Накануне нападения на Советский Союз фашистской Германии в древний Новгород с тайной миссией приезжает сотрудник Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга Георг фон Крузенштерн.
Так начинается документальный роман писателя и историка Виктора Смирнова о событиях, происходивших на оккупированных территориях Новгородчины во время Великой Отечественной войны и в первые послевоенные годы. В основу романа положены реальные события. Это и героическая эпопея спасения музейных сокровищ, и судьбы тех, кто встал на путь сотрудничества с оккупантами, а также поиски «золотого гроба Рюрика» и удивительная история дочери новгородского бургомистра, ставшей придворной художницей английской королевы.
Главная тема романа – сбережение исторической памяти, которая помогает русским людям пережить страшные испытания и остаться людьми.
v 1.0 – создание fb2 – (odinstep)
© Смирнов В.Г., 2024
© ООО «Издательство „Вече“», 2024
В этой книге нет вымышленных героев, а все описываемые события происходили на самом деле. Писательская фантазия меркнет в сравнении с тем, что реально происходило на древней Новгородской земле во время Великой Отечественной войны и в первые послевоенные годы. Поэтому автор стремился прежде всего к документальной достоверности, а язык художественной прозы помогал ему отобразить внутренний мир героев романа.
В работе над книгой использован широкий круг разнообразных источников, главное место среди которых занимают личные воспоминания участников и очевидцев этих событий. Дополнительные краски повествованию добавят фотоиллюстрации, позаимствованные из открытых источников.
Автор выражает глубокую признательность всем, кто помогал мне в работе над книгой. Отдельные слова благодарности я адресую моему научному консультанту доктору исторических наук Борису Николаевичу Ковалеву, а также Андрею Сергеевичу Никитину, который не только посоветовал мне заняться этой сложной темой, но и помогал преодолеть порой одолевавшие меня сомнения.
Память – писарь нашей души.
Война есть вина, но она также есть искупление вины. В ней неправедная, грешная, злая жизнь возносится на крест.
Отними у народа историю – и через поколение он превратится в толпу, а еще через поколение им можно управлять, как стадом.
Тот, кто не помнит своего прошлого, осужден на то, чтобы пережить его вновь.
Рейхсляйтер Альфред Розенберг встретил наступивший 1941 год в дурном настроении. С недавних пор его по непонятной причине перестали приглашать на закрытые заседания в Рейхсканцелярии, где собирался ближний круг Гитлера. Это было обидно и несправедливо, ведь Розенберг всегда считал себя одним из самых верных соратников фюрера. Они почти одновременно вступили в партию, а в Мюнхене в день «пивного путча» шли в одной шеренге демонстрантов, когда полиция открыла стрельбу и вокруг стали падать штурмовики.
Оказавшись в тюрьме, Гитлер поручил именно ему, Альфреду Розенбергу, возглавить партию, находившуюся на грани развала. И он справился с этой задачей, сделав главным рупором движения газету «Фёлькишер беобахтер». А когда после девятимесячной отсидки Гитлер вышел на свободу, Розенберг безропотно возвратил ему партийную власть, сосредоточившись на разработке теоретических основ национал-социализма.
В своем монументальном труде «Миф XX века» он детально обосновал историческое превосходство арийской расы, заклеймив христианскую церковь, евреев и коммунистов как главных врагов прогресса: «Сегодня мир пробуждается к новой вере – к мифу крови. Нордическая кровь составляет ту тайну, которая выше и больше всех старых святынь».
Книга наделала много шума, но фюрер отозвался о ней уничижительно, обозвав во время одной из своих знаменитых застольных бесед «маловразумительным бредом, написанным самоуверенным прибалтом». Розенберг проглотил и эту обиду, он знал, что Гитлер не терпит соперников, а в партийных типографиях уже печаталась огромными тиражами его «Майн кампф» – будущая библия национал-социализма.
Когда НСДАП вышла из подполья, Розенберг оказался в тени. В эти бурные месяцы партии нужны были яркие ораторы, а он всегда лучше чувствовал себя за письменным столом, чем на митингах.
– Главным фактором величайших мировых переворотов всегда была устная речь, а не печатное слово, – наставительно говорил ему фюрер. – Оратор, выступающий перед народной массой, читает на лицах аудитории, насколько она понимает то, что он говорит, насколько она ему сочувствует. Ничего подобного не может сказать о себе писатель, ведь он своих читателей по большей части никогда даже не видит. Блестящий оратор по правилу будет и недурным писателем, а блестящий писатель никогда не будет оратором.
Розенберг мог бы многое возразить фюреру, но приходилось признать, что ему действительно не хватает ораторского таланта. Йозеф Геббельс, этот маленький плюгавый хромец с внешностью местечкового еврея, на митингах в «Спортхалле» овладевал огромной аудиторией словно женщиной, ловившей каждое его слово, а импозантный, наделенный арийской наружностью Розенберг удостаивался за свои умные речи лишь вежливых аплодисментов. «Камраду Альфреду» не хватает харизмы и темперамента, с сожалением говорили соратники по партии.
Оба они, Геббельс и Розенберг, претендовали на роль главных идеологов партии и уже поэтому терпеть не могли друг друга. Геббельс постоянно подкалывал и высмеивал Розенберга, иронически величая его «философом партии», а тот в ответ награждал оппонента титулом «малограмотного выскочки».
Увы, любивший сталкивать лбами своих приближенных фюрер в последнее время стал явно отдавать предпочтение Геббельсу. Он долго закрывал глаза на его скандальный роман с расово-неполноценной чешской актрисой Лидой Бааровой, и только слезные жалобы Магды Геббельс заставили фюрера приструнить «бабельсбергского бычка», который так запал на роковую красотку, что хотел уйти в отставку и даже пытался покончить с собой. Розенберг, напротив, считался примерным семьянином. После того как его первую жену-эстонку уличили в симпатиях к евреям, рейхсляйтер по требованию фюрера развелся и теперь вел спокойную, размеренную жизнь в новом браке.
Хотя отношения с людьми из ближнего круга Гитлера складывались у Розенберга более или менее ровно, он все же чувствовал себя среди них белой вороной. Прагматичные нацистские бонзы считали его оторванным от жизни теоретиком. К тому же Розенбергу не довелось побывать на фронте, и это невыгодно выделяло его из окружения фюрера, который сам участвовал в сражениях Первой мировой и ценил в соратниках личный военный опыт.
Но самым слабым местом рейхсляйтера было его русское происхождение, и он все никак не мог смыть с себя это проклятое клеймо. Альфред родился в Ревеле, входившем тогда в состав Российской империи, в семье остзейского немца-башмачника и петербурженки с французскими корнями. Русский язык с детства был его родным языком, и только с возрастом он в совершенстве овладел немецким. Его любимыми писателями были Толстой и Достоевский, а любимым местом отдыха Крым. Блестяще окончив Московское императорское техническое училище (будущую знаменитую Бауманку), Альфред получил диплом инженера-архитектора, причем его дипломной работой стал проект крематория (это ли не мистика!).
Перспективному выпускнику предложили остаться в Москве, но вокруг царила послереволюционная анархия, и Розенберг предпочел вернуться в захваченный немцами Ревель. Попытавшись записаться добровольцем в немецкую армию и получив унизительный отказ, он отправился в Мюнхен, где и состоялась его историческая встреча с Адольфом Гитлером. У них тогда нашлось много общего кроме политики. Гитлер когда-то мечтал стать художником, а Розенберг в молодые годы рисовал на продажу городские пейзажи.
Со стороны могло показаться, что никаких оснований считать себя обойденным у Розенберга нет. Одно лишь перечисление занимаемых им постов занимало в его личном досье целую страницу. Он возглавлял Управление внешней политики НСДАП, считавшееся партийным министерством иностранных дел. В задачу управления входила поддержка профашистских движений в Европе, а также налаживание контактов с единомышленниками в недружественных странах. Он был уполномоченным фюрера по контролю за общим духовным и мировоззренческим воспитанием НСДАП, а также руководил Центральным исследовательским институтом по вопросам национал-социалистической идеологии и воспитания.
Но все это были лишь громкие титулы, а Розенбергу хотелось реальной власти с четкими полномочиями. Все его инициативы тонули в болоте межведомственных согласований и спорах о пределах компетенций.
После отставки министра иностранных дел фон Нейрата Розенберг рассчитывал занять его место, но фюрер предпочел ему Иоахима Риббентропа, с которым у Розенберга сразу возникли трения. Самый острый конфликт между ними случился вокруг советско-германского договора о границе и дружбе. Розенберг отвергал любые договоренности с Кремлем, в то время как Риббентроп активно их продавливал. Также категорично Розенберг требовал отозвать посла в Москве графа Шуленбурга, обвиняя его в пророссийских настроениях и недостаточной жесткости по отношению к извечному врагу Германии.
Увы, фюрер снова встал на сторону оппонентов Розенберга. Шуленбург остался на своем посту. Риббентроп отправился в Москву, где встретился со Сталиным и подписал договор, а также секретный протокол о разграничении сфер влияния. Он вернулся из Москвы победителем, был обласкан фюрером, и Розенбергу оставалось лишь кисло поздравить своего оппонента. Он снова потерпел поражение, но ни единым словом не возразил фюреру и даже в своем личном дневнике никак не прокомментировал его решение.
Все эти неудачи убедили Розенберга в необходимости действовать более решительно и напористо. После оккупации Франции и Голландии он обратился к фюреру с предложением заняться реквизицией на завоеванных территориях архивов частных лиц, масонских лож и еврейских организаций. Получив одобрение на создание Оперативного штаба Розенберга, рейхсляйтер развернул широкую деятельность по реквизиции в завоеванных странах не только архивов, но и культурных ценностей.
Вскоре в рейх потянулись целые эшелоны с картинами выдающихся мастеров, редкими книгами, антиквариатом и старинной мебелью. Это был крупный карьерный успех, однако и он не принес настоящего удовлетворения. Розенберг по-прежнему мечтал о действительно масштабном деле. Вот тогда он докажет всем, что Альфред Розенберг способен решать задачи государственного масштаба!
…Словно услыхав его мысли, зазвонил внутренний телефон. Бесстрастный голос на том конце провода известил партайгеноссе Розенберга о том, что фюрер срочно приглашает его на личную аудиенцию.
Новое здание Рейхсканцелярии занимало целый квартал на Вильгельмштрассе. По выражению фюрера, прежнее здание годилось для офиса небольшой мыловаренной компании, но никак не для столицы Третьего рейха. Заказ на строительство Гитлер доверил своему фавориту архитектору Альберту Шпееру. Меньше чем через год в центре Берлина выросло здание циклопических размеров, настоящая витрина империи, ярко освещенная в любое время дня и ночи. Здесь принимали послов и важных гостей, здесь принимались решения, способные изменить судьбы мира.
Вход в большой подъезд фланкировали две статуи, над которыми парил каменный орел, сжимающий в когтях свастику. В вестибюле застыли, широко расставив ноги, сжав автоматы и устремив взоры куда-то вдаль, плечистые светловолосые эсэсовцы в черной с серебром униформе. Широкий, бесконечный коридор, ведущий к кабинету Гитлера, украшали средневековые шпалеры, колоннады, фронтоны, канделябры, стены были облицованы порфировыми плитами, а мраморные полы застелены толстыми коврами, в которых утопали ноги.
В приемной фюрера Розенбергу пришлось ждать около получаса, прежде чем распахнулись высоченные, в три человеческих роста, бронзовые двери, выпустив Германа Геринга. Обычно вальяжный рейхсмаршал, щеголявший парадным мундиром и огромными, как фруктовый торт, эполетами, сейчас был одет в полевую форму, а вид имел серьезный и озабоченный.
Кабинет фюрера площадью в четыреста квадратных метров и высотой в десять метров должен был окончательно поразить воображение гостей. Палисандровый потолок, стены из красного мрамора, декорированные бронзовыми геральдическими знаками, в огромном камине, украшенном портретом Бисмарка, горели, потрескивая, пихтовые дрова. На монументальном письменном столе среди груды бумаг совсем потерялся единственный телефонный аппарат. По бокам стола разместились два тяжелых кожаных кресла для гостей.
Фюрер только что пообедал, его личный повар-вегетарианец, невысокий толстяк в белой куртке, убирал на сервировочном столике посуду. Как только повар вышел, Гитлер торжественно объявил Розенбергу о принятии им решения о нападении на Советский Союз. В этом его окончательно убедила советско-финская война, обнажившая вопиющую слабость Красной армии. Обладая многократным численным превосходством, русские полгода не могли справиться с маленькой Финляндией, понеся огромные потери. Зато теперь им будет противостоять самая мощная армия мира, закаленная в победоносных сражениях на полях Европы.
Тем не менее мы не должны недооценивать противника, подчеркнул Гитлер. Советы тоже готовятся к большой войне, и им удалось в короткие сроки наладить массовое производство современных вооружений. Успех будущей кампании во многом определит эффект внезапности. Чтобы не допустить утечки информации, мы максимально сузили круг посвященных лиц, исключив из них даже Муссолини, Антонеску и других ближайших союзников. Особое значение также приобретают дезинформация противника и стратегическая маскировка. Переброску наших войск к советской границе мы объясняем возросшим напряжением на Балканах, наращивание производства вооружения – войной с Великобританией, подготовку дорожной сети – необходимостью освоения новых территорий.
– Наша задача – усыпить бдительность Сталина, – продолжал фюрер. – Пусть думает, что у него в запасе еще два-три года. Ради этого мы внесли заманчивые для русских предложения по совместному переделу сфер влияния. Нам даже пришлось инсценировать конфликт с самым непримиримым противником «пакта Молотова – Риббентропа» в моем окружении, то есть с вами, Альфред. Что же касается посла Шуленбурга, то мы отвели ему роль полезного идиота, который будет искренно убеждать русских в отсутствии у меня агрессивных намерений.
Фюрер рассмеялся, но тут же снова стал серьезным, а в его голосе зазвучали патетические ноты.
– Мы хотим приостановить вечное германское стремление на юг и запад Европы и определенно указываем пальцем в сторону территорий, расположенных на востоке! Регион, предназначенный самой природой для немецкого населения, – это область от восточных границ нашего Рейха до Урала. Мы поселимся в этом регионе в соответствии с тем законом, что более способный народ всегда имеет право захватить земли менее способного и владеть ими.
Это «Лебенсраум» – наше жизненное пространство, ради которого я готов пожертвовать жизнями 2–3 миллионов наших солдат. Вместо убогих русских деревень здесь вырастут аккуратные немецкие фольварки, а на место ленивых и пьяных русских крестьян придут наши трудолюбивые бауэры.
Фюрер помолчал, вероятно, сам впечатленный нарисованной им картиной, затем заговорил снова:
– Наш Генштаб уже завершил разработку плана «Барбаросса», в основу которого положена идея блицкрига. У меня нет ни малейших сомнений в грядущей великой победе! Я ударю сапогом, и Советский Союз, этот колосс на глиняных ногах, рухнет как подкошенный. Уже через два-три месяца после начала военных действий мы овладеем громадным пространством с многомиллионным населением. Необходимо уже сейчас решать, как мы поступим с поверженной Россией, наметить главные контуры нашей политики на завоеванных территориях.
Наша восточная политика будет радикально отличаться от той, которую мы проводим в странах покоренной Европы, где нам было достаточно просто сменить государственный аппарат. В России все будет по-другому. Там сложился особый уклад жизни и выросло новое поколение, отравленное идеями коммунизма. Поэтому перед нами возникает огромное количество вопросов, на которые нужно без промедления готовить ответы.
– Эту великую задачу я поручаю вам, Розенберг! – объявил Гитлер. – Вы родились в России, вы лучше всех нас знаете эту страну и психологию ее народа. Я назначаю вас уполномоченным для централизованного решения вопросов восточноевропейского пространства. Поручаю вам подготовить программу будущего устройства наших новых восточных территорий. Если вы справитесь с этой задачей, в чем я нисколько не сомневаюсь, я поручу вам управление всеми восточными территориями, которые будут завоеваны нашим победоносным вермахтом.
– Итак, пришел ваш час, Альфред! – произнес фюрер на прощание, крепко пожимая Розенбергу руку.
Аудиенция у фюрера повергла рейхсляйтера Розенберга в состояние крайнего возбуждения. Еще вчера он был на положении опального функционера с непонятными полномочиями, а теперь превращался в одну из ключевых фигур в окружении Гитлера. Кто бы мог подумать, что его русское происхождение, которое он всегда считал своей ахиллесовой пятой, вдруг станет его главным козырем в начавшейся большой игре! Но только теперь до Розенберга стал доходить грандиозный масштаб поставленной перед ним задачи. Ему предстояло составить план полного переустройства громадной враждебной страны с многомиллионным населением!
Да, фюрер воистину гениален! Только гений способен мыслить столь масштабно и ставить такие грандиозные задачи, не страшась огромных жертв. В победе Германии Розенберг тоже не сомневался. Франция продержалась против вермахта 43 дня, Польша – 36, Бельгия —18, Голландия – пять, а Дания та и вовсе капитулировала через 6 часов. На Германию уже работает почти вся промышленная Европа, вермахт стремительно пополняется все новыми дивизиями из покоренных стран.
И фюрер прав, называя Россию «колоссом на глиняных ногах». Ее национальный состав разнороден, армия ослаблена репрессиями командного состава, крестьяне недовольны коллективизацией, у интеллигенции зажаты рты, своего часа ждет разгромленная большевиками церковь. Но прав фюрер также и в том, что русских нельзя недооценивать, в критических ситуациях этот народ способен на многое.
Расстелив на столе карту Советского Союза, Розенберг погрузился в ее пристальное изучение. В молодости он много путешествовал по России, и теперь перед его мысленным взором проплывали необозримые пространства, в недрах которых таились несметные сокровища: золото и алмазы, нефть и уголь, медь и железо. Там несли свои воды могучие реки, плескались холодные и теплые моря, высоко вздымались горы, шумели дремучие леса, обжигала холодом ледяная тундра, на жирных украинских черноземах колосилась тучная пшеница.
Своими очертаниями Советский Союз напомнил рейхсфюреру громадного медведя, подмявшего под себя почти целый континент. А ему все мало! По договору с Германией Сталин только что аннексировал Прибалтику, Бессарабию и половину Польши. Спрашивается: почему, по какому такому праву все эти богатства достались одному народу, и даже не народу, а пестрому сборищу разноязыких этносов?
Стоп! Но ведь именно здесь и кроется ответ на поставленную фюрером задачу! В основу восточной политики рейха должна лечь древнеримская максима: «Divide et impera», то есть разделяй и властвуй! Нужно разорвать эту громадную страну по национальным швам, превратить ее в лоскутное одеяло, прочертив разделительные линии, по которым она распадется после неизбежной победы немецкого оружия.
С этого дня Оперативный штаб рейхсляйтера Розенберга превратился в копию пчелиного улья. «Пчелы-разведчицы» искали источники информации о Советском Союзе, «пчелы-сборщицы» несли в общий улей нектар собранных сведений, передавая его «пчелам-приемщицам», которые систематизировали полученную информацию. Затем в дело вступали «рабочие пчелы», то есть сотрудники аналитического отдела, которым предстояло отделить мед полезной информации от воска побочных сведений, после чего доставить его «пчелиной матке», то есть самому рейхсляйтеру Розенбергу.
Здесь аналогия с пчелиным ульем заканчивалась. В студенческой юности Розенберг пережил короткое увлечение Карлом Марксом. Целиком «Капитал» он так и не осилил, погружаясь в анабиоз уже на десятой странице, но одна цитата прочно засела в его памяти. Звучала она так: «Самый плохой архитектор отличается от самой лучшей пчелы тем, что прежде, чем строить ячейку из воска, он уже построил ее в своей голове». Точно сказано! Отличие настоящего интеллектуала от приземленного пропагандиста геббельсовского типа заключается в способности прозревать будущее, просчитывать будущую партию на несколько ходов вперед.
Теперь по утрам на стол рейхсляйтера ложились объемистые коричневые папки с изображением орла, держащего в лапах свастику. Каждая из них содержала информацию о республиках и отдельных регионах СССР. Здесь было все: исторические и географические справки, сведения о национальном составе населения, экономические обзоры, анализ умонастроений, сведения о лицах, пострадавших от советской власти, и т. д. Сюда же поступали донесения агентуры, отчеты дипломатов, обзоры советской прессы. Весь это громадный объем информации предстояло изучить, осмыслить, а затем воплотить в чеканные формулировки будущего доклада.
Доклад Розенберга об основах восточной политики был назначен на 9 мая 1941 года. На совещании присутствовали все высшие руководители рейха во главе с Гитлером. Не было только Рудольфа Гесса, который в последнее время отдалился от дел и вообще вел себя странно. (На следующий день рейхсминистр Рудольф Гесс совершит свой сенсационный перелет в Англию, который до сих пор считается одной из главных исторических загадок ХХ века.–
– Задача, которую поставил перед нами фюрер, заключается в том, чтобы подвинуть на восток саму сущность Европы, – такими словами начал свою речь Розенберг. – Россия должна прекратить свое существование в качестве большого государства. Германское влияние должно прозвучать до Урала. Для этого нужно отделить от Московии все национальные окраины и использовать их в качестве буфера между территориями рейха и остатками России. Мы должны подхватить в умной и целенаправленной форме стремление к свободе народов СССР, придать им определенные государственные формы, то есть органически выкроить из огромной территории Советского Союза новые государственные образования и восстановить их против Москвы, освободив тем самым Германскую империю на будущие века от восточной угрозы.
– Что же касается населения наших новых территорий, – продолжал Розенберг, – то мы стоим перед выбором: посредством по необходимости жесткого и одинакового для всех обращения сделать врагами 150 миллионов человек или посредством разделения и дифференцированного обращения сделать впоследствии половину населения своими помощниками. Поэтому нам предстоит жесткая борьба за умы этих людей.
Мы должны убедить наших будущих подданных в том, что Россия – это не государство в классическом смысле, а конгломерат территорий, насильственно оккупированных Москвой. Нашей пропаганде следует взять на вооружение тезис о неспособности русских к собственному государственному строительству. Мы покажем на исторических фактах, что государственность была принесена на эти земли нашими далекими предками, а первый правитель Руси Рюрик имел арийские корни.
Для практической реализации нашего плана предлагается создать четыре рейхскомиссариата, которые будут выполнять роль буферной зоны между Германией и первобытной Московией. Это Великая Финляндия, Прибалтика, Украина и Кавказ. При этом Прибалтика и Крым предназначаются для интенсивной германской колонизации. Белоруссия, Украина и Туркестан должны стать формально независимыми государствами в статусе сателлитов.
Доклад Розенберга вызвал одобрительную реакцию. Геббельс, уловив настроение фюрера, выразил готовность развернуть на восточных территориях мощную пропагандистскую кампанию. Гиммлер поддержал тезис об исторической неспособности русских к государственному строительству.
– Этот низкокачественный человеческий материал сегодня так же не способен поддерживать порядок, как не был способен 700 или 800 лет назад, когда эти люди призывали варягов, когда они приглашали Рюрика, – произнес он, холодно поблескивая стеклами очков. – Поэтому нам надо быть готовыми к необходимости массовой депортации непригодного для наших целей населения новых территорий, а также полной ликвидации евреев и всех слоев, отравленных коммунистической пропагандой.
Подводя итоги обсуждения, Гитлер заявил:
– Итак, мы должны разрезать территорию этого громадного пирога таким образом, чтобы суметь, во-первых, господствовать над ней, во-вторых, управлять ею, в-третьих, эксплуатировать ее. После того как мы оккупируем европейскую часть России, ее азиатскую часть мы разделим на несколько безобидных крестьянских республик. Слова «русское», «Россия» в дальнейшем необходимо навсегда уничтожить и запретить их употребление, заменив терминами «московское» и «Московия».
Закрывая совещание, Гитлер объявил о создании Имперского министерства оккупированных восточных территорий во главе с Альфредом Розенбергом.
Апрель в Берлине – самое лучшее время. Серый, мрачноватый город молодеет и расцветает. Воздух прозрачен и свеж, небо лазурное, деревья в парках уже покрылись густой листвой, в которой прячутся певчие дрозды. И хотя где-то идет война, Берлин совсем не кажется военным городом. Люди мирно гуляют по Унтер-ден-Линден, не догадываясь, сколь мало у столицы Третьего рейха осталось этих почти мирных дней.
В один из таких солнечных дней по Унтер-ден-Линден шел высокий мужчина средних лет. Георг Оттонович Крузенштерн приходился внучатым племянником знаменитому мореплавателю Ивану Федоровичу Крузенштерну, совершившему первую русскую «кругосветку». Родившись в Санкт-Петербурге, юный Георг воевал против большевиков в эстонском корпусе Белой армии, а затем осел в Риге, где в Домском соборе был погребен его знаменитый прадед. Здесь он увлекся историей балтийских немцев, получив звание профессора истории и генеалогии. Репатриировавшись в Германию, добавил к своей фамилии приставку «фон» и вступил в НСДАП.
На личный прием к рейхсляйтеру Розенбергу Крузенштерн отправился пешком, гадая по дороге, зачем он понадобился шефу. Несмотря на разницу в служебном положении, между рейхсляйтером и профессором сложились доверительные, почти дружеские отношения. Их связывало то, что оба родились и выросли в России. И если раньше им приходилось скрывать или обходить молчанием эту деталь биографии, то теперь русское происхождение вдруг обернулось для них обоих солидным капиталом.
Презирая русских людей, которых они именовали тупыми бездельниками, оба парадоксальным образом любили русскую культуру и неплохо в ней разбирались. Общаясь в неслужебное время, рейхсляйтер и Крузенштерн любили поговорить о русской истории, о русском характере, о Толстом и Достоевском. Говорили тоже по-русски, чтобы освежить в памяти этот трудный язык. В качестве партийного министра иностранных дел (среди бесчисленных, но, увы, по большей части декоративных постов Розенберга был и такой) рейхсляйтер получал по дипломатической линии настоящую русскую водку, что заметно оживляло их продолжительные беседы.
Но сейчас Розенберг выглядел собранным и озабоченным. Минуя обычные расспросы о семье, он сразу перешел к делу.
– Вы умный человек, Георг, и понимаете, что мы стоим на пороге большой войны с Советами. Я не могу вдаваться в детали, скажу лишь, что фюрер поставил задачу заранее определить нашу политику на оккупированных территориях этой громадной страны. Нам также поручено взять на учет художественные и культурные ценности, которые в течение многих столетий собирали русские цари и императоры, среди которых было немало немцев по крови. Поэтому мы срочно командируем своих сотрудников под видом туристов в Ленинград для изучения коллекций Эрмитажа и Русского музея. Это будет разведка перед большим сражением на культурном фронте.
– Вам я поручаю отправиться в город Новгород! – перейдя на приказной тон, объявил Розенберг. – Да, да, не удивляйтесь! Этот небольшой старинный городок приобретает для нас особое значение. Здесь, как вы знаете, зародилось русское государство, основанное князем Рюриком, в жилах которого текла арийская кровь. Тесно связанный с немецкой Ганзой Новгород всегда представлял собой западную альтернативу азиатской Московии. Поэтому ваша задача заключается в том, чтобы на историческом материале выявить глубокую трещину, отделяющую этот древний край от имперской России, что послужит для нас обоснованием присоединения к рейху огромных территорий, когда-то входивших в состав средневековой Новгородской республики. Особое внимание уделяйте всему, что напоминает об исторических связях Новгорода с Германией. Эти сведения весьма пригодятся нашей пропаганде.
Но это еще не все, – продолжал Розенберг. – Вам также предстоит описать сохранившиеся здесь культурные ценности, которые могут представлять интерес для Германии. И хотя православная религия – это всего лишь этнографический ритуал, но в русских храмах и монастырях за многие столетия накопились огромные богатства! Это ювелирные изделия старых мастеров, древние иконы в дорогих окладах, церковная утварь из драгоценных металлов, редкие книги. Часть этих сокровищ была распродана большевиками на нужды мировой революции, но то, что уцелело, сейчас хранится в местных музеях. Поэтому вам предстоит выявить наиболее ценные экспонаты, подлежащие реквизиции в Германию.
Зазвонил внутренний телефон. Розенберг произнес в трубку несколько коротких фраз, а затем продолжил:
– Что касается вашей официальной «крыши», то вы направляетесь в Советский Союз в качестве сотрудника Имперского министерства науки, воспитания и народного образования. Сегодняшние отношения наших стран таковы, что русские распахнут перед вами все двери. Тем не менее вы должны вести себя крайне осторожно, не давая ни малейшего повода заподозрить нас во враждебных намерениях.
– И последнее, – понизил голос Розенберг. – Дату нашего вторжения я, как вы понимаете, назвать не могу, скажу лишь, что часы уже запущены. Поэтому поторопитесь!
Получив инструкции от шефа, профессор Крузенштерн в тот же день встретился с сотрудниками абвера. Хотя военно-технические сведения о Новгороде были уже получены путем произведенной с большой высоты аэрофотосъемки, а также с помощью тщательно законспирированных агентов, ведомство Канариса резонно посчитало, что лишней информации не бывает. Поэтому Крузенштерну было поручено обратить особое внимание на фортификационные сооружения этого города, занимавшего важное стратегическое положение между Москвой и Ленинградом.
Последние наставления Георг Оттонович получил от супруги, которая наказала ему привезти из России черную икру, и от дочери, попросившей привезти ей куклу – «матриошку».
В самый канун майских праздников 1941 года на имя Михаила Васильевича Юдина, недавно вступившего в должность председателя Новгородского горисполкома, пришла правительственная телеграмма. Наркомат иностранных дел извещал руководство города о предстоящем визите сотрудника Германского министерства науки, воспитания и народного образования профессора Георга Оттоновича Крузенштерна. Цель визита – ознакомление с историческими и культурными памятниками древнего Новгорода. Учитывая дружественные отношения, установившиеся в настоящее время между СССР и Германией, подчеркивалась необходимость оказывать немецкому гостю всяческое содействие.
Проникнувшись важностью предстоящего визита, Михаил Васильевич без промедления созвал совещание по организации приема зарубежного гостя. После короткого обмена мнениями было решено поселить немца в ведомственной гостинице, оборудованной в бывшей усадьбе графини Орловой. С питанием вопросов также не возникало, поскольку в гостинице имелась столовая, в которой кормили хотя и без изысков, зато по-домашнему вкусно.
Сложности возникли вокруг фигуры сопровождающего. Предложенные музейщиками кандидатуры признанных знатоков новгородской истории Николая Григорьевича Порфиридова и Сергея Михайловича Смирнова вызвали решительные возражения начальника райотдела НКВД. Он напомнил, что названные лица в начале 30-х годов проходили по так называемому «музейному делу» и отбывали наказание в концентрационных лагерях. И хотя «музейное дело» впоследствии было признано полностью сфабрикованным, любые контакты его фигурантов с иностранцами все же представляются нежелательными. Доводы чекиста были признаны весомыми, и ответственное задание решили доверить молодой, но уже хорошо зарекомендовавшей себя заведующей историческим отделом Губмузея Тамаре Константиновой.
Тотчас по окончании совещания старший майор госбезопасности поспешил в свой кабинет, располагавшийся в красивом особняке на Большой Московской улице, когда-то принадлежавшем богатому купцу Бергу, где теперь с комфортом находился райотдел НКВД. Здесь его уже дожидалась шифрограмма. Куратор с Лубянки предписывал новгородским чекистам отнестись к визиту немца со всей серьезностью, поскольку подобной «крышей» охотно пользуются сотрудники абвера, а заявленное желание ознакомиться с достопримечательностями древнего Новгорода могло оказаться легендой прикрытия. Посему необходимо установить за фигурантом негласную слежку, а все попытки проникновения на объекты стратегического значения немедленно пресекать. Следует также исключить контакты немца с проживающими в Новгороде поднадзорными лицами, высланными из Ленинграда на 101-й километр.
Дважды перечитав шифрограмму, старший майор глубоко задумался. Обеспокоенность начальства он разделял вполне. Время стоит тревожное, на западных границах СССР отмечается огромное скопление войск вермахта. В этой напряженной обстановке незапланированный визит немца и в самом деле мог носить разведывательный характер.
Насчет лиц, высланных из Ленинграда за антисоветские настроения, старший майор не беспокоился. Все они состояли на учете и находились под контролем секретных сотрудников. Политическая оппозиция в СССР была давно разгромлена, умонастроения подавляющего большинства населения города также не вызвали тревоги. Сказывались успехи первых пятилеток, бесплатные образование и медицина, а также заметно возросший в последние годы уровень жизни советских людей.
Сложнее обстояло дело со стратегическими объектами. Единственным объектом, который можно было бесспорно считать таковым, являлся металлический мост через Волхов. Построенный в прошлом веке по проекту инженера Рейхеля, он мог выдержать тяжелую военную технику, включая танки.
Спрашивается, что еще могло привлечь внимание иностранной разведки? Овеянный былинами Господин Великий Новгород давно превратился в райцентр Ленинградской области с населением 48 тысяч человек обоего пола. Промышленность скромная: дореволюционный пивзавод, судоремонтные мастерские да мебельная фабрика. Есть еще многочисленные старинные церкви, по большей части переоборудованные под склады и мастерские, но стратегической важности они точно не представляют.
Так и не придя к определенным выводам, старший майор распорядился созвать весь личный состав на оперативное совещание. Райотдел НКВД к этому времени сильно обновился. Миновали страшные годы «ежовщины», новый нарком Лаврентий Берия объявил широкую амнистию и приказал избавиться от самых ретивых исполнителей преступных приказов своего предшественника. На смену уволенным чекистам пришли неопытные сотрудники, недавно сменившие гражданскую одежду на гимнастерки защитного цвета и синие бриджи с малиновым кантом. Их еще учить и учить, а тут задание государственной важности!
Построжав лицом, старший майор четко поставил задачи перед личным составом. Первое. Всюду негласно сопровождать немца, меняя друг друга не реже, чем каждые полчаса, дабы не привлекать его внимание. Второе. Брать на контроль всех, кто будет общаться с профессором. Третье. Особое внимание обратить на использование фигурантом фотоаппаратуры. Попытки снимать волховский мост, железнодорожный вокзал, речной порт и другие объекты транспортной системы вежливо, но решительно пресекать. И четвертое. Весь собранный материал в трехдневный срок сдать для предоставления отчета в вышестоящую инстанцию.
Уже спустился теплый майский вечер, когда посольский «хорьх» с открытым верхом, ровно и мощно урча, подъехал к особняку, когда-то принадлежавшему единственной дочери графа Алексея Орлова, прославившегося разгромом турецкого флота в Чесменском сражении и выведенной им породой орловских рысаков. Самая богатая невеста России Анна Орлова отвергла сватовство блестящих женихов и удалилась замаливать грехи своего родителя в новгородскую глушь, избрав своим духовным отцом игумена Юрьева монастыря Фотия. Здесь она и скончалась. Ранняя смерть графини породила слухи об отравлении и жуткие рассказы про ее пробуждение в гробу, которыми местные жители потчевали доверчивых экскурсантов.
…Потирая занемевшую после долгого пути поясницу, из машины вылез высокий представительный иностранец в клетчатом пиджаке и брюках-гольф. Гостя приветствовали руководители города. Услуги переводчика не понадобились, оказалось, что немец свободно говорит по-русски, хотя и с сильным прибалтийским акцентом.
После ужина с тостами за советско-германскую дружбу официальные лица отбыли восвояси, оставив гостя на попечении высокой черноволосой девушки с умным выразительным лицом, одетой в синее платье с белым кружевным воротничком. Это и была Тамара Константинова.
Порозовевший от выпитой водки профессор выразил желание полюбоваться окрестностями, и Тамара повела его на берег Волхова. Окинув взором открывшийся отсюда великолепный весенний пейзаж, гость издал восхищенный возглас. Далеко за горизонт уходила громада бескрайнего озера, над которым застыли кипенные облака, уже начавшие краснеть в лучах заходящего солнца, и кружили чайки. Тихо несла свои воды широкая река, и казалось, что она не вытекает из озера, а впадает в него. Жужжали майские жуки, пахло водорослями и дымком от рыбацкого костра.
– Мы находимся в истоке реки Волхов, – привычным «экскурсоводческим» тоном заговорила Тамара. – На этом небольшом пятачке береговой территории мы видим выдающиеся памятники исторического детства нашей страны. Сосновая роща слева от нас – это древнее языческое капище Перынь. Небольшой холм на правом берегу – это так называемое Рюриково городище. По легенде здесь в 862 году поселился первый русский государь Рюрик. Там, кстати, сейчас работают наши археологи,
– О, это очень интересно! – оживился Крузенштерн. – Я бы хотел посетить это место.
– Конечно, если вы пожелаете, – с заминкой отвечала Тамара. Ехать на Городище ей не хотелось по причине сугубо личного свойства.
– О да, я очень пожелаю, – закивал гость.
На следующий день Крузенштерну была предложена большая экскурсионная программа. Посольский «хорьх» с водителем остался возле гостиницы. Вместо него городские власти выделили черную «эмку» под предлогом того, что местный водитель хорошо знает город и все экскурсионные маршруты. «Эмка» принадлежала райотделу НКВД, а водитель был ее штатным сотрудником.
По дороге в город Тамара вдохновенно рассказывала гостю об огромном государстве, носившем гордое имя Господин Государь Великий Новгород, о буйном новгородском вече, о купцах, торговавших по всему свету, об отчаянных речных пиратах-ушкуйниках, об искусных ремесленниках и великих зодчих, о былинных героях Садко и Буслае и неукротимой боярыне Марфе-посаднице.
Новгород Тамара не просто любила. Он был смыслом ее жизни. Когда она думала об исторической судьбе родного города, ей казалось, что перед ней проходит жизнь самого близкого человека. Все было в ней: и блестящая юность, и разудалая молодость, и рассудительная зрелость. Будучи в удалении от столиц, Господин Великий Новгород привыкал жить своим умом. Ухватистый, равно жадный до работы и удовольствий, сказочно разбогатевший на зависть соседям, он стремился познавать окружающий мир, сам выбирал себе власть, процветал в искусствах, читал мудрые книги, перенимал все лучшее, что видел в других странах. Счастливо избежав нашествия Орды, новгородцы берегли в себе все русское: язык, веру, характер, обычаи.
Немец слушал внимательно, задавал профессиональные вопросы. Его особенно интересовали исторические связи Новгорода с Германией, и Тамара рассказывала о новгородской торговле с Ганзой, о Готском и Немецком дворах, о любекском печатнике Готане, мечтавшем открыть здесь первую русскую типографию, о трудолюбивых немецких колонистах, до сих пор живущих на новгородской земле.
Тем временем автомобиль миновал городское предместье, застроенное деревянными домишками с палисадниками, и покатился по недавно заасфальтированной улице, ведущей в центр. Слева остался городской парк, разбитый еще пленными французами после войны с Наполеоном, а впереди, словно из-под земли, выросла могучая крепость, опоясанная глубоким рвом. Краснокирпичная, унизанная мощными башнями, крепость напоминала огромное коралловое ожерелье, брошенное на зеленый бархат холма.
– А вот и наш детинец! – объявила Тамара, выйдя из машины. – У этого названия есть разные версии, но большая часть исследователей связывает его с детьми, которых прятали здесь во время вражеского нашествия. Первое упоминание о детинце встречается в летописи под 1044 годом. С тех пор крепость неоднократно перестраивалась, а свой современный облик обрела в конце пятнадцатого века, после присоединения Новгорода к Москве. Это было одно из самых мощных фортификационных сооружений того времени. Двенадцать башен, стены толщиной до 4 метров и высотой от 8 до 10 метров общей протяженностью почти полтора километра. Такие стены могли выдержать обстрел тяжелой средневековой артиллерии.
Обратите внимание: башни выступают за периметр, что позволяло осажденным вести фланкирующий и перекрестный огонь. Проектировал крепость выдающийся итальянский зодчий и инженер Аристотель Фиорванти. Впоследствии наш детинец был взят за образец при строительстве крепостей в других русских городах – Туле, Смоленске, Нижнем Новгороде.
Немца крепость явно заинтересовала, он много фотографировал своей «лейкой» и делал пометки в блокноте. Затем они двинулись дальше и остановились перед величественным монументом из бронзы и гранита.
– Перед нами памятник «Тысячелетие России», – объявила Тамара. – Он был установлен в 1862 году в дни юбилейных торжеств. Памятник одновременно напоминает шапку Мономаха как символ царской власти и вечевой колокол, как символ Новгородской вечевой республики. Это самый «густонаселенный» памятник в нашей стране, на нем изображены 128 исторических персонажей: просветители, государственные люди, военные, писатели и художники….
О памятнике «Тысячелетие России» Тамара тоже могла рассказывать бесконечно. Он казался ей бронзовым учебником истории, пусть в чем-то наивным и устаревшим, но зато таким увлекательным! Обойдя монумент по кругу, Тамара указала на фигуру сурового воина со щитом.
– А это тот самый Рюрик. Советская наука считает его фольклорным персонажем, рожденным фантазией поздних летописцев, то есть на самом деле никакого Рюрика в природе не существовало.
– Позвольте мне возразить вам, фрейлейн Тамара, – с тонкой улыбкой сказал Крузенштерн. – В русских летописях неоднократно упоминается сын Рюрика по имени Игорь. Согласитесь, что если был сын, то, значит, был и отец, а то ведь какая-то безотцовщина получается! Кстати, вчера вы обещали, что мы сможем посетить то место, где работают ваши археологи.
– Непременно посетим, – успокоила Тамара настырного немца. – А сейчас мы идем в Софийский собор.
…Белоснежная громада собора, казалось, плыла над землей. В лучах весеннего солнца ярко сиял золотой купол.
– Перед нами жемчужина древнерусского зодчества – собор Святой Софии, построенный в 1050 году. Этот храм являлся символом Новгородской вечевой республики. Как говорили наши предки: где София, там и Новгород! Здесь хранилась казна республики. У этих стен собиралось народное вече, отсюда шел громить немецких псов-рыцарей новгородский князь Александр Невский…
– Ой, простите! – смутилась Тамара, вспомнив, что в методичке для экскурсоводов после заключения договора с Германией были изъяты все упоминания о войнах с немцами, и даже ее любимый фильм «Александр Невский» в СССР недавно был снят с проката, чтобы не раздражать потомков.
– Не нужно извиняться, – рассмеялся Крузенштерн. – Как говорит русская пословица, из песни нельзя убирать слова! Раньше мы с вами часто воевали, но теперь пришло время дружить.
– Перед нами Владычная палата, – продолжала Тамара, указывая на белое приземистое здание в готическом стиле. – Кстати, ее построили немецкие мастера. Во времена вечевой республики здесь находилась резиденция архиепископа и заседало правительство, которое называлось советом господ.
А вот еще одно материальное свидетельство наших с вами исторических связей. Это Магдебургские врата – шедевр декоративно-прикладного искусства мирового значения. Посмотрите, какая замечательная работа! Врата были сделаны для церемонии коронации императора Священной Римской империи Фридриха Барбароссы.
При упоминании имени Барбароссы немец почему-то напрягся, но затем снова придал своей породистой физиономии выражение заинтересованного внимания.
– В 1336 году врата приобрел наш архиепископ Василий Калика, – продолжала Тамара. – Они прибыли в разобранном виде, были утеряны многие детали, но новгородский мастер Авраам сумел восстановить их в первозданном виде. Он даже увековечил на них самого себя.
– О да, это настоящий шедевр! – воскликнул Крузенштерн, снимая с шеи фотоаппарат. Отщелкав несколько кадров, он спросил, указывая на металлическую фигурку голубя, сидящего на купольном кресте Софии: – А что означает сия птица?
– Это голубь – символ Святого Духа. По легенде он окаменел от ужаса во время погрома Новгорода царем Иваном Грозным в 1570 году. Предки верили, что если голубь слетит с креста, то Новгород будет разрушен.
– Так пусть этот голубь никогда не взлетит! – пафосно воскликнул немец.
В Софийском соборе царил полумрак. В узкие окна едва пробивался солнечный свет. С фрески главного купола сурово взирал Христос-Пантократор. Собор был пуст, и только в дальнем углу сидела пожилая смотрительница. Хотя Тамара считала себя атеисткой, ей становилось не по себе в этом древнем храме, где теперь размещался антирелигиозный музей. Древние стены залеплены карикатурными плакатами, изображавшими толстопузых попов, в открытых раках на всеобщее обозрение были выставлены мощи святых.
– Обратите внимание на это бронзовое паникадило, подарок царя Бориса Годунова, – пытаясь сгладить неловкость, сказала Тамара. – Его тоже сделали немецкие мастера.
По темной винтовой лестнице они поднялись в бывшую ризницу. Здесь хранились уцелевшие сокровища Софии: реликварии, сионы, кратиры, ювелирные изделия, драгоценные панагии, посохи изумительной византийской работы. По стенам были развешаны парадные облачения владык: мантии и фелони, омофоры и саккосы, митры и клобуки.
Крузенштерн не скрывал своего изумления. Он никак не ожидал увидеть такое количество великолепных артефактов. На любом мировом аукционе их можно продать за большие деньги!
После Софийского собора Тамара повела гостя в Лихудов корпус, где располагалось хранилище старинных книжных фондов. Тамара любила бывать здесь. От стоявших тесными рядами манускриптов, инкунабул и старопечатных книг веяло величавым спокойствием. Были тут творения святых отцов и древних философов, жития святых и «хождения» путешественников, ученые трактаты и «травники». В тесном полумраке хранилища стоял волшебный запах – запах времени. Была в нем и уютная милота старого пледа, и аромат трав с привкусом затхлости и ванили, и еще что-то щемяще родное, заставляющее забыть о суматошных буднях.
При виде старых книг в глазах Крузенштерна появился азартный блеск страстного библиомана. Бродя в тесных закоулках дубовых стеллажей, он бормотал: «Вундербар! Toll» (Великолепно! Потрясающе!–
– Скажите, откуда у вас столько старинных книг? – спросил немец библиографа, миловидную женщину в синем сатиновом халате.
– Позвольте вам напомнить, что древний Новгород являлся одним из самых просвещенных городов Европы, – отвечала та. – К сожалению, в западных странах до сих пор бытует представление о средневековой России как о темной, отсталой стране. Это глубокое заблуждение! Первую школу князь Ярослав Мудрый открыл в Новгороде уже в 1030 году. Уже в эпоху раннего Средневековья большинство новгородцев, как мужчин, так и женщин, владели грамотой.
В каждом новгородском монастыре имелась своя библиотека. Огромные деньги тратили на книги новгородские владыки. Причем покупали они не только религиозные, но и светские издания. При Софийском соборе существовала и своя книгописная мастерская. У нас была впервые полностью переведена на славянский язык Библия, создавались Остромирово Евангелие, Домострой и первая русская энциклопедия «Великие Минеи Четьи». К сожалению, очень многое из этих богатств было утрачено. Царь Иван Грозный вывез из Новгорода сотни лучших книг, и они потом пропали вместе с его знаменитой Либереей. Тысячи книг погибли во время Смуты, когда Новгород был оккупирован шведами.
– Простите, я вас совсем заговорила, – спохватилась библиограф. – Давайте я вам покажу еще одну нашу гордость, – сказала она, снимая с полки фолиант в сафьяновом переплете. – Это прижизненное издание «Дон Кихота» Сервантеса на испанском языке.
– Унмёглих! – воскликнул Крузенштерн. – Это невозможно!
– Ну отчего же? – улыбнулась женщина. – Вот, взгляните на выходные данные: Мадрид, 1615 год, издатель Франсиско де Роблес. Переплет, правда, более поздний, работы мастера Френсиса Бетфорда.
– Я могу смотреть? – взволнованно спросил немец.
– Да, пожалуйста, только наденьте вот эти перчатки.
Натянув белые нитяные перчатки и все еще недоверчиво усмехаясь, гость взял книгу в руки и впился в нее глазами.
– Я всю жизнь собираю редкие книги, но такое сокровище вижу впервые, – наконец проговорил он. – Это же целое состояние!
– Мы не торгуем книгами, мы их сберегаем, – спокойно ответила библиограф.
Историко-археологический музей располагался в старинной Златоустовской башне. Чего тут только не было! Археологические находки эпохи неолита, средневековое оружие, кольчуги и шлемы, китайский фарфор и русский жемчуг, старинные часы и изящные безделушки. В витринах отдела нумизматики были выставлены арабские дирхемы и римские денарии, австрийские гульдены и немецкие рейхсталеры, русские серебряные рубли и гривны.
– Это только малая часть наших коллекций, остальное в запасниках. Катастрофически не хватает площадей, – посетовала Тамара.
– Ну а теперь мы едем на Торговую сторону, – объявила она.
Сразу за аркой кремлевской стены возник мост через Волхов. Его высокие стальные фермы чем-то напоминали висячие сады. У въезда на мост ждала «эмка», возле которой скучал водитель.
– Вот вам еще одно свидетельство наших связей с Германией, – объявила Тамара. – У этого моста есть близнец в городе Мангейме. Сооружение, как видите, величественное, жаль только, что нарушает исторический облик нашего города. Один из пролетов разводится, что позволяет проходить крупным судам.
– Нет, нет, прошу извинить, но фотографировать мост нельзя, – спохватилась Тамара, увидев, что немец снимает с шеи «лейку». – Это военный объект.
– О да, конечно! Я сфотографирую мост в Мангейме и буду думать, что это ваш мост, – пошутил Крузенштерн.
Впереди показалась белая аркада Гостиного двора.
– Это место называется Ярославово дворище, – объявила Тамара. – Здесь находилась резиденция князя Ярослава Мудрого, единственного русского правителя, удостоившегося такого прозвища. Между прочим, супругой Ярослава была шведская принцесса Ингигерд.
– И как же они находили общий язык?
– О, это любопытная история! – засмеялась Тамара. – Ингигерд собиралась выйти замуж за норвежского короля Олафа Толстого, с которым ее связывали нежные чувства, но ее отец предпочел русского князя. Получился классический любовный треугольник. Поначалу Ингигерд и Ярослав часто ссорились, но потом все сложилось по русской пословице: взял силком, а стал милком. Кстати, благодаря династическим бракам своих детей Ярослав породнился со многими монархами Европы, включая германского императора Оттона.
– Действительно любопытная история! – поддакнул Крузенштерн.
– А вот здесь собиралось народное вече и располагался знаменитый новгородский Торг, на который привозили товары из разных стран, – продолжала Тамара. – Неподалеку находились иноземные дворы, где жили купцы из ганзейских городов. Хотя Новгород не входил в Ганзейский союз, он был его главным торговым партнером на Руси.
Полюбовались старинными храмами, обступившими Ярославово дворище, а затем Тамара повела гостя в Художественный музей, находившийся в бывшем губернаторском доме. На первом этаже было представлено древнерусское искусство, на втором – картинная галерея, где были выставлены картины знаменитых русских художников. Галерея привела Крузенштерна в полный восторг. Он подолгу стоял перед полотнами Левицкого, Тропинина, Брюллова, Шишкина, Репина, Левитана, Серова, Петрова-Водкина, восхищенно ахал и что-то записывал в блокнот.
– Этими картинами мог бы гордиться любой музей Европы! – воскликнул гость. – Но как вам удалось собрать такую великолепную коллекцию?
– До революции в Новгородской губернии было много дворянских усадеб, – объяснила Тамара. – Среди их владельцев попадались страстные коллекционеры, которые не жалели денег на произведения искусства. Зато теперь это народное достояние!
Следующий зал был целиком отведен древним иконам.
– Наша картинная галерея, конечно, уступает Эрмитажу и Третьяковке, зато по собранию икон мы им точно не уступаем, – с гордостью сообщила Тамара. – Здесь представлена только малая часть нашего собрания, но зато это настоящие шедевры!
От ликов икон веяло вековой мудростью. И Крузенштерну вдруг показалось, что с этих икон взирает на него вся эта загадочная страна, с которой Германия вскоре схлестнется в смертельном поединке.
…Экскурсия длилась уже несколько часов, и Тамара втайне надеялась, что немец проголодается и передумает ехать на Рюриково городище. Увы, гость был полон энтузиазма и снова напомнил о своем желании посетить «первую столицу Руси».
Настроение у Тамары испортилось, поскольку предстояла встреча с человеком, с которым ей решительно не хотелось видеться.
С Василием Пономаревым Тамара познакомилась два года назад. Первомайская праздничная колонна с транспарантами и портретами советских вождей под бравурный марш духового оркестра втянулась в кремль и остановилась перед памятником «Тысячелетие России». Самого памятника видно не было, на его месте высился огромный фанерный стог, расписанный революционными лозунгами. С дощатой трибуны, обтянутой кумачом, демонстрантов приветствовали руководители города, депутаты и передовики производства. Артист местного театра зычным голосом выкрикивал здравицы великому Сталину, Красной армии, советским женщинам и пролетариям всех стран. Толпа отвечала дружными криками «ура!».
Среди сотрудников Губмузея Тамара заметила незнакомого невысокого мужчину лет тридцати. У него были русые волосы, открывавшие высокий лоб с залысинами, и серо-голубые глаза, взиравшие на мир внимательно и настороженно. Неулыбчивый, одетый в старомодный костюм, мужчина выглядел чужаком в оживленной, праздничной толпе.
– Кто это? – спросила Тамара подругу.
– Василий Пономарев, наш бывший сотрудник. Отбывал срок по политической статье, недавно вернулся, – тихо отвечала подруга.
После демонстрации музейщики устроили праздничное застолье с патефоном, дешевым вином и домашними закусками. За столом Тамара оказалась рядом с Пономаревым, а когда вечеринка закончилась, выяснилось, что они живут рядом. По дороге домой разговорились, неожиданно легко перейдя на «ты». Пономарев оказался внуком новгородского краеведа Василия Степановича Передольского. Деда он в живых не застал, но его знаменитый частный музей запомнил хорошо.
– Ты только представь! У входа стоит воин с воздетым мечом, со стен взирают темные лики икон, с полок пустыми глазницами таращатся человеческие черепа. Жуть! Хотя дед считал себя любителем, он мог бы дать фору многим профессиональным археологам. Своими руками раскопал неолитическую стоянку на берегу Ильменя и доказал, что люди поселились здесь пять тысяч лет назад! Вот я и решил пойти по дедовым стопам, стать археологом. После университета вернулся в Новгород, а мне говорят: археологи нам пока без надобности, можем предложить место директора антирелигиозного музея в Софийском соборе. Пришлось согласиться.
Пономарев усмехнулся, что-то вспомнив, и продолжал:
– Вижу, народ в музей не ходит, экспозиция скучная, ну и стал придумывать разные приманки. Однажды прочитал в местной газете, что в каком-то селе неизвестные злоумышленники ограбили кладбищенский склеп тамошнего помещика. Вскрыли гроб, смотрят, а труп-то целехонький! Оказалось, помещик так пил при жизни, что проспиртовался насквозь.
Вот и надумал я забрать гроб с покойничком в Софийский собор и поставить его рядом с мощами святых. Смотрите, мол, люди добрые, обыкновенный пьяница лучше сохранился, чем святые угодники! Быстренько отправился в ту деревню, забрал гроб с телом, погрузил в лодку и поплыл по реке, словно перевозчик Харон из греческого мифа.
К вечеру добрался до Новгорода, поставил гроб в алтаре, а сам отправился спать, ибо устал как пес. Утром прихожу в собор, а навстречу бежит смотрительница. Кричит: ой, беда, провонял ваш покойник! Принюхался: точно, запах стоит, хоть святых выноси! Короче, все как в романе «Братья Карамазовы», только вместо старца Зосимы пьяница-помещик. И пришлось мне тем же манером везти гроб с покойничком назад к месту упокоения.
Забавная история, правда? – со смехом завершил свой рассказ Пономарев.
– Не вижу ничего забавного, – сердито сказала Тамара. – Свинство и глумление над прахом.
–Согласен, свинство,– легко согласился Пономарев.– Да только нет худа без добра. После того случая понял я, что надо срочно бросать всю эту антирелигиозную ерундовину и заняться настоящим делом. На мое счастье, Артемий Владимирович Арциховский согласился взять меня в свою археологическую экспедицию. Вот тогда-то и началась для меня настоящая жизнь! На раскопках жара, комары, земля в курганах как каменная, все руки в мозолях, а мне петь хочется! Вечерами у костра засиживались до глубокой ночи. Шутки, розыгрыши, разговоры об археологии. Арциховского я мог слушать бесконечно, хотя и не всегда понимал его с первого раза. Он ведь буквы
– А что было потом? – спросила Тамара.
– Потом был СЛОН, – сразу помрачнев, ответил Пономарев.
– Какой слон? – не поняла Тамара.
– СЛОН – это Соловецкий лагерь особого назначения. Загремел я туда за кампанию. В том смысле, что тогда началась кампания по борьбе с буржуазной исторической наукой. Сначала арестовали всех ведущих историков: Платонова, Тарле, Лихачева, Готье, Бахрушина. Потом взялись за реставраторов, краеведов, музейщиков. В Новгороде тоже многих похватали: Порфиридова, Смирнова, Шевякова. Моего дядю Владимира Передольского сослали на Колыму. Обвинили в подготовке покушения на Сталина, хотя он курицу боялся зарезать. Там и сгинул.
А потом и я попал под раздачу. Взяли меня по делу Студенческого христианского союза, хотя я всегда считал себя атеистом. Арциховский пытался было за меня заступиться, да куда там, он и сам тогда на ниточке висел. Получил я свои пять лет лагерей и отправился на Соловки…
Несколько минут они шли молча. Потом Пономарев заговорил снова:
– Ты даже не представляешь, Тамара, каких людей я там встречал! В одном бараке сидят бандиты и убийцы, а в соседнем – инженеры, ученые, литераторы, музыканты. Сидел с нами великий реставратор Александр Иванович Анисимов, тот, что новгородские фрески Феофана Грека спасал. Интеллигент до кончиков пальцев и при этом абсолютно бесстрашный человек! Был еще Боря Шевяков, красавец, дворянских кровей, умница, специалист по архитектуре средневекового Новгорода. И тоже отчаянная голова! Чтобы повидаться с любимой женой, бежал из лагеря в Ленинград. Одну ночь с ней провел, а потом бдительные соседи стукнули куда надо, и его снова схватили.
– И что с ними стало?
– В тридцать седьмом году семьсот человек погрузили на баржу и отправили в неизвестном направлении. Говорили, что баржу утопили, а потом оказалось, что их всех расстреляли в Сандормохе. Вот такое у нас, Тома, правосудие!
– Но ведь партия осудила «ежовщину»! – неуверенно возразила Тамара.
