательная перспектива: гоняться в одиночку по стране за опасным преступником. Местные сотрудники останутся в Сочи, их никто не уполномочивал сопровождать москвича. Свои коллеги — в Москве, Алена Куприянова — в коме… Но он был готов идти до конца. Теперь в этом деле были личные мотивы, он работал не только на благо государства.

Тимаков удалился. Верест схватился за справочники по авиационным и железнодорожным перевозкам. Поезд ушел, в этом же нет ничего страшного? Через полчаса вернулся Тимаков — слишком озадаченный.

— Разрешите, товарищ майор? Тут такое дело… — Начало не предвещало ничего хорошего. — Я связался с милицией, попросил сводки по Сочи и Адлеру за последние сутки. Виноват, пришлось сослаться на вас, иначе бы не дали… На территории пассажирской станции Адлер вчера вечером был найден неопознанный, практически раздетый мужской труп. На нем были только майка, трусы и носки. Тело лежало в безлюдном месте за путями; если бы не дорожный рабочий, отошедший справить малую нужду… Как в анекдоте, товарищ майор: заодно и большую справил. Извините.

Внешне приличный гражданин, не бродяга, возраст — лет сорок. Получил удар в основание шеи со смещением позвонков. Крови нет. В этом, видимо, и весь смысл. При несчастном никаких документов. Кто такой, неизвестно. Вещей нет. Не наткнись на него путевой рабочий, он бы еще неделю пролежал.

Моя версия, товарищ майор — работа Зубова. В чем он был, когда бежал с улицы Радищева? Сами говорите, в мятой брезентухе — то есть натянул, что под руку попалось. В этих же обносках где-то провел ночь. По магазинам ходить? Что там купишь? Проще человека убить. Товарищ явно был одет прилично. Теперь и Зубов одет прилично. Примчался на станцию раньше времени, подкараулил человека в уединенном месте — тот, наверное, поезда ждал, решил пройтись. Документы взял для отвода глаз — они ему не нужны. Вещи — тоже. Сжег на свалке или утопил в местной переплюйке. Может такое быть? Сами говорили, что человеческая жизнь для него — ничто. Кто свяжет раздетый труп с поездом на Новосибирск, ушедшим несколько часов назад? Спишут на пристанционный преступный элемент…

— Убить человека с целью переодеться…

Верест задумался. Да легко же. За Зубовым уже тянется шлейф. Доктор Латышевский, его жена — чтобы помалкивали. Арефьевой повезло, выжила. А ее за что? Медсестра мало что видела — но так, на всякий случай. Кружилин — это понятно, такая работа на благо капстран. Сосед Нахимовой, которого Зубов застрелил в упор, не имея мало-мальской причины. Неужели ключи бы не отдал под дулом пистолета? Злой был, сестру убили на его глазах, сам убивать хотел. Прав был генерал Неделин: упустили в Москве этого изувера — теперь придется трупы горстями собирать.

— Согласен, Денис, Зубов пойдет на все. Комплекция потерпевшего сообщалась?

— Я тоже об этом подумал, товарищ майор. Рост чуть выше среднего, сложение жилистое, сухощавое. Явно под себя Зубов одежонку подбирал.

— Пойдешь под мое начало, Денис? — прямо спросил Верест.

Лейтенант резко замолчал, задумался.

— Вы о чем, товарищ майор? Я вроде пристроен…

— Да все ты понял, — усмехнулся майор. — Предлагаю поехать со мной и продолжить это дело. Ты увлекся, я вижу. Голова у тебя варит, переигрываешь своих коллег и даже меня. С твоим начальством я договорюсь. Встанет в позу — надавим через Москву. Закроем это дело — и у тебя отличные перспективы.

— Я — за, товарищ майор, — не задумываясь сказал Тимаков. — Когда едем?

— Да уж, скорее, летим… Согласовать все надо, утрясти. У тебя семья есть? Девушка там или, не дай бог, жена?

— Девушка есть, — смутился Денис, — ну как есть… Она еще не знает, что она моя девушка… Я с мамой живу, надо мной все коллеги посмеиваются…

— Потрясающе, — вздохнул Верест, — он еще и с мамой живет. Ладно, собирайся в командировку. Выдвигаемся завтра. Подчиняешься беспрекословно, умничаешь только по команде, все ясно?

— Так точно, товарищ майор.

— И помни, боец, что я иду на поводу твоих измышлений. Твои выводы логичны, но это всего лишь выводы. Реальная жизнь может с ними разниться. Если ты ошибся и мы напрасно потратим время и государственные деньги, пощады не жди. Ладно, не пугайся, отчасти я шучу. Но представь, что случится, если мы ошибаемся. Сколько еще людей погубит этот черт, какой вред нанесет стране, помимо уже нанесенного. Есть соображения, где можно перехватить поезд?

— Да, товарищ майор. Я все продумал. Надо вылетать в Казань. Рейс в начале одиннадцатого. От Казани до Зеленодольска сорок четыре километра. Вполне успеем, если решите вопрос с автотранспортом. На станцию Зеленый Дол, это Горьковская железная дорога, наш поезд прибывает примерно в четырнадцать часов по местному времени, стоянка поезда — пять минут.

Авиалайнер два часа болтался в воздухе. Пассажирам не везло — воздушные колдобины шли вереницей. «Турбуленция, однако», — бормотал сосед справа, пожилой, в очках, с седыми кудряшками, и прижимал к груди портфель, чтобы не потерять при столкновении с землей.

Соседу слева было до лампочки — Дениска спал и сладко причмокивал. Где он шатался в последнюю ночь, история умалчивает. В аэропорт прибежал взъерошенный, какой-то мятый, но довольный — в отглаженных мамой брюках, в тонкой светлой ветровке, с которой забыл отцепить магазинный ярлычок.

Летать на самолетах этот парень не боялся. Открыл глаза и пошутил, когда тряхнуло в первый раз: мол, что такое смерть, товарищ майор? То же самое, что уснул, только не просыпаешься. И снова сладко засопел.

Верест перед отправкой в аэропорт заскочил в больницу. Шел по коридорам с колотящимся сердцем. Но нет, сегодня был не этот день. Алена дышала, но в себя не приходила. В дверях столкнулся с мужем — тот был бледный, как моль, настрадался, бедняга. Собрался было что-то сказать — возможно, получил «секретную» информацию. Верест нахмурился: «Пройти разрешите, гражданин?» — и больше не смотрел в его сторону. Не имелось расположения участвовать в любовных треугольниках и прочей геометрии.

Состояние было адское. Словно предавал эту девушку. Он должен находиться рядом, ждать, когда она придет в себя! А не гоняться по стране за упырями! Посидел у кровати, молча посмотрел на спокойное лицо, потом резко поднялся и вышел. Пару минут поговорил с доктором. Естественно, тот сделает все, что в его силах. Ведь он давал когда-то клятву советского врача, а это не какая-нибудь клятва Гиппократа, которую дают молодые специалисты.

Он не мог избавиться от этого наваждения. Лицо Алены стояло перед глазами. Казалось, она не дышит. Но, согласно приборам, жизнь в ней теплилась, а приборам виднее…

Посадка прошла успешно. Пассажиры шутили: советские дороги — они и в воздухе советские дороги. Крамолы в этих словах, к сожалению, не было. Вся страна читала журнал «Крокодил» и смотрела киножурнал «Фитиль».

Аэропорт Казани гудел, как растревоженный улей. Народ давился в очередях у стоек регистрации. Росло как на дрожжах благосостояние народных масс — большинство уже могло позволить себе дорогостоящие перелеты.

Капитан со сложно произносимой фамилией доложил: машина готова, до вокзала в Зеленодольске домчит за час. К услугам товарищей чай, кофе, легкие закуски. Можно позвонить из секретной комнаты, оборудованной телефонной связью. Время терпело.

Верест отправился к телефону. Пока он вел переговоры, лейтенант Тимаков за дверью разминался легкими закусками и общался с очаровательной сотрудницей аэропорта. Ушел сигнал в Новосибирск — тамошним товарищам. Товарищи приняли к сведению. «Озадачились» коллеги на транспорте в Зеленодольске. Сообщал капитан Кондратьев из Сочи: установлена личность погибшего на станции. Некий гражданин Махмудов, ехал с пересадками из Поти в Воронеж. Что именно произошло, пока не установлено. Связались с женой. Махмудов был одет в светлый бежевый плащ, того же оттенка шляпу, из вещей был лишь кожаный портфель с едой и сменной одеждой.

Опрошены работники железнодорожной станции в Адлере, сотрудники линейного отдела милиции, патрулировавшие перрон. Люди видели гражданина в подобном плаще и шляпе, при нем, кажется, был портфель. Садился то ли в третий, то ли в четвертый вагон. Проводниц, к сожалению, опросить невозможно — они трясутся в вагонах по просторам страны вместе с предполагаемым преступником.

Верест насторожился, перезвонил коллегам на транспорте, раздал инструкции: выявить, вести, ни в коем случае не брать. Преступник не должен почувствовать слежку.

Тимакова пришлось за уши отрывать от очаровательной сотрудницы «Аэрофлота». Он что-то черкал ей в блокноте, видимо, свой номер в Сочи, девушка при этом загадочно улыбалась. Она была хороша собой.

— Губа не дура, Тимаков, — одобрил выбор подчиненного Верест, выталкивая парня из здания аэровокзала. — Скажи мне, Казанова, какого хрена ты снимаешь девчонок, когда у самого невеста в Сочи?

— Нет больше невесты, товарищ майор, — сокрушенно вздохнул лейтенант. — Между нами все порвато, и тропинка затоптата… Так и сказала моя Вероника: «Я уже и не помню тебя, Тимаков». В школе нам, дескать, было весело, но давно прошли школьные годы чудесные. Замуж ей надо — за надежного основательного человека. А я ей таковым не кажусь, она даже не поверила, что я в КГБ работаю. Вру, мол, все, цену себе набиваю. И удостоверение мое мошенники на коленке сделали, она сама такое может нарисовать. В общем, дура оказалась, — Дениска сделал обиженное лицо. — Да ну ее в баню. Знаете, товарищ майор, я даже не расстроился, вся жизнь еще впереди.

— Это точно, боец, — согласился Верест. — Об одном тебя прошу: не забывай, что мы едем не в любовное путешествие. А то быстро сдашь свое поддельное удостоверение и отправишься в ближайшее ЖЭУ махать метлой.

Капитан со сложной фамилией не подвел: лихо вел служебную «Волгу». Уважительно расступались прочие участники движения. До Зеленодольска домчались за сорок минут. Машина въехала чуть ли не на перрон. Поезд Адлер — Новосибирск еще не прибыл, задерживался на четырнадцать минут.

Пришлось курить. Машину отпустили. Казанский капитан пожелал товарищам из Москвы счастливой охоты и отбыл восвояси. Одной сигаретой не обошлось, время тянулось невыносимо. Маялся от безделья некурящий Тимаков. Что-то забубнила работница в динамик, потянулся на перрон народ с чемоданами. Пассажиров в этом городе садилось немного — человек двадцать на весь состав.

«Как-то странно, — лениво размышлял Верест, — следующая станция поезда — Казань-Пассажирская. Время следования — минут сорок пять. Стоило мчаться сюда из Казани? Но, наверное, стоило. Казань — огромный город, суета, толчея. Почувствует что-то Зубов — растворится в толпе. В Зеленодольске сложнее. Городок маленький, все на виду».

Помимо пассажиров, по перрону слонялись люди в штатском, старательно делая вид, что они обычные граждане. С этим была серьезная проблема. Сотрудникам КГБ далеко не всегда удавалось слиться с толпой. У них на лицах несмываемой краской было написано, кто они такие.

Поезд медленно втягивался на первый путь, отливал свежей краской локомотив. Граждане рассредоточивались, прикидывая, где будет их вагон. Дама в динамик ясно сказала: нумерация вагонов с головы состава.

— Товарищ Верест? — прозвучало в спину. Он обернулся. У неслышно подкравшегося мужчины было абсолютно незапоминающееся лицо. — Капитан Волгин. Из поезда поступил сигнал от наших товарищей: они взяли подозреваемого, он ехал в одиннадцатом вагоне. Судя по всему, это тот человек, что находится в розыске.

— Как взяли? — вздрогнул Верест. — Был приказ никого не брать, держать подозреваемого под наблюдением. Что за самодеятельность?

— Вопросы не ко мне, товарищ майор. Я не мог быть в поезде. Сообщили по рации дежурному по станции, а у того находился наш человек. Подозреваемый выявил наблюдение, повел себя неадекватно… и товарищам пришлось его задержать. Его высадят из первого вагона. Дверь — напротив. Помещение на втором этаже, в глубине коридора.

Верест заскрипел зубами. Ну вы даете, товарищи… А если это не Зубов? Поезд останавливался — вразвалку, неспешно. Очень кстати начался дождь — заморосил мелкими каплями. Заволновались граждане, с нетерпением ждали, пока проводники откроют вагоны.

До указанной Волгиным точки было несколько десятков метров. Человек у входа посторонился, глянув в предъявленное удостоверение. Тимаков помалкивал, послушно семенил за начальством. Через минуту люди в штатском ввели в пустую комнату гражданина в шляпе. Плащ был расстегнут, в руках — ничего. Его портфель, сравнительно полный, нес один из сопровождающих. Задержанный нервничал, постоянно гримасничал.

— Послушайте, товарищи, я не понимаю, с чем связано это самоуправство… Я законопослушный…

— Садитесь, гражданин. — Сотрудник с суровой миной подтолкнул задержанного к лавке. Тот сел и затрясся как осиновый лист. Удостоверения сотрудников Комитета ему, конечно же, предъявили.

Верест пытливо всматривался в лицо гражданина. Вид сбоку, вид спереди. Поджарый, сухой, удлиненное лицо, глаза такие же серые, как у Зубова. Стрижен коротко, прическа с просветами седины — войдя в помещение, как и любой воспитанный человек, снял шляпу. Кожа на скулах побелела, но это понятно: волновался человек. Теоретически это мог быть Зубов. Но уж совсем теоретически! Впечатление портила родинка под правой скулой — выпуклая, почти как бородавка. У Зубова такой родинки не было. Получил в ходе операции? Наши пластические хирурги, возможно, и талантливые (покойный Латышевский точно был таким), но, к счастью, не волшебники. Да и кто захочет иметь такую родинку?

— Почему вы на меня так смотрите? — заволновался пассажир. — Что я сделал?

— Вот его паспорт, товарищ майор. — Один из сотрудников протянул красную книжицу.

Верест раскрыл документ. Гражданин Белоконь Юрий Геннадьевич, сорок шесть лет, казанская прописка. Книжица на вид подлинная, сделана по уму, но больно уж новая… Да какого черта! Она реально подлинная, а новая потому, что в сорок пять лет гражданам СССР выдают новые паспорта. Да и голос совсем не Зубова. Пусть тот и поменялся, но вряд ли стал густым и бархатистым.

— Вел себя крайне нервозно, — сообщил сотрудник, — пытался спрятать лицо, отворачивался.

— Я не отворачивался, товарищи… — простонал задержанный. — А вел себя нервозно, потому что не люблю, когда на меня без причины внимательно смотрят.

— Путешествуете из Адлера, гражданин Белоконь? — сухо просил Верест.

— Да господи, из какого Адлера? — Гражданин был не на шутку взволнован, но вел себя при этом несколько театрально. — Я сел в Армавире, возвращаюсь домой из творческой командировки. Я живу в Казани, у меня там семья, многочисленные родственники… Боже правый! — взмолился пассажир. — Мне оставалось ехать какие-то сорок минут, и вдруг такое… Я не понимаю, что я мог сделать предосудительного. Поел в вагоне-ресторане, выпил бутылку пива — это незаконно? При этом расплатился до копеечки.

— Вы сказали, что командировка была творческая? — перебил Верест.

— Да, я работаю на радио, представьте себе, участвую как актер в радиоспектаклях, веду несколько детских передач. Мы обмениваемся творческим опытом с коллегами, сейчас сотрудничаем с Кавказским драматическим театром.

— Мы поняли, Юрий Геннадьевич, — Верест раздраженно поморщился. — Чем можете подтвердить свою личность?

— О святые угодники, да чем угодно! — пафосно вскричал актер больших и малых театров. — Меня прекрасно знают на радиоузле, у меня большая семья в городе… — Он начал судорожно вытаскивать из внутреннего кармана какие-то фотографии, тыкал в них пальцем: вот дети, вот жена. Он всегда берет эти снимки в путешествие по стране! На одной из фотокарточек товарищ Белоконь был запечатлен с членами семьи. Все позирующие глупо улыбались: сам Белоконь, черненькая супруга — видимо, татарочка, — два мелких отпрыска, причем один был вылитый папа, а другой — вылитая мама. Ну не мог Зубов так подсуетиться, чтобы обеспечить себя таким хозяйством!

Вздыхал стоящий у окна Дениска Тимаков, грустно покачивал головой: мимо кассы, товарищ майор, тут и вами не надо быть, чтобы понять очевидное.

— Мы ошиблись, гражданин, — проворчал Олег, возвращая документ. — Просим прощения, обознались. Такое бывает.

— Да неужели, — Белоконь шумно выдохнул. — Ну ладно, хоть так…

— Товарищ майор, поезд отходит, — заволновался Тимаков.

Еще бы не уходил. Стоянка только пять минут!

— Ну вот! — всплеснул руками осмелевший пассажир. — Теперь и поезд без меня уйдет. Придется на перекладных добираться.

— Вас довезут до квартиры, Юрий Геннадьевич, сдадут с рук на руки, так сказать. Надеюсь, супруга дома? — Верест поднялся со стула, выразительно глянул на старшего группы. Тот понятливо кивнул: сделаем. Дополнительная проверка никому еще не вредила.

Потеряли уйму времени! Верест скатился с лестницы, запрыгал через ступени. Тимаков не отступал ни на шаг, пыхтел в спину. Перрон был пуст. Усилился дождь, яростно молотил по бетонным плитам. С достоинством, плавно набирая скорость, уходил последний вагон. Верест кинулся за ним. Вот до чего доводит самодеятельность некоторых некомпетентных товарищей! Он запыхался, вскочил на подножку уходящего вагона. Проводница еще не закрыла дверь, бросилась, как на амбразуру. Мысленно отметилось: такими бюстами не амбразуры — оконные проемы затыкать можно.

— Граждане, вы куда?!

Возникло ощущение, что сейчас она столкнет его под откос — столько праведного гнева было в работнице железной дороги.

— КГБ, — буркнул Верест, запрыгивая на рифленую накладку. Сунул руку в карман, показал удостоверение.

— Ой, — опешила проводница и сразу стала мягкой и пушистой. — Вы не успели купить билеты, товарищи?

— Вроде того, — согласился Верест, — ступайте в свое купе и постарайтесь нас забыть. Дверь закроете позднее.

— Хорошо, я поняла, поняла, — закивала проводница и тихонько бочком протиснулась в проем.

— Товарищ майор, а ничего, что я бегу рядом с вагоном и про меня, кажется, забыли? — прохрипел Тимаков. — А дорожка вот-вот оборвется, придется бежать по щебню…

Ну надо же, какие мы нежные. Поезд ускорялся, Тимаков пытался схватить поручень, но тот ускользал. Майор нагнулся, схватил парня за руку и втащил в вагон.

— Благодарю, товарищ майор, вы так добры… — Со лба парнишки градом катился пот, физиономия раскраснелась.

Олег прислонил лейтенанта к стене, закрыл дверь. Тот не мог отдышаться, сполз по стенке. Сумки с личными вещами не потеряли, предусмотрительно заранее закинули за спины.

— Я покурю, если не возражаешь, — буркнул Верест, отправляя руку в карман за сигаретами.

— Ради бога, товарищ майор, травитесь на здоровье…

Верест угрюмо уставился на лейтенанта. Тот смутился:

— Виноват, товарищ майор.

— Да нет, ничего, — Олег усмехнулся, — просто напомнил.

Действительно, что может быть полезнее для здоровья, чем закурить после бодрящего бега?

Поезд разгонялся, оборвался городок, потянулись сельские пейзажи.

— Скоро снова Казань, — напомнил Тимаков. — Вертимся по кругу, товарищ майор, а толку никакого.

— Так предложи решение, ты же умный.

— Я не настолько умный, товарищ майор, я обыкновенный. Только умею подмечать разные мелочи и машинально все запоминаю. Зубов в поезде, товарищ майор, тут и к бабке не ходи. Он мог и не видеть, что наши коллеги в Зеленом Доле кого-то вывели. Как бы он увидел? Выводили из первого вагона — и сразу в здание. Но мало ли, мог что-то увидеть во время задержания… Не боитесь рисковать? Он знает вас в лицо, а вы его — нет. Во всяком случае, узнаете не сразу. И эта задержка может дорого стоить. Мое лицо он тоже может знать. Он следил за вами в Сочи. Мог срисовать нас всех. Сомневаюсь, но вероятность есть. В данный момент он, скорее всего, ни о чем не догадывается, наслаждается путешествием.

— Вот именно, бдительность притуплена. Ловить его во время остановки в Казани или, боже упаси, в Новосибирске — роты солдат не хватит, чтобы все оцепить. Верный способ все похерить, понимаешь? Надо постепенно осваивать поезд, беседовать с проводниками. На крупных станциях отсиживаемся и ничего не делаем. Ты прав, я Зубова узнаю не сразу, но он меня — сразу, и, надеюсь, машинально выдаст себя. Следи за реакцией и поведением окружающих. До Казани сорок минут. Дойдем до вагона-ресторана, там пересидим длительную остановку. В каком вагоне у нас ресторан — в восьмом? В девятом?

— Между восьмым и девятым. Вы редко путешествуете поездами, товарищ майор.

Заходить в каждое купе было глупо и опасно. Верест медленно шел по проходу. Такое ощущение, что вызывал огонь на себя. Но иначе невозможно. Остановить поезд в чистом поле и весь перетрясти? У него нет таких полномочий. На это не хватит ни ресурсов, ни начальственной воли. Вооружен ли Зубов? Вопрос интересный. Пистолет у него есть, но вот добыл ли он боеприпасы? Это непросто — даже беглому офицеру госбезопасности.

Ребенок пробежал по коридору, шмыгнул в свое купе. Молодая парочка стояла у окна, трогательно держались за руки. Люди возвращались с отдыха — разморенные, загорелые. Толстяк в спадающих трениках побежал за кипятком к титану, быстро налил стакан, вернулся обратно.

Олег добрался до конца вагона, притормозил. Тимаков отстал, заглянул из интереса в открытое купе. Перехватил строгий взгляд начальства, ускорил шаг. Дверь в купе проводницы была приоткрыта. Верест вошел, доставая удостоверение. Вышел через пару минут. Знакомая проводница продолжала источать елей. Внимательно разглядывала предъявленные фото и безликий фоторобот. Одинокий мужчина — светлые шляпа, плащ, кожаный портфель? Никто не соответствовал данным критериям. Были шляпы, были плащи, а также одинокие мужчины — но все не то.

— Товарищ майор, а вдруг он уже не одинокий? — предположил Тимаков. — Познакомился с какой-нибудь вдовушкой, едут теперь вместе? Да и плащ убрал подальше, шляпой не светит…

— Да типун тебе на язык, — обозлился Верест. — Знаешь, Тимаков, подобные умозаключения я и без тебя могу делать. Если говоришь — то только по существу, договорились?

— Кстати, по нашему существу, товарищ майор, — осенило Тимакова. — Идея с вагоном-рестораном — это правильно. Только не надо оттуда уходить, там и поедем. Пусть только пикнут. Как считаете, Зубов придет в ресторан? Обязательно. Уже приходил, и не раз. Не похож он на человека, готового питаться вареными яйцами и домашней курицей, завернутой в фольгу. Где он все это возьмет? Все, что вы о нем рассказывали… Ну не готов. В случае необходимости — да. Но в чем необходимость? Он чувствует себя в безопасности. Он уже двое суток находится в этом поезде! Пойдемте сразу в ресторан, заодно и поедим. Ну прикроетесь какой-нибудь вазочкой, чтобы посетители вас не сразу замечали.

— Так, убавь громкость, — нахмурился Верест. — Пассажирам незачем знать о наших планах. В остальном ты прав. Признайся, проголодался?

Снова все пошло не по плану. В вагоне-ресторане было относительно людно, половина столиков занята (снова к вопросу о растущем благосостоянии советских граждан). На кухне за перегородкой что-то парило и дымилось. Пробежала официантка с подносом. Судя по запаху, сегодня кормили говядиной. Вдобавок для особо желающих — рыба. Как бы даже не палтус.

Верест вошел первым, не спешил ступать в проход. Обычное поведение для посетителей такого рода заведений — изучить обстановку, выбрать столик.

— Мужчина, вот какого вы здесь встали? Мешаете работать, — проворчала та же официантка.

Теперь она из кухни выносила полный поднос. Высший, должно быть, пилотаж — донести все это до потребителя в условиях жесткой качки и ничего не уронить.

— Прошу прощения, — Верест подвинулся.

Работница смерила его более вдумчивым взглядом и прошла мимо. Поезд нещадно тряхнуло. Она и на этот раз устояла. Зазвенели хрустальные фужеры, один из них опасно накренился, но вернулся на место. Засмеялась компания за столиком — видимо, им это и предназначалось.

— Товарищ майор, — зашептал в затылок Тимаков, — а хрусталь — это от слова «хрустеть»?

— Вот о чем ты сейчас думаешь, скажи? — раздраженно зашипел Верест. — Давай серьезнее, Денис.

Еще одна дама за ближайшим столиком подперла подбородок кулачком и с любопытством уставилась на посетителя. Собственный спутник ее мало интересовал. На безымянном пальце поблескивал рубин в драгоценной оправе.

Не любил майор такие модные прически, устремленные к потолку. Во времена Людовика ХIV их называли «фонтан». Сейчас их называли «башней». Иногда «горкой». Подобные конструкции на голове отчетливо напоминали снежную бабу.

— Товарищ майор, я серьезен, как никогда, — зашептал Тимаков. — Левый ряд, шестой столик. Мужчина сидит один у окна, лицом к нам. На нем трикотажная кофта с капюшоном — такие носят спортсмены, когда не занимаются спортом. Он смотрел в окно. Когда мы вошли, пригнул голову, прикрыл лицо пальцами, словно задумался, теперь подглядывает в щель между ними… Черт, я его лицо не успел срисовать… Могу, конечно, накручивать, товарищ майор…

Этот парень был невероятно наблюдательным! В такую даль взгляд майора еще не добрался. Субъект за упомянутым столиком как-то сразу подобрался. Казалось, он погружен в задумчивость.

Кровь отлила от лица. Нет, не может быть! Лица не видно, но оно ведь есть! Верест решительно двинулся вперед — без всяких преамбул, предупредительных криков. Посетитель ресторана резко поднялся; не отнимая руку от лица, второй натянул на макушку капюшон, опустил голову. И стал быстро выбираться из-за столика.

Дыхание перехватило. Какие еще нужны доказательства? Уши, прижатые к голове, короткая стрижка, знакомый жесткий волос — на эту часть головы действия хирурга не распространялись… Как назло, поднялся со своего места крепко сбитый мужчина, подал руку своей даме сердца — уже откушали. Образовался затор. Верест полез напролом, мужчина проявлял недовольство.

— Куда ты прешь? — возмущался он. — Не видишь, люди выходят?

Ох, велико же было желание съездить этому борову по шее. Верест сдержался. Короткое слово на ухо — адресат набычился, запыхтел. Потеряли драгоценные секунды! Зубов — а это точно был он — выбрался в проход, быстро уходил прочь. Рассчитался, интересно? Да, рассчитался, на столе осталась смятая трешка.

Верест пробился через препятствие, пустился бегом. Удивленно поворачивали головы посетители ресторана. Хлопнула дверь, Зубов вывалился в тамбур. Когда Верест подбежал к двери, тот уже пропал в узком пространстве между вагонами. Верест обернулся — ругался Тимаков, зажатый между препятствиями. Не всегда выручает интеллект.

Майор выбежал в тамбур, распахнул дверь, задержался. Кто его знает — прилетит из темноты. Еще потерял время, бросился дальше. Помощник, видимо, крепко застрял в дальнем тылу. Хлопали двери. Озадаченно поглядывали курильщики. Следующий вагон был тоже купейный. Спина преступника мелькала в дальнем конце.

— Зубов, стоять! — крикнул Верест. — Наши люди повсюду!

Так он и поверил! Не было в поезде никого, кроме незадачливого майора и пацана.

Верест выскочил в тамбур, кинулся дальше. Зубов снова бежал по вагону. Теперь по плацкартному. Пространство переполнено. Сидели, лежали люди. Охота же кому-то ездить в этой давке? Много экономят?

Зубов прорывался, разбрасывал людей. Народ возмущенно гудел, но никто не пытался остановить хулигана. Верест несся следом, тоже кого-то отталкивал. Ради бога, простите, люди добрые! Еще один вагон — купейный, даже СВ, — мелькнула спина в трикотажной кофте. Оторвался, поганец! Подумалось невольно: доколе бежать-то будет? Сколько впереди вагонов? Всего ничего. Машинистов в заложники возьмет? Так к ним еще пробиться надо через запертые двери…

Верест выскочил из вагона в тамбур — позабыв о мерах предосторожности — и ахнул, получив кулаком под дых! Дыхание перехватило, пелена поплыла перед глазами. Рядом мелькнул невнятный силуэт в капюшоне. Верест пытался справиться с чудовищной болью, хватал ртом воздух. Второй удар он кое-как заблокировал, вспыхнула лучевая кость, попытался ответить, но только зря продырявил воздух. Противник хищно засмеялся, снова ударил в живот — чуть не добил, сволочь!

Верест, не теряя сознания, отлетел к противоположной двери, чудище в капюшоне навалилось на него, стало рвать полы куртки. Отдавать пистолет Олег не собирался — рано умирать. Сопротивлялся с ожесточением, из последних сил. Согнул колени, распрямил — оттолкнул врага к противоположной двери. Зубов загремел, вскричал от боли. Верест сунул руку за пазуху. Видит бог, он успел бы выстрелить!

Провернулась защелка на двери. По халатности проводника эта дверь осталась незапертой. Свежий воздух ворвался в узкий тамбур. Странно, но поезд еле тащился — видимо, кого-то пропускал. Мелькали кусты, за ними густая лесополоса. К столице Татарской АССР еще не подъехали.

Он вытащил пистолет трясущейся рукой. Цель расплывалась. А потом вдруг ее не стало! Зубов повис на поручнях и спрыгнул вниз! Верест застонал от отчаяния. Поднялся, хватаясь за стены, скорчившись в три погибели, доковылял до болтающейся двери. Поезд начал разгоняться — вот не раньше и не позже! Заклинило ручку стоп-крана, рвал ее, не помогало. Как может не работать стоп-кран?! Да что за бардак во всем!

Мелькали покрытые слоем пыли кусты. Олег схватился за поручень, высунулся. Зубова, к сожалению, не затянуло под состав. Он благополучно спрыгнул на насыпь, скатился и уже продирался через низкорослую растительность к лесополосе. Преступник отдалялся, превращаясь в игрушечную фигурку.

Жар ударил в голову — нет, сволочь, не уйдешь! Это был безумный шаг, но кто остановит отчаявшегося человека? Майор откинул рифленый лист, полез по ступеням, хватаясь за перила. Поезд шел с приличной скоростью, это было полное сумасшествие! И хоть бы один предохранитель включился в голове!

Распахнулась дверь, с протестующим криком в тамбур вывалился Тимаков, схватил начальника за шиворот и потащил обратно.

— Товарищ майор, вы что творите, жить надоело?!

— Тимаков, отпусти… — хрипел Верест. — Там Зубов, уйдет же… Да я тебя под суд за препятствование…

— Да хоть колесуйте, товарищ майор, не пущу! — Тимаков держал его на удивление крепко. — Нельзя туда прыгать, поймите же…

— А Зубову можно?

— Зубову можно. У него жизнь на кону, высшая мера корячится, тут любые средства хороши. А у вас что — тоже вопрос жизни и смерти?

— Работа у меня, Тимаков…

— Да шут с ней, с этой работой… Под поезд затянет, мелкий фарш от вас останется. Даже если выживете — все кости переломаете, кто тогда за вас работать будет? Я, что ли? Зубову повезло, вам точно не повезет, не в том вы состоянии. Да не волнуйтесь, товарищ майор, никуда он не денется, рано или поздно мы его поймаем. Он же без вещей, в одной кофте, даже деньги, поди, не взял…

А вот с этим он бы поспорил. Не оставит Зубов в купе деньги и документы. Снова по трупам пойдет, чтобы из дерьма вылезти… Но в остальном этот парень был прав. Непродуманно действовал майор, так можно и без головы остаться. Возможно, этот недоучка ему сейчас жизнь спас.

— Да отвали ты от меня, чего вцепился, как в бабу… Не буду я прыгать, не бойся. — Майор раздраженно оттолкнул от себя напарника, начал подниматься. Встал, держась за стену, голова кружилась.

Тимаков закрыл дверь, мельком глянув наружу. Сельские пейзажи сменялись урбанистическими. Потянулись свалки, бетонные заборы. До станции Казань оставалось минут двадцать.

Беззаботно постукивали колеса. Дышалось уже лучше, но все тело болело. В животе, по ощущениям, образовалась огромная космическая дыра. В третий раз этот черт ушел из-под самого носа, подобное становится системой.

Офицеры подавленно молчали, говорить было не о чем. Переживать фиаско лучше беззвучно. Ногой распахнули дверь, с гоготом вывалился в тамбур мужик в тельняшке с незажженной папиросой в зубах. За ним еще один. На перекур прибыли.

— Назад! Работает КГБ! — рявкнули на них одновременно и практически в унисон.

Обладатель тельняшки икнул, открыл от удивления рот. Папироса не вывалилась — прилипла к нижней губе. Повторять не пришлось, «матрос» изобразил знаком: все понял, командир, линяем — и пихнул локтем напирающего дружка: осади. Закрылась дверь. Верест усмехнулся. Мысли у дураков одинаковые. А ума нет — считай, калека. Но идея, в сущности, понравилась. Он стал ощупывать карманы, позабыв, в котором из них лежат сигареты.

— Казань через пятнадцать минут, товарищ майор, — напомнил Тимаков. — Там сорок минут стоим, надо решать, что делать. Предлагаю ехать дальше. Заодно и подлечите в тишине нервы с болячками.

— Дальше, юноша? — усмехнулся Верест. — Мы же тут с тобой, как погорельцы, на птичьих правах. Даже лежанки своей нет.

— Решим, — пожал плечами Тимаков. — Уверен, нам выделят подходящее купе, не придется в тамбуре ночевать. Всю жизнь мечтал зайцем в дорогом вагоне прокатиться, — засмеялся Денис и удрученно вздохнул: — А вот до Казани, как ни крути, придется в этом тамбуре ехать…

Органы на станции оповестили о случившемся. Разослали ориентировки на беглого преступника. Штатный сотрудник Комитета на станции поглядывал с сочувствием, предоставил коллегам комнату связи. Докладывать генералу хотелось меньше всего. Верест решил повременить с этим удовольствием. Как ни странно, дозвонился до Бурова. Капитан возбудился, услышав знакомый голос. Он всего лишь на пару минут забежал в кабинет!

— Не поверишь, Олег Константинович, жутко рад тебя слышать. Вот только с голосом что?

— Голос как голос, — проворчал Верест и несколькими словами описал создавшуюся ситуацию. Говорить было трудно, боль в животе еще не унялась.

— Черт, до чего же прискорбно, — помрачнел капитан. — Сочувствую, Олег Константинович, и сожалею, что нахожусь не с вами. Но одно радует: вы были на верном пути. Мне доложить Виктору Афанасьевичу или ты попробуешь все исправить?

— Надо исправлять, Пашка, но быстро все равно не сделаем. Ладно, докладывай. Сколь веревочка не вейся… Сообщи, что работа продолжается, идем верной дорогой, в ближайшее время задание будет выполнено.

— Слушаюсь, командир. Есть хорошая новость. Буквально за сутки проведена серьезная работа, перелопачены тысячи фамилий, и теперь мы знаем, кто тот пресловутый «Родионович» или «Романович», о котором говорила Галина Зубова.

— Ну-ка, — встрепенулся Верест. — Порадуй отчаявшегося человека.

— Полозов Иннокентий Родионович, — отчитался Буров. — Ведущий специалист института ядерной физики новосибирского Академгородка. Весьма уважаемый человек в своем учреждении, семьянин, пятьдесят лет, место жительства — упомянутый Академгородок. Только он из всего многообразия сотрудников закрытых учреждений соответствует нужным критериям. Есть Иннокентии, есть Родионовичи и Романовичи, но чтобы все сошлось в одном человеке — это только Полозов. Были еще двое под вопросом, но их отмели. Один трудится конструктором в КБ завода «Химконцентрат» — должность мелкая, и сам этот парень лишь недавно получил диплом. Второй — начальник цеха в Институте измерительных приборов, но цех лакокрасочный — товарищ не имеет доступа к каким-либо серьезным вещам. Данный факт проверили. Упустить никого не могли. Наш шпион в Новосибирске — это Полозов. Он был посвящен чуть не во всю работу своего института.

— Отлично. Подожди, — Верест споткнулся. — Ты упоминаешь этого товарища в прошедшем времени. Что-то не так?

— Да все не так, — признался Буров. — Хорошая новость была только одна. Все остальные — плохие. Вчера вечером Полозов покончил жизнь самоубийством.

— Как это? — опешил Верест.

— Ушел после работы в сквер за его домом, привязал веревку к суку — и того… Форменный эгоист — а если бы дети увидели? Хорошо, что увидел рано утром человек с собакой — тут же вызвал милицию. Предвосхищаю твой вопрос, командир: Полозову не помогли. Чистой воды сведение счетов с жизнью. Эксперты заявляют об этом однозначно. Душа — потемки. Возможно, получил по своим каналам сведения, что им интересуются органы — или вот-вот заинтересуются, — и решил не дожидаться задержания. Вел себя вечером нервно, нагрубил жене, потом провалился в оцепенение. Объяснил, что проблемы на работе. И, в принципе, не соврал. Затем быстро собрался, посмотрел как-то грустно и ушел. Крикнул с лестницы жене, чтобы не ждала, дела у него. Та всю ночь провела как на иголках, а утром… Закономерный итог. Вы же знаете, люди, ступившие на скользкую дорожку, живут в постоянном страхе. Летальный исход для иных равен избавлению. Новость пока не афишируется, родные под подпиской о неразглашении, для коллег Иннокентий Родионович убыл по срочным личным делам. Тело в морге.

— Это хорошо, что новость придержали, — пробормотал Верест, — Зубов об этом может и не узнать…

— Вот именно, — согласился Буров. — Так что спокойно путешествуйте в город на Оби, отдохните в поезде, выспитесь. Зубов раньше вас все равно не приедет. А вообще, нелепая ситуация, командир, согласись: Зубов едет в Новосибирск убивать Полозова, а тот уже мертв.

— Подожди, Пашка, — опомнился Верест, — по той моей просьбе…

— Ах да, — вспомнил Буров, — прости, но первым делом — самолеты. Час назад звонил по номеру, который ты дал. Изменений нет — ни в лучшую, ни в худшую сторону. Пациентка находится в коме, жизненные показатели стабильны. Может, и неплохо, командир? Признайся, иногда отсутствие новостей — лучшая новость.

Дениска Тимаков в отсутствие майора развил бурную деятельность. Поезд стоял под парами, он сновал по перрону, выискивал глазами майора. Обрадовался, бросился к нему.

— С возвращением, товарищ майор. А я уж подумал, что вы решили в Казани остаться, город посмотреть. Пойдемте в четвертый вагон, нам там купе выделили. Фирма платит, как говорится. То самое, кстати, купе, в котором ехал Зубов. Мы его нашли, представляете? Местные ребята из линейного отдела милиции помогли. Опросили пассажиров на скорую руку — по кофте в его купе пришли. Просили рассказать, как он выглядит, но — голый номер. Нелюдимый был, темные очки носил — с глазами, мол, беда. Так соседям объяснил. А тот товарищ, что с ним в одном купе ехал, как раз в Казани сошел — представляете, какая досада? Проклятье нас преследует, не иначе. Кстати, проводник обещал, что, кроме нас, никого в купе не будет. Он уважает органы и… слегка побаивается. Мы же едем до Новосибирска? — на всякий случай спросил Денис.

Верест с подозрением осмотрел самое заурядное купе. Неприятно здесь было находиться. Но, видимо, судьба. Поезд не виноват, что негодяи в нем путешествуют. Тимаков успел сгонять до журнального киоска, приобрел стопку газет — «Известия», «Советский спорт», «Комсомольскую правду». Где-то добыл «Огонек», журнал для молодежи «Юность», в котором всегда есть что почитать. Ясное дело, когда еще заняться самообразованием?

Светлый плащ и мятая шляпа висели на вешалке.

— Уберем, — смутился Денис. — Выбрасывать нельзя, это собственность покойного гражданина Махмудова, то есть его семьи. Осмотрели — в одежде ничего интересного. Еще зубовская сумка наверху, в багажном отделении. Там тоже всякая бытовая мелочь. Денег и документов нигде нет, значит, фальшивый паспорт и всю наличность взял с собой в ресторан. С ними и бежал. Ну или казанский товарищ спер, не дождавшись своего спутника из ресторана. Но это вряд ли. Так что у Зубова есть деньги, и это плохо… У вас на лице свежие новости, товарищ майор, — подметил Тимаков. — Не поделитесь?

Поезд неторопливо набирал скорость, мелькали последние пристанционные здания. Время в пути до Новосибирска — полтора суток. На свободные места никто не покушался.