– А кто вернет родным безвинно убиенных?! Кто вернет мне мои пять лет жизни?!
Лицо Пономарева потемнело. С трудом успокоившись, заговорил снова:
– Отсидел я свой срок от звонка до звонка и вернулся в родной Новгород. Да только меня тут никто не ждал. На работу бывшего зэка не берут, жилья своего нет. Уже собрался уехать куда подальше, но на мое счастье Арциховский не побоялся снова взять меня в экспедицию. Сам Артемий Владимирович на Славне новый раскоп заложил, а меня отправил копать Рюриково городище.
Пономарев помолчал, улыбаясь своим воспоминаниям, а потом заговорил снова:
– Я ведь всегда об этом мечтал. Думал, вот она, моя Троя! Там еще Николай Рерих искал древнюю княжескую резиденцию, но не нашел. Но я-то знаю, что она там есть! Каждую весну Волхов в половодье выносит на берег то арабские дирхемы, то старинные амулеты. Значит, резиденция была, а раз так, то я ее непременно найду. Представляешь, какая это будет сенсация?! Кстати, приезжай как-нибудь на раскоп, много интересного покажу…
Прощаясь, Пономарев протянул Тамаре руку. Рука у него была неожиданно маленькая, как у подростка, и влажная от пота, и это неприятно удивило девушку, ожидавшую крепкого мужского рукопожатия.
По субботам городская молодежь собиралась на Веселой горке. Так называлась танцплощадка на высоком холме посреди кремлевского парка на месте давно снесенного монастыря. Играл духовой оркестр «водников». За порядком следили дружинники с красными повязками, выводившие пьяных, разнимавшие драки и пресекавшие «буржуазные» танцы. Хотя запрет на фокстроты и танго был уже снят, дружинники по-прежнему относились к ним подозрительно.
Новую танцевальную моду задавали ленинградские студенты, приехавшие на каникулы к родителям. Общее внимание привлекала красивая пара: стройная девушка с пышными каштановыми волосами и рослый парень в рубашке «бобочке», туго облегающей торс. Судя по тому, как молодые люди смотрели друг на друга, их связывали нежные чувства. Рассказывали, что оба учатся на художников и что девушка носит итальянскую фамилию Джованни и приходится внучкой знаменитому новгородскому краеведу Слезкинскому.
Музейная молодежь держалась стайкой. Поскольку кавалеров не хватало, девчата танцевали «шерочка с машерочкой». Однажды на площадке появился Пономарев и сразу пригласил Тамару на танец. Оркестр играл ее любимый вальс «Осенний сон». Танцевал Пономарев эффектно: плавно кружил партнершу то в одну, то в другую сторону, то решительно наступал, то делал мелкие попятные шажки, то ускорял темп, то на секунду замирал. Тамара, часто дыша, едва поспевала за ним.
С тех пор они стали часто танцевать вместе, а чтобы не касаться потной ладони партнера, Тамара по тогдашней моде брала в руку кружевной платочек. После танцев Пономарев всякий раз провожал Тамару домой, развлекая рассказами. Держался он джентльменом и только однажды попытался обнять девушку, но, получив болезненный тычок локтем, больше рук не распускал. Тамара уже занесла для себя их отношения в разряд чисто дружеских, как вдруг однажды, проводив ее до подъезда, Пономарев извлек из кармана золотое колечко и позвал ее замуж. От неожиданности Тамара расхохоталась, но, посерьезнев, объяснила, что у нее уже есть человек, с которым она намерена связать свою жизнь.
– И кто же этот счастливчик? – хмуро спросил Пономарев.
– Мой бывший однокурсник. Он живет в Ленинграде. Осенью мы оба поступим в аспирантуру и сразу поженимся.
– Ну-ну, – саркастически усмехнулся Пономарев. Он долго молчал, а потом вдруг выпалил: – А я так думаю, нет у тебя никакого жениха! Ты просто испугалась! Ты ведь у нас комсомолка, активистка, а я бывший зэк, еще поломаю тебе всю карьеру. Угадал? Эх ты, я думал, ты настоящая, а ты…
– Да кто тебе дал право меня судить? Разве я тебе что-то обещала? – вспыхнула Тамара и ушла, не попрощавшись.
С тех пор они не разговаривали, а, случайно встречаясь в городе, ограничивались холодным кивком головы. Но теперь встреча становилась неизбежной, ибо отвергнутый жених занимался раскопками на Рюриковом городище, куда так рвался профессор из Германии.
Новгород остался позади. «Эмка» миновала Синий мост через Волхов и свернула на проселочную дорогу. Вдалеке показалась церковь Спаса на Нередице. Тамара очень любила этот небольшой храм с повелительной богатырской осанкой. Казалось, убери его отсюда и опустеет вся округа, словно заброшенный жильцами дом. Была в Нередице отрешенная задумчивость, что-то неподражаемо новгородское, немного нескладное и грубоватое. Строители храма словно стеснялись любого украшательства, зато расписавшая Нередицу артель художников дала волю чувствам.
Тамара испытала настоящее потрясение, когда впервые увидела эти фрески, сплошным ковром покрывавшие все внутреннее пространство храма. Здесь все было не по канону. Новозаветные сюжеты причудливо переплетались со старозаветными. На западной стене развернулась композиция «Страшного суда». Изнемогающий от адского жара богач просит хоть каплей воды остудить ему язык. Но черт с издевательской ухмылкой протягивает ему чашу с огнем. Надпись гласит: «Друже богатый, испей горящего пламени». Суровые лики пророков словно спрашивали: кто ты? чего ищет душа твоя? А с другой стены смотрели наполненные слезами глаза святых жен, и колебались, будто пламя горящих свечей, их тонкие пальцы.
От музейных старожилов Тамара слышала, что до революции Нередица превратилась в истинную Мекку для всех, кто увлекался русским искусством. Могучей красотой ее фресок восхищались великие художники. Искусствоведы утверждали, что эта маленькая церковь под Новгородом является крупнейшим живописным ансамблем Средневековья не только России, но и всей Европы.
Увы, теперь храм был закрыт для посторонних и использовался местным колхозом под склад, а его гениальные фрески покрывались белым налетом известковых высолов.
Немцу о своих переживаниях Тамара рассказывать, конечно, не стала, памятуя строчки Тютчева:
…«Эмка» уже свернула на берег Волхова. Над самой водой склонились старые ветлы, справа мелькнули могучие «быки» недостроенного железнодорожного моста, потом дорога пошла в гору, и взору открылась коврига холма, разрезанная пополам Сиверсовым каналом. В центре холма возвышалась одноглавая церковь Благовещения и сбилась в кучу небольшая деревенька.
– Итак, мы с вами находимся на Рюриковом городище, – торжественно объявила Тамара. – Отсюда, как сказано в Начальной летописи, «есть пошла земля Русская». Здесь оставили свой след Владимир Креститель и Ярослав Мудрый, Александр Невский и Дмитрий Донской, Иван III и Иван Грозный.
Обогнув храм, они увидели глубокий раскоп, в котором копошились несколько рабочих. Одни наполняли ведра землей, другие просеивали ее через сито-грохот. Василий Пономарев сидел за грубо сколоченным столом, на котором лежали последние находки. Увидев Тамару в сопровождении незнакомца иностранного вида, он изумленно заморгал глазами, но быстро взял себя в руки.
Между археологом и Крузенштерном сразу завязался оживленный разговор о давнем споре норманистов и антинорманистов. Первые утверждали, что Русское государство основали скандинавы, вторые доказывали, что это сделали местные славянские племена.
– Археологические раскопки подтверждают факт присутствия скандинавов в Новгородской округе, – рассказывал Пономарев. – Мы находили здесь молоточки Тора, статуэтки Валькирий и другие амулеты скандинавского происхождения. Но это вовсе не означает, что Русское государство основали норманны. По моему мнению, его основателем стал… – тут он сделал эффектную паузу, – Его Величество Торговый Интерес! Этот интерес разрывал сонный круговорот натурального хозяйства, заставлял ревниво поглядывать в сторону соседа, который уже обзавелся сохой и купил своей жене новые украшения. Он знакомил, ссорил, разводил и снова сводил полудикого охотника-вепса, трудолюбивого славянина-землепашца, предприимчивого и воинственного купца-скандинава. Призванный сюда на княжение местными племенами Рюрик тоже был выразителем этого интереса.
– А вот наша прекрасная дама считает, что Рюрика в природе вовсе не существовало, – поддел Тамару Крузенштерн.
– Все сведения о Рюрике носят предположительный характер, – уклончиво отвечал Пономарев. – Некоторые отождествляют его с предводителем викингов Рёриком Ютландским. Кстати, в таком случае он приходился бы родственником принцу Гамлету, который был реальным историческим лицом. Рёрик враждовал с немцами и со шведами и поддерживал хорошие отношения со славянами. Возможно, поэтому предки новгородцев и пригласили его на княжение. Есть и другие версии, но в любом случае это был незаурядный человек. Он абсолютно точно выбрал место для своей столицы. Именно здесь скрещивались главные торговые пути Средневековья. Поэтому крепость Рюрика становилась своего рода «диспетчерским пунктом» громадной водно-транспортной системы, объединявшей всю Восточную Европу и соединенной с южными морями. Если верить летописцам, Рюрик княжил здесь 17 лет и умер в 879 году. Согласно местной легенде он был похоронен где-то в этих местах, причем в золотом гробу.
Наивная легенда отчего-то взволновала Крузенштерна.
– Как интересно! – воскликнул он. – А вы не пытались найти его могилу?
– Золотой гроб Рюрика – это уж точно плод народной фантазии, – усмехнулся Пономарев. – На самом деле дружинники должны были похоронить своего конунга по традиционному обряду викингов – с конем, оружием и лодкой.
– Вы говорите очень любопытные вещи, хотя, как мне кажется, они расходятся с вашей официальной наукой. Вы не опасаетесь последствий? – осторожно спросил гость.
– Я потому и выбрал археологию, что это наука фактов, – горячо возразил Пономарев. – Ее иногда называют «наукой лопаты», но эта «лопата» возделывает почву, на которой вырастают плоды самых громких исторических открытий. Настоящая археология объективна и беспристрастна, она никому не подыгрывает и никому не угождает!
Перед отъездом Крузенштерн пожелал посмотреть находки экспедиции. Пока немец рассматривал черепки керамики, монеты и свинцовые печати, Пономарев, понизив голос, обратился к Тамаре:
– Прости меня, Тома! Я был неправ. Повел себя как обиженный идиот, до сих пор стыдно. Давай снова станем друзьями.
– Ладно, проехали, – немного поколебавшись, отвечала Тамара.
– Вот и славно! – обрадовался Пономарев. – Встретимся на танцах!
Прощаясь, Крузенштерн сказал:
– Я рад был познакомиться с вами, господин Пономарев!
И добавил загадочно:
– Надеюсь, что мы с вами еще встретимся, и, возможно, уже при других обстоятельствах.
…Вечером городское начальство давало для немецкого гостя прощальный ужин.
– Я поражен увиденным! – объявил Крузенштерн, подняв стопку водки. – Ваш город – это просто остров сокровищ! Коллекциям ваших музеев можно только позавидовать! А еще я смог лично убедиться в том, что немцы и русские веками дружили друг с другом. Поэтому я предлагаю выпить за то, чтобы эта старая дружба нашла новое продолжение!
…Рано утром посольский «хорьх» покинул Новгород. Покачиваясь на заднем сиденье, Георг фон Крузенштерн мысленно сочинял отчет о командировке. Он совсем не лукавил, говоря, что был поражен увиденным. Кто бы мог подумать, что в этом тихом провинциальном городке скопилось столько ценнейших произведений искусства, старинных книг, музейных экспонатов, которые не отказались бы заполучить лучшие музеи Европы! Сильное впечатление произвела на немца и встреча с русским археологом. Интуиция подсказывала, что на пороге грядущих великих событиях такие люди могут оказаться полезными рейху.
День 22 июня Тамара Константинова будет помнить всегда. Ласково светило солнце, Новгород утопал в зелени садов. Тамара стояла в толпе, напряженно слушавшей у репродуктора речь Молотова о вероломном нападении на СССР фашистской Германии. Женщины плакали, мужчины бодро говорили, что Красная армия вмиг разобьет врага.
Прибежав домой, Тамара первым делом извлекла свой старый комсомольский костюм: юбку с гимнастеркой, а все девичьи наряды упрятала в чемодан, дав себе слово не надевать их до дня победы. Была мысль попроситься на фронт санитаркой, но как оставить беспомощную мать? Брат служил на западной границе, и сердце матери уже почуяло самое страшное. В ту ночь Тамара так и не могла заснуть, думала, может, нет никакой войны, а это лишь страшный сон, завтра мы проснемся, и случится чудо!
Но чуда не случилось. На следующий день всех музейщиков собрали на митинг. Директор Управления новгородских музеев Александр Александрович Строков объявил, что музеи должны продолжать работу в обычном режиме и что сам он уходит на фронт, оставив за себя своего заместителя Владимира Андреевича Богусевича.
Призванных в армию новгородцев сначала отвели в баню на берегу Волхова. Потом новобранцы переоделись в военную форму и в походной колонне двинулись к Зверину монастырю, возле которого располагались старые краснокирпичные здания военных казарм. Там их вооружили винтовками, выдали патроны и противогазы. Вечером солдаты были уже в машинах, и колонна грузовиков, выехав из города, двинулась по шоссе в сторону Москвы. Их боевой путь будет коротким. Необученные, плохо вооруженные, они почти все погибнут уже в первые месяцы войны.
Город был объявлен на военном положении. Строили укрепления, копали противотанковые рвы и щели для защиты от авианалетов, древний городской вал превратили в непреодолимую для танков отвесную земляную стену. Всюду появились щиты с ведрами, лопатами, ломами, топорами, огнетушителями, рядом с домами ставили ящики с песком и бочки с водой. Окна заклеили бумажными полосками и затемняли по вечерам. Создавались группы самозащиты, подвалы оборудовали под бомбоубежища. После 22 часов ходить разрешалось только по пропускам.
Потом пришел приказ сдать в НКВД все радиоприемники. Новости теперь узнавали из единственного репродуктора, висевшего на столбе у здания горсовета. Новости были плохие. Фашисты рвались вглубь страны, занимая один город за другим.
Уже через неделю начались налеты немецкой авиации. Гудели гудки всех заводов, паровозов, звонил большой колокол на Софийской звоннице. Не успевали дать отбой воздушной тревоги, как снова завывали сирены. Появились первые убитые. Затем налеты стали повторяться каждый день. Свист падающих бомб, грохот разрывов, лай зениток. Два «юнкерса» сбросили бомбы в толпу, стоявшую в очереди у магазина на Ленинградской улице. Разбомбили поезд, прибывший на железнодорожный вокзал. Перрон превратился в кровавое месиво.
3 июля по радио прозвучала долгожданная речь Сталина. Тамару поразило, что она начиналась словами «Братья и сестры». Так священник обращается к пастве. Вождь говорил кратко, но каждое его слово проникало в самую душу, а когда Сталин произнес: «Наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами!», Тамара всем сердцем поверила, что так оно и будет.
По ночам Тамара дежурила в музее, днем водила экскурсии для красноармейцев. Говорила, что Новгород не удалось захватить ни хану Батыю, ни немецким псам-рыцарям, ни Наполеону, не удастся и Гитлеру. Красноармейцы слушали внимательно, улыбались симпатичной девушке-экскурсоводу.
Когда объявили об отправке горожан на оборонительные работы, Тамара вызвалась добровольно. Пригородный поезд доставил их до какого-то полустанка. По пыльной дороге, сколько хватало глаз, тянулись толпы людей. Всех мучила жажда. Наконец добрались до того места, где предстояло выкопать противотанковый ров и сделать насыпь. Иссушенная земля была как камень, приходилось разбивать ее ломами и топорами. Ходили слухи, что немцы уже где-то рядом. Спали под открытым небом. С питанием было плохо, давали 200–300 граммов хлеба в день, и только на третьи сутки привезли селедку и сахар. Но никто не жаловался. Душными ночами вспоминали, как жили до войны, тихо пели песни.
Не успела Тамара вернуться в Новгород, как позвонил из Ленинграда Сергей, ее жених. Сказал, что записался добровольцем и хочет увидеться перед отправкой на фронт. С работы Тамару долго не отпускали, а когда она смогла вырваться в Ленинград, то Сергея уже не застала. Его мать сказала, что сын убыл к месту расположения только вчера и просил передать, что напишет ей при первой возможности. Они долго сидели в его комнате, мать Сергея называла ее доченькой и показывала детские фотографии сына.
На следующий день Тамара отправилась на Московский вокзал и, отстояв огромную, нервную очередь, купила билет до Старой Руссы. Перрон был заполнен ленинградскими детьми, отправлявшимися в эвакуацию с другого пути. День был жаркий, и дети были одеты в трусы и белые рубашки с красными галстуками, словно перед отправкой в пионерлагерь. Оживленные физиономии ребятишек резко контрастировали с тревожными лицами провожающих их матерей и бабушек.
…В вагоне было душно. Тамара вышла в тамбур. Глядя на проплывающие мимо пригороды Ленинграда, она вспоминала свидания с женихом. Обычно они встречались у решетки институтской ограды. Сергей вручал ей маленький букетик цветов, брал за руку, и они бродили по улицам и набережным, не замечая, что на город уже легла сумеречная дымка. Потом он ждал, когда зажжется свет в ее окне, она махала ему рукой и смотрела, как исчезает во тьме его силуэт.
Поезд остановился.
– Станция Лычково! – объявила проводница.
Тамара вышла на перрон. Из толпы к ней вдруг кинулась простоволосая женщина:
– Девушка, милая, вы не видели моего Вовочку? Представляете, вела его в садик и оставила здесь буквально на минутку. Вернулась, а его уже нет!
– На прошлой неделе немцы детский эшелон разбомбили, – сказала проводница, когда женщина отошла. Ее круглое лицо исказилось от боли. – Зверье! Нелюди! Видели, что дети в вагонах, а все одно бомбили! Сколько детишек тут полегло, никто не знает. Ручки-ножки детские потом с проводов снимали. Теперь вот матери из Ленинграда примчались, своих ребятишек ищут, некоторые, вот как эта, от горя с ума съехали.
Поезд давно тронулся, а потрясенная Тамара не могла прийти в себя. Ее трясло как в ознобе.
…В Старую Руссу поезд пришел уже вечером. На перроне к вагону гурьбой бросились несколько хорошо одетых женщин.
– Поезд дальше не идет, – монотонно отвечала проводница на их тревожные расспросы. Расстроенные женщины вернулись к своим чемоданам.
– Еврейки с нашего курорта, – объяснил местный мужичок в надвинутой на глаза кепке-шестиклинке. – Ишь забегали! Знают, что с ними будет при немцах. А и поделом! Попили жиды нашей кровушки, пришла пора ответ держать!
– Да как вы можете! – возмутилась Тамара. – Не боитесь, что это вам за такие слова придется ответ держать?
– Напугали бабу толстым хреном, – нагло ухмыльнулся тот. – Я свое еще на зоне отбоялся. Немец-то, слыхать, уже к Демянску подходит. Скоро у нас тут вовсе другая жизнь начнется!
Стояла небывалая жара. Волхов мелел на глазах, у берегов появились мели, поросшие осокой. На западе вспыхивали зарницы и гремели ночные грозы. А потом раскаты грома сменились залпами орудий, а всполохи зарниц – огнями пожаров.
Новгород был объявлен на военном положении, по улицам ходили патрули. В городских зданиях разместились штабы и казармы. В Антоньевом монастыре обосновалось командование Северо-Западного направления во главе с маршалом Ворошиловым.
Фронт стремительно приближался. Девятого июля пал Псков. Падение «младшего брата» ошеломило новгородцев. Говорили, что немецкие танки делают по сто километров в день, почти не встречая сопротивления. Новгород захлестнули толпы беженцев. Потянулись грузовые и легковые машины, повозки, нагруженные скарбом, стада крупного и мелкого скота.
Вопрос об эвакуации Новгорода, еще недавно считавшийся паникерским, перестал быть вопросом. Руководила ею «тройка», заседавшая в здании горсовета. Спешно вывозили в глубокий тыл промышленное оборудование, началась массовая эвакуация гражданского населения. Люди шли пешком, ехали на велосипедах, уплывали на баржах, с тоской провожая взглядами уходящий вдаль любимый город.
Назначенный директором Управления музеев Владимир Богусевич настойчиво просил начальство дать разрешение на эвакуацию, но всякий раз получал приказ не закрывать музеи, чтобы не оставлять находившихся в городе красноармейцев без культурного отдыха. Когда «тройка» наконец разрешила разбирать экспозиции, бои уже шли под Старой Руссой.
В тот же день взволнованный Богусевич собрал сотрудников музеев на экстренное совещание.
– С этой минуты мы все считаемся мобилизованными! – объявил он. – Нужно одновременно и сверхсрочно снять, упаковать и подготовить к отправке экспозицию древнерусского искусства, картинную галерею, исторический музей, хранилище ценностей. В общей сложности это 140 тысяч единиц хранения! Чтобы вывезти все, потребуется месяц и несколько железнодорожных составов. Ни того, ни другого у нас нет. Поэтому придется отбирать только самое ценное и отправлять в тыл несколькими партиями.
Что тут началось! Каждый музей, каждый отдел отчаянно сражались за свои экспонаты, вспыхивали ссоры, разыгрывались настоящие драмы. Когда хранительнице книжных фондов сказали, что почти всю стотысячную библиотеку редких книг придется оставить, она разразилась бурными рыданиями. Та же судьба постигла уникальную археологическую коллекцию.
В первую очередь решили вывозить старое русское золото и ювелирные изделия из монастырских ризниц: знаменитые позолоченные кратиры работы Косты и Братилы, софийские сионы, поручи святого Варлаама Хутынского, усыпанный драгоценными камнями посох архимандрита Фотия, панагиары, потиры, дискосы и тысячи старинных монет. Под бдительным оком госкомиссии, специально прибывшей из Ленинграда, их укладывали в ящики со стружками, обернув бумагой. К каждому ящику прилагали опись с указанием веса драгметаллов.
Много хлопот было с живописной коллекцией. Со всеми предосторожностями вынимали из подрамников и накатывали на самодельные фанерные катушки холсты великих мастеров – Тропинина, Кипренского Брюллова, Левитана, Серова, Коровина, Врубеля. Из шести тысяч старинных икон пришлось отобрать только восемьсот досок, среди которых шедевры мирового уровня: «Богоматерь Знамение», «Николу» Алексы Петрова, «Бориса и Глеба на конях», «Битву новгородцев с суздальцами», «Молящихся новгородцев».
5 июля первые два вагона отправились в город Киров, бывшую Вятку. Их сопровождал Богусевич, оставив вместо себя Бориса Константиновича Мантейфеля, который славился своей широчайшей эрудицией в самых разных отраслях музейного дела. Предки Мантейфеля были родом из Германии, и поэтому в числе других новгородских немцев он теперь состоял на особом учете в райотделе НКВД.
– Ну какой я немец, если по-немецки знаю только «гутен морген» да «ауфвидерзеен», – жаловался Борис Константинович Тамаре. – Предки мои еще при Елизавете Петровне в Россию перебрались. Все мужчины были военными, прадед при Бородине отличился. А главное, душа моя тут! Я каждую птичку новгородскую по голосу отличаю, каждую травинку узнаю, а мой любимый музыкальный инструмент – русская балалайка! Как только эвакуацию закончим, сразу попрошусь на фронт! Я ведь в Первую мировую взводом командовал, солдатского «Георгия» получил, так что винтовку в руках держать умею.
Каждый рабочий день теперь начинался с бурных споров музейщиков вокруг того, что увозить, а что оставить. Насмотревшись на эти страсти, к Мантейфелю однажды пришел пожилой музейный вахтер Терентьев и предложил закапывать в землю вычеркнутые из списка на эвакуацию экспонаты.
– Все лучше, чем немцу дарить, – убеждал он. – Да вы не беспокойтесь, работать буду аки тать в нощи, ни одна душа не узнает, где что спрячу. А как фашиста разобьем, все предъявлю в лучшем виде.
Получив согласие, Терентьев по ночам уносил на плечах тяжелые мешки с экспонатами и закапывал их где-то на территории детинца. (Вахтер Терентьев погибнет на фронте, а спрятанные им экспонаты так и не будут найдены.)
В разгар работ забил тревогу столяр Тичкин, занимавшийся изготовлением ящиков.
– Беда, Константиныч! – объявил он Мантейфелю. – Доски кончились!
– Да где ж я тебе их возьму? – охнул Мантейфель.
– Езжай на мебельный комбинат, там должны быть.
С мебельного комбината Мантейфель вернулся темнее тучи. Директор соглашался доски дать, но требовал заплатить наличными.
– Побойтесь Бога, – взмолился Мантейфель. – Откуда у нас наличные?!
Но сволочной директор стоял на своем, и расстроенный Мантейфель вернулся ни с чем. Ситуация осложнялась тем, что доски были нужны непременно сухие, в сырых ящиках экспонаты могли погибнуть.
Спасение пришло с неожиданной стороны, приняв облик заведующего складом местного рыбозавода.
– Берите у меня бочки из-под рыбы, – предложил он. – Только они того, с душком.
Бочки и впрямь издавали сильнейший запах, зато они были сухими и вполне герметичными. В них укладывали все подряд: «ювелирку», нумизматику, ткани, хрусталь, старинное оружие.
Не успели решить эту проблему, как возникла новая. Военные власти потребовали срочно замаскировать золотые купола Софии и Георгиевского собора Юрьева монастыря, служившие ориентирами для вражеской авиации. В противном случае пригрозили купола взорвать.
Когда Мантейфель собрал сотрудников и объявил им приказ военных, у многих сдали нервы. От безысходности и страха, в мыслях уже прощаясь с куполами, стали кричать друг на друга. Что делать, никто не знал, но потом родилась идея накрыть купол Софии серым чехлом из парусины. Сразу посыпались вопросы. Где взять ткань? Как набросить чехол на купол? А главное, кто его сошьет?
В наступившей тишине вдруг подала голос хранительница Софийского собора:
– Мы сошьем!
– Кто это мы? – недоверчиво спросил Мантейфель.
– Смотрительницы собора. Дело-то богоугодное, а мы люди верующие.
Через пару дней Тамара забежала в Софию посмотреть, как идет работа. В узкие окна собора проливался солнечный свет. Семь пожилых женщин в черных платьях сидели на каменном полу, держа в руках толстые шнуры и большие иглы, которыми они сшивали парусиновые полотнища. Руки у них были изранены, кровь капала на чехол вместе со слезами женщин. Но, глядя на их сосредоточенные лица, Тамара отчего-то внутренне успокоилась.
Когда чехол был готов, стали думать, как набросить его на купол. Строить леса было уже поздно, решили обойтись передвижными мостками. Боявшаяся высоты Тамара с замиранием сердца смотрела, как откомандированные в распоряжение музея красноармейцы карабкались на пятидесятиметровую высоту, таща за собой громадный чехол и мотки веревок.
Позолоченные купола Георгиевского собора Юрьева монастыря решили просто покрасить серой краской. К счастью, нашлись маляры, согласившиеся работать на головокружительной высоте.
Купола были спасены, теперь можно было выдохнуть. Но как изменился город! Он сам стал серым, как эти купола.
15 июля отправили в Киров вторую партию груза, и сразу стали собирать третью. По домам уже не расходились, работали день и ночь под завывания сирен и свист бомб. Мужчин осталось совсем мало, у пожилых женщин быстро кончались силы, основная нагрузка легла на плечи молодых сотрудниц. Складывали в ящики богослужебные книги в серебряных, вызолоченных, резных, литых, узорчатых окладах, украшенные драгоценными камнями и жемчугом. Поднять такой ящик и втащить на грузовик удавалось только вчетвером. Еще тяжелее были сейфы с особо ценными экспонатами.
Тамара к концу дня изматывалась так, что у нее темнело в глазах. Все это время бок о бок с ней работал Василий Пономарев. В армию его не призвали то ли по здоровью, то ли из-за судимости.
– Ты бы так не надрывалась, – как-то раз сказал он Тамаре, перехватывая у нее пудовое Евангелие. – Тебе еще детей рожать.
Помолчал и вдруг добавил:
– Жаль вот только, что не от меня.
И в эту минуту Тамара поняла, что этот замкнутый, мрачноватый человек, кажется, любит ее, и любит по-настоящему.
30 июля отправляли в Киров третью, самую большую партию, под которую музейщикам выделили два товарных вагона. Вместе с этой партией город покидала большая часть сотрудников, и Тамара была среди них вместе с больной матерью. Город непрерывно бомбили, воздушную тревогу в тот день объявляли 32 раза. Груженые машины отправили на вокзал уже темной ночью. Небо освещалось прожекторами. Время отправки никто не знал, поэтому многие не успели забрать даже личные вещи и не получили расчет.
Разместились в вагонах прямо на ящиках с экспонатами. Столяр Тичкин устроил в темном закуте вагона походную уборную, прорубив отверстие в полу. При свете карманных фонариков выдали продукты: хлеб и конфеты. Мужчинам раздали винтовки и по две обоймы патронов.
Уже перед самой отправкой устроили последнюю перекличку. Не было только Пономарева.
– Может, с ним что-то случилось? – предположила Тамара.
– Да что тут гадать, – проворчал вахтер Терентьев. – Остался ваш Пономарев фрицев поджидать.
– Что вы такое говорите! – ахнула Тамара. – Это ж наш товарищ!
– Тамбовский волк ему товарищ, – зло сплюнул вахтер. – Я его давно раскусил. Враг он! У меня на таких глаз наметанный.
Тронулись уже под утро. По пути эшелон дважды бомбили «юнкерсы», он подолгу застревал на перегруженных полустанках и только на пятые сутки прибыл в Киров. И никто из музейщиков тогда не мог и предположить, что снова они увидят родной Новгород только через три долгих и страшных года.
Начальник городской стройконторы Николай Тейс руководил погрузкой на баржи фабричного оборудования, когда его отыскал запыхавшийся посыльный:
– Николай Георгиевич, вас срочно вызывают на заседание «тройки».
«Тройка», как обычно, заседала в здании горисполкома. Во главе стола сидел заместитель председателя Ленинградского облисполкома Петр Павлович Еремеев.
– Немедленно займитесь эвакуацией колоколов! – повелительным тоном объявил он Тейсу.
– Эвакуацией чего? – переспросил Николай Георгиевич.
– Вы плохо слышите? Колоколов Софийской звонницы!
– Но понадобится мощный подъемный кран с большим вылетом стрелы. Такой техники у меня нет, – возразил Тейс.
– А вот это нас не касается, – отрезал Еремееев. – В случае неисполнения будете отвечать как за саботаж. Также поручаем вам принять меры по защите от бомбардировок памятника «Тысячелетие России». Все! Немедленно приступайте!
– …Фамилия странная, он что, немец? – спросил Еремеев, когда дверь за Тейсом закрылась.
– Предки из Германии. Мы его проверяли: наш человек! – доложил старший майор НКВД.
Покинув грозный кабинет, Тейс направился в кремль, размышляя по дороге над неожиданным заданием. С детства он помнил колокольный звон, по утрам будивший Новгород веселой перекличкой, возвещавшей о праздниках, звавшей прихожан на церковную службу. Мать рассказывала, как однажды заплуталась в лесу, но потом услышала далекий колокольный звон и нашла дорогу.
А потом колокола разом умолкли. В стране свирепствовала антирелигиозная кампания. В Новгороде колокола сотнями сбрасывали с колоколен, газеты пестрели обращениями трудящихся с требованием уничтожить «ненужные побрякушки, которые мешают людям трудиться и учиться». Пропал без вести знаменитый софийский звонарь Егорка, переливчатыми звонами которого заслушивался юный Сережа Рахманинов, живший у своей новгородской бабушки.
Так почему же теперь начальство требует спасать уцелевшие колокола, а вместе с ними памятник «Тысячелетие России», который еще недавно называли «памятником самодержавному гнету» и собирались отправить на переплавку, недоумевал Тейс. И сам себе ответил: все изменила война!
На высокой Софийской звоннице висели в пяти пролетах тринадцать колоколов, от совсем небольших до многотонных. По крутой и темной внутренней лестнице Николай Георгиевич взобрался наверх. Отсюда весь город был как на ладони. Вдалеке в голубом мареве искрилась и переливалась под жарким августовским солнцем безбрежная ширь громадного озера.
Но сейчас Тейсу было не до красот природы. С малыми колоколами он рассчитывал управиться с помощью талей, домкратов и лебедок. Но как спустить на землю эти многотонные махины? Если просто сбросить их с десятиметровой высоты нельзя, то они неминуемо разобьются.
Спасительную идею подсказала обыкновенная домашняя подушка, на которой он ночью ненадолго забылся тревожным сном. Наутро он собрал своих рабочих и объяснил задачу:
– Будем насыпать у основания звонницы толстую земляную подушку и на нее спускать колокола.
Землю брали из городских клумб. Таскали ее тачками, носилками, ведрами. Узнав, в чем дело, добровольно взялись помогать еще остававшиеся в городе женщины. Когда «подушка» была готова, освободили колокола от хомутов, которыми они были закреплены к балкам. Колокола, как на салазках, съезжали по смазанным солидолом бревнам, уходя в мягкую землю так глубоко, что на поверхности торчали только их «уши». Их вытаскивали лебедками, выкатывали через Тайничные водяные ворота на берег Волхова и грузили на баржу.
Перед тем как снимать самый большой «Праздничный» колокол, ударили в него последний раз, с трудом раскачав язык, весивший целую тонну. Далеко разнесся могучий бас великана, прощавшегося с родным городом.
За всем происходящим с волнением следил заместитель директора музея по хозяйственной части Александр Николаевич Семенов. К волнению за судьбу колоколов у него примешивались личные переживания. В ранней юности, поддавшись общим настроениям, он подписал обращение с требованием сдать новгородские колокола в переплавку на нужды мировой революции и до сих пор корил себя за это. Зато потом, став сотрудником музея, Семенов дал себе слово загладить эту свою вину.
Он облазил все новгородские колокольни, составив подробнейшую картотеку еще сохранившихся колоколов, а потом подписал обращение к самому председателю Совета народных комиссаров Рыкову с просьбой сохранить эти реликвии, несущие ценнейшие сведения о нашем историческом прошлом. Это было рискованно. Только что отгремело новгородское «музейное дело», и у Семенова были все шансы отправиться на Соловки вслед за своими коллегами.
К счастью, тогда все обошлось.
Но теперь многострадальные колокола снова оказались на краю гибели. Александр Николаевич с тревогой наблюдал за тем, как их встаскивали на баржу по наскоро сколоченному плотниками пандусу. Сюда же перенесли ящики с музейными экспонатами, картины и иконы больших размеров, а сверху уложили Корсунские и Магдебургские врата Софийского собора. Тяжело груженную баржу подцепил пароход «Механизатор», на палубе которого стоял молоденький капитан, почти мальчишка. Но держался он уверенно, команды подавал громким голосом.
Два больших колокола подтащили ко второй барже, один уже погрузили, другой лежал на ее краю. «Праздничный» колокол подкатили к воде, готовясь втаскивать его лебедками, установленными на соседней барже. Наблюдая за тем, как умело и сноровисто действуют рабочие, Семенов внутренне успокоился. Но оказалось, что самое страшное еще впереди.
Сначала послышался отдаленный гул моторов. Потом в потемневшем небе показалась огромная эскадрилья немецких бомбардировщиков с черными крестами на крыльях. Запоздало захлопали наши зенитки, заревела сирена воздушной тревоги. «Юнкерсы» выстроились каруселью, заходя на бомбометание. Послышался пронзительный свист падающих бомб, и Волхов словно вскипел. Высоко взметнулись и с шумом обрушились водяные столбы, поплыли щепки от разбитых барж и оглушенная рыба.
Рабочие спешно попрятались в заранее выкопанные щели. Семенов забрался в темное чрево огромного колокола, слыша, как стучат по нему комья земли и звонко бьют осколки. Из своего укрытия он наблюдал, как пароходик быстро улепетывает вниз по Волхову, таща за собой низко осевшую баржу.
Когда, отбомбившись, самолеты улетели, бледный от пережитого волнения Семенов выбрался наружу. Увиденное потрясло его. Бомбы попали в средний пролет Великого моста, и он просел до самой воды. Еще одна бомба угодила в ту баржу, которая стояла под погрузкой. Один из колоколов затонул полностью, второй скатился вниз, и из воды торчал только его край.
Это была катастрофа. Об эвакуации больших колоколов теперь нечего было и думать, и Тейс предложил спрятать их здесь же на берегу. Времени на размышления не было. Получив согласие Семенова, Тейс прыгнул в еще качавшуюся на волнах лодку и, налегая на весла, переплыл на Торговую сторону. Рысью добежал до здания горсовета и, не обращая внимания на протесты секретарши, ворвался в кабинет председателя.
Михаил Васильевич Юдин не сразу понял, что от него хочет Тейс. Он уже знал, что Новгород придется оставить, и теперь занимался комплектованием партизанских отрядов, обеспечением их оружием и продовольствием. До колоколов ли теперь? Но Тейс не отставал, и, поразмыслив, Юдин решительно объявил:
– Ладно, едем к Ворошилову.
Штаб наркома, командовавшего северо-западным направлением, располагался в подвале Антоньева монастыря. К самому Ворошилову их не пустили. Вышел хмурый адъютант в чине полковника. Терпеливо выслушав Юдина и Тейса, выделил им отделение саперов, а те быстро погрузили на «полуторку» тол, бикфордов шнур, взрыватели.
Прибыв на место, саперы бросили толовую шашку под торчащий над поверхностью реки колокол. Раздался глухой взрыв, колокол осел и скрылся под водой. Потом настал черед лежащего на берегу «Праздничного». Ахнул второй взрыв. Рядом с колоколом образовалась глубокая воронка, в которую тяжело сполз колокол-великан. Сверху его заровняли землей и закрыли дерном.
Убедившись в том, что колокола надежно спрятаны, Семенов отправился в Софийский собор, где сгрудились последние оставшиеся в городе сотрудницы музея. Но сначала надо было получить деньги для зарплаты сотрудникам. По набросанным доскам разрушенного моста он перебрался на Торговую сторону и предъявил чек перепуганной кассирше опустевшего госбанка. Сложив деньги в старенький дерматиновый портфель, отправился в обратный путь.
В Софийском соборе стояло облако пыли, валялись обломки кирпича и штукатурки, вдоль стен лежали на носилках раненые. Бомба попала в главный купол и, пробив его, разорвалась внутри. Пострадала фреска Вседержителя, который издревле считался покровителем Новгорода, и Семенова охватило дурное предчувствие.
Огромный позолоченный иконостас вывезти не удалось, и казалось, что лики святых смотрят на людей с немым укором. Пришлось оставить и Царское место, на котором сидел Иван Грозный в дни чудовищного погрома 1570 года.
Выдав сотрудникам последнюю зарплату, Семенов предложил им покинуть город. Уходили пешком, взяв с собой только документы и что-то из одежды. Перейдя по разбитому мосту на правый берег, попали под обстрел, миновав Синий мост, угодили под бомбежку. Но к счастью, все обошлось. Отсюда в последний раз долго смотрели на горевший Новгород, над которым пылало огромное, во весь западный горизонт, зарево…
А пароходик «Механизатор» с юным капитаном каким-то чудом успел ускользнуть из города, за полчаса до того как Волхов был перекрыт немцами. Впереди у него был долгий и опасный путь вместе с тяжело груженной баржей. Миновав шлюзы Волховской ГЭС, пароход угодил в шторм на Ладоге, потом долго крался вдоль берегов Онежского озера, держа курс на маленький городок Кириллов.
Бесценный груз сопровождали сотрудницы музея Ольга Покровская и Полина Кржижановская. Вдруг ударили холода. Впопыхах женщины не успели взять теплую одежду, выручили бушлаты, которыми с ними поделились матросы. Кормились вместе с командой в крохотном камбузе. Коротая время, рассказывали матросам разные истории, пели песни.
Старый пароход часто ломался. Были перебои с топливом. Кончились деньги, на которые покупали продукты в прибрежных деревнях. Когда на сорок пятый день пути впереди показался маленький старинный городок Кириллов, две измученные, голодные, натерпевшиеся страхов женщины заплакали от счастья. Здесь они останутся до зимы, а когда ударят морозы, перевезут коллекции на санях в Вологду и сдадут на хранение местному музею.
Магдебургские и Корсунские врата было решено отправить на хранение в казахстанский Кустанай. Ветхая баржа так и останется в Кириллове, а спасенные колокола вернутся в Новгород только через полвека…
С Борисом Филистинским Василий Пономарев познакомился ранней весной сорок первого года. Пароход «Всероссийский староста Михаил Калинин» (бывший «Иоанн Кронштадтский») ходко бежал по Волхову. Мимо проплывали заросшие ивняком берега, на старой ветле сидел, нахохлившись, орлан-белохвост. У фальшборта стоял мужчина средних лет, по лагерному бушлату в нем угадывался бывший заключенный.
– Давно откинулся? – негромко спросил Пономарев.
«Зэк» остро взглянул на него сквозь круглые стекла подвязанных ниткой очков.
– А вам какое дело? – неприязненно буркнул он.
– Я тоже сидел, – успокоил его Пономарев. – Соловецкий лагерь особого назначения. По какой статье чалился?
– Ухтпечлаг. Статья 58-я, пункт 10, контрреволюционная пропаганда, – ответил тот.
Разговорились. Борис Филистинский, так звали незнакомца, рассказал, что сам он ленинградец, но поскольку в Ленинград ему теперь въезд закрыт, выбрал местом жительства Новгород. Пока плыли, вспоминали лагерное житье-бытье, общих знакомых, сравнивали СЛОН и Ухтпечлаг. Прощаясь на пристани, договорились повидаться снова.
Во время второй встречи Филистинский показался Пономареву совсем другим человеком. Вместо лагерного «клифта» на нем ладно сидел легкий полотняный костюм. Крупный с горбинкой нос оседлали солидные очки в роговой оправе. Новый образ вчерашнего зэка довершили модные в те годы чаплинские усики.
Теперь Филистинский рассказывал о себе много и охотно. Родился он в Ставрополе, в семье офицера царской армии, погибшего в Первую мировую. С юных лет увлекался восточной философией. Окончил Ленинградский институт живых восточных языков, но поскольку философией сыт не будешь, пришлось устроиться экономистом в стройтрест. Ну а дальше все как по нотам: арест, суд, лагерь, поражение в правах. В Новгороде поселился у своей матери, зубного врача здешней психиатрической больницы.
Колмовская психбольница расположилась на городской окраине. Места тут живописные, да только тянется за ними многовековой шлейф людских скорбей и страданий. «Коломище» в переводе с древнерусского означает могильник, во времена пращуров здесь находились древние погребения. В ХIV веке могущественный новгородский боярин Юрий Онцифорович «поставил здесь церковь и монастырь устроил», но подлинный расцвет Колмовского монастыря пришелся на петровское время. Тогдашний новгородский митрополит Иов, владыка многомудрый и сострадательный, устроил здесь на свои доходы первый на Руси дом для незаконнорожденных сирот и сам занимался воспитанием своих, как он их называл, «найденышей». Побывавший здесь однажды царь Петр I приказал и в других городах «строить дома для зазорных младенцев, которых жены и девки рожают беззаконно, и стыда ради отметывают в разные места, отчего оные младенцы безгодно помирают, а иные матерями умертвляются, а потому объявить, чтобы младенцев не отметывали, а приносили бы к тем гошпиталям и клали в окно тайно».
Императрица Екатерина II своим указом упразднила Колмовский монастырь, повелев построить здесь больницу для умалишенных и тюремный замок, где останавливались этапы каторжан по пути в Сибирь. В колмовском «доме скорби» провела полтора года среди умалишенных таинственная Вера Молчальница, в которой некоторые современники видели удалившуюся от мира супругу Александра I Елизавету Алексеевну.
В 1865 году Колмовская психбольница перешла в ведение Новгородского земства и вскоре превратилась в одно из лучших лечебных заведений России этого профиля. Известный психиатр Синани лечил скорбных рассудком больных методом внушения без погружения в гипнотический сон. Упор также делался на трудотерапию. У больницы имелось собственное подсобное хозяйство, сад, оранжерея, пруды, огороды, скотный двор. Лечились здесь и люди известные, к примеру писатель-народник Глеб Успенский, страдавший раздвоением личности. Увы, несмотря на все усилия Синани, лечение так и не помогло.
С началом Первой мировой войны в Колмове разместился лазарет для раненых солдат и офицеров, многие из которых находились на грани помешательства от перенесенных ужасов и страданий. Готовили здесь медсестер для фронта. После революции в больнице прятался от большевиков бывший премьер-министр Временного правительства Керенский, а в советское время разместилась 1-я Ленинградская областная психиатрическая больница.
В домике врача-психиатра Андриевского по вечерам собиралась ссыльная питерская интеллигенция: философ Аскольдов, поэт и ученый-эллинист Ёгунов, художница Надежда Благовещенская, сестры Наталья и Татьяна Гиппиус. Сестры работали в местном музее реставраторами. Платили им, как бывшим «контрикам», сущие гроши, и, чтобы выжить, они лепили на продажу фигурки матрешек и гармонистов. Их знаменитая сестра поэтесса Зинаида Гиппиус, эмигрировавшая во Францию, звала сестер в Париж, но те предпочли остаться в России.
У всех за спиной были аресты, пересыльные тюрьмы, лагеря.
Василий Пономарев вскоре тоже сделался завсегдатаем «колмовских посиделок». Пили чай, иногда вино, читали свои произведения, беседовали на разные темы – от философских до сугубо бытовых. Засиживались обычно за полночь. Андриевский рассказывал о последних веяниях в психиатрии, Аскольдов пространно рассуждал на религиозно-философские темы, сестры Гиппиус вспоминали знаменитых поэтов-символистов, с которыми они тесно общались.
Надежда Благовещенская рассказывала, как в битком набитом «телячьем» вагоне вместе с ней ехали на Колыму монахини, проститутки, инженеры, воровки, артистки, колхозницы, работницы и лесбиянки. С юмором вспоминала своего следователя. Желая поразить своей образованностью, он употреблял сугубо интеллигентные выражения, вроде «после фактум» и «домкратов меч».
Душой компании вскоре сделался Борис Филистинский, оказавшийся истинным кладезем самых разнообразных познаний, будь то буддизм, классическая музыка или балет. Как в шутку говорила Лидия Андреевна, его мать: «Боря знает все, а если не знает, то выдумает».
Любимым предметом монологов Филистинского была поэзия Серебряного века. Мог часами наизусть читать стихи Гумилева, Блока, Андрея Белого, а также свои собственные стихотворения. Самозабвенно любил оперу, чтобы послушать «Ивана Сусанина» в Мариинке, однажды тайком съездил в Ленинград, рискуя схлопотать три года лагерей за нарушение паспортного режима.
Памятуя, что и у стен бывают «уши», разговоров о политике первое время старательно избегали, но начавшаяся война сразу затмила все прочие темы. В их тесной компании вскоре обозначилась трещина. Одни считали немцев врагами, другие надеялись, что они несут освобождение от большевистской тирании. Сам Василий Пономарев переживал мучительный раздрай. Ему тоже хотелось, чтобы немцы «дали чёсу» коммунистам, и все же болело сердце о родной земле.
Зато Филистинский сделал свой выбор сразу. Чем ближе придвигался фронт к Новгороду, тем злее становились его речи. Он горячо обличал «жидобольшевизм», восхищался военной мощью Германии, предсказывал скорый крах советского строя.
– После того как тонкая прослойка убежденных комсомольцев и коммунистов будет уничтожена, – говорил он, возбужденно сверкая очками, – Красная армия прекратит сопротивление и начнет массово сдаваться в плен. Уже сейчас на сторону Германии переходят многие тысячи бывших советских граждан. Моему отцу, который сражался с немцами в Первую мировую, такое не могло присниться и в страшном сне!
– Что касается нас, интеллигентов, – веско продолжал Филистинский, – то нам пока надо сидеть тихо, не рыпаться и ждать. Скоро придет наш час, и вот тогда мы заявим о себе в полный голос!
«Колмовские посиделки» закончились с первыми бомбежками. Стало уже не до разговоров. Заслышав сирену воздушной тревоги, люди прятались в подвалы. У больных начались психические обострения, им делали успокоительные уколы, давали элениум. В громадный больничный подвал прибывали люди из города, из Псковской и Ленинградской слободок. Располагались на полу, вперемежку с психическими больными, переведенными из верхних палат, тревожно прислушивались к тому, что творится наверху.
– Господи, Господи, Господи! – шептал кто-то в углу.
Городская «тройка» долго не могла решить, что делать с психиатрической больницей. Сначала собирались эвакуировать, но потом от идеи пришлось отказаться из-за острой нехватки транспорта. Да и как эвакуировать семьсот пациентов, многие из которых из-за бомбежек впали в состояние буйного помешательства! Вместе с больными в городе осталась большая часть медперсонала. Осталась и врач Ольга Передольская, приходившаяся Василию Пономареву близкой родственницей. Сам же он все никак не мог принять окончательное решение.
…В тот день он стоял на берегу Волхова. Город скрывался из глаз в сплошном черно-желтом дыму. Горел лесопильный завод, огненные шапки перелетали на пристань. Над Антониевым монастырем кружили бомбардировщики, где-то размеренно и спокойно била артиллерия: выстрел – тишина и разрыв. Выстрел – тишина и разрыв.
Терялись в дыму высокие мрачные корпуса Колмовской больницы. Из окон с двойными решетками не смолкая неслись плач, крики, хохот. В угловом окне кто-то из больных, усевшись на подоконник в одном белье, громко пел высоким, дребезжащим голосом:
А город горел. Вся половина неба была залита сплошным пламенем. И в кровавом отблеске пожара белая фигура сумасшедшего певца, прильнувшего к решетке, казалась Василию Пономареву грозным символом погибающей навсегда России.
Мимо плыла последняя баржа, а на ней женщины с детьми. Внезапно началась бомбежка. От прямого попадания баржа затонула как раз напротив больницы. Выплыли немногие. Пономареву запомнилась молодая красивая женщина. Осколком ей выбило глаз, но она спасла не умевшего плавать сына-подростка.
Глядя на эту отважную женщину с окровавленным лицом, Пономарев окончательно решил остаться. Над его любимым городом и его великими памятниками нависла грозная опасность. Оставить его сейчас – это как врачу оставить больного, а матери – своего ребенка…
Внезапность и мощь ударов Германии, стратегические ошибки советского военно-политического руководства привели к тому, что уже через три недели после начала войны страна оказалась на грани катастрофы. Силы вермахта оккупировали огромные территории и рвались к Ленинграду.
Немцы попытались взять город с ходу, но натолкнулись на хорошо укрепленный Лужский рубеж. Тогда командование вермахта внесло изменения в свои стратегические планы, сосредоточившись на новгородском направлении, где наступала группа войск «Шимск», состоявшая из двух армейских корпусов и вспомогательной дивизии. Начальник немецкого Генштаба генерал Гальдер записал в своем рабочем дневнике: «На очередном заседании у фюрера было решено не дробить силы, а сосредоточить их для нанесения главного удара через Новгород».
Ударной немецкой группировке противостояли войска Северо-Западного фронта, однако спешно созданный фронт не смог противостоять массированным ударам противника, превосходящего по численности, вооружению и боевому опыту. Взломав оборону на слабых участках, вермахт тотчас вводил туда дополнительные силы, отрезая и окружая отступавшие в беспорядке наши войска.
Командующий фронтом генерал-полковник Федор Кузнецов уже через десять дней после вступления в должность был отстранен за безволие и неумелое управление войсками. Начальника штаба фронта генерал-лейтенанта Кленова и командующего ВВС генерал-майора авиации Ионова по приговору военного трибунала расстреляли перед строем. Новым командующим фронтом был назначен генерал-лейтенант Петр Собенников.
Тем временем набравшая обороты грозная машина вермахта продолжала подминать под себя обескровленные части Северо-Западного фронта. В воздухе господствовала вражеская авиация. 14 июля немцы заняли небольшой городок Сольцы. Отсюда открывалась прямая дорога на Новгород.
56-й механизированный корпус Манштейна продвигался со скоростью до 80 километров в сутки, оставив неприкрытыми фланги. Этим воспользовался штаб Северо-Западного фронта, который возглавил генерал Николай Ватутин. В основу плана контрудара легла добытая нашей разведкой секретная немецкая карта, на которой было обозначено положение всех шести танковых дивизий генерал-полковника Гепнера. Были срочно сформированы две группы войск, которые должны были отрезать и окружить немецкую группировку, прорвавшуюся к реке Мшага.
14 июля в воздух поднялись 235 самолетов, затем перешла в наступление 11-я армия генерал-лейтенанта Морозова. Ночная атака советских танков сопровождалась применением огнеметных машин. Летняя ночь внезапно озарилась ослепительными струями горящей огнесмеси. Немцы в панике бежали, оставив важные оперативные документы, в числе которых были инструкции по использованию химических снарядов и тактике применения отравляющих веществ. Это дало повод СССР обвинить Германию в нарушении конвенции по запрещению химического оружия.
Экипаж старшего лейтенанта Владимира Платицына вступил в бой с 12-ю вражескими танками. За шесть часов танкисты подожгли 10 машин, а остальные заставили повернуть назад.
15 июля наши войска отбили Сольцы. 8-я танковая дивизия стала первым соединением вермахта, попавшим в окружение. Это был удар и по личному престижу генерала Манштейна, имевшего репутацию неформального лидера немецкого генералитета. Командование вермахта срочно наладило воздушный мост для снабжения окруженной дивизии и перебросило ей на выручку дивизию СС «Мертвая голова». Только после ожесточенных боев большая часть 56-го мехкорпуса смогла вырваться из окружения.
Контрудар под Сольцами, отбросивший немцев на сорок километров, стал одной из редких успешных летних операций сорок первого года. Вермахт понес большие потери в технике и вооружении, а счет убитых и раненых шел на тысячи. Наступление немецкой армии на Ленинград было приостановлено на целый месяц, что позволило советскому командованию выиграть время для подготовки города к длительной обороне.
После поражения под Сольцами немецкое командование приостановило дальнейшее наступление на Новгород, сосредоточившись на восточном направлении. 19 июля немцы захватили крупную железнодорожную станцию Дно. Понимая последствия потери такого важного транспортного узла, Ставка приказала командованию Северо-Западного фронта отбить станцию любой ценой. Однако приказ остался невыполненным из-за царившей в те дни в войсках фронта неразберихи.
Зато в немецком Генштабе царила эйфория. Там беспокоились о том, что передвижные публичные дома не поспевают за стремительно наступающими войсками, что могло отразиться на боевом духе солдат и офицеров.
Строгие меры воздействия помогли командованию Северо-Западного фронта восстановить управление войсками, но не смогли остановить продвижение противника к Старой Руссе. Здесь проходила Октябрьская железная дорога, соединявшая Москву и Ленинград.
В конце июля к Старой Руссе подошли части 16-й полевой армии вермахта под командованием генерала Эрнста Буша. Эта армия отличилась в польской кампании, брала Краков и Париж и считалась одним из самых боеспособных соединений вермахта. И хотя ей противостояли почти необстрелянные части Красной армии с неопытным командным составом, они оказали наступающим ожесточенное сопротивление. Город непрерывно бомбили самолеты люфтваффе, залпами били минометы, танки и артиллерийские орудия. Жители спасались, как могли, родители теряли своих детей, крики, плач, стоны раненых, настоящий ад…
7 августа после пятидневной осады город пал. Захватив Старую Руссу, группа войск «Шимск» сразу перешла в наступление на новгородском направлении. Оборона 48-й армии была прорвана в первый же день. 12 августа в расширяющийся прорыв были введены 96-я и 126-я дивизии вермахта. Бомбардировщики «Штука» заходили на бомбометание в глубоком пике, из которого выходили на высоте 50 метров, сбрасывая бомбы на блиндажи, орудийные позиции и пулеметные точки. Потом заговорили двести артиллерийских орудий.
Наши войска ожесточенно оборонялись, бои шли за каждый метр, но тут нападавшим неожиданно повезло, причем дважды. Сначала на теле убитого советского майора немцы нашли карту дислокации советской 48-й армии на реке Веронда с обозначением всех опорных пунктов, орудийных окопов и пулеметных точек. А потом на сторону неприятеля перешел офицер-сапер из штаба 128-й стрелковой дивизии, финн по национальности. Предатель повел немцев в ближний лесок, где под валуном лежал спрятанный им брезентовый мешок. В нем оказались планы укреплений Новгорода и минных полей вокруг него. Начальник немецкого оперативного отдела едва не пустился в пляс от радости! С такими планами в руках можно было прорвать русские позиции в самых уязвимых местах и выйти на городские окраины без больших потерь.
Новгород оборонял 12-й механизированный корпус под командованием генерала Ивана Терентьевича Коровникова, заменившего убитого генерала Шестопалова. Корпусом он был только по названию, на 30 июля в нем насчитывалось только 45 танков и бронемашин. Потеряв технику в Прибалтике, корпус находился здесь на переформировании. Кроме него в боях за город участвовали 128-я стрелковая дивизия и 1-я горнострелковая бригада, позднее подтянулись 3-я танковая и 305-я стрелковая дивизии, а также кавалерийский полк. Все это были измотанные соединения, потерявшие большую часть личного состава и техники. Противник имел многократный перевес по численности войск и тяжелому вооружению, в небе полностью господствовала авиация противника.
Коровников со стороны мог показаться простоватым, но это впечатление было обманчивым. Оказываясь в самых критических, порой катастрофических ситуациях, он никогда не терял самообладания, сохраняя способность управлять людьми. Времени для организации обороны у Коровникова было в обрез. Ее первый рубеж проходил в 3–4 километрах от Новгорода, второй – по его западной окраине. Все улицы были перекрыты баррикадами из мешков с песком и каменными кладками с бойницами. Окна угловых домов использовались под пулеметные точки. Танкам был оставлен свободный проход между улицами Легощей и Чудинцевой.
На направление главного удара по линии Григорово – Новая Мельница – Псковская Слобода – Юрьево Коровников поставил 28-ю танковую дивизию полковника Черняховского. Дивизия находилась во фронтовом резерве, ожидая поступления боевой техники и попутно занимаясь противодесантной обороной побережья Ильменя. В ее составе оставалось 1500 человек, вооруженных легким стрелковым оружием и снятыми с подбитых танков пулеметами.
Сын украинского батрака, бывший беспризорник Иван Данилович Черняховский со временем превратится в одного из самых блестящих молодых полководцев Великой Отечественной войны. Но уже здесь, под Новгородом, проявились его лучшие качества: личная отвага в сочетании с холодным расчетом, жесткая требовательность к подчиненным с заботой о солдате. Статный красавец, настоящий богатырь, Черняховский всем своим видом внушал бойцам уверенность и желание отличиться.
Каждый час оставшегося до начала боев времени Черняховский использовал для того, чтобы учить своих людей воевать по-пехотному. Бывшим танкистам надо было научиться использовать рельеф местности, быстро окапываться, менять позицию, метко стрелять и ходить в рукопашную.
14 августа во второй половине дня показались передовые части вермахта. Немцы с ходу взяли пригородный поселок Новая Мельница, выбив оттуда не успевшую оборудовать позиции горнострелковую бригаду. Оголившийся фланг 55-го полка тут же попал под удар и был смят противником.
Но на главном направлении отважно бились одетые в черные комбинезоны танкисты Черняховского, которых немцы успели прозвать «проклятой черной пехотой». В первый день боев они отразили 13 вражеских атак, подбив несколько танков противника, но и сами понесли большие потери.
На северном фланге оборону держала 128-я стрелковая дивизия. Ее штаб располагался в пригородном поселке Сырково. Внезапно начался авианалет, а затем последовала атака противника. В завязавшейся рукопашной схватке погибли все офицеры штаба и был тяжело ранен комдив Комаров. Управление дивизии оказалось дезорганизовано, часть подразделений отошли в сторону города, другие были оттеснены в сторону Ленинградского шоссе.
15 августа бои продолжались с еще большим ожесточением.
Накануне на наблюдательный пункт Черняховского прибыл начальник штаба Северо-Западного фронта генерал Ватутин. Вместе с ним пришла помощь – такие же «пешие» танкисты 3-й дивизии под командованием полковника Андреева и 7 танков – два тяжелых «КВ» и пять легких БТ-7. Ватутин рассказал о начавшемся контрнаступлении в районе Старой Руссы и просил держаться до последнего. В тот же день штаб фронта покинул Новгород и переместился в валдайскую деревню Долгие Бороды.
Особенно ожесточенные бои развернулись в районе Псковской слободы. После трехчасового авианалета разгоряченные шнапсом немцы с развернутыми знаменами и засученными рукавами пошли в «психическую атаку». Черняховцы подпустили их на сто метров, а затем открыли ураганный огонь из танковых пулеметов. Ошеломленные нападавшие бросились бежать, оставляя убитых и раненых.
Поняв, что на психику защитников города давить бесполезно, гитлеровское командование снова вызвало авиацию. Пикирующие бомбардировщики «Штукас» с оглушительным воем на бреющем полете снова и снова заходили на бомбометание.
В качестве последнего аргумента Черняховский бросил в бой свой танковый резерв. Танки ворвались в боевые порядки немцев и остановили очередную атаку, вслед за ними устремилась пехота. Но к вечеру гитлеровцы подтянули две свежие дивизии и стали просачиваться по разрушенным улицам к берегу Волхова и кремлю, расстреливая баррикады и пулеметные гнезда защитников города самоходными штурмовыми орудиями.
Силы защитников города таяли на глазах. Боеприпасы были на исходе, бои шли уже на городских улицах. В контратаки ходили штабисты, политработники, связисты. Чтобы сберечь уцелевших бойцов, Черняховский отдал приказ отходить на правый берег Волхова. Переправлялись уже ночью, кто вплавь, кто на подручных средствах. Отход прикрывали пулеметчики братья Петр и Максим Ковриги, занявшие позицию в Евфимьевской башне.
16 августа в 6 утра в кремль вступила 1-я рота 424-го полка обер-лейтенанта Рихтера. Под фотокамеры заранее вызванных корреспондентов на одной из башен было поднято фашистское знамя. И все же бой за кремль продолжался до самого вечера. Бойцы разведывательного батальона капитана Котова закрепились на Владычном дворе, уничтожив до роты противника.
17 августа бои продолжались на Торговой стороне. Группа бойцов 56-го танкового полка заняла оборону в Доме Красной армии – бывшем Путевом дворце Екатерины II. Очаги сопротивления оставались в других районах города. Группа из 32 бойцов 5-го танкового полка еще 10 дней оборонялась в подвале особняка на перекрестке улиц Пролетарская и Лукина. И только когда в отряде остались одни тяжелораненые бойцы, гитлеровцы смогли взорвать дом, погребя под завалом его защитников.
Столкнувшись с ожесточенным сопротивлением на городских улицах, нападающие предприняли обходный маневр. Они переправились через Волхов в районе Колмова, захватили Хутынский монастырь и Деревяницы, рассеяли части 128-й стрелковой дивизии и отряды городского ополчения и вошли в город с севера. Возникла реальная угроза окружения, Коровникову стало ясно, что Новгород придется оставить.
В ночь на 19 августа наши войска взорвали мост через Волхов и с боями стали отходить к Малому Волховцу. Солнце с безоблачного неба нещадно палило землю, с запада дул сухой и горячий ветер, во рту сохло, томила жажда. Немецкие самолеты ходили буквально по головам, бомбя и расстреливая из пулеметов прижатых к реке красноармейцев. Здесь же скопились сотни мирных жителей, не успевших покинуть город.
Спасение пришло, откуда не ждали. Небо вдруг заволокли черные грозовые тучи, грянули грозовые разряды, хлынул ливневый дождь. Бомбардировки и артобстрелы прекратились. Ливневый дождь шел весь вечер и всю ночь. Под его прикрытием военным удалось наладить переправу через Малый Волховец на плотах и подручных средствах. В первую очередь переправляли раненых и женщин с детьми. Умевшие плавать пускались вплавь, держа над головой оружие.
Переправа длилась всю ночь. Утром танкисты Черняховского заняли оборонительный рубеж по правую сторону Малого Волховца, отражая попытки немцев переправиться через реку.
Сталин понимал стратегическое и политическое значение потери Новгорода и приказал отбить город любой ценой. Исполняя директиву Верховного, командование Северо-Западного фронта 19 августа отдало распоряжение о переходе в наступление с целью освобождения Новгорода. Сил для наступления было явно недостаточно, и сроки пришлось сдвинуть на несколько дней. За это время 28-ю дивизию пополнили за счет 23-й танковой дивизии, 5-го мотоциклетного полка, 125-го танкового полка, 50-го инженерного батальона и двух взводов станковых пулеметов. Теперь дивизия насчитывала 2169 человек.
22 августа поступила директива командующего Северо-Западным направлением Ворошилова. Группе Коровникова было приказано в ночь с 23 на 24 августа быть готовым к форсированию рек Малый Волховец и Волхов и к исходу 25 августа овладеть Новгородом, уничтожив подразделения противника на его восточном берегу. Действия армии должны были поддержать ВВС фронта.
23 августа в два часа ночи после артиллерийской подготовки 305-я дивизия и 1-й батальон 1000-го стрелкового полка форсировали Волхов у деревни Слутка. Переправа осуществлялась под сильным огнем, на вражеский берег добрались только отдельные группы солдат общей численностью до взвода. Остальные части полка из-за сильного артиллерийского, минометного и пулеметного обстрела переправиться не смогли. Полк перешел к обороне.
На участке 28-й танковой дивизии наступление также не удалось. В 15:30 две роты 125-го полка форсировали Малый Волховец и вышли на восточный берег р. Левошня, но, встреченные сильным огнем от Кириллова монастыря, залегли и дальнейшего продвижения не имели. 5-й танковый полк 3-й танковой дивизии вышел на восточный берег Волхова и тоже перешел к обороне.
На западный берег реки смог переправиться 56-й танковый полк. Продвижение шло медленно – артиллерия сильно обстреливала атакующих, а пулеметы из Кириллова монастыря прижимали к земле. На открытой болотистой местности, где не было никаких укрытий, танкисты начали нести потери от огня с Тихвинского и Рождественского кладбищ, Синего моста и Кириллова монастыря. Сосед справа – 55-й танковый полк – сразу же после начала наступления был прижат огнем с Кириллова монастыря к земле и даже не сумел форсировать приток Малого Волховца – Правошню.
Авиация немцев нещадно бомбила наступающие подразделения и ближние тылы. Самолеты шли в три эшелона, сильно пострадал штаб 3-й танковой дивизии. После авиации в действие вступила артиллерия противника.
В ночь на 24 августа немцы силами до двух рот переправились через Волхов в районе Дубровки. Черняховский отдал приказ: «…28-й танковой дивизии ликвидировать прорыв противника, ночной атакой захватить Кириллов монастырь и к исходу 25.8.41 г. овладеть восточной частью Новгорода с выходом на реку Волхов…» Исполняя этот приказ, стрелковая рота 125-го танкового полка сумела прорваться к монастырю. После гибели командира роту возглавил младший политрук Александр Панкратов.
«…Панкратов вырвался вперед на пулемет, бросил гранату и ранил пулеметчика. Пулемет на время замолчал. Затем снова открыл огонь. Политрук Панкратов с возгласом „Вперед!“ вторично бросился на пулемет и своим телом закрыл губительный огонь противника». Это был первый такой подвиг в Великой Отечественной войне, за который Александр Панкратов был посмертно удостоен звания Герой Советского Союза.
Хотя бои продолжались и на следующий день, стало ясно, что наступление выдохлось. Немецкое командование начало собирать силы для ликвидации наших войск, вклинившихся на западный берег Волхова. 26 августа 305-я дивизия вернулась на восточный берег Малого Волховца. Не успевший отступить 2-й батальон 1000-го стрелкового полка был полностью уничтожен.
Директивой командующего Северо-Западным фронтом от 27 августа 1941 года наступление было прекращено, и оперативная группа получила приказ, удерживая занимаемые рубежи, не допустить переправы противника через Волхов и Малый Волховец. Ожесточенные бои на некоторое время прекратились.
«Дорогие Тасенок, Нилюся, Алюся! Только что закончился бой, получил сразу два ваших письма, зажег свечку и решил, сидя на планшетке, ответить. Тасик! Если бы увидела меня сейчас, не узнала бы – похудел на 17 кг. Ни один пояс не подходит, все велики, даже браслет от часов сползает с руки. Мечтаю побриться и за 14 дней помыться. Борода 60-летнего деда, уже давно свыкся с ней. Но это все не мешает мне командовать с такой же страстью, как всегда. Единственная мысль – как можно лучше и крепче бить гадов, мародеров, убийц, ворвавшихся на нашу советскую землю…»
Немецкая пропаганда триумфально раструбила новость о падении Новгорода: «Германский радиофон сообщает ряд интересных подробностей о занятии Новгорода, этого исторического русского города, основанного еще Рюриком. Древний Великий Новгород, который не был взят татарами, теперь оказался в руках германской армии. Проходившие германские части шумными возгласами приветствовали свой гордо развевающийся флаг».
Действительно, за всю свою многовековую историю Великий Новгород был только раз оккупирован шведами в начале семнадцатого века и то в результате вероломного нарушения союзнического договора. И вот теперь древнейший город с огромным историческим именем, колыбель русской государственности, оказался под немецким сапогом.
Никто не мог тогда предположить, что фронт простоит здесь больше двух лет. Все это время наши солдаты и офицеры видели в бинокли и артиллерийские прицелы оккупированный Новгород, по улицам которого по-хозяйски разгуливали оккупанты. И в этом заключалась горькая правда. Но правдой было и то, что с этого рубежа фронт уже не сдвинулся ни на пядь. Здесь, под стенами Новгорода, наше отступление на этом направлении прекратилось. Это означало, что пружина сопротивления достигла последнего упора. Рано или поздно она должна была распрямиться…
…Майор Вайзе, только что назначенный военным комендантом Новгорода, придирчиво разглядывал стоящего перед ним Бориса Филистинского. Коменданта смущал его крупный висячий нос с горбинкой. Разговор шел на немецком языке.
–Sie sind Jde? (Вы еврей?–
– О нет! Я русский! – поспешно возразил Филистинский. – Мой отец был офицером царской армии, а среди них не было евреев.
На самом деле евреи-выкресты служили в русской армии еще с николаевских времен, и некоторые дослуживались до офицерских чинов, как это было с отцом Филистинского, но комендант, кажется, поверил.
– Почему вы хотите нам помогать? – задал он новый вопрос.
– У меня старые счеты с жидобольшевизмом. Меня арестовывали шесть раз, и я отбывал наказание в сталинских лагерях.
Коменданту ответ понравился. Он получил приказ создать в оккупированном городе гражданскую администрацию и рассчитывал опереться на пострадавших от советской власти местных жителей.
– Вы можете рекомендовать надежных людей, которые готовы с нами сотрудничать?
– Так точно! – по-военному ответил Филистинский.
– Приводите их ко мне. Мы для всех найдем хорошую работу.
…Город хранил следы недавних боев. Всюду воронки от бомб и снарядов, груды обломков, брошенные беженцами вещи, баррикады из мешков с песком, противотанковые «ежи». Разрушенные дома зияли пустыми проемами окон и дверей, кое-где еще дымились головешки пожарищ.
Золотой купол Софии зиял пробитой немецкой бомбой черной дырой, крест с голубем наклонился, и казалось, что железная птица хочет кого-то клюнуть. Возле памятника «Тысячелетие России» толпились немецкие солдаты. Белобрысый ефрейтор, царапая подкованными сапогами гранитный постамент, взобрался на горельеф, заняв место среди русских полководцев. Выдумщика наградили дружным гоготом, вслед за ним и другие солдаты стали забираться на монумент, чтобы сфотографироваться на память.
На площади 9-го Января Филистинский увидел сброшенную с постамента статую Ленина. Это был один из первых в Советском Союзе памятников вождю, сооруженный еще в 1926 году. Говорили, что его проект утверждал лично Луначарский, а спиралевидный постамент из черного шведского гранита создал знаменитый советский архитектор-конструктивист Осипов, изобразив на нем по способу египетских барельефов три этапа революционной борьбы.
Кто-то из немцев уже успел размалевать статую белой краской, украсив вождя мирового пролетариата кайзеровскими усами, эполетами и скабрезными надписями. Это зрелище заставило Филистинского призадуматься. Как же так? Церковные колокола коммунисты увезли, а статую своего главного идола оставили врагу на поругание! Забыли в суматохе или за этим кроется что-то другое? А что, если там, в Москве, с началом войны решили разом поменять государственную идеологию, и теперь место Маркса и Ленина займут Александр Невский, Суворов и Кутузов? Очень даже может быть, ведь ума и изворотливости Сталину не занимать. Сообразил, что за мировую революцию русские люди умирать не захотят, зато умирать за Россию им не впервой!
По Ленинградской улице сплошным потоком двигались грузовики с солдатами, полевые кухни, мотоциклисты с бляхами на груди, велосипедисты с заброшенными за спину карабинами, санитарные повозки, влекомые лошадьми с куцыми, обрезанными по самую сурепицу хвостами. Сидевший на одной из повозок унтер-офицер с перевязанной головой наигрывал на губной гармошке «Милого Августина».
В Новгород входили новые хозяева…
В тот же день, собрав завсегдатаев «колмовских посиделок», Филистинский рассказал им о своем визите к немецкому коменданту и о его приглашении к сотрудничеству. Андриевский, Алексеев-Аскольдов, Ёгунов и Морозов сразу выразили полную готовность. Пономарев заколебался, но после того как Филистинский заверил его, что немцы настроены охранять исторические памятники, согласился и он.
И только сестры Наталья и Татьяна Гиппиусы объявили, что не желают иметь никаких общих дел с оккупантами.
– А вот ваша сестрица Зинаида думает иначе, – язвительно возразил Филистинский. – Недавно супруг ее Дмитрий Мережковский на немецком радио выступил. Назвал нападение Германии на Россию подвигом и святым крестовым походом. Это как?
– Жена за мужа не отвечает! – отрезала Наталья. – Зиночка вашего Гитлера всегда терпеть не могла. Называла его идиотом с мышью под носом!
– Однако же Гитлер ей милее Сталина и большевиков, – усмехнулся Филистинский. – Напомнить вам стихи, которые она посвятила Октябрьской революции?
И, не дожидаясь ответа, с чувством продекламировал:
Короче, разругались в пух и прах, и с тех пор Ната и Тата на «колмовских посиделках» больше уже не появлялись.
На следующий день представителей местной интеллигенции принял немецкий комендант. Поблагодарив их за готовность к сотрудничеству, майор Вайзе обрисовал ситуацию в городе. Ввиду непосредственной близости к линии фронта правобережная Торговая сторона переходит в прямое управление военной администрации, все гражданское население будет отсюда выселено на левый берег реки или в близлежащие села. На левобережной Софийской стороне создается гражданская городская управа во главе с бургомистром, назначаемым немецким командованием.
– Должность бургомистра должен занять местный житель, – продолжал комендант. – Как мне доложили, из всех присутствующих таковым является только господин Пономарев. Он и станет первым бургомистром древнего Новгорода, освобожденного доблестными войсками рейха от большевистской тирании. Давайте поздравим его и пожелаем плодотворной работы на благо новой России!
Все захлопали. Ошеломленный свалившейся на него должностью, Василий Пономарев пытался было отказаться, ссылаясь на свою некомпетентность в вопросах городского управления, но его не стали слушать, обещая всячески помогать и поддерживать.
Зато Филистинский едва скрывал свое разочарование. Он был почти стопроцентно уверен в том, что пост бургомистра достанется именно ему. Ведь это он первым предложил немцам сотрудничество, это он собрал единомышленников и проделал всю подготовительную работу. И, в конце концов, какая разница, кто где родился?
Мелькнула тревожная мысль: а что, если настоящая причина кроется в его семитской внешности? Филистинскому уже не раз приходилось слышать от немцев насмешливые оклики: «Юде! Юде!» Не станешь же доказывать каждому, что его мать чистокровная русская, а у евреев национальность, как известно, считается по матери. И как втолковать этим самодовольным тевтонам, что о людях надо судить по их способностям, а не по форме носа?! В конце концов, он готов в качестве последнего аргумента предъявить свой необрезанный член!
Выборы городской управы стали пустой формальностью. Рассмотрев анкеты претендентов, комендант сам выбрал шестерых, наиболее пострадавших от советской власти. Разместилась управа в бывшем клубе железнодорожников имени Ленина. До войны здесь крутили кино и выступали с концертами приезжие артисты.
Новоиспеченному бургомистру достался кабинет директора клуба, залепленный афишами фильмов и концертов. Одна из афиш приглашала новгородцев на творческую встречу со знаменитым писателем Михаилом Зощенко. Пономарев помнил эту встречу. Зал был набит до отказа, но зрителей ждало разочарование. Вместо своих уморительных рассказов Зощенко читал главы из своей новой философской книги «Ключи счастья». Книга показалась зрителям скучной и заумной, поднялся шум. Зощенко печально улыбнулся, закрыл книгу и наизусть прочитал встреченную дружным хохотом «Аристократку».
…От ежедневных забот кружилась голова. Каждое утро теперь начиналось с оперативного совещания у военного коменданта, на котором бургомистр должен был докладывать о состоянии текущих дел, а также о настроениях среди населения. С первых же дней вся работа управы была взята под жесткий контроль немецкой военной администрации. Всем сотрудникам выдали удостоверения и обозначили требования: исполнительность, повиновение, сохранение служебной тайны.
Низшее звено русской администрации представляли коменданты улиц и домов, собиравшие квартплату, следившие за санитарным состоянием территорий, а также информировавшие немецкие власти о появлении посторонних и подозрительных лиц, прежде всего коммунистов и евреев, которых следовало немедленно задерживать и передавать в комендатуру.
За свою работу сотрудники получали денежное вознаграждение и продовольственные пайки. Посторонние занятия и получение каких-либо даров и подношений строго воспрещалось. Главная задача – обеспечение немецких войск всем необходимым. В их распоряжение передавались больницы, жилые дома, транспорт, топливо, сено для лошадей.
Из 48 тысяч довоенных жителей в Новгороде осталось менее трех тысяч. Одни не хотели бросить имущество и своих немощных стариков, другие полагали, что жить можно будет и при немцах. Были и те, кто хотел поживиться чужим добром, оставленным беженцами. И теперь все они стали возвращаться в полуразрушенный город, неся с собой груз своих невзгод и житейских забот.
Город понемногу оживал. В уличных колонках появилась вода. Немецкие саперы восстановили мост через Волхов и частично наладили электроснабжение. Как-то сами собой возникли рынки и вещевые барахолки. В ходу по-прежнему были советские деньги. На купюре в 3 рубля были изображены два красноармейца, на пяти рублях – советский летчик, а червонцы украшал портрет Ленина.
Появилась биржа труда, где должны были отмечаться трудоспособные граждане. Все рабочие и служащие облагались подоходным налогом в размере от 6 до 10 процентов от заработной платы. Торговцы, ремесленники, предприниматели должны были вносить «промысловый» налог, а также арендную плату за использование помещений и коммунальные услуги. Важнейшие продукты распределялись по карточкам, которые одновременно служили средством контроля за населением и понуждали к сотрудничеству с властями.
Открылась даже четырехклассная начальная школа, которую по приказу немецких властей должны были посещать все дети в возрасте от 8 до 12 лет. Основная задача – воспитание послушания и дисциплины. Вместо портретов Сталина в классах теперь висели портреты Гитлера, в курсе преподавания появился Закон Божий, зато исчезла история. Учились по советским учебникам, поскольку других не было, «ненужные места» заставляли заклеивать бумагой.
Действовал комендантский час, пропуск для круглосуточного хождения мог выдать только военный комендант. Все жители получали удостоверения личности на русском и немецком языках с фотографией, печатью бургомистра, а также с описанием внешних данных владельца (телосложение, рост, цвет волос, глаз, особые приметы). На удостоверениях лиц, прибывших в населенный пункт после начала войны, ставилась литера «Ч» (чужой).
Городскую полицию возглавил Николай Расторгуев, бывший до революции питерским полицмейстером. Полицаям выдали черную форму, белые нарукавные повязки и дубинки, винтовки обещали дать позднее. В помощь полиции Расторгуев организовал добровольные народные дружины по советскому образцу.
Дел у полиции хватало. Оживились сосланные из Ленинграда на 101-й километр уголовники, проститутки, тунеядцы и обычные дворовые хулиганы. С ними не церемонились. Камеру предварительного заключения сначала оборудовали в подвале городской управы, но поскольку оттуда неслись вопли избиваемых задержанных и брань полицейских, пришлось перенести ее в другое место.
Борис Филистинский возглавил политическую полицию. «Русское гестапо», как он сам ее окрестил, должно было следить за настроениями горожан, выявлять опасный элемент, вылавливать коммунистов и евреев. Вскоре на стенах домов появились объявления: «Кто своим сообщением поможет поймать или уничтожить членов любой банды, бродяг, саботажников или пленных беглецов, получит либо 1000 рублей вознаграждения, либо право первенства в получении продовольственных продуктов, либо право на надел его землей или увеличение его приусадебного участка».
Особая плата в виде двух килограммов сахара полагалась за каждого выданного еврея. Впрочем, евреев в городе почти не осталось. Напуганные слухами о массовых расправах в оккупированных городах, они эвакуировались из Новгорода в числе первых. Рассказывали, что в Старой Руссе всех евреев расстреляли, трупы побросали в ров и забросали землей, которая потом еще долго шевелилась. Еще рассказывали, что бывших советских работников немцам выдал городской фотограф, который снимал их на документы. Коммунистов и комсомольцев немцы повесили на улицах, а фотографа назначили бургомистром Старой Руссы.
Прослушивание советского радио тоже грозило суровыми карами. По единственному городскому громкоговорителю звучали объявления оккупационных властей и бравурные марши. В клубе крутили немецкие фильмы с актрисой Марикой Рокк, предварявшиеся киножурналами «Дойчевохеншау» в русском переводе, демонстрирующими бравурные победы немецкого оружия.
В этой новой стихии Борис Филистинский чувствовал себя как рыба в воде. Он наладил деловое сотрудничество с отделом пропаганды дислоцированной в городе 16-й немецкой армии, и вскоре Новгород наводнили русскоязычные газеты и журналы, прославляющие Германию и ее фюрера, принесших свободу порабощенным народам Советского Союза. На бывших стендах «Союзпечати» запестрели плакаты, на которых бравые солдаты вермахта нанизывали на штыки жидов-комиссаров.
Использовал Филистинский и свой поэтический дар, переделав на свой лад популярную советскую песню:
На квартире в Колмове Филистинский устроил что-то вроде музыкального салона для немецких офицеров. По вечерам гости слушали романсы в исполнении местной певицы, танцевали под патефон с медсестрами. Даже сам военный комендант Вайзе удостаивал его продолжительных бесед за бутылкой шнапса. Майор откровенно скучал, жаловался, что танки Готта уже на подходе к Москве, а он торчит в этом городишке вместо того, чтобы стяжать лавры скорой великой победы.
Теперь у Филистинского появились шансы заменить Пономарева на посту бургомистра, тем более что тот и сам явно тяготился этой хлопотной должностью. Оставалось только доказать немцам нелепость подозрений в том, что в его жилах течет еврейская кровь.
Но как?
И вдруг он вспомнил!
Высланный из Ленинграда в Новгород, Филистинский привез с собой целый чемодан книг своих любимых поэтов Серебряного века – Блока, Бальмонта, Гумилева, Ахматовой, Мандельштама. Книжного шкафа на квартире матери не было, и она посоветовала сыну заказать книжную этажерку столяру психбольницы Гринбергу, который в свободное время выполнял мелкие частные заказы.
Гринберг оказался одиноким пожилым мужчиной типичной семитской наружности. Его столярная мастерская располагалась в полуподвальном помещении одного из больничных корпусов. Тут же, за дощатой перегородкой, он соорудил себе уютную комнатушку, в которой спал и готовил себе пищу на керосинке.
Мастером Гринберг оказался отличным. Всего за пару дней он изготовил премиленькую этажерку, используя пустые катушки от ниток. Плату взял совсем небольшую, а потом угостил Филистинского ароматным чаем из местных трав. Говорил, что рад побеседовать с интеллигентным человеком, да и сам оказался интересным собеседником с чувством юмора и неиссякаемым запасом еврейских анекдотов.
От эвакуации Гринберг сначала отказывался, но когда в город стали доходить слухи о том, как немцы поступают с евреями, передумал. К этому времени поезда уже не ходили. Гринберг хотел уйти пешком, но с ним на нервной почве вдруг случился жесточайший приступ ишиаса, лишивший способности передвигаться самостоятельно.
…Постучав в обитую клеенкой дверь и не дождавшись ответа, Филистинский заглянул в столярную мастерскую. Здесь пахло стружками, клеем и скипидаром. В углу стоял прислоненный к стене недоделанный гроб. Гринберг лежал на топчане, застеленном больничным одеялом. При виде вошедшего он тревожно приподнялся, но, узнав Филистинского, облегченно вздохнул:
– Ах, это вы, Боря! Спасибо, что навестили. Лежу тут как полено, ни сесть, ни встать. Спасибо, медсестрички поесть приносят, а то бы уже околел от голода. Рассказывайте, что там творится? Говорят, евреев хватают прямо на улице, а доносчикам дают по два кило сахара. Ужас! Скоро здесь наших совсем не останется!
«Наших»! И этот считает меня евреем, зло подумал Филистинский.
– Хотите подышать свежим воздухом? – предложил он.
– Конечно, хочу, – вздохнул Гринберг. – Но вы же видите, я не могу и шагу ступить!
– Ничего, мы что-нибудь придумаем, – весело сказал Филистинский – Я скоро!
Вернулся он через полчаса с инвалидной коляской. Пошутил:
– Взял авто напрокат.
Усадив Гринберга в коляску и укутав его одеялом, повез в больничный парк. Стояли последние дни сентября. Солнце уже зашло. Накрапывал мелкий дождик. Старые липы роняли желтую листву, усыпавшую давно нечищенные дорожки. Стая ворон плавно, словно вальсируя, кружилась над церковью Успения Богородицы, в которой разместился штаб немецкой дивизии. Навстречу попадались пациенты в телогрейках, надетых поверх больничных халатов. Вдали холодной синевой отсвечивал Волхов.
Гринберг с наслаждением вдыхал ядреный осенний воздух.
– Ах, какая красота! Левитан, ну чистый Левитан! – бормотал он. – Вы даже не представляете, Боря, как я вам благодарен.
Когда миновали больничные ворота, Гринберг забеспокоился. Потом тихо спросил:
– Боря, куда вы меня везете?
Не получив ответа, все понял сам и заплакал беззвучными стариковскими слезами.
…Вечером Филистинский вручил матери полотняный мешочек с двумя килограммами сахарного песка.
– Откуда такое богатство? – удивилась мать.
И тут до нее дошло.
– Гринберг? – ахнула Лидия Андреевна, с ужасом глядя на сына, словно увидев его впервые. Не дождавшись ответа, молча взяла мешочек и высыпала сахар в помойное ведро.
4 октября 1941 года в полуразрушенный Новгород длинной, от самого горизонта, змеей медленно втянулась испанская «Голубая дивизия». Получившая свое название по цвету форменных рубашек 250-я пехотная дивизия вермахта была сформирована из испанских добровольцев как ответ на участие СССР в Гражданской войне в Испании.
Для генерала Франко открывалась возможность уклониться от прямого вступления Испании в войну, к чему его настойчиво призывал Гитлер. Хитрый каудильо решил придерживаться «вооруженного нейтралитета», за что разгневанный фюрер в узком кругу обозвал Франко «подлым жидом» с намеком на его еврейские корни.
С первых же дней вербовочные пункты стали осаждать тысячи добровольцев. Кроме идейных борцов с коммунизмом в длинных очередях стояли крестьяне и безработные, которые надеялись помочь своим семьям в разоренной войной Испании. Молодежь соблазнялась красивой военной формой и ореолом будущей славы, фалангисты рассчитывали сделать партийную карьеру.
Для солдат-срочников основной приманкой было сокращение срока военной службы с двух лет до шести месяцев. Были тут даже бывшие республиканцы, которые надеялись в первом же бою перейти на сторону Красной армии. Все претенденты проходили строгий отбор, но предпочтение отдавалось солдатам регулярных войск, ветеранам Гражданской войны и членам фалангистской партии. Командующим дивизией был назначен генерал Агустин Муньос Грандес.
Рвались в драку и русские эмигранты-белогвардейцы, обосновавшиеся в Испании. Эти боевые скитальцы, выжившие в пекле Гражданской войны, теперь мечтали вернуться на родину победителями. Испанцы были бы рады заполучить в свои ряды этих опытных вояк, но воспротивилась Германия. Немецкий посол прямо объяснил генералу Франко, что Берлину нужны новые территории на востоке, а не «великая Россия без коммунистов и евреев», какой она виделась русским изгнанникам, и только благодаря острой потребности в переводчиках испанцам удалось в обход немецких запретов принять на службу полтора десятка русских белоэмигрантов.
Добровольцам устроили пышные проводы. Они гордо маршировали по улицам Мадрида под звуки оркестра, распевая фалангистский гимн «Cara al Sol» («Лицом к солнцу»). В колоннах колыхались плакаты с надписями «Да умрет Россия!», «Конец коммунизму!», «Ведите нас на Москву!». В грядущей победе никто не сомневался, волновались только, что не успеют поучаствовать в сражениях и заполучить богатые трофеи.
Дивизия состояла из трех пехотных и одного артиллерийского полка общей численностью 18 693 солдат и офицеров. Из добровольцев-летчиков была сформирована «Голубая эскадрилья», летавшая на немецких «хейнкелях».
В австрийском учебном лагере Граффенверве испанцы получили серую полевую форму вермахта с эмблемой Испании на правом рукаве и приняли присягу на верность Гитлеру в борьбе против коммунизма. Воинские звания и устав остались испанские, солдатам также было разрешено выпускать поверх кителя воротник синей фалангистской рубахи.
После пятинедельной военной подготовки «Голубая дивизия» была переброшена по железной дороге в Польшу, а оттуда пешим маршем отправлена к месту дислокации на левом берегу реки Волхов. Командование вермахта не очень высоко оценивало боевые качества испанских добровольцев, поэтому для них был выбран этот сравнительно спокойный участок фронта в составе группы армий «Север».
По пути следования дивизии то и дело звучала команда «принять вправо!», чтобы пропустить колонны грузовиков с немецкими солдатами, насмешливо взирающими на шагающих в пыли испанских союзников, для которых у вермахта не нашлось транспорта.
Девятисоткилометровый пеший переход сильно поубавил боевой пыл испанцев. Запыленные, заросшие черной щетиной, низкорослые солдаты выглядели изможденными. У многих на стертых до кровавых мозолей ногах красовались тапки на веревочной подошве, а форменные брюки были заправлены в носки, у многих за спиной висела гитара. Тощие лошади из последних сил влачили повозки со снаряжением.
…Но уже на следующий день испанцев было не узнать, а сам Новгород стал напоминать фиесту. По улицам разгуливали ватаги подвыпивших добровольцев, звенели гитары, раздавался веселый гомон, из рук в руки переходили фляги с вином, встречи земляков сопровождались объятиями и традиционным «похлопыванием по почкам». Вид русских женщин приводил испанцев в бурный восторг. Слышались возгласы: «Кариньо! Ми ангел! Ми карамелито! („Дорогая, мой ангел, моя карамелька!“»
Рослые, светловолосые, подтянутые немцы насмешливо взирали на это пестрое воинство, больше похожее на странствующих цыган. К вечеру начались первые стычки. Вспыльчивым гидальго не понравились немецкие шуточки, мол, не мешают ли вам гитары стрелять, а винтовки играть? Оливковые лица искажались гневом, а руки тянулись к ножам-«навахам». То тут то там вспыхивали перебранки, перераставшие в драки, которые приходилось разнимать патрулям.
Военный комендант Новгорода майор Вайзе каждый день получал новые жалобы на бесчинства испанцев, у которых к тому же открылась патологическая страсть к воровству. Воровали все и у всех: у местных жителей, у немцев, у своих однополчан, причем пойманные на воровстве ничуть не смущались, считая умыкание чужого чем-то вроде спорта.
У персонала полевого госпиталя стали исчезать спирт и обезболивающие препараты. Походные немецкие сортиры испанцы пустили на дрова, потешаясь над надменными арийцами, которые спасались от злющих русских комаров, на ходу подтягивая спущенные брюки. Но хуже всего приходилось местным жителям, у которых прямо на глазах исчезали теплые вещи, одежда, обувь и даже домашняя мебель.
Терпение коменданта лопнуло, и он сам отправился в штаб дивизии, разместившийся в пригородном селе Григорово. У крыльца в окружении солдат стояла кучка местных девушек. Испанцы заставляли их заучивать слова похабной песни, а те, ничего не подозревая, послушно их повторяли, вызывая взрывы хохота веселящейся солдатни.
В коридорах штабного барака порхали надушенные, улыбающиеся молодые адъютанты. Генерал Грандес встретил коменданта в окружении целой свиты офицеров своего штаба. Не слушая возражений, он повел гостя к накрытому столу и только после нескольких тостов за здоровье фюрера и каудильо коменданту удалось перейти к делу.
– Господин генерал! Ваши люди творят в городе безобразия, воруют, устраивают драки. Союзники так себя не ведут! Я требую, чтобы ваши части немедленно выдвинулись на позиции, которые они должны занять согласно плану дислокации. В противном случае мне придется обратиться к командующему 16-й армией генерал-полковнику Бушу, которому подчиняется ваша дивизия.
– Ну-ну, не горячитесь, майор, – примирительным тоном отвечал Грандес. – Я понимаю вашу озабоченность, но поймите и вы нас. Мы только что совершили тяжелейший марш от самой польской границы, и теперь моим парням нужен отдых. Да, они не в ладах с дисциплиной, могут стащить все, что плохо лежит, и любят поволочиться за женщинами. Но зато все они настоящие храбрецы и скорее умрут, чем отступят. В этом вы скоро сами убедитесь.
Тем не менее угроза доложить командующему армией подействовала, и уже на следующий день генерал Грандес отдал приказ личному составу дивизии занять пятидесятикилометровый участок фронта севернее и южнее Новгорода по реке Волхов и озеру Ильмень. В городе остались штаб, тыловые службы и два батальона пехоты. Казалось бы, теперь военный комендант мог облегченно выдохнуть, но вскоре оказалось, что и этих испанцев было довольно, чтобы обеспечить ему ежедневную головную боль.
Зима сорок первого выдалась ранней. В ночь на 8 октября в Новгороде ударил мороз и выпал первый снег. Теплолюбивые, одетые в летнюю форму испанцы жестоко страдали от холода. Запасы дров в городе быстро таяли, оккупанты уже вырубили половину деревьев городского парка, и теперь приходилось отправляться за топливом в деревни ильменского Поозерья, которые сами испытывали нехватку дров, после того как еще в прошлом веке здешние леса сгорели в топках старорусских соляных варниц.
Не хватало провианта. Большую часть продовольственного снабжения «Голубой дивизии» разворовывали интенданты и состоявшие при офицерах многочисленные прихлебатели. Вечно голодный рядовой состав в поисках еды рыскал по всей округе. Опустошая погреба, сады, огороды и картофельные поля, мародеры не обращали внимания на протесты хозяев, а если кто-то уж слишком досаждал им своими криками, избивали ручными гранатами-«колотушками». После набегов испанцев на ближние села там пропадала последняя скотина, куры и даже кошки, которых испанцы называли «русскими зайцами».
Скучавшие от безделья «дивизионеры» помогали по хозяйству тем семьям, в домах которых они квартировали. Случались и скоротечные романы между любвеобильными испанцами и скучающими без парней местными девушками. Несмотря на запреты немецкого командования вступать в брачные отношения с местными жителями, рядовой Эмилио Гомес и дочь деревенского старосты решили пожениться. Желая произвести впечатление на родителей невесты, жених привел им в качестве свадебного дара корову. Потом, правда, выяснилось, что он украл ее в соседнем селе, и свадебный дар пришлось вернуть хозяевам.
Но у войны свои законы, и чем дольше она продолжалась, все чаще на смуглых лицах испанцев проступало наружу все дурное, жестокое, подлое. «Добрые оккупанты» могли избить хозяйку за плохо приготовленный ужин, родителей девушки за то, что не пустили ее к ним потанцевать, рыбака за то, что мало наловил им рыбы. Пьяный офицер Антонио Баско двумя выстрелами из пистолета убил отказавшую ему в близости девушку. Другой испанец расстрелял старика, который не хотел отдать ему свои валенки прямо посреди зимнего поля. Пожилую крестьянку прикончили только за то, что она попросила разрешения похоронить убитого мужа, подозреваемого в помощи партизанам.
Древний Варлаамо-Хутынский монастырь на правом берегу Волхова испанцы превратили в свой опорный пункт. Обители уже сильно досталось от обстрелов и бомбардировок с той и с другой стороны. Колокольня лежала в руинах. Главный купол Преображенского собора после прямого попадания снаряда съехал набок, словно шапка у подгулявшего мужика.
Вдалеке, за Малым Волховцем, громыхала тяжелая артиллерия, сумрачное небо освещали сигнальные ракеты. Из кельи братского корпуса доносились меланхоличные звуки гитары и заунывная «баллада» в исполнении невидимого тенора.
У костерка, разложенного возле соборной паперти, сидели два русских переводчика – Константин Гончаренко и Владимир Ковалевский, оба бывшие офицеры царской армии, а в Гражданскую войну «каппелевцы». В золе пеклись картофелины, выкопанные на занесенном снегом колхозном поле.
– Не люблю испанцев, особенно кастильцев! – прервал молчание Гончаренко.
– Чем тебе кастильцы не угодили? – засмеялся Ковалевский.
– Из всех испанцев они самые ленивые, будут в грязи валяться, а задницу не поднимут. Впрочем, эстрамадурцы ничуть не лучше, а уж про каталонцев я вообще молчу. Вор на воре и вором погоняет. Или взять корриду их знаменитую! Тысяча ротозеев любуются на то, как очередной расфуфыренный пикадор убивает несчастную скотину! И кухня у них никудышная. Почему-то все считают, что это мы, русские, чесноком злоупотребляем, хотя на самом деле вся Испания им провоняла.
Женщины тамошние мне тоже не по душе, – продолжал Гончаренко, дуя на горячую картофелину. – Черные, на хищных птиц похожи. То ли дело наши девки: ядреные, вальяжные, кровь с молоком, и пахнет от них луговыми травами. Глянет такая из-под полуопущенных ресниц – аж в жар бросит!
– А как же Кармен?
– Обыкновенная цыганская воровка на доверии, – фыркнул Гончаренко. – Если бы не Бизе да Мериме, никто бы про нее и не вспомнил. Своим синьорам испанцы слезливые серенады поют, а здесь ведут себя как скоты. Затащит этакий кабальеро нашу голодную бабенку в постель за еду, а потом перед всей ротой бахвалится: сколько раз и в каких позах. Слыхал про последний скандал? Начштаба дивизии полковник Эспарса обрюхатил глухонемую шестнадцатилетнюю девчонку, а когда шум поднялся, свалил все на своего денщика, а девчонку в одном платьишке на мороз выгнал.
Нет, ты послушай, как он фальшивит! – вдруг со злостью воскликнул Гончаренко, прислушиваясь к пению невидимого тенора. – Тянет, словно кота за все подробности. Да, кстати, кошек местных испанцы уже всех сожрали. Знаешь, какая у них любимая забава? Угостят наших девок блюдом из «только что подстреленного зайца», а потом показывают им шкурку какой-нибудь несчастной Мурки с болтающейся головкой. Девки, зажав рты, бегут опрометью из избы, а эти покатываются со смеху.
Я тут недавно одному такому «идальго» по роже дал, – признался Гончаренко. – На моих глазах стал отнимать у махонькой девчушки картонную коробку. Бедная кроха плачет, не отдает, так он вырвал коробку, а когда увидел, что в ней только простенькие самодельные игрушки, выбросил их в грязь, а девчушке дал пинка сапогом. Тут уж я не вытерпел и такую ему звонкую оплеуху отвесил, что мое почтение! А немецкий офицер, к которому он побежал жаловаться, пообещал ему добавить еще, потому как им приказано не озлоблять по мелочам местное население.
– Ты бы осторожнее с ними, Костя, испанцы – народ мстительный, – покачал головой Ковалевский.
– И храбрость их петушиную тоже не признаю, – упрямо продолжал Гончаренко. – Мне больше по сердцу наше спокойное русское мужество. Помнишь, как мы в штыковые атаки ходили? Без единого выстрела, сомкнутым строем, со знаменами, под барабанный бой! Генерал Каппель – вот кто был настоящий герой! Красные у него жену взяли в заложницы, грозились расстрелять, если он не прекратит борьбу. Так Каппель им ответил, что его жена, как и он сам, считает высшей наградой умереть за Родину! А как его солдаты любили! Когда он погиб, мы потом целый месяц его гроб в обозе возили, чтобы враги не осквернили могилу.
Мужественное, красивое лицо Гончаренко потеплело.
– Да, жалко Каппеля и всех наших погибших жалко, – вздохнул Ковалевский. – Но ты знаешь, Костя, никогда не думал, что такое скажу, мне теперь и красных жаль. Среди них ведь тоже было немало смелых ребят.
– Ты прав, много русского народу попортили и с той и с другой стороны, – согласился Гончаренко. – Кто в земле лежит, кто, как мы, по свету скитается. Представляешь, меня однажды в Париже на такси русский генерал вез. Настоящий боевой генерал, георгиевский кавалер, в Брусиловском прорыве участвовал, а пришлось стать таксистом, чтобы с голоду не подохнуть!
Оба надолго замолчали, глядя на огонь.
– Ты никогда не задумывался, Костя, что мы тут делаем? – вдруг спросил Ковалевский. – Я ведь себе представлял все совсем по-другому. Мы-то воображали, что крестьяне должны быть либо озверелыми большевиками, либо великомучениками, а бабы и девки пребывать в свальном грехе. А тут люди как люди. Хитрят, конечно, норовят надуть, но это и понятно: они ведь видят в нас иностранцев, врагов. Нам говорили, что здесь под страхом расстрела запрещено молиться, а тут, смотрю, в каждом деревенском доме висят образа, горят лампады, мужики и бабы молятся перед сном. Старый семейный уклад не пострадал. Дерзкого поведения детей в отношении родителей тоже не замечал. И у всех один разговор: когда кончится война, мы будем работать! Здесь прямо какой-то культ работы, словно это радость, а не божье наказание. Конечно, советский режим мне глубоко чужд, но народ русский и особенно русская женщина, пройдя страдания, сохранили чистоту души. Нет, Костя, я захлебываюсь Россией!
Снова надолго замолчали.
– Знаешь, Володя, а я ведь тут влюбился, – вдруг признался Гончаренко.
– Вот те на! И кто же она?
– Жемчужина.
– Ну кто бы сомневался! – рассмеялся Ковалевский.
– Да нет, ты не понял, это ее фамилия Жемчужина. Зовут Ольга. Предки ее занимались жемчужным промыслом. Оказывается, раньше в здешних речках жемчуг добывали!
– И чем занимается твоя избранница?
– Она врач в здешней психиатрической больнице. На Рождество решили пожениться.
– Но ведь нам запрещены браки с местными!
– Ничего, мы что-нибудь придумаем.
Глаза Гончаренко затуманились.
– Никогда бы не подумал, что свою судьбу здесь встречу. Ради этого стоило вернуться в Россию!
Их разговор прервал явно подвыпивший испанец, который громко затянул «Рождественскую песню»:
– Риу-риу-чи-у, распевайте громко! Радуйтесь! Господь овечку спас от волков!
– И этот воет как пес на луну, – поморщился Ковалевский. – Спой лучше ты, Костя. Ты ведь, помнится, с цыганским ансамблем по Европе гастролировал.
– Было дело, пел и плясал по кабакам на потеху праздной публики, – усмехнулся Гончаренко.
– Эй, кабальеро! – крикнул он в темноту, переходя на испанский. – Одолжи мне твою гитару!
Вместе с обладателем гитары к костру подсели несколько солдат.
Сильный баритон певца поднялся над руинами монастыря и понесся туда, где в вечерней мгле тускло светились огни ближней деревни.
Восхищенные слушатели просили еще, и Гончаренко пел испанские баллады, цыганские романсы, русские народные песни. Ему подпевали, аплодировали, кричали: «Браво, руссо!»
Импровизированный концерт прервал молодой офицер, объявивший отбой, и солдаты нехотя поднялись.
– Позвольте представиться, сеньоры, лейтенант Мариано Полонио, – козырнул офицер. Он был совсем молод, а своей изящной статью походил на танцора фламенко.
– Вы чудесно пели, особенно испанские песни, – сказал он, наливая Ковалевскому густое красное вино из своей фляги. – Я словно побывал на родине, по которой очень тоскую. Сам я родом из Толедо, это самый красивый город на свете, и он снится мне каждую ночь.
– Но если ты так тоскуешь по своей Испании, то за каким дьяволом тебя понесло в эту Богом забытую Россию? – грубовато пошутил Ковалевский.
– Костя! – укоризненно шепнул Ковалевский.
Но испанец не обиделся.
– Я тоже задаю себе этот вопрос, – засмеялся он. – На самом деле все просто. Я солдат, и ничего другого делать не умею. К тому же у меня дома осталась мать, у которой нет даже маленькой пенсии. Перед отправкой мне выдали аванс в тысячу песет, этих денег ей должно хватить на первое время, а потом, когда эта чужая война закончится, я вернусь домой.
– Как вы сказали? – переспросил Ковалевский. – Чужая война?
– Si, guerra alienigena, – повторил лейтенант. – Конечно, она для нас чужая. Вы, русские, должны сами разбираться между собой, так же как мы, испанцы, должны перестать убивать друг друга.
– А вы не боитесь остаться здесь навсегда?
– Мы в Испании привыкли к смертям за время Гражданской войны. Моего отца республиканцы повесили на площади за то, что он был деревенским алькальдом. Так что смерти я не очень боюсь, вот только не хотелось бы лежать в этой холодной русской земле. Поэтому я пообещал матери, что вернусь к ней живым или мертвым.
Лейтенант вздохнул, но тотчас снова принял бодрый вид.
– А теперь позвольте откланяться. Мне нужно проверить караулы, боюсь, что мои ребята либо дрыхнут на посту, либо пошли в соседнюю деревню в надежде что-нибудь стибрить. Адиос, сеньоры!
– Славный парень, – с улыбкой сказал Ковалевский, когда тот скрылся в темноте. – А ты все ругаешь испанцев.
– Исключение только подтверждают правило, – возразил Гончаренко. – К тому же славные парни гибнут на войне первыми. Ну что, идем спать?
– Погоди. Между прочим, в этом соборе похоронен Гавриил Романович Державин!
– Шутишь?!
Вместо ответа Ковалевский зажег карманный фонарик и поманил друга за собой.
По широкой лестнице они поднялись на паперть, миновали пустой дверной проем и оказались в темном пространстве Спасо-Преображенсого собора. Сквозь огромную пробоину в крыше виднелись первые звезды и накрапывал дождь. Тускло блеснул ободранной позолотой громадный иконостас, зияющий черными дырами от икон, которые валялись тут же на полу.
В левом приделе собора луч фонарика осветил каменную плиту с надписью «Под сим камнем сокрыт прах действительного тайного советника и разных орденов кавалера Гавриила Романовича Державина». В стенной нише за чугунной решеткой виднелась урна с изображением музы с поникшей головой.
– Ты какие стихи Державина помнишь с гимназических времен? – спросил Ковалевский.
с чувством продекламировал Гончаренко.
– А ты?
– А я вот эти люблю, о Боге:
Все еще пребывая в поэтическом настроении, они вышли на паперть,
– Чем-то тут воняет, – поморщился Ковалевский.
– Да вон этим сукиным сыном! – выругался Гончаренко, указывая на испанского солдата, который сидел со спущенными штанами прямо на паперти.
– Другого места не нашел? Это же храм, здесь люди молятся, – возмущенно крикнул Гончаренко.
Солдат, не отвечая, вырвал страницу из какой-то книги, подтерся ею и стал застегивать брюки.
– Гляди, Костя, это же Евангелие! – ахнул Ковалевский.
– Мерзавец!! – взревел Гончаренко и, схватив солдата одной рукой за шиворот, другой за пояс, швырнул его вниз с лестницы.
Поднявшись на ноги, испанец погрозил им кулаком и глухо прорычал:
–Ме пагарас! (Ты мне заплатишь!–
Тем временем в штабе «Голубой дивизии» завершалась разработка плана наступательной операции, началом которой должен был стать захват плацдарма на правом берегу в районе сел Шолохово, Посад и Ситно. Автором плана был амбициозный полковник Эспарса, недавно возглавивший штаб дивизии. Хотя некоторые офицеры выражали сомнение в целесообразности создания плацдарма, оторванного на 20 километров от основных сил да к тому же среди густого леса, командир дивизии генерал Грандес поддержал своего начальника штаба. Время шло, а дивизия еще никак себя не проявила, хотя в Мадриде давно ждали от нее победных реляций.
В немецком Генштабе испанскую инициативу тоже одобрили, хотя и по другим причинам. Опомнившись от череды сокрушительных поражений, русские готовили первое в этой войне крупное контрнаступление на Тихвинском направлении с целью последующего прорыва блокады Ленинграда. Поэтому нахальный испанский скачок через Волхов мог бы отвлечь силы противника, облегчив задачу 18-й армии вермахта.
В ночь на 23 октября передовые части «Голубой дивизии» форсировали Волхов по временной переправе и, потеснив противника, заняли деревню Посад и Отенский монастырь. Дальнейшее продвижение застопорилось, наткнувшись на жесткую оборону РККА. Началось длительное противостояние, сопровождавшееся артобстрелами и короткими стычками пехоты.
В ноябре ударили сорокаградусные морозы. Испанцы отчаянно мерзли, но с позиций не уходили. От обморожений южане несли больше потерь, чем от обстрелов противника. К тому же из-за плохого снабжения начался голод.
4 декабря четыре полка Красной армии перешли в наступление при артиллерийской, минометной и авиационной поддержке. Испанцы оказали отчаянное сопротивление, при первой возможности переходя в контратаки.
27 декабря последовал новый удар в районе Красного Бора. В испанских ротах оставалась уже треть состава. Замерзших и умерших от ран укладывали в жуткие поленницы-«кортвуды».
14 января испанцы предприняли последнюю атаку у деревни Теремец. То тут, то там вспыхивали рукопашные. За пятьдесят метров до противника пехота прекращала стрельбу, за двадцать пять метров закидывала друг друга гранатами, а потом в ход шло холодное оружие. Испанцы предпочитали свои «навахи», наши дрались штыками и остро заточенными саперными лопатками. Гортанные крики испанцев перекрывал грозный русский мат, кругом валялись тела убитых, стонали и корчились раненые.
Кровь, ужас, смерть!
Потери «дивизионеров» были чудовищны. Мстя за них, испанцы отыгрывались на пленных. В освобожденной Дубровке были обнаружены трупы зверски замученных русских солдат со снятыми скальпами, сорванными ногтями, выколотыми глазами и отрезанными ушами.
Зато сработал немецкий план. Пока русские добивали испанцев на правом берегу Волхова, немецкие части, избежав окружения, перешли к активной обороне, готовясь к новому наступлению советских войск, завершившемуся трагической гибелью 2-й ударной армии.
В Испании злосчастная операция «Голубой дивизии» была раздута как великая победоносная битва. О «героях Посада и Шолохова» трубила печать, сравнивая их с героями Фермопил и Леванто. Почти все офицеры дивизии получили высокие награды. Командир дивизии генерал Грандес был удостоен Рыцарского железного креста 1-й степени, к которому Гитлер добавил от себя «дубовые ветви». Во время церемонии награждения фюрер выглядел утомленным, но затем взбодрился и произнес речь о неизбежной победе над мировым злом в лице коммунистической России.
Лейтенант Мариано Полонио погиб в том сражении на берегах Волхова. Испанцы похоронили его в воронке от бомбы. И лежать бы ему в холодной чужой земле, чего он так страшился, если бы эта история не нашла своего неожиданного продолжения.
Через много лет два его племянника, испанские адвокаты братья Полонио, исполняя волю своей бабушки, приедут в Новгород, чтобы отыскать прах своего дяди Мариано. С помощью местных поисковиков они найдут его останки в братской могиле, увезут на родину и похоронят на семейном кладбище в Ламанче.
И это еще не будет концом истории…
В ноябре 1941 года в Новгороде сменился военный комендант. Прежний комендант майор Вайзе подал рапорт с просьбой отправить его на фронт. Война близилась к победоносному завершению. Фюрер снова показал себя гениальным стратегом! Вместо того чтобы сразу захватить русскую столицу, которая уже лежала у его ног, он сосредоточился на Украине с ее громадными стратегическими ресурсами.
Только после того как был взят Киев, а противник понес колоссальные потери в живой силе и технике, фюрер дал приказ брать Москву. И вот сейчас, когда танки Гудериана уже находятся в предместьях русской столицы, он, боевой офицер, вынужден тухнуть в этом маленьком городишке вместо того, чтобы устремиться к орденам и славе!
Просьба коменданта была услышана, и он, не мешкая, отправился к новому месту службы. Увы, майор потом еще не раз вспомнит опрометчиво покинутый им Новгород. В ходе зимнего наступления Красной армии от его батальона останется кучка израненных, обмороженных солдат, а сам он превратится в жалкого калеку.
Новым комендантом Новгорода стал пехотный капитан Руф, который в отличие от своего предшественника на передовую не рвался. Капитан был уже немолод, он успел повоевать в Первую мировую, испытав все прелести окопной войны и газовых атак. К тому же дома его ждала большая семья. Новое назначение капитана Руфа вполне устраивало. Несмотря на то что Новгород находился в прифронтовой зоне, главные сражения разворачивались на сравнительном удалении. К тому же в городе имелись неплохие трофеи, которые не успели вывезти русские.
Местом для своей резиденции новый комендант выбрал находившийся на окраине города старинный Духов монастырь, рассудив, что здесь будет безопаснее, чем в кремле, где обосновались испанцы, соседство с которыми было хлопотно и обременительно.
Зато старинный монастырь идеально подошел для нужд комендатуры. В главном храме оборудовали склад, в примыкающем к нему двухэтажном краснокирпичном здании поселился сам комендант, в соседних корпусах разместились специальные службы, а в подвальных помещениях – временная тюрьма. К монастырю примыкал небольшой парк, в котором можно было прогуляться, он также годился для казней.
Перезнакомившись с командным составом размещенных в городе воинских частей, капитан Руф напоследок вызвал к себе городского бургомистра Пономарева. Бургомистр капитану не понравился. Он явно тяготился своей должностью и нудно жаловался на солдат гарнизона, прежде всего испанцев, которые ведут себя как настоящие варвары.
Разобравшись с первоочередными делами, новый комендант пожелал сделать подарок гарнизону в честь своего назначения, а заодно поднять его боевой дух. Способ для этого он избрал простой и надежный, направив в тыловые службы заявку на передвижной «дом удовольствий».
…Военные бордели были созданы в Германии по приказу министра внутренних дел. Они должны были не допустить половых контактов немецких солдат с женщинами низшей расы и защитить их от венерических заболеваний. Недостатка в контингенте не было, патриотично настроенные немки вполне искренно считали, что они тем самым вносят свой вклад в победу великого рейха.
Все «жрицы любви» должны были проходить регулярные медосмотры, а каждое заведение обеспечено дезинфицирующими средствами и презервативами всех размеров. Каждый немецкий солдат получал талоны на пять-шесть посещений в месяц по цене от 2 до 6 рейхсмарок, а за боевые подвиги награждался тремя внеочередными талонами.
Сам процесс напоминал хорошо отлаженный конвейер и занимал ровно один час, включая коротенький разговор до и после. Регламентировалась и нагрузка на «жриц любви». Для рядового состава одна женщина приходилась на 100 солдат в неделю, для унтеров и фельдфебелей – одна на 75, для господ офицеров – одна на 50, для пилотов люфтваффе – одна на 20.
Будучи на личном опыте хорошо осведомлен во всех этих тонкостях, капитан Руф приступил к арифметическим расчетам. Следовало определить общее количество персонала, а также их категории, так как одна и та же дама не имела права принимать офицера и простого солдата. Местом для дислокации вагончика с красотками он выбрал запасные железнодорожные пути.