Верест, с наслаждением вытянув ноги, вводил товарища в курс дела:

— Ладно, как скажешь, едем в Новосибирск. Диспозиция примерно следующая. Зубов, чертыхаясь, прется по бездорожью. Уже, поди, вышел или подъезжает к окраинам Казани. Искать его здесь — дохлый номер, он не такой, чтобы попасться. Что будет делать? Догадывается, что мы в курсе про Новосибирск и Полозова? Или вычислили его по следам, оставленным в Адлере, а о цели его путешествия без понятия? Горячо надеюсь на второе. Ему в любом случае надо устранить Полозова, иначе не вывезут за кордон. Поэтому он появится в Академгородке.

— Так вроде Полозов самоустранился, нет?

— Вот скажи, откуда Зубову об этом знать? Со станций, где стоял поезд, по межгороду не позвонить. Может это сделать сейчас, добравшись до Казани, но установка уже ушла: скорбящим родственникам запрещено поднимать трубку. Коллеги и знакомые пока не знают. Дай бог, пару дней это удастся сохранить в тайне. Да и зачем Зубов будет звонить Полозову? Тот заволнуется. Тайком доехать, выполнить работу и отправляться дальше. Он точно туда приедет — если не спугнем по собственной дурости. Почему он должен выяснять, жив ли Полозов? У него и в мыслях нет, что Полозов умер. Разве не логично, а?

— Не знаю, — уклонился от ответа Тимаков. — Мы просто этого хотим, и нам это кажется логичным. Есть идеи, как Зубов будет добираться до Новосибирска?

— Даже думать об этом не хочу, Денис. Поездов тьма. Через Челябинск, Свердловск, Омск. Есть скорые поезда, есть пассажирские. Да хоть электричками — тоже, кстати, выход. Все они стыкуются на своих конечных остановках. Никогда не думал, что на электричке можно доехать от Вильнюса до Владивостока? Вопрос лишь в том, сколько недель это займет. Отслеживать эти потоки не хватит никаких ресурсов. Караулить на остановках — тоже ерунда. Может сойти где угодно, а до места добраться на такси. Так что ждем нашего друга в Академгородке. Сутки, двое, пусть даже неделю. Мы же понимаем, что доберемся до места раньше Зубова?

— Принято, товарищ майор, — осмыслив сказанное, согласился Тимаков. — Будем вызывать этого дьявола всеми силами, чтобы явился вовремя и в нужное место. Вы еще не проголодались? — сменил тему лейтенант. — Есть предложение посетить вагон-ресторан. Вы как?

— Посещали уже, — усмехнулся Верест. — И чем закончилось? Рад бы забыть, да как…

В первую ночь дьявол не явился. Вызывали всем составом группы — не помогло. Понимали, что куча нюансов, каждую деталь не учтешь, все могло обратиться от любого незначительного события — и ищи тогда ветра в поле. Могли уже допустить ошибку или вот-вот допустят…

На юге Западной Сибири стояло безоблачное бабье лето. Березы надели золотой наряд, в безветренную погоду практически не осыпалась листва. Академгородок считался одним из городских районов, но находился в тридцати километрах от центра Новосибирска, недалеко от Обского водохранилища, которое здесь весьма самонадеянно называли морем. Именно здесь, среди сосновых лесов и буреломов, ковалась научная мощь страны. Полтора десятка институтов вдоль проспекта Академика Лаврентьева: ядерной физики, термодинамики, теплофизики, органической и неорганической химии, катализа, систем информатики и вычислительной математики, а также многие другие. Если не знаешь, что это такое, то не стоит и вникать.

Симпатичные улицы и проспекты, многоэтажные дома для научных работников. И все это — фактически в лесу. Воздух насыщался хвоей, и совсем не думалось, что где-то рядом работает ядерный реактор и если однажды что-то пойдет не по плану…

Здесь находился самый крупный в городе торговый центр (который именно так и назывался — торговый центр), дворцы культуры, знаменитый университет. Здесь было улучшенное снабжение, очереди не завихрялись, как в городе. Работать и учиться здесь считалось престижным. Карьерные перспективы — головокружительные. Неподалеку — отличные пляжи, в лесах и водоемах — бесчисленные «дары Сибири». И чего не хватало отдельным представителям местного научного сообщества?

По случаю прибытия гостя в местном управлении провели закрытое совещание. Обстановку уже знали, приказ из Москвы выслушали. Ситуация вызывала массу вопросов, но в такие дебри местные не лезли. Помогут, чем могут, а остальное их не касается.

Майор Лапшин, приданный в помощь, был вроде нормальный малый — не вредный, компетентный, чрез головы других не прыгал. Общались на «ты», без смущения и условностей.

— Я даже видел вашего Зубова, Олег, — рассказывал Лапшин, когда они направлялись по Бердскому шоссе в городок. — Год назад было большое совещание с участием региональных представителей. Неделю провели в Москве, знаний, так сказать, набирались. Я в первом отделе тогда работал, перевелся во второй полгода назад. Зубов показался мне серьезным и знающим, провел нам лекцию о некоторых аспектах работы дипломатических сотрудников под прикрытием. В нашем городе дипмиссий нет, но работают консульства капстран, торговые и культурные представительства. Какая только шваль под их крыши не просачивается. Ведь город набит секретными предприятиями и организациями. Секреты — повсюду. В общем, понравился мне ваш Зубов — деловой, с огромным опытом. Ты уж извини, но как есть.

— Зубов и есть деловой и целеустремленный, — согласился Верест. — Только цели у него в итоге оказались в другой стороне. Нормально, Алексей, никто его тогда не раскусил. За последнюю неделю Зубов только своими руками убил четверых, и это кого мы знаем. А также замешан еще в двух покушениях — в одном случае женщине сказочно повезло.

— Кто бы мог подумать, — покачал головой Лапшин.

— Никто не мог. Что известно по Полозову?

— Та же история, — усмехнулся Лапшин. — Из тех, на кого никогда не подумаешь. Светлая голова, интеллигент, ученый от бога. Он даже в войне поучаствовал. В январе сорок пятого ему исполнилось восемнадцать, сам пришел в военкомат. Участвовал во взятии Кенигсберга и Берлина. Получил легкое ранение и две медали. Отслужил, пошел учиться. Тогда физики-ядерщики стране остро требовались… Хотя в какие времена они не требовались? Вуз с отличием, всю дальнейшую жизнь в науке, в ИЯФе много лет висит на доске почета. Занимался обогащением урана — не теорией, а самой что ни на есть практикой. Месяц жил на заводе «Химагрегат», где вели его проект. Ядерный реактор может собрать и разобрать с закрытыми глазами. Предлагали в депутаты областного совета пойти, но отказался — мол, наука важнее…

— Еще один со всех сторон положительный элемент, — усмехнулся Верест.

— Ну, это не я придумал, — пожал плечами Лапшин. — Обласкан властью сверху донизу — и такой, и сякой. Иногда его сравнивали с самим академиком Лаврентьевым — отцом-основателем этого «неприметного» городка. Разве что памятник при жизни не поставили.

— Теперь можно, — заметил Верест.

— Можно, — согласился Лапшин. — Но не поставят. Нормальный ведь был человек, Берлин брал, все такое. Масса запатентованных изобретений, научных работ, статей, открытий. Трудился исключительно в прикладной сфере — не любил пустую говорильню. Где-то, видимо, сломался, или внушили что-то вредное, попал под дурное влияние… Это ты мне сейчас рассказал, что он шпион, а мы понять не могли, почему он с собой покончил. А самоубийство явное, помощников не было.

Проживал Иннокентий Родионович в районе улиц Ильича и Пирогова, за университетскими строениями. Несколько сбитых в кучку симпатичных пятиэтажек, детские площадки, много зелени. Воздух насыщали хвойные ароматы. Квартал стоял особняком. За соснами — Университетский проспект, кольцо с выездом на Бердскую трассу. За дорогой — спуск к поездам пригородного сообщения, тропинки к местному «академовскому» пляжу.

«Экскурсия» продолжалась довольно долго, Верест старался все подметить. Попасться на глаза Зубову пока не боялся — тот не реактивный. Учитывая скорость передвижения советских поездов и прочие задержки с накладками, он мог появиться не раньше вечера — да и то теоретически.

Квартира на третьем этаже пустовала, Лапшин открыл ее ключом, провел по комнатам. Признаться, заслуженные научные работники могли бы жить и получше. Но, в принципе, терпимо: три просторные комнаты, кухня с балконом, отечественная мебель. Разве за деньгами советские люди идут в науку? С фотографии в рамочке смотрел добродушный светловолосый мужчина средних лет. С одной стороны его обнимала приятная на вид женщина, с другой — такая же приятная девушка. А за спинами позирующих простиралось море — навряд ли Обское.

— Супруга Анна Кирилловна и дочь Надежда Иннокентьевна, — пояснил Лапшин. — Снимку года четыре, сейчас персонажи постарше. Идиллия, согласись? Хорошая семья, надежный тыл, успехи в работе, что еще нужно? И зарплата, кстати, не самая позорная, сотни три с гаком получал. Дочь проживает в Иркутске, там у нее своя семья — уехала в Восточную Сибирь с мужем-военным. Созванивается с родными раз в неделю. Последний раз звонила как раз накануне гибели Полозова. Она не в курсе, ей пока не сообщали.

Знают несколько человек — кое-кто из соседей, тот собачник, что нашел тело. Граждан предупредили, что лучше помалкивать, если не нужны проблемы. Кому-то, разумеется, нашепчут — народ у нас такой, — но вряд ли явление примет массовый характер. На работу информацию также не передавали. Подкинули версию, что Полозов с женой срочно убыл в Канск, где проживает старенькая мама супруги. Совсем старушка стала плоха, гм… Анна Кирилловна находится под нашей опекой в одной из городских гостиниц. Никуда не выходит, постоянно плачет. Женщину можно понять. Она пребывает в трансе и пока плохо понимает, что происходит.

— Зубов на работу к Полозову, ясное дело, не пойдет — с какой стати? По соседям тоже вряд ли станет ходить, а также прислушиваться, о чем судачат во дворе. Он считает, что Полозов жив, прекрасно себя чувствует и ходит на работу. В лицо его, разумеется, знает. Убивать Зубову не в диковинку, рука не дрогнет. Скорее всего, использует нож — быстро, бесшумно и надежно. По пути на работу или с работы — вряд ли. Я заметил, что по аллее постоянно ходят люди. Во дворе жильцы, много пенсионеров. В подъезде — непредсказуемо. Думаю, придет домой к Полозову. Скажем, поздно вечером — когда народ уже по квартирам, но еще не спит. В девять вечера уже темно.

Наличие супруги — не проблема, у Зубова есть опыт в подобных вещах… Возможно, предварительно позвонит. Но телефон не сработает — может быть, сломался. Тогда пойдет сам. В квартире посадим засаду, пусть за шторами горит свет. Наличие наших людей во дворе и вокруг — минимальное. Зубов обязательно будет проверяться. Не придет сегодня, ждем завтра — и так далее.

— «Так далее» не должно растянуться, — задумчиво изрек Лапшин. — День-два, максимум три, потом придется выкручиваться. Мы не всесильны. Полозову ничего не предъявляли, он чист перед законом. Доказательства вины еще надо собрать. Он имеет право на достойные похороны — а не лежать бесконечно в морге.

— Достойные похороны будут, — согласился Верест, — но надо потянуть время…

Дениску Тимакова в боевую группу не взяли. Парень обиженно надувал щеки, но Верест был непреклонен. Каждому свое. Чему не обучали — тому не обучали. Пусть в спортзал походит, подтянет «физику», боксом займется, самбо, там и посмотрим. И вообще, как можно подставлять под удар такую голову?

Ведомственная гостиница — небольшой опрятный особнячок — находилась в начале улицы Пирогова, пряталась за пышными елями. Там и коротал часы одиночества лейтенант Тимаков.

В первую ночь дьявол, как уже сказано, не явился. Домашний телефон отключили — пусть будет сломан. И без него хватало неопределенностей. В группу входили трое: Верест, Лапшин и некая капитан Сергеева — нелюдимая особа лет тридцати пяти, сотрудница второго отдела и мастер спорта по дзюдо.

Выбор женщины немного озадачил, но, в общем-то, логично. Кто-то должен женским голосом спросить: «Кто?» — когда позвонят в дверь. В доме напротив сотрудники попеременно наблюдали за подъездом. С жильцами договорились по-доброму, семья пенсионеров оказалась не вредная. Наблюдатели получили инструкции: ни на секунду не выпускать из вида подъезд. Зайдет мужчина (от двадцати и выше) — немедленно сообщать по рации. Для женщин можно сделать исключение — вряд ли у Зубова найдется вторая сестра.

Приемное устройство работало тихо. Но все равно уносили его в дальнюю комнату. Поначалу сообщения сыпались: кто только не входил. Но в дверь не звонили. Потом поступали реже, а примерно в половине одиннадцатого — как отрезало. Тихо шли настенные часы в зале. Сидела, провалившись в «анабиоз», товарищ Сергеева. Она не была любительницей поболтать. Кряхтел, страдая без дела, Лапшин.

Погасили свет. Верест сидел на кухне, исполнясь плохих предчувствий, пил холодный чай. Сквозь тюлевые занавески подглядывала луна, источала холодный свет. За домами высились, как часовые, сосны. Никто не приходил.

За всю ночь коллеги из соседнего дома только раз выходили на связь. Могли проигнорировать, но решили сообщить. Мимо подъездов прошли двое пьяных — вернее, протащились, поддерживая друг дружку. У искомого подъезда остановились, хотели закурить, но все валилось из рук, поволоклись дальше. Данный эпизод не стоил внимания. Народ расслабляется везде, даже в научном центре. Да и не все тут академики с профессорами…

К утру все присутствующие уже клевали носами. Всхрапнул и чуть не подпрыгнул на месте Лапшин. Прыснула товарищ Сергеева — впервые показав, что она не робот. Серело небо над научным центром, появлялась бледная видимость.

— Эх, ребята, все не так, — тяжело вздохнул Лапшин. — Все не так, ребята… Вы как хотите, товарищи, а я пойду спать, иначе к вечеру буду труп трупом. Советую заняться тем же.

Сработала рация, сотрудник вялым голосом сообщил, что на посту и вблизи поста происшествий не зафиксировано. Верест поблагодарил за службу.

— Представь, Алексей, — сказал он, — Зубов не дурак, прибыл в район, околачивается поблизости. Но у него звериная интуиция, и с телефоном что-то не так: сплошные короткие гудки. Что он будет делать? Ждать, пока Полозов не пойдет на работу, — хотя бы убедиться, что с ним все в порядке. Сомневаюсь, что мы заставим покойника нам подыграть.

— Ты тоже представь, Олег, — Лапшин заразительно зевнул. — Сегодня суббота, и все нормальные люди сидят дома.

— Точно, — смутился Верест. — Прости, уже элементарные вещи в голове не откладываются.

— Простительно, — хмыкнул Лапшин. — В светлое время суток твой «протеже» едва ли пожалует, но лучше все предусмотреть. Скоро появятся сменщики. Народ надежный, ребята в курсе. Уходим по одному после их появления, нечего тут толпиться. Вечером встречаемся на том же месте в тот же час. Не расстраивайся, Олег, — попытался утешить коллегу майор, — твой Зубов, скорее всего, еще не добрался до Новосиба. Вы его с нормального поезда скинули, теперь добирается на чем придется.

Тимаков в гостинице посмотрел на майора с тоской — понял по лицу начальства, чем закончились ночные бдения.

— Ну ясно, — буркнул он. — Первый блин комом, товарищ майор. А что вы хотели?

— Намекаешь, что с твоим участием Зубова бы уже взяли?

— А вы уверены, что он не приходил?

— Знаешь что, иди к черту, — обозлился Верест. — Ты еще тут будешь нервы мотать. Сиди вон, разрабатывай стратегию.

Парень опять надулся, потом заявил, что не намерен сидеть в четырех стенах. Свободы передвижения его не лишали, запретили лишь появляться вблизи зоны проведения операции. Пойдет прогуляется — навестит торговый центр, государственный университет, где много интересного, особенно по женской части. Глянул свысока и убыл, напевая под нос: «А на Пирогова приходит снова весенний гомон. И по лужам грязным бегут потоки девчонок разных…» Где успел набраться?

Верест подавил смешинку. Похоже, этот парень и прошлый вечер провел не зря. Ладно, пусть потолкается в студенческой среде, дай бог не наберется там крамолы.

Майор завалился спать и проспал до вечера без задних ног. Вечером, взволнованный, спустился к телефону. Ведь самые главные в жизни события происходят в то время, когда мы спим! Но нет, не сегодня. Лапшин уверил, что держит руку на пульсе. На объекте — как в Багдаде. Вблизи объекта тоже подозрительные лица не отмечались. Создавалось ощущение, что это надолго.

Вторая ночь также прошла без происшествий. Дурные предчувствия укреплялись, превращались в уверенность. Где-то допустили ошибку, и Зубов их переиграл. Он уже знает, что Полозов мертв, тот сам выполнил работу Зубова. Так что нечего тут задерживаться. На очереди Красноярский край — последний населенный пункт, в названии которого есть «про железо».

В третий вечер работали по инерции. Из управления Комитета по области явственно намекнули: не пора ли прекращать это мракобесие? Скоро пойдут жалобы. Не пора ли уважить память погибшего и его живых родственников?

— Вот именно, — ворчал Лапшин. — Вас бы подержали недельку в морге, посмотрели бы, как вам это понравилось.

Даже товарищ Сергеева выказывала признаки недовольства, гремела на кухне чайниками и сковородками. В вечернее время это было допустимо и даже желательно — не будет семья сидеть дома в полной тишине.

Лапшин в гостиной просматривал последние страницы газет «Труд» и «Правда», надеясь, что хоть там есть что почитать. Затем включил телевизор, где шла тягучая производственная драма — хватило ненадолго.

Сергеева покинула кухню, уединилась с рацией в дальней комнате.

Верест вошел, выключил свет. Одиннадцать вечера, никто уже не станет сидеть на кухне. Он немного раздвинул штору, не касаясь тюлевой занавески. Ткань плотная, хоть и прозрачная, с улицы его не видно. Весь двор был перед глазами — немного затушеванный тюлем, но вполне отчетливый. Асфальтовая дорожка у подъезда, дальше детская площадка — с «лианами», качелями, песочницей. По бокам кусты, за кустами, кажется, погреба для любителей есть зимой свежие овощи.

Ветра не было, деревья застыли. В небе зависли легкие облака. Он проваливался в какое-то оцепенение. В сентябре погода должна меняться — особенно в Сибири. Ветра, холод, обильный листопад. И, в общем-то, погода менялась. За последние сутки потеплело на несколько градусов, осадки прекратились. По всей области стояли теплые безоблачные дни. Погода, не иначе, издевалась. Даже вечерами было тепло и комфортно.

Включилась память. Возникло бледное лицо Алены — глаза закрыты, кожа тонкая, как папиросная бумага. Девушка спасла ему жизнь, вытолкав из машины, а сама…

Словно шевельнулось что-то слева в кустах. Поначалу он не обратил внимания, мысли витали далеко. Но вот снова — словно пространство исказилось, потом вернулось на место.

Верест очнулся, стал всматриваться. Тьма поглощала дальнюю оконечность двора. Народ давно как вымер. Вроде человек выступил из молодых кленовых зарослей за детской площадкой. От напряжения заболели глаза. Нет, почудилось. Не было там никого. Или обратно отступил?

Посторонние мысли не возвращались. Он был на взводе, готов к работе. Из подъезда вышел мужчина с собакой на поводке. Этот проживал на втором этаже. Иногда сквозь половицы различался собачий лай. Оба возникли в свете лампы у подъезда. Овчарка покорно семенила рядом с хозяином. Жилец закурил, бросил на асфальт спичку. Человек и собака неторопливо двинулись вдоль дома. Ничего удивительного — многие владельцы животных, особенно недобро настроенных к людям, выгуливают своих питомцев поздно вечером. Два силуэта выпали из поля зрения. Из кустов никто не выходил. Значит, ложная тревога.

— Товарищ майор, — прозвучал за спиной сухой, как урюк, голос Сергеевой, — Мищенко докладывает: из нашего подъезда вышел мужчина с собакой.

— Вижу, — отозвался Верест. — Спасибо, капитан. Подождите… Спросите у Мищенко, не видит ли он кого в кустах в дальнем левом углу двора. Для него, соответственно, в правом.

— Хорошо. — Сергеева удалилась. Через минуту вернулась. — Никак нет, товарищ майор. Ни в кустах, ни на детской площадке — никого постороннего.

— Хорошо. Я так и подумал. Не обращайте внимания, товарищ капитан, вечерние галлюцинации.

— Я поняла. — Сергеева помедлила и вышла.