…Приятные хлопоты капитана Руфа были прерваны появлением адъютанта, который сообщил о прибытии в комендатуру комиссии Оперативного штаба Розенберга. Имя рейхсляйтера, которого фюрер недавно назначил рейхсминистром по делам оккупированных территорий, произвело на коменданта должное впечатление, и, спрятав в ящик стола расцвеченными волнующими фотографиями рекламные проспекты передвижных «домов удовольствий», он распорядился немедленно пригласить вновь прибывших в свой кабинет.
Членов комиссии было пятеро. Одеты они были довольно странно: форменный китель, подпоясанный ремнем с кобурой на животе, и брюки навыпуск со штатскими ботинками. Высокий сухопарый мужчина отрекомендовался полковником Георгом фон Крузенштерном, руководителем рабочей группы «Эстония». Цель приезда комиссии: ревизия культурно-исторических ценностей Новгорода с последующим решением об их дальнейшем использовании.
На правах радушного хозяина капитан Руф предложил гостям отдохнуть с дороги, заговорщицким тоном сообщив, что у него припасена пара бутылочек настоящего немецкого кальвадоса. Однако полковник сухо отвечал, что комиссии предстоит большая работа, к которой они должны приступить незамедлительно, и что в качестве сопровождающего комиссия намерена привлечь русского бургомистра Пономарева, с которым, как оказалось, полковник уже был знаком.
– Ну вот мы и снова встретились, господин археолог, – с улыбкой сказал Крузенштерн, когда Пономарев появился в кабинете коменданта. – Как видите, обстоятельства действительно несколько изменились, но я по-прежнему рассчитываю на наше сотрудничество.
Ровно через неделю комиссия доложила о результатах проверки. На совещании у коменданта присутствовали все члены городской управы во главе с бургомистром Пономаревым. Выложив на стол коричневую папку с изображением орла и свастики, полковник Георг фон Крузенштерн начал свой доклад.
В короткой преамбуле он акцентировал внимание на особой роли, которую политическое руководство рейха отводит Новгороду. Войдя в состав комиссариата «Остланд», он отныне становится немецким городом, поэтому все его культурно-историческое наследие является собственностью Третьего рейха и подлежит строгому учету, а местное население должно видеть, что Германия несет европейскую культуру этой изуродованной большевиками стране.
Увы, итоги работы комиссии были неутешительными.
Город разрушен на 90 процентов. Из большого количества церквей только одна открыта и используется для церковной службы. Знаменитый Софийский собор XI века подвергся артиллерийскому обстрелу. В многочисленных помещениях собора в беспорядке среди щебня и камней лежат обломки драгоценных гробниц, одежды русских князей, скульптуры из камня и дерева, литургические одеяния из шитой золотом парчи, хоругви, штандарты, церковная утварь и остатки знаменитого собрания Библий. Стекла в окнах выбиты, кругом много снега и льда.
– На галерее осталась прекрасная стильная мебель. Напротив Софийского собора в угловом здании находилась большая библиотека, которая при захвате города еще оставалась целой, – монотонно читал Крузенштерн. – Она была собрана большевиками из очень ценной древней библиотеки новгородского архиепископа и других частных библиотек близлежащих дворянских усадеб. В настоящее время библиотека значительно пострадала от солдат испанской дивизии. Нами найдено около 10 000 книг валяющимися на полу. Кирпичи, мусор, человеческие экскременты покрывали ценные кожаные тома XVII–XIX веков. В библиотеке не было ни целых окон, ни дверей. Многими книгами были закрыты окна в казармах, другие лежали на снегу.
Вот, взгляните, господа, – прервал самого себя полковник, доставая из походной сумки фолиант, бережно обернутый тканью. – Это «Дон Кихот» Сервантеса, редчайшее прижизненное издание! Я нашел его в грудах книг, валявшихся на земле. Стоимость этого фолианта на международном аукционе приближается к стоимости военного самолета!
– В средневековом здании в кремле помещались два музея, используемые в настоящее время солдатами испанской дивизии для жилья и складов, – вернулся к чтению акта Крузенштерн. – Мы обнаружили в них нары, соломенные лежаки и столы. Находящаяся неподалеку от Софии церковь, использовавшаяся для музейных целей, превращена испанцами в кузницу, я видел, как там подковывали лошадей. Другие здания кремля, например дворец архиепископа, используются как конюшни, морг и склады…
– Испанцы выкладывают из старинных икон дорожки к отхожим местам! В алтаре Знаменского собора устроили сортир! – не вытерпел Пономарев. – Фрески гениального художника Феофана Грека они изуродовали порнографическими рисунками, а на мои замечания отвечают непристойными жестами.
– Многие церкви выгорели по неосторожности испанских солдат, а иконостасы используются для отопления, – вмешался член комиссии доктор искусствоведения Дитер Роскамп. – В единственной действовавшей при советской власти церкви Михаила Архангела на Прусской улице были собраны выдающиеся произведения искусства и серебряная церковная утварь. Испанские солдаты взорвали дверь храма ручной гранатой, проникли внутрь и все разграбили.
Чем дольше длился доклад, тем более неуютно чувствовал себя капитан Руф. Наконец он не выдержал:
– Прошу меня извинить, герр оберст, но позвольте прервать вас. Во-первых, я только недавно приступил к исполнению обязанностей коменданта и поэтому не несу ответственность за то, что творилось в этом городе при моем предшественнике. Во-вторых, испанская дивизия находится здесь на особом положении и не подчиняется напрямую немецкой комендатуре. Поэтому настоятельно прошу вашего ходатайства перед командованием 16-й армии в лице генерал-полковника Буша о немедленном выводе из города испанского контингента и замене его немецким гарнизоном.
– Мы рассмотрим вашу просьбу, – ответил полковник Крузенштерн, – но у меня есть два вопроса непосредственно к вам. В самом центре города, в древнем кремле до сих пор возвышается огромная статуя Иосифа Сталина, другая статуя большевистского диктатора стоит на территории Юрьева монастыря. Но мы не видели ни одного скульптурного изображения фюрера! Или это тоже не в вашей компетенции?
–Меа кульпа (моя вина
– Вопрос второй, – неумолимо продолжал полковник. – Мы посетили средневековый дворец архиепископа в кремле, построенный немецкими мастерами в стиле ранней готики. Сейчас он используется как офицерский ресторан, а также как дом свиданий с местными женщинами легкого поведения. Если называть вещи своими именами, это обыкновенный бордель. Мы, конечно, сочувствуем господам офицерам, которым нужно снимать нервное напряжение, но для этого существуют передвижные «дома удовольствий», укомплектованные расово полноценным персоналом.
– Совершенно с вами согласен, – оживился комендант. – Я уже подал заявку в тыловые службы. Могу показать рекламные проспекты. Есть весьма любопытные!
– Это лишнее, – поморщился полковник Крузенштерн. – А теперь подведем итоги. Комиссия расценивает общее состоянии дел как крайне неудовлетворительное и настаивает на принятии незамедлительных мер. С этой целью мы рекомендуем создать специальную службу, которая займется учетом и сохранностью культурно-исторических ценностей Новгорода, отныне принадлежащих Великой Германии, дабы не допустить их дальнейшего расхищения. Руководителем этой службы мы рекомендуем назначить господина Пономарева, освободив его от обязанностей бургомистра.
Услышав свою фамилию, Василий Пономарев поспешно встал и поблагодарил господина полковника за доверие.
– И последнее, – благосклонно кивнув ему, произнес Крузенштерн. – Комиссия настаивает на срочных мерах по поиску исчезнувших Магдебургских врат Софийского собора. Этот объект представляет для нас особую ценность, так как он предназначен для грандиозного музея Адольфа Гитлера, который создается в городе Линце, в котором, как мы знаем, прошло детство фюрера. Наш вождь намерен превратить Линц в культурную столицу всей Европы! И я надеюсь, вам не нужно объяснять, как важно, чтобы шедевр немецких мастеров оказался в этом музее!
– Сделаю все, что от меня зависит! – взволнованно заверил капитан Руф.
Проводив беспокойных гостей, капитан Руф немедленно приступил к устранению замечаний. Первым делом он приказал комендантскому взводу разбить на мелкие кусочки памятники советских вождей, что и было сделано вооруженными кувалдами солдатами комендантского взвода. Для поиска Магдебургских врат была создана специальная группа абвера. Все городские церкви заперли на замок, на дверях появились таблички на испанском и немецком языках с требованием соблюдать порядок. Подпольный бордель во дворце архиепископа был закрыт, хотя, по слухам, он всего лишь переместился в Григорово, где размещался испанский штаб.
Новым бургомистром Новгорода стал член городской управы Федор Иванович Морозов, человек старательный, но малообразованный и сильно пьющий. Узнав об этом, Борис Филистинский испытал настоящее потрясение. Его снова обошли! История со столяром Гринбергом, которого он сдал немцам, ни на что не повлияла, и над ним по-прежнему витают подозрения в еврейском происхождении. А все его проклятый шнобель! Про такие носы говорят: посреди рожи торчит ключ от синагоги.
Значит, придется в очередной раз доказывать немецким властям свою преданность и полезность.
Вот только как?
Известие о том, что он больше не бургомистр, Василий Пономарев воспринял с громадным облегчением. Теперь не нужно выслушивать бесконечные жалобы жителей на отсутствие воды, дров и керосина, не нужно делить молоко и хлебные карточки, не нужно утихомиривать вечно скандалящих членов городской управы, а главное, не нужно каждое утро ходить с отчетом к коменданту. Зато теперь он сможет заняться тем, ради чего он остался в городе – спасением его исторического наследия.
Перед своим отъездом Георг фон Крузенштерн уведомил Пономарева о создании в Оперативном штабе Розенберга особой группы «Новгород», которая должна будет заниматься укрытием и взятием под охрану культурных ценностей. Некоторые артефакты придется все же вывезти в Германию, ради их же спасения, но это не подлежит огласке, дабы не сеять слухи, оговорился Крузенштерн. (Потом оказалось, что комиссия увезла с собой в Ригу много раритетных книг, включая прижизненное издание «Дон Кихота» Сервантеса, а также полсотни самых редких икон и часть музейного архива.–
Передав дела новоиспеченному бургомистру Морозову, Василий Пономарев направился в Софийский собор, который он решил сделать своим рабочим местом. Собор был пуст, оконные стекла выбиты, главный вход зиял пустым проемом исчезнувших Магдебургских врат. Всюду хлам, санитарные носилки, окровавленные бинты, грязное тряпье. Тоскливо завывал холодный зимний ветер, раскачивая огромное «годуновское» паникадило. В купольную дыру от немецкой бомбы нанесло снега. С иконостаса пропали иконы праздничного ряда, царские врата были сорваны и валялись рядом с опрокинутым архиерейским троном.
На разоренный храм из купольной выси с болью и гневом взирал Христос Пантократор. Часть фрески с изображением руки обвалилась, и в памяти Пономарева снова всплыла старинная легенда о словах Спасителя, обращенных к мастерам, расписывавшим собор: «Писари, о писари! Не пишите мя с благословляющей рукою: аз бо в сей руце Моей сей Великий Новоград держу: а когда сия рука моя распространится, тогда будет граду сему скончание».
Неужто сбывается роковое пророчество?
Свой кабинет Пономарев устроил в библиотеке на хорах собора. Давно ли в ее дубовых шкафах тесными рядами стояли бесценные старопечатные книги в кожаных переплетах! Теперь шкафы были пусты, зато имелась печка-буржуйка, а в углу стоял диван, обитый потрескавшейся кожей. Ватное одеяло, керосиновую лампу и «нужное ведро» с крышкой, чтобы не бегать всякий раз по темной круговой лестнице, Пономарев принес из дома. На эти хлопоты ушел целый день, зато теперь у него было все, что нужно для работы и отдыха.
Первым человеком, к которому Пономарев обратился за помощью, был священник Василий Николаевский. Церковь Михаила Архангела на Прусской улице, в которой тот служил до войны, разграбили испанские солдаты, и отец Василий вместе с супругой переселился в Никитский корпус детинца. Лысоватый, курносый священник походил на добродушного деревенского батюшку, но за его простецкой наружностью скрывались недюжинный ум и деловая хватка.
По совету отца Василия было решено создать церковно-археологический комитет, который занялся возвращением Софии в лоно церкви. На призыв комитета откликнулась городская управа, давшая строительные материалы и бригаду ремонтников под началом инженера Ивана Даля. Не остался в стороне и военный комендант Руф, еще не забывший строгих физиономий комиссии Розенберга. Он распорядился выделить в распоряжение комитета полсотни горожан, отбывавших трудовую повинность.
Первым делом занялись очисткой внутренних помещений собора, вынесли горы мусора, вставили стекла, навесили временные ворота, заделали пробоину в куполе. Когда с главного купола стащили маскировочный чехол, он опять засиял позолотой, а голубь на его кресте, кажется, снова дарил людям надежду.
В разгар работ в собор вошли несколько немецких и испанских офицеров с овчарками на поводках. Постояли, дымя сигаретами и посмеиваясь, в то время как собаки обнюхивали мощи новгородских святых в открытых раках. Потом офицеры двинулись к выходу, и Пономарев перехватил взгляд отца Василия, исполненный почти физической боли.
По вечерам они делили скромную трапезу и вели продолжительные беседы о горестной судьбе России.
– Это наказание Господне всем нам, – вздыхал отец Василий. – Народ разуверился, церковь погрязла в обновленчестве и в угождении сильным мира сего. Царя, помазанника Божия, предали, трон его, тот, что в Синоде стоял, из окна выбросили. Вот и поплатились! Страшно вспомнить, что тут у нас творилось после революции! Храмы, монастыри комиссары разграбили дочиста. Духовенство как мух давили! Деревенских батюшек вместе с матушками на глазах прихожан прямо у стен храмов расстреливали. И ведь никто не вступился! Княжна Кира Оболенская в школе детям немецкий язык преподавала. Красоты и доброты была ангельской! Когда начались гонения на церковь, приняла схиму монашескую, хотя и знала, что ее ждет. Погибла, но от веры не отреклась!
Отец Василий смахнул слезу и тяжко вздохнул:
– Да, воистину широк русский человек, как говаривал Федор Михайлович. Он может храмы рушить, а может и святым быть. Новомученики наши кровью своей спасли веру Христову, жертву искупительную принесли. А теперь вот в годину тяжкую прозревает народ наш, и прозреет беспременно!
– А как вам сегодняшние офицеры с собаками? – спросил Пономарев.
– Насчет немцев я не обманываюсь, – отмахнулся отец Василий. – Попов не расстреливают, и на том спасибо. Сегодня им православная церковь еще нужна, а завтра они и у нас будут свое расовое язычество насаждать. Ну а мы за то время, которое нам отпущено, должны заново укорениться в вере Христовой, ибо только в ней есть наше спасение!
Работы в Софийском соборе уже близились к завершению, когда в Новгород приехали два священника из Псковской миссии, окормлявшей оккупированные земли Северо-Запада. От имени протоиерея Николая Коливерского миссионеры объявили об учреждении новгородского благочиния, возглавить которое предложили отцу Василию Николаевскому.
Приехали гости не с пустыми руками, привезли с собой елей, лампадное масло, освященные просфоры и свечи. Рассказали, какого страха натерпелись по пути. Недалеко от Сольцов угодили к партизанам. Командир отряда хотел сразу пустить «долгогривых предателей» в расход, но комиссар сказал, что Москва дала установку перетягивать попов на свою сторону. С тем и отпустили, только отобрали бутыль церковного вина для причастия. Сказали, что им нужнее.
Еще рассказывали миссионеры про чудесное воскрешение православной веры на занятых немцами русских землях. В городах и селах открываются закрытые большевиками храмы, народ идет в них толпами. Снова крестят детей, венчаются, отпевают усопших, отмечают церковные праздники. Душа радуется! Одна беда – не хватает священников. Сколько их в лагерях погибло, не счесть! И теперь вчерашние конюхи снова рясы надевают. А еще слышно, что и в Красной армии солдаты тоже к вере Христовой потянулись. Кресты нательные носят, ладанки с молитвами. Воистину сказано: на фронте атеистов не бывает!
Первую службу в обновленной Софии отец Василий назначил на 10 декабря – в день памяти чудотворной новгородской иконы Божией Матери, именуемой Знамение. Саму икону эвакуировали музейщики, но удалось найти ее старинную копию.
И вот наступил торжественный день. С утра собор освятили заново. Задолго до вечерней службы он уже был полон народу. Краснели огоньки лампад, жарко горели свечи, пахло ладаном. Принаряженные люди улыбались, шептались, певчие пробовали голоса.
Ждали слова отца Василия, но первым на амвон взошел немецкий военный комендант. Сняв фуражку и, перекрестившись по католическому обычаю слева направо, капитан Руф обратился к прихожанам с краткой речью:
– Русские господа! Германский мундир освободил вас от ига большевиков. Он дал возможность снова открыть эту прекрасную церковь, а церковь по русскому обычаю как пища. В церковь у вас попадает каждый человек, который рождается и умирает. Молитесь за здоровье нашего фюрера, и да поможет нам Бог!
Затем началась праздничная литургия, по завершении которой отец Василий обратился к прихожанам с проповедью.
– О Пресвятая и Преблагословенная Мати Сладчайшего Господа нашего Иисуса Христа! – громко возгласил он. – Припадаем и поклоняемся Тебе пред иконою Твоею, воспоминающе дивное знамение Твоего заступления, великому Новуграду от нее явленное во дни ратного на сей град нашествия. Смиренно молим Тебя, Всесильная рода нашего Заступница: яко же древле отцам нашим на помощь ускорила еси, так и ныне нас, немощных и грешных, сподоби Твоего заступления и благопопечения. Спаси и сохрани, Владычице, под кровом милости твоей Церковь Святую, град Твой, всю страну нашу православную и всех нас, припадающих к тебе и умиленно просящих со слезами Твоего заступления!
– А батюшка-то наш непрост, ох непрост, – шепнул Пономареву стоящий рядом с ним Борис Филистинский. – Просит защиты у Богородицы, только вот непонятно от кого: то ли от Сталина, то ли от Гитлера. Надо будет к нему присмотреться.
Пока в Софии шли ремонтные работы, Василий Пономарев занимался спасением огромной музейной библиотеки. Выброшенные испанской солдатней книги толстым слоем покрывали площадь от Владычных палат до Никитского корпуса. Пономарев с помощью нескольких горожан наскоро сортировал их и переправлял в Лихудов корпус. Здесь их очищали от грязи и снега, сушили, а затем охапками переносили на хоры Софийского собора. К концу дня голодные люди изматывались так, что их шатало словно пьяных.
А Пономарев тем временем обследовал другие городские церкви в надежде найти в них редкие книги и иконы. Возвращаясь с «уловом» в детинец, он однажды увидел у памятника «Тысячелетие России» десяток женщин, которые ремонтировали тротуар, выложенный из олонецкого булыжника. За их работой лениво наблюдал немецкий солдат с плеткой в руке.
В одной из женщин Пономарев узнал знакомую учительницу, с которой они раньше часто беседовали. Поздоровавшись, посочувствовал тому, что ей приходится заниматься таким неженским делом.
– Жить как-то надо, – вздохнула та. – Нам за эту работу раз в неделю хлебные карточки выдают, а у меня больной ребенок на руках. Все наши эвакуировались, а мне из-за него пришлось ост…
Свистнула плеть, женщина охнула от жгучей боли и замолчала на полуслове.
– Арбайтен! – заорал надсмотрщик.
Пономарев хотел вступиться, но, глянув в оловянные глаза надсмотрщика, понял, что следующий удар плетью достанется ему самому и что для этого немца он просто болтливый русский, который мешает людям работать.
Однажды вечером к Пономареву пришел отец Василий. Внимательно посмотрел на него, словно увидел впервые, а потом неожиданно спросил:
– Вы, надеюсь, крещеный?
– Разумеется, крещеный, и даже срок отбывал за участие в студенческом христианском союзе. Это я уже потом впал в грех воинствующего атеизма, – покаянно ответил Пономарев.
– Ну за этот грех вы в другой инстанции отвечать будете, – пошутил священник, указывая в небо перстом. – А сейчас у меня к вам важное дело. Обратилась ко мне одна прихожанка, просит покрестить свою приемную дочь. Воспреемницей будет она сама, нужен воспреемник, то бишь крестный отец. Может быть, вы согласитесь? Вы хоть и отпали от церкви, но грех свой уже искупили трудами во благо святой Софии.
– Конечно, батюшка, почту за честь, – ответил Пономарев, не раздумывая.
– Только тут вот какое дело, – замялся священник. – Девочка эта еврейской национальности. Зовут Фрида Рабинович. Мать у нее немцы забрали вместе с другими новгородскими евреями, а дочку приютила соседка, с которой они вместе работали в Колмовской психбольнице. Теперь вот у себя прячет. Если немцы девочку обнаружат, то отправят в детский лагерь Саласпилс под Ригой, а там, я слышал, у ребятишек кровь выкачивают для раненых немецких солдат.
Священник скорбно вздохнул и продолжил:
– Ну так вот. Надумала эта женщина выдавать Фриду за свою дочь, но для этого нужно девочку крестить и дать русское имя. Свидетельство о крещении я задним числом выпишу, возьму этот грех на душу. Теперь, значит, осталось покрестить рабу Божию. Но если откажетесь, я пойму, дело-то опасное. Вам ли не знать, что немцы делают с теми, кто укрывает евреев!
– Странно все это, – пожал плечами Пономарев. – Вот вы, люди церкви, сейчас евреев жалеете, а они вас жалели, когда жиды-комиссары во главе с Бронштейном-Троцким храмы громили и духовенство уничтожали? А вспомните средневековую ересь жидовствующих, из-за которой Русская православная церковь была на краю гибели! Кстати, она ведь здесь, в Новгороде, зачиналась.
– Так-то оно так, – согласился священник. – Да только и единоверные русские люди немало зла нашей церкви творили. Не в обиду будь сказано, и вы, сударь мой, говорят, в бытность директором антирелигиозного музея, труп какого-то пьяницы в Софию привезли, чтобы над святыми мощами поглумиться. Будем же помнить заповедь Христову: не мсти и не имей злобы, но люби ближнего как самого себя.
– Хорошо, я согласен, – твердо сказал Пономарев.
– Вот и славно! Крестить будем здесь, в Софии, но без посторонних. Помогать нам будет моя попадья – матушка Манефа. Я ее и так и этак отговаривал, в сердцах даже Валаамовой ослицей обозвал, да все без толку. Сказала, если что, вместе ответим.
Двери собора отворились, впустив вместе с клубами морозного воздуха русоволосую женщину средних лет, державшую за руку черноглазую девочку, укутанную в несколько платков. Матушка Манефа сразу увела девочку с собой, чтобы подготовить ее к обряду, и они остались втроем.
– Ну, давай знакомиться, дщерь Господня, – ласково сказал отец Василий. – Меня ты уже знаешь, а это будущий крестный твоей приемной дочери. Расскажи Василию Сергеевичу про себя, да без утайки, вы ведь теперь почти что родственники.
– Королькова Екатерина Антоновна, санитарка Колмовской психбольницы, – послушно отвечала женщина. – Муж на фронте. Сына Васю немцы расстреляли, сказали, что приняли за партизана. С мамой Фридочки мы в одной коммуналке жили. Эмилия Борисовна тоже у нас работала, медсестрой в зубоврачебном кабинете. Когда немцы пришли, они ее вместе с другими евреями сразу забрали, слух прошел, что их всех в машинах-душегубках газом отравили. А Фрида тогда в госпитале была, ее при обстреле в ноги ранило. Тем и спаслась. Когда поправилась, я ее к себе забрала…
– Ну вы тут беседуйте, – поднялся отец Василий, – а мне надо к службе готовиться.
– Девочка она смышленая, – продолжала Екатерина, обращаясь к Пономареву. – Когда патруль с проверкой заходит, сразу под кровать прячется. Пока я на дежурстве, все сидит у окна. Только спрашивает: «Мама Катя, меня тоже убьют?» Как-то раз вывела ее на улицу погулять, а навстречу немец. Подошел к нам и спрашивает: «Юдишес мэдхен?», дескать, девочка – еврейка? Я так и обмерла. Нет, говорю, русская. Вроде поверил. Домой вернулись, стала Фриду раздевать, гляжу, а она от страха описалась. Вот тогда я и решила ее удочерить.
Слушая эту тихую женщину, Пономарев вдруг подумал: вот мне бы такую в жены. Такая не изменит, не предаст, а если полюбит, то навсегда!
– Не боитесь, что соседи выдадут? – спросил он.
– Еще как боюсь, – вздохнула Королькова. – Война людей шибко поломала, у многих все дурное наружу вылезло. Взять хотя бы нашего больничного коменданта Ваньку Моногарова. Нам на неделю выдают полбуханки хлеба с опилками, кусочек маргарина и полстакана сахарного песка. Так он этот паек нам в руки не дает, а нарочно на пол бросает, чтобы унизить. И жена его тут же рядом стоит, смеется. Они-то сыты, да еще больничные продукты воруют и на рынке продают голодным людям. А стоило нашей медсестричке Вале Пикалевой украсть у немцев для своего ребенка малюсенькую посылку, размером с коробок спичечный, так они ее на березе повесили. Нам потом немка-врачиха фотографию показывала. Говорит: «Мы, немцы, не любим тех, кто ворует. Украдете, то же будет с вами».
Екатерина тяжело вздохнула, а потом с силой добавила:
– Должен быть край, через который людям нельзя перешагивать. Им потом жить и умирать с этим. Ой, да что это я заболталась! – спохватилась она. – Расскажите и вы про себя. Мы ведь и вправду теперь будем почти что родственники.
Пономареву стало не по себе. Что ответить этой женщине, которая опрометчиво доверилась незнакомому человеку? Сказать, что он бывший лагерник, возненавидевший советскую власть и перешедший на сторону немцев? И как она поведет себя, узнав, что еще месяц назад он был городским бургомистром?
К счастью, появилась матушка Манефа, держа за руку Фриду. Попадья сообщила, что уже провела с ней огласительную беседу и научила молитве «Богородица, дево, радуйся». Новое имя Фрида выбрала сама, сказала, что хочет быть Любой, потому что любит свою маму, своего папу, маму Катю и всех хороших, добрых людей. Голос у нее был звонкий, без еврейского акцента, только слегка раскатывался на букве «р».
Отец Василий, облаченный в епатрахиль, поручи и фелонь, зажег крестильные свечи. В их огоньках мягко засветился иконостас Рождественского придела, где уже стояла малая купель. Возложив руку на голову девочки, священник дунул в ее порозовевшее личико, отгоняя злых духов. Затем сами воспреемники отреклись от диавола, плюнув в знак презрения нечистого. Прочитав «Символ веры», отец Василий со словами «крещается раба Божия Любовь во имя Отца. Аминь. И Сына. Аминь. И святого духа. Аминь» полил голову девочки святой водой.
Крестная мать обтерла крестницу белым полотенцем-крыжмой, повязала кружевную косынку и надела поверх платья белую крестильную рубашку, сшитую ею из больничного халата. Смоченной благоуханным мирром кисточкой священник нанес крестики на лицо и тело девочки, а затем они все вместе трижды обошли купель.
Матушка Манефа подала мужу маленькие серебряные ножницы, которыми он состриг волосы ребенка с четырех сторон головы, скатал их в шарик с воском, опустил его в купель, а потом передал Екатерине, спрятавшей шарик в маленькую нагрудную ладанку. В завершении обряда они все вместе подошли к Царским вратам, где новокрещенная приложилась к образу Пресвятой Богородицы.
– Ну вот, раба Божия, – обращаясь к ней, молвил отец Василий. – Нет больше Фриды Рабинович, но есть православная христианка Любовь Королькова. А это твои нареченные родители. Люби и почитай их, как своих отца и мать.
Взволнованный Пономарев вручил крестнице позолоченный крестик на серебряной цепочке. Всхлипнув, она порывисто обняла его, и в эту минуту Пономареву показалось, что он и вправду стал отцом.
По пятницам на квартире главврача Колмовской психиатрической больницы открывался музыкальный салон. Его «звездой» была заведующая отделением слабых больных Анна Жемчужина, красивая тридцатипятилетняя брюнетка, обладавшая звучным меццо-сопрано. Послушать оперные арии и романсы в ее исполнении приходили немецкие и испанские офицеры. Особенно нравились слушателям «Песня цыганки» Чайковского и шубертовский «Лесной царь».
Пока исполнительница разбирала с аккомпаниатором ноты, гости вели разговоры на трех языках. Среди немцев выделялись двое, один до призыва в армию был доктором философии, другой пел в оперном театре. Бывший философ любил рассуждать о суровом духе немецкого народа, который вопреки еврейско-славянским мистическим учениям создает строго-иерархическую систему идеализма, во главе которой стоит вождь нации. Бывший оперный певец исполнял арии из опер Вагнера и Шуберта, заранее извиняясь за то, что в них звучат слова еврея Гейне.
Рассказывали, что эти двое однажды поссорились за право повесить военнопленного, поскольку обоим хотелось испытать острые ощущения, которые могли бы отразиться в их творчестве. В конце концов комендант предложил певцу и философу вешать русского вдвоем. Виселицу устроили в алтаре церкви, примыкавшей к комендатуре. Перед казнью военнопленный вдруг крикнул: «Да здравствует Сталин!» – и обложил палачей отборным русским матом, чем испортил впечатление от спектакля.
Среди прочих гостей выделялся альферес, то есть пехотный поручик испанской «Голубой дивизии», бывший офицер царской армии Константин Гончаренко. В отличие от прижимистых немцев, обычно приходивших с пустыми руками, он приносил вино и продукты, дарил женщинам цветы и шоколад. Когда возникала пауза, поручик брал гитару и проникновенно пел «галлиполийский гимн» русских эмигрантов:
Вскоре между Гончаренко и Жемчужиной завязался бурный роман. Другие офицеры пытались было соперничать, но бравый поручик быстро убедил их в том, что с ним лучше не связываться, а особо настойчивый испанский лейтенант, обладатель томных глаз и тонких усиков, как бы случайно получил от поручика такой болезненный удар в подреберье, что сразу потерял охоту к ухаживаниям.
Запрещение на браки с расово неполноценными русскими женщинами распространялось и на испанских офицеров, поэтому пара тайно обвенчалась в маленькой деревенской церкви. Свадьбы тоже не было, ограничились ужином для друзей с нажаренной женихом кониной и сваренным невестой борщом. В комнате царил полумрак, свечи бросали рембрандтовские тени на лица гостей. Жених сиял от счастья, невеста выглядела утомленной, чувствовалось, что ее что-то тяготит. Когда гости ушли, она поделилась с молодоженом своими тревогами.
Накануне всех психиатров больницы вызвали на совещание, на котором седовласый немецкий военврач в золотых очках прочел им лекцию об эвтаназии, то есть прекращении жизни человека или другого живого существа, страдающего неизлечимым заболеванием и испытывающего вследствие этого невыносимые страдания. Германия и в этом вопросе заняла передовые позиции, гордо объявил военврач. Для очищения расы и предупреждения неблагоприятной наследственности в рейхе производится кастрация хронических сифилитиков и умерщвление неизлечимых психических больных с помощью медицинских препаратов.
В завершении немец предложил персоналу больницы последовать прогрессивному примеру своих коллег и уничтожить всех «хроников» путем инъекций сильнодействующих наркотиков, оставив только необходимое количество пациентов для выполнения хозяйственных работ.
– И что тут началось! – рассказывала Анна. – Одни кричат – это преступление, другие – это акт милосердия!
– Ты, конечно, выступила против? – полуспросил-полуутвердил Гончаренко.
– Я выступила за эвтаназию! – твердо сказал Жемчужина.
– Не ожидал от тебя, – удивился поручик. – Я бы не смог. Это же убийство беззащитных! Как потом с этим жить?
– А ты не хочешь сходить в мое отделение слабых больных? – вспыхнула Анна. – Они и так уже трупы! Весь их суточный рацион – отвар из капустных листьев. С кроватей давно не встают, «утки» у всех пустые. Увидят меня, крик, вой, слезы, истерика! «Докторша, миленькая, принеси хлебушка, хотя бы корочку, ради Христа!» И что самое страшное, продукты у нашего коменданта Моногарова есть! Сама слышала, как он с немецким офицером разговаривал. Тот спрашивает: почему вы не кормите больных, а он отвечает: так я же для вас стараюсь, господин офицер, вам воевать надо, а этим все одно подыхать.
Анна расплакалась. Расстроенный поручик принялся утешать любимую, нашептывая все ласковые слова, которые знал. Когда жена заснула, он долго любовался ею в слабом свете ночника, недоумевая, за что ему привалило такое счастье…
Седовласый немецкий военврач вскоре появился снова. Узнав об отказе врачей убивать пациентов, он уже тоном приказа распорядился подготовить списки на 250 самых тяжелых больных для последующей отправки в Псковскую психбольницу, дабы уберечь их от обстрелов русской артиллерии. Верилось в это с трудом, но списки врачи подготовили.
Еще через пару дней в больницу приехал генерал артиллерии Курт Херцог. За плечами у пятидесятидвухлетнего генерала были победоносные сражения в Польше и во Франции, два Железных креста и четыре ордена. Теперь этот опытный вояка ждал назначения командующим 38-м армейским корпусом, дислоцированным на Новгородском направлении. Здесь предстояли масштабные сражения, которые неизбежно повлекут большое количество раненых, что потребует увеличения койко-мест в размещенном на территории психиатрической больницы военном госпитале.
Привыкший действовать решительно и энергично, генерал взял с собой военного коменданта и отправился в Колмово. Собрав медперсонал, он обругал врачей за медлительность, обозвал их слюнтяями и огласил приказ: всех ходячих больных немедленно выписать и отправить на все четыре стороны, а всех лежачих подготовить к эвакуации. После генерала слово взял седовласый военврач. Он сообщил, что перед отправкой всем пациентам будет сделано подкожное вливание препарата скополамин, который он привез с собой.
Услышав это название, врачи недоуменно переглянулись. Все знали, что скополамин считался одним из самых сильных и опасных наркотиков, за которым утвердилось прозвище «дыхание дьявола». Под воздействием этого вещества, не имеющего вкуса и запаха, человек полностью теряет силу воли и превращается в бессознательное, податливое существо, готовое выполнять любые команды, то есть фактически перестает быть человеком. На родине скополамина, в Колумбии, проститутки мажут им себе шею и грудь, а потом обирают оглушенного и обеспамятевшего клиента до нитки. Препарат применяют в медицине в качестве наркоза и при лечении болезни Паркинсона, но малейшее превышение дозировки влечет немедленную смерть. Спрашивается: зачем же подвергать такой грозной опасности и без того ослабленных голодом пациентов?
В ответ военврач объяснил, что инъекция скополамина делается во избежание психических эксцессов при транспортировке и что при дозировке 0,0005 миллиграмма не представляет угрозы для жизни.
На том и разошлись…
На следующий день на территорию больницы въехали пять крытых брезентом военных грузовиков. Их сопровождали мотоциклисты в форме полевой жандармерии, прозванные «полевыми псами» из-за металлических ошейников с бляхами. Дабы лично проконтролировать акцию, подъехал сам генерал Херцог в сопровождении военного коменданта и все того же седовласого военврача. По его команде санитары стали выводить из палат пациентов для инъекций.
Анна Жемчужина делала уколы вместе с тремя другими врачами. Всех больных она знала в лицо, а диагнозы помнила наизусть. Чаще всего это были биполярные и посттравматические расстройства, психогенный шок, усугубленный стрессом и переживаниями за близких, у женщин послеродовые психозы, у мужчин алкогольный делирий. В последнее время участился диагноз «вина уцелевшего». У пациентов на глазах погибли близкие люди, и теперь они постоянно задавались одним и тем же мучительным вопросом: зачем я выжил?
У выхода из корпуса больных встречали немецкие санитары и вели к грузовикам. Тут же суетился госпитальный комендант Моногаров, маленький кривоногий татарин с плоским лицом и узкими бегающими глазами. Стараясь услужить немцам, он самолично сооружал из ящиков мостки, по которым пациенты забирались в кузова.
Колонна грузовиков в сопровождении желтой санитарной машины, в которой ехал немецкий военврач, выехала за город и направилась по изрытому воронками шоссе в сторону Луги. Спустились ранние сумерки. Мимо тянулись перелески и занесенные снегом унылые поля, иногда встречались угрюмые деревни с подслеповатыми окнами черных изб.
За километр до деревни Жестяная Горка колонна свернула в лесок, за которым открылась большая поляна, пополам рассеченная свежим рвом. Здесь их уже ждали. У костров грелись каратели из латышской айнзацкоманды. В стороне мерзла группа пленных красноармейцев с лопатами. За всем происходящим лениво наблюдал немецкий обер-лейтенант в русском полушубке поверх полевой формы.
Когда грузовики остановились, каратели забрались в кузова и стали сбрасывать пациентов. Мертвых, раскачав за руки и за ноги, сразу кидали в ров. Затем пришла очередь еще живых, застывших в каком-то отстраненном, покорном ожидании. К ним подошел седовласый военврач и что-то произнес по-русски. Повинуясь его повелительному жесту, пациенты стали спускаться в ров и укладываться поверх мертвых, как на ночлег, некоторые сворачивались калачиком, устраиваясь поудобнее. Затем по команде обер-лейтенанта военнопленные под дулами автоматов стали засыпать пациентов землей, а когда они закончили свою жуткую работу, их в упор расстреляли каратели и тоже побросали в ров. Легкая лесная почва некоторое время еще шевелилась, и слышались глухие стоны. Потом все стихло.
Уже совсем стемнело, когда грузовики с зажженными фарами отправились в обратный путь. Сидевшие в кузове латышские каратели пустили по кругу бутылки шнапса. Подвыпивший унтер-офицер Янис Цирулис, желая потешить товарищей, стал изображать психически больных, закатывая глаза, мыча и высовывая язык. Другие латыши покатывались со смеху. Ох уж этот Цирулис! Парень развеселит даже мертвого!
Анна Жемчужина вернулась домой в пустую квартиру. За заткнутым подушкой окном завывала вьюга. На столе лежала записка мужа, прижатая бутылкой ее любимого испанского вина: «Срочно вызвали в часть. Не скучай, милая, я рядом!» Анна невольно улыбнулась, вспомнив, как она ревновала жениха к каким-то неизвестным француженкам, а он недоуменно пожимал плечами и говорил: «Опомнись, какие могут быть другие женщины, когда есть ты! Да, я не монах, у меня случались увлечения, но я всегда знал, что когда-нибудь встречу свою единственную любовь, и знал, что найду ее здесь, в России».
Снова накатили мучительные раздумья о том, что произошло в этот страшный день. Чтобы отвлечься, жадно, в три глотка, выпила целый стакан вина. Не помогло. Глядя на свои руки, безвольно лежащие на подоле платья, задавала себе вопрос: «Неужели это я, вот этими моими собственными руками только что отправила на тот свет полсотни душ?!» Снова и снова проплывали перед ее глазами доверчивые лица пациентов, старых и молодых, мужчин и женщин.
С острым чувством стыда Анна вспоминала недавний спор с мужем об эвтаназии. Этот сильный мужчина, прошедший кровавую войну, сказал, что не мог бы лишить жизни больных и беззащитных. Так почему же она, врач Анна Жемчужина, дававшая клятву Гиппократа, вдруг решила, что у нее есть право отбирать у людей то, что даровано им Господом Богом!
И как после этого жить?!
Шевельнулась слабая надежда. А что, если немец не соврал, доза скополамина не смертельна, и больных действительно эвакуировали в безопасное место, где их будут кормить? Но, вспомнив холодные глаза военврача, глядевшие сквозь очки в золотой оправе на русских «унтерменшей», снова засомневалась.
Как же быть?
И тут ее осенило. Есть простой и надежный способ проверить действие препарата. Как же она раньше не додумалась! Сняв со спинки стула свою санитарную сумку с красным крестом, Анна извлекла из нее плоскую металлическую коробочку со шприцем. Там же лежала ампула, предназначавшаяся для пациентки из списка 250, скоропостижно скончавшейся после ночного приступа. Перечитала в медицинском справочнике статью о скополамине. Положила перед собой золотые часики «Заря», свадебный подарок жениха, выменянный им на рынке за три банки тушенки.
Написала короткую записку мужу. Объяснять ничего не стала, только несколько слов про то, как нежно любит его. Закатала рукав платья. С хрустом обломила кончик ампулы с немецкой маркировкой. Боли не почувствовала, пациенты всегда говорили, что у нее легкая рука. Пересела к трюмо, в котором отразилась красивая брюнетка с тревожными темными глазами. Странное спокойствие овладело ею. Хладнокровно, словно со стороны, стала отслеживать симптоматику перемен в организме.
Сначала пересохло во рту, возникла нарастающая жажда. Потом навалилась ужасная слабость. Участилось сердцебиение. Окружающие предметы вдруг стали казаться живыми. Из глубины зеркала на нее глянула уродливая старуха. У нее были седые космы волос и гнилые зубы, которые она скалила в безобразной ухмылке. Темная комната вдруг озарилась ярким, мерцающим светом.
Потом сознание угасло. Наступила тьма…
Тот злополучный день переводчик «Голубой дивизии» Владимир Ковалевский провел в поисках продуктов для своей роты. Местные крестьяне-поозеры ничего не хотели отдавать за оккупационные марки, а дойчмарки испанцам не полагались. С грехом пополам выторговав два мешка картошки и мешок вяленой рыбы, Ковалевский вернулся в штаб дивизии, где ему передали записку поручика Гончаренко: «Володя, я ранен. Найди меня в госпитале».
Ковалевский не сразу узнал друга среди больных и раненых. Тот был бледен до синевы, дышал тяжело и прерывисто. Рассказал, что стреляли в него сзади, пуля попала в ногу, задев крупный сосуд. Пока ждал санитаров, крови натекло целый сапог.
– Помнишь того испанца, которого я с паперти сбросил? Уверен, что стрелял он. Они же мстительные, обиды не прощают. Но я не за этим тебя позвал.
Сняв с пальца обручальное кольцо, протянул его другу и произнес с натянутой улыбкой:
– Если отдам Богу душу, отдай кольцо Ане. Скажи ей, что она снова свободна.
– И слушать не хочу! Лучше скажи, что тебе завтра принести.
– Я тут рябину в парке видел. У отца в имении на ней водку настаивали. Принеси кисточку, она с мороза сладкая, но с горчинкой. Напоминает позднюю любовь.
Когда на следующий день Ковалевский пришел снова навестить поручика, неся в фуражке гроздь рябины, его койка была пуста.
…Поручика Константина Гончаренко и врача Анну Жемчужину похоронили в больничном парке возле той самой рябины. На одном кресте повесили каску с эмблемой испанской дивизии, на другом санитарную сумку с красным крестом. Священник отслужил короткую панихиду. Стояли у могил заплаканные медсестры, хмурые врачи, немецкие и испанские офицеры. Залп из пистолетов вспугнул стаю ворон.
После похорон собрались на квартире главврача. Даже привыкшие к потерям были потрясены скоропостижной кончиной Анны Жемчужиной. Говорили о том, каким замечательным врачом она была, недоумевали по поводу скоропостижной кончины здоровой женщины. Вскрытие главврач делать запретил, объяснив летальный исход вспышкой менингита. Все поражались одновременной кончине вчерашних молодоженов. Кто-то мрачно пошутил:
– Они жили недолго, но счастливо и умерли в один день.
Перед тем как начали расходиться, слово попросил друг погибшего поручика Владимир Ковалевский:
– Мимо нас прошло большое и светлое, простое и незамысловатое, а потому мудрое человеческое счастье. Может быть, если бы им предстояла долгая жизнь, они оба не выдержали бы его, трудно оказаться достойным счастья, еще труднее удержать его. Они не успели присмотреться друг к другу, не успели накопить в душе тех бесчисленных мелких разочарований, которые могут разрушить даже большую человеческую любовь. А здесь любовь вздохнула и не погасла. Погасли они оба. И погасли в последнем порыве друг к другу…
Заместителя наркома обороны, Героя Советского Союза, генерала армии Кирилла Афанасьевича Мерецкова арестовали на второй день войны. В Кремле, куда он был вызван на экстренное совещание у Сталина, его остановили трое дюжих сотрудников НГКБ. Не слушая возражений, усадили в черный ЗИС и доставили на Лубянку, где ему предъявили обвинение в принадлежности к антисоветской военно-заговорщицкой организации и сотрудничестве с иностранными разведками.
Допросы вели самые свирепые следователи Лубянки – поляк Лев Влодзимирский и два еврея – Борис Родос и Лев Шварцман. Бить начали на первом же допросе. Били зверски, разбили в кровь лицо, гвоздили кулаками, пинали сапогами, охаживали резиновыми дубинками. Когда терял сознание, мочились на голову, чтобы пришел в себя. Еще страшнее были пытки бессонницей. После непрерывных допросов, когда следователи меняли друг друга, терялось ощущение реальности, он уже переставал понимать, где сон, а где явь, и находился на грани помешательства.
В тесной одиночной камере внутренней тюрьмы Лубянки стоял неистребимый запах карболки, параши, грязного белья и кислых щей. Вместо унитаза – стальная воронка без сливного бачка. Полная изоляция, гнетущая тишина, иногда прерываемая скрежетом грузового лифта. Потертые красно-зеленые ковровые дорожки в коридорах глушат шаги. На допросы ведут под мерный звон ключей, услышав который конвойный поворачивает заключенного лицом к стене или заталкивает в специальный короб, дожидаясь, пока проведут другого арестованного.
Иногда в кабинете следователей появлялся глава наркомата Всеволод Меркулов, тоже не гнушавшийся мордобоев. Впрочем, у Меркулова хватало других забот. В Лефортовской тюрьме ожидали приговора нарком вооружения Ванников, командующий ПВО Штерн, помощник начальника Генштаба по авиации дважды Герой Советского Союза Смушкевич, начальник Главного управления ВВС РККА Рычагов и другие известные военачальники. Их тоже жестоко избивали, требуя дать показания на сообщников. Штерну Шварцман выбил глаз, Рычагову порвали барабанные перепонки.
Мерецков сломался после того, как ему пообещали не трогать семью. Покорно подписывал все обвинения, даже самые нелепые. Признался, что в Испании, где он был военным советником у республиканцев, его завербовала английская разведка, что в свою короткую бытность главой Генерального штаба давал руководству страны заведомо ложную картину военно-политической ситуации. А ворох обвинений продолжал расти. Пришили к делу показания расстрелянного еще в тридцать седьмом году Уборевича, под пытками назвавшего Мерецкова участником военного заговора Тухачевского. Откопали донос сослуживца о том, что Кирилл Афанасьевич якобы по пьяному делу ругал Сталина.
Потом допросы неожиданно прекратились, и Мерецков стал ждать расстрела. Это ожидание было невыносимым, и когда Кирилла Афанасьевича снова повели к следователю, он почти испытал облегчение. Но его ждал сюрприз. За следовательским столом сидел заместитель председателя Совнаркома СССР Лаврентий Берия. Сочувственно оглядев избитого генерала, сказал, что не знал о его аресте, что было, конечно, неправдой, а потом вдруг упрекнул:
– Слушай, Мерецков, ты же глупости написал. Ты не шпион! Ты честный человек, ты русский человек, как ты можешь быть английским шпионом?
Проверяет, не откажусь ли от показаний, понял Кирилл Афанасьевич.
– Я все сказал, – твердо ответил он. – Собственноручно написал, что я английский шпион.
– Э, слушай, зачем на себя наговариваешь? Ладно, ступай в камеру, посиди, подумай. Завтра увидимся.
Ту ночь Мерецков провел без сна. На следующий день его снова привели к Берии.
– Ну что, подумал?
И тут у Мерецкова сдали нервы. Он не смог сдержать рыдания.
– Ну какой я шпион?! – глухо проговорил он. – Я русский человек, и я люблю свой народ!
– Ладно, успокойся, у меня хорошие новости. Я сообщил о тебе Сталину. Говорю, зачем арестовали Мерецкова? Ну какой он шпион? Война идет, а он сидит, хотя мог бы командовать. Иосиф Виссарионович тоже удивился. «Конечно, говорит, я хорошо знаю Мерецкова. Он честный человек». Короче, пиши письмо Сталину. Я передам.
Унимая дрожь в руках, Кирилл Афанасьевич стал писать:
«Секретарю ЦК ВКП(б) Сталину И.В.
В напряженное время для нашей страны, когда от каждого гражданина требуется полностью отдать себя на защиту Родины, я, имеющий некоторую военную практику, нахожусь изолированным и не могу принять участие в освобождении нашей Родины от нашествия врага. Работая ранее на ответственных постах, я всегда выполнял Ваши поручения добросовестно и с полным напряжением сил. Прошу еще раз доверить мне, пустить на фронт и на любой работе, какую Вы найдете возможность мне дать, доказать преданность Вам и Родине.
28 августа 1941 года».
Прочитав письмо, Берия велел принести им чаю и коротко обрисовал катастрофическую ситуацию на фронтах. Красная армия потерпела сразу несколько сокрушительных поражений. Утрачены огромные территории, Ленинград фактически блокирован, немцы рвутся к Москве. Главная вина лежит на Генштабе, который неправильно определил направление главного удара противника. Ждали, что немец нападет на Украину, а он рванул через Белоруссию.
Мерецков мог бы возразить, что удивляться тут нечему, поскольку за пять последних лет начальник Генштаба менялся четырежды, но предпочел промолчать.
– В командном составе трусость и растерянность, приходится применять жесткие меры вплоть до расстрелов, – продолжал Берия, все более накаляясь. – Целые дивизии бросают оружие и бегут, как стада баранов. Всюду острейшая нехватка опытных командных кадров. Поэтому забудь все обиды и готовься в бой!
На следующий день Мерецкову сообщили, что вождь примет его в ближайшее время. При этом костолом-следователь был сама любезность. Вместе с Мерецковым готовили к освобождению еще шестьдесят командиров Красной армии, которых не успели расстрелять.
72 дня тюремного заключения подорвали здоровье Мерецкова. Он с трудом стоял на ногах, сломанные ребра не давали вздохнуть, а его круглое курносое лицо превратилось в сплошной кровоподтек. Но, как оказалось, на Лубянке умели не только калечить. Генерала постригли, побрили, побрызгали одеколоном, синяки загримировали, истерзанное туловище плотно обмотали эластичными бинтами.
Когда Кирилла Афанасьевича привезли домой переодеться, супруга Евдокия Петровна, постаревшая за эти два страшных месяца и сама всякий день ждавшая ареста, при виде мужа разрыдалась. Зато семнадцатилетний сын Володя держался как настоящий мужчина. Он уже записался добровольцем на фронт и со дня на день ждал повестки.
Тот же черный ЗИС доставил Мерецкова к Сенатскому корпусу Кремля, где находился рабочий кабинет Сталина. Здесь его встретил помощник вождя Поскребышев, маленький человечек с голой как шар головой. Он скрылся за дверьми и тут же показался снова, сделав приглашающий жест.
Последний раз Кирилл Афанасьевич побывал в этом кабинете в мае сорок первого года. Шло заседание Главвоенсовета, на котором он делал доклад, заявив, что война с Германией неизбежна, поэтому нужно срочно переводить на военное положение армию и страну, укреплять новые границы. Доклад Сталину не понравился. Мерецкова обозвали «паникером войны» и отстранили от должности начальника Генштаба, заменив его Жуковым.
С тех пор кабинет не изменился. Та же красная дорожка с зелеными полями, тот же двухтумбовый стол с черным телефоном, все так же погружен в чтение «Правды» Ильич на портрете. Изменилась только огромная карта на стене, черные стрелы на ней глубоко вонзились в тело страны.
Вождь выглядел утомленным, веки покраснели от бессонницы, но держался он спокойно и уверенно.
– Здравствуйте, товарищ Мерецков! Как себя чувствуете?
– Здравствуйте, товарищ Сталин! Чувствую себя хорошо! Прошу разъяснить боевое задание!
Сталин, не спеша, раскурил трубку, подошел к карте и стал знакомить Мерецкова с положением дел на северо-западном направлении. Немцы вышли к Ладожскому озеру, навстречу им устремились финны, мечтающие о реванше после поражения в зимней войне. Если они соединятся, судьба Ленинграда будет решена. Поэтому необходимо срочно стабилизировать фронт, а затем перейти в решительное контрнаступление.
Кирилл Афанасьевич понимал, почему Сталин выбрал именно его. Во время финской кампании он хорошо изучил северо-западный театр военных действий с его бездорожьем, непролазными лесами, реками и болотами. Излечившись от первоначальных шапкозакидательских настроений по поводу финнов, он сделал для себя важные выводы, позволившие прорвать неприступную «линию Маннергейма», за что и получил Звезду Героя.
…Через два дня Мерецков вылетел на Северо-Западный фронт в качестве представителя Ставки Верховного главнокомандования. Лубянка останется в его памяти как страшный сон. Но этот сон не прошел бесследно. К свойственной Мерецкову предусмотрительности прибавились сугубая осторожность, стремление согласовывать все свои решения с высшей инстанцией, принимая к неукоснительному исполнению даже те приказы, с которыми он был не согласен.
Ситуация на Северо-Западном фронте продолжала стремительно ухудшаться. 24 октября 16-я армия вермахта захватила Малую Вишеру, через которую пролегала Октябрьская железная дорога, соединяющая Ленинград с Москвой. Недалеко от бывшей аракчеевской усадьбы Грузино немцам удалось прорвать фронт и форсировать Волхов, заняв несколько плацдармов на правом берегу. 8 ноября под натиском превосходящих сил противника наши войска оставили Тихвин. Узнав об этом, Гитлер объявил: «Теперь Ленинград сам поднимет руки: он неминуемо падет, раньше или позже. Никто оттуда не освободится, никто не прорвется через наши линии. Ленинграду суждено умереть голодной смертью».
Захватив Тихвин, немцы двинулись к Волховстрою с целью захватить Волховскую ГЭС, снабжавшую Ленинград электричеством. Здесь же находился алюминиевый комбинат, обеспечивший страну металлом для самолетостроения. Бои шли уже в нескольких километрах от гидростанции, начался демонтаж оборудования, плотина была заминирована, подача электроэнергии прекратилась. Масштаб надвигающейся катастрофы был таков, что, несмотря на то что немцы уже стояли под Москвой, Ставка перебросила сюда дополнительные войска.
Прибыв на место службы, Мерецков предпринял ряд энергичных мер, чтобы восстановить управление беспорядочно отступавшими войсками. В конце октября ценой огромных усилий удалось остановить немцев, а затем, воспользовавшись тем, что части вермахта растянулись на сотни километров, фронт перешел в контрнаступление, которое стало для немцев полной неожиданностью.
Намеченный удар состоялся рано утром 11 ноября. Жестокие бои развернулись за Малую Вишеру. Первые атаки наших войск были отбиты с большими потерями. Исход боев решили два штурмовых отряда, которые ночью скрытно просочились между опорными пунктами противника. 20 ноября город был взят.
Бои за Малую Вишеру положили начало общему зимнему наступлению Красной армии, затем эпицентр событий переместился к Тихвину. На совещании у Гитлера была поставлена задача: во что бы то ни стало удержать город. Сюда были экстренно переброшены резервы из Франции и Прибалтики, а также испанская «Голубая дивизия».
За короткое время противник успел основательно закрепиться в Тихвине, отбивая атаки наших войск и переходя в контратаки. Не добившись успеха, советское командование изменило первоначальный план операции, перерезав основные дороги, ведущие к Тихвину. Под угрозой окружения командовавший обороной Тихвина генерал-лейтенант Хеннике вопреки приказу Гитлера принял решение оставить город. 9 ноября наши войска вошли в Тихвин. Немцы отступали поспешно, оставив огромное количество техники и вооружений, наши преследовали отступающего противника, нанося ему тяжелые удары.
Тихвинская операция стала первым крупным наступлением советских войск в Великой Отечественной войне. И хотя не все ее цели были достигнуты, удалось главное. Была сорвана полная блокада Ленинграда и предотвращено соединение немецкой и финской армий. Вермахт понес крупные потери и утратил инициативу в этом регионе.
Еще одним важным итогом стало спасение Волховской ГЭС. Как только немецкое наступление удалось остановить, оборудование станции вернули из эвакуации. Работа шла под непрерывными бомбежками и артобстрелами. То и дело раздавались сигналы воздушной тревоги. По дну Ладожского озера был проложен кабель в блокадный Ленинград. Делали его женщины и дети. Поскольку бумагу для изоляции найти не смогли, использовали бумагу с водяными знаками, предназначенную для печатания денег. Его так и прозвали «кабель с денежкой». Прокладывали кабель по ночам, чтобы его не обнаружили немцы. 23 сентября 1942 года в Ленинград вернулось электричество. Заработали заводы, госпитали, пекарни, пошли трамваи. Не случись этого, город просто не смог бы пережить вторую страшную блокадную зиму.
12 декабря 1941 года Мерецкова снова вызвали в Москву и объявили, что в целях объединения армий, действующих в районе реки Волхов, Ставкой принято решение образовать Волховский фронт и что он назначается его командующим. Фронт получил название по имени реки, которой было суждено на два с лишним года стать основным водным рубежом, разделявшим на этом участке советские и немецкие войска. Его правый фланг начинался у Киришей, левый упирался в озеро Ильмень.
В состав нового фронта передавались четыре армии: 4, 52, 59 и 2-я ударная. Главная задача – сорвать немецкое наступление на Ленинград, а затем совместно с Ленинградским фронтом разгромить действующую немецкую группировку и освободить Ленинград от блокады.
В ноябре 1941 года войска вермахта вплотную приблизились к Москве. Когда их отделяли от Кремля менее 30 километров и в Берлине уже начали праздновать победу, ситуация внезапно изменилась. Выстояв в жесточайших оборонительных боях, наши войска перешли в контрнаступление, завершившееся разгромом немецкой группировки.
Вдохновленный громкой победой, Верховный главнокомандующий выдвинул план грандиозного наступления сразу по всем фронтам, хотя за время летне-осенней кампании Красная армия потеряла почти весь кадровый состав, который сменился мобилизованными призывниками и ополченцами, не имевшими боевого опыта. Остро не хватало вооружения, снаряжения и боеприпасов, оставшихся на складах на оккупированных территориях.
Тем не менее Ставка не прислушалась к возражениям Жукова, предлагавшего ограничить наступление одним направлением, и утвердила план общего наступления, что привело к катастрофическим последствиям, вновь поставившим под угрозу само существование СССР.
Войскам Волховского фронта во взаимодействии с Ленинградским фронтом предстояло разгромить главные силы 18-й немецкой армии и деблокировать Ленинград, а затем во взаимодействии с Северо-Западным фронтом нанести удар по 16-й армии противника. Для реализации этих задач было решено одновременно осуществить сразу две наступательные операции – Любанскую и Демянскую.
Замысел Любанской операции состоял в том, чтобы одновременными ударами войск Волховского фронта и 54-й армии Ленинградского фронта по сходящимся на город Любань направлениям окружить и уничтожить вражескую группировку, а затем выйти в тыл немецким войскам, блокировавшим Ленинград с юга. Конечной целью операции было полное снятие блокады Ленинграда и освобождение Новгорода.
Хотя войска Волховского фронта имели более чем двукратное численное превосходство над противником, у Мерецкова возникли серьезные сомнения в успехе. Он попросил передать ему 54-ю армию, отделенную от Ленинградского фронта кольцом блокады, но Ставка его не поддержала, а настаивать Кирилл Афанасьевич не решился. Взамен ему была обещана еще одна общевойсковая армия из стратегического резерва, но свое обещание Ставка так и не выполнила.
Но более всего командующего тревожили сроки. Для него было очевидно, что Волховский фронт не готов к наступлению. Противник успел создать мощную линию обороны, для преодоления которой требовалась серьезная подготовка. Однако времени на нее Мерецкову не дали. Нетерпение Ставки было вполне объяснимо: в блокированном Ленинграде люди уже начали умирать от голода.
«Уважаемый Кирилл Афанасьевич! – писал Мерецкову Сталин. – Дело, которое поручено Вам, является историческим делом. Освобождение Ленинграда, сами понимаете, великое дело. Я бы хотел, чтобы наступление Волховского фронта не разменивалось на мелкие стычки, а вылилось в единый мощный удар по врагу. Жму руку и желаю Вам успеха. Сталин».
Поскольку эвакуированная военная промышленность еще не успела набрать обороты, а помощь союзников запаздывала, оставался единственный ресурс – людской. Только что мобилизованные, необученные и необстрелянные солдаты спешно перебрасывались на Волхов.
2-я ударная армия, на которую возлагались главные надежды в предстоящем наступлении, была сформирована в Приволжском военном округе в октябре 1941 года и вплоть до начала Любанской операции в боевых действиях не участвовала. Командовавший ею генерал-лейтенант НКВД Григорий Соколов также не имел боевого опыта.
Зато в качестве представителя Ставки к Мерецкову был прикреплен армейский комиссар Лев Мехлис, который успел прославиться показательными расстрелами комсостава на Северо-Западном фронте. И теперь этот человек следил за каждым шагом Мерецкова, только что побывавшего в застенках НКВД. Это сковывало действия командующего фронтом, вынужденного согласовывать каждый шаг, когда боевая обстановка требовала немедленных действий.
7 января 1942 года Волховский фронт перешел в наступление. Подходившие войска бросались в бой сразу после тяжелого марша, без должного обеспечения боеприпасами, без артиллерийской и авиационной поддержки.
Под ураганным огнем противника 2-я ударная армия не смогла форсировать Волхов, оставив на льду реки более 3 тысяч убитых. Такими же безуспешными были действия 59-й и 4-й армий. После звонка Мерецкова Сталину Ставка разрешила Волховскому фронту взять паузу для подготовки к продолжению наступления. Командарм 2-й ударной армии генерал-лейтенант Соколов за вопиющую некомпетентность был снят с должности, его сменил бывший командующий 52-й армией генерал-лейтенант Николай Кузьмич Клыков, отличившийся в Тихвинской операции.
13 января наступление возобновилось. Все четыре армии, после полуторачасовой артподготовки, под кинжальным пулеметным огнем противника рванулись к западному берегу. Одновременно перешли в наступление войска Ленинградского и Северо-Западного фронтов. Как показали дальнейшие события, координация в их действиях практически отсутствовала. Каждый фронт наносил удары по мере своих возможностей, что позволяло противнику перебрасывать силы с одного участка на другой.
25 января после ожесточенных боев 2-й ударной армии удалось прорвать оборону противника на 12-километровом участке. В узкую щель под Мясным Бором был введен 13-й кавалерийский корпус под командованием генерал-майора Гусева. При этом наступление развивалось только в глубину, а все попытки расширить фронт прорыва результатов не давали.
Спешно созданная группа генерала Коровникова, которая должна была прикрывать северный фланг 2-й ударной армии, увязла на рубеже дороги Новгород – Чудово. Также неудачными были попытки расширить горловину прорыва у деревни Любцы. Не выполнила задачу и 52-я армия, которая смогла захватить только небольшой плацдарм на левом берегу Волхова в его истоке.
Под непрерывными бомбежками и артобстрелами 2-я ударная армия продолжала упорно пробиваться с боями сквозь дремучие леса и топкие болота. В конце февраля она почти вплотную приблизилась к Любани. От Ленинграда ее теперь отделяли всего 50 километров. Понимая, чем грозит ее дальнейшее продвижение, немецкое командование срочно перебросило на этот участок большие резервы. Гитлер потребовал от командующего группой армий «Север» генерала Кюхлера решительных действий.
7 марта Кюхлер нанес удары по флангам 2-й ударной армии, захлопнув «котел». Ценой больших потерь нашим войскам удалось пробить коридор шириной 2–3 километра, соединивший армию с основными силами фронта, но положение оставалось тяжелым, нарушились связь, снабжение и управление войсками.
15 марта противник перешел в новое наступление, стремясь отрезать окруженную армию от последних путей снабжения. Целый месяц в лесном бездорожье, по колено в воде, 2-я ударная тщетно пыталась вырваться из мешка, который затягивался все туже и туже. 20 апреля Ставка назначила заместителем командующего Волховским фронтом генерал-лейтенанта Власова.
Андрей Андреевич Власов родился в 1901 году в многодетной крестьянской семье. Учился в духовной семинарии, с 1919 года в Красной армии. Воевал на фронтах Гражданской войны с белогвардейцами и махновцами. В 1930 году вступил в ВКП(б). Был главным советским военным советником в Китае, Чан Кайши наградил его высшим китайским орденом Золотой дракон. Великую Отечественную войну встретил в должности командира 4-го механизированного корпуса, а затем командующего 37-й армией. Во время обороны Киева командарм Власов попал в окружение, и месяц скитался по немецким тылам. В сражении под Москвой командовал 20-й армией, был награжден орденом Красного Знамени и удостоился личного приема у Сталина.
С Мерецковым у Власова отношения не сложились сразу. На совещаниях он отмалчивался, распоряжения командующего фронтом выполнял вяло, инициативы не проявлял, давая понять, что он хочет получить более осязаемый пост. Такой пост Власов вскоре получил. После того как командарм Клыков оставил по болезни свой пост, он был назначен командующим 2-й ударной армией.
Измученная, голодная, расходующая последние боеприпасы, 2-я ударная боролась из последних сил. В начале мая стало очевидно, что ее наступление выдохлось окончательно. Началось таяние снегов. Лесные поляны стали превращаться в озера, дороги – в сплошное месиво жидкой грязи.
В это время резко обострилась ситуация на других фронтах. План грандиозного весеннего наступления проваливался. В окружении оказались целые армии. Сталин был недоволен Мерецковым, не оправдавшим его надежд, и предложил Ворошилову лично возглавить Волховский фронт, но тот благоразумно отказался. Тогда было принято решение вовсе ликвидировать Волховский фронт, объединив его с Ленинградским и передав под командование генерала Хозина.
Это решение имело фатальные последствия для окруженной армии. Отделенная от Ленинградского фронта сотнями километров, она фактически потеряла связь с командованием. В мае немцы принялись методично уничтожать 2-ю ударную силами артиллерии и авиации. Бойцы и командиры гибли тысячами. Похоронные команды не справлялись, и вид валявшихся повсюду неубранных трупов тяжело воздействовал на живых. Нормы питания, которые и так были ниже блокадных ленинградских, постоянно сокращались. Все лошади были давно съедены. Были отмечены случаи людоедства. В мае прибавилась новая напасть – тучи комаров. И все же утопающая в болотах, умирающая от голода армия продолжала отчаянно сопротивляться.
В конце мая была предпринята новая попытка отвода армии. В пробитый коридор удалось вывести лишь небольшую часть окруженных, но затем противник снова закрыл его почти на целый месяц. Теперь снабжение осуществлялось только по воздуху и почти всегда ночью, поскольку в небе господствовал 1-й воздушный флот противника. Немецкие самолеты с охотничьим азартом гонялись за всем, что движется.
Последний акт трагедии 2-й ударной разыгрался в июне 1942 года. Сжимая кольцо окружения, противник разорвал ее на три части. Не осталось боеприпасов, полностью прекратилось снабжение, бойцы получали по 50 граммов сухарных крошек. Ели крапиву, осиновую и липовую кору.
8 июня, осознав совершенную ошибку, Ставка восстановила Волховский фронт, а генерал Хозин был отстранен от командования Ленинградским фронтом. Выводить из окружения остатки 2-й ударной Сталин поручил Мерецкову, который вновь был назначен командующим фронтом.
Ценой огромных потерь удалось снова пробить узкий коридор, по обе стороны которого немцы устроили дзоты, закопали танки. Когда беспорядочные толпы окруженцев рванулись в эту щель, их начали косить со всех видов оружия, как траву.
…Генерал Власов выходил из окружения в составе небольшой группы штаба армии. Все последние дни он пребывал в шоковом состоянии и утратил способность командовать. Было решено отойти в тыл и преодолевать линию фронта мелкими группами. Во время блуждания по лесам группа, в которой находился Власов, постепенно сократилась до двух человек, самого Власова и его любовницы – поварихи Вороновой. 11 июля они вышли к деревне Туховежа, назвавшись беженцами. На следующий день в деревне появился немецкий патруль, вызванный местным старостой. Из дверей амбара вышел высокий сутулый человек в очках на длинном носу и, протягивая обер-лейтенанту свои документы, на ломаном немецком языке произнес: «Не стрелять. Я генерал Власов».
25 июня противник окончательно перекрыл коридор у Мясного Бора, подавив последние очаги сопротивления. Суммарные потери наших войск в ходе Любанской операции составили 403 118 человек, из них 149 838 безвозвратно. И все же гибель этих людей не была напрасной. Оттянув на себя 15 вражеских дивизий, Волховский фронт создал условия для наступления Северо-Западного фронта под Демянском.
В плен попали тридцать тысяч бойцов и командиров 2-й ударной армии. Понурые, голодные, изможденные, они брели под конвоем сытых, самодовольных немцев, не поднимая глаз на стоявших на обочинах дорог женщин, стариков и детей. Если бы они знали, что их ждет, многие из них предпочли бы плену гибель в бою.
Все военнопленные сначала попадали в пункты сбора, находившиеся вблизи зоны боевых действий, оттуда они передавались в пересыльные лагеря («дулаги»), где их сортировали, сразу отсеивая евреев и политработников, которые подлежали немедленному уничтожению. По мере продвижения немецкой армии многие «дулаги» превращались в постоянные лагеря – «шталаги» для бойцов и младших командиров и «офлаги» для офицеров. Из шталагов военнопленные могли переводиться в рабочие или штрафные лагеря. Небольшие лагеря имели статус рабочих команд.
Большинство лагерей в первые месяцы представляли собой просто кусок земли, обнесенной несколькими рядами колючей проволоки, где люди сутками в любую погоду находились под открытым небом. Исправная одежда и обувь тут же отбиралась, военнопленные зимой и летом ходили на работу в рваных гимнастерках или нательном белье с намотанными на ноги тряпками.
Для лагеря под Демянском эсэсовцы «Мертвой головы» выбрали гиблое, окутанное гнилым болотным туманом место под названием Попово болото. Заостренными палками пленные выкопали себе подобие звериных нор. Зимой соорудили землянки, где люди, дрожа от холода, спали на мокрой голой земле. Не было ни окон, ни полов, ни нар. Работали с раннего утра и до темноты. Пилили лес, носили на плечах тяжелые сырые бревна, корчевали пни. На обед выдавали несколько ложек мутной жидкости из гнилой конины. Кормили из корыт как скотину. Чтобы заглушить постоянный сосущий голод, жевали куски ремней, кожу собственных ботинок.
По малейшему поводу пленных избивали до полусмерти, расстрелы происходили едва ли не каждый день. Немецкий переводчик с иезуитской ухмылкой говорил провинившимся: «Милий мой, ты ведешь себя нехорошо, иди, получи десять палок». «Милий мой, – говорил он другому. – Приготовься, через час тебя поведут стрелять».
А тем временем в новгородских лесах появились партизанские отряды, доставлявшие оккупантам все больше хлопот. Для борьбы с ними спецслужбы формировали карательные батальоны, в которые вербовали пленных красноармейцев. Большинство отказывались, но немало было и тех, кто был готов на все, лишь бы вырваться из лагерного ада. У одних были личные причины ненавидеть советскую власть, другие рассчитывали обмануть немцев и бежать при первом удобном случае, но большинство просто хотели жить. Этих новичков будут стараться повязать кровью в первой же акции, чтобы отрезать им путь назад. Но были и те, кто будет выполнять самую грязную и кровавую работу с садистским упоением.
Весной сорок третьего года оккупированный Новгород накрыла волна слухов о большом наступлении Красной армии. И хотя брехливая коллаборантская газета «Новый путь» уверяла, что оснований для тревоги решительно нет никаких, но даже по изменившимся лицам немцев люди догадывались: на фронте происходит что-то очень важное.
А происходило вот что.
Уже была прорвана блокада Ленинграда, и теперь инициатива перешла к Красной армии. Используя общую благоприятную ситуацию на фронтах, сложившуюся после Сталинградской битвы и широкого наступления Красной армии на юге, советским Генштабом была разработана операция «Полярная звезда». Предполагалось силами трех фронтов разгромить немецкую группу армий «Север», уничтожить окруженную в «демянском котле» 16-ю армию, полностью освободить Ленинградскую область в довоенных границах и выйти к Балтийскому морю. В случае успеха операции вермахт разом лишался бы одного из сильнейших соединений на всем Восточном фронте.
4 марта пять армий Северо-Западного фронта двинулись в наступление, но в это время внезапно грянул мощный контрудар вермахта в районе Харькова и Белгорода. Чтобы спасти ситуацию на юге, Ставке пришлось в срочном порядке снять ударные части, задействованные в операции «Полярная звезда». 1-я танковая армия Катукова была переброшена под Курск, где ей предстояло участвовать в эпическом сражении под Прохоровкой. Командующий Северо-Западным фронтом Тимошенко получил приказ передать дела генералу Коневу и срочно вылететь в район Харькова.
Новому командованию фронта пришлось на ходу менять весь план операции «Полярная звезда» и перегруппировывать силы, что позволило противнику вернуть уже отвоеванные территории. 14 марта войска фронта предприняли новые атаки, в ходе которых удалось очистить западный берег реки Ловать, но дальнейшее советское наступление захлебнулось. Несмотря на отдельные успехи, главные цели операции не были достигнуты. Действия фронтов были нескоординированными, к тому же часть войск в последний момент пришлось срочно перебрасывать на южное направление. Это был суровый урок, из которого советскому командованию предстояло сделать важные выводы.
В семнадцати километрах от Новгорода расположилась станция Болотная. Места эти исстари считались гиблыми, народная фантазия населяла их кикиморами да лешими, а еще будто бы являлся заблудившимся ягодникам сам властитель трясины «болотник» – голый старик с раздутым лицом, огромным брюхом и лягушачьими лапами.
В 1908 году приехал в эти края молодой агроном Дионисий Джованни, предки которого, богатые итальянские негоцианты, эмигрировали в Россию, спасаясь от повстанцев Гарибальди. Представ перед новгородским губернским правлением, он произнес горячую речь в защиту болот, которые дают жизнь всем прочим водным экосистемам, очищают атмосферу и сохраняют разнообразный растительный и животный мир. В завершении своей речи темпераментный русский итальянец предложил создать опытно-мелиоративную станцию, которая поможет накормить Новгородскую губернию, а там, глядишь, и всю матушку-Россию.
Практичные земцы поначалу заподозрили в молодом человеке очередного прожектера, но оказалось, что после университета тот стажировался в Германии и Голландии, а главное, готов финансировать будущую опытно-мелиоративную станцию из собственного кармана.
Получив в свое распоряжение 330 гектаров болот, Дионисий Джованни тотчас взялся за работу. Действовал он толково и напористо. Заложил 125 опытных участков, безвозмездно передав их местным крестьянам с единственным условием соблюдать научные агротехнические приемы. Осушенные торфяники в первый же год дали прекрасные урожаи картофеля и овощей. Обустраивалась и сама опытная станция Болотная. Появились жилые дома для персонала, скотный двор, молотилки, курятник, баня, ледник, хлебный амбар, корнеплодник, кузница, зерносушилка.
Местные девицы напрасно заглядывались на черноглазого красавца. Дионисий Джованни вскоре женился по большой любви на художнице Ксении Слезкинской, дочери известного новгородского краеведа.
А потом случилась революция. Новые власти усмотрели в предприимчивом русском итальянце «чуждый элемент», и, чтобы не искушать судьбу, Джованни с молодой женой вернулся к родителям в Одессу, где у них родилась дочь Людмила, которую близкие стали называть просто Мила. Здесь он становится одним из ведущих советских ученых-мелиораторов, но в 30-х годах попадает в поле зрения местных чекистов, припомнивших ему стажировку в Германии и некоторые смелые высказывания. Времена были суровые и, не дожидаясь ареста, Дионисий Александрович предпочел вернуться с семьей на станцию Болотная, чтобы продолжить здесь свои научные изыскания.
Хотя супруги Джованни преданно любили друг друга, это не мешало им соперничать за выбор профессии дочери. Отец хотел, чтобы та пошла по его научным стопам, а мать видела в Миле будущую талантливую художницу. Пока шла эта незримая борьба, дочка незаметно превратилась из угловатого подростка в такую умопомрачительную красавицу, что одноклассники в шутку требовали с учеников других классов мзду за право «посмотреть на Милу».
Обув высокие сапоги и, вооружившись шестами, отец и дочь часто ходили на болота изучать их флору и фауну. Поначалу Мила побаивалась. Унылый однообразный пейзаж, какой-то чахоточный лес, вероломные топи, одуряющий запах багульника невольно порождали тревогу и беспокойство. Но постепенно ей стала открываться таинственная и притягательная красота этих мест.
– Пап, смотри, какой красивый цветок!
– Это росянка, – отвечал Дионисий Александрович. – Только это не цветок, а травоядное животное. Привлекая своей красотой доверчивых комаров и других насекомых, эта хищная дама обволакивает их липкой слизью, а потом с аппетитом поглощает.
Рассказывал отец о замечательных свойствах ягод, произрастающих на болотах, о сфагновых мхах, обладающих фантастической жизнестойкостью, о лекарственных и ядовитых растениях, о редких птицах и пресмыкающихся.
– Болот не надо бояться, – часто повторял он, – но и легкомысленного отношения к себе они тоже не прощают.
Вернувшись домой, они рисовали подробную карту ближних болот, с обозначением трясин и топей, тропинок и гатей, не догадываясь, какую роль эта карта сыграет в их будущей жизни.
Хотя казалось, что свой выбор Мила уже сделала, Ксения Александровна по-прежнему видела дочь художницей. Унаследовав от своего отца любовь к новгородской старине, она рассказывала Миле о древних памятниках, о былинных героях, о своем учителе Николае Рерихе, который открыл для своих учеников красоту древней Руси. По воскресеньям мать и дочь брали этюдники и отправлялись в Новгород рисовать храмы и монастыри, старинные улочки и башни детинца, любоваться фресками Феофана Грека и Спаса на Нередице.
И теперь уже Дионисий Александрович с грустью видел, что он проигрывает жене тайную борьбу за выбор дочери, а когда Мила преодолела устрашающий конкурс в Ленинградской художественной школе для особо одаренных детей, окончательно признал свое поражение.
Окончив школу, Мила поступила на первый курс Ленинградской художественной академии и с головой окунулась в мир искусства. Здесь она встретила и свою первую любовь. Володя Богаткин учился с Милой на одном курсе. Хотя в живописи вкусы у них были абсолютно разные (девушка увлекалась импрессионистами, а Володя был прирожденным баталистом и обожал Верещагина), это не мешало им понимать друг друга с полуслова, а то и вовсе без слов.
Они были очень красивой парой, и, когда гуляли вдвоем по Ленинграду, на них оборачивались прохожие. Однажды, жутко продрогнув, зашли в кафе, и Мила спросила Володю:
– Что тебе нужно для счастья?
Она ждала, что он скажет: мне нужно, чтобы ты всегда была рядом, а он рассмеялся и ответил:
– Да немного. Перчатки, шарф и берет.
Мила сначала хотела обидеться, а потом подумала: разве дело в словах? Про любовь не нужно говорить громко, а то вспугнешь ее, и она упорхнет.
В первые дни войны Володя Богаткин записался добровольцем, но его отозвали в Москву рисовать плакаты для Воениздата. Прощаясь на вокзале и сжимая друг друга в горестных последних объятьях, они тогда не могли и представить себе, какая невероятная судьба ждет их обоих…
Враг рвался к Ленинграду, и семья Джованни решила вернуться в Новгород, который, как заверяли власти, сдан не будет. Их поезд остановился на полустанке, и, повинуясь необъяснимому предчувствию, они спешно покинули его за несколько минут до авианалета, превратившего их вагон в щепки. До станции Болотной добирались пешком.
В тот роковой день семья собирала на огороде капусту, как вдруг у околицы появился маленький черный танк с эсэсовской эмблемой на башне и открыл беспорядочную стрельбу. Следом вошли немцы. Первым делом они согнали перепуганных жителей в административный корпус, велев обложить его соломой.
Мила навсегда запомнила мертвенно-бледное лицо отца, который до боли сжимал ее руку. Когда люди вокруг стали плакать и молиться, решив, что их сожгут заживо, командовавший солдатами офицер сказал, что это была шутка и что никому не нужно бояться, кроме евреев, которые подлежат немедленной выдаче. Потом немцы принесли патефон и стали под музыку раздавать детям яблоки и шоколад.
Так началась их жизнь в оккупации.
Новгород был переполнен войсками, и чтобы освободить место для гарнизона, военный комендант приказал переселить оставшихся горожан на станцию Болотная. Туда же переехала и городская управа. Оставалось найти нового бургомистра взамен нелепо погибшего Николая Морозова. В очереди за бесплатным молоком для сотрудников управы, детей и беременных женщин подвыпивший бургомистр спустил с лестницы нахального испанского солдата, пытавшегося заполучить кружку молока, и вспыльчивый испанец пристрелил его из пистолета.
Размышляя над кандидатами на освободившуюся должность, комендант Руф сразу подумал о профессоре Джованни, который показался ему самым подходящим кандидатом: учился в Германии, немецким владеет как родным, пользуется авторитетом среди местного населения. К тому же итальянец по крови, а Италия является союзницей Германии.
Не имея привычки откладывать неотложные дела в долгий ящик, комендант распорядился доставить профессора Джованни к себе. Вернувшись домой, глава семьи сообщил встревоженным домочадцам, что с завтрашнего дня он приступает к обязанностям новгородского бургомистра. Предупреждая недоуменные вопросы, так объяснил свое решение:
– Пусть лучше на этом месте буду я, чем какой-нибудь чрезмерно усердный приспешник немцев.
Новому бургомистру вскоре нанес визит командир размещенной в Новгороде 1-й авиаполевой дивизии генерал-майор люфтваффе Густав Вильке. Узнав, что его дочь собирается стать художницей, генерал неожиданно попросил девушку нарисовать его портрет. Отказывать гостю Миле казалось невежливым, к тому же генерал обладал яркой внешностью. Голубоглазый блондин, он словно сошел с пропагандистских плакатов с изображением истинных арийцев.
Пока Мила рисовала, генерал рассказывал о воздушных сражениях, в которых ему довелось участвовать.
– Когда я в небе, я забываю обо всем, – с воодушевлением живописал он. – Это как наркотик. Мы сами ищем опасность, сами преодолеваем ее или погибаем.
Позируя художнице, генерал рассуждал о том, как важно, чтобы немецкие солдаты как можно больше знали о городе, который они так доблестно завоевали. С этой целью он принял решение издать книгу Рудольфа Фаута «Новгород— восточный столп немецкой Ганзы» и раздать ее всем солдатам и офицерам дивизии.
– Я сам напишу предисловие к этой книге! – объявил генерал. – Пусть каждый немецкий солдат узнает о прежнем величии этого города и увидит, что мы не первыми завоевали эту землю, а что многие столетия назад немцы жили здесь и пользовались большим уважением.
Портрет удался на славу, и восхищенный Вильке спросил, чем он может отблагодарить художницу. Подумав, Мила попросила выдать ей пропуск на право свободно передвигаться по Новгороду. Что-то подсказывало девушке, что ее любимый город уже никогда не будет таким, каким она видела его сейчас, и поэтому нужно успеть запечатлеть эту трагическую красоту.
Генерал лично доставил Миле «аусвайс», присовокупив к нему коробку конфет и толстый альбом для рисования. Свой портрет он вставил в рамку и разместил над рабочим столом, после чего у Людмилы выстроилась очередь немецких офицеров, жаждущих заполучить свое изображение, выполненное очаровательной художницей.
Для самой Милы это стало хорошей практикой. Рисуя очередного Курта, Фрица и Эриха, она училась не только ловить сходство, но и передавать характер. Именно портрет отныне станет ее творческой специальностью, владея которой она сможет изображать не только людей, но и радостный лес, плачущее небо или испуганные деревья. Была и другая, вполне прозаическая причина, по которой Мила охотно бралась рисовать портреты. Поскольку деньги она брать отказывалась, немцы благодарили художницу продуктами, в которых нуждалась семья.
Однажды снова появился генерал Вильке. Побеседовав о делах, он попросил фрейлейн Людмилу показать ему исторические достопримечательности Новгорода. Гуляя с генералом по городу, девушка ловила на себе красноречивые взгляды горожан, догадываясь, что они о ней думают. Впоследствии эти прогулки стали повторяться, становясь все более продолжительными, а ухаживания генерала все более настойчивыми.
Назревало объяснение, и однажды оно случилось.
– Фрейлейн Людмила! Вы стали мне очень дороги, с вами я снова чувствую себя молодым, – с чувством произнес Густав Вильке, властно завладев рукой девушки. – У меня трудный характер, война сделала меня жестким и даже жестоким, но я умею любить. Будьте моей…
Тут генерал замялся, подыскивая подходящее слово. «Либхен» (любовница) слишком вульгарно, лучше подойдет «фроиндин», то есть подруга.
– Вы мне тоже симпатичны, Густав, но у меня есть жених, – отвечала Мила, чувствуя, что невольно попадает под обаяние этого сильного, эффектного мужчины.
– У такой прекрасной девушки и не могло быть иначе, – засмеялся генерал. – Но идет война, и никто не знает, что с нами случится завтра. Жить нужно здесь и сейчас, дорогая фрейлейн! Я не тороплю вас с ответом, но обещайте подумать, а я обещаю выполнить любую вашу просьбу!
Но вскоре после этого разговора генерал надолго исчез. 1-ю авиаполевую дивизию, которой он командовал, срочно перебросили под Демянск, где шли ожесточенные бои. В «котел» угодили сто тысяч солдат и офицеров вермахта, включая элитную дивизию СС «Мертвая голова», и теперь русское название Демянск звучало по всем радиостанциям мира.
Наступило лето. Заказов на портреты больше не было, и теперь Мила целыми днями рисовала исторические памятники Новгорода, благо генеральский «аусвайс» позволял свободно перемещаться по городу. Альбом тоже пришелся кстати. Мила рисовала в нем любимые места, дополняя рисунки вырезками из немецких газет и фотоснимками, которые ей приносил увлекавшийся фотографией гауптман Вёкстрём, тоже воспылавший к ней нежными чувствами. На этих снимках был запечатлен город, истерзанный войной, с грудами битого кирпича и воронками от разрывов.
День 5 июля 1942 года Мила запомнит надолго. Она сидела на складном стульчике возле памятника «Тысячелетие России», делая в альбоме наброски цветными карандашами, как вдруг послышался нарастающий свист снаряда и оглушительный взрыв. Начался артобстрел. Завыли сирены. По кремлю заметались немцы. Из здания губернского правления выскочила группа офицеров, окружившая высокого лысоголового генерала. Генерал поспешно сел в автомобиль, который тотчас рванул с места.
Артобстрел не утихал еще долго. Спрятавшись за памятником, укрытым мешками с песком, Мила лежала ни жива ни мертва, и, только когда все стихло, решилась покинуть свое укрытие и оглядеться. Основной удар приняли на себя мощные стены детинца, но досталось и Софийскому собору. Черные пробоины зияли в центральном куполе и барабане, сводах и стенах, а сбитый снарядом позолоченный крест с голубем повис на крепежных тросах.
«А как слетит голубь с креста, то и Новгороду конец», – вспомнила Мила старинную легенду, и ей стало жутко от дурного предчувствия. И словно в подтверждение своих мыслей она услышала за спиной скорбный женский голос:
– Слетел наш голубок. Теперь Новгороду конец.
Гауптман Вёкстрём подарил Миле снимок, запечатлевший черный куст разрыва, едва не стоившего ей жизни. Гауптман рассказывал, что артналет был неслучайным. В тот день в новгородский кремль съехалось на совещание все командование группы армий «Север», а лысый генерал, которого видела Мила, был не кто иной, как сам Вильгельм фон Лееб. Стало ясно, что в городе действует вражеская агентура. Жестокий разнос от начальства получили абверовцы, проморгавшие советского шпиона у себя под носом.
А сбитый снарядом позолоченный крест вскоре таинственно исчез. Подозрение сразу пало на вороватых испанцев из инженерного батальона, но они с негодованием отвергали эти подозрения. Больше софийский крест никто не видел, и только через полвека он так же таинственно даст о себе знать.
Те самые братья Полонио, которые приезжали в Новгород искать прах своего дяди Мариано, однажды случайно обнаружили в музее военной академии под Мадридом большой православный крест. Надпись гласила, что этот крест был вывезен солдатами «Голубой дивизии» из Новгорода в знак памяти о погибших в России товарищах. Это был тот самый купольный крест Софийского собора, считавшийся безвозвратно утраченным!
Находка получила широкий резонанс и у нас, и в Испании. Испанская общественность высказалась за возвращение реликвии в Россию, но возникли юридические проблемы. Формально Испания не участвовала в войне, и на нее не распространялся закон о реституции, то есть возврате перемещенных ценностей. Потребовалось вмешательство российского президента Путина и испанского короля Хуана Карлоса. Теперь возвращенный крест находится на амвоне Софийского собора, а в Испанию в знак благодарности была отправлена его точная копия, изготовленная нашим мастером.
Незаметно подкралась зима. После первых снегопадов ударили лютые морозы, намертво сковавшие Волхов, над незамерзающей черной полыньей клубился холодный пар. В бывшую Колмовскую психбольницу, которая была превращена в военный госпиталь, каждый день привозили раненых и обмороженных немцев, которые рассказывали ужасные вещи про «маленький Верден», как они окрестили Демянск.
Часовых в окопах нужно было сменять каждые полчаса. Нельзя было браться за оружие без рукавиц, иначе рука примерзала к железу. Если раненых не удавалось сразу вынести за линию огня, они погибали мучительной смертью. Павшие в бою за краткий срок окоченевали; трупы, изуродованные судорогой, укладывались, как дрова, штабелями, в сараях, так как их невозможно было похоронить в земле. На лесных дорогах громоздились бесчисленные остовы разбитой немецкой техники, а внутри «Демянская крепость» превратилась в сплошное кладбище с березовыми крестами.
Ставка Гитлера принимала экстренные меры по спасению окруженных войск. Была сформирована авиатранспортная группа, которая должна была обеспечить снабжение «демянского котла». Гитлер возложил на Геринга личную ответственность за обеспечение окруженной группировки продовольствием, медикаментами и боеприпасами. По воздушному мосту перебрасывалось пополнение из Франции и Норвегии, а также продовольствие и боеприпасы, в «малый котел» в Холме пополнение доставлялось на десантных планерах, которые садились прямо на городские улицы. Ради спасения окруженной 16-й армии фюрер даже пожертвовал «лейбштандартом» – батальоном своей охраны и своим личным самолетом «Кондор».
В конце концов окруженная немецкая группировка ценой огромных потерь вырвется из «демянского котла» через узкий «рамушевский коридор», а ее уцелевшие солдаты еще долго будут приходить в себя, распевая сочиненную ими здесь невеселую песню:
Генерал-майор Густав Вильке снова появился у бургомистра в самый канун Рождества. Он был измотан и зол. От его дивизии уцелела только половина летного состава и треть самолетов.
– Поединки в небе Франции были для нас почти как спорт, а здесь идет какая-то безумная драка, когда не знаешь, чего ждать от противника, – признался Вильке. – На моих глазах русский истребитель в одиночку напал на 30 наших самолетов и успел сбить «юнкерс» и «хейнкель», прежде чем сам свалился в смертельный штопор. Я видел документы этого летчика. Сын знаменитого советского полководца Фрунзе. Совсем мальчишка, а дрался как опытный ас. Но самое страшное сейчас происходит под Сталинградом. Вот там назревает настоящий Верден!
Прощаясь, генерал пригласил бургомистра и его дочь отпраздновать католическое Рождество вместе с офицерами дивизии. Зная, чем заканчиваются офицерские попойки, Дионисий Александрович предпочел бы уклониться, но, как говорят французы, «ноблесс оближ»: положение обязывало. Пришлось согласиться.
…Праздничные столы были накрыты во Владычной палате, приспособленной под офицерское казино. Зал был украшен венками из еловых веток, шишками, мишурой и кусочками высушенного апельсина. Сам генерал Вильке изображал святого Николауса. Прицепив длинную седую бороду, он одаривал отличившихся офицеров пепельницами и портсигарами, сделанными из содранных по его приказу золоченых листов софийского купола.
Пили глинтвейн и пунш, но быстро перешли на привычный шнапс. Под звуки маленького оркестра офицеры пели, обнявшись и раскачиваясь, «Тихую ночь» и «Танненбаум». У всех на лицах лежала печать ностальгии. Потом начались танцы. Мила была нарасхват, но поскольку дам было мало, офицеры танцевали друг с другом.
В разгар веселья генерал Вильке объявил, что у него есть сюрприз, и позвал всех выйти наружу. Офицеры в расстегнутых мундирах гурьбой высыпали на крыльцо. Здесь, в свете полной луны, они увидели потрясающую картину. На веревке, перекинутой через сук векового вяза, качался повешенный Лев Толстой. Это был бронзовый бюст из частного музея новгородского толстовца Молочникова.
– Камераден! – крикнул генерал. – Давайте покажем, что мы умеем не только великолепно летать, но и метко стрелять!
Показывая пример подчиненным, он вытащил парабеллум и, прицелившись, выстрелил. Пуля громко звякнула о металл. Офицеры оценили затею своего генерала дружным гоготом и с криками: «Партизан! Мужик!» открыли беспорядочную пальбу. Бюст качался от попаданий, а Лев Толстой скорбно смотрел на своих палачей, зажав в морщинах огромного лба мысль о непротивлении злу насилием…
Для командующего группой армий «Север» фельдмаршала Георга фон Кюхлера с некоторых пор настоящей головной болью стали партизаны. Получив очередную сводку об их нападении на эшелон с техникой, взбешенный Кюхлер экстренно созвал начальников тыловых служб на оперативное совещание.
Стояла летняя жара. Окна штабного салон-вагона были открыты настежь, а сами офицеры с разрешения начальника сидели в расстегнутых мундирах. Салон-вагон достался Кюхлеру от его предшественника Вильгельма фон Лееба, отставленного фюрером после неудач под Тихвином и Демянском. Возглавив группу армий «Север», Кюхлер сумел в короткое время добиться впечатляющих результатов, разгромив 2-ю ударную армию противника, взяв в плен генерала Власова и выведя из окружения демянскую группировку вермахта, за что и был произведен в фельдмаршалы.
С присущей ему неряшливостью новоиспеченный фельдмаршал уже умудрился захламить лощеный салон-вагон своего предшественника, но во всем, что касалось штабной работы, Кюхлер отличался чисто прусским педантизмом и въедливой, жесткой требовательностью.
Вот и сейчас он устроил своим подчиненным форменный разнос:
– Что происходит, господа? В нашем глубоком тылу возник так называемый «партизанский край», занимающий огромную территорию в четырехугольнике Дно – Бежаницы – Холм – Старая Русса! Этот бандитский анклав живет по советским законам, в нем действуют свои органы власти, там даже в школах идут занятия по советским учебникам. По донесениям нашей агентуры, партизанская бригада насчитывает более тысячи бойцов. Ею командует некий Николай Васильев. Этот парень до войны заведовал офицерским клубом, а теперь он готовит диверсантов, которые пускают под откос эшелоны, нападают на наши гарнизоны и держат в страхе всех, кто с нами сотрудничает!
Сделав зловещую паузу, Кюхлер продолжил:
– Партизаны располагают хорошо замаскированным лагерем. Им доставляют по воздуху вооружение, почту, забирают раненых и больных. Продовольствием их снабжает местное население. А недавно отсюда в блокированный нами Ленинград пробился целый продовольственный обоз в 250 подвод! Этот партизанский обоз, разумеется, не решил проблему снабжения города, но зато снова поднял моральный дух его жителей!
И я обязан спросить вас, господа, почему такое стало возможным? – уже не сдерживаясь, рявкнул фельдмаршал. – Куда смотрят гестапо, абвер, тайная полиция, полевая жандармерия? Чем занимаются охранные дивизии, военно-полевые комендатуры, «айнзацгруппы» по борьбе с партизанами? Кто мне ответит? Я жду!
Тягостное молчание прервал командующий тыловым районом Франц фон Рокес. Этот корпусной генерал пользовался репутацией вольнодумца, говорили, что он даже возражал против ликвидации мужчин-евреев, предлагая ограничиться их стерилизацией, а однажды в узком кругу обозвал идиотом самого Риббентропа.
Старый шрам от студенческой дуэли на лице генерала покраснел от возбуждения, когда фон Рокес стал докладывать о своих усилиях по поиску партизанского лагеря.
– Самолеты-разведчики «Фокке-Вульф-189» часами кружили над лесным массивом, но так и не смогли ничего найти. Зато они обнаружили нечто фантастическое. Только представьте, господа! Посреди непроходимых Рдейских болот возвышается величественный церковный собор исполинских размеров! Заброшенная туда на парашютах диверсионная группа просто не могла поверить своим глазам! Резной иконостас из итальянского мрамора, великолепные иконы, а в подвале новейшая система парового отопления! И ни души, кроме глухого старца-отшельника. Нет, мы никогда не поймем этих русских! Зачем создавать такое великолепие там, где его почти никто не видит?
– Ближе к делу, Франц! – перебил генерала Кюхлер.
– Партизаны хорошо организованы и неплохо вооружены, их поддерживает местное население, – продолжил фон Рокес. – Но главная проблема в особенностях рельефа. Я сам выезжал в эти места. Там сплошные топи. Шаг в сторону, и ты проваливаешься по пояс. На моих глазах мгновенно утонула лошадь с повозкой.
– Так что вы предлагаете? – теряя терпение, спросил Кюхлер.
– Нужна армейская операция с полным окружением всего болотного массива, – твердо заявил фон Рокес. – Но для этого нам понадобятся карты этих болот с обозначением дорог, гатей и самых опасных топей.
– Армейскую операцию мы сможем подготовить не раньше осени, – хмуро ответил Кюхлер. – А пока, господа, задействуйте все свои возможности. Надо устроить партизанам веселую жизнь! И немедленно найдите мне карту этих болот!!
Ночью в дом бургомистра Джованни постучали. Молодой мужчина с окладистой, не по возрасту, бородой назвался комиссаром партизанской бригады Сергеем Орловым. Разговор получился долгим. Оказалось, что партизаны давно присматривались к бургомистру Джованни.
– Мы знаем, что на ваших руках нет крови, но пришло время делать выбор. Тем, кто нам помогает, это зачтется после войны. Судьбу тех, кто предал Родину, решит наш партизанский суд. Так на чьей стороне вы, профессор?
– Я с вами! – твердо ответил Дионисий Александрович.
– Иного ответа мы и не ждали. И вот вам первое задание. Мы знаем, что у вас есть топографические карты здешних болот. Я могу на них взглянуть?
Дионисий Александрович вышел в свой рабочий кабинет и вернулся с дерматиновым портфелем.
– Это Рдейско-Полистовские болота – самый большой в Европе болотный массив с уникальной экосистемой, – рассказывал он, расстилая на столе топографические карты. – А это знаменитое Чертово болото. Местные жители говорят, что оно «водит». Места считаются непроходимыми, но если знать гати и тайные тропы, можно забраться к заброшенной староверской деревне. Так какие карты вас интересуют?
– Я забираю все!
– Но позвольте! – ахнул Дионисий Александрович. – Эти карты существуют в единственном экземпляре, я потратил на них десять лет жизни. Дайте мне одну неделю, и я сделаю для вас точные копии!
– Я забираю все! – непререкаемо повторил комиссар. – А если бы у вас были копии, вам пришлось бы сжечь их у меня на глазах. Мы не можем допустить, чтобы они достались врагу.
Видя страдальческое лицо Джованни, комиссар смягчился:
– Поймите и вы нас! Эти карты могут спасти жизни не только партизан, но и гражданского населения. Оккупанты зверствуют. Слышали про карательный батальон «Шелонь» из наших бывших военнопленных? Им командует капитан Рисс из наших поволжских немцев. Зверь и садист, каких свет не видел! За одно лишь подозрение в помощи партизанам эти нелюди расстреляли из пулеметов на льду реки всех жителей деревень Бычково и Починок. 250 женщин, детей и дряхлых стариков!
Круглое лицо комиссара исказилось от боли и ненависти. Он долго молчал, потом заговорил снова:
– И дальше будет только хуже. Немцам позарез нужна рабочая сила. Они готовят массовую депортацию населения в Германию, а с помощью ваших карт мы сможем прятать людей в болотах и других недоступных местах. Поэтому мы не можем допустить, чтобы карты оказались у врага.
– Ладно, забирайте! – вздохнул Джованни.
– Но это еще не все, – продолжал ночной гость. – Как бургомистр вы владеете важной информацией, которой вы теперь будете с нами делиться. Кроме того, нам нужны продукты. В километре отсюда есть заброшенное гумно. Будете оставлять сообщения и продукты там. И не забывайте о конспирации!
…Партизанский комиссар ушел, а для семейства Джованни начиналась другая жизнь, полная опасностей и тревог. Носить донесения и продукты вызвалась Мила. Решили отдавать партизанам весь положенный бургомистру паек, а самим перейти на одну картошку, которую успели заготовить с осени впрок.
Первое время Дионисий Александрович отчаянно трусил, отправляя дочь «на задание», но потом привык, и эта привычка обернулась бедой. Мила в тот день сильно простудилась, и Дионисий Александрович решил довериться своему возчику Ячневскому, которого знал много лет и считал почти членом своей семьи.
Забрав продукты для партизан и получив инструкции, куда их доставить, Ячневский отправился в дорогу. Только поехал он не к старому гумну, а прямиком в немецкую полицию.
В тот же день бургомистра Джованни арестовали. Военный комендант капитан Руф не мог поверить своим ушам. Тень измены бургомистра, которого он назначил, падала и на него самого. Сомнения все же оставались, поскольку кроме показаний возчика, мешочка перловой крупы и трех банок тушенки, других доказательств не было. Поэтому меры физического воздействия решили пока не применять, а с учетом высокого статуса подозреваемого дело было передано в военный трибунал.
– Господин генерал! Густав! Помните, вы однажды пообещали выполнить любую мою просьбу? – Голос Милы дрожал. – Спасите папу, и я буду вашей… подругой.
Окинув девушку тяжелым взглядом, генерал Вильке процедил:
– Неужели ты думаешь, что немецкий генерал способен изменить воинскому долгу ради смазливого личика? Если твой отец помогал лесным бандитам, которые убивают моих людей, я сам готов влепить ему пулю в лоб!
…Профессора Джованни спасло чудо. Председателем военного трибунала оказался генерал-майор Теодор Шерер, узнавший в новгородском бургомистре своего коллегу по курсам повышения квалификации культуртехников в Германии в 1914 году. Он стал на сторону подозреваемого.
– Немецкий студент с итальянскими корнями никогда бы не стал помогать партизанам, – решительно заявил генерал. – Этот кучер просто сводит с бургомистром какие-то личные счеты.
Дионисия Александровича освободили прямо в зале суда. Тем же вечером его навестил генерал Шерер. Они долго предавались общим воспоминаниям о славных студенческих временах и научных экспедициях. Но потом Теодор Шерер выбрал карьеру профессионального военного, о чем теперь сильно жалел. На исход войны смотрел довольно мрачно, фюрера обзывал дилетантом. Прощаясь, дал совет:
– Вам все равно надо уходить. Этот кучер не успокоится. Я знаю таких типов.
Возчик Ячневский вскоре внезапно погиб при невыясненных обстоятельствах. Подозревали партизан. И все же семья Джованни решила уходить вместе с беженцами, устремившимися на запад в канун новых сражений. С собой взяли только самое необходимое и домашнюю собачонку Джуди. Мила забрала еще семейную иконку и тот самый альбом с дарственной надписью: «Дорогим папе и маме. Воспоминания – это единственное в жизни, что невозможно разрушить…»
Так начиналась пора их долгих и горьких скитаний. Они бежали от войны по дорогам Европы, но война неумолимо настигала их, напоминая о себе голодом, бомбежками, враждой и черствостью чужих людей, но также редкими проявлениями доброты и сочувствия.
Мила так устала в этих скитаниях, что уже не могла одновременно нести свой тяжелый новгородский альбом и выбившуюся из сил домашнюю собачонку. Надо было что-то выбирать, и она выбрала Джуди, спрятав альбом на чердаке приютившего их какого-то австрийского городка. Было ужасно жаль расставаться с памятью о дорогом сердцу Новгороде, разве что оставалась слабая надежда отыскать альбом после войны, ведь у затейницы-судьбы всегда есть в запасе что-то невероятное…
Всю прошлую зиму Василий Пономарев продолжал заниматься сортировкой вещей, которые по приказу оккупационных властей несли в Софийский собор солдаты и полицейские. Чего тут только не было: домашний скарб из оставленных горожанами квартир и музейные экспонаты, церковная утварь и детские игрушки! Самое ценное объявлялось собственностью Третьего рейха, менее ценное шло на подарки господам офицерам для посылок в Германию под названием «сувенир из Новгорода», что-то перепадало полицаям и работникам городской управы.
– Сделали из меня старьевщика, – жаловался Пономарев кладовщику управы Матвееву, помогавшему ему разбираться в этих вещевых гималаях. – Я археолог, я наукой хочу заниматься, а не дележкой барахла!
И однажды небеса его услышали.
В тот день Пономарева неожиданно вызвал к себе военный комендант. В кабинете находился полковник фон Крузенштерн, нагрянувший в Новгород с новым визитом. Он сразу перешел к делу:
– Помните, во время нашей первой встречи вы мне рассказывали легенду о могиле князя Рюрика, который был похоронен где-то в этих местах в золотом гробу? Так вот, могу вас поздравить: вашей историей заинтересовались люди из «Аненербе»!
Видя по лицу Пономарева, что это название ничего ему не говорит, полковник счел нужным дать короткое разъяснение. «Аненербе», то есть «наследие предков» – это полусекретная научная организация, которая создавалась для изучения наследия нордической расы, но впоследствии переориентировалась на военные нужды. Напрямую подчиняется Гиммлеру. Финансируется крупными промышленниками и банкирами из «круга друзей рейхсфюрера», которые взамен получают особые привилегии, включая экспроприированное имущество евреев и труд заключенных.
Организация насчитывает 35 научных отделений, которые занимаются исследованиями в самых разных областях (астрономия, биология, минералогия, ботаника, народная медицина, германское искусство, генетика и т. д.). Имеется и отдел раскопок, который возглавляет Герберт Янкун, крупный специалист по культурам готов и викингов и по совместительству офицер разведки дивизии СС «Викинг».
– Итак, коллега, от лица «Аненербе» я уполномочен предложить вам возглавить научную археологическую экспедицию по поиску могилы основателя Русского государства немца Рюрика! – торжественно объявил Крузенштерн.
– Но я уже говорил вам, что это легенда, – возразил Пономарев. – И сама фигура Рюрика тоже вызывает много споров.
– Да не будьте же таким наивным! – воскликнул полковник. – Никто не ждет от вас, что вы найдете золотой гроб. Разумеется, это миф. Ваша истинная задача заключается в том, чтобы обнаружить здесь свидетельства немецкого влияния. Это станет подтверждением того, что Русское государство изначально было основано германцами, и, следовательно, все эти земли исторически принадлежат рейху.
Пономарев размышлял недолго. Уж слишком заманчивой показалась ему возможность заняться любимым делом.
– Хорошо, я согласен! – объявил он.
– Вот и отлично! Вы можете локализовать зону поиска?
– Согласно местной легенде, Рюрик был похоронен на берегу реки Оредеж недалеко от деревни Надбелье. Там обнаружена группа курганов предположительно одиннадцатого века. Очень перспективный район!
– Тогда немедленно приступайте! Всем необходимым для раскопок мы вас обеспечим. Работа вашей экспедиции будет широко освещаться в печати. Нам важно показать, что германское правительство даже в условиях военных действий поощряет научные изыскания.
Полковник не обманул, экспедиция была организована с немецкой обстоятельностью. В помощь Пономареву был выделен обер-лейтенант Фукс, отвечавший за обеспечение работ. Все необходимое (землекопы, транспорт, деньги в оккупационных марках, инвентарь, продукты) выделялось без проволочек. Обосновалась экспедиция в запущенной усадьбе, до революции принадлежавшей старинному роду Дашковых.
Прямо за огородами деревни Надбелье сохранилось старинное городище девятого века. С него Пономарев и решил начать. Не успели землекопы из местных крестьян снять первые слои закаменевшей почвы, как появились первые находки: лепная керамика, ножи, шилья, сверла, ланцетовидные наконечники стрел явно скандинавского происхождения, подвеска с трехлучевым орнаментом, стеклянные бусы византийской работы. Разбирая их, Пономарев мысленно переносился в те далекие времена, когда по реке Оредеж плыли торговые караваны, а грозная княгиня Ольга огнем и мечом устанавливала здесь свои погосты.
Еще более «урожайными» оказались курганы, сохранившие нетронутые мужские, женские и детские погребения. Каждый день приносил все новые находки: ножи, пряжки поясов, головные обручи, кольца, браслеты, женские украшения из серебра и меди, височные кольца, перстни, бусы.
По вечерам Пономарев вел продолжительные беседы с обер-лейтенантом Фуксом, который любил порассуждать о неустрашимых тевтонских рыцарях, способных в одиночку справиться с целой толпой варваров. На это Пономарев не без ехидства напоминал ему о разыгравшемся семьсот лет назад в этих местах Ледовом побоище, в котором эти самые варвары во главе с князем Александром Невским в пух и прах расколошматили непобедимых рыцарей.
В разгар работ из Пскова приехал корреспондент коллаборантской газеты «За Родину». Щелкал фотоаппаратом, задавал массу вопросов. Пономарев показывал находки, рассуждал об их происхождении, выдвигал смелые гипотезы. Но в газете появилась только короткая заметка, гласившая: «В то время как на фронтах гремят орудия и льется кровь, в тылу, под надежной защитой германской армии, идет созидательная, хозяйственная и культурная работа. Организуются научные исследования, в том числе и археологические раскопки».
Потом приехал новый гость – сотрудник Венского археологического музея доктор Лянг. По поручению «Аненербе» он должен был отобрать черепа и кости для антропологических исследований. Объяснил, что нужны черепа скандинавского типа, впрочем, финно-угорские тоже подойдут, как-никак Финляндия наш союзник. Забрав целый мешок черепов, отбыл восвояси.
Сам Пономарев часто наведывался в Псков, чтобы передать наиболее ценные находки на хранение в Поганкины палаты, где размещался местный музей. Город был забит войсками, которые двигались на восток, и беженцами, пробиравшимися на запад. Назревало что-то серьезное. Обер-лейтенант Фукс больше не рассуждал про нордический дух. Читая сводки с фронтов, он темнел лицом и заковыристо ругался.
Раскопки еще продолжались, однако интерес к ним со стороны немецкого командования заметно угас, а вскоре пришел приказ о свертывании работ. Фукс отправился на передовую, а Пономарев вернулся в Новгород, где его уже ждали.
Холодный ветер гнал по Волхову свинцовую рябь, срывал желтую листву с последних деревьев городского парка, вырубленного оккупантами на дрова, громыхал оторванным железом крыш, гонял стаи отъевшихся мертвечиной крикливых ворон. На вековых липах «аллеи смерти» раскачивались тела повешенных партизан. Примыкавшая к Софийскому собору территория была превращена в испанское военное кладбище, тесно заставленное деревянными крестами с нахлобученными на них стальными касками.
В Грановитой палате кремля кроме военного коменданта Новгорода капитана Руфа находились еще трое: представитель Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга профессор Роскамп, археолог Василий Пономарев и начальник «русского гестапо» Борис Филистинский. Последний выглядел постаревшим, его глаза сквозь круглые стекла очков смотрели тревожно и озабоченно. Накануне с Филистинским встречались сотрудники абвера, пожелавшие забросить его в советский тыл для совершения диверсий. Начальнику «русского гестапо» стоило немалых усилий убедить абверовцев в том, что он принесет больше пользы, выявляя врагов рейха в тылу и выпуская власовскую газету. И хотя гроза миновала, Филистинский еще не пришел в себя от перенесенного стресса.
Капитан Руф огласил приказ о немедленной эвакуации наиболее ценных предметов искусства из Новгорода в Ригу на базу главной рабочей группы «Эстланд» для дальнейшей обработки, упаковки и отправки в Германию. Предстоят тяжелые бои, и эвакуация необходима для того, чтобы спасти эти ценности, но после победы Германии все они будут возвращены в Новгород.
– Нас интересуют старинные книги, картины, фарфор, оружие и другие музейные экспонаты, – уточнил доктор Роскамп.
– А как быть с иконами? – спросил Пономарев. – Здесь их многие тысячи!
– Да кому нужны эти крашеные доски? – поморщился комендант.
– Вы не правы, господин капитан, – возразил профессор Роскамп. – Древние русские иконы, особенно новгородские, высоко котируются на международных аукционах.
– Ладно, уговорили, – сдался комендант. – Пусть господин Пономарев отберет пятьсот самых лучших.
– Но я археолог, а не искусствовед и не могу взять на себя такую ответственность! – попытался отпереться Пономарев.
– Вам придется! – холодно отчеканил комендант. – Иначе мы будем расценивать это как саботаж!
– А что будет с остальными иконами? – спросил Пономарев.
– Это уж не моя забота, – фыркнул комендант. – Если город придется оставить, они, по всей вероятности, погибнут.
На этом совещание закончилось.
…Пономарев и Филистинский вышли в кремль. Здесь царила суета. В арки въезжали и выезжали крытые брезентом грузовики. Солдаты выгружали тяжелые зеленые ящики и заносили их во Владычную палату.
– Что они делают? – спросил Пономарев.
– Будут минировать, – мрачно ответил Филистинский. – Есть приказ Гитлера, покидая города, ничего не оставлять противнику.
Взвод саперов прокладывал через западную арку кремлевской стены узкоколейную железную дорогу.
– А это зачем?
– Готовятся демонтировать памятник «Тысячелетие России». Генерал Херцог хочет подарить его городу Инстербургу в Восточной Пруссии. Он там то ли родился, то ли учился. Немецкая сентиментальность, – сыронизировал Филистинский. – А скорее всего, переплавят бронзу на снаряды.
– Но ведь это чудовищно! – ахнул Пономарев. – Как ты можешь говорить об этом спокойно?
– Что толку расстраиваться, если от нас ничего не зависит, – пожал плечами Филистинский. – Пойдем лучше выпьем. У меня есть спирт.
В большой колмовской квартире Филистинского было холодно и неуютно. За отсутствием дров хозяин топил печку-буржуйку книгами, сваленными на полу.
Выпив, долго молчали, глядя на огонь.
– Обстановка на фронтах катастрофическая, – нарушил молчание Филистинский. – Под Курском красные расколошматили немцев в пух и прах и скоро выйдут на западную границу. Пора, друг мой, подумать о собственной шкуре. Советская власть нас точно не помилует. Повесят на фонарях, как мы вешали партизан.
– Я никого не вешал!
– Зато ты был немецким бургомистром. Такое не прощают!
– Что же делать? – упавшим голосом спросил Пономарев.
– Как что? – удивился Филистинский. – Разумеется, драпать! Причем не с пустыми руками. Думаешь, почему я вызвался заниматься эвакуацией музеев? Вот смотри: мой вчерашний улов.
С этими словами Филистинский развязал вещмешок и извлек голубую фарфоровую вазу с изображением дракона.
– Это китайская ваза из усадьбы князей Васильчиковых, – сообщил он. – Очень ценная. Знаешь, как отличить эпоху Мин? Если просунуть в вазу палец, то сквозь нее можно разглядеть ноготь.
– Но ведь это кража! – ахнул Пономарев
– Это называется: вор у вора дубинку украл, – цинично усмехнулся Филистинский. – Или ты веришь, что немцы вернут назад то, что сейчас вывезут? Дудки! А посему не занимайся чистоплюйством. Нас ждут скитания, голод и нищета. Пользуйся шансом!
Снова повисло тягостное молчание.
– Мне все это тоже поперек горла, – кисло признался Филистинский. – Я же не вор, я поэт! Хочешь, почитаю из последнего?
И не дожидаясь ответа, продекламировал:
– Что, не понравились стихи? – обиделся Филистинский в ответ на вежливое молчание Пономарева. – Ну тогда слушай другие:
– Замечательно! Поздравляю! – искренне восхитился Пономарев.
– Стихи действительно замечательные, жаль только, что не мои, – усмехнулся Филистинский. – Это Ахматова. Она написала их в 1914 году, когда приезжала в Новгород к Гумилеву, который проходил военную подготовку перед отправкой на фронт. У них все шло к разводу, но Ахматова хотела, чтобы муж ушел воевать с легким сердцем.
– Красивая история! – вздохнул Пономарев.