Продолжалось ночное дежурство. Сосед с собакой не возвращался. Где еще отдохнешь от надоедливого скрипа жены? В кустах по левую руку ничего не менялось, пространство не искажалось. Внезапно возникло сильное желание выйти на свежий воздух. Сколько можно сидеть взаперти? Желание было странным, ничем не обоснованным. Он вглядывался, проверял свои ощущения. Надо ли потакать интуиции? Вышел в прихожую, натянул на голову кепку. Специальные очки с мизерными диоптриями хранились в нагрудном карманчике. Береженого, как говорится…

— Уверен? — спросил из зала Лапшин.

— Нет. — Верест вышел за дверь, спустился вниз.

Подъезд минимально освещался. Страна берегла ценное электричество, но и о полуночниках не забывали. Дома в Академгородке возводили по специальным проектам. Даже в пятиэтажках имелся резервный выход. Темный проход, плоский фонарик, всунутый в другой нагрудный карманчик. Дверь была заперта — лично запирал два дня назад. А то придет кому-нибудь идея воспользоваться этой дверью… Ключ он держал при себе, выбрался на заднюю сторону дома.

До полуночи оставалось время. Было свежо, хорошо, пахла недавно скошенная между дворами трава. Верест прошел по узкой дорожке, выбрался к торцевой стороне здания. Надел очки и натянул на глаза козырек кепки. Неподалеку горел фонарь. Он шел, намеренно прихрамывая, в обход дома. Округа еще не утихомирилась, из соседних зданий доносился смех. Граждане отдыхали после трудовой недели. Слева тускло горел фонарь.

Он приблизился к угловой части здания. Открылся кустарник, в котором что-то почудилось. Верест свернул на подъездную дорожку, шел, подволакивая ногу — пусть смешная, но маскировка. Отметил движение боковым зрением, весь напрягся. С детской площадки выходил мужик с собакой. Овчарка, обнаружив постороннего, глухо зарычала. Мужик покосился. Он был в расстегнутой куртке, в аналогичной кепке, конец поводка намотан на руку. Шикнул на собаку, та перестала рычать.

Верест уступил дорогу. Человек с животным проследовал мимо, вошел в освещенную зону под козырьком подъезда. Странно, что нашло? Словно толкнуло что-то. Он ведь не знал этого мужика в лицо, видел мельком!

— Товарищ, задержитесь на минуту.

Тот резко стал, угрюмо покосился из-под кепки. Не самый добродушный взгляд. Действительно, осечка. Всякая фантастика в голову лезет. Даже комплекцией ничего от Зубова! Крепко сбитый, лицо широкое, обрюзгшее. Да и сама постановка вопроса… Бывают, конечно, не очень умные собаки — даже среди овчарок, — но чтобы не заметить, что вдруг поменялся хозяин…

— Тебе чего надо, мужик? Из милиции, что ли?

— Из милиции, — миролюбиво согласился Верест. — Все в порядке, гражданин, обознался, за другого принял.

— А-а, — протянул сосед. — Ну ладно, бывает. — Овчарка снова зарычала, он дернул поводок. — Фу, Туман! Давай домой!

Парочка растворилась в подъезде. К сожалению, всякое бывает… Что надоумило обернуться? А ведь не почудилось! Человек вышел из кустов, ждал, пока уйдут люди. Короткую беседу он вряд ли слышал — далеко находился. И вдруг что-то понял — попятился обратно. Долго же он там прятался! Чьих будете, гражданин?!

Верест сорвался с места — без всяких предварительных разгонов, ускоренного шага! Перескочил загородку, бросился прыжками через детскую площадку. Затрясся кустарник — незнакомец влетел в него, вылетел с обратной стороны. Все понял, что и требовалось доказать! Дух захватило: неужели дождались? Что же он мялся там в кустах, как бедный родственник? Каверзу почувствовал?

Майор выхватил на бегу пистолет, передернул затвор и ввалился в перехлесты веток. Он был готов отразить подлый выпад. Но кленовник опустел. Незнакомец улепетывал прочь, сворачивал за угол соседней пятиэтажки. Почему же, собственно, незнакомец?

— Зубов, стоять, ты окружен! — гаркнул Верест и произвел выстрел в воздух.

Шарахнуло, как из пушки! Ну все, граждане, придется вам это слушать… Он знал, что округа на звуки выстрелов придет в движение. Выскочат из дома как ошпаренные Лапшин и Сергеева, очнется команда, дремлющая в фургоне на Пирогова; полезет народ из стоящей на Университетском проспекте «Нивы»…

Олег побежал по асфальтовой дорожке. Беглец что есть мочи уносился прочь. Научился, поганец, бегать за последние две недели! Силуэт ушел с дорожки, кинулся к вросшей в землю бойлерной, шмыгнул за угол.

Верест дважды выстрелил в воздух — собирайся, народ. За бойлерной Зубов не задержался, там негде было укрыться, силуэт возник на открытом участке, смещался к сосняку, отделяющему жилую зону от дороги. Верест споткнулся, глухо выругался — ладно, женщин рядом не было. В панике завертел головой, ища вчерашний день. Сориентировался, пустился в погоню.

Он отстал, но видел преступника — фигура мелькала за деревьями. По курсу пролегала освещенная трасса — Университетский проспект вливался в Бердское шоссе. Верест бежал по податливому мху и снова не жалел патронов. Каждый выстрел болью отдавался в ушах. Он увидел своих — кучка людей появилась справа, вытянулась в цепь. Возможно, выявили цель.

Зубов, не добежав до опушки, резко сменил направление, кинулся влево. Но Верест уже настигал, дистанция сократилась метров до пятидесяти. Беглец перепрыгнул канаву, выскочил на обочину. Но и слева тоже бежали люди. Объект сместился от кольцевой развязки, он еще на что-то надеялся, выбежал на шоссе, замахал руками. Яростно просигналил водитель несущегося «Москвича» — не требовались ему в этот час попутчики. Зубов сильно рисковал, бросился грудью на капот. Не будут же его давить! Водитель ударил по тормозам, красиво обогнул препятствие — и снова выжал газ. Возможно, слышал выстрелы в открытое окно и принял единственно правильное решение.

Зубов в отчаянии бросился через дорогу — куда еще? Появилась новая машина, стремительно приближалась, свет фар слепил глаза. Верест остерегся выбегать на дорогу, ждал. Водитель не сигналил, не тормозил, пер на полной скорости посреди проезжей части. Преступник заметался, ослепленный светом. И даже в этой ситуации Верест не разобрал его лицо — какие-то жалкие мгновения!

Это был ведомственный автомобиль. Водитель затормозил лишь в последний момент. Видимо, мастер такой езды. Транспортное средство дало разворот на сто восемьдесят градусов, стало. Задний бампер сбросил беглеца с проезжей части! Кувыркаясь, Зубов перелетел канаву водостока, исчез в высокой траве.

Верест кинулся через дорогу. Из распахнувшихся дверей выскакивали люди. Сотрудники действовали слаженно и четко. Подбегала группа из фургона. За спиной пыхтели Лапшин и Сергеева — быстро же они. Люди хлынули с откоса.

Зубов, похоже, не пострадал, а удар капотом лишь придал ускорение. Он скатился вниз, встал на ноги, побежал по траве. Поздно заметили, что он отрывается от погони. Кто-то растерянно прокричал, что не видит цель; другой орал: «Вижу, лезет через насыпь!»

Уйти в сторону не давали, гнали к Обскому водохранилищу. Море было где-то рядом, за вереницей корабельных сосен. Что там? Пляж в стороне. Верест понятия не имел, что находится внизу.

Зубов скатился с железнодорожной насыпи, а самые шустрые работники уже карабкались на нее, выстреливал щебень из-под ног. Поезда в этот час под ногами не путались. Верест не верил своим глазам: преступник стремительно уходил! Зубов бежал под горку, прыгал, как заяц, ни разу не упал. Участники погони же то и дело цеплялись за корни, падали как подкошенные. Кто-то выл от боли в подвернутой ноге. Верест запнулся, земля и небо поменялись местами, потом — пол; закусив губу от боли, искал выпавший пистолет.

Из мрака выплывали серые постройки, ржавые ворота, не имеющие свойства запираться. Что-то вроде старой лодочной станции. Причал остался, его использовали местные рыбаки. Почему так вышло, что Зубов быстрее сориентировался?

Кто-то побежал в обход, и Верест поддался порыву, но впереди уже кричали: там камни, дороги нет. Народ подался через ворота, растеклись по территории станции. Повсюду валялся мусор, громоздились какие-то ящики, штабеля бруса, мешки с цементом под навесом. Не пришло еще время переустройства. Издевательски в свете фонарей мерцал плакат на здании лодочной станции: «Решения XXV Съезда КПСС — в жизнь!» Какая же это жизнь!

Слишком поздно обнаружили проход между штабелями. Узкое пространство загромождали раскисшие от дождей картонные коробки. И здесь разруха, черт возьми, в двух шагах от всемирно известного научного центра!

Завелся лодочный мотор, затарахтел. Люди по одному просачивались к дощатому причалу, огибали какие-то ржавые бочки. Моторная лодка оторвалась от причала, пошла неровно, вздрагивая. На корме у мотора сидел единственный пассажир. Он пригнулся: догадывался, что сейчас начнется. Лодка выровняла курс, уносилась в открытое море.

Капитан Сергеева, матерясь грубым голосом, первой открыла огонь. Стояла, как в тире, вытянув руку с пистолетом, производила беглые выстрелы. Присоединились остальные — многие имели при себе оружие. Пули шлепались в воду, откалывали щепки от бортов. Верест их не останавливал. Было с чего разъяриться.

Двое мужчин в брезентовых штормовках лежали на причале. Зубову невероятно повезло: прибыли рыбаки с ближайших островов, вытащили свое хозяйство на причал, в этот момент негодяй и нагрянул. Молодой парнишка пытался сопротивляться, за что и получил несколько ударов ножом в живот. Он скреб ногтями настил, отходил в мир иной. Глаза затягивала болотная муть. Второй, постарше, не оказывал сопротивления — и получил всего лишь ногой по голове. Он приходил в себя, надрывно кашлял.

Лодка уходила. Зубов скорчился на дне, чтобы не задело. Оперативники стреляли по инерции, хотя моторка давно покинула зону поражения.

Верест бросился вдоль причала. Больше ничего! Пара плоскодонок с зачехленными моторами, но швартовочные цепи на замках, да и вряд ли кто-то оставит полные баки горючего. Он прыгнул в одну из лодок, отыскал на дне какую-то выдергу, стал срывать замок. Не так-то просто, много вас таких, желающих…

Плавсредство с Зубовым уже растаяло во мгле, затих шум мотора. Майор в отчаянии вглядывался в полумрак. Какое же необъятное это чертово Обское море…

Это было просто смешно. Обвести вокруг пальца толпу обученных профессионалов и уйти из-под самого носа! Сколько людей еще должно погибнуть? Погоню удалось наладить только через десять минут. Катер, найденный на соседней станции, не отличался быстроходностью, но исправно покорял холодные воды. Но где искать?

Они наугад бороздили просторы, всматривались в горизонт. Наибольшая ширина Обского моря — двадцать два километра, но здесь, недалеко от шлюзов и гидроэлектростанции, — от силы километров двенадцать. В ясный день видно дальний берег.

Верест лихорадочно размышлял. К шлюзам Зубов не повернет, там на многие километры открытое пространство. Но знает ли об этом Зубов? Он чужак в этом городе, может повернуть куда угодно, рассчитывая на авось. Но в открытые просторы на юго-западе он точно не пойдет. Зубову важна короткая дорога. Сколько в баке горючего — он ведь понятия не имеет!

С задержкой с военной базы в Бердске подняли вертолет — к сожалению, только один. Второй и третий проходили капитальный ремонт. Но была глухая ночь, видимость паршивая. Трудно засечь маленькую лодочку в серых водах. Пилот взмывал в небо, затем резко спускался, шел над самой водой, светя прожектором.

По простым математическим расчетам, Зубов еще не мог достичь противоположного берега. Какая скорость у развалюхи с мотором? Но один пилот мог охватить лишь незначительную площадь. Теоретически Зубова могли засечь, но в эту ночь все работало против этого! Пилот заметил суденышко с одним пассажиром, завис над ним, ослепил ярким светом, грозно орал в мегафон, чтобы гражданин выключил двигатель. Катер, шныряющий неподалеку, устремился в указанные пилотом координаты.

Гражданин чуть в штаны не наделал! Оказалось, это обычный рыбак — ну, может, чуточку браконьер. Потеряли уйму времени, теперь уж точно рассчитывать было не на что.

Лодку впоследствии нашли — когда обшаривали дальний берег. Зубов затащил ее в глиняные валуны, а сам растворился на просторах неосвоенной территории. Не нашли ни одного свидетеля. Откуда им взяться — ночь глухая.

Верест скрипел зубами: да это просто невероятно! Сокрушенно вздыхал Дениска Тимаков: мол, что такое проклятье и как с ним бороться. Майор Лапшин с себя ответственности не снимал, но задавался резонными вопросами: что, собственно, они сделали не так? Как просили, так и сделали. Кто же виноват, что в эту ночь буквально все выступало на стороне преступника? Был объявлен перехват, подключили ГАИ, постовые милицейские службы. Люди, получающие ориентировки, искренне недоумевали: а вы кого, собственно, ловите? Хоть бы одна вразумительная примета! На участке, где высадился Зубов, не было даже деревень, лишь несколько проселочных дорог, а в паре верст — первые высотки микрорайона ОбьГЭС.

Генерал Неделин мрачно выслушивал неутешительные новости, матом не крыл: видимо, привык. Даже он понимал, что нет смысла взваливать всю вину на одного человека. Многие виноваты, а если хорошенько вдуматься, то никто.

— Ладно, работай, — позволил генерал. — И без результата в Москву не возвращайся. Твое счастье, что коней на переправе не меняют.

Следующим на очереди был капитан Буров.

— От души сочувствую, командир, этот дьявол воистину неуловим. Но главное, что все рассчитано правильно. Зубов совершает вояж по необъятным просторам нашей страны и обязательно направится в Красноярский край, даже если там за каждой кочкой будут сидеть наши люди. В Новосибирске ему повезло: скрылся безнаказанно, всю работу за него выполнила сама жертва. Кстати, позавчера Галина Семеновна прозрела. Мы выдали ей полный список населенных пунктов Красноярского края — вплоть до деревень и поселков. Ну, город, в названии которого фигурирует железо, помнишь? Это Рудногорск. Она, в принципе, не ошиблась, согласись. Галина Семеновна убеждена, что именно с этим городом созванивался ее благоверный.

— Ну хоть что-то, — проворчал Верест, — почему сразу не сказали?

— Зачем? — с убивающей прямотой возразил Буров. — Все рассчитывали, что ты возьмешь Зубова в Новосибирске. Лишняя информация, понимаешь? А вот теперь не лишняя. Так что пользуйтесь, товарищ майор.

— Благодарю, вы так добры… Что известно по этому Рудногорску?

— Сто с небольшим километров к северу от Красноярска. Берег Енисея — вернее, оба берега, соединенные паромной переправой. То, что город, — одно название. Но тысяч двенадцать населения наскрести можно. И все как один трудятся на мощном горно-химическом комбинате, являющемся градообразующим предприятием. Сам город не закрыт, но на комбинат не пустят — режимный объект. Предприятие производит плутоний из изотопов урана — это топливо для атомных электростанций. В процессе завершения работ — полигон для хранения отработанного ядерного топлива. Он связан непосредственно с ГХК. Намечается еще один мегапроект, и опять же его возведение возложено на руководство комбината: строительство тоннеля под Енисеем. Он нужен для бесперебойной работы полигона — так высчитали ученые. Кстати, все основные объекты городской инфраструктуры находятся на правом, восточном берегу Енисея. Слева — пара поселков, несколько вспомогательных предприятий, портовое хозяйство. Производится расчистка местности для прокладки железнодорожного пути к будущему тоннелю…

— Подожди, — задумался Олег. — В одночасье в Рудногорск Зубов не переместится. Если там такая глушь, то как он вообще туда попадет? Прилетит на АН–24, как все нормальные пассажиры? Сильно сомневаюсь. Все рейсы будут просеивать, и он это понимает. Не попадется, так засветится.

— Ты за Зубова не волнуйся, он свое дело сделает, — уверил Буров. — Человек много лет в органах, понимает, как все работает. И о Рудногорске наверняка заранее навел справки. Может быть, и бывал там. К западу глушь, это так. На востоке же чего только нет. Городок соединен дорогами с соседними населенными пунктами, попасть в которые из Красноярска совсем несложно. Работают артели, рыболовецкие хозяйства, заготавливают лес, а потом сплавляют по Енисею в северные отсталые районы. Там даже дачи есть, представляешь? При этом я молчу про судоходство на Енисее, а это важный способ доставки в город пассажиров и грузов. Сезон навигации еще не кончился. На комбинат постоянно прибывают командированные со всех концов страны. ГХК — важный государственный объект, думаешь, там непорядок с путями сообщения?

— И откуда ты только все знаешь? — проворчал Верест.

— Хочу все знать, товарищ майор. Извини, но мы держали в уме, что в Новосибирске ты облажаешься. Еще раз извини. Всякое в жизни случается. Как там твое юное дарование? — вспомнил Буров. — Не больно-то оно тебе помогло… Ладно, не мое дело. Привози в Москву, поглядим, что за фрукт такой.

В гостиницу он приполз едва живой, поборов искушение приобрести по дороге бутылку водки.

— Бездельничаем? — процедил он неприязненно.

Тимаков быстро спрятал под подушку полиграфическую продукцию.

— Никак нет, товарищ майор. Повышаем свой идейный и образовательный уровень. Вы не слишком близко принимаете все к сердцу? Все, молчу, виноват, только не бейте… Уверены, что все проанализировали? Зубов из последних сил добирается до Новосибирска, уверенный, что наследил в Адлере. То, что мы выявили весь его маршрут, вряд ли придет ему в голову. Как бы мы его вычислили? Вспомнил про жену? Не думаю. Женщины для таких людей — особи второго сорта. Информации, что Полозов мертв, у него нет. Зачем он тогда вообще приезжал в Новосибирск? Справок он не наводит, прибывает по адресу, рассчитывая быстро все закончить. И вдруг засада, еле уходит. То есть мы знаем его маршрут, по крайней мере то, что Новосибирск — один из его узловых пунктов…

— Знаешь, Денис, — вздохнул Верест, — пока ты не сказал ничего нового.

— Сейчас скажу, — не растерялся лейтенант. — Зубов слегка ошарашен: мы ждали его в Новосибирске. То есть знали про Полозова. Но при чем тут мертвый Полозов? Зубов не должен знать, что Полозов парой дней ранее покончил жизнь самоубийством.

— Ерунда, — отмахнулся Верест. — В данный момент Зубов рыщет по Советскому району этого прекрасного города, куда входит Академгородок, и тайным образом наводит справки. Еще вчера ему бы сообщили, что Полозов убыл с женой по семейным делам, поэтому отсутствовал на работе. Правду знали лишь несколько человек. Сегодня информация рассекречена. О смерти Полозова знает весь городок — нет смысла и далее выдавать мертвого за живого…

— Разумеется, — кивнул Тимаков. — Сорока на хвосте принесет Зубову радостную весть: Полозов скончался, и надобность в его ликвидации отпала. Но как бы вы поступили на месте Зубова? Взяли на веру и поехали дальше? Это опытный сотрудник Комитета, а не доверчивый юнец. Вам не кажется, что он должен убедиться, что Полозов мертв? Мы выявили его планы — что нам мешает пойти на мистификацию? Он не поедет дальше, пока не будет стопроцентно уверен, что здесь все закончено. А как он может убедиться, что Полозов мертв? Только побывав на кладбище в момент погребения.

— То есть погребение, друг хороший, мы сымитировать не можем, — хмыкнул Верест. — Плохого же ты мнения об организации, в которой работаешь.

Но Тимаков был, в принципе, прав. Нечто подобное приходило майору в голову, но не закрепилось. Другого способа у Зубова нет. В морг он не полезет — там повсюду комитетчики. А на церемонии можно слиться с толпой, приблизиться к гробу. Желающих проститься с товарищем Полозовым будет много. И не все они коллеги или родственники…

Хоронили видного ученого в два часа пополудни следующего дня. О причине смерти сообщали скупо: внезапная остановка сердца. Действительно, куда уж внезапнее… Гроб с телом, вопреки традициям, в квартире не выставляли. Перед погрузкой в автобус широкой публике также не демонстрировали. Крышку сняли лишь у раскопанной могилы, где и проходила процедура прощания. Проститься с Полозовым выразили желание не менее двухсот человек! Подъезжали и уезжали машины, подходили люди. Все протекало на уровне — венки, оркестр. Были люди из горкома партии, из горисполкома, из районного Совета народных депутатов. Прибыла целая делегация из Сибирского отделения Академии наук.

Седовласый представительный мужчина — видимо, директор института — негромким взволнованным голосом говорил прочувственную речь. Плакала супруга Иннокентия Родионовича. Жалась к матери бледная, как призрак, дочь. Страшную новость ей сообщили поздно, и она лишь два часа назад прибыла из аэропорта Толмачево.