– Гумилев – мой кумир! – горячо воскликнул Филистинский. – Давно мечтаю написать о нем книгу. Никак не пойму, как в нем уживался тончайший лирик и отважный воин. Два солдатских Георгия имел. Он и смерть от чекистской пули принял как герой. Улыбался перед расстрелом, докурил папиросу. Мало кто так умирает!
– Твой кумир Гумилев воевал с германцами, а мы с тобой им прислуживаем, – буркнул Пономарев.
– Увы, приходится признать, друг мой Василий, что мы с тобой поставили не на ту лошадь, – вздохнул Филистинский. – Лично у меня теперь вся надежда на союзников, особенно на американцев. Они люди деловые, а значит, с ними можно договориться.
Любовью к русской иконе Пономарева заразил реставратор Анисимов, который приезжал в Новгород спасать фрески Феофана Грека. Зайдя однажды в Софийский собор, превращенный в антирелигиозный музей, директором которого тогда был Пономарев, и увидев залепленный наглядной агитацией иконостас, Александр Иванович разразился гневной тирадой и потребовал немедленно снять плакаты, а когда это было сделано, прочел Пономареву целую лекцию о русской иконописи:
– Икона – это произведение искусства! Мы же не уничтожаем древнегреческие изваяния только потому, что они были предметом культа у древних греков. А икона есть умозрение в красках, это символ Руси, ее лик перед лицом истории. И поверьте мне, на свете нет двух одинаковых икон, каждая несет на себе печать своего создателя!
В следующий раз Анисимов пригласил Пономарева в свою реставрационную мастерскую, где прямо на его глазах совершил чудо превращения черной доски в сияющее красками творение древнего мастера. За работой он делился профессиональными секретами реставраторов, учил отличать старую икону от новодельной, а новгородскую икону – от псковской или владимирской. Вспоминал, с каким трепетом он брался за реставрацию рублевской «Троицы».
– Я всегда считал себя атеистом, – признался однажды Александр Иванович, – но благодаря иконам вдруг уверовал. Прав Флоренский: «Есть „Троица“ Рублева, следовательно, есть Бог!»
…В эту ночь Пономарев долго не мог заснуть, только теперь осознав, какой непосильный груз свалился на его плечи. Из огромного количества новгородских икон он мог спасти только малую часть, невольно обрекая остальные на уничтожение. Нет, завтра же он пойдет к коменданту и откажется наотрез, а там будь что будет!
Когда сон наконец сжалился, Пономареву приснились иконы. Огромные скорбные глаза Богородицы заглядывали в самую душу, осиянный волшебным фаворским светом Иисус возносился в небо, а святой Георгий на белом коне разил копьем змея, черные извивы которого напоминали фашистскую свастику.
Не зря говорят, что утро вечера мудренее. Проснулся Пономарев с мыслью о том, что он не вправе отказываться. Ведь тогда погибнут и эти пятьсот икон, и долю вины за их гибель ему придется взять на себя. О том, что будет со спасенными иконами дальше, он старался не думать. Главное, они уцелеют, а там уж как Господь управит!
Начинать решил с Софийского собора. Часть большого иконостаса музейщики успели вывезти, но оставили огромную (два с половиной на полтора метра) икону, изображавшую апостолов Петра и Павла. Анисимов рассказывал о ней с придыханием, говорил, что это самая древняя из всех сохранившихся русских икон и что именно с нее нужно начинать историю русской живописи.
По преданию, Владимир Креститель привез «Петра и Павла» из Корсуни, но на самом деле икона была написана здесь, в Новгороде, то ли заезжим греком, то ли выдающимся местным мастером. Во время страшного опричного погрома Новгорода Иван Грозный забрал ее в Москву, но потом, видимо, устыдившись, вернул назад.
Пономарев и раньше часто любовался этой иконой, но теперь словно заново оценил благородство и изящество фигур апостолов, тонкие переливчатые цветовые сочетания, ювелирную чеканку серебряного оклада. Налюбовавшись, стал осторожно извлекать образ из иконостаса, но не успел он отогнуть первые скобы, как за его спиной раздался гневный голос:
– Не смей! Прокляну!
Лицо отца Василия пылало гневом, и Пономареву стоило немалого труда убедить священника в том, что это единственный способ спасти икону. Наконец тот внял его доводам и согласился помогать. Вдвоем они извлекли тяжелую икону из иконостаса и поставили на солею, развернув тыльной стороной. Открыв заранее приготовленную тетрадку в черной клеенчатой обложке, Пономарев записал название иконы, место нахождения и инвентарный номер N 5—319.
–Этот номер все равно как фамилия, имя и отчество, по нему можно будет идентифицировать икону и ее принадлежность,– объяснил Пономарев священнику. (Икону «Петр и Павел» обнаружат после войны в одном из берлинских пакгаузов. В настоящее время этот шедевр древней иконописи выставлен в экспозиции Новгородского музея-заповедника.–
Закончив работу, присели отдохнуть.
– Как думаете, святой отец, будет мне прощение? – вдруг спросил Пономарев священника.
Тот долго молчал. Потом молвил:
– Апостол Петр трижды Христа предал, но Господь простил его через глубокое покаяние. Искупишь свой грех, будет и тебе прощение!
День за днем Пономарев отбирал иконы. Обходил храмы и монастыри, разграбленные и загаженные оккупантами. Старинные фрески были покрыты толстым слоем копоти. Рамы иконостасов сгорели в печках, уцелевшие иконы валялись на полу. Кругом груды хлама, россыпи гильз, бинты, испражнения, похабные рисунки на стенах.
Настоящим кладезем икон оказалась церковь Иоанна Предтечи на Опоках. Храм этот в древности принадлежал сказочно богатым новгородским купцам-вощанникам и служил для них не только местом богослужений, но также биржей и торговым судом. Здесь же хранились эталоны мер и весов: локоть ливонский, гривенка рублевая. Истовая вера не мешала купцам наживать состояния, но и на храм свой они не жадились, заказывали иконы лучшим мастерам.
После революции новгородские музейщики устроили здесь хранилище икон, свезенных сюда из закрытых церквей. Икон было так много, что их складывали в огромные поленницы. И хотя немалую часть увезли с собой стоявшие здесь испанцы в качестве сувениров, но и тех, что остались, Пономареву хватило на две недели трудов.
Как же пригодились ему теперь уроки Анисимова! Древние иконы он отличал по грубым краям, зарубкам от топора, темперным краскам по левкасу, ковчежцу по краям, поперечным шпонкам со следами гвоздей. Новгородские иконы отличал по особому звучному колориту, соединившему северную суровость и яркую выразительность с доминированием темной охры и ярко-красной киновари. И святые на них были словно списаны с горожан, все как на подбор коренастые, круглоголовые, невысокого роста и плотного телосложения.
Счастливой находкой стал древний список «Николы круглого» с поясным изображением Чудотворца. Пономарев помнил летописное предание об этой иконе. Однажды новгородский князь Мстислав Святославич тяжко занемог и был уже при смерти, когда во сне ему явился святой Николай Мирликийский и повелел отправить послов в Киев за чудотворной круглой иконой. Послам предстоял далекий путь, и князь не чаял дождаться их, да и сомневался: отдадут ли киевляне в Новгород свою святыню?
Тем не менее послы отправились в путь, но на Ильмене их настигла страшная буря, длившаяся три дня и три ночи. На четвертый день повар зачерпнул воды, чтобы приготовить пищу, и увидел плывшую навстречу круглую доску. То была та самая чудотворная икона! Князь исцелился, а в знак благодарности заложил на берегу Волхова величественный собор в честь Николая Мирликийского.
Очистив икону от залетевшей в храм осенней листвы, Пономарев долго вглядывался в лик святого. Строг и неподкупен был его взор. Этот не простит предательства, будь то измена вере или своему народу. На знаменитом Никейском соборе 325 года Николай Мирликийский отвесил публичную пощечину еретику Арии, отрицавшему божественную суть Христа, за что был лишен сана и брошен в тюрьму, но отказался извиниться перед еретиком.
Весь ноябрь Пономарев бродил по церквам и монастырям. Отобрав очередную охапку икон, тащил их в Софийский собор для более детального изучения. Откладывал только самые лучшие, на его взгляд, иконы, и все равно вместо пятисот их набралось более шестисот. Тетрадка в черной клеенчатой обложке давно закончилась, пришлось вклеивать дополнительные страницы.
А фронт тем временем все чаще давал о себе знать. Гремели артиллерийские дуэли, в небе разыгрывались воздушные поединки. Немцы готовили город к штурму. То тут, то там раздавались глухие взрывы, это саперы взрывали городские здания. По улицам бегали команды факельщиков, поджигавших дома.
Долговязый ефрейтор заскочил в церковь Иоанна Предтечи на Опоках. Плеснув бензина на сваленные в огромный штабель иконы, он поднес горящий факел и тотчас отпрыгнул в сторону. Пропитанные олифой иконы мгновенно занялись трескучим огнем, черный дым повалил в разбитые окна храма, за ним выплеснулись оранжевые языки пламени, и вот уже весь храм жарко запылал на осеннем ветру.
В кремле саперы под надзором генерала Херцога спешно демонтировали памятник «Тысячелетие России». Чтобы не возиться с крепежными болтами, они перерубали их зубилами. Падая с пятиметровой высоты, огромные фигуры царей и полководцев гулко ударялись о землю и долго гудели, словно стонали от боли.
…Пономарев покидал Новгород в кабине военного грузовика, доверху нагруженного иконами. Бросив прощальный взгляд на любимый город, мысленно спросил его: увижу ли тебя еще когда-нибудь? Но город ничего не ответил беглецу, он уже предчувствовал свою скорую гибель.
Немецкие власти поначалу не планировали переселять в рейх «отравленных коммунистической пропагандой» советских граждан, однако провал «блицкрига» и растущий дефицит рабочей силы круто изменяли ситуацию. На оккупированных территориях была развернута пропагандистская кампания, сулившая всем счастливую жизнь в рейхе, достойную оплату и баварское пиво. Впрочем, иллюзии тех, кто соглашался на переезд, быстро разбивались о реальность. Большинству переселенцев была уготована участь «белых негров», обреченных на рабский труд.
Осенью сорок второго года оккупационные власти провели теперь уже «полудобровольную» массовую депортацию населения Новгорода. Все жители Новгорода должны были пройти обязательную регистрацию в городской управе. Отбирали самых молодых и здоровых. Их под конвоем сопровождали на вокзал, где грузили в эшелоны и отправляли в товарных вагонах в Литву, Эстонию, Латвию и Германию.
Дорога занимала от десяти до двадцати суток. Питание не выдавалось, кормились тем, что успели взять из дома. Юношей и девушек везли в одном вагоне, естественные надобности им приходилось оправлять в разных углах, выломав дырку в полу. Одна девушка так стеснялась ехавшего здесь же жениха, что у нее лопнул мочевой пузырь, и она умерла.
Осенью сорок третьего года в рейхе была объявлена тотальная мобилизация. Большая часть трудоспособного мужского населения встала под ружье, возникла острая нужда в даровой рабочей силе для военных предприятий и строительства оборонительных сооружений. Это заставило нацистское руководство приступить теперь уже к поголовной депортации советских граждан, что означало превращение всей оккупированной территории СССР в безлюдную мертвую зону. Одновременно начался демонтаж производственного оборудования и всего ценного имущества для отправки в Германию.
В ноябре 1943 года вышел приказ командующего группы армий «Север» Кюхлера о немедленном поголовном выселении всех жителей, проживающих на территории от линии фронта до оборонительной линии «Пантера», их имущество следовало конфисковать, а жилища сжечь. Дети в возрасте от 10 лет считались рабочими.
Операция по депортации населения тщательно готовилась, к ней привлекались тыловые части, создавались конвойные команды и транзитные лагеря. В городах, деревнях и поселках проводились облавы, всех жителей выгоняли из домов, строили в колонны и гнали на запад. Тех, кто, сопротивляясь угону, прятался в лесах и болотах, разыскивали «ягд-команды», набранные из бывших егерей и лесников.
Ягд-команде № 38 под руководством ротмистра Лухнера было поручено разыскать жителей исчезнувшей деревни Доскино Батецкого района. Узнав от доносчика о местонахождении беглецов, каратели неслышно подкрались к лесному лагерю и, взяв в его в кольцо, сразу открыли ураганный огонь. Это был настоящий ад: грохот выстрелов, разрывы гранат, вопли убиваемых, плач детей, рев скота. Прикончив последних, каратели забросали гору трупов еловым лапником, облили бензином и подожгли.
Пришедшие через несколько дней в урочище жители ближних деревень увидели страшную картину: всюду валялись обгорелые тела, стоял невыносимый запах гари и тлена, на березах качались тела повешенных. Всего в лесном урочище погибли 19 детей, 33 женщины и 5 стариков.
Вновь прибывшим на территорию рейха пришивали на грудь нагрудный знак – синий матерчатый прямоугольник со словом «ост», то есть восток. Затем «остарбайтеров» везли на распределительные пункты, которые служили чем-то вроде биржи труда, а фактически невольничьими рынками.
В одном из таких пунктов три русские женщины тихо делились своими историями.
– Нас вели босых по мерзлой земле, – рассказывала первая. – Дети не могли идти, отставших немцы забивали прикладами. За два дня до угона я родила пятого ребенка. Двухлетнего сына Федю я несла на руках, а новорожденного младенца пришлось бросить в кусты умирать. Сердце разрывалось, но что я могла поделать!
– Были в Волковыске, потом привезли в Освенцим, – шептала вторая. – Там загнали в коридор и приказали быстро раздеваться. Завели в баню, налили по одному черпаку холодной воды. Мы поняли, какая это будет баня, и начали плакать, целовать детей и друг друга. И вдруг вбежал немец и начал кричать, гнать всех вон. Потом оказалось, что привезли евреев. И нас это спасло от крематория.
– Нас отправили морем, – вздыхала третья. – Плыли в переполненных трюмах, сидели на каких-то бомбах. Море было заминировано, и корабль каждые 200–300 метров останавливался, на палубу вытаскивали мины и тут же разряжали.
Будущие «рабовладельцы» отбирали людей как скот, ощупывали, заглядывали в зубы. Самых крепких и выносливых направляли на заводы и шахты, где «остарбайтеры» трудились фактически в лагерных условиях. Оставшихся отдавали сельским бауэрам в качестве батраков и батрачек. Миловидных светловолосых женщин и девушек обычно брали в домашнюю прислугу.
Условия жизни батраков и прислуги целиком зависели от их хозяев, которые, как правило, плохо обращались с русскими, и только растущий страх перед приближавшейся Красной армией заставлял их смягчать свое отношение к «славянским рабам».
Эшелон с новгородцами остановился для разгрузки в литовском городке Векшняй. Городок был почти безлюден. До войны две трети его населения составляли евреи, которых сразу после ухода Красной армии поголовно зверски уничтожили литовские националисты.
Комендант эшелона доложил начальнику железнодорожной станции, что вместе с русскими прибыли какие-то странные гробы, оказавшиеся раками с мощами святых, а тот сообщил эту ошеломительную весть настоятелю местного православного храма архимандриту Алексию.
Архимандрит не раз бывал в новгородской Софии и сразу узнал эти серебряные раки. Одна из них хранила мощи святителя Никиты Новгородского, прославившегося в качестве великого молитвенника и ходатая за новгородцев перед Богом. Благоговейно перекрестившись и прочитав молитву, Алексий откинул покрывало и узрел святителя, облаченного в темно-малиновую бархатную фелонь. Главу Никиты украшала потемневшая от времени золоченая митра. Увы, бесследно исчез унизанный драгоценными камнями покров старинной работы.
Лик святителя выражал строгое спокойствие, кротость и смирение. Борода у него «не уродилась», заметна была только редкая растительность на подбородке. Правая рука сложена двуперстием – на ней резко выделялось сильно потемневшее место, оставленное устами многих поколений прихожан.
В других раках покоились мощи сына Ярослава Мудрого, строителя Софийского собора князя Владимира, его матери великой княгини Анны, младшего брата Александра Невского Феодора и славного воина князя Мстислава Храброго.
– Дивен Бог во святых своих! – прошептал архимандрит и побежал звонить по телефону церковному начальству.
Митрополит Литовский и Виленский Сергий распорядился по случаю прибытия мощей новгородских святых готовить великое торжество для всех православных Литвы. Местом почивания мощей был выбран храм во имя Сергия Радонежского.
Под праздничный трезвон колоколов по Мажейкской дороге двинулся нескончаемый крестный ход с киотами и хоругвями. На всех лицах светилась духовная радость, люди понимали: свершается нечто великое! Плач, пение тропарей, верующие ползли на коленях, чтобы дотронуться до святых рак, прося у небесных покровителей защиты и молитвенного предстательства.
Но более всех радовались заброшенные на чужбину новгородцы. Явление мощей они восприняли как знак того, что Господь их не оставил и поможет вернуться домой.
Так оно и случится.
В 1944 году вместе с возвратившимися домой новгородцами вернутся и мощи новгородских святых. Мощи святителя Никиты будут сначала переданы в Николо-Дворищенский собор, а когда во время хрущевских гонений на церковь собор будет закрыт, верующие перенесут их в церковь апостола Филиппа, которая потом долгие годы оставалась единственным действующим новгородским храмом. Отсюда 13 мая 1993 года их торжественно перенесли в только что возвращенный церкви Софийский собор.
Народу было столько, что пешеходный мост начал угрожающе раскачиваться. Процессия во главе с архиепископом Львом остановилась, а потом продолжила движение малыми группами. Некоторые увидели в этом тоже некий знак свыше, дабы люди острее почувствовали всю значительность происходящего.
В 2005 году в российское посольство в Германии пришел старый немец с большим свертком в руках. В свертке оказался тот самый исчезнувший драгоценный покров с гробницы святого Никиты Новгородского. Неизвестно, что побудило этого человека возвратить похищенную реликвию. Быть может, у него просто проснулась совесть, и он решил снять грех с души накануне встречи с Господом?
Ответом на насильственную депортацию населения и зверства оккупантов, которыми она сопровождалась, стал новый всплеск партизанского движения на Новгородчине. Чтобы сорвать эвакуацию населения, партизаны разрушали автомобильные дороги и шоссе, взрывали мосты, сооружали огромные завалы из телеграфных столбов и бревен. Завалы перепутывались проволокой и минировались толовыми шашками. Все проселочные дороги также были приведены в непроезжее состояние, мосты разобраны и сожжены, на перекрестках дежурили партизанские патрули. Для сообщения между населенными пунктами и партизанскими лагерями были проложены лесные и объездные дороги.
На железных дорогах продолжалась «рельсовая война». Был дан приказ разрушать полотно, уничтожать мосты, семафоры, стрелки, водокачки, обрывать провода. Взрывы гремели один за другим, эшелоны с военной техникой и живой силой летели под откос. Отряд Горюнова из 5-й партизанской бригады остановил три эшелона с населением, перебив всю охрану. 1200 человек, способных носить оружие, вошли в партизанские отряды, остальных разместили по лесным лагерям. Движение по Витебской и Старорусской железнодорожным линиям было надолго парализовано.
«Рельсовая война» партизан заставляла гитлеровцев держать на железных дорогах большую охрану и устанавливать круглосуточное наблюдение. Перед каждым воинским эшелоном, идущим на фронт, пускали два-три пустых вагона или дрезину, ограничивали скорость движения поездов, однако диверсии продолжались с новой силой.
Активизировалась партизанская агентура, снабжая ценнейшей информацией военное командование. Разведчики и агенты партизан проникали повсюду, морально разлагая целые гарнизоны, переходившие на сторону партизан, устраивали массовые побеги военнопленных и рабочих трудовых лагерей, распространяли листовки и сводки Совинформбюро, вселявшие дух уверенности в скорой победе.
Изменились настроения пособников оккупантов, к ним пришло понимание неминуемого поражения гитлеровцев и грядущей расплаты за предательство. Одно за другим самоликвидировались волостные управления, служившие опорой оккупационного режима на местах. Волостные старшины и писари бежали в города и райцентры под защиту крупных немецких гарнизонов.
В деревнях перетрусившие старосты и полицейские сидели по домам или пытались установить связь с партизанами. Дела пособников рассматривали партизанские суды, которые выносили приговор на основании показаний местных жителей. Одних ожидали пуля или виселица, другим давался шанс загладить свою вину. Последний шанс давался и власовцам из РОА. Партизанские листовки призывали их убивать офицеров и с оружием в руках переходить к партизанам.
Чтобы предотвратить дальнейшее разложение своих деморализованных пособников, немецкое командование перебрасывало русских карателей и власовцев на запад. Карательный батальон «Шелонь», прославившийся зверскими расправами над мирным населением, был направлен на охрану морского побережья в Данию, а затем в Чехословакию, где был впоследствии распущен, после чего бывшим карателям пришлось спасать свои шкуры по одиночке.
Советское командование и политическое руководство по-прежнему не могло смириться с потерей Новгорода. Две попытки вернуть город, первая в августе сорок первого, вторая в январе сорок второго в ходе злополучной Любанской операции, оказались безуспешными. Весной сорок третьего года было решено предпринять третью попытку, которая одновременно должна была стать отвлекающим маневром, в то время как главные события разворачивались под Демянском и на ленинградском направлении. Это обстоятельство сказалось на отношении к поставленной задаче со стороны высшего командования. Фактически задача по освобождению Новгорода, превращенного противником в настоящую крепость, была целиком возложена на 52-ю армию Волховского фронта, которая не получила должной поддержки.
15 марта 1943 года после непродолжительной артподготовки бойцы 65-й стрелковой дивизии попытались форсировать Волхов в районе Пахотной Горки, но были отбиты с большими потерями. В тот же день 229-я стрелковая дивизия под ураганным огнем противника безуспешно штурмовала опорный пункт противника в Кречевицах, потеряв за одни сутки полторы тысячи человек. После этих неудач план операции пришлось менять. Теперь было решено наступать в междуречьи Волхова и Малого Волховца с последующим овладением Торговой стороной Новгорода.
20 марта 225-я стрелковая дивизия форсировала по льду Малый Волховец и под огнем противника пробилась к городскому Рождественскому кладбищу, превращенному немцами в укрепленный опорный пункт. На наступавших бойцов внезапно обрушилась лавина огня сразу из пятисот орудий. Огонь велся бризантными снарядами, при взрыве которого температура достигает двух тысяч градусов и человек мгновенно испаряется. Потом все стихло, и, словно в издевку, из немецких громкоговорителей полились звуки вальса Штрауса.
Две роты 1379-го полка смогли прорваться в город, заняв несколько домов, но были окружены и погибли. Бои продолжались еще несколько дней, но в конце концов нашим войскам пришлось отступить. Сотни бойцов навсегда остались лежать у городского вала, у стен Хутынского монастыря, на Красном поле возле Рождественского кладбища.
В декабре сорок третьего года в Ставке Верховного главнокомандующего завершалась разработка Ленинградско-Новгородской операции, которая должна была стать началом серии наступлений, вошедших в историю войны под названием «Десять сталинских ударов». Целью операции, в которой были задействованы войска Волховского, Ленинградского и 2-го Прибалтийского фронтов, был разгром группы армий «Север» и полное снятие блокады Ленинграда.
Частью общего плана стала Новгородско-Лужская операция. Она состояла из трех этапов. Сначала предполагалось освободить Новгород, потом взять Лугу и двигаться дальше на Псков, откуда открывался прямой путь на Прибалтику. Помня о прежних неудачах, Ставка на этот раз отвела командованию Волховского фронта на подготовку Новгородско-Лужской операции целых четыре месяца.
Советским войскам противостояла немецкая группа армий «Север» под командованием генерал-фельдмаршала Кюхлера в составе 18-й и 16-й армий, поддерживаемых 1-м воздушным флотом. В течение двух с половиной лет противник совершенствовал оборонительные рубежи на ленинградском и новгородском направлениях.
К январю сорок четвертого года здесь была создана глубоко эшелонированная оборона, состоящая из сильных узлов сопротивления и опорных пунктов, соединенных системой траншей и ходов сообщения, прикрытых проволочными заграждениями и минными полями. На каждый километр фронта приходилось от 8 до 12 дотов и дзотов. В оперативной глубине обороны противник создал мощный оборонительный рубеж «Пантера». В крупные узлы сопротивления были превращены города Любань, Чудово, Новгород, Старая Русса.
Гитлер понимал политическое значение предстоящего сражения, от исхода которого зависела судьба союзной рейху Финляндии, Прибалтики и группы армий «Центр». Поэтому он категорически отверг предложение встревоженного Кюхлера отвести войска на линию «Пантера».
Особое внимание уделялось Новгороду, который был важнейшим узлом немецкой обороны. На совещании своего штаба командующий 18-й армии генерал Линдеман прямо заявил: «Если мы потеряем Новгород и Волхов, то проиграем войну».
Против Волховского фронта, которым командовал Кирилл Афанасьевич Мерецков, действовали шесть пехотных и три авиаполевых дивизии, танковые и артиллерийские соединения. На новгородском направлении оборону держали отборные гитлеровские части, и среди них знаменитая 28-я легкая пехотная дивизия, прорывавшая линию Мажино во Франции и первой вошедшая в Париж. Особым упорством в боях отличались штрафные батальоны СС из провинившихся нацистов.
Немцы опоясали Новгород цепью опорных пунктов. В качестве оборонительных сооружений использовали земляной вал Окольного города, монастыри, церкви, крепостные башни и кладбища. Основу обороны составляли бетонные доты, соединенные паутиной траншей. Все подходы были заминированы и опутаны колючей проволокой и спиралями Бруно.
Главная роль в предстоящей операции по освобождению Новгорода отводилась 59-й армии под командованием генерал-лейтенанта Коровникова. В августе сорок первого Коровников возглавлял Новгородскую объединенную группу войск, пытавшуюся отбить захваченный немцами Новгород, в сорок втором был тяжело ранен под Мясным Бором. Генерал обладал огромным боевым опытом, прекрасно знал местность и не боялся отстаивать свое мнение перед начальством.
Замысел штаба Волховского фронта заключался в том, чтобы не брать Новгород в лоб, а обойти его с севера, перерезав пути снабжения. Когда план был уже почти готов, с неожиданным предложением выступил генерал Свиклин. Полунемец-полулатыш Теодор Андреевич Свиклин (настоящая фамилия Свиклиньш) в Первую мировую войну служил в Латышском стрелковом полку. После революции добровольно вступил в Красную армию, был политруком, комиссаром, затем возглавил войска противовоздушной обороны на Дальнем Востоке. В 38-м году Свиклина арестовали якобы за участие в заговоре военных, но в сороковом выпустили и восстановили в кадрах Красной армии. С началом Великой Отечественной войны Свиклин воевал на самых тяжелых участках фронта. В ходе Любаньской операции был тяжело ранен, а после госпиталя получил звание генерал-майора и назначение заместителем командующего 59-й армии Волховского фронта.
Идея Свиклина заключалась в том, чтобы одновременно с основным ударом с севера нанести вспомогательный удар с юга со стороны озера Ильмень. Это предложение многим показалось авантюрой. Наступать предстояло по тонкому льду, без артиллерийской подготовки, преодолев 15 километров открытого пространства. Все помнили, как прошлой зимой попытка наступления по льду озера возле села Коростынь обернулась массовой гибелью якутских стрелков.
Но Свиклин стоял на своем. Его главный аргумент заключался в том, что именно так рассуждал и противник, не ожидавший нападения со стороны озера. Южный участок фронта был укреплен гораздо слабее, чем северный. Его обороняла 2-я бригада Латышского легиона «Ваффен СС», снискавшая черную славу садистскими расправами с военнопленными и мирным населением, но не отличавшаяся боевыми качествами. После горячих споров предложение Свиклина было принято, а сам Теодор Андреевич получил назначение командующим южной группой.
Сразу после утверждения плана операции началась скрытная переброска войск, инженерная подготовка и обучение солдат и командиров. В тылу армии были воссозданы опорные пункты противника с такими же траншеями, дотами и заграждениями. Подготовка к операции велась в условиях строжайшей секретности, штабные документы готовились в единственном экземпляре и только от руки.
Особое внимание уделялось дезинформации противника. Надо было убедить немцев, что наступление начнется на чудовском направлении, где на левом берегу Волхова в сорок третьем году удалось захватить небольшой плацдарм. Проводилось демонстративное перемещение войск, делались проходы в минных полях, поднимались аэростаты наблюдения, по открытым телефонным линиям штабисты обсуждали ложный план наступления. Тем временем на действительном направлении главного удара все передвижения производились только по ночам, а сам генерал Коровников появлялся на передовой, переодевшись в солдатскую форму и оставив автомобиль далеко в лесу.
В конце концов немцы поверили дезинформации и стали перебрасывать на чудовское направление дополнительные резервы. Страшно досаждали противнику наши разведчики, возникающие неизвестно откуда и мгновенно утаскивающие часовых.
Новый, 1944 год бойцы и командиры Волховского фронта встречали с особым чувством. Все понимали, что впереди решающие сражения и что для многих этот год станет последним годом жизни. Политработники рассказывали о зверствах фашистов на оккупированных территориях, показывали фотографии казней, сожженных деревень. Впрочем, убеждать бойцов особой необходимости не было. В войсках накопилось столько ненависти к врагу, что люди были готовы драться насмерть.
За двое суток до начала наступления штурмовые батальоны заняли исходное положение, сменив на участках прорыва обороняющиеся части. Ночью саперы сделали проходы в заграждениях и минных полях. 13 января провели разведку боем, чтобы обнаружить систему огня противника.
…Последнюю ночь перед наступлением генерал Коровников не сомкнул глаз. Рано утром наша артиллерия должна была нанести по позициям противника мощный удар. Генерал тревожился о том, что, разгадав наш замысел, немцы заранее отведут свои войска на вторую позицию, и тогда артиллерия ударит по пустому месту. Не радовала и метеосводка. Погода окончательно испортилась, метель и низкая облачность не позволяли использовать авиацию. Но военная машина была уже запущена, а обратного хода у нее нет.
В школе деревни Холынья генерал Свиклин давал последние указания сидящим за партами офицерам южной группы. Когда спустилась ночь, батальоны двинулись по замерзшей реке Мсте и вскоре вышли на лед Ильменя. Двигались в полной тишине, курить и разговаривать было строго запрещено. Внезапно под лед провалилась «полуторка», перевозившая мины. Утонули не успевшие выскочить из кабины старший лейтенант и девушка-санинструктор.
Уже рассвело, когда перед позициями латышской бригады СС из вьюжной круговерти вдруг как призраки возникли фигуры в белых маскхалатах со штыками наперевес. Ошеломленные эсэсовцы кинулись в бега. Зная об их расправах над мирным населением, пленных не брали.
В 10 часов 50 минут на направлении главного удара началась мощная артиллерийская подготовка, продолжавшаяся 110 минут. Еще не отгремели последние залпы, когда вперед двинулись пехота и танки. Наступавшие быстро переправились через замерзший Волхов, но затем движение замедлилось. Танки вязли в болотах, люди шли по колено в топком месиве, таща на себе технику. Опомнившись от первого шока, немцы оказывали яростное сопротивление, часто переходя в контратаки. Немецкое командование перебросило на участок прорыва свежие батальоны. За целый день ожесточенных боев удалось продвинуться только на один километр.
Тем временем южная группа продолжала расширять плацдарм на побережье Ильменя. Проклиная своих прибалтийских сателлитов, генерал-полковник Линдеман бросил в бой кавалерийский полк «Норд». Но у Свиклина был приготовлен достойный ответ. Возле Юрьева монастыря разыгралось эффектное зрелище. Наперерез немецкой кавалерии, взрывая снежные вихри и поливая врага пулеметным огнем, помчался аэросанный батальон. Испуганные кони сбрасывали всадников, калеча их копытами.
Для развития успеха южной группы подоспели две стрелковые дивизии и бронебатальон. Под тяжелыми броневиками ильменский лед трещал и прогибался. Видя неуверенность экипажей, генерал Свиклин сам сел в головную машину, за ним двинулись остальные. Немецкая авиация непрерывно бомбила озеро, но наступление не останавливалось. Поозерские деревни Самокража, Ракомо, Козынево по несколько раз переходили из рук в руки.
Ожесточенные бои продолжались и на главном направлении. Снежная равнина чернела воронками и телами погибших. Как только позволяла погода, в воздух поднималась советская авиация. На третий день удалось взять один из главных пунктов немецкой обороны в Подберезье. На пятый день боев части 59-й армии подошли к Новгороду с трех сторон, замыкая внутреннее кольцо окружения противника.
18 января командующий 18-й армией Линдеман отдал приказ своим войскам отступать. Части 28-й егерской, 1-й авиаполевой дивизии и кавалерийского полка «Норд», бросив тяжелое вооружение, вечером спешно оставили Новгород. Однако выйти из окружения всем немцам не удалось. В районе деревни Горынево соединились подразделения 6-го стрелкового корпуса и 372-й стрелковой дивизии южной группы Свиклина, перерезав пути отступления. Большая часть окруженных гитлеровцев была уничтожена, около трех тысяч солдат и офицеров попали в плен.
В ночь на 20 января начался штурм Новгорода. С рассветом в городской черте завязался бой с не успевшими покинуть город немцами. Впереди шли бойцы 378-й стрелковой дивизии, сформированной из сибиряков. В 11 часов 25 минут на стене древнего Новгородского кремля взметнулось знамя 1285-го стрелкового полка. Его водрузили командир полка Александр Швагирев и заместитель командира дивизии полковник Вячеслав Николаев.
…Освободителей Новгорода никто не встречал, город был пуст. И только на следующий день милиция выявила уцелевших жителей. В руинах Свято-Духова монастыря прятались 9 человек, в Нехинской слободе – 15, на еврейском кладбище возле Псковской слободы – шесть человек. Это было все, что осталось от 48-тысячного довоенного населения Новгорода.
Вечером по Всесоюзному радио диктор Левитан зачитал приказ Верховного главнокомандующего. Москва салютовала освободителям Новгорода двадцатью артиллерийскими залпами из двухсот двадцати четырех орудий. Отличившиеся воинские части получили почетное наименование «Новгородских».
Новгородско-Ленинградская операция продолжалась, шли жестокие бои за Лугу, еще не полностью была снята блокада Ленинграда. Поэтому в освобожденном Новгороде никаких торжеств не было. Солдаты-освободители просто выпили свои «наркомовские» сто граммов и пошли воевать дальше…
В январе сорок четвертого года бывшую сотрудницу новгородского музея Тамару Константинову вызвали в Ленинград. Позади были тридцать месяцев бесприютной жизни в эвакуации, а когда ей стало казаться, что все про нее забыли, вдруг последовал этот вызов в Смольный.
Ленинград поразил Тамару. Город жил, работал, соблюдал порядок, по чистым улицам ходили трамваи, и только малолюдность да странная тишина напоминали о пережитой ленинградцами чудовищной блокаде. Радовали матери с грудными детьми. Это означало, что даже в блокадном городе люди продолжали любить друг друга, рожали детей, верили в их будущее.
Прямо с вокзала Тамара отправилась по заветному адресу. Ее жених ушел на фронт в первые дни войны. Два года от него приходили коротенькие письма, а потом он вдруг замолчал. Все еще надеясь на чудо, Тамара вошла в знакомое парадное, поднялась по широкой лестнице и постучала в дверь. Открыла незнакомая женщина. Молча провела на кухню, молча налила в стакан воды, а потом сообщила страшную весть: жених погиб на фронте, его мать умерла блокадной зимой от дистрофии. Вместо слов утешения безучастно обронила:
– Да ты не одна такая. Здесь в каждой семье горе.
Потом Тамара долго бродила по городу. Снова и снова вспоминала любимого, его глаза, его голос, их ночные прогулки по спящим улицам, их мечты о будущем. Теперь всему этому пришел конец. Начиналась другая жизнь, и в этой новой жизни ей предстояло найти свое место.
– Ну что, Тамара Матвеевна, готовы вы ехать в Новгород? – прямо с порога огорошил ее начальник областного отдела народного образование Житенев.
– Но там же немцы! – недоуменно отвечала Тамара.
– На днях город будет освобожден, – уверил Житенев и, не давая ей опомниться, продолжал: – С этого дня вы назначаетесь директором Новгородского исторического музея и членом государственной комиссии. Город сильно разрушен. Ваша задача оценить нанесенный ущерб, заняться охраной и спасением поврежденных памятников и музейных коллекций, а также немедленно приступить к розыску и возвращению произведений искусства, увезенных фашистами.
Все это было так неожиданно, что Тамара растерялась. Видя ее замешательство, Житенев внушительно произнес:
– Не падайте духом, вы справитесь! И помните: Новгород нужно восстановить в его прежней красе. Это вопрос политический!
Едва отгремели залпы салюта, возвестившие полное снятие блокады Ленинграда и освобождение Новгорода, как Тамара собралась в дорогу. Вместе с ней ехала ее мать. Потеряв в первые дни войны сына-пограничника, Варвара Васильевна сразу постарела, часто болела, и Тамара не могла оставить ее одну. Обе истосковались по любимому городу и теперь с нетерпением глядели в окно вагона.
Поезд неожиданно остановился в чистом поле.
– Приехали! – объявила проводница.
– Как приехали? – забеспокоились пассажиры. – Нам же в Новгород!
– Это и есть Новгород, – вздохнула проводница.
Люди высыпали из вагонов и застыли в недоумении. Города не было. Кругом, насколько хватало глаз, простирался громадный пустырь, среди которого возвышались пустые коробки домов, печные трубы и остовы церквей. Сначала воцарилось гробовое молчание, потом раздались судорожные рыдания, а потом заплакал весь поезд. Женщины ничком бросались на землю, причитая: «Новгород ты наш распрекрасный, что же с тобой сделали? Что же от тебя осталося…»
– Ничего, бабоньки, – раздумчиво молвил старик в залатанном полушубке, когда плач стал стихать. – Место не сожжешь, а место мы всегда признаем. На родное у человека большая память. Земля тоже осталась. Земля – не валенки, ее немцу не унести. И, опять же, люди. Народ мы дружный. Поднимется наш Новгород. Возродится беспременно!
К счастью, кремль уцелел, хотя и был сильно поврежден. На крепостной стене развевалось красное знамя. Софийский собор зиял пробоинами, с центрального купола была содрана позолота. Волхов перегородили искореженные фермы взорванного моста.
Мать перекрестилась, подняла горсть земли и, целуя ее, зашептала слова благодарственной молитвы Божьей Матери за избавление от вражеского нашествия.
У входной арки висела фанерная табличка: «Кремль заминирован. Вход строго запрещен!» Молоденький солдат с автоматом посоветовал им найти обогревательный пункт, размещенный в полуразрушенном здании бывшего Дворянского собрания. Здесь, в солдатской столовой их накормили горячей кашей. Ночевать пришлось в сыром, покрытом изморозью подвале, на снарядных ящиках, заменявших кровати.
Едва дождавшись утра, Тамара отправилась на поиски горсовета. Вид безжизненного города внушал ей ужас. Зачем согласилась, шепотом бранила она себя. Что я буду делать в этом городе-призраке?!
…Председатель горсовета Михаил Васильевич Юдин сидел за колченогим столом, на котором не было ничего, кроме полевого телефона. Спал он, видимо, тут же, на грязном полу лежал тюфяк, застеленный солдатским одеялом. Но Юдина это не смущало. Подполье и партизанский отряд приучили его к любым лишениям. Обрадовавшись появлению нового человека, Юдин с таким энтузиазмом стал рассказывать о ближайших планах по возвращению города к мирной жизни, что Тамара устыдилась своих недавних малодушных мыслей.
Получив пропуск, она сразу направилась в кремль. Вид разбросанных по всей площади изувеченных фигур памятника «Тысячелетие России» поразил Тамару в самое сердце. Тут же вперемешку с бронзовыми фигурами валялись припорошенные снегом трупы немцев.
По площади осторожно двигались саперы с миноискателями. Командовавший ими офицер сильно удивился появлению гражданского лица. Он рассказал, что кремль густо усеян минами, а под каждой фигурой памятника заложен килограммовый толовый заряд натяжного действия.
Еще офицер рассказал, что фашисты перед уходом готовили в кремле грандиозный взрыв, в котором должны были погибнуть и Софийский собор, и Грановитая палата, и памятник «Тысячелетие России». Спасло чудо, принявшее образ красноармейца по фамилии Помилуйко. Ворвавшись в кремль одним из первых, он заметил горящий шнур, протянутый от брошенной машины к Софийскому собору. Перерубив его саперной лопаткой, Помилуйко в последний момент предотвратил катастрофу.
Бегло осмотрев памятники кремля, Тамара перебралась по взорванному мосту на Торговую сторону. У церкви Федора Стратилата на Ручью она заметила скопление военных и тянувшиеся по земле провода. Солдат с винтовкой преградил ей путь: «Сюда нельзя! Сейчас мы будем взрывать церковь».
– Как взрывать?! – ахнула Тамара – Да вы в своем уме? Это же ценнейший исторический памятник! Четырнадцатый век! Уникальные фрески!
Услышав ее крики, подошел офицер в звании капитана. Объявил, что кирпич нужен для строительства моста, и приказал немедленно покинуть территорию. Юдин, к которому прибежала взволнованная Тамара, написал капитану записку с требованием отменить взрыв, заверив ее печатью горсовета. Увы, записка не произвела впечатления на офицера, объявившего, что горсовет ему не указ, так как он подчиняется только военному командованию.
Председатель горсовета от таких слов пришел в ярость. Схватив по партизанской привычке пистолет, он совершил стремительный марш-бросок к месту действия, объявив капитану, что обо всем случившемся будет немедленно доложено члену Военного совета генерал-полковнику Штыкову, с которым городской совет находится в тесном контакте.
Угроза подействовала, саперы стали сматывать провода. Глядя на спасенный храм, Тамара с ужасом подумала о том, что если бы она появилась хотя бы на час позже, то на месте древнего храма с чудесными фресками уже лежали бы груды дымящихся развалин.
– Чем церкви взрывать, когда вокруг полно битого кирпича, вы бы лучше помогли колокола найти! – вдруг обратился Юдин к капитану.
– Какие, к дьяволу, колокола?! – огрызнулся тот. – Мне город надо разминировать. Тут мины на каждом шагу. Люди могут погибнуть, вы бы лучше о них подумали!
– Ты подожди, капитан, – ласково молвил Юдин. – Твоя как фамилия?
– Командир инженерно-саперной бригады заграждения капитан Косарев, – по-военному доложил тот.
– Послушай, Косарев, ты же русский человек! А где Россия, там и колокола! Мы их под бомбами снимали, чтобы от фашиста уберечь. Люди жизнями рисковали. Немцы потом их найти пытались, но никто не выдал. Так и пролежали в земле всю оккупацию.
– Этим колоколам цены нет, – вмешалась Тамара. – По ним можно историю изучать!
– Ладно, я человек военный, – сдался капитан. – Будет приказ, буду исполнять.
– За приказом дело не станет, – пообещал Юдин.
…Тамара осталась одна. Она вдруг вспомнила, что еще не видела родительского дома, который находился где-то поблизости. Мелькнула мысль: а вдруг уцелел?! Кутаясь от пронизывающего ветра в старенькое пальто, направилась к знакомому месту. Увы, ее ждало горькое разочарование, от их дома осталась только печка с обуглившейся трубой. Сев на приступок, Тамара машинально открыла чугунную дверцу печки и просунула туда руку. Пальцы нащупали холодный металл. Это был железный противень, а в нем сухари, пережившие войну!
И тут Тамара не выдержала. Прижимая к губам подгоревшие ржаные корочки, она бурно разрыдалась, горько оплакивая свой отчий дом и свой любимый город. Но, наплакавшись, вдруг подумала: а ведь это знак! Хлеб – символ жизни, значит, нужно жить и бороться!
Юдин свое обещание выполнил. Уже на следующий день капитан Косарев получил приказ командования об оказании городским властям необходимой помощи по спасению колоколов, представляющих особую культурную и историческую ценность.
Председатель горсовета показал военным место захоронения колоколов. Под его строгим приглядом солдаты инженерной части очистили площадку от снега и принялись ломами долбить мерзлую землю. Лом звякнул о металл. Работа пошла еще быстрее, и вскоре из земли показались «Праздничный» и «Всесвятный».
С тремя колоколами, затопленными в Волхове, тоже получилось удачно. Неподалеку работали военные водолазы, разминировавшие дно Волхова на месте будущего временного понтонного моста. Один из них согласился помочь в поисках. Надевая тяжелую амуницию, водолаз шутливо подмигнул Тамаре, с напряженным вниманием наблюдавшей за всем происходящим.
– Не волнуйся, девонька! Я везучий, обязательно найду.
И точно, вскоре темная волховская вода забурлила, и поднявшийся на поверхность водолаз показал большой палец.
…В назначенный день на берегу Волхова собралась целая толпа. Люди хлопали руками и притопывали ногами, то ли от холода, то ли от волнения. Тяжелый танк «КВ» пускал клубы сизого дыма, тут же разогревались два трактора «Ворошиловец». Руководил операцией капитан Павел Косарев.
Оператор «Ленинградской кинохроники» с камерой в руках выбирал лучший ракурс для съемки. Военный корреспондент газеты «Красная звезда» в чине полковника брал интервью у взволнованного Юдина.
По команде капитана Косарева саперы продели в «уши» колокола стальной трос, затянув его петлей и закрепив монтировкой. Танк взревел и легко, словно репу из грядки, выдернул из земли могучий «Праздничный». Толпа разразилась радостными криками, застрекотала кинокамера, защелкали фотоаппараты.
Танк лихо миновал арку кремлевской стены, но здесь колокол неожиданно застрял, упершись в арку своей широкой «юбкой». Механик-водитель сдал назад, а потом мощным рывком попытался преодолеть преграду. Толстый стальной трос выдержал, но зато оторвались «уши» колокола. Толпа ахнула. Из люка «тридцатьчетверки» показался обескураженный механик-водитель. Наградив его нехорошими словами, капитан Косарев дал команду своим саперам, и те, облепив, словно муравьи, огромный колокол, откатили его к подножию звонницы. «Всесвятный» доставили на место без приключений. Затопленные в реке колокола извлекли из воды с помощью водолазов.
Когда все закончилось, улыбающийся Юдин снял с руки часы и подарил их капитану Косареву. Тот, не желая оставаться в долгу, вручил ему свои. Оба крепко, по-мужски, обнялись.
После того как саперы разминировали кремль, Тамара с матерью поселились в Никитском корпусе. Комната была без удобств, но зато появилось свое жилище, по которому они так истосковались в эвакуации. Мать взяла на себя все хозяйственные заботы, и Тамара занялась множеством обрушившихся на ее плечи разнообразных дел. В ней вдруг проснулась кипучая энергия, какую она не знала за собой раньше. Все помнила, всюду успевала, все схватывала на лету, а главное, научилась управлять людьми.
Первой ее заботой стало обследование памятников древней архитектуры, состояние которых было ужасающим. Испанцы, немцы и латышские эсэсовцы, поочередно стоявшие в Юрьевом монастыре, все это время гвоздили находившиеся по ту сторону фронта древние храмы из орудий и минометов. На месте Нередицы лежала груда развалин, а ее знаменитые фрески лежали у стен в кучах мусора. В таком же жутком состоянии находились древние церкви Успения на Волотовом Поле и Спаса на Ковалеве.
Храмы и монастыри, находившиеся в черте города, к счастью, пострадали меньше. Наши артиллеристы имели приказ щадить их во время обстрелов, и только перед решающим штурмом обрушили на город залпы из всех орудий. Но особенно горько было видеть изувеченный памятник «Тысячелетие России». Тамаре казалось, что разбросанные и расчлененные бронзовые фигуры великих людей взирают на нее с немым укором, а снесенный наполовину «шар-держава» словно символизировал захваченные врагом русские земли…
Заседание городского совета, посвященное работе музея, Тамара запомнит надолго. Она шла на него в надежде заручиться помощью, а вместо этого получила жестокую выволочку. Только что вернувшийся в город секретарь горкома партии Павлов устроил ей настоящий разнос за плохое содержание музейных объектов. По его предложению городской совет обязал директора музея в двадцатидневный срок привести памятники в порядок.
– А чтобы поднять боевой дух наших бойцов, мы поручаем вам организовать выставку «Борьба за Новгород в Великой Отечественной войне». К первому мая выставка должна быть открыта! – командирским тоном заключил Павлов.
– И надо срочно восстанавливать памятник «Тысячелетие России», – вмешался командир расквартированной в городе воинской части. – Мои бойцы негодуют, когда видят наших великих полководцев, валяющихся на земле словно пьяницы.
– Действительно, безобразие, – согласился Павлов. – Чем вы это объясните, товарищ Константинова?
– Товарищи, да вы в своем уме? – не выдержала Тамара. – У меня нет ни людей, ни денег, ни материалов. А тут работы на годы!
– Товарищ Константинова! – грозно привстал с места Павлов. – Не забывайте, идет война, а на войне действуют законы военного времени!
Когда заседание закончилось, к Тамаре подошел Юдин.
– Ты не обижайся на Павлова, – сказал он. – Мужик он толковый, только характер у него испортился. Мы с ним два года вместе партизанили и такого насмотрелись, что лучше тебе не знать.
– Но у меня действительно нет людей!
– У меня тоже нет, – вздохнул Юдин. – Ты попроси капитана Косарева. Должен помочь. Отличный парень оказался. – И добавил с хитрой усмешкой: – К тому же, как я замечаю, он к тебе неровно дышит.
Выслушав горестные причитания Тамары, капитан Косарев выделил ей в помощь целую роту. Саперы очистили Софийский собор и Грановитую палату от снега и мусора, заделали пробоины, вставили окна, отремонтировали двери.
С выставкой дело тоже сдвинулось. Генерал-полковник Штыков прислал в Новгород целую бригаду помощников из политотдела Волховского фронта. Военные не только отремонтировали Иерусалимский собор, в котором предполагалось разместить выставку, но и привезли с собой множество экспонатов: трофейную технику, фотографии героев, изданные в Германии книги о Новгороде.
Тамара летала от одного объекта к другому, не чуя под собой ног. По вечерам устраивала для военных исторические беседы, и по тому, как они ее слушали, с радостью осознавала, что не утратила свой дар увлекательного рассказа.
И вдруг все рухнуло.
В самый разгар работ пришел приказ о ликвидации Волховского фронта и переброске дислоцированных в Новгороде воинских частей на Карельский фронт.
Перед отправкой к Тамаре зашел попрощаться капитан Косарев.
– Пришло время расставаться, дорогая подруга! – вздохнул он. – Отправляюсь бить чухонцев. Рад был нашей короткой дружбе. Разреши на прощание поцеловать тебя по-братски.
И, не дожидаясь разрешения, наградил Тамару таким крепким поцелуем, что у нее закружилась голова.
Заметив ее смущение, смутился сам.
– Извини, не удержался. Третий год воюю, уже забыл вкус женских губ.
Козырнул и, круто повернувшись, вышел.
Уход военных стал для Тамары тяжелым ударом. Было ясно, что с обрушившейся на музей лавиной проблем ей самой не справиться. Из-за отсутствия жилья въезд в город был разрешен только по особым вызовам, поэтому возвращение из эвакуации сотрудников музея задерживалось. Юдин помогал, чем мог, но у него хватало своих забот. В городе по-прежнему не было ни воды, ни электричества, ни дров.
Временами накатывало глухое отчаяние, но, взяв себя в руки, Тамара снова искала выход из казавшейся безнадежной ситуации. До войны ей приходилось общаться с влиятельными людьми, приезжавшими посмотреть Новгород. Перебирая их в памяти, она вдруг вспомнила секретаря Ленинградского обкома партии Щербакова. Этот высокий грузный мужчина запомнился ей живым интересом к русской истории и неожиданными вопросами, порой ставившими ее в тупик.
Из газет Тамара знала, что Щербаков теперь занимает сразу несколько важнейших постов в партии и правительстве. Будучи секретарем ЦК ВКП(б) по идеологии, первым секретарем Московского горкома и обкома партии, он также являлся заместителем наркома обороны СССР, начальником Главного политуправления Красной армии, руководителем Совинформбюро и, что самое главное, входил в ближний круг Сталина.
Мелькнула шальная мысль: а что, если попросить помощи у него? Рискованно, конечно, обращаться к высшему руководству страны через голову местного начальства, но ведь другого выхода нет!
Все еще боясь передумать, Тамара села за старенькую пишущую машинку и отстукала первые строки письма:
«Секретарю ЦК ВКП(б) Щербакову А.С. от директора Новгородского краеведческого музея Константиновой Т.М.
Глубокоуважаемый Александр Сергеевич! Прошу извинить за то, что обращаюсь к вам лично, но к этому меня вынуждает крайняя необходимость…»
Она писала о растерзанном фашистами Новгороде, о гибнущих памятниках мирового значения, об украденных оккупантами реликвиях. Вспомнив, с каким интересом Щербаков слушал ее рассказ о памятнике «Тысячелетие России», обрисовала и горестную судьбу этого монумента. Закончила письмо так:
«Древний Новгород и его памятники символизируют наше славное Отечество, за которое сражаются на фронте наши доблестные воины и героически трудятся в тылу советские люди. Потерять памятники истории – значит потерять нашу память. Допустить этого никак нельзя, ведь лишенный исторической памяти народ перестает быть народом. Прошу вас оказать содействие в спасении великого культурно-исторического наследия нашего города».
Подумав, сделала приписку:
«Александр Сергеевич! Вы меня помните? Это я проводила для вас экскурсию, когда вы еще до войны приезжали к нам в Новгород».
…Рабочее утро секретаря ЦК начиналось затемно. После короткого, неспокойного сна на диване в служебной комнате отдыха Александр Сергеевич Щербаков тщательно побрился, с неодобрением разгадывая в зеркале свое оплывшее от хронического недосыпа лицо, выпил стакан крепкого чая с лимоном и выкурил первую папиросу. Курил он почти постоянно и только «Беломорканал» фабрики Урицкого. Однажды, в подражание вождю, попробовал перейти на «Герцоговину Флор», но они показались ему слишком слабыми.
Нечеловеческие нагрузки военных лет начинали сказываться на здоровье, к сахарному диабету прибавилась сердечная аритмия, но Щербаков по-прежнему поражал окружающих своей невероятной работоспособностью. Ненавидевший его Никита Хрущев распускал слухи, будто бы Щербаков постоянно подхлестывает себя алкоголем, хотя прекрасно знал, что это ложь. Сталин не терпел пьяниц, а Щербаков был на постоянной связи с вождем и в любую минуту должен был быть готов к личному докладу по самому широкому кругу вопросов, будь то ситуация в Москве или на фронтах.
Уже на третий день войны Сталин поручил Щербакову возглавить Совинформбюро. Началась жестокая заочная схватка с Геббельсом, и если поначалу «гений пропаганды» брал в этой схватке верх, то теперь инициатива и на этом фронте полностью перешла к нам. Направляемый умелой рукой мощный поток информации (а также искусной дезинформации!) растекался по бесчисленным газетам, радиостанциям и мировым информационным агентствам, поддерживая боевой настрой в наших рядах и порождая уныние в стане противника.
На рабочем столе Щербакова уже ожидали своей очереди папки с корреспонденцией и свежими сводками Совинформбюро. Письмо из новгородского музея поначалу не привлекло внимание секретаря ЦК, и он уже хотел отложить его в сторону, но, дочитав до конца, призадумался. Мысли автора были удивительно созвучны его собственным мыслям. Покопавшись в своей бездонной памяти, Александр Сергеевич вспомнил молоденькую сотрудницу музея в розовом берете, которая так вдохновенно рассказывала о древнем Новгороде.
Чутье опытного аппаратчика подсказывало Щербакову, что на идеологическом фронте, за который он нес ответственность перед Политбюро и лично Сталиным, назревают важные перемены. Нечто подобное уже происходило в первые дни войны, когда вероломное нападение Гитлера заставило партию и государство стремительно поменять всю официальную идеологию, пересмотреть исторические оценки, налаживать разорванные отношения с Русской православной церковью, восстановить патриаршество.
Взамен «Интернационала», считавшегося неофициальным гимном Советского Союза, Сталин поручил Щербакову заняться созданием нового, патриотического гимна. Дело это оказалось не только ответственным, но и невероятно трудоемким. Ни один из множества вариантов, представленных соблазненными обещанными высокими наградами советскими поэтами и композиторами, не нравился Щербакову, пока на глаза ему не попался текст, сочиненный фронтовыми корреспондентами Михалковым и Эль-Регистаном, на который идеально легла исполненная державной мощи музыка Александрова. Сталину текст тоже понравился, и он лично занимался его редактированием.
На банкете в честь авторов гимна Сергей Михалков так лихо опрокидывал рюмку за рюмкой, что Сталин посоветовал ему не налегать на спиртное, сказав, что иначе с ним будет неинтересно разговаривать. При этом Михалков нисколько не терялся в присутствии вождя и с воодушевлением читал ему свои стихи. Щербаков с усмешкой вспомнил ходившую тогда байку о том, как кто-то из отчаянно завидовавших Михалкову поэтов ехидно сказал ему: «Ну и говно ты сочинил, Серега!» На что тот, слегка заикаясь, невозмутимо ответил: «Говно не говно, а слушать будете стоя».
Ох уж эта мне писательская братия! Щербаков хорошо изучил эту публику еще в 30-е годы, когда он фактически управлял писательским Союзом, заменив больного Горького. И все же он испытывал к литераторам дружескую симпатию. Лучшие из них обладали не только талантом, но и чутким сердцем, в котором жила любовь к матери-Родине. Михаил Шолохов, Александр Фадеев, Илья Эренбург, Евгений Петров, Михаил Матусовский, Александр Твардовский за годы войны, отложив писательское перо, стали блестящими военными корреспондентами.
…Настенные часы пробили шесть. Из ожившего радиоприемника грянул гимн. Хотя Щербаков был в кабинете один, он слушал его стоя и, только когда стихли могучие аккорды, снова вернулся к письму новгородской музейщицы.
Сам не чуждый аппаратной интриги, Щербаков догадывался, что его враги станут упрекать его в отступлении от коммунистических идеалов, «патриархальщине» и даже русском национализме. Стоило ему однажды намекнуть главному редактору «Красной звезды» Давиду Ортенбергу на то, что в редакции главного печатного органа Красной армии работает непропорционально много евреев, как к нему тотчас приклеили ярлык антисемита. И это при том, что в ближний круг секретаря ЦК входило немало евреев, начиная с диктора Юрия Левитана, с которым у Александра Сергеевича за годы войны сложились почти товарищеские отношения.