Безутешную вдову поддерживал под локоть первый секретарь Советского райкома партии товарищ Ячменев. Невольно закрадывалась мысль: объяви народу, что товарищ Полозов работал на разведку капиталистической страны, много ли людей останется у могилы? Родным пришлось бы прозябать в одиночестве. Поступали правильно: вину товарища Полозова пока ничто не подтверждало.

Сотрудников Комитета на мероприятии было, мягко говоря, много. Они сливались с толпой, делали скорбные лица. Никому не приходило в голову спрашивать: «Кто вы, товарищ?» Иннокентия Родионовича знали многие. Имелся лишь весьма приблизительный портрет преступника. Ориентировались на комплекцию, рост. Подозрительных вели. Если граждане ни с кем не общались, отмечались у гроба и уходили, за ними тут же пристраивался хвост. За пределами кладбища выясняли личность. Работали тактично, людям не хамили, глаза не мозолили.

Усиливалось ощущение безнадежности. Кто сказал, что Зубов дурак? Зачем ему лезть прямо к гробу? Трудно представить, что в нем лежал кто-то другой. Чтобы близкие родственники, важные лица из городского руководства пошли на спектакль, предложенный КГБ? Маловероятно.

— Бесполезно, товарищ майор, — расстроенно шептал Тимаков. Парня снедали те же невеселые мысли. — Не пойдет он к могиле, не полный же дурак. Покрутится на галерке и свалит.

Оставался слабый шанс, что этого упыря схватят именно на галерке.

Погода портилась. Ветер подогнал облака, заморосил мелкий дождик. У раскопанной могилы ничего не менялось. Сменился лишь оратор, говорил взволнованно, с пронзительными нотками. Советская наука, без всякого сомнения, понесла тяжелую, невосполнимую утрату. Мать и дочь не замечали дождя. Остальные вроде тоже. Только некоторые вдруг начали беспокойно поводить плечами, кто-то украдкой посмотрел на часы.

Мужчина во «втором эшелоне» что-то прошептал на ухо спутнице. Неуместная ухмылка пробежала по женским губам: правда, дорогой, дождь в дорогу — хорошая примета…

Подъехала белоснежная «Волга», высадила прилично одетую троицу. Те сделали приличествующие мины и отправились к могиле. Выступающий в авангарде держал огромную связку гвоздик. Дела задержали ответственных товарищей.

Полозова хоронили на центральной аллее кладбища — видимо, держали «козырные» места для важных товарищей. Желтели березки, неспешно и торжественно облетала листва с тополей и кленов. Многие могилки были неухоженны, другие, наоборот, вычищали и благоустраивали.

Пожилая женщина маленькими граблями собирала листву вокруг могилки, аккуратно убирала в картофельный мешок. Фото на памятнике принадлежало молодому улыбчивому человеку. Видимо, сыну. Смерть не разбиралась, кто молодой, кто старый. В стороне, под пологом позолоченной березки, пожилой мужчина в фуфайке возился с другой могилой. Крохотный участок по уши зарос травой. Он ползал на коленях, орудовал тяпкой с укороченной рукояткой, часто делал паузу, присаживался на кустарно сбитую лавочку. Двое молодых людей ломали за кустами сухие ветки, оттаскивали их к мусорным контейнерам, с любопытством косились на протекающую неподалеку церемонию.

Торжественно заиграл оркестр. Заплакала навзрыд миловидная вдова. Испуганно прижалась к ней дочь. Землекопы закрыли крышку, стали подтаскивать гроб к могиле. Ответственный товарищ придержал за локоть вдову, она готова была упасть. Домовину на ремнях опустили в яму. Замелькали лопаты.

Продолжал моросить колючий дождик. Пожилая мать, лишившаяся сына, мокрой тряпкой вытирала памятник. Мужчина в фуфайке сделал перерыв, украдкой огляделся, извлек из тряпичной сумки чекушку водки, сделал глоток, закупорил горлышко. Стал рыться в пачке «Беломорканала», отыскивая целую папиросу.

Перекуривали у аллеи молодые люди, уставшие бегать на мусорку. Землекопы зарыли могилу, сформировали холмик — временное надгробие. На горку прибитой лопатами земли посыпались многочисленные венки. И тоже появилась водка — универсальный русский напиток. Разливали по стаканчикам, выпивали. Женщины доставали печенье, конфеты. Кто-то уходил — далеко не все собирались на поминки. Задавленный делами партийный секретарь сердечно прощался с вдовой. Его помощник стыдливо поглядывал на часы.

Внезапно напрягся Тимаков. Это не ускользнуло от внимания. Майор проследил за его взглядом. Пожилая особа закончила протирку памятника, смотрела на него пустыми глазами. Ее не волновало, что происходит в пятидесяти метрах. Молодежь хрустела валежником в низине, вытаскивала какой-то металлический хлам. Под березкой было спокойно. Пенсионер куда-то пропал.

Желчь подошла к горлу. Офицеры переглянулись. Ну и что такого? Закончил человек свою работу, ушел. Или в туалет приспичило — дощатые «скворечники» были разбросаны по всему кладбищу.

Не сговариваясь, стали смещаться в данном направлении, протискивались по узким проходам между оградками. Потянулись от могилы к аллее — приходилось лавировать между жующей публикой. Кто-то искренне переживал — женщина средних лет вытирала слезы. Многие удивленно поглядывали на спешащих мужчин. И было с чего спешить!

Участок за примитивной оградкой остался неубранным. Часть травы была прополота. Валялась тяпка с короткой ручкой, тряпичные садовые перчатки. Памятник принадлежал какой-то старушке, скончавшейся пятнадцать лет назад в возрасте девяноста одного года. Фото на памятнике из жести почти не сохранилось. На лавочке стояла ополовиненная чекушка. Субъекта в фуфайке нигде не было. Настороженно поглядывал с аллеи майор Лапшин.

— Да нет, — неуверенно произнес Верест. — Чтобы вот так, нагло, прямо у нас под носом…

— В самом деле, товарищ майор, — согласился Тимаков. — Но проверить было бы неплохо…

Поколебавшись, он взял двумя пальцами за горлышко чекушку, понюхал, соорудив предварительно брезгливую мину. Тимаков был «неправильный» русский, водку презирал всеми фибрами души. Но брезгливая гримаса сменилась удивленной.

— Это, кажется, вода, товарищ майор…

Креститься надо, когда кажется! Верест отобрал у парня бутылку, понюхал. Обычная водопроводная вода с умеренным содержанием хлорки. Да вашу же мать! Он бросил бутылку в траву, перескочил через оградку. Сразу подобрался майор Лапшин, выразил глубокую обеспокоенность.

— Где мужик в фуфайке? — зашипел Верест. — Он ковырялся вон у той могилки…

По лицу майора было понятно, что его застали врасплох. Ну копался мужик в годах, так кто же на него смотрел? Не было смысла обвинять других, коли сам такой!

Майор чертыхнулся, начал делать резкие движения. Его с опаской обходили люди, спешащие к выходу. Все в ружье! Через минуту нашелся сотрудник, который видел, как товарищ в фуфайке выбирался на аллею. Он делал это не в центральном месте, а далеко в стороне. Воспользовался драматическим моментом, когда оркестр заиграл Шопена. Мужчина был неприметный, сутулый, как-то нелепо отставлял ногу. Немытые седые волосы торчали из-под кепки. Просто пустое место!

Куда пошел? Сотрудник долго вспоминал, потом его осенило, показал на примыкающий к аллее проулок. Туда сорвался целый десяток возбужденных мужчин! Бежали по разбитой грунтовке, мимо могилок, половина из которых выглядела заброшенными. Две женщины, прибирающие свой участок, долго тормозили, услышав вопрос. Та, что моложе, неуверенно призналась: вроде проходил какой-то дядька. Не прихрамывал, за сердце не хватался. Да и не выглядел он как пенсионер, довольно быстро шел! Куда? Да кто же его знает…

Группа выбежала к оврагу, где кладбище фактически обрывалось. Здесь даже спросить было не у кого. Дождь толком не смочил землю, никаких следов. Люди разбегались в разные стороны по грозному приказу майора. Но никаких надежд уже не осталось. У противника имелась приличная фора — несколько драгоценных минут. Можно не сомневаться, что он использует их по назначению. Теперь Зубов знал наверняка, что его «клиент» мертв…

Неприметное двухэтажное здание находилось на окраине городка. С четырех сторон — забор, который можно перепрыгнуть только с шестом. Ворота, запертая калитка, крыльцо без вывески. Но все прекрасно знали, что тут находится.

Верест меланхолично смотрел в окно. Облупилась краска с подоконника, проржавела решетка, защищающая здание от набегов извне. Что-то подсказывало, что последние набеги здесь осуществлялись еще при хане Кучуме. В Новосибирске было комфортнее. К северу от Красноярска распростерлась зона обширного циклона. Температура — от силы девять градусов по Цельсию, и это еще неплохо, по утверждению старожилов.

Зеленое море тайги пело не только под крылом самолета, доставившего чекистов в Рудногорск, но и вообще везде. Окно исключением не являлось, густой хвойный лес начинался сразу за забором.

АН–24 заходил на посадку весьма рискованно, давая крутой маневр. Пол и потолок чуть не поменялись местами, пристегнутые пассажиры обреченно молчали. Зато насладились видами. Мощный Енисей-батюшка — во весь формат; паром, переходящий с левого берега на правый. На западном берегу — разбросанные малоэтажные строения, унылые промышленные корпуса, а далее — тайга без конца и без края. Справа — город, частные дома вперемешку с многоэтажками, территория приличная; на севере — серые махины крупного промышленного объекта, трубы, устремленные в небо. Местность здесь неровная: не сказать, что полноценные горы, но сложный рельеф налицо. Красиво, конечно…

Однако миллион «но». Наблюдать за такой красотой лучше по телевизору, в компании Юрия Сенкевича. Дули промозглые ветра, стрясали с деревьев последние листья. «Ожидается потепление», — сообщил перед посадкой командир воздушного судна: сжалился над пассажирами. Но когда и насколько, сообщить не подумал.

Крытый брезентом УАЗ забрал пассажиров из аэропорта, доставил в неприметное здание на окраине. Смотреть в городке было нечего: обычный городок, те же лозунги на стенах. Плюс нетленное ломоносовское — что и чем будет произрастать.

— То есть вы считаете, что этот субъект по фамилии Зубов должен появиться в Рудногорске, — задумчиво изрек капитан Корзун, заместитель начальника местного Второго отдела. Этого парня, на вид неспешного, задумчивого, выделили в помощь группе Вереста. При необходимости — есть еще десяток. При острой необходимости — весь штат местного отдела, включая посыльных и водителей, а также всю секретную воинскую часть ракетчиков, дислоцированную южнее городка.

— Обязательно появится, Виктор, — кивнул Верест. — Возможно, уже появился, но не точно. У нас произошла непредвиденная задержка по погодным условиям в Красноярске, но и Зубов не приедет сей же час.

— И как он выглядит, никто практически не знает, — развивал мысль Корзун. — Прошу прощения, товарищ майор, но это только мне кажется странным?

— Это точно не розыгрыш, — усмехнулся Верест. — И не учения с причудливыми вводными. Медицина движется семимильными шагами. Из человека могут слепить другого — совершенно непохожего. Данные по этой теме — весьма приблизительные. Жестокий, изощренный, очень умный преступник, прекрасно знающий, как работают наши органы: сам много лет в них работал. Его цель, повторяю, физически ликвидировать члена своей шпионской группы, проживающего и работающего в Рудногорске. Мотивы Зубова позвольте не называть, капитан. Все происходящее и без того неважно укладывается в вашей голове.

— Да уж, звучит как бред сивой кобылы, — согласился Корзун. — Но в нашей профессии чего только не случается.

— Будущая жертва — компетентный и наверняка при должности сотрудник ГХК, — продолжал Верест, — имеющий доступ к секретной информации и переправлявший ее в Москву, Зубову. Далее секретные сведения уходили за кордон. Говоря по-русски, «крыса» у вас под боком, капитан. Могли бы работать и лучше.

Корзун немного побледнел.

— Но мы здесь не за тем, чтобы подсчитывать, кто больше виноват. Все хороши. Зубова нужно взять живым и до того, как он кого-то убьет. Шпион на горно-химическом комбинате выявлен и посажен. Вот вкратце вся задача. Сложная, но решаемая. Зубов убивает, не задумываясь — это так, к сведению. Адрес своей жертвы он, безусловно, знает. Появится в городе — долго тянуть резину не станет. Он догадывается, что мы идем по следу и будем ему препятствовать. Скорее всего, он в курсе, что мы с товарищем уже здесь.

«Товарищ» благоразумно помалкивал, не вступая в прения «взрослых». Все происходящее Тимакову не нравилось, он был теплолюбивым растением. И если в Новосибирске было еще ничего, то здесь, на «крайнем» севере, он как-то начинал грустить.

— Перекроем въезды в город? — предложил Корзун.

— Можно, — согласился Верест, — насколько это возможно. Но небо, увы, не закроем — а у вас ведь и вертолетный парк развит? Судоходство на Енисее также не остановим и на каждом проселке вооруженную гвардию не поставим. В лицо его не узнать, придется забирать всех подозрительных. Учитывая опасность объекта, все посты должны быть вооружены до зубов и постоянно быть начеку. Такое возможно? Зубов найдет лазейку, не волнуйтесь. Поэтому меры по недопущению его в город принимать нужно, но не это в приоритете. Для нас важнее, по чью душу он прибудет… или уже прибыл. Городок пусть маленький, но напичкан секретными объектами, а также теми, кто на них работает.

Нас интересуют три объекта, все они связаны с горно-химическим предприятием. Это непосредственно комбинат, где производится топливо для атомных электростанций. Строящийся полигон для хранения отработанного топлива — объект, насколько знаю, в стадии завершения? Строительство тоннеля под Енисеем и постройка узкоколейной железной дороги — для удобства доставки материалов на объект. Проект согласован, разрешение получено, деньги выделены. Ведутся подготовительные работы по расчистке тайги на левом берегу и проектированию железнодорожной ветки. Это все, Виктор Павлович?

— Так точно, — согласился Корзун. — Есть пара небольших текстильных предприятий, ремонтно-механические мастерские и пимокатня… Ну, это предприятие, где валенки шьют. Жилищные конторы, магазины, детсады, две средние школы и одно ПТУ.

— Согласен, это не те места, где торгуют государственными секретами, — кивнул майор. — Установка следующая. По возможности проверять всех въезжающих в город. Задействовать ГАИ, патрульно-постовые службы. С милицейским руководством сами договоритесь или ожидаем грозного приказа из Москвы? Хорошо. Поставить в ружье все компетентные службы, и чтобы через пару часов у меня на столе лежал список возможных кандидатур на высокое звание «крота».

Меня не волнуют характеристики работников, членство в партии, их связи с чиновниками, знакомства в милицейских кругах и тому подобное. Меня волнует степень их доступа к секретным материалам. Знание всех технологических процессов, структуры производства, логистики. Используются ли новейшие, нигде не обкатанные технологии? Наши западные коллеги это страшно любят. С нашей волокитой и бесконечными согласованиями уходят годы — а у них уже все наше работает. Если сотрудник комбината посвящен в таинства полигона или тоннеля — то это вдвойне приветствуется. Понятна мысль, Виктор Павлович? Нужны люди, полностью посвященные в секреты производства. Либо имеющие доступ к закрытой информации.

Не стесняйтесь проверять первые отделы. В наше время они становятся архивами бесценных данных, а сотрудники далеко не всегда кристально чисты. При этом мы говорим, разумеется, о руководителях первых отделов или их заместителях. Мелкие сошки нас не волнуют — они не видят всей картины из-за ограниченного доступа. Начальники служб безопасности, руководители конструкторских и проектных бюро, начальники производств, кооперирующие со смежниками…

— Задача ясна, товарищ майор, сделаем, — кивнул Корзун. — Обещаю, этот список будет не на семь страниц.

— Надеюсь. Фигурантов списка нужно пасти. Пасти ненавязчиво, но плотно. Вести по городу, караулить в квартире. Они не должны почувствовать наблюдение, а также наших людей не должен заметить Зубов… Или я много требую от вас, Виктор?

— Многовато, товарищ майор, — смело признался Корзун. — Вы должны понимать: здесь не Москва, мы имеем те кадры, что имеем.

— Но не полных же бездарей? Не расстраивай меня, Виктор. Вы должны выложиться. Спрашивать за ваши ошибки буду не я — другие. Я всего лишь майор, работающий над выполнением задания. Но это дело, капитан, на контроле у самого Юрия Владимировича… Штаб — в этой комнате. Телефон, другие средства связи, личный доклад. Если я отсутствую, будет мой помощник.

Ага, адъютант его превосходительства. Что-то подобное уже слетало с губ капитана, но не слетело. Дениска сглотнул.

«Что-то пасует в последнее время наше юное дарование», — удрученно констатировал майор.

Возможно, местные службы работали быстро — не ему судить. Но со стороны казалось, что эта волынка тянется бесконечно. Гостиничный номер состоял из двух раздельных комнат и крохотной каморки, подразумевающей кухню. Там стояли две тумбы и переносная электроплитка. Холодильник этим утром не требовался, он был за окном.

Верест не поверил своим глазам. Все видимое пространство засыпало снегом! Это не было галлюцинацией. Снег валил, похоже, всю ночь. Громоздились сугробы. Еловые лапы сгибались под тяжестью мокрого снега. Ветер задувал в щели оконных рам. Батареи были холодные, как остывший покойник.

«Вроде потепление ожидалось, — вспомнил Верест. — Или здесь так принято: любое потепление начинается с похолодания?»

Стонал в соседней комнате помощник. Было слышно, как у Дениски Тимакова от холода стучат зубы. Он появился в дверном проеме — весь съежившийся, руки по швам, кулаки сжаты, взъерошенный.

— Доброе утро, товарищ майор, хотя между нами, девочками, оно ужасно злое… Слушайте, мы живем в великой стране. Утром купаемся в ласковом море на моей исторической родине, а вечером катаемся на санках в Сибири. Ох, как холодно…

— Терпи, боец, — назидательно сказал Верест. — Что для нас какие-то трудности? А отопление — для слабаков. Так, кончай стонать и чтобы через десять минут был готов к трудовым свершениям. Позавтракаем в столовой — надеюсь, у них найдется чашка-другая теплого чая…

Снег уже не сыпал, поднималась температура воздуха. К началу рабочего дня немногочисленные городские машины буксовали в тающем снегу, грязь из-под колес забрызгивала прохожих. Коммунальная техника на уборку не выходила. Зачем? Само растает. Технику берегли для настоящей зимы.

Капитан Корзун меланхолично смотрел в окно. Повернулся на шум в дверях, пошутил:

— Вот такая она — недолгая сибирская зима. На самом деле явственная примета. Выпал первый снег — значит, через месяц ляжет окончательно. Принимайте дела, товарищ майор, наши люди хорошо поработали за ночь. — Он кивнул на стопку личных дел на столе майора.

К обеду выглянуло солнышко. Оживала природа, оживал лейтенант Тимаков. Мысль о том, что придется в этом городе покупать зимнюю одежду, больше не мучила. Что тут можно купить? Фуфайку — вроде той, в которой Зубов отметился на кладбище?

Верест просматривал личные дела, впитывал информацию, запоминал лица. Директор горно-химического комбината Вышинский Виталий Андреевич, волевой и решительный руководитель, член партии. В прошлом — заместитель директора Ленинградского НИИ ядерных исследований. На лицо — ничего особенного, зато какая фамилия. Его однофамилец, будучи прокурором СССР, налево и направо раздавал смертные приговоры предполагаемым антисоветчикам, разнес в пух и прах пресловутую буржуазную «презумпцию невиновности»… Директор предприятия-гиганта — шпион ЦРУ, конечно, сильная заявка. Но малоправдоподобная.

Заместители Юрьев и Снежинский: с биографиями все в порядке, порочащих связей не наблюдалось. Снежинский воевал, Юрьев геройствовал в тылу, поднимая с колен советскую горную промышленность…

Начальник службы безопасности Лебедев — бывший военный, уволился из рядов в звании полковника. Главный инженер комбината Сухинин, заместитель Старчук. Минаев — заместитель Вышинского по объекту 23, практически готовому к работе полигону для переработки и хранения ядерных отходов. Его зам Коваленко. Заместитель директора по производственной части Уханский, главный инженер проекта А–6 (читай — тоннеля) Скрябышев, начальник 1-го отдела Куфарев…

— Серьезные птицы, товарищ майор, — подметил Тимаков.

— Наша птица по модулю серьезная, — буркнул Верест. — Человек владеет секретами, знает вдоль и поперек производство и кучу нюансов — это не какой-нибудь старший помощник младшего дворника. Ума не приложу, что нам делать с этой многоуважаемой публикой… Разоблачить «крота» — на это, в принципе, уходят годы.

Он насчитал одиннадцать папок. Могло быть хуже. Но могло быть и лучше! Одиннадцать — это не точно, могли кого-то упустить. Все было шатко, зыбко, держалось непонятно на чем. Да и ресурсы весьма ограниченны.