Чтобы преодолеть сопротивление партийных начетчиков и доктринеров, понадобится поддержка видных историков, которые могли бы подсказать, что из прошлого надо взять с собой, а от чего отречься. Впрочем, особых иллюзий насчет историков питать не следовало. Многие из них утратили способность мыслить самостоятельно. О таких говорят: чем зарядишь, тем и выстрелят. Сказывалось наследие недоброй памяти академика Михаила Покровского, которому приписывали фразу: «История – это политика, опрокинутая в прошлое».
…В памяти Щербакова всплыли далекие воспоминания. Актовый зал Института Красной профессуры, где он тогда учился, был набит до отказа. Все с нетерпением ждут выступления академика Покровского. Еще бы! Основатель новой исторической школы, совершивший переворот в советской науке, автор пятитомной истории России, заместитель наркома просвещения, придумавший рабфаки, отменивший дипломы и ученые степени как буржуазный пережиток, яростный полемист, громивший Троцкого, разоблачитель контрреволюционного «заговора академиков».
Вместо грозного трибуна с львиной гривой волос, каким Щербаков представлял академика, на сцене появился маленький человечек в круглых очочках, похожий на тихонького и смирненького счетовода. Мелко семеня короткими ножками, он поднялся на трибуну и заговорил тонким писклявым голоском.
Но, о чудо, прошло только пять минут, и зал уже с напряженным вниманием ловил каждое слово лектора. А тот разил своих оппонентов устрашающей эрудицией и едким остроумием, недаром Бухарин прозвал его «большевиком с пикой»!
– Русская история есть контрреволюционный термин, – вдохновенно вещал Покровский. – Русские цари, полководцы, монахи – это сборище жестоких, ограниченных и невежественных эгоистов. Субъективный фактор – буржуазный миф. Все определяется законами классовой борьбы и логикой развития общественно-экономических фармаций!
Досталось от лектора и русскому народу: Великороссия построена на костях инородцев, утверждал он. Россия веками угнетала национальные окраины, проводя колониальную политику в ее худшем варианте.
Чем дальше длилась та знаменитая лекция, тем больше вопросов роилось в голове Щербакова. Что же получается? Ничего хорошего в нашей тысячелетней истории не было, и русским людям вообще нечем гордиться? А как же Невский, Донской, Минин, Пожарский, Петр Первый, Суворов, Кутузов, Ломоносов? А как же Пушкин, Лермонтов, Толстой? Было заметно, что такие вопросы возникали не только у Щербакова. Но кто бы посмел возразить всесильному академику?
В стране тогда развернулась мощная кампания по пересмотру дореволюционного прошлого. Катился шквал переименований городов, сел, улиц, заводов и пароходов, порой уж вовсе абсурдных. Перекраивались школьные программы, из библиотек изымались книги великих русских историков.
На субботниках сбрасывали с постаментов статуи царей и императоров, а заодно с ними памятники Минину и Пожарскому, Скобелеву, Ивану Сусанину, Суворову, Багратиону, Платову, Лазареву. В Новгороде отправили на переплавку памятник ополченцам 1812 года и уже подбирались к памятнику «Тысячелетие России». Уцелел он тогда просто чудом.
Много шума тогда наделало знаменитое «дело академиков», к которому тоже приложил руку Покровский. Были арестованы Тарле, Платонов, Готье, Бахрушин, Лихачев и другие видные ученые. Следом за ним прокатилась волна арестов краеведов, музейных работников. Всего этого было довольно, чтобы при одном упоминании имени Покровского у историков пропадала охота спорить с ним.
Пролетели годы. Рак горла давно свел в могилу яростного «большевика с пикой», прах его упокоился в кремлевской стене, а имя было присвоено Московскому университету. Казалось, что наследию Покровского ничто не угрожает, как вдруг, словно по чьей-то команде, в стране началась кампания по развенчанию «красного академика».
Сначала в «Правде» появилась разгромная статья, в которой покойного обвинили в очернительстве российской истории и антипатриотизме, а «школа Покровского» была объявлена «базой вредителей, шпионов и террористов». Испуганные ученики тотчас отреклись от учителя и принялись клеймить и опровергать своего вчерашнего кумира. Завершающим ударом стала рецензия на школьный учебник истории, написанный в традициях «школы Покровского» за подписью Сталина, Жданова и Кирова. Могущественные рецензенты констатировали «глубокое отставание исторического фронта»: «Преподавание конкретной истории выхолащивалось, подменялось голым схематизированием и абстрактным изучением общественно-экономических формаций. Вместо преподавания истории в живой, занимательной форме, с изложением важнейших событий и фактов в их исторической последовательности с характеристикой исторических деятелей учащимся преподносятся абстрактные определения, подменяя связное изложение гражданской истории отвлеченными социологическими схемами».
И тотчас прекратились преследования историков и краеведов, перестали сносить «старорежимные» памятники. В вузы вернулись привычные дипломы и ученые степени. Школьные уроки истории снова стали увлекательными, расцветившись яркими событиями и действующими лицами. Увеличилось финансирование гуманитарных вузов, музеев, научных учреждений, истомившиеся в простое археологи смогли возобновить раскопки.
Это был настоящий переворот в общественном сознании! Щербаков тогда долго размышлял над тем, что же заставило Сталина фактически вернуть стране ее тысячелетнюю историю? Он догадывался, что у вождя были субъективные причины на столь радикальные меры, ведь Покровский в пылу полемики фактически отрицал роль личности в истории, в то время как роль личности самого Сталина к этому времени неизмеримо возросла. Любая газетная передовица, любая научная статья начиналась с цитаты вождя, его портреты украшали школы и кабинеты, а его имя носили города, улицы, колхозы, заводы и шахты.
Но дело тут было не только в личном тщеславии. Надвигалась война, и вождь понимал, что в этой войне люди будут сражаться и умирать не за абстрактные идеи, а за родную страну. Теперь война идет к концу, но впереди новые испытания. Надо добивать фашизм, надо восстанавливать лежащие в руинах города и села. Чтобы возродить изувеченную, пережившую горечь чудовищных потерь и страданий страну, снова потребуется небывалый патриотический подъем. К тому же еще неизвестно, как поведут себя нынешние союзники, и не придется ли воевать теперь уже с ними?
Поэтому, безусловно, права та девчонка в розовом берете, похоже, ставшая зрелой, умной женщиной. Нельзя отрекаться от великого прошлого великой страны, нельзя сбрасывать с постамента истории ее героев, вдохновляющих потомков на новые подвиги!
Нажав кнопку пульта внутренней связи, Щербаков приказал помощнику:
– Срочно соедини меня с секретарем Новгородского горкома.
– Так рано же еще, Александр Сергеевич! – удивился помощник.
– А вот заодно и посмотрим, когда у него рабочий день начинается, – буркнул Щербаков.
…Телефон звонил резко и требовательно. Москва, понял Павлов. Сон как рукой сняло.
– Михаил Ефимович? Приемная секретаря ЦК. Сейчас с вами будет говорить Александр Сергеевич Щербаков. Ждите! – произнес строгий голос.
Потянулось тревожное ожидание, чем-то напомнившее Павлову те минуты, когда они вместе с Юдиным таились у железнодорожной насыпи в ожидании вражеского эшелона, который предстояло пустить под откос.
За Щербаковым утвердилась репутация жесткого руководителя. Все помнили, как страшной осенью сорок первого года он железной рукой наводил порядок в охваченной паникой Москве, когда мародеров и распространителей вражеских слухов ставили к стенке без суда и следствия, а драпающих из города руководителей с позором лишали должностей и партбилетов.
– Здравствуй, Павлов! – раздался в трубке хрипловатый голос секретаря ЦК. – Как дела?
– Нормально, товарищ Щербаков! Работаем!
– Ко мне обратилась с письмом директор вашего музея Константинова. Просит помощи в восстановлении Новгорода и его памятников. Что она за человек? Твое мнение?
– Мнение неоднозначное, товарищ секретарь Центрального Комитета, – осторожно ответил Павлов. – А что? Нужно искать замену?
– Ты погоди с заменой. У меня сложилось впечатление, что эта твоя Константинова болеет душой за нашу славную историю. Ты помогай ей, а я буду помогать вам отсюда. Кстати, у меня для тебя хорошая новость. Иосиф Виссарионович поручил нам подготовить список городов, подлежащих первоочередному восстановлению. Мы решили включить в этот список и ваш Новгород.
– Спасибо за заботу, Александр Сергеевич! – дрогнувшим голосом произнес Павлов. – И будьте уверены, новгородцы не подведут!
– И еще. Константинова пишет, что мы можем потерять памятник «Тысячелетие России». Этого нельзя допустить! Это ведь не просто памятник, это символ нашего Отечества. Немедленно займитесь его реставрацией, и чтоб к ноябрьским праздникам памятник стоял как новый!
– Будет сделано, товарищ Щербаков!
– Ну вот и славно! Передавай Константиновой от меня привет. Скажи, что я ее помню.
Телефон замолчал.
Павлов облегченно перевел дыхание и крикнул секретарше:
– Константинову ко мне! Мигом!
– Ты хоть понимаешь, что ты натворила?! – с порога напустился на Тамару Павлов. – Если к ноябрьским праздникам мы не восстановим памятник, с меня башку снимут! С тебя, кстати, тоже!
Чуть успокоившись, проворчал:
– Ладно, давай вместе думать, как быть. Что нужно в первую очередь?
– Прежде всего, нужен реставратор по работе с металлоизделиями, причем специалист высочайшей квалификации, – не задумываясь, отвечала Тамара. – Другой тут просто не справится.
– И где я тебе найду такого кудесника?
– Помнится, работал еще до войны в ленинградском Эрмитаже замечательный реставратор Николай Александрович Чернышев. Мы к нему обращались в самых трудных случаях. Так он спасал экспонаты, с которыми все уже распрощались. Умница, интеллигент, эрудит, и, кстати сказать, потомок знаменитого графского рода Чернышевых. Вот только… – замялась Тамара.
– Что только? – насторожился Павлов.
– Его арестовали по политической статье. Выслали куда-то за Урал. Что с ним дальше случилось, мне неизвестно. Может быть, спросить у чекистов? Они должны знать, куда его сослали.
– Ладно, попробую.
…– Вы хоть соображаете, о чем просите?! – возмутился начальник городского отдела НКГБ. – Да кто вам позволит привлечь к государственному объекту осужденного по политической статье?
– Нет так нет, – не стал спорить Павлов. – Только учти, майор, вопрос на контроле в ЦК. Если мы не восстановим памятник, то Москва спросит не только с меня, но и с тебя тоже.
Аргумент, похоже, подействовал.
– Ладно, – проворчал чекист. – Попробуем поискать вашего графа.
Через пару дней Тамару снова вызвал к себе Павлов.
– Нашелся твой Чернышев! – весело объявил он. – Причем совсем рядом нашелся. Воевал рядовым-топографом на Волховском фронте, сейчас находится на переформировании.
– А как нам его заполучить? – с замиранием сердца спросила Тамара.
– Это уж моя забота.
Через три дня перед Тамарой предстал высокий сутуловатый мужчина в поношенной солдатской шинели. На породистом лице с внушительным носом светились умные веселые глаза.
– Рядовой Чернышев прибыл в ваше распоряжение! – симпатично картавя, представился он.
Вопрос о восстановлении памятника «Тысячелетие России» был вынесен на заседание городского совета. Сделав короткое вступление, Юдин представил собравшимся реставратора Николая Александровича Чернышева.
– Памятник находится в критическом состоянии, поэтому для его спасения потребуется большая и сложная работа, – начал тот. – Многие детали утрачены, чтобы предотвратить новые утраты, нужно срочно собрать все фрагменты, обнести монумент колючей проволокой и обеспечить охрану. После этого можно будет приступить к реставрации.
– Что вам для этого понадобится? – спросил Павлов.
– Прежде всего, бригада опытных строителей, подъемный кран и…
– Людей не дам! – перебил его присутствовавший на совещании начальник стройучастка, стукнув по столу протезом в черной перчатке. – У меня каждый рабочий на счету. Город в руинах, воды нет, электричества нет, народ в землянках ютится. Не до памятников сейчас!
– Понимаю тебя, Семен Петрович, но и ты нас пойми, – примирительно сказал Юдин. – Это ведь не просто памятник, это Россия в бронзе! Не можем мы оставить ее в таком виде!
Юдина неожиданно поддержал начальник горотдела НКВД.
– Мне вчера был звонок из Москвы. Восстановление памятника – это вопрос политический, – внушительно произнес чекист. – Вопрос берет под личный контроль Северо-Западное управление Аэродромного строительства НКВД СССР.
– Ну хорошо, рабочих я дам, – смирился начальник стройучастка. – Но крана у меня нет, хоть убейте. Могу дать лебедку. Что еще?
– Еще крепежные болты, свинец для чеканки швов, доски и гвозди для лесов, – перечислял Чернышев.
– А луну с неба тебе не нужно? – буркнул начальник стройучастка. – Ладно, будем искать.
Восемь работяг в заношенных телогрейках молча слушали Чернышева. Выслушав, отправились собирать разбросанные по всей площади фигуры царей, князей и полководцев. Кряхтя от натуги, грузили бронзовых истуканов на тачки и везли к подножию монумента, уже обнесенного колючей проволокой.
Теперь надо было придумать, как затаскивать фигуры огромной тяжести на десятиметровую высоту. Слово взял пожилой бригадир Зеленков. Его идея была проста и остроумна: вкруговую обнести памятник лесами, потом положить наклонный настил из досок, а на него – рельсы от уцелевшей немецкой узкоколейки. На рельсы поставить вагонетку, наверху закрепить треногу и обычную лебедку. Дальше уже просто: кладем железных мужиков на вагонетку и тащим по настилу к своему законному месту.
– Голубчик, да ты гений! – вскричал Чернышев. – Дай я тебя обниму!
– Я тебе не девка, – отмахнулся бригадир. – Ты лучше потом проставиться не забудь!
– Когда закончим, устроим пир на весь мир, – засмеялся Чернышев.
Прежде чем подымать фигуры памятника, с ними пришлось много повозиться. При падении с высоты они деформировались, особенно трудно пришлось с восстановлением державы. Секторные плиты огромного шара погнулись, приходилось по многу раз поднимать и опускать их вниз, чтобы исправить и подогнать. И так с каждой из 350 частей и деталей! Одних только крепежных болтов понадобилось полторы тысячи, свинцом зачеканили 150 метров шов. С огромным трудом выправили искореженный православный крест.
…Пробегая по несколько раз в день мимо памятника, Тамара уже твердо знала, что он будет восстановлен.
Новгород оживал на глазах. На Базарной площади зашумел рынок, рыбачки из поозерских деревень торговали снетками, плотвой и окунями. Открылся Дом крестьянина, рядом притулилась будка безногого сапожника. Из открытых дверей парикмахерской пахло довоенным «Шипром». По воскресеньям на «Веселой горке» возобновились танцы под аккордеон. Молодежь снова хотела любить.
Больной проблемой оставались мины, которыми немцы густо нашпиговали город. Часто на них подрывалась любознательная ребятня. Поскольку саперов не хватало, пришлось срочно учить девушек-комсомолок на курсах, организованных в Десятинном монастыре. Случалось, что они тоже гибли по неопытности, столкнувшись с дьявольской изобретательностью немецких минеров.
Под лучами июньского солнца заиграл, заискрился Волхов. На удобренной пожарищами земле буйно разросся иван-чай. Появились первые огороды. К скудным продовольственным карточкам прибавились лук и ранняя картошка. Уличный репродуктор радовал новостями: наша армия мощно наступала в Белоруссии, американцы и англичане наконец-то открыли второй фронт!
Вместе с летним теплом в город возвращались из эвакуации новгородцы. Селились в подвалах, в прикрытых досками траншеях, в землянках, выкопанных в городском валу, в перевернутых лодках, в подцерковьях, в немецких блиндажах. Были и те, кто, ужаснувшись увиденным, решил вернуться туда, где были жилье и работа. Но таких было немного.
Возвращались из фашистской неволи и депортированные новгородцы. Этих брали на учет в «органах», заставляли заполнять подробные анкеты с вопросами: где находился, какую работу выполнял? Такие анкеты потом многим осложнили жизнь.
Санитарка Колмовской больницы Екатерина Королькова вернулась в Новгород вместе с удочеренной ею Фридой Рабинович, ставшей теперь Любой Корольковой. Больше года они прожили в Латвии у богатого хуторянина. Вечно сердитый хозяин ходил всегда с плеткой. Хозяйка была высокая, сухая и крикливая. Кормили баландой, хотя еды у них было вдоволь. Работать заставляли с утра и до позднего вечера.
Но это было бы еще все ничего. Самое страшное началось, когда хозяин заподозрил в Любе еврейку, устроив Екатерине допрос с пристрастием. К счастью, у него в эти дни приключился приступ радикулита, и Люба вызвалась массировать его дряблую поясницу. Боли прошли, и хозяин сменил гнев на милость. Зато взревновала хозяйка, стала придираться к каждому пустяку.
Когда стало ясно, что Гитлеру пришел капут, с хозяевами приключилась волшебная перемена, и они даже стали сажать «русских рабов» с собой за стол. Зла на них Екатерина не держала. Не выдали Любашу, и на том спасибо!
В Новгород добирались с такими приключениями, что вспомнить страшно. Екатерина устроилась медсестрой в только что открывшуюся городскую больницу. Жили в больничном подвале. Тут их однажды разыскал дядя Фриды, который оказался известным ленинградским ученым в профессорском звании. Своих детей у него не было, и дядя Фима хотел удочерить Фриду, забрав ее в Ленинград. Екатерина предложила нареченной дочке самой принимать решения, а та, не раздумывая, ответила, что остается с мамой Катей.
Огорченный дядя уехал, но через неделю вернулся снова. Он долго общался с Екатериной наедине, рассказывал, какие возможности откроются у его племянницы в Ленинграде по сравнению с жизнью в дотла разоренном Новгороде. И теперь уже сама Екатерина, скрепя сердце, стала уговаривать Фриду ехать с дядей. Так как девочка продолжала упорствовать, Екатерине пришлось соврать, что она не сможет ее прокормить.
На следующий день дядя с Фридой уехали. Горевать было некогда и, отплакавшись по нареченной дочке, которая за эти страшные годы успела стать для нее такой родной, Екатерина Антоновна Королькова отправилась на работу.
5 июля 1944 года Указом президиума Верховного Совета Союза ССР была организована Новгородская область, а Новгород снова становился областным центром. Возглавил новую область секретарь Ленинградского обкома Григорий Харитонович Бумагин, ставший первым секретарем Новгородского обкома партии. Вся набранная им команда прошла фронт, блокаду или партизанский отряд.
Разместившись в бывшей Колмовской больнице, «бумагинцы» сразу впряглись в работу. С помощью военных удалось наладить по временной схеме электроснабжение, в уличных колонках появилась вода. Рабочих рук катастрофически не хватало, и Бумагин договорился с Москвой о размещении в Новгороде лагеря военнопленных на 10 тысяч человек.
Вскоре по городу потянулись сумрачные колонны. Брякая котелками, шаркая рваной обувью, разномастно одетые пленные брели с опущенными головами по разбитым улицам.
– А ну как сбегут? – спрашивала женщина в черном вдовьем платке.
– Никуда не денутся, – зло проворчал стоявший рядом пожилой мужчина. – Народ на фрицев сильно обижен за все, что они тут вытворяли. Если кто от колонны отстанет, тут ему и каюк.
Немцы разбирали завалы, заготавливали лес, строили дороги и новые здания. Большинство, зная за собой страшную вину, работали старательно, но были и те, кто отлынивал. Таких жестко мордовали наши бригадиры из бывших фронтовиков и партизан, а те в свой черед вредили исподтишка. Однажды перед приездом важной комиссии кто-то из пленных подпилил строительные леса на Софийском соборе, и только по чистой случайности никто не разбился.
…Но понемногу ненависть горожан стала ослабевать, жалостливые русские женщины потихоньку подкармливали отощавших вояк, а мужчины делились махоркой. Ближе к осени пленные стали ходить по городу вовсе без охраны. С лопатами и ломами шли к месту работы и к пяти вечера сами возвращались в Зверин монастырь, в котором разместился лагерь.
Поскольку рабочих рук по-прежнему не хватало, в город прислали уголовных заключенных, которых поселили в гриднице на Ярославовом дворище. Толку от них было мало, зато в городе сразу ухудшилась криминальная ситуация. Милиция не справлялась, поэтому имевшие оружие горожане сами брали на себя охрану порядка. По ночам слышалась стрельба, за воровство могли убить на месте.
Перед своей первой встречей с секретарем обкома Тамара волновалась, как школьница перед экзаменом, ведь от этого человека зависела дальнейшая судьба музея. Но страхи оказались напрасными. Бумагин понравился Тамаре с первой минуты. В нем чувствовался питерский интеллигент, а сквозь круглые, «бухгалтерские» очки на нее доброжелательно смотрели умные, внимательные глаза. Тамара отметила для себя, что в разговоре Бумагин часто употреблял слово «культурно», говорил, что культура должна быть во всем: в работе, в быту, в семье, и в конечном счете все определяется ее уровнем.
Все еще волнуясь, Тамара изложила Бумагину свою главную просьбу:
– Краеведческий музей, которым всегда гордился Новгород, находится в бедственном состоянии. У нас нет своего помещения, нам негде работать, негде хранить экспонаты.
– Музей городу действительно необходим, – согласился Бумагин. – О каких помещениях идет речь?
– В перспективе мы хотели бы разместиться в здании бывших Присутственных мест, но на первое время просим передать нам Златоустовскую башню для экспозиции и Никитский корпус для проживания сотрудников.
– Ладно, забирайте. Только учтите, претендентов много, так что поторопитесь!
– Не знаю, как вас благодарить, Григорий Харитонович! – вспыхнула от радости Тамара.
– Зато я знаю, – рассмеялся Бумагин. – У меня к вам тоже будет просьба. Завтра в Новгород приезжает архитектор Щусев.
– Сам Щусев?!
– Собственной персоной! Алексей Викторович будет разрабатывать проект восстановления Новгорода. Он хочет осмотреть город, вернее, то, что от него осталось. Попрошу вас сопровождать нашего гостя и оказывать ему максимум внимания.
…Новость о том, что у музея снова появится свой дом, вызвала у его сотрудников бурю восторга. Такой же энтузиазм вызвала весть о том, что планом восстановления Новгорода будет лично заниматься дважды лауреат Сталинской премии, проектировавший Мавзолей Ленина, Казанский вокзал, московское метро, гостиницу «Москва» и здание Лубянки!
Поначалу Щусев Тамаре не понравился. Тяжелый взгляд, физиономия неулыбчивая, тон разговора начальственный. От машины академик отказался, буркнув, что предпочитает ходить пешком. В свои семьдесят четыре года передвигался он довольно резво, и только часто вытирал платком вспотевший голый череп.
Вид разрушенного города поразил Щусева. Исчез начальственный тон, разговор стал почти дружеским. Оказалось, что знаменитый архитектор великолепно знает историю Новгорода, помнит все его памятники, все перипетии городской застройки и даже пару раз поправил Тамару, когда она стала рассказывать о перепланировке города при Екатерине II, чем вогнал ее в краску.
– Алексей Викторович, ну зачем я вам нужна, если вы про Новгород и так все знаете? – взмолилась она.
– Просто хотел вас проверить, – хмыкнул Щусев. – И потом, я не настолько стар, чтобы отказаться от общества интересной молодой женщины. Ладно, не буду вас мучить. Есть пожелания к плану восстановления Новгорода?
– Хорошо бы отвести транспортные потоки из кремля, – поразмыслив, отвечала Тамара. – Вибрация разрушает памятники.
– Правильно! – оживился Щусев. – Я тоже об этом думал. Поэтому мы перенесем городской мост на пятьсот метров ниже по течению Волхова и пустим транспорт в обход кремля.
– Но там же протекает Федоровский ручей!
– Ручей мы засыплем, а на его месте проложим новую улицу, соединив ее с Московским шоссе.
– Вот бы превратить Новгород в музей под открытым небом! – помечтала Тамара.
– Да вы мои мысли читаете! – изумился Щусев. – Ну раз вы такая умница, поделюсь своими идеями. Я ведь над планом восстановления Новгорода еще в сорок третьем начал работать. Никогда не сомневался, что город снова будет наш, слишком много он для России значит. И восстанавливать его мы будем именно как музей под открытым небом.
– Это было бы здорово! – восхитилась Тамара. – Только боюсь, что не всем такая идея понравится.
– Если план одобрит Иосиф Виссарионович, а он меня обычно поддерживает, никто и пикнуть не посмеет! – усмехнулся Щусев. – Только чур, рот на замок и пока никому ни слова!
За ужином с обкомовцами Щусев много шутил, рассказывал о работе своей мастерской, вспоминал молодость, поездки по разным странам. Уезжал в приподнятом настроении, обещал немедленно взяться за работу.
В город вернулся комиссованный по контузии Борис Константинович Мантейфель. Пройдя три войны, он ухитрился остаться мягким, добросердечным человеком и фанатиком музейного дела. Тамара назначила Мантейфеля ученым секретарем, и он сразу влился в работу.
А музейщики все прибывали. Приехали Оля Покровская, Лида Коновалова. Всех их нужно было где-то устраивать, а за каждую комнатенку в кремле разворачивались настоящие сражения с бездомными горожанами. Однажды Тамара целый час держала оборону, стоя на узкой деревянной лестнице, пока не подоспел музейный сторож с ружьем. Ружье не стреляло, ствол был забит землей, но вид у сторожа был устрашающий, и другим претендентам на жилплощадь пришлось с бранью отступить.
На радость Тамаре, вернулись из Пскова сестры Гиппиус. Поскольку мест в Никитском корпусе уже не было, их поселили в надвратной церкви Сергия Радонежского в кремле. Церковь была темная, сырая, в пятнах плесени, но старушки быстро обустроились и часто принимали гостей.
Потрескивали дрова в старенькой печке, с присвистом булькал помятый медный самоварчик, доброжелательно взирал из полукруглой ниши настенный Деисус, дуэтом мурлыкали два кота: дородный Урс и щупленький Казя. В уютной тесноте велись задушевные беседы. Наталья Николаевна (Ната) и Татьяна Николаева (Тата) помогали Тамаре не только умными советами, но и практическим делом. Охотно взялись делать макет для экспозиции «Неолитическая стоянка», целыми днями разбирали уцелевшие книги из научной библиотеки музея.
Вскоре в кремле образовалась настоящая музейная коммуна. Всех вернувшихся встречали как родных, дети считались общими, их подкармливали из скудных пайков. Женщины подрабатывали чисткой рыбы, денег им не платили, зато разрешали забирать домой рыбьи внутренности.
По вечерам, собираясь у Тамары, музейщики не могли наговориться, вспоминая эвакуацию и ужасы войны. Но теперь все позади, мы снова в Новгороде и снова работаем в родном музее!
Все три года войны Тамаре не давала покоя судьба вывезенных из Новгорода музейных коллекций. И вот теперь пришло время вплотную заняться поиском и возвращением разбросанных войной сокровищ. Большая их часть была эвакуирована в город Киров, бывшую Вятку. Вятская земля, в древности входившая в состав Новгородской вечевой республики, по удивительному совпадению стала хранилищем ее богатств.
В городском музее Кирова для такого огромного количества экспонатов места не нашлось, пришлось везти их в городок Советск, в прижизненный музей наркома Вячеслава Молотова. Сюда отправились Лида Коновалова и Ольга Покровская, в Кириллов поехал Борис Мантейфель. Увы, вскоре посланцы вернулись ни с чем, в условиях военного времени им не удалось найти транспорт.
Тамара тем временем занималась поисками коллекций, вывезенных фашистами в Ригу, где люди из ведомства Розенберга сортировали награбленное перед отправкой в Германию. Послать на поиски было некого, поэтому решила ехать сама. Бумагин (золотой человек!) связался с комендантом Риги, заручившись его содействием, военные выделили транспорт – мощный американский грузовик «студебекер».
Выехали еще затемно. Водитель, смешно окавший вологодский паренек, сначала развлекал Тамару разговорами, но потом умолк. Шоссе пестрело воронками и надписями «Осторожно, мины». Первую остановку сделали в Пскове. Сотрудницы местного музея вспомнили длинную колонну с немецкими «трофеями», направлявшуюся на запад. Вспомнили и Василия Пономарева, который сопровождал новгородские коллекции. Он выглядел подавленным, на вопросы не отвечал и вскоре отбыл вместе с колонной.
В Ригу добрались уже поздно вечером. Узкие неосвещенные улочки были пусты. Все мосты через Даугаву немцы взорвали при отступлении. Городу тоже досталось, но по сравнению с Новгородом он выглядел почти целым.
Судя по россыпи боевых орденов на кителе, военный комендант Рижского гарнизона полковник Филипп Суворов не посрамил знаменитого однофамильца. За ужином рассказал, что немцы вывезли в Германию почти все латышское население. Евреев и «советских русских» в городе давно не было, их уничтожили в первые месяцы оккупации местные нацисты – айзсарги. Чтобы заселить обезлюдивший город, начали завозить в Ригу русское население из соседних областей.
Утром Суворов выдал Тамаре пропуск на право беспрепятственно перемещаться по городу и отрядил с ней своего адъютанта, латыша по имени Айвар. Начать поиск решили с Домского собора, где располагался местный музей. Ратушная площадь была завалена грудами битого кирпича, но огромный готический собор не пострадал. Уцелел и знаменитый орган.
Пожилая смотрительница музея испуганно воззрилась на советского офицера, но, услышав латышскую речь, сразу успокоилась. Пожаловалась, что перед уходом из Риги люди Розенберга вывезли коллекции местного исторического музея, включая уникальную нумизматическую коллекцию. О судьбе новгородских коллекций ничего сказать не могла, но посоветовала искать их в железнодорожных пакгаузах, в которых немцы хранили награбленное перед отправкой в рейх.
Пакгаузы из красного кирпича тянулись вдоль путей на целую версту. Лейтенант Айвар куда-то исчез и вскоре появился снова, ведя за собой мужчину в железнодорожной форме со связкой ключей в руках.
– Познакомься! – бодро сказал он Тамаре. – Местный святой Петр с ключами. Говорит, что тут ничего нет, все ценное вывезли немцы.
– А куда вывезли? – упавшим голосом спросила Тамара.
«Ключарь» пожал плечами и что-то сказал по-латышски.
– Говорит, куда-то в Германию. Что будем делать?
– Будем искать! – твердо заявила Тамара. – Скажи ему, пусть открывает склады.
Железнодорожник отрицательно помотал головой и хотел уйти. Айвар преградил ему путь, а когда тот попытался его оттолкнуть, выхватил из кобуры тяжелый пистолет «ТТ» и ткнул им «ключаря» в зубы. Из разбитой губы показалась кровь.
– Зачем ты так? – охнула Тамара,
– Затем! – буркнул Айвар. – Это же айзсарг, я их за версту чую! Когда немцы пришли, они всех, кто сотрудничал с советской властью, на фонарях вешали. Моих родителей тоже убили.
Побледневший «ключарь» трясущимися руками открыл замок первого пакгауза. Увы, он был пуст. Пустыми оказались и четыре следующих. Но у шестого пакгауза Тамара вдруг уловила знакомый запах. Да, это был он, ни с чем не сравнимый запах старых книг, волшебный запах времени! С лязгом отворился тяжелый замок, и Тамара не сдержала радостный вопль. Пакгауз был забит до самого потолка. На внутренней стороне дверей имелась надпись Novgorod, но Тамара уже узнала бесценную научную библиотеку музея. Некоторые книги серьезно пострадали от въевшейся грязи, на форзацах виднелись пятна и вмятины, но они были целы!
Весь следующий день ушел на погрузку. Тамара тепло попрощалась с Айваром, а по дороге все размышляла над жестокой изобретательностью войны, так причудливо расколовшей этот маленький народ на своих и врагов.
Пришло время снова заняться возвращением коллекций из мест временного хранения. Мантейфель отправился в Кириллов, Лида Коновалова и Ольга Покровская опять поехали в Советск. Перед отправкой им выдали командировочные, один на двоих револьвер и письмо за подписью председателя Новгородского облисполкома Еремеева на имя председателя кировского исполкома Кокурина с просьбой оказать содействие в реэвакуации.
Ящики с музейными ценностями должны были отправиться сначала до города Котельнич водным путем – по реке Вятке, а оттуда в Новгород по железной дороге. Но отправка снова затянулась. В адрес Тамары летели тревожные телеграммы: «Перевода нет, личные деньги исчерпаны, вынуждены ждать. Пароходы редки. Вятка мелеет, боимся опоздать».
Наконец 4 августа пришла телеграмма из Советска: «Экспонаты приняты. Отгружаем на пароход до Котельнича». Потом снова наступила мучительная пауза. 24 сентября пришла новая телеграмма: «Груз в Котельниче, вагоны задерживаются. Денег мало, замерзаем».
Наступила осень. Лили холодные дожди. Тамара с тревогой размышляла о том, какие испытания выпали на долю двух женщин, застрявших вдали от дома с бесценным грузом.
И вот наконец они в Новгороде – осунувшиеся, измученные, но счастливые! Взахлеб рассказывали, как добирались по разбитым дорогам от Советска до Кирова, как плыли по обмелевшей Вятке, как снова (в который раз!) на помощь пришли военные, перетаскавшие тяжеленные ящики с парохода на железнодорожную платформу. А каких страхов натерпелись по дороге! На вокзалах шныряли подозрительные личности, воровавшие все подряд, а тут сокровища на сотни миллионов под охраной двух женщин с одним наганом!
Тем временем из Кириллова вернулись малые колокола, из Москвы привезли Магдебургские и Корсунские врата. Пришла пора заняться подготовкой помещений для будущих экспозиций. Денег катастрофически не хватало, поэтому музейщики сами ремонтировали полы, окна, двери, очищали от грязи возвращенные книги, просушивали ткани, чистили и смазывали старинное оружие.
Дел хватало, но Тамаре по-прежнему не давала покоя судьба похищенных немцами коллекций. Пролить свет мог бы Пономарев, но он тоже канул в водовороте войны.
Часто пробегая мимо памятника «Тысячелетие России», Тамара видела, как медленно, но неуклонно возвращается его величавый облик. Бригада трудилась с раннего утра и до позднего вечера, недостающие детали отливали на ленинградских заводах. Торжественное открытие было назначено на 2 ноября. Для праздничного салюта военные предоставили 150 снарядов. Из государственных спецфондов было выделено 5 тысяч метров красного кумача для флагов и транспарантов.
В назначенное время на площади собралось едва ли не все городское население. Приковыляли инвалиды, было много ребятишек, худых, в стоптанных валенках и солдатских ботинках. Вместо трибуны подогнали грузовик.
Первым слово взял Бумагин:
– Памятник «Тысячелетие России» стал первым монументом, восстановленным на освобожденной территории Советского Союза, и одним из первых объектов восстановления разоренного Новгорода! Этому памятнику суждено стать символом грядущей победы и послевоенного возрождения страны. И пусть он воодушевляет фронтовиков на новые боевые подвиги, а нас на трудовые свершения!
Люди зачарованно смотрели на прикрытый брезентом громадный монумент в ожидании чуда. Когда стащили чехол, толпа восторженно ахнула. Памятник снова предстал во всей своей величественной красе. Ударили орудийные залпы, каждый из которых толпа встречала радостными криками. Многие утирали слезы.
После митинга Чернышев, как и обещал, пригласил свою бригаду «обмыть» памятник. Тамара тоже присоединилась к их компании. Жил Николай Александрович в келье Антоновского монастыря вместе со своим семейством, собаками и кошками. Тамара уже знала историю его женитьбы. Политический ссыльный Чернышев взял в жены вдову репрессированного, усыновив ее ребенка. Это могло плохо кончиться для обоих, но они не испугались, и теперь, наблюдая за этой парой уже не очень молодых, но по-прежнему влюбленных друг в друга людей, Тамара невольно испытывала чувство «белой зависти».
Пока гости рассаживались по местам, Чернышев, заговорщицки улыбнувшись, сказал Тамаре:
– А у меня для вас сюрприз.
Взяв карманный фонарик, он повел Тамару к храму Рождества Богородицы. В притворе храма, где находился знаменитый валун, на котором по легенде в Новгород приплыл святой Антоний Римлянин, Чернышев остановился. Луч фонарика осветил кусочек уцелевшей фрески, изображавшей бородатого мужчину. Внизу читалась надпись
– Что это? – с замиранием сердца спросила Тамара.
– А как вы думаете?
– Неужто тот самый? – с замиранием сердца спросила Тамара.
– Да, это тот самый Петр, великий зодчий, построивший Георгиевский собор, Николо-Дворищенский и Рождественский собор Антоньева монастыря! И, как видите, он оставил нам свой автограф.
У Тамары перехватило дыхание.
– Ненавижу вас! – вдруг сердито сказала она.
– За что? – изумился Чернышев.
– За то, что вы такой везунчик! Я сто раз тут бывала, и не замечала этой фрески. А вы не успели появиться и здрасте пожалуйста: совершили выдающееся открытие!
Оба дружно расхохотались.
…Рюмок не было, пили водку из бронзовых подсвечников, оставшихся от паникадила Софийского собора. Само громадное паникадило немецкой работы, подаренное новгородцам Борисом Годуновым, по общему мнению, погибло безвозвратно. Чернышев думал иначе. Собрав уцелевшие фрагменты, он унес их в свою домашнюю мастерскую и теперь по вечерам колдовал над шедевром немецких мастеров. Но пройдут еще многие годы, прежде чем ожившее паникадило снова празднично засияет в купольной выси святой Софии.
1 октября 1946 года во Дворце юстиции немецкого городка Нюрнберг завершился длившийся 316 дней «процесс века». По приговору Международного трибунала 12 подсудимых были приговорены к смертной казни через повешение, трое к пожизненному заключению, двое к 20 годам тюрьмы, один к десяти годам, и трое оправданы.
Вечером 15 октября в тюремном спортзале началась установка виселиц. Палачом был выбран сержант армии США Джон Вуддз, который уже привел в исполнение 300 смертных приговоров. В 20 часов доставили 8 журналистов – по два от каждой страны-победительницы. В 22:45 тюремный охранник обнаружил самоубийство Геринга. Тот принял яд, который передал ему кто-то из посетителей.
В час ночи началась казнь. Сопровождаемые священником приговоренные по очереди поднимались на помост. Всем им предоставлялась возможность произнести последнее слово. Высказались все, кроме Альфреда Розенберга, который, видимо, посчитал, что достаточно наговорился при жизни. Стрекотала кинокамера американского хроникера, щелкали фотоаппараты. Сержант Вуддз дергал рычаг, и казненный падал в открывшийся люк как в преисподнюю. Черная тканевая завеса скрывала его последние конвульсии, слышны были только хрипы и отвратительный хруст шейных позвонков. Через полтора часа все было кончено. Тела казненных тайно перевезли в Мюнхен, где их кремировали. Прах развеяли над ручьем, впадавшим в реку Изар.
Одновременно показательные судебные процессы состоялись в Ленинграде, Киеве, Минске и других советских городах, пострадавших во время оккупации. Тысячи горожан, не поместившиеся в залы суда, стояли на улицах, слушая радиотрансляции. В кинотеатрах перед сеансами показывали кинохронику о зверствах фашистских оккупантов. Процессы завершились публичными казнями нацистских преступников на городских площадях при огромном стечении народа.
Финальным аккордом в этой череде показательных процессов должен был стать военный трибунал в древнем Новгороде. К этому времени послевоенный мир успел измениться до неузнаваемости. Вчерашние союзники по антигитлеровской коалиции стали врагами. Стремясь показать, кто теперь главный на этой планете и устрашить Сталина, американцы сбросили на Хиросиму и Нагасаки атомные бомбы чудовищной мощности, уничтожившие эти города вместе с их населением. Уинстон Черчилль уже произнес свою знаменитую Фултонскую речь о «железном занавесе», положившую начало холодной войне.
26 мая 1947 года случилось еще одно важное событие, прямо повлиявшее на новгородский процесс. Указом Президиума Верховного Совета в СССР была отменена смертная казнь. Страна устала от крови, и советское руководство решило преподать урок гуманизма западным странам, в которых людей сажали на электрический стул или отрубали головы на гильотине.
7 декабря 1947 года в Новгородском кремле с утра клубилась большая толпа. Появление подсудимых в поношенных шинелях без погон и со споротыми петлицами было встречено гробовым молчанием. Подсудимых было девятнадцать: два генерала, восемь старших и четверо младших офицеров, четыре фельдфебеля и зондерфюрер.
Открывавший шествие бывший командир 38-го армейского корпуса генерал Курт Херцог невольно замедлил шаг, не веря своим глазам. Посреди кремля гордо красовался тот самый грандиозный памятник, который по приказу генерала был уже разобран на части для транспортировки в Германию. Уму непостижимо, что творится в головах у этих людей, которые начинают восстанавливать лежащий в руинах город с памятника!
Неузнаваемо преобразилось и здание бывших митрополичьих покоев. Вместо устроенной немцами конюшни здесь теперь расположился драматический театр, в котором сейчас предстояло разыграться спектаклю, не уступающему по трагизму творениям Шекспира.
Внизу в колонном зале толпился народ. Одни разглядывали стенд с фотографиями подсудимых, другие изучали витрины с немецкими сувенирами из позолоченных листов софийского купола. В толпе угадывались агенты МГБ в штатском, командированные для выявления недочетов в организации процесса и отслеживания реакции населения.
Зрительный зал был набит до отказа. В первых рядах расположились свидетели обвинения, сотрудники оперативно-следственных бригад, делегации соседних областей, пресса. Балконы заняли представители трудовых коллективов, которым достались пригласительные билеты.
На сцене были приготовлены столы под зеленым сукном для членов военного трибунала, обвинителей и адвокатов. Подсудимые под охраной автоматчиков расселись на широких скамьях за барьером. Рядом расположились переводчики-синхронисты.
Ровно в 14 часов прозвучало:
– Встать! Суд идет!
Процесс начался.
Тамара сидела в зале среди свидетелей обвинения. Ей предстояло дать показания об ущербе, нанесенном оккупантами культурному наследию Новгорода. Впереди разместились журналисты «Правды», «Известий» и других центральных изданий. Художник «Ленинградской правды» Владимир Гяльбе набрасывал злые шаржи на подсудимых, и, заглянув через плечо художника, Тамара подивилась их портретному сходству. Гяльбе работал на Нюрнбергском процессе, а его карикатуры на фашистских бонз перепечатали многие газеты. Вокруг суетились фотографы, но почему-то отсутствовала кинохроника, которая традиционно снимала репортажи с открытых процессов.
Ревниво поглядывая на столичных коллег, корреспондент «Новгородской правды» торопливо записывал в свой блокнот: «Исподлобья, маленькими заплывшими глазами смотрит куда-то в сторону Руппрехт Фридрих, когда председательствующий, читая обвинительное заключение, раскрывает его зверства. Этот баварец с массивными челюстями гориллы полностью воплотил в своем физическом и нравственном облике известное желание Гитлера – видеть в каждом немце дикого зверя. И он был таким на самом деле».
Местный поэт-самоучка Николай Борисов, беззвучно шевеля губами, сочинял стихи:
Председатель суда генерал-майор Исаенков приступил к чтению обвинительного заключения. Здесь было все: планомерное истребление пленных, мирного населения, психических больных, женщин, детей, насильственная депортация населения в Германию, уничтожение памятников культуры. Цифры и сухие факты оживали в показаниях уцелевших свидетелей.
Худенький двенадцатилетний Толя Петров, единственный уцелевший житель деревни Тресно, тихо рассказывал в звенящей тишине:
– Нашу деревню немцы сожгли. Тогда мы перебрались в деревню Горушка, и там немцы нас расстреливали. Я лежал среди убитых и таким образом спасся.
Председательствующий:
– Что сделали немцы с твоими родными?
Петров:
– Маму и братишку Павлушу они застрелили.
В зале слышны всхлипы, сдавленные рыдания, гневные возгласы, у закаленных фронтовиков темнели лица и сжимались кулаки.
Затем начались допросы подсудимых. Механическими голосами они рассказывали, как пытали арестованных в Жестяной Горке, как убивали матерей с грудными детьми. Оправдываться не пытались, повторяя стандартное: «Я выполнял приказ». Зал возмущенно загудел, когда бывший начальник полевой жандармерии Иоганн Кайрат на вопрос прокурора: «Сколько советских людей было расстреляно при вашем участии?» равнодушно ответил: «Примерно тридцать штук».
Будучи вызванной в качестве свидетеля, Тамара говорила о разрушенных памятниках Новгорода, о расхищенных музейных коллекциях, о варварстве оккупантов. Упомянула и демонтированный по приказу генерала Херцога памятник «Тысячелетие России». Услышав свое имя, генерал встрепенулся. На вопрос военного прокурора Стрекаловского, признает ли он свою вину, ответил, что таким образом пытался спасти памятник.
В перерывах публика обменивалась впечатлениями.
– Их судят, а они посмеиваются, знают, что их все равно отпустят в Германию! – возмущался мужчина в военном кителе без погон. – Да я бы этих извергов собственными руками передушил!
– Так это Гитлер виноват. А они просто приказ выполняли, – возражала ему женщина в вязаной кофте.
– Да как у вас язык повернулся! Гитлер, что ли, наших баб и ребятишек убивал? Нет, зря мы смертную казнь отменили!
Новгородский процесс длился уже несколько дней, но столичная пресса о нем почти ничего не писала, только в «Правде» появилась куцая заметка. Кинохроника так и не приехала, а теперь и корреспонденты центральных газет один за другим покидали Новгород.
В стране и мире происходило слишком много других важных событий, требовавших внимания прессы. Советский Союз публично отказался от американского плана Маршалла. Прогремел скандал вокруг советских ученых-биологов, опубликовавших в США монографию об изобретенном ими лекарстве от рака. Москва отпраздновала 800-летие. Возобновилось строительство «сталинских высоток». Только вот о поразившем послевоенную деревню страшном голоде советская пресса молчала.
Но главная новость случилась 14 декабря, когда вышло подписанное Сталиным и Ждановым постановление Совмина и ЦК ВКП(б) «О проведении денежной реформы и отмене карточек на продовольственные и промышленные товары». Целью реформы было изъятие накопившейся за годы войны денежной массы и укрепление рубля. Зарплаты оставались без изменений, суммы до 3 тысяч рублей тоже обменивались один к одному, а те, что сверх установленного лимита, – по номиналу 1 к 10. Одновременно были снижены цены на основные продукты питания, отменены продовольственные карточки и закрыты коммерческие магазины. Низкооплачиваемым служащим существенно подняли зарплату.
Подготовка реформы происходила в режиме строгой секретности. Рассказывали, что министр финансов Зверев накануне объявления реформы запер свою жену на целый день в ванной, чтобы та не проболталась подружкам. Однако утечка все равно произошла. У сберкасс скопились толпы народа. Кто-то пытался платить налоги и сборы старыми деньгами, другие открывали «левые» счета на знакомых и родственников. Военные переживали за судьбу накопившихся за годы войны «наградных». Спекулянты бросились скупать дорогостоящие товары. Ходили слухи о миллионах, зашитых в матрасах, о валявшихся во дворах кучах обесцененных купюр, о торгашах, нажившихся на смене курса. Большие суммы обменивались по предъявлении паспорта, и их обладателям предстояло дать объяснение об их происхождении.
В целом денежная реформа проходила довольно спокойно. Люди радовались отмене карточек и снижению цен. Рубль обретал вес. Страна возвращалась к довоенной жизни.
…Тем временем новгородский процесс близился к своему завершению. 17 декабря подсудимые произнесли последнее слово. Все, кроме упорствующего в своей невиновности генерала Херцога, полностью или частично признали свою вину.
Вечером 18 декабря председательствующий огласил приговор. Все 19 подсудимых признавались виновными и приговаривались к заключению в исправительно-трудовой лагерь на 25 лет каждый. Оба генерала, Херцог и Руппрехт, умрут в Воркутинском лагере, остальные нацистские преступники в 1956 году будут репатриированы на родину.
Как и обещал секретарь ЦК ВКП(б) Щербаков, Новгород был объявлен «неприкосновенным заповедником русского искусства и архитектуры» и вошел в число пятнадцати городов, подлежащих первоочередному восстановлению. Вот только сам Щербаков до этого дня не дожил. 10 мая 1045 года он долго гулял по ликующей Москве, а потом сел на скамейку отдохнуть и больше не поднялся. Остановилось сердце, кончился внутренний завод, державший все эти годы его организм в нечеловеческом напряжении.
Правительственную комиссию по скорейшему восстановлению памятников истории и архитектуры Новгорода возглавил искусствовед с мировым именем Игорь Эммануилович Грабарь. Академик с юных лет знал и любил Новгород и был потрясен масштабом разрушений. Выступая перед коммунистами Новгорода, он произнес горькую речь об утраченном наследии, больше похожую на реквием:
– Нигде мир не был свидетелем таких чудовищных разрушений. Памятники культуры погибли, великолепные сооружения, прекрасные произведения искусства, созданные гением великого русского народа, либо уже невосстановимы, либо искалечены до неузнаваемости…
– Дорогой Игорь Эммануилович! – вдруг прервал академика Бумагин. – Не надо хоронить наши памятники. Обещаю вам: мы все восстановим!
– Но тогда это будет первый случай в истории мировой реставрации, – возразил Грабарь.
Он на минуту призадумался, а потом воскликнул под гром аплодисментов:
– И мы с вами это сделаем!
Решением правительства были созданы Новгородские научно-производственные мастерские. Их возглавил известный ленинградский архитектор Сергей Николаевич Давыдов, перебравшийся в Новгород вместе с женой, тоже архитектором. Вместе с ними приехала бригада лучших ленинградских реставраторов.
Работали в спешном режиме, на нескольких памятниках сразу. Осадки, ветра, морозы доделывали то, что не успела сделать война. Поэтому надо было срочно закрывать памятники кровлей, заделывать пробоины, собирать лежащую в отвалах штукатурку с древними фресками, удалять надписи и похабные рисунки, оставленные испанской солдатней.
Вечером реставраторы собирались в кабинете Тамары для «разбора полетов». Никаких угощений не было, кроме пустого чая, зато это было настоящее пиршество для ума, а глубокие размышления перемежались шутливыми пикировками. Здесь веяло наследием умной, чуть ироничной старой питерской интеллигенции.
Часто вспыхивали жаркие споры. Что делать с руинированными памятниками? Можно отстроить их заново, повторив внешний облик, но тогда они перестанут быть памятником, превратившись в «новодел». А что делать с фресками, бесформенными кучами лежащими в отвалах? Попытаться вернуть их на стены храмов или оставить для экспозиции?
В этих спорах рождались новые идеи и оригинальные методики, которые станут новым словом в мировой реставрации. Но поглощенные каждодневными трудами, эти люди размышляли только о том, как спасти памятники для будущих поколений. Эта работа растянется на десятилетия и впоследствии будет признана эталоном научной реставрации.
В преимущественно мужском коллективе реставраторов выделялись две женщины – маленькая, подвижная Любовь Шуляк и Анна со странной фамилией Стена. Обе неразлучные подруги, обе из репрессированных по ложным обвинениям.
Любовь Шуляк занималась архитектурной реставрацией Нередицы. В ее распоряжение выделили целую роту пленных немцев. Вчерашние вояки безропотно подчинялись маленькой русской женщине, которая умело ими командовала. В качестве поощрения за самый большой найденный фрагмент фресок она выдавала им премию из своего скудного продовольственного пайка.
Каждое утро в любую погоду они шли к разбитой Нередице. Над их головами угрожающе нависали каменные обломки, среди завалов часто попадались неразорвавшиеся бомбы, и тогда приходилось останавливать работу, дожидаясь саперов, которые тут же их взрывали.
– Вам не страшно, Любовь Митрофановна? – однажды спросила ее Тамара.
– Есть такое слово «надо». Когда надо, страх уходит, – отвечала Шуляк. – Трудности становятся незаметными: надо спасать памятники, надо вернуть им жизнь не столько даже для нас, сегодняшних, сколько для будущих поколений. Это то, что если пропадет, то никакими миллионами не возродится. «Надо»– дитя здорового духа, а здоровый дух сильнее всего. Он может заставить немощное тело сделать то, чего не сможет сделать даже самое здоровое.
Однажды прораб из бывших фронтовиков при ней надавал увесистых пощечин отлынивавшему от работы пленному немцу. Любовь Митрофановна отвела его в сторонку и сказала: «Я понимаю, как вы настрадались на фронте и что вы чувствуете к этим людям, которые принесли нам столько несчастий. Но мы с вами должны им показать, что мы лучше их, что мы порядочные, добрые люди, а не звери, какими нас изображают».
Больше прораб руки не распускал.
Дочь известного петербургского юриста и внучка художника Маковского Анна Стена до войны часто приезжала в Новгород копировать фрески. В 1933 году ее арестовали по сфабрикованному делу Российского студенческого христианского движения. Десятилетний срок отбывала в Белбалтлаге, там обморозила ноги и теперь ходила с трудом, испытывая сильнейшие боли.
Тамара с замиранием сердца наблюдала за тем, как эта хрупкая женщина с больными ногами забиралась по хлипким лесам под самые купола храмов. Она никогда не жаловалась и только вечером, опуская ноги в горячую лохань с горячей водой, не могла сдержать стоны. Но потом боль отпускала, и Анна принималась за любимое рукоделие, она к тому же оказалась великолепной вышивальщицей, одаривая вышивками друзей и знакомых.
На помощь реставраторам часто приходила рабочая смекалка. Архитектор Илья Штендер тщетно пытался воспроизвести бугристую поверхность стен Нередицы, благодаря которой древний храм казался вылепленным руками. Обычные строительные инструменты тут не годились, они оставляли гладкую поверхность, в которой не было игры света и тени. Надоумил архитектора один из рабочих его бригады, вспомнивший, как жена раскатывает тесто бутылкой. Так бутылками и накатывали штукатурку.
И наступит день, когда деревенская старушка, впервые увидев освобожденный от строительных лесов храм, всплеснет руками и со слезами воскликнет: «Жива Нередица-то наша!» Эти слова простой русской женщины станут для реставраторов высшей наградой.
Вскоре случилось еще одно важное событие. В Новгороде после долгого перерыва снова появились археологи. Руководитель экспедиции Артемий Арциховский, огромный, шумный мужчина с бородкой, покорил Тамару с первой минуты. Несмотря на дефект речи, порой производивший комический эффект, слушать его было истинным наслаждением.
Они быстро подружились. Арциховский признавался Тамаре, что чувствует двусмысленность своего положения. Вид разрушенного города причинял ему физические страдания. Но зато для археологов наступило настоящее раздолье: копай где хочешь! Однажды в разговоре Тамара имела неосторожность вспомнить первооткрывателя Трои Генриха Шлимана.
– Шарлатан ваш Шлиман! – неожиданно вскипел Арциховский. – Шарлатан и дилетант!
– А как же Троя?
– Слепая удача!
– Новгород – вот наша русская Троя! – с воодушевлением продолжал Арциховский. – Этот город способен поменять все представления о русском Средневековье! Где еще вы найдете культурный слой такой мощности и такой сохранности? А хотите узнать мою главную мечту? – заговорщицким тоном спросил он. И, не ожидаясь ответа, торжественно провозгласил: – Берестяные грамоты! Уверяю вас, это будет одна из главных археологических сенсаций двадцатого века!
– Почему? – удивилась Тамара.
– Что ж, позвольте мне прочитать вам небольшую лекцию. Как вам известно, Новгород был одним из самых грамотных городов Европы, причем грамотность была массовой, независимой от социального статуса. Естественно предположить, что грамотные люди будут обмениваться письмами, как это делаем мы с вами.
– Но почему именно на бересте? Ведь есть бумага, пергамен, – возразила Тамара.
– Пергамен дорог, и бумага тогда не производилась в таких объемах. А тут подошел к любой березе, содрал лоскут коры, и пиши на здоровье!
– Да, но в источниках нет упоминаний о письме на бересте! – не сдавалась Тамара.
– Вот и ошибаетесь! – торжествующе воскликнул Арциховский. – Иосиф Волоцкий в своем знаменитом «Просветителе» пишет, что в Троицкой обители монахи жили так бедно и так не стремились к стяжанию, что даже не только хартии, но и книги писали на бересте, а не на пергамене.
– Вы уже искали эти грамоты?
– Конечно. Мы проверяли каждый клочок бересты.
– И?
– Пока ничего, – мрачно ответил Арциховский. – Может быть, из-за влажности почвы, которая смывает чернильный текст.
– Что ж, пожелаю вам удачи! – дипломатично сказала Тамара.
– Не верите, – вздохнул Арциховский. – Вот и мои ученики не верят. А я все равно найду. Это будет открытие века! Представляете? Заговорит «великий средневековый Немой». Вся картина жизни наших предков предстанет в новом свете!
Следующей весной начались раскопки. Вместе с Арциховским приехали трое его учеников: три Валентина – Янин, Седов и Берестов. Первая проблема, с которой столкнулась экспедиция, заключалась в отсутствии свободной рабочей силы. Поэтому Валентин Седов, в недавнем прошлом боевой офицер, был откомандирован к руководству лагеря военнопленных договариваться о возможности использовать их контингент на раскопках.
Начальство экспедиции во главе с Арциховским в полном составе ожидало результатов этой командировки. Наконец появился Седов.
– Удалось договориться? – взволнованно спросил Арциховский.
– Так точно, привел! – по-военному доложил Седов.
– Как привел?
– Своим ходом. За углом стоят.
За углом стояла приведенная им колонна численностью в две сотни человек.
На Ярославовом дворище был заложен мощный раскоп: сорок метров в длину, двадцать в ширину. Немцы работали старательно, хотя на их лицах читалось недоумение. Вот она, очередная русская блажь, зачем копаться в земле, когда кругом руины и людям негде жить?
Имя трех Валентинов – Берестова, Седова и Янина пленные воспринимали как некое должностное наименование, особенно когда выслушивали от них противоречащие распоряжения. И тогда раздавался скорбный стон:
–Драй командирен! Драй Валья! Унмёглихь! (Три командира, три Вали! Невозможно!–
На четырехметровой глубине был обнаружен настил, на котором собиралось народное вече, и часть знаменитого дворца Ярослава Мудрого. В целом раскоп дал более ценные находки, чем все довоенные раскопки, вместе взятые. Вот только берестяные грамоты по-прежнему не встречались, хотя по требованию Арциховского каждый клочок бересты изучался самым тщательным образом.