Однако Корзун докладывал: работы проводятся, за фигурантами списка будет установлено наблюдение (к сожалению, только в нерабочее время). Любой их подозрительный шаг не останется без внимания. Любой, кто приблизится к ним на критическое расстояние, будет немедленно обезврежен. Дороги уже контролируются. Пристань и причалы — под наблюдением. Сотрудники аэропорта получили соответствующие указания. Имеется в наличии воинская часть. Бойцы караульной роты несут боевую службу, но в случае крайней необходимости командование выделит взвод.

Все это было хорошо, но как-то не убеждало.

— Объясните, товарищ майор, — не понимал Тимаков. — Человек, передающий информацию о горно-химическом комбинате, — ценнейшая для Запада персона. Зачем его физически устранять? Какой в этом смысл?

— Я бы назвал это перезаправкой, Денис. Не знаю, существует ли такое слово, или я сам его выдумал. В ЦРУ работает наш «крот». Дело, в принципе, житейское, они всегда там работали, но данный экземпляр — всем «кротам» «крот». Лично не знаком, да и слава богу, с подобными знаниями долго не живут, но этот парень занимает в ЦРУ одно из руководящих положений. Он крупная шишка. Его уже долгое время не могут вычислить. И, видимо, приходят к мысли, что не смогут. Он сдал целую кучу ценных шпионов.

— Ай как хорошо, — заулыбался Денис.

— Хорошо, — согласился Верест. — Зубов — один из них. Кружилин, погибший в Сочи, — тоже. Остальных сообщников Зубова наш человек не знал. Пока не знал. Он бы сообщил их фамилии — рано или поздно. Мы этого ждать не можем. Церэушники также не хотят сидеть на нервах. Этих агентов списывают с дальнейшим устранением. И чем скорее их устранят, тем лучше. Для американцев их проваленный агент — хуже, чем он же, только мертвый. Значит, эти предатели имеют, что сказать. Вот Зубов и разъезжает по стране с гастролями, так сказать. Своих исполнителей у ЦРУ в данных ареалах нет. Логично предположить, что Зубова тоже прикончат, когда он завершит работу, но мне отчего-то кажется, что нет. Зубов им нужен, и он об этом тоже осведомлен.

— Ничего себе свободный мир со всеми правами человека… — задумался Тимаков. — Несколько цинично, не находите? А если правда вылезет?

— Не вылезет, — улыбнулся Верест. — Такая правда никогда не вылезает. Есть светлые рыцари западного мира, и есть кровавые большевики, у которых ни стыда, ни совести. Третьего не дано. Устранят даже своего журналиста, если тот раскопает правду.

И ведь не соврали насчет потепления! Наутро следующего дня от зимы не осталось и следа. Потеплело на десять градусов, вышло солнышко, приободрилась природа.

Рабочий день начался с неприятных известий. Убийство на дороге из поселка Кубино, в двух километрах от Рудногорска, юго-восточное направление.

Капитан Корзун транслировал милицейскую сводку, задумчиво морща лоб. Труп обнаружил местный автолюбитель, некий гражданин Солохин. Выехал рано утром в Кубино, где работает дежурным электриком на подстанции, остановился по нужде. Уже светало. Машин на дороге почти не было. Спустился в водосток… и даже забыл зачем. Из кустов торчали человеческие ноги. Криминальные трупы в городке, мягко говоря, обнаруживали нечасто. Все работают, досуг имеется. Случается, конечно, бытовуха, могут мужики какую-нибудь бабу не поделить… А тут еще и гаишники волнуются: инспектор Куницын два часа назад заступил на дежурство, поначалу выходил на связь, потом перестал. Мог и к теще на блины податься, с ним такое случалось, но не в шесть же утра!

— Надо ехать, — вздохнул Верест. — Чует мое больное сердце, что это те самые звоночки…

Это дело продолжало оставлять за собой кровавый след. Затянутый брезентом УАЗ был всегда наготове. Отправились втроем, Корзун вел машину. Бормотал по дороге:

— Любопытно, любопытно… Это что за дерьмо вы с собой привезли из столицы, товарищи офицеры?

Дерьмо действительно было первостатейное.

Остались за спиной домишки частного сектора на юго-восточной окраине Рудногорска; дорога, мощенная щебнем, тянулась вдоль тальниковых зарослей, повторяя траекторию местной речушки Пустянки. Облетевшая листва завалила обочины и проезжую часть. Попутных и встречных машин было немного. Долго тянулись за груженным мусором самосвалом, Корзун без толку сигналил, извели массу нервных клеток. Это чудище заняло всю проезжую часть, ему просто некуда было уйти. Встречные машины жались к обочинам. Наконец грузовик ушел куда-то вбок, Корзун глухо высказал все, что о нем думает, и дал по газам.

— Сами видите, движение, мягко говоря, неплотное. Тем более рано утром, — объяснял Корзун. — Проедет пара рейсовых автобусов — и все. Кубино — небольшой поселок, там, кроме дизельной электростанции, и нет ничего. Она запитывает Шадрино, пару деревень, складской комплекс в Быстрово — он южнее, на восточном берегу Енисея. Личного автотранспорта у местных жителей немного, предпочитают на автобусах кататься. А пассажирское сообщение в наших краях налажено, кстати, прилично, народ в автобусах не давится, как у вас в столице…

У гражданина Солохина, сделавшего страшную находку, личный транспорт тем не менее имелся. Местечко было глуховатое. Дебри ивняка с двух сторон прижались к дороге. Съехавшиеся машины жались к лесу: патрульный УАЗ, «Москвич» с милицейскими номерами, ободранная «копейка» — видимо, собственность гражданина Солохина.

Тело не увозили, и никто не разъезжался — ждали товарищей из органов госбезопасности. Погода соответствовала обстановке — плыли низкие тучи, воздух насыщала изморось.

Гражданин Солохин, рябоватый мужик лет тридцати пяти, сидел в своей машине и волком смотрел на окружающий мир. Его уже допросили.

— Отпускайте его, — поморщился Корзун. — Гражданин и так натерпелся, еще и прогул на работе получит. Показывайте, что у вас.

Тело принадлежало мужчине лет сорока. Он лежал в придорожных кустах за канавой водостока. Одет в куртку из заменителя кожи, плотные штаны из грубой ткани. Вместо переносицы — фиолетовый синяк. Необратимые изменения еще не начались, тело выглядело относительно свежим. Голова была повернута как-то неестественно.

— Гражданин Каратаев Дмитрий Евсеевич, — поставил в известность эксперт предпенсионного возраста. — В кармане был паспорт и водительские права на автомобиль «Москвич–412», регистрационный номер 52–64. Умер здесь же, в этих кустах. Машины нет, хотя мог быть и без машины. Время смерти — примерно три часа назад. Точнее скажу после осмотра в лаборатории. Обратите внимание, товарищи: у него свернута шея. Думаю, между глаз он получил на дороге, потерял сознание, затем его перетащили сюда — есть следы волочения, можете полюбоваться, — свернули шею и затолкали, насколько смогли, в этот кустарник. Спрятали бы глубже — и мы бы ни о чем не знали, — криминалист устало вздохнул. — Но это так, навскидку. Что произошло на самом деле, решайте сами.

— Кое-что еще, товарищи. — Подошел подтянутый скуластый мужчина. — Старший оперуполномоченный Рудногорского УГРО капитан Шрайдер. Здесь не только упомянутые Василием Ивановичем следы волочения. Вот здесь такие же. — Он отошел в сторону, путаясь в высокой траве. — В пяти метрах канава, можете посмотреть, если есть желание. В ней обнаружили еще одно тело. Инспектор ГАИ Куницын, он сегодня с раннего утра на дежурстве, а потом перестал выходить на связь…

— Какого черта? — взорвался Верест. — Был понятный приказ: службу нести как минимум вдвоем и при оружии!

— Не ко мне, товарищ, — поморщился Шрайдер. — Напарник вроде приболел, точно не знаю. В общем, Куницын вышел на смену один. Он жив, — спохватился опер. — «Тело» — это громко сказано, прошу прощения. Но Куницын очень плох, поначалу решили, что он мертвый. Потом нащупали слабый пульс. Быстро прибыла скорая, инспектора увезли. Это случилось перед вашим прибытием, повезли в Карамыш — там приличная больница, есть квалифицированные хирурги. Не знаем, что с ним, но стонал, когда грузили. Служебная машина, на которой дежурил Куницын, стоит вон там. — Шрайдер показал пальцем. — Ее загнали на просеку и бросили. С дороги из-за кустов не видно. С машиной все в порядке… в отличие от Куницына. Обещали ее забрать, но пока не подъехали.

— Куницын был вооружен?

— Да, он получил при заступлении на смену табельный ПМ, — неохотно признал Шрайдер. — Когда его вытаскивали, кобура была пустая. Вокруг места происшествия оружия не нашли.

Последняя новость окончательно добила. Приплыли, товарищи.

Верест скрипел зубами от злости. Снова этому черту везет; так, глядишь, и добьется поставленной кураторами задачи…

Дениска шарился по кустам, что-то высматривал, вынюхивал. Но молчал, как партизан на допросе. Оставаться на месте происшествия не было смысла. Шрайдер обещал держать в курсе.

В мрачном расположении духа все трое вернулись в отдел. Через час поступила свежая информация. «Москвич–412» с регистрационным номером 52–64 найден в гаражах на улице Луначарского. Машина целая, отпечатки пальцев с руля стерты. Никто не видел, как она там появилась и кто привез. Начал возмущаться владелец гаража, которому незнакомая машина перекрыла выезд, обнаружил брызги крови на стекле у водителя. От греха подальше решил заявить.

Работа с очевидцами, за неимением таковых, прошла быстро. Еще через час поступила информация по убиенному Каратаеву: тридцать девять лет, проживал в Кубино, работал водителем рейсового автобуса. В свободное от основной работы время занимался частным извозом. Как-то договаривался с клиентами, особо не светился. Подобная подработка запрещалась, могли настучать коллеги, да и любые неравнодушные граждане. Видимо, в ранний час кого-то вез. Затем случилась некая роковая встреча, и… не довез. В Кубино никто не видел, как Каратаев брал клиента. Немудрено: им обоим — и клиенту, и Каратаеву — было важно сохранить поездку в секрете.

Фигурантов списка держали под наблюдением — во всяком случае, так уверял Корзун. В кабинете капитан не засиделся, убыл по делам.

— Ну что, трави свои «Денискины рассказы», — Верест невесело усмехнулся. — Посмотрим, совпадут ли наши выводы.

— Совпадут, — уверил Тимаков. — Пока все ясно. Зубов ехал в город через Кубино, куда прибыл из Шадрино, куда, в свою очередь, прилетел на АН–24, только не из Красноярска, а из Карахана. Или любым другим маршрутом, это ведь уже неважно, товарищ майор? В Кубино договорился с Каратаевым — подсказали, где можно найти частного извозчика. Думаю, Каратаев остался бы жив, если бы не этот случай на дороге.

Куницын в одиночку выехал на смену, хотя прекрасно знал, что должен работать с напарником… как его… Жабинским? Транспортных средств на дороге было, мягко говоря, немного, за поворотом остановил Каратаева, у которого на заднем сиденье находился Зубов. Возможно, проверил документы, решил проверить пассажира. Что было дальше — дело темное. Зубов вырубил гаишника, бросился к Каратаеву, который собрался бежать и даже вышел из машины. Рука у Зубова тяжелая, отправил Каратаева в нокаут. Оттащил за канаву, там свернул ему шею… А Зубов это может, сил хватает. Побежал обратно, отволок Куницына — решив его припрятать подальше. Тот, видимо, начал сопротивляться, за что и получил корягой по голове. Решил, что мертв, завладел оружием, отогнал на просеку гаишную машину — чтобы глаза не мозолила, затем загрузился в авто Каратаева и покатил в Рудногорск, где бросил авто в гаражах на улице Луначарского — разумеется, без свидетелей. И теперь этот черт где-то в городе, да еще и с оружием. Думаю, он знает, чем ему предстоит заняться… Заметьте, товарищ майор: не останови Куницын Каратаева, все было бы тихо, Зубов незаметно проник бы в город, а Каратаев с заработанными средствами вернулся бы в свое Кубино. Наши выводы схожие?

— Дословно, — пробурчал Верест. — Куницын мог видеть пассажира за спиной у водителя. Нужно допросить его, когда придет в себя.

— Если придет в себя, — поправил Тимаков. — Не думаю, что инспектор составит исчерпывающий портрет. Что он видел? Едва светало. Но опросить, конечно же, нужно…

В этом плане повезло. Еще через час заглянул Корзун, поставил в известность, что Куницын пришел в себя, — милиционеры у него уже были. Можно послушать последних, но зачем играть в испорченный телефон? Врачи, конечно, запретят общаться с больным, но кому интересно мнение врачей?

— Надо ехать, товарищ майор, — встрепенулся Тимаков.

Как-то неуютно становилось в городе. Оружие имелось у Корзуна и Вереста, молодой лейтенант мог оперировать только головой. Майор ловил себя на мысли, что начинает часто оборачиваться, всматриваться в лица прохожих. Что на уме у Зубова? Где он вообще зарылся? Срочно познакомился с любвеобильной вдовушкой?

Дорога до Карамыша отняла пятнадцать минут. Населенный пункт даже природой не мог похвастаться — все унылое, безликое. Старые дома, разбитые дороги. Из нового были только лозунги, призывающие трудиться не покладая рук и претворять в жизнь решения все того же съезда КПСС.

Здание больницы давно заслуживало сноса. Но в нем и правда трудились хорошие врачи.

Куницын, грузноватый мужчина лет сорока с хвостиком, лежал с замотанной головой, отчаянно хрипел. Помимо головы, были сломаны несколько ребер и повреждена селезенка. Расстроенный врач заглядывал в палату, ворчал, что будет жаловаться главврачу. Почему его никто слушает? На каком диалекте он сказал, что к пациенту нельзя?!

Пусть все и летело кувырком, но имелся один существенный момент: человек выжил, и больше его жизни ничто не угрожает. Все остальное, конечно, грустно, но ведь не в первый раз?

Инспектор повествовал хриплым шепотом. Да, он виноват, прикрыл напарника Жабинского, вышел на работу без него. Но у того и правда разболелся живот, налицо все признаки острого отравления. Скушал что-то несвежее. Да, Куницын в курсе, что проводятся поисковые мероприятия. Ловят особо опасного злодея, который должен прибыть в Рудногорск. Приметы злодея — размытые, но все же есть. Машин на дороге в это утро практически не было, начинало светать. Остановил Каратаева взмахом «волшебной палки», тот послушно сдал к обочине. Лицо водителя было знакомо, уже пересекались, но на всякий случай проверил документы. Сзади кто-то сидел. Спросил: «Кого везешь?» Каратаев как-то смутился, сказал, что родственника. Куницын знал свои обязанности, также знал, чем в свободное время промышляет Каратаев. Грех не великий, можно и отпустить, но сегодня приказали всех проверять.

Лицо пассажира пряталось в тени. Инспектор подошел к задней двери, нагнулся, собрался включить фонарик. Пассажир резко распахнул дверь, она ударила по коленям. Старлей на миг потерял ориентацию, и этого хватило. Злоумышленник выскочил из машины, нанес удар в голову, а дальше все поплыло, и теперь уже земля ударила в лицо. Он не помнил, как злодей расправлялся с Каратаевым, как его самого затащил в кусты. Сознание забрезжило лишь в машине скорой помощи, прыгающей по ухабам. Лица злоумышленника он, к сожалению, не видел. Но субъект резвый, проворный, без излишков веса и… кажется, в очках.

В последнем утверждении не было ничего удивительного. Очки разительно меняют внешность. И даже усиливают доверие к их владельцу. Раз очкарик — значит, мирный интеллигентный человек, далекий от преступного мира.

В отдел вернулись, едва ли отягощенные грузом знаний. Подвижек не было. Невыносимо медленно тянулся рабочий день. Фигурантов списка держали на поводке — насколько позволяли местность и окружающие лица. Объявили повышенную готовность: преступник мог начать действовать в любой момент. Готовиться к ликвидации, выслеживать клиента, изучать графики и маршруты его передвижений, как поступают уважающие себя убийцы, — это хорошо, но долго. Зубов не мог позволить себе такую роскошь. Что-то подсказывало, что он будет действовать нахрапом, веря, что ему и дальше будет сопутствовать удача.

В 18:30 директор ГХК Вышинский обнаружил, что его машину пасут комитетчики. Он знал, какие номера значатся на машинах местного Второго отдела. Покинул салон у крыльца своего особняка на улице Дзержинского (наиболее благоустроенной артерии Рудногорска), пешком дошел до «Жигулей» с наружкой и потребовал объяснений. Единственное, что ему смогли ответить: «В целях вашей же безопасности, товарищ директор». Вышинский бушевал, как его однофамилец в здании Верховного суда: что за самоуправство! Почему он не в курсе? Его в чем-то подозревают?! Сотрудники сидели в рот воды набрав. Что с них взять, они всего лишь выполняли приказ. Несмотря на поздний час, Вышинский позвонил в Москву, в Министерство среднего машиностроения, потребовал объяснений. В министерстве затруднились с ответом.

Та же история произошла с начальником службы безопасности Лебедевым. Человек был наблюдательный, заметил, что у дома стоит подозрительная машина, вызвал по телефону своих людей. И те и другие были вооружены. Перестрелки удалось избежать, но шум поднялся знатный…

В девятом часу вечера пришло еще одно сообщение: на улице Правды в подъезде собственного дома найден мертвым один из руководителей горно-химического комбината по фамилии Дорошенко. Верест недоуменно уставился на Корзуна, принесшего эту весть.

Не было в списке фигурантов такой фамилии! Что происходит? Затем сорвался с места, кинулся за Корзуном.

Убийство произошло на той же улице Дзержинского, где вереница особняков переходила в дома переменной этажности, построенные по особому проекту. Проживали в них, разумеется, не слесари. Искомый опрятный дом выходил в тихий садик.

Тело лежало на площадке четвертого, последнего этажа, укрытое простыней. Крик подняла соседка, вышедшая покурить. Милиция среагировала молниеносно, следом подтянулись комитетчики. Верест изумленно разглядывал незнакомое лицо, покрытое посмертной серостью.

— Снова вы, — констатировал старший оперуполномоченный Шрайдер, отрываясь от стены. — Ни на что не намекаю, товарищ, но до вашего приезда у нас все было тихо. Если кого и убивали, то только местный маргинальный элемент. Зря вы сюда приехали, нехорошо это… Ладно, не обращайте внимания. Потерпевший — Дорошенко Станислав Антонович, сорок восемь лет. Супруга гостит у родни на Кубани, ребенок учится в Суворовском училище в Горьком. Возвращался с работы, вставил ключ в замочную скважину. Если присмотритесь, он до сих пор там. Отсюда вывод: убийство не из корыстных побуждений. Деньги в кошельке не тронуты. Открыть не успел, сзади кто-то подошел. Все произошло очень быстро, потерпевший не успел оглянуться — получил заточкой в правый бок. Удар со знанием дела. Эксперт осмотрел рану, предположил, что это заточка. Или стилет, если угодно, — длинный и с узким лезвием. Смерть наступила мгновенно, убийца скрылся, воспользовавшись, судя по всему, запасным выходом. Там тихий садик и никого нет. Поздравляю, товарищ, перед нами очередной «глухарь».

— Разумеется, — проворчал Олег, — если ничего не делать.

Он проваливался в какое-то отупение, сидел в кабинете и смотрел в одну точку. Неужели Зубов выполнил возложенную на него задачу?

— Кто такой Дорошенко? — вскинул он голову, когда в кабинет вошел Корзун. Капитану удавалось сохранять спокойствие. — Почему его не было в списке? Как вы работаете? В милиции уверяют, что он важное начальственное лицо на ГХК!

— Так, стоп, товарищ майор, — перебил Корзун. — Давайте без нервов и все по порядку. Да, Дорошенко работал на комбинате. Да, занимал руководящую должность — а точнее, замещал ГИПа Скрябышева, того самого, что разрабатывает тоннель под Енисеем. Дорошенко отсутствует в нашем списке потому, что ему нечего там делать. Во-первых, должность слабенькая — доступ к секретным материалам весьма ограничен. Товарищ Дорошенко занимался исключительно работами, связанными с проектом. Расчеты на устойчивость — и тому подобное. Он не имел отношения ни к полигону, ни к производству топлива на основном производстве. Узкий профиль, понимаете? Теоретически мог попробовать, но это привлекло бы внимание. Не было такого. Сам проект интересен, но неужели на Западе ничего такого не разрабатывали? Я читал, что они собираются рыть тоннель под Ла-Маншем и уже преуспели в разведывательных и проектных работах. Второе — товарищ Дорошенко сравнительно новый человек на комбинате, работает без малого полгода. Прибыл с Дальнего Востока, где трудился заместителем директора НИИ горного дела. Мосты, тоннели, шахты — то есть специальность схожая. Скажите, местный «крот» работает всего полгода? А ведь еще нужно войти в курс дела, понять, как все устроено.

— Подожди, Виктор Павлович, ты мне голову заморочил… Хочешь сказать, что убийство Дорошенко — отвлекающий маневр?

— На дурачка, — подал голос Дениска Тимаков. — Но мы же не поведемся, товарищ майор? Вот вы чуть не повелись. И Зубов едва не добился намеченной цели — сбить нас с толку, а самому спокойно подготовиться к убийству. Неважный у него источник информации. Он есть, но неважный. То, что Дорошенко тут без году неделя, Зубов не знал. Нападать на более крупную рыбу побоялся — вся «рыба» под нашим наблюдением.

— Откуда он может все знать? — пробормотал Верест. — Только что прибыл в незнакомый город, живет на нелегальном положении — и уже весь такой осведомленный… Такое чувство, что либо он гений, либо ему помогают.

— Злой гений, — ухмыльнулся Тимаков. — Совсем необязательно, товарищ майор. Зубов вполне мог подготовиться, выполнить еще в Москве «домашнее задание». Послушайте, товарищ майор, — Денис вздрогнул, — вы не ловите себя на мысли, что мы имеем дело с сущим зверем? Он уже убивает не только того, кого заказали или кто стоит у него на пути. Он убивает по малейшему поводу. Товарищ Дорошенко наверняка был грамотным специалистом, жена, сын, планы на будущее… Убить только ради того, чтобы мы пару дней поплутали в потемках? Как такой человек мог работать в нашем Комитете?

Сакраментальный вопрос остался без ответа. Настроение чуть сдвинулось. Вновь вырисовывался бледный шанс сделать работу. Ночью майор вертелся, укрывался двумя одеялами. Дни стояли теплые, ночами же наваливалась стужа.

Утром им обоим пришла в голову занятная мысль: вчера забыли поужинать. Не до этого было, доползли до гостиницы еле живые и уснули без задних ног.

— Товарищ майор, бежим скорее в столовую, пока не началось, — взмолился Тимаков.

Впрочем, к началу рабочего дня весь оптимизм развеялся как дым.

— Грустные новости, товарищи офицеры, — Корзун сделал скорбную гримасу. — Нет, поймите правильно, фигуранты живы, все спали в своих постелях — по крайней мере, опровержений на этот счет не поступало. Но шум поднялся такой, что уже не замять. Вышинский дозвонился до заместителя председателя КГБ, выложил жалобу: почему все руководство важного государственного объекта находится под наблюдением? Это возмутительно, неприемлемо и все такое. Мы вроде не живем в полицейском государстве. Где закон? Заместитель председателя, естественно, ни сном ни духом. Ему самому стало интересно. Потребовал разобраться. В общем, включилась вся машина, товарищ майор. Нам запретили устраивать необоснованную слежку за товарищами, занимающими видное положение в сфере народного хозяйства.

— Необоснованную? — уточнил Верест. — Ну хорошо, прокурор нам санкцию не давал, но ничего, что кого-то из них могут убить?

— Смахивает на вредительство, — проворчал Тимаков.

— То, что кого-то могут убить, — фантазии некомпетентных работников КГБ, — невозмутимо вещал Корзун. — Уже убили — товарища Дорошенко. А органы и в ус не дуют, сидят и занимаются поиском ведьм, вместо того чтобы искать реальных преступников. Все понимаю, товарищ майор, но, может, мы действительно перегнули, когда устроили слежку за всеми? Да, кому-то из них угрожает опасность, но все же… В общем, пришел категоричный приказ с самого верха: наблюдение снять, а если хотим все же бороться с преступниками, то должны действовать другими методами — со строгим соблюдением социалистической законности.

— Ты это серьезно? — удивился Верест.

— Серьезно, — вздохнул Корзун. — Такими вещами не шутят. Приказ категоричен. В случае неподчинения ждут оргвыводы. Тонкие струны у кого-то задели, Олег Константинович. Я бы нарываться не стал. Надо менять тактику.

— И если кого-то из них убьют и наши люди не успеют прийти на помощь… — начал Тимаков.

— …То мы уже знаем, кто будет отвечать, — мрачно констатировал Верест.

— И еще, товарищ майор, — вспомнил Корзун. — Вам велено связаться с вашим руководством в столице.

Еще один день протек в минорных тонах. Впрочем, к вечеру майор заулыбался. Ярко светило заходящее солнце, стих ветерок. У проходной комбината выстроились транспортные средства — от неподъемных самосвалов до крохотного «горбатого» «Запорожца» со знаком «Инвалид за рулем». Машины стояли в несколько рядов. Завершался рабочий день.

Капитан Корзун ввел уазик на стоянку, немного покружил и пристроил машину за широким кузовом грузового ЗИЛ–131. Верест невольно покосился на этого монстра. Машина повышенной проходимости, почти легендарная, три года назад получила Государственный знак качества СССР. А такое абы кому не дают.

Капитан выключил двигатель, покосился на сидящего рядом майора.

— Странно, товарищ майор, не находите? Получили душевный втык от своего московского начальства — и улыбаетесь. Это нормально? А смех без причины, собственно…

— Не хами, капитан, — ухмыльнулся Верест. — Долго объяснять.

— Товарищ майор звонил не только в Москву, — приоткрыл завесу тайны Тимаков, развалившийся на заднем сиденье. Он тоже украдкой улыбался.

— И что? — не понял Корзун.

— Ничего, — отрезал Олег. — Много будешь знать — скоро состаришься. А любопытной Варваре на базаре нос оторвали. Это не связано с работой.

Капитан пожал плечами, полез за сигаретой. Из проходной выходили люди. Основная масса шла через сквер к автобусной остановке. Отдельные счастливчики поворачивали на стоянку, садились в собственные авто.

— Чудно как-то, — заметил страдающий от безделья Денис. — Скандал со слежкой разгорелся сегодня утром, верно? Какая здесь разница во времени? Часов пять, шесть? В Москве была глухая ночь… Как такое возможно, товарищ майор?

— Отвяжись, — буркнул Верест. — И никогда не пытайся понять то, что нельзя понять. Так надо, так есть, усвоил?

— Так точно, — вздохнул молодой лейтенант.

— «Старший брат» не спит, — скупо добавил Корзун и замолчал, уставясь в окно.

Из проходной вышел плотный мужчина солидного вида с дипломатом. Небрежно посмотрел по сторонам, словно забыл, куда поставил свой автомобиль, направился к сияющему свежей краской ВАЗ–2103. Открыл машину, бросил дипломат на сиденье. Сам уселся за руль, завел мотор. Выезжал с достоинством, пренебрежительно косясь на пешую публику.

— И то верно, — пробормотал Корзун, провожая глазами машину, за которой больше не было никакого наблюдения. — Товарищ Уханский, один из заместителей товарища Вышинского. Кстати, по секретам — это именно к нему. До назначения в Рудногорск возглавлял закрытое НИИ приборостроения в Саратове… Жалко, товарищ майор, лично я грешил на этого напыщенного товарища. Мы же не собираемся нарушать приказы вышестоящего начальства?

— Мы даже думать об этом не смеем, — проворчал Верест.

Снова помолчали, Корзун жадно затягивался, выпуская дым в открытое окно. Из комбината выходили люди, оживленно разговаривали. Сегодня была пятница, закончился последний рабочий день недели. Целых два выходных впереди!

Еще один мужчина отпочковался от группы лиц, зашагал к сияющей свежей краской «Волге» ГАЗ–21. Машина была старой модели, но смотрелась так, словно вчера сошла с конвейера.

— Вот, пожалуйста, — не воздержался от комментария Корзун. — Товарищ Лебедев, начальник службы безопасности комбината, большой друг товарища Вышинского.

«Большой друг» собрался сесть в машину, но кого-то заметил на аллее, окликнул. Гражданин охотно повернулся, изобразил любезную улыбку. Он был наполовину лыс, но смотрелся бодрячком. Мужчины обменялись парой фраз, сели в одну машину. Лебедев запустил двигатель.

— Снежинский Борис Викторович, — объявил Корзун, — заместитель и верный единомышленник товарища Вышинского. Хм, никогда не замечал большой любви между Лебедевым и Снежинским…

«Волга» медленно выезжала со стоянки. Это был целый корабль — красивый и благородный. Странно, но ГАЗ–21 всегда выглядел выгоднее своих последователей.

— Нет, товарищи, я так не могу, — сокрушенно вздохнул Корзун, берясь за дверную ручку. — Пойду позвоню своим ребятам. Вы же ничего не видели?

— Не волнуйся, дорогой товарищ, — улыбнулся Верест, — мы в полном неведении о твоих планах. Отряд не заметит потери бойца.

— Скоро вернусь, — пообещал Корзун, покидая машину. Ключ от зажигания остался на приборной панели.

«Что мы здесь делаем?» — подумал Верест. Впрочем, в праздном наблюдении не было ничего незаконного.

Показался очередной фигурант из списка. Его лицо Верест видел в одном из личных дел. Правда, слегка запамятовал… Мужчина лет пятидесяти с хвостиком, со спортивной сумкой на боку, одетый в куртку из натуральной кожи, отделился от группы трудящихся, вышел на стоянку. Он кого-то высматривал. Потом поморщился, хлопнул себя по лбу. Видимо, вспомнил, что сегодня без машины. Досада отразилась на лице с выпирающей челюстной костью. Он имел спортивный вид, несмотря на приличный возраст.

— Юрьев, — вспомнил фамилию Олег. — Зам Вышинского по конструкторской и технологической части. Юрьев Михаил…

— Лермонтович, — подсказал Тимаков.

— Так, — Верест старательно прятал усмешку, — будь серьезным, боец.

— Я серьезен, как никогда, товарищ майор. Просто не сдержался, извините. Юрьев Михаил Леонтьевич, а должность вы, в принципе, угадали. Простите, запомнили.

Откуда-то взялась потрепанная «Волга» с шашечками. Она стояла на краю стоянки. Водителю, видно, надоело. Он медленно выехал, что-то бросил товарищу в открытое окно. Юрьев поколебался, бросил ответную фразу. Явственно прозвучало слово «Князево». Имелась такая деревушка за восточными предместьями. Таксист притормозил, задумался. Потом кивнул: поехали. Сумму, кажется, утрясли. Ездить по счетчику для советских таксистов считалось признаком дурного тона.

Юрьев сел в машину, такси бодро покатило к выезду с площадки.

— Странно, — заметил Верест. — Одни мужики. Ни одной женщины в руководстве промышленного гиганта. А ведь их всегда так продвигают — ну, не до самого, разумеется, верха.

Тимаков не отвечал. А он всегда имел что сказать. Верест обернулся. С помощником что-то происходило. Он нервничал, усиленно морщил лоб, кусал губы — словно мучительно пытался что-то вспомнить.

— Эй, — насторожился Верест, — ты здесь?

— Товарищ майор… — Дениска откашлялся. — Это лицо… Ну, у таксиста… Я могу, конечно, ошибаться, но…

И с каким-то суеверным ужасом он уставился на майора. Пересохло в горле, предательски задрожали колени. Он снова за старое?!

— Тимаков, нет, — пробормотал Верест.

— Товарищ майор, кажется, да… — Денис с усилием сглотнул. — Вы только не смейтесь, пожалуйста, про шутку, повторенную дважды. Фото покажите, оно же у вас?

Дрожащие пальцы полезли за отворот пиджака, нащупали старую фотокарточку. Мама, трое детей, место действия — предположительно, Псковщина. Полный бред! Этого определенно не может быть! Тимаков вырвал карточку из рук, жадно впился в нее глазами. Парня пробила испарина.

— Это же он, товарищ майор! Посмотрите внимательно, одно лицо! Нет, правда, с учетом времени и качества снимка… Но все равно — одно! Да будь я проклят!

— Нет, Дениска, ты что-то путаешь… — Верест тянул снимок из руки напарника, чуть не оторвал голову матери, стал жадно вглядываться в детское лицо. Определенное сходство, несомненно, имелось.

— Подожди, Дениска, брат Зубова вроде как умер…

— Умер, товарищ майор. Значит, решил вернуться, помочь брату в глухой Сибири. У них сестра погибла, помните? И они рвать зубами за нее готовы, мстят, убивают невинных людей. Даже не сомневайтесь, товарищ майор, это он. Зубов его на дело отправил, а сам отсиживается где-то. Как тогда, помните: сестра в Сочи Кружилина убила… И вы были правы, не обмануло вас ощущение, будто Зубову помогают. Не мог он, едва прибыв в город, тут же отправиться убивать невиновного Дорошенко. Все сложилось, товарищ майор, он выдает себя за таксиста, забрал Юрьева, значит, Юрьев и есть наш «крот», которого сейчас будут убивать… Решайтесь же скорее, товарищ майор, — взмолился Дениска. — Мы их можем не догнать, будем плутать по всему городу. Вроде едут в Князево, но это Юрьев хочет в Князево, а куда хочет убийца, мы не знаем…

Верест словно из спячки вышел, заметался. Где Корзун?! Да хрен с ним, с Корзуном, ключи зажигания валялись на панели. Он вывалился из салона, прыжками обогнул капот, взгромоздился за руль. Табельный пистолет приятно утяжелял карман. Номера на машине, слава богу, гражданские. Ездить с ведомственными — то же самое, что с эмблемой КГБ на крыше…

Столько времени потратили! Но вряд ли водитель повезет Юрьева куда-то еще — во всяком случае, сразу. На выезде с территории комбината Олег повернул налево, на улицу Трубникова. Мозги кипели. Куда ехать? Сразу в Князево? А потом утереться и признаться, что его опять обманули? Если Юрьева прикончат, отыскать Зубова с подельником будет практически невозможно. Да и «крот» нужен живой!

Руки дрожали, за спиной что-то невразумительно бурчал Дениска. Ай да Тимаков… Даже стыдно становилось. Молодое поколение обгоняет как стоячего!

Он двигался рывками — то разгонялся, то плелся медленнее черепахи. Где эти черти? Улица Трубникова, застроенная старыми двухэтажками, оборвалась на Т-образном перекрестке.

Подумав, Верест повернул направо, пропустил пассажирский автобус, зловеще пыхтящий в спину. Потянулись пятиэтажные хрущевки — улица Ленина, центральная артерия Рудногорска. Киоски «Союзпечати» с очередями любителей периодики, булочные, гастроном, магазин электротоваров. Улица не вечная, забирает вправо, куда точно не надо, придется сворачивать на Лунинцев, переходящую в частный сектор.

Он лихорадочно вертел головой. Где же вы, ироды царя небесного? Куда свернули? Почему он так долго тормозил?! Показался рыночек открытого типа — ряды, навесы, космические цены. А где еще покупать продукты? Не в магазине же? Рынок еще работал, сновали между рядов покупатели.

— Он здесь, товарищ майор! — ахнул Тимаков. — Вижу машину, я номер запомнил…

Можно подумать, майор не запомнил. Хотя бы на это хватало навыков. Уазик угрожающе вильнул, но справился с управлением, стал смещаться к тротуару.

Такси стояло у обочины, возле него покуривал водитель. Остановиться посреди дороги, заломить ему руки? Это было глупо, даже если он справится. Брата этот крендель не сдаст, не та порода. Да и Юрьев будет отбрехиваться от участия в противозаконной деятельности — а как докажешь обратное?

Половинчатые решения не устраивали. Хотя минуту назад он бы согласился и на это! Верест поддал газу, проехал пару десятков метров, прижался к тротуару. Водитель такси в его сторону не смотрел, бросил окурок в решетку ливневой канализации. Похвальная привычка курить быстро, на зоне такое ценят…

Водитель ждал клиента, в зеркале смутно вырисовывался профиль. Угрюмый тип, плоское лицо, смотрел на мир исподлобья, сильно сутулился. Варианты перекатывались в голове. Что там насчет синицы в руках и журавля в небе? Всплывали жирные вопросы: почему он тут стоит? Где пассажир? Как убийца оказался за рулем такси? Не значит ли это, что настоящий таксист валяется где-то в лесу со свернутой шеей?

Майор уже схватился за дверную ручку. И вдруг возник гражданин Юрьев со свертком в авоське! Он бегал на базар, а водителя просил подождать. Не было никакого подвоха. Настроение у инженера было приподнятое, он бросил сверток на заднее сиденье. Оба уселись одновременно, машина тронулась. Верест чертыхнулся.

— Да нет, все правильно, товарищ майор, — прокомментировал с заднего сиденья Тимаков. — Здесь людно, опасно, он наверняка вооружен. Пусть отъедут подальше, там мы их и оприходуем.

А этот-то куда лезет? Олег пропустил пару машин и выехал на проезжую часть. На светофоре таксист повернул налево, на улицу Прокатную. Он действительно направлялся в сторону Князево.

«Дача там у Юрьева? — размышлял Верест. — Почему нет? Вечер пятницы, погода хорошая, где еще проводить выходные? Как насчет жены, детей, другой женщины? Это было бы крайне нежелательно…»

Таксист катил по частному сектору. Проезжая часть расширилась, асфальтовое покрытие оставалось сносным. Почти деревня, бревенчатые дома, иногда чередуемые с бараками, сараи, гаражи… Наука слежения еще не выветрилась из памяти — не в институте ее преподавали, жизнь учила. Держался на отдалении, прятался за попутными машинами. Движение на выезде из Рудногорска в пятницу вечером было плотным.

Городок обрывался. Показался продуктовый магазин, за ним направо уходила проселочная дорога — на нее и свернул таксист. Черт, почему он не придерживается инструкции? Их пишут кровью — и это не фигура речи. Нельзя одному идти на задержание опасного преступника! Тимаков в этом плане — жирный ноль. Где сотрудники? Где капитан Корзун? Мечется по стоянке, гадает, куда угнали его машину. Он резко дал по тормозам.

— Эй, вы чего? — забеспокоился Дениска. — Давайте дальше, товарищ майор, Князево вон за тем леском, мы их возьмем.

— Да неужели? — передразнил Олег. — Ты парень умный, Денис, но башкой не думаешь. Мы уже кучу ошибок наворотили. Быстро выметайся — и вон к тому таксофону. Две копейки найдешь? Обрисуй ситуацию, поднимай всех. Срочно народ в Князево, перекрыть все дороги. Это приказ, лейтенант! Выметайся, кому сказано!

Такси въезжало в маленький поселок. От силы дюжина дворов, много зелени. Грунтовая дорога вилась вдоль шатких оград. Дородная аборигенка полоскала в тазике постиранное белье. Вислоухая собака, отдыхающая на завалинке, лениво подняла голову, зевнула.

Верест остановился под кустом боярышника, стал ждать, пока такси свернет за лесок. Снова тронулся, миновал пустырь. Сделал еще одну остановку, покинул машину, перебежал за развесистую березу.

«Волга» подъехала к крайнему строению, остановилась перед калиткой. Домик выглядел вполне опрятно, недавно подкрашивали наличники и ставни. Малина за оградой, яблоньки. Никто не встречал — возможно, в избе никого не было. Товарищ Юрьев покинул машину, забрал авоську с покупками с заднего сиденья. Водитель тоже вышел. Клиент расплатился — сунул шоферу несколько купюр. Тот кивнул, убрал смятую наличность в карман. Юрьев вежливо поблагодарил, вошел в калитку. Водитель начал садиться, но что-то его остановило. Он распрямил спину, посмотрел по сторонам.

Окраина деревушки вымерла. Наблюдатель за березой не подавал признаков жизни. Таксист нагнулся, вынул что-то из бардачка, аккуратно прикрыл дверцу и тоже направился к калитке. Еще раз осмотрелся, вошел внутрь и пропал за ворохом черноплодной рябины.

Верест сорвался с места. Бежал по короткой траектории, вытаскивая пистолет из-за пазухи; перепрыгнул лужу. Протиснулся в калитку, побежал по дорожке. Слава богу, ее не устилали хрустящей щебенкой. Он подбежал к крыльцу, входная дверь была приоткрыта. В доме испуганно ахнул мужчина.

Ну уж нет, на этот раз ты не успеешь! Он ворвался внутрь, пролетел короткие сени, рванул дверь. Мельком окинул обстановку: пятился к стене перепуганный инженер. «Таксист» еще не взялся за дело. Намеревался поработать ножом, чтобы не шуметь на всю деревню, — и это правильно. Резко повернулся — губы плотно сжаты, глаза колючие. Проблески седины в волосах. Он бросился с ножом на майора — все верно расценил.

Верест выстрелил — чуть левее головы, в стену. «Родственник» споткнулся, разлетелись настенные часы. Истошно завизжал товарищ Юрьев (или отныне гражданин?). Верест толкнул «таксиста» — тот не устоял, потерял нож, отлетел к стене, ударившись бочиной. Но тут же подпрыгнул, злобно зашипел. Верест пресек атаку, перехватил пистолет в левую руку, а правую отправил в челюсть противника. Тот повалился на колени, глаза сбились в кучку, он закачался, как маятник.