В круговерти знакомств с разными людьми Тамара не сразу оценила первую встречу с человеком, который станет для нее верным спутником жизни. В кабинете Бумагина сидел темноволосый сорокалетний мужчина крепкого телосложения с крупными чертами лица. Из-под густых бровей смотрели глубоко посаженные внимательные серые глаза.
– Знакомьтесь, Тамара Матвеевна, – сказал Бумагин. – Наш новый главный архитектор Алексей Васильевич Тишин. Прямиком из Москвы. Человек променял столицу на интересную работу в нашем городе!
– Вы к нам надолго? – спросила Тамара Тишина, когда они вышли из кабинета.
– Да, теперь я буду жить в Новгороде.
– А ваша семья?
– У меня нет семьи, – коротко ответил Тишин.
Больше они к этой теме не возвращались, хотя виделись почти каждый день.
Невзирая на бешеную нагрузку и скудное питание, Тамара в эти летние дни вдруг удивительно похорошела, ее темные волосы снова закурчавились и приобрели шелковистость. Отменив собственный запрет на довоенные наряды, Тамара стала носить сшитое матерью лазоревое крепдешиновое платье, подчеркивающее ее стройную фигуру.
Заметила перемены и мать Тамары. В суете каждодневных забот дочь совсем забросила личную жизнь, и это все больше беспокоило ее мать.
– Тебе скоро тридцать стукнет, а ты все в девках ходишь, – ворчала она. – Всех женихов распугала!
– Есть у меня жених! – улыбалась Тамара.
– Ну наконец-то! Кто таков, как зовут?
– Зовут его Новгородский областной краеведческий музей, – рассмеялась дочь.
– Тьфу на тебя! – сердилась мать. – Мне внук нужен, а лучше внучка.
Тамара лукавила. Ей все больше нравился Тишин. Это не было то молодое романтическое чувство, которое она испытывала к погибшему жениху. В Тишине ее привлекали ум и надежность.
…Свадьбы не было. Просто расписались в загсе и посидели вечером в кругу друзей, а утром отправились каждый по своим делам. Но вопреки опасениям семейная жизнь Тамаре понравилась. С мужем ей было хорошо не только днем, но и ночью. И вскоре она поняла, что беременна. Работала до последнего дня, стоически таская большой живот. Родился сын, названный Мстиславом. Алексей Васильевич был на седьмом небе!
Все заботы о ребенке взяла на себя мать Тамары, а сама она уже через неделю вышла на работу и только прибегала домой на полчаса, чтобы накормить ребенка.
…И никому тогда не приходило в голову, что эта деятельная, согретая великой победой жизнь скоро померкнет и начнется другая жизнь, исполненная страха, подозрений и унижений…
Давно ли отгремели залпы победных салютов, а по стране снова поползли тревожные слухи о ночных арестах, о «черных воронках», об эшелонах, увозивших наших военнопленных из немецких лагерей прямиком в Гулаг. Верить в это людям не хотелось. Как же так? Советский народ выстоял в самой страшной войне, теперь надо радоваться жизни, трудиться, растить детей, а не искать врагов!
Но слухи все нагнетались. Арестовали «за вредительство» руководителей авиационной промышленности. По «трофейному делу» расстреляли нескольких крупных военачальников, и даже сам маршал Победы Жуков попал в опалу. Досталось и советским ученым. Под огонь критики попали историки, философы, языковеды, экономисты. Генетику, кибернетику, квантовую механику объявили «оккультными науками» и «служанками империализма». Снова взошла мрачная звезда «народного академика» Трофима Лысенко, загубившего многих выдающихся ученых.
После выхода постановления ЦК ВКП(б) «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“» начались гонения на творческую интеллигенцию. Анну Ахматову заклеймили «блудницей и взбесившейся барынькой, мечущейся между будуаром и молельной». Руководителя Союза писателей Фадеева раскритиковали за первоначальный вариант романа «Молодая гвардия». За «неправильную трактовку образов Ивана Грозного и опричников» легла на полку вторая серия фильма «Иван Грозный» великого Эйзенштейна. Разгромной критики подверглись композиторы Шостакович, Хачатурян, Прокофьев, Мурадели.
– Стало страшно читать газеты! – однажды призналась Тамара мужу. – Не понимаю, что происходит!
– А чему тут удивляться, – пожал плечами Алексей Васильевич. – История повторяется. Нечто подобное было после войны с Наполеоном. Народ осмелел, воины-освободители посмотрели, как живут люди в Европе, и сравнение оказалось не в нашу пользу. Да и международная обстановка накалилась. Власть забеспокоилась, вот и нагоняет страху по принципу: «бей своих, чтобы чужие боялись»!
– Но мы же безоговорочно верим Сталину!
– Мы-то ему верим, да только верит ли он нам? – вздохнул муж.
4 февраля 1948 года выстрелом из наградного «маузера» покончил с собой второй секретарь новгородского обкома партии Иван Иванович Баскаков. При обыске возле трупа были обнаружены две записки: «Дорогие товарищи! Я ухожу из жизни честным патриотом своей Родины, верным делу Ленина – Сталина. Прошу не забыть семью». И вторая: «Дорогая, любимая Вера, милые ребята, прощайте, желаю вам счастья. Иван».
В заключении экспертной комиссии причиной самоубийства называлось «врожденное заболевание, которое выразилось в увеличении вилочковой железы и отсутствие ее обратного развития. Указанное отклонение сопровождается большой чувствительностью организма к заболеваниям, легкой утомляемостью, неспособностью противостоять даже незначительным раздражениям». Особо подчеркивалось, что «возможность самоубийства на политической почве полностью исключается».
В объяснение насчет «вилочковой железы, сверхчувствительности и легкой утомляемости» никто не поверил. Переживший ленинградскую блокаду, Баскаков славился феноменальной работоспособностью и после трудового дня находил силы серьезно заниматься философией и экономикой. Никого не убедила и новая версия о «половом расстройстве».
Коллеги вспомнили, что в тот роковой день Баскаков говорил по телефону с первым секретарем обкома Бумагиным, который тогда находился в Москве, и, возможно, услышал от него что-то тревожное. Шептались, что таким ужасным способом Иван Иванович решил защитить семью от преследований, а себя от повторения того кошмара, который ему довелось пережить в 37-м году, когда его уже арестовывали по ложному обвинению.
31 августа 1948 года по тропинке, ведущей от Валдайского озера, медленно поднимался невысокий полный мужчина в полосатой пижаме. Это был Андрей Александрович Жданов, секретарь ЦК ВКП(б), второй после Сталина человек в партии и ее главный идеолог. В его распоряжение перешла и валдайская «сталинская» дача после того, как от нее отказался прежний хозяин. Здесь секретарь ЦК проводил свои отпуска и восстанавливал пошатнувшееся за годы войны здоровье.
После обеда Жданов лег отдохнуть. О чем он размышлял, лежа на постели, затерявшейся среди обшитого дубовыми панелями люкса, напоминающего громадный деревянный сундук? Мог ли он не думать о жестокой подковерной борьбе, которая вот уже третий год длилась между ним и его ленинградскими соратниками с одной стороны и старым окружением Сталина – с другой. Борьба шла с переменным успехом, и поначалу ленинградская группировка уверенно брала верх.
Пользуясь поддержкой вождя, Жданов сумел поставить своих людей на ключевые посты в партии и государстве. Молодой Алексей Кузнецов стал секретарем ЦК по кадрам вместо попавшего в немилость Маленкова. Одновременно Кузнецов стал курировать карательные органы, потеснив Берию. Другой ленинградец, Николай Вознесенский возглавил Госплан. Первым замом предсовмина стал Басов. Многие ленинградцы возглавили соседние регионы.
Авторитет Жданова рос как на дрожжах, и вот однажды, почувствовав себя плохо, Сталин прямо назвал его своим преемником по партии, а Вознесенского – по государству. Мог ли не знать искушенный в дворцовых интригах Жданов, что его противники не будут сидеть, сложа руки, а ответят ударом на удар? И они ответили, навязав Жданову войну на его территории, то есть в сфере идеологии, науки и культуры. Чтобы отразить нападки, Андрею Александровичу пришлось самому возглавить кампанию против творческой интеллигенции, принеся в жертву свою репутацию покровителя искусств.
Но не все потеряно. Интуиция подсказывала Жданову, что Хозяин, верный своей тактике «разделяй и властвуй», теперь поддержит его, чтобы тем самым ослабить маленковско-бериевскую группировку. Нужно только все хорошо продумать, прежде чем нанести ответный удар.
Большие напольные часы показывали 15.55. Жданов закрыл глаза, и в ту же секунду острая боль пронзила сердце. Последним движением он еще успел нажать на кнопку вызова врача, но было поздно. Медицинское заключение констатировало «паралич болезненно измененного сердца при явлениях острого отека легких».
Таких похорон, которых был удостоен Жданов, страна не видела после смерти Ленина и Кирова. За гробом шли сотни тысяч людей, объединенных в порыве хорошо организованной скорби. Именем Жданова называли города, улицы, заводы, университеты. И никто тогда не мог подумать, что над его соратниками уже нависла мрачная грозовая туча под названием «ленинградское дело».
24 ноября 1948 года пленум Новгородского обкома ВКП(б) освободил от занимаемой должности Григория Харитоновича Бумагина. Официально в связи с направлением на учебу в Москву. Товарищи тепло простились с Григорием Харитоновичем, добрым словом отзывались о нем и простые новгородцы.
Присланный ему на смену Михаил Николаевич Тупицын казался полной противоположностью своему демократичному предшественнику. Слухи о нем ходили разные, и в основном недобрые. Рассказывали, что он сильно покуролесил на посту начальника НКВД Полесской области, а уже будучи первым секретарем Брестского обкома партии, бежал из города в первые дни войны, оставив в сейфе секретные документы и списки партактива, завладев которыми немцы будут отлавливать коммунистов.
Всю войну Тупицын провел в глубоком тылу, на посту сначала второго, а затем первого секретаря Кировского обкома партии. Назначение в Новгород было для него промежуточной ступенькой в карьерной лестнице. Тупицын мечтал о работе в Москве, в центральном партийном аппарате, но сначала надо было проявить себя на новом месте.
С первых дней Тупицын дал понять, что будет твердой рукой наводить порядок. На своих новых подчиненных смотрел исподлобья, разговаривал с командным нажимом, возражения пресекал. Первым делом началась кадровая чистка. Бывшие бумагинцы постепенно выдавливались, на смену им пришли новые люди, часто совсем случайные.
Как-то сам собой стал затухать теплый огонек партийного товарищества, которым была так сильна бумагинская команда. Дело теперь все чаще уступало форме. Навязанный Тупицыным в подражание вождю ночной режим работы превратился в нелепое и бесцельное пересиживание друг друга. Дисциплина стала хуже, чем при «либерале» Бумагине, зато появилось доносительство. Снежным комом росло количество персональных дел.
Но как вскоре выяснилось, это были еще цветочки.
1947 год стал для самого знаменитого архитектора Советского Союза Алексея Викторовича Щусева временем высочайшего напряжения умственных, творческих и физических сил. Послевоенная страна бурно строилась, и потому, забыв про свой преклонный возраст и хроническую астму, семидесятичетырехлетний академик трудился с раннего утра и до поздней ночи, требуя такой же полной отдачи от своих сотрудников, которые и так фактически жили на работе.
Возглавляемый Щусевым институт «Академпроект» и его личная мастерская были завалены важнейшими заказами. Здесь разрабатывались планы восстановления Сталинграда, Кишинева, Новгорода, Туапсе, киевского Крещатика и киевской обсерватории, проектировались здание органов госбезопасности на Лубянке, станция метро «Комсомольская-кольцевая», комплекс Академии наук СССР.
Неустанной заботы требовал и прославивший Щусева Мавзолей Ленина, которому будет суждено стать символом советской эпохи. Во время очередной реконструкции пришлось расширить трибуну и заменить саркофаг. Много сил и времени отнимала шумная кампания за учреждение в Москве музея архитектуры, главной задачей которого Алексей Викторович видел изучение и сохранение исторического наследия, пострадавшего в годы войны. Немало крови портили академику завистники и конкуренты из «террариума друзей», на происки которых он всегда отвечал в присущей ему язвительной манере.
Но даже при такой загруженности Щусева генплан восстановления Новгорода находился в зоне его постоянного внимания. Работая над ним, Алексей Викторович словно возвращался в годы своей бурной молодости и смелых открытий. Тогда, в начале века, у творческой интеллигенции вдруг пробудился жгучий интерес к своей национальной культуре. Художники, поэты, композиторы заново открывали для себя русскую архитектуру, иконопись, музыку. Подхваченный этой волной, Щусев часто бывал в Новгороде, черпая здесь идеи и вдохновение. Он успел полюбить этот город с его удивительной судьбой, полной взлетов и падений.
Досконально изучив новгородскую архитектуру, Щусев создал свой романтический неорусский стиль, который впоследствии станет фирменным почерком, отличавшим построенные им храмы и светские здания. И вот теперь появилась возможность снова использовать эти идеи, обогатив их огромным многолетним опытом и накопленным мастерством.
Работа над новгородским генпланом шла в Государственных мастерских Комитета по делам архитектуры при Совнаркоме СССР. Щусев привлек к ней десятерых лучших сотрудников своей мастерской и даже уговорил влиться в этот творческий коллектив своего брата Павла, члена-корреспондента Академии архитектуры и одного из лучших инженеров-строителей в стране.
В основу генплана восстановления Новгорода Щусевым легла идея сохранения исторического центра как грандиозного музея под открытым небом с большим количеством зеленых насаждений и максимальным сохранением исторического рельефа. Застройка в южном направлении не предусматривалась, дабы не закрывать историческую перспективу Волхова в сторону его истока из озера Ильмень. А София, при взгляде на нее с Волховского моста, представлялась Щусеву таким же великим палладиумом, каким она была для Новгорода за свое почти тысячелетнее существование.
На первом этапе проектировщикам предстояло решить несколько общих вопросов. Массовый характер разрушений Новгорода при всем своем трагизме открывал множество перспектив. Проектировщики могли попытаться реконструировать средневековую систему улиц, могли воссоздать регулярную планировку ХVIII века в традициях классицизма или разработать что-то принципиально новое. В конце концов выбор пал на второй вариант.
В планировке ХVIII века роль главной транспортной артерии отводилась Большой Санкт-Петербургской улице, уходившей из кремля на север. Но в ХIХ веке с появлением железных дорог и строительством железнодорожного вокзала все большее значение приобретало направление на запад.
Долго размышляли над «парадными воротами» в Новгород, роль которых должен был выполнять новый вокзал. На месте сгоревшего деревянного вокзала было решено строить новое каменное здание. Был объявлен конкурс, в котором победил проект блестящего теоретика и практика транспортной архитектуры Игоря Явейна, соединивший в себе черты древности и современность. Следуя традициям конструктивизма, Явейн придал вокзалу силуэт паровоза, мчащегося сквозь века. Большие вокзальные часы в арочном проеме отсылали к образу софийской звонницы, а станционный колокол – к знаменитому «вечнику». Интерьеры и даже непритязательные служебные постройки составляли единый ансамбль с основным зданием.
Щусеву проект Явейна понравился чрезвычайно, тем более что он был созвучен его собственным представлениям о том, каким должен быть возрожденный Новгород. Однако члены архитектурного совета встретили проект в штыки.
– Да это черт-те что, а не вокзал! – бушевали сторонники классических форм.
И дело тут было не в личных пристрастиях. Изменилось время. Конструктивизм двадцатых-тридцатых годов был теперь в опале, его сменил новый стиль, прозванный «сталинским ампиром», апогеем которого станут знаменитые московские высотки. Специфика идеологической ситуации первых послевоенных лет была такова, что против замены классической стилистики на русскую прямо никто возражать не мог. В качестве архитектурного оформления применение мотивов древнерусского зодчества даже поощрялось, но при этом должен был ощущаться дух великой сталинской эпохи. Поэтому архитектурные советы раз за разом заворачивали проект новгородского вокзала с категорическими предписаниями сделать архитектуру менее архаичной.
Чтобы спасти проект, Щусеву пришлось уговорить Явейна пойти на непринципиальные уступки. Проект был согласован, и через четыре года в чистом поле на городской окраине возникнет волшебный «белый паровоз», мчащийся сквозь века. Одновременно решился вопрос о «парадной магистрали» Новгорода, которую так эффектно завершал новый вокзал. Эту магистраль составили старинные Легощая и Чудинцева улицы, переименованные в Советскую и Льва Толстого и продолжавшиеся новой Вокзальной улицей, впоследствии переименованной в улицу Карла Маркса (ныне Воскресенский бульвар).
Часто наезжая в Новгород, братья Щусевы обсуждали будущий генплан с первым секретарем обкома Бумагиным, который впечатлил их своей спокойной вдумчивостью. В целом одобрив идею города-музея, Григорий Харитонович дал много полезных советов, касавшихся современной жизни Новгорода, развития его экономики и социальной сферы.
Возвращаясь из Новгорода, Щусев с новым азартом брался за дело, набрасывая эскизы будущих улиц и площадей, которые потом превращались в рабочие чертежи. Художником он был отменным, сам Репин говорил, что Щусев рисует лучше всех известных ему архитекторов.
Напряженная работа над новгородским генпланом завершилась в конце сорок восьмого года. Обычно требовательный к себе и другим Щусев был доволен. Вместо лежащего в руинах Новгорода на листах ватмана возник новый город – радостный, нарядный, сказочный!
Прежде чем везти генплан в Новгород, Щусев представил его на VI сессии Академии архитектуры СССР, остановившись на той огромной роли, которую играет Новгород в истории России и русского искусства.
– Архитектура Новгорода проста, – говорил Щусев, – линии арок и сводов, пропорции выисканы с чрезвычайной простотой и скромностью и вместе с тем с большой значимостью великого искусства. Задача восстановления такого города заключается в том, чтобы, сохраняя его историческое обаяние, придать ему в то же время прогрессивные черты современного культурного города.
– Памятники архитектуры древнего Новгорода и сооружения первой половины XIX века роднят теплота их облика, общий масштаб, простота и пластичность архитектурных форм, минимум архитектурного убранства, – продолжал Щусев. – В этом заключаются программные требования к архитектуре вновь возводимых зданий Новгорода.
– Имеет ли право советский зодчий заслонить исторические памятники современными сооружениями? – спрашивал Щусев и сам себе отвечал: – На этот вопрос может быть дан только отрицательный ответ. Советский архитектор, восстанавливающий Новгород, обязан бережно сохранить чудесные памятники прошлого во всем их величии. Задача заключается в том, чтобы современный архитектурный ансамбль не противостоял истории, а явился ее органическим звеном.
Академики встретили доклад Щусева дружными аплодисментами. Заручившись их одобрением, Алексей Викторович распорядился готовиться к защите генплана в Новгороде. Теперь осталось поставить точку, или, лучше сказать, восклицательный знак в этой грандиозной работе, такой важной и для самого Щусева, и для его соратников.
Но что-то пошло не так…
Защита генплана восстановления Новгорода была назначена на предновогодние дни 1948 года. Подготовка к ней была омрачена для Щусева неожиданным уходом с поста первого секретаря Новгородского обкома партии Григория Харитоновича Бумагина, с которым у него сложились тесные, почти товарищеские отношения. Тревожили зодчего и слухи об изменениях в высших эшелонах власти, да и сама накалившаяся после смерти Жданова атмосфера в стране не внушала оптимизма.
Новый руководитель Новгородской области Михаил Тупицын при первом знакомстве произвел на Щусева малоприятное впечатление. Держался тот подчеркнуто официозно, а когда Алексей Викторович похвалил его предшественника, то и вовсе посуровел и замкнулся. Судя по всему, Тупицын уже получил сведения о генплане и успел составить о нем свое мнение.
Вместо колонного зала театра, на чем настаивали авторы проекта, им предоставили тесный зал заседаний бюро с плохим освещением. Отклонил Тупицын и предложение о публичном обсуждении генплана, объявив, что слушания будут проходить в присутствии только членов бюро обкома партии. Для Щусева, привыкшего к живым, открытым дискуссиям, в которых он чувствовал себя как рыба в воде, это было неприятным сюрпризом. «К чему такая секретность? – спросил он. – Ведь это касается всех жителей города!»
В ответ Тупицын туманно отвечал, что закрытый режим обсуждения необходим во избежание обывательских разговоров, но если генплан будет одобрен, местная пресса ознакомит с ним жителей города. После долгих и унизительных для маститого академика препирательств Тупицын все же согласился пригласить на слушания нескольких представителей городской интеллигенции.
Утро следующего дня Щусев и его сотрудники встретили во всеоружии. Сам Алексей Викторович, тщательно выбритый, в добротном костюме и с галстуком-бабочкой, выглядел женихом, как шутили его помощники. Защитивший в своей бурной творческой жизни множество проектов, не терявшийся в присутствии первых лиц страны, Щусев на этот раз сильно волновался, ведь решалась судьба такого дорогого его уму и сердцу проекта!
Среди присутствующих Щусев заметил директора музея Тамару Константинову, с которой успел подружиться, и ее устремленный на него восхищенный взгляд помог академику обрести привычную уверенность.
Члены бюро обкома появились точно в назначенное время. Тихо переговариваясь, постояли у стендов с эскизами планировок, а затем расселись за длинным столом, покрытым зеленым сукном. Тупицын произнес краткое вступительное слово и предоставил слово руководителю проекта.
Вооружившись указкой, Щусев вышел на середину зала. Волнение сразу ушло, жесты стали плавными, речь полилась свободно и раскрепощенно:
– Товарищи! Возможность заново возродить один из древнейших и славнейших городов России не только вдохновляла нас, но и порождала чувство огромной ответственности. Получить проектировку города, строящегося фактически заново – это не только великая честь для архитектора, но и уникальный шанс повторить в новых современных формах творения древних зодчих!
Затем Щусев перешел к детальному описанию проекта. По новому генплану городская территория увеличивалась в полтора раза. Сохранялась исторически сложившаяся система улиц: на Софийской стороне радиальная, на Торговой – прямоугольная. Центрами города по-прежнему оставались: кремль на одном берегу Волхова и Вечевая площадь с примыкающими к ней Ярославовым дворищем – на другом. Этот ансамбль дополнялся новой площадью у стен кремля, предназначенной для демонстраций и парадов. На ней размещаются здания обкома и облисполкома, театр, трибуны и памятники Великой Отечественной войны.
На Софийской стороне предусматривается новая вокзальная площадь. На Торговой стороне расширяется Знаменская площадь; в ее ансамбль включаются памятники архитектуры – Знаменский собор и Преображенская церковь. Улицы озеленяются, но ширина их (20–25 м) не изменяется. Набережные благоустраиваются. Причалы и лесные биржи сносятся, расширяется и улучшается речной порт. Благоустраиваются также и откосы рвов, окружающих кремль, и городских земляных валов. Рвы наполняются проточной водой.
Основным зеленым массивом города остается сад у стен кремля. Новые парки предполагается разбить у бывших Антониева и Зверина монастырей. Зеленые насаждения должны занять не менее десяти процентов территории города.
Промышленные предприятия из центральной и исторической частей города исключаются и сосредоточиваются в специальном районе, расположенном за междугородной автострадой.
В кремле и на Ярославовом дворище – двух архитектурных заповедниках – предполагается снос позднейших построек, которые искажают эти ансамбли. Предполагается разместить здесь музей, учебные, научные и другие культурные учреждения, связанные с изучением истории, археологии и с реставрацией памятников искусства. Старые памятники окружаются малыми площадями, радиус которых не меньше двойной высоты памятника для удобства его осмотра. На площадях предусматриваются скверы с низкой зеленью для отдыха и игр детей.
В прилегающих кварталах проектируется двухэтажная застройка с очень сдержанной обработкой фасадов домов, которая явится спокойным фоном для архитектуры древних построек. Ряд памятников, расположенных среди жилых зданий, включается в ансамбли улиц. Для этого в застройке устраиваются разрывы, благодаря которым с улиц и площадей Новгорода откроются живописные виды на архитектурные памятники.
Главная площадь города, предусмотренная проектом у стен древнего кремля, застраивается рядом зданий, архитектура которых основывается на традиционной в Новгороде геометрической простоте объемов и в то же время их богатой пластике. И при этом свободно раскинувшаяся в центре города площадь не имеет черт нарочитой архаичности, она современна в лучшем смысле этого слова. То же самое можно сказать о Вечевой площади у моста на Торговой стороне. Ансамбль Ярославова дворища из-за большого числа расположенных рядом памятников архитектуры становится большим фрагментом подлинного древнего города.
– Таким образом, исторические сооружения приобретают и градостроительное значение, – подчеркнул Щусев. – Мы считаем, что при проектировании новых зданий, составляющих общие ансамбли с древними памятниками, нужно придать современным постройкам черты, роднящие их с архитектурой ценных исторических сооружений. В Новгороде очень поучительна и ценна для архитекторов гармония, которая существует между церквами XIV–XVI веков и жилыми домами начала XIX века. К такой закономерной гармонии мы и стремились, создавая новые ансамбли.
И в то же время вполне современен бульварный проспект города, соединяющий его центр с вокзалом. Памятники величавого прошлого не только не мешают реконструкции города, но являются одним из ее опорных звеньев. Ряд ценных памятников архитектуры совершенно разрушен, но подавляющее большинство памятников уцелело. Они стоят с пробоинами, растрескавшиеся, без крыш. Их необходимо немедленно чинить, и за это дело уже взялись энтузиасты-реставраторы. И, кстати сказать, мы считаем совершенно недопустимым практику сноса древних памятников на строительные материалы!
Итак, товарищи, как вы могли убедиться, мы стремились придать Новгороду индивидуальный облик, отвечающий при этом общественному идеалу прекрасного советского города, – подвел итог Щусев. – По нашему единодушному мнению, с небольшими затратами можно сделать Новгород вполне современным, соответствующим своему назначению областным городом и в то же время сохранить в нем великие памятники, которые являются светочами русской истории; это обстоятельство дает насыщенное содержание городу, который, в условиях новой застройки и планировки, сохранит свое величие от сочетания старого и нового!
Я закончил, – объявил Щусев, вытирая платком вспотевший лоб.
Со скамьи приглашенных раздались аплодисменты, но члены бюро хранили гробовое молчание.
– У вас все? – спросил Тупицын.
– Да, я готов ответить на ваши вопросы.
– У меня к вам только один вопрос, товарищ Щусев! Куда вы нас зовете?
– Я вас не понимаю! – недоуменно воззрился на секретаря обкома архитектор.
– Хорошо, тогда я сам за вас отвечу. Вы зовете нас в царское прошлое! А мы не хотим жить в сонном, провинциальном городишке, который вы нам тут изобразили. Мы хотим жить в современном индустриальном центре победившего социализма!
– Но позвольте! – возмутился Щусев. – Наш проект генплана одобрен Академией архитектуры СССР! Его общие положения были заранее согласованы с Григорием Харитоновичем Бумагиным.
– К бывшему первому секретарю обкома Бумагину есть много вопросов, – зловеще заметил начальник областного управления МГБ Речкалов. – И скоро ему придется на них ответить!
Воцарилось тягостное молчание. Потом посыпались колкие реплики:
– Почему у себя в Москве вы строите современные красивые здания, а нам предлагаете наследие старого режима? Нам новые заводы нужны, а не ваши церкви!
– Да вы меня, похоже, совсем не слушали, товарищи! – вскипел Щусев. – Генпланом предусмотрено возведение новых промышленных предприятий, но они будут вынесены за историческую зону.
– Ну а это что за терем-теремок? – иронически спросил Тупицын, указывая на Дом Советов.
Щусев побагровел. Проект этого здания был его гордостью. В нем он постарался соединить облики венецианского Дворца дожей и новгородских крепостных башен, а стоящий перед ним величественный памятник Победы в образе всадника на богатырском коне переносил зрителя в эпоху Александра Невского.
Атмосфера накалялась. Сотрудники мастерской Щусева знали бойцовский характер своего шефа, который однажды не побоялся спорить с самим Молотовым, и теперь они ждали, что Алексей Викторович сотрет в порошок этих мелких партийных чинуш, посмевших унизить лауреата Сталинских премий!
Однако Щусев постарался перевести дискуссию в мирное русло.
– Товарищи! Я хочу, чтобы вы поняли, каким богатством вы обладаете, – проникновенно произнес он. – Новгород – один из старейших и славнейших городов не только нашей страны, но и всей Европы, а коллекциям вашего музея могут позавидовать лучшие музеи мира. Наш с вами долг не только сохранить его исторический облик, но и придать ему новое мощное звучание. Все вложения окупятся сторицей. Сюда будут приезжать люди со всего света, они будут оставлять здесь свои деньги, а увозить с собой яркие впечатления о вашем замечательном городе!
– Это все красивые сказки, товарищ Щусев, – нетерпеливо перебил архитектора Тупицын. – А мы живем здесь и сейчас! Так что позвольте нам самим решать, в каком городе мы будем жить!
– Нет, это вы позвольте! – возвысил голос Щусев. – Новгород – отец городов русских, он наше общее достояние! И за эти, как вы говорите, сказки русский народ веками кровь проливал…
Щусев хотел сказать что-то еще, но в этот момент от волнения у него внезапно случился приступ застарелой бронхиальной астмы. Он долго и мучительно кашлял, дыша с хрипами и свистом, на шее вздулись вены.
Пока помощники зодчего хлопотали вокруг него, поили водой, расстегивали воротник рубашки, Тупицын зачитал заранее подготовленное решение:
– Бюро Новгородского обкома ВПК(б) выражает категорическое несогласие с генпланом товарища Щусева и просит Совет министров СССР выделить нам другую проектную организацию.
Проголосовали единогласно. Заседание было объявлено закрытым, и члены бюро гуськом покинули помещение. Помощники Щусева начали демонтировать экспозицию, стараясь не смотреть на своего шефа, бледного от приступа астмы и перенесенного унижения.
…О чем думал великий зодчий в этот злой для него час? Вспоминал ли он жуткую травлю, обрушившуюся на него в роковом 37-м году и разгромную статью в «Правде», где его обвиняли во всех смертных грехах: в плагиате, антисоветских настроениях, связях с врагом народа Тухачевским? От него отвернулись друзья, коллеги, подобострастные ученики, и только молчунья-жена да две дворняги, которых он однажды подобрал на улице, делили с ним одиночество в его особняке в Гагаринском переулке. Он уцелел тогда чудом, власти не решились арестовать автора Мавзолея, где лежал вождь мирового пролетариата.
И вот теперь Щусев переживал нечто подобное. Рушилась его мечта о городе-музее, в которую он вложил столько трудов и надежд. Главный архитектор страны только что получил публичную оплеуху от местного партийного чиновника! Но вот вопрос: сделал ли он это по собственному недалекому разуму или выполняет чье-то указание сверху? И не последует ли за этим новая травля или что-то хуже?
За этими мрачными мыслями Щусев не сразу услышал обращенные к нему слова.
– Алексей Викторович! – взволнованно говорила Тамара Константинова. – Вы создали замечательный генплан. Мы готовы поддержать вас на любом уровне!
Щусев посмотрел на нее, словно не узнавая.
– Кто это мы? – спросил он все еще охрипшим голосом.
– Сотрудники музея, архитекторы, реставраторы, городская интеллигенция…
– Сомневаюсь, что вас услышат, – с горечью ответил Щусев. – Но все равно спасибо!
Они тепло простились, не зная, что видятся в последний раз. Пережитое потрясение, огромные нагрузки окончательно подорвали здоровье Щусева, и 24 мая 1949 года его не стало. Имя великого русского зодчего будет присвоено музею архитектуры и Гранатному переулку в Москве. Не забудет его и Великий Новгород. 25 декабря 1973 года здесь появится улица, носящая имя Алексея Викторовича Щусева.
Еще при жизни Щусева областная газета «Новгородская правда» напечатала большую статью нового редактора, сменившего недавно уволенного бумагинца Патрикеева. Статья так и называлась: «Куда зовет нас архитектор Щусев?» Автор не скупился на гневные эскапады в адрес проектировщиков, которые хотели уготовить Новгороду судьбу унылого провинциального городка царских времен, но получили достойный отпор со стороны партийного актива и лично первого секретаря обкома товарища Тупицына.
Однако эффект получился обратный. По городу поползли слухи о том, что сменившие бумагинцев приезжие руководители хотят превратить древний Новгород, который всегда гордился своей историей и своими памятниками, в безликий фабричный город, ничем не отличающийся от сотен подобных городов.
По вечерам в квартире Тамары Константиновой и ее мужа Алексея Тишина собиралась городская интеллигенция: архитекторы, реставраторы, историки, музейщики. Провал щусевского проекта означал крах и их собственных творческих планов.
Все взоры были устремлены на Алексея Васильевича Тишина, который теперь возглавлял отдел строительства и архитектуры облисполкома. Увы, порадовать коллег Тишину было нечем. Новое областное и городское руководство открыто взяло курс на изменение градостроительной политики. Главный принцип: строить быстрее и дешевле, а где и как – уже не важно!
Не оправдалась надежда на то, что щусевский генплан поддержит уже предварительно одобривший его Совет министров СССР. После смерти автора генплана правительство согласилось с позицией руководства Новгородской области и передало заказ другой проектной организации.
Воцарилось гнетущее молчание, а потом последовал взрыв.
– Ну и зачем мы тут нужны? Завтра же увольняемся! Строить бараки может любой прораб!
– Приехали чужие люди, которые не знают и не любят Новгород, но решают его судьбу!
– Я понимаю, настрадавшимся людям хочется жить в человеческих условиях, но зачем уродовать древний город!
Напуганный громкими голосами, вдруг заплакал годовалый Мстислав, которого Тамара держала на руках.
– Дите и то понимает, что дело плохо! – мрачно пошутил кто-то.
Дождавшись, пока ребенок успокоится, стали говорить тише.
– У археологов та же история! Арциховский рвет и мечет. Он в следующем сезоне должен был заложить новый большой раскоп, а ему не дают ни людей, ни денег. Говорят, не до вас сейчас!
– Реставрационные работы сворачивают, людей снимают на другие объекты.
– Кириллов монастырь и Гостиный двор разбирают на кирпичи! Теперь уже к Воротной башне подбираются!
Маленькая Любовь Шуляк взъерошенным воробышком наскакивала на директора научно-реставрационных мастерских Давыдова:
– Сергей Николаевич! А вы почему молчите? Мы приехали возрождать новгородские памятники, а теперь получается, что все напрасно?
– Ну почему же напрасно? – возразил Давыдов, задумчиво пощипывая свою чеховскую бородку. – Во-первых, мы с вами создали первую в Советском Союзе научно-производственную мастерскую! Во-вторых, выработали методики, которых до нас не было. В-третьих, проделали спасательную операцию, изучив и укрепив памятники, которым грозило полное уничтожение. Но в целом я с вами согласен. Мы должны бороться!
– Я знаю, что надо делать, – решительно объявила Тамара, передавая ребенка мужу. – Завтра же еду в Москву к академику Грабарю. Игорь Эммануилович нас поддержит!
– Нельзя вам ехать, драгоценная вы наша Тамара Матвеевна, – покачал головой Чернышев. – Тупицын вас тут же уволит и поставит директором музея какого-нибудь сатрапа. Поеду я. Мне терять нечего.
Тут же составили коллективное обращение к Академии наук Советского Союза и вручили его Чернышеву со всеми подписями, после чего разошлись, договорившись держать все в тайне.
Но, увы, планы «заговорщиков» каким-то образом стали известны начальству. Грянул скандал. Чернышева вызвали к Тупицыну, и тот под угрозой немедленного увольнения запретил ему ехать в Москву. Николай Александрович спорить не стал, артистично изобразив скорбную покорность… и в тот же день тайно отбыл в столицу.
Вернулся Чернышев через неделю. По его загадочно-оживленному лицу Тамара поняла, что поездка была успешной. Видя ее нетерпеливое ожидание, Николай Александрович не стал долго держать интригу и сразу приступил к рассказу.
Честно признался, что шел на прием к Грабарю без особых надежд. Шансов на то, что отягощенный множеством дел академик двух академий примет незнакомого человека, было немного, однако Грабарь Чернышева принял сразу, напоил чаем, долго расспрашивал о Новгороде, причем оказался блестящим знатоком новгородского исторического наследия. Вместе погоревали о кончине Щусева, с которым Игоря Эммануиловича связывала многолетняя дружба. По его просьбе Щусев написал великолепные главы о новгородской архитектуре для многотомной «Истории русского искусства».
История о том, как обошлись с генпланом Щусева местные власти, повергла Грабаря в крайнее негодование. Он тут же позвонил президенту Академии наук СССР Сергею Ивановичу Вавилову и, не выбирая выражений, высказал все, что он думает о местных чиновниках, которые не дорожат великим культурным наследием древнего Новгорода.
– И тут такое началось! – жмурясь от удовольствия, продолжал Чернышев. – Вавилов созвал экстренное заседание Президиума Академии наук. Академики страшно вознегодовали и обратились в Совет министров СССР с официальным запросом…
На этом месте Чернышев сделал мхатовскую паузу.
– Да не томите же, Николай Александрович, родненький! – взмолилась Тамара.
– И Совмин отменил собственное решение! – победоносно объявил Чернышев. – Новой проектной организации поручено использовать основные положения генплана Щусева, сохранив общую историческую архитектурно-пространственную композицию Новгорода! Все памятники берутся под государственную охрану, вокруг них создаются зеленые рекреационные зоны. Этажность в исторической зоне ограничивается. Кремль становится музеем под открытым небом, с его территории выводятся все сторонние организации и транспортные потоки. Городской мост переносится ниже по течению Волхова.
– Потрясающе! – ахнула Тамара.
– Погодите, это еще не все! Реставрационные работы будут возобновлены. Археологические раскопки, кстати, тоже.
– А что с Гостиным двором?
– Гостиный двор, увы, восстановить уже не удастся. Зато останется белая аркада, напоминающая акведуки Древнего Рима.
– Николай Александрович! Золотой вы наш человек! Дайте я вас расцелую. Значит, жизнь продолжается?
– Разумеется, продолжается! Только имейте в виду: даром нам это не пройдет. Будут мстить и ставить палки в колеса! – предупредил Чернышев.
И оказался прав.
Первый секретарь обкома Михаил Тупицын воспринял все случившееся как личное оскорбление. Хотя щусевский план он по-прежнему считал вредной блажью безнадежно отставшей от жизни знаменитости, он понимал, что распоряжение Совмина теперь придется как-то выполнять. Что же касается кучки интриганов, обратившихся в столичные инстанции через голову местного руководства, то они за это ответят!
Ситуация для карательных мер складывалась самая подходящая. В стране стремительно раскручивался зловещий маховик «ленинградского дела», а большинство подписантов были выходцами из Северной столицы.
15 февраля 1949 года Политбюро ЦК приняло постановление «Об антипартийных действиях члена ЦК ВКП(б) товарища Кузнецова и кандидатов в члены ЦК ВКП(б) т. Родионова М.И. и Попкова П.С». Руководителей Ленинградского обкома обвинили в том, что они намеревались создать Российскую коммунистическую партию в противовес ЦК. Поводом для возбуждения дела послужило несанкционированное центром проведение в Ленинграде Всероссийской оптовой ярмарки. Вскрылись также факты многочисленных злоупотреблений, нарушений финансовой дисциплины руководящими работниками Ленинградского горсовета.
Кузнецов, Попков, Капустин, Родионов, Вознесенский и другие ленинградские руководители будут вскоре арестованы. С первого дня начались их зверские избиения. Особенно доставалось Алексею Кузнецову. Следователям доставляло изощренное удовольствие истязать и всячески унижать своего бывшего начальника, перед которым они еще вчера тянулись в струнку. Доведенные до животного состояния, арестованные покорно подписывали самые нелепые обвинения, сознавались в заговорах и шпионаже. Но это им не поможет. Все главные фигуранты «ленинградского дела» будут приговорены к расстрелу, для чего властям пришлось отменить мораторий на смертную казнь.
Тем временем по стране, подобно мутным волнам, широкими кругами расходящимися от брошенных в воду камней, началась кампания против выходцев из Ленинграда. Вскоре эта волна докатилась и до Новгорода.
11 ноября 1949 года собрался чрезвычайный пленум Новгородского обкома партии. Исподлобья окинув присутствующих суровым взором, Михаил Тупицын объявил:
– Бывший секретарь обкома Бумагин и председатель облисполкома Еремеев, погрязнув в целом ряде дел, встали на антипартийный путь обмана ЦК ВКП(б), на путь разложения кадров. Предлагаю осудить порочный стиль их работы!
Ответом ему было тягостное молчание.
Тогда встал начальник областного управления МГБ полковник Речкалов, работавший в Ленинграде при Кузнецове и теперь всячески старавшийся загладить эту свою «вину». Разразившись угрозами в адрес тех, кто «занял линию молчания или ведет разговор о повторении 1937–1938 годов», Речкалов обвинил Бумагина в том, что тот «поощрял строительство личных домов и приобретение коров, что привело к разложению части актива». В завершении сообщил об арестах нескольких новгородских коммунистов «за антисоветскую агитацию» и призвал к усилению бдительности.
После таких неприкрытых угроз в зале воцарилась гробовая тишина. Первым сдался второй секретарь обкома Федоров.
– Мы знали об этих безобразиях, творившихся при Бумагине, но мирились с ними, – повинился он, пряча глаза от коллег. – Хотя лично я давал правильную оценку действий старого руководства, но ко мне не прислушались.
В конце концов пленум принял предложенную бюро резолюцию. Началась лихорадочная перетряска кадров. Вместо Петра Еремеева председателем облисполкома назначили Михаила Сафонова, тоже бывшего ленинградца, который впоследствии будет арестован и расстрелян. На пост секретаря по идеологии прислали какого-то бывшего морячка, ничего не понимавшего в пропаганде и агитации, но зато виртуозно игравшего на гармошке и плясавшего «яблочко».
Попал под общий замес и Михаил Васильевич Юдин, возглавлявший к этому времени областную плановую комиссию. Выступая перед комсомольцами, он выразил недоумение по поводу того, что история ВКП(б) остается без поправок и изменений, хотя жизнь идет вперед. Бдительные комсомольцы стукнули куда надо, и героя-партизана, поднимавшего Новгород в самые трудные послевоенные годы, сняли с должности и исключили из партии.
Самого Григория Харитоновича Бумагина к этому времени уже отчислили с партийных курсов. За ним велась открытая слежка, он перестал спать и на нервной почве заболел фурункулезом. Ожидание стало невыносимым, и, когда за ним пришли, Григорий Харитонович почти что испытал облегчение. Свой 25-летний срок он будет отбывать в Таганской тюрьме вместе с нацистскими преступниками, с которыми тюремщики обращались лучше, чем с «врагами народа».
Трагические испытания выявляют мужество и человеческое благородство. Но они же способны вызвать самые низменные чувства, развязать темные инстинкты. Началась эпидемия доносительства. Неосторожные слова, сказанные вроде бы среди своих, странным образом мгновенно передавались «куда следует». С доноса был снят моральный запрет, и этим воспользовались ущербные, завистливые, чем-то недовольные люди.
Пришла пора поквитаться с новгородскими «заговорщиками». Первым уволили Чернышева. Николай Александрович воспринял это невозмутимо и пошел на стройку рядовым прорабом. Лишились должностей главный городской архитектор Поздняков, архитекторы-реставраторы Баранов, Арский.
С директором научно-реставрационных мастерских Давыдовым возникли затруднения, уж слишком высок был его авторитет. Пришлось запрашивать из Москвы специальную комиссию, которая выявила недочеты в организации реставрационных работ, после чего первая в стране Новгородская научно-производственная реставрационная мастерская была закрыта. Сам Давыдов уехал в Ярославль.
Из всей блестящей когорты реставраторов в Новгороде осталась только Любовь Митрофановна Шуляк. Перебиваясь случайными заработками, она оставалась все такой же неуступчивой воительницей, когда дело касалось исторических памятников. Когда власти решили снести часть городского вала, Любовь Митрофановна упала на землю перед бульдозером, преграждая ему дорогу. Обалдевший бульдозерист пробовал уговорить чокнутую старушку сначала по-хорошему, потом по-плохому, поднимал ее, отводил в сторонку. Но как только бульдозер трогался с места, Любовь Митрофановна снова как подкошенная ложилась на его пути. Собралась целая толпа, и в конце концов властям пришлось отказаться от своего намерения.
…Карающая десница настигла и семью Тамары Константиновой. Однажды, придя с работы, она увидела мужа, сидевшего за столом с полупустой бутылкой водки, и сразу все поняла.
– Уволили?
Муж молча кивнул.
– И что теперь?
– Пойду на стройку каменщиком.
– С твоим-то радикулитом? – ахнула Тамара.
– На шее у жены сидеть не собираюсь! – буркнул супруг.
Тамара чувствовала, что скоро придет и ее черед. Сначала по неуклюже состряпанному делу о финансовых нарушениях внезапно арестовали ее заместителя Никифорова. Затем в музее появилась обкомовская комиссия, которую лично возглавил первый секретарь обкома.
Осмотр только что открытой исторической экспозиции, составлявшей предмет особой гордости музейщиков, происходил в зловещем молчании.
– Это что же, все? – осведомился Тупицын. – А где достижения социализма? Где успехи в индустриализации и колхозном строительстве?
– Но позвольте! – ошеломленно попыталась возразить Тамара. – Это историческая экспозиция. Современным достижениям будет посвящена специальная выставка!
– Нет, не позволю! – отрубил Тупицын. – Экспозицию мы закрываем. Ее нужно полностью переделать!
– Предлагаю в центре зала поставить трактор «Фордзон» со снопами пшеницы, а на стенах разместить диаграммы экономического роста, – поддакнул бывший морячок.
– Слышали? Вот и принимайте к исполнению! Не справитесь, пеняйте на себя!
По результатам работы комиссии в отношении директора музея намечались оргвыводы, но тут некстати всплыла большая статья в «Известиях», в которой красочно описывалась героическая история спасения новгородских музейных ценностей в первые месяцы войны, и часто упоминалась Тамара Константинова. Высоко отозвался о ней в статье президент Академии художеств Игорь Грабарь, и даже сам Николай Рерих из далеких Гималаев посвятил ей прочувствованные слова. Во избежание лишнего шума незрелого руководителя музея пришлось оставить на занимаемой должности до подходящего случая.
Вот только случай бывает разный…
Порожденная «ленинградским делом» кадровая лихорадка вскоре накрыла и центральный аппарат ВКП(б). Появился запрос на новых сотрудников взамен уволенных или арестованных, причем упор делался на выдвижение перспективных партработников с мест, на чем всегда настаивал Сталин.
В список кадрового резерва был включен и первый секретарь Новгородского обкома Тупицын, поэтому вызов в Москву породил у Михаила Васильевича самые радужные надежды. Сбывалась его заветная мечта перебраться в столицу, открывалось широкое поле для карьерного роста.
В вестибюле бывшего доходного дома на Старой площади, в котором размещался аппарат ЦК, Тупицын предъявил дежурному милиционеру паспорт и партийный билет и в приподнятом настроении зашагал по узкому, застеленному ковровой дорожкой коридору.
Когда он покидал Старую площадь, его била нервная дрожь, а в ушах звучал простонародно «окающий» голос секретаря ЦК Суслова. Поначалу все шло хорошо. Бегло посмотрев личное дело Тупицына, Суслов задал ему несколько обычных вопросов и уже собирался сказать новому сотруднику аппарата напутственные слова, но тут на глаза ему попалось отпечатанное на бланке Академии художеств письмо за подписью Грабаря, прочитав которое секретарь ЦК призадумался, а затем произнес целый монолог.
Идет «холодная война», размеренно говорил он. Империалисты пытаются расколоть монолитное советское общество изнутри, сделав ставку на неустойчивые элементы среди интеллигенции. Ими всячески принижаются наши достижения. В исторической науке поднял голову пресловутый «норманизм», суть которого заключается в том, что русский народ не способен к государственному строительству и нуждается в постоянной опеке западных стран.
Большую угрозу нашей стране несет бацилла «космополитизма», все более накаляясь, продолжал Суслов. Его приверженцы готовы служить любой стране, где им создадут более выгодные условия, чем на родине. Патриотизм для них – пустой звук! Среди этих людей немало лиц еврейской национальности, и это отнюдь не случайное совпадение.
Сионисты переметнулись на сторону наших заклятых врагов, черной неблагодарностью отплатив Советскому Союзу, спасшему евреев от полного уничтожения и сыгравшему решающую роль в создании Государства Израиль. И теперь мы вынуждены бороться с их агентурой, запустившей свои отравленные щупальца в наши научные и культурные учреждения.
Слушая этот монолог, Тупицын согласно кивал, не понимая, впрочем, какое отношение имеют зловредные сионисты к его будущей работе.
– Вы согласны со мной? – вдруг спросил Суслов.
– Абсолютно согласен, товарищ секретарь ЦК! – с готовностью откликнулся Тупицын.
– А если согласны, то почему лично вы проводите враждебную политику по отношению к нашему историческому наследию? – нахмурился Суслов. – Вот академик Грабарь пишет нам, что в Новгороде прекращены реставрационные работы и археологические раскопки. Выдающиеся памятники зодчества разбирают на кирпичи, а патриотически настроенная интеллигенция подвергается увольнениям и преследованиям. Так, может быть, вам ближе безродные космополиты, которые поют с чужого голоса? Напомнить вам слова товарища Сталина о русском народе, которые он произнес на приеме в Кремле?
– Товарищ Сталин сказал: я поднимаю тост за здоровье русского народа не только потому, что он руководящий народ, но и потому, что у него имеется ясный ум, стойкий характер и терпение! – поспешно ответил Тупицын.
– Хорошо, что вы помните эти слова нашего вождя. Тем не менее я считаю, что вы еще не созрели для работы в центральном аппарате.
– Товарищ Суслов! Вся моя жизнь принадлежит партии, – пресекшимся от волнения голосом произнес Тупицын. – Да, возможно, я совершил ошибку. Обещаю немедленно все исправить!
Холодный блеск в глазах Суслова погас. Распрямившись во весь свой высоченный рост, он извлек из битком набитого книжного шкафа том Карамзина и стал вслух читать строчки, посвященные Великому Новгороду. Вспомнил Ярослава Мудрого, даровавшего новгородцам первый свод законов «Русскую правду», вспомнил князя Александра Невского, громившего немецких псов-рыцарей, вспомнил новгородское вече, которым вдохновлялись декабристы.
Завершил аудиенцию Суслов словами вескими и многозначительными:
– Если хотите работать в Москве, делайте срочные выводы и не повторяйте ошибок!
…Вернувшись в Новгород, Тупицын первым делом затребовал к себе директора музея Константинову. Тамара не верила своим ушам. Грозный секретарь обкома попросил провести для него экскурсию по городу. Слушал внимательно, а по завершении экскурсии пообещал музею полную поддержку. Алексея Тишина и еще нескольких уволенных специалистов восстановили на работе. Все исторические памятники были взяты под надежную охрану.
Жизнь снова налаживалась…
Сезон 1950 года стал для Новгородской археологической экспедиции «мертвым». Не было ни денег, ни рабочей силы, ни разрешения на проведение раскопок. Напрасно Арциховский просил средства у Академии наук, напрасно обивал пороги новгородского начальства. С уходом Бумагина изменилось и отношение к экспедиции, от настырных «гробокопателей» отмахивались как от назойливых мух.
А город тем временем строился. На месте развалин вставали новые дома. Заросшие бузиной и лопухами пустыри обретали очертания будущих улиц. Наблюдая за бодрой работой строителей, Артемий Владимирович испытывал двойственные чувства. Радовало, что ставший для него родным город оживал на глазах. Но эту радость отравляло ощущение безвозвратных потерь. Глядя, как экскаватор раскапывает котлованы и траншеи на самых лакомых для археологов городских территориях, Арциховский испытывал почти физическую боль. Сколько бесценных артефактов и несовершенных открытий навсегда исчезнут вместе с этими тоннами грунта!
Устав стучаться в закрытые двери, Артемий Владимирович стал уже задумываться над тем, чтобы перебраться с экспедицией в Псков. Как вдруг все волшебно изменилось! Словно повинуясь мановению чьей-то невидимой руки, Академия наук СССР выделила Новгородской экспедиции солидное финансирование и предоставила «открытый лист» на проведение раскопок. Новгородские власти теперь выражали готовность оказывать археологам всяческое содействие. Проблему рабочей силы тоже удалось решить за счет студентов-практикантов и найма местных жителей.
Теперь предстояло выбрать самое перспективное место для нового раскопа. После длительных раздумий и бурных прений выбор пал на Неревский конец. Этот городской квартал с севера на юг перерезала одна из крупнейших улиц великого Новгорода – Великая, а с востока на запад ее пересекали две средневековые улицы – Холопья и Козьмодемьянская, на которых проживали торговцы и ремесленники. Здесь же, согласно летописям, располагались жилища богатой неревской знати. При прокладке канализационных и водопроводных магистралей в этом квартале обнаружились шесть ярусов прекрасно сохранившихся настилов древней мостовой, что также было хорошим признаком.
Задачу для экспедиции Арциховский сформулировал предельно просто: исследование типичного для средневекового Новгорода жилого района. Размечая колышками контуры будущего раскопа, ни он сам, ни его сотрудники не могли и представить, что с этим местом будут связаны двенадцать лет их жизни и работы, что этот небольшой (размером 18×18 метров) участок впоследствии займет целый городской квартал, а те великие открытия, которые подарит миру заросший бузиной и лопухами, истыканный ржавой арматурой пустырь, не грезились им даже в самых смелых мечтах.
Команда на Неревском раскопе подобралась дружная. Арциховский полностью доверял своим помощникам и почти не вмешивался в их зоны ответственности, оставив за собой только общее руководство экспедицией. Начальниками смежных раскопов он назначил спокойную, рассудительную Гайду Авдусину и живого, энергичного Валентина Янина. За реставрацию и сохранность находок отвечал вдумчивый и изобретательный Алексей Кирьянов.
Всю административную, производственную и финансово-хозяйственную часть взял на себя невозмутимый Борис Колчин, соединивший в себе глубокие исторические познания и практическую инженерную хватку. Его соломенная шляпа мелькала то тут, то там, он всюду успевал, умело разруливал сложные ситуации, легко находил общий язык с учеными и рабочими.
С первых же дней Колчин постарался сломать кустарный характер раскопок, широко применяя технические усовершенствования. Пригодился его лагерный опыт работы на воркутинских шахтах. Отработанную землю отвозили на вагонетках и ленточных транспортерах, для откачки грунтовых вод использовали насос-«лягушку». Радостным событием стало появление нивелиров, облегчивших всевозможные замеры. Чтобы избежать падений и травм были сделаны надежные трапы и ограждения.
С каждым днем раскоп уходил вглубь, открывая все новые подземные «этажи». Обнажались многоярусные настилы мостовых, срубы жилищ и хозяйственных построек, амбаров, кладовых, мастерских, бань. Находки сыпались как из рога изобилия, одна другой краше! Были тут железные серпы и лопаты, плотницкий и слесарный инструмент: сверла, стамески, скобели, гвоздодеры, напильники, топоры с искусно наваренными лезвиями. Разложи их в витрине современного хозмага, не сразу и отличишь от современных! А находки все прибывали: нательные крестики, лошадиная сбруя, бубенчики, фибулы, браслеты, амулеты, перстни, шахматные фигурки, детские игрушки, коньки, тряпичные мячики.
Главной мечтой Артемия Владимировича оставались берестяные грамоты, но хотя береста попадалась довольно часто, будь то рыбацкие поплавки, ремесленные поделки или строительный мусор, никаких следов письма обнаружить не удалось.
Помощники Арциховского только пожимали плечами. Простая логика подсказывала: почвенная влага должна была давно и безвозвратно размыть чернила, которыми были написаны древние письмена. Отсюда следовал вывод: найти бересту, сохранившую свой текст, можно только в условиях ее полной изоляции от влаги. Значит, нужно в самом раскопе искать каких-то невероятных почвенных ситуаций, подобно тому, как были найдены все древние чернильные тексты – от египетских папирусов, сохранившихся в гробницах, до рукописей Мертвого моря, два тысячелетия пролежавшие в пещерах. Увы, ничего подобного в новгородском слое не встречалось. Оставалось разве что надеяться на чудо.
И однажды чудо случилось!
День 26 июля 1951 года выдался жарким. На дне Неревского раскопа копошились студенты и наемные рабочие и среди них тридцатилетняя женщина с круглым, улыбчивым русским лицом и заметным животиком. Работница мебельного комбината Нина Акулова, находясь в отпуске по беременности, решила подзаработать на раскопках на коляску для будущего дитяти.
Яркое солнце освещало обнажившуюся мостовую древней Холопьей улицы. Заметив застрявший в щели между почерневших плах берестяной свиток, Нина вытащила его и бросила в кучу отходов, но потом вспомнила, что руководитель экспедиции, огромный симпатичный дядечка с бородкой, наказывал внимательно рассматривать всю попадающуюся бересту.
Подобрав свиток, Акулова развернула его и вдруг увидела проступавшие сквозь слой грязи буквы. Свою находку она тут же показала начальнице раскопа Гайде Андреевне Авдусиной, а та, изменившись в лице, кинулась к руководителю экспедиции Арциховскому. Зная, что в состоянии крайнего возбуждения Артемий Владимирович может повредить находку, Авдусина в руки ему бересту не дала, показав с безопасного расстояния.
Дальше разыгралась гоголевская немая сцена, которую опишет впоследствии свидетель тех событий Валентин Лаврентьевич Янин в своей замечательной книге «Я послал тебе бересту»:
«Воздев к небу указательный перст и задыхаясь от волнения, Арциховский с минуту не мог ничего выговорить, издавая лишь нечленораздельные звуки, а потом выкрикнул не своим голосом: „Премия 100 рублей!“ И, отдышавшись, добавил: „Я ждал этой находки двадцать лет!“»
«Тут такое началось, будто человек родился!» – вспоминала потом Нина Акулова. Сама она радовалась вдвойне. Премия была равна ее месячной зарплате, и этих денег хватало на полную экипировку для новорожденного.
Когда схлынула первая буря восторгов, грамота была передана в умные руки Алексея Кирьянова. Он промыл ее теплой водой с содой, осторожно развернул и зажал между двумя стеклами. Текст был сильно фрагментирован, но общий смысл уловим: перечень платежей с десятка сел, причитавшихся некоему Фоме.
Сразу стала понятной причина сохранности текста. Его не писали чернилами