Удачно под руку попалась табуретка, Олег схватил ее за ножку, ударил с боковым замахом. Попало, кажется, в висок. Злоумышленник опрокинулся, ударился носом о половицу. Брызнула кровь. Он вздрагивал на полу, что-то хрипел, вроде начал затихать. И вдруг резко активизировался! Уперся ладонью в пол, подтянул колено. Еще момент — и все сначала!

Верест был наготове, ударил рукояткой по черепу. Преступник икнул, повалился обратно. Продолжения не требовалось. Верест не хотел убивать, пусть это сделают другие — и не сейчас.

— Боже правый, что это было? — прошептала несостоявшаяся жертва. Юрьева трясло, стучали зубы. — Он бросился на меня с ножом, представляете? Почему? Я бы ему и так все деньги отдал… Спасибо вам огромное, товарищ, вы меня спасли. Вы из милиции?

— Вроде того, — уклончиво отозвался Верест. — Вы здесь живете?

— Нет, что вы… — «крот» никак не мог унять дрожь. — Мы живем в Рудногорске, а этот домик снимаем под дачу на летний сезон. Хотели провести здесь последние выходные, ведь скоро станет холодать. Супруга с дочерью должны подъехать через час.

— Понятно, — кивнул Верест. — Не поможете? Ремни, веревки — что-то есть в доме?

— Да-да, конечно, — засуетился Юрьев. — Сейчас все принесу…

Вязали преступника дружно, с удовольствием. Сначала — ноги. Он некстати пришел в себя, зарычал, задергался. Но встать не смог, покатился под окно. В страхе отпрыгнул инженер, схватился за сердце. Пришлось наводить порядок. Злоумышленник вздрагивал, руки были связаны за спиной. Стало легче: теперь не сбежит.

Верест прислонился к стене, отдыхал. Тяжеловато стало заниматься такими видами спорта.

— Спасибо вам огромное, — повторил Юрьев. Он опустился на табуретку, не знал, куда деть руки. — Я обязательно сообщу вашему начальству, чтобы вас поощрили. Но я не могу понять, почему этот человек бросился на меня с ножом!

— Вы Юрьев Михаил Леонтьевич? — уточнил Верест.

— Да, а вы откуда знаете? — в глазах инженера заметалась тревога. Он был непрост, это, собственно, лежало на поверхности.

— Некто Зубов Никита Сергеевич — вам известно это имя? Руководитель вашего шпионского клуба, так сказать. Через него вы передавали секретную информацию о деятельности горно-химического комбината. К сожалению, обстоятельства поменялись, и Зубову поручили вас ликвидировать. Назревала реальная угроза вашего провала. Перед вами его родственник, назовем его сообщником.

— Подождите, что за чушь… — Юрьев споткнулся, лицо стало землистым. — Вы что такое говорите, я ни слова не понял… Какие шпионы, какой клуб? Вы кто, собственно, такой? Я буду жаловаться в Комитет государственной безопасности!

— Жалуйтесь, — кивнул Верест. — Мы уже здесь и готовы вас выслушать. Майор Верест, Второе главное управление. Вы задержаны, гражданин Юрьев. Вас доставят в Москву, где с вами будут проводиться следственные мероприятия. После чего вас предадут суду.

«А суд наш на расправу скор», — додумал майор.

— Надеюсь, вы понимаете, что вам светит, гражданин Юрьев? О нет, давайте без этих ненужных движений. — Он шевельнул стволом. — Вы же не по этой части — зачем вам побои и переломанные ребра? Если не затруднит, лягте на живот и заведите руки за спину. И прекращайте отпираться. Лучше подумайте, что чистосердечным признанием и сотрудничеством со следствием вы можете облегчить свою вину.

Предатель расклеился. Физическое сопротивление было точно не по его части. Спокойствие и хладнокровие — также не его конек. Слишком долго копился в душе страх разоблачения. Он пускал слезу, бормотал, что не хотел, его заставили. Покорно лег на живот, Верест стянул ему запястья ремнем.

Брат Зубова пока не приходил в себя. Всхлипывал только инженер-предатель. Самое время отдохнуть, а то устал он что-то сегодня. Но едва Олег прислонился к стенке, как за окном заработали сирены, заскрипели тормоза. Содрогнулось крыльцо от топота. Первым, расталкивая коллег, в избу ворвался Дениска Тимаков, мигом оценил обстановку, испустил облегченный вздох.

— Ну слава тебе господи, товарищ майор. Не поверите, такие дурные мысли были… А вы отлично поработали, товарищ майор, так красиво здесь все разложили.

Зубова не нашли. Негодяй где-то затаился, зализывал смертельную обиду. Из города он вряд ли выезжал, не тот фрукт. Городскую милицию подняли в полном составе, патрули прочесывали кварталы. Ночь прошла почти спокойно, гранаты в окно не залетали. Юрьева под усиленной охраной отвезли в аэропорт, отправили с богом в столицу.

Проводить что-то подобное с родственником Зубова пока не спешили. Убийце оказали медицинскую помощь, сделали попытку разговорить. Беседа удалась, впрочем, не сразу. Работали специалисты — пара таковых в срочном порядке прибыла из Красноярска. Вечером следующего дня зевающий капитан Корзун докладывал о результатах.

— Когда-то его звали Борисом. Борис Козинец. Позднее стал Борисом Зубовым. Теперь он Николай Шумов, 1931 года рождения, уроженец Липецкой области. Помните, когда-то были «спящие» агенты абвера? Их «консервировали», оставляли на долгое хранение. Неважно, что в момент вербовки Борису было всего тринадцать. Вполне состоявшийся звереныш, сын высокопоставленного полицая, впитал от родителя ненависть к коммунистическому строю, ее уже никаким дустом не вывести.

Добрые люди сделали новые документы, дали путевку в жизнь. Судьба разбросала родственников, но связь они поддерживали. Шумов до последнего времени работал замом директора крупной автобазы в Красноярске. Общались с братом письмами до востребования. Почта СССР, на их счастье, работала как часы. Впрочем, новость о гибели сестры Зубов сообщил лично — звонком с пункта междугородней связи.

Дважды брата просить не пришлось, взял отпуск по семейным обстоятельствам — а согласись, Олег Константинович, обстоятельства и впрямь семейные… В общем, прибыл в Рудногорск раньше Зубова, начал выяснять, что к чему. Не понимаю, как он жил все эти годы в Стране Советов, если его трясет от одних этих слов… Не позавидуешь, в общем, человеку. Интерес Шумова был, кстати, не только идейный — брат обещал, что и его вывезут в Европу, надо только выполнить одно маленькое дельце.

— Врал, — фыркнул Верест. — На Западе этот кекс никому не нужен. Зубов даже близкого родственника обмануть готов. Настоящий таксист жив?

— В лес завез — за полчаса до того, как возник на проходной. Торопился, халатно подошел к своей работе. Мужик очнулся, через два часа выполз к людям. Сейчас его жизни ничто не угрожает.

— Это хорошая новость… Что по братцу?

— Да ничего, — поморщился капитан. — Зубов и это предусмотрел. Шумов снял полдома на улице Связистов, Зубов сам туда приходил. Обратной связи не было. Он не врет.

— Да уж понимаю, что не врет… Ладно, заканчивайте с этим деятелем. — Майор посмотрел на часы. — В пять часов повезем его в аэропорт, пусть летит в Москву…

Микроавтобус РАФ без опознавательных знаков, вырвавшись за пределы городской черты, катил по старой асфальтовой дороге. Корзун управлял, подавшись вперед, чуть лбом не упирался в стекло. Верест пристроился рядом, смотрел по сторонам. Большей частью молчали, не хотели разговаривать.

Тянулись унылые ландшафты — перелески, балки, облетевшие кривые деревья. Проплыли крыши деревушки, спрятавшейся в низине. Аэропорт Рудногорска находился в двенадцати верстах от предместий. Ближе построить не могли: там садились и тяжелые грузовые самолеты со спецоборудованием.

Полчаса назад Николая Шумова, закованного в наручники, вывели из здания СИЗО, где он пребывал последние двадцать четыре часа, загрузили в задернутый шторами салон. Любоваться этими действиями могли все желающие. В салоне его зафиксировали дополнительно, чтобы не маялся дурью. Шумов угрюмо помалкивал, обводил окружающих тяжелым взглядом. Выезжали со двора не таясь, взяли курс на аэропорт.

«Ну где же ты, родной? — думал Верест, поглядывая в зеркало. — Неужели не проснутся братские чувства?»

Единственный, кто ими заинтересовался, — одинокий автоинспектор на развилке. Человек скучал, прислонившись к капоту ведомственных «Жигулей». Поднял голову, когда показалась машина, оторвал заднее место от капота и махнул жезлом. Номера на микроавтобусе были гражданские.

— Ну прекрасно, — процедил Корзун. — Этим идиотам заняться больше нечем.

— Можешь не останавливаться, — проворчал Верест.

— Чтобы он за нами с сиреной поехал? — фыркнул капитан. — Ладно, объясним человеку…

Он съехал на обочину и стал, не глуша мотор. Гаишник подходил вальяжно, вразвалку, помахивая жезлом. Не дойдя полутора метров, отдал честь.

«Снова в одиночку работают, — мелькнула мысль. — Ничему их жизнь не учит».

Инспектор был не юн, но хорошо сложен, подтянут.

— Старший лейтенант Жабинский, — представился он. — Проверка на дорогах. Документы показываем, граждане.

— Эй, братец, а ты ничего не перепутал? — проворчал Корзун, доставая удостоверение.

— Жабинский? — удивился Верест. — Что, уже избавился от острого отравления?

На чело гаишника легла тень недоумения. О чем эти они?

Вот на этом месте Верест все понял. И тот все понял. Глаза инспектора сделались жесткими, холодными. Наконец он допустил ошибку! Представился именем человека, чьей формой завладел! Ситуация откровенно невыгодная: стоит далеко, кобура расстегнута, рука уже напряглась…

— Гони! — взревел Олег.

Не успеют они извлечь оружие, Зубов это сделает раньше. Корзун выжал газ до упора, ловко отработав сцеплением. Стремительно переключались передачи. РАФ рванулся, словно ракета.

Мелькнуло злое лицо. Пожалуй, впервые перед глазами предстала новая личина Зубова. Отлично поработал доктор Латышевский, царствие ему небесное. Изменился старинный приятель…

Микроавтобус несся, виляя боками. Вдогонку гремели выстрелы. Но стрелять Зубов мог только по колесам, боялся попасть в брата. Выл в салоне Шумов с кляпом во рту, скрипели «кандальные цепи». Зубов мазал. Горячо надеялись, что он попытается отбить брата, но то, что он предстанет в образе гаишника, даже в голову не пришло.

— Виктор, тормози! — крикнул Верест.

Отъехали метров на семьдесят. Взвыли тормоза, машину повело, встала поперек дороги правым бортом к Зубову. Верест начал стрелять в открытое окно, видел, как мечется фигура в милицейской форме. Корзун вывалился через свою дверь, стал тащить на себя майора. Тот перелез через коробку передач, покатился по асфальту. Как бы снять эти чертовы бронежилеты — новейшую разработку советских специалистов! Руки бы оторвать этим специалистам за такие разработки!

Верест припал к капоту, открыл беглый огонь, быстро сменил обойму. Корзун лежал у заднего колеса, палил из табельного макарова. Зубов бросился к машине, теряя жезл и фуражку, прыгнул за руль. Жигуленок взревел, дал лихой вираж.

Но отступать было некуда: со стороны города несся автомобиль с сиреной. Хоть это правильно рассчитали! Зубов в отчаянии повел машину прямо, по «стиральной доске» буераков. От развилки убегала еще одна дорога — в лес. До деревни Крыжовки — три километра, утверждал дорожный знак. Значит, где-то за лесом.

«Жигули» с символикой Госавтоинспекции взгромоздились на проселок, затряслись, как на американских горках. Ведомственный УАЗ уже подъехал к развилке, водитель сдавал вправо. Для этой машины бездорожье было мелочью. Но Зубов не сдавался, ему было что терять. Жигуленок худо-бедно уходил от погони. Корзун побежал за руль. Верест вскарабкался на свое место. РАФ почти не пострадал, слушался руля. Машина валко развернулась, устремилась к развилке, и вскоре началась сумасшедшая тряска…

Каким-то образом Зубов добрался до леса. Преследователи стреляли — и не только для острастки. Одна из пуль попала в колесо. «Жигули» обнаружили на лесной дороге с распахнутой дверью. УАЗ уперся в них, посыпались вооруженные пассажиры. Когда подъехал РАФ, сотрудники уже рассредоточились по лесу. Верест яростно срывал с себя бронежилет: бежать в этой стальной кольчуге было в принципе невозможно. И от выстрела в голову она не спасала.

По курсу гремели выстрелы — Зубов отстреливался, убегая.

«А у него ведь два пистолета, — сообразил майор. — И оба, черт возьми, гаишные…»

Люди перекликались: никто не пострадал? Вроде все целые.

Верест догнал парней, полез напролом через кашу веток и бурелома. За спиной хрипел и отплевывался капитан Корзун. Хорошо, что «юное дарование» с собой не взяли, — нянькались бы с ним.

«А ведь и впрямь дарование», — неоднократно приходило в голову.

В деревню Зубов явно не собирался, рассчитывал затеряться в лесу. Погоня выдыхалась, а у этого демона, похоже, открылось второе дыхание. Он не мог бежать бесшумно, хрустели ветки. Шли на звук. Несколько раз казалось, что уже настигают, но нет, он снова уходил!

Это продолжалось целую вечность. Внезапно замаячил просвет. Открытое пространство! А вот это было кстати. Оперативники выбежали на опушку, возбужденно закричали. По курсу простиралось ромашковое поле — практически без растительности. Зубов уносился со всех ног. Он был отлично подготовлен. Дистанция — порядка двухсот метров. Вновь проснулся азарт, можно было не подгонять.

Шеренга комитетчиков устремилась в погоню, захлопали выстрелы. Зубов отстреливался все реже, потом и вовсе перестал. Дистанция сократилась, потом еще. Он, кажется, выдыхался, с усилием переставлял ноги. Но бежал, проваливался в рыхлую землю. Затем пропал за косогором, это заставило пойти на рывок.

Верест первым взлетел на травянистый вал. Внизу протекала речушка — вроде мелкая, заваленная камнями и остатками растительности. Зубов ворвался в воду, сначала шлепал пешком, потом, когда вода дошла до пояса, поплыл, яростно загребая руками. Эта переплюйка оказалась не такой уж и мелкой. Погоня только скатывалась к берегу, а он уже выбирался из воды, злорадно скалясь.

Беглый огонь из пистолетов прижал Зубова к земле, заставил заползти за поваленное дерево.

— Сюда! — заорал молодой паренек спортивного вида. — Кажется, вижу брод!

На этом участке были сплошные перекаты. Зубов потерял время — часть преследователей вела огонь, остальные бросились через реку. Беглец решился, кинулся прочь.

Уже темнело. Это была не самая хорошая новость. Но до полной темноты оставалась куча времени. Двое сотрудников, переправившихся первыми, побежали отрезать преступника от чернеющего невдалеке леса. Правее было что-то населенное, но попасть туда можно было только через деревенское кладбище. На фоне темнеющего неба выделялись могилки, перекошенные кресты.

Шатко бежал человек — словно покойник, вылезший из могилы. Верест запыхался, сделал остановку. Сзади плевался Корзун. Никто не жаловался. Еще двое побежали вправо — отрезать беглеца от деревни.

В какой-то миг Зубов пропал. Верест передернул затвор, вошел на территорию погоста. Кладбище располагалось на возвышении, хорошо продувалось. Шелестели остатками листвы березки.

«Снова кладбище, — мелькнула не самая радостная мысль. — И кому сегодня повезет?»

Шли медленно, осматривались. Справа Корзун, слева кто-то еще. Двое или трое двигались навстречу — фигуры расплывались в темнеющем воздухе.

Кладбище было заброшенным — во всяком случае, данная его часть. Многие могилы обвалились, зияли расщелины в земле. Места захоронения поросли травой, кое-где эта трава неудержимо превращалась в деревья. Что-то поскрипывало под напором ветерка.

— И только мертвые с косами… — тягуче прошептал сотрудник слева.

Заворочалось что-то в желудке, Верест подавил смешинку.

— Стоп, — вдруг тихо произнес Корзун.

Стали, затаили дыхание. Был какой-то звук — словно земля осыпалась. Там, где уже прошли. Повернулись, Корзун зажег фонарь. Медленно приблизились к обвалившейся могиле, держа оружие наготове. В яме все было перемешано: комья земли с дерном, глина, остатки сгнившей деревянной конструкции. Под этим хозяйством и прятался беглец, нагребал на себя землю. Пытался поменять положение, что и вызвало осыпь…

Он щурился, закрывался рукой от яркого света. Оружия при Зубове не было — отстрелялся. Мокрый, грязный, как свинья, форма инспектора ГАИ стояла колом.

Комитетчики молчали. Зубов тоже молчал. Убрал руку от лица, пытался состроить презрительную гримасу. Он уже не очень походил на того гаишника, что остановил их на дороге. Тот был холеный, невозмутимый. Теперь Верест узнал своего старого знакомого — глаза ведь не переделаешь…

— Добрый вечер, Никита Сергеевич, — учтиво поздоровался он. — И что мы тут плутоним?

Прыснул молодой сотрудник. Подошли еще трое, стали неподалеку.

— Вылезай, — приказал Верест.

— Да пошел ты, — прохрипел предатель.

— Вылезай, — повторил Верест, — а то зароем. Ей-богу, зароем, Никита. Представь, как у меня руки чешутся.

Зубов вылез без посторонней помощи, осталась еще силушка молодецкая. Стоял, пошатываясь, язвительно усмехался. Дескать, ничего еще не кончилось, все только начинается.

— Неплохая квалификация у вашего вурдалака, — заметил Корзун. — Развит не по годам.

Зубов смотрел исподлобья, хищно, въедливо. Словно не он попался органам, а органы попались ему. Выносить это не было никаких душевных сил. Да простят его этика с моралью и принципы социалистической законности! Майор ударил в живот — мощно, от всей души. Зубов согнулся пополам, пена потекла по губам. Вот теперь у него было нормальное лицо. Почти зубовское. Нога скользнула, не устоял, замахал руками и загремел обратно в могилу. Переломилась догнивающая доска, хлынула осыпь.

— Ну ексель-моксель… — не сдержался кто-то из сотрудников.

Остальные молчали — с хорошо ощутимым одобрением.

— Дисквалифицирован, — проворчал Верест, подходя к краю могилы. — Ну, что стоим, товарищи? Вытаскиваем это животное. Сам себя он уже не вытащит.

В городе Сочи были просто неприлично темные ночи. Даже темнее, чем две недели назад. Хотя какие это ночи? Настенные часы в приемном покое больницы показывали начало девятого вечера. Заведение еще работало, сновали люди в белых халатах, кого-то чуть не с фанфарами провезли на каталке.

«Врач — друг народа!» — уверял плакат, который могли бы снять лет тридцать назад.

Вот уж воистину, не стоит волноваться, товарищи больные. Каким бы ни было ваше здоровье, его обязательно хватит до конца жизни!

Жуткий страх навалился. Он мялся у входа в коридор, не мог решиться. Остался в прошлом телефонный разговор с Неделиным и его снисходительное кряхтение: мол, ладно, Верест, решай там быстрее свои амурные вопросы и добро пожаловать в столицу, где мы решим, что с тобой делать. Уже забылся внезапно оробевший Тимаков, резко повернувший у больничной ограды.

— Давайте я после вас, товарищ майор? Буду вас там смущать. Сбегаю к маме, а потом сюда. Вы же не забудете про свое обещание — подумать о моем переводе во Второе главное управление?

Он никогда ни о чем не забывал. Но сегодня просто ничего не помнил!

Вошел в больничный коридор — в белом халате, держа наперевес букет алых роз. Шел, исполненный собственного достоинства, постучал в палату, прежде чем войти. Главврач не возражал, особенно после предъявления красной книжицы.

— Государственная необходимость, — объяснил посетитель. — Явиться раньше, извините, «Аэрофлот» не позволил. Вы никогда не летали их самолетами?

В палате Алена Куприянова была не одна — у нее были гости. Она лежала под одеялом и меланхолично смотрела в потолок. Рядом сидел муж (объелся груш) — тоже в халате, в очках, держал жену за руку и что-то частил скороговоркой.

Верест почувствовал раздражение. Прокурорский работник повернулся, узнал, кукольное личико трагично сморщилось.

«Пошел к чертовой матери! — взывало его лицо. — Она тебя не любит! Уйди! Что ты лезешь, как на буфет вокзальный!»

Похоже, назревал любовный треугольник, но что-то подсказывало, что у майора хорошие шансы на успех. И как бы то ни было, он пойдет до конца.

Алена почувствовала присутствие еще одного человека, повернула голову. Глаза сделались по полтиннику, милое личико расцвело, расползлась улыбка. Она, оказывается, уже могла присесть — и даже самостоятельно! Протянула руки, обняла майора за шею и рассмеялась, как самая счастливая женщина в мире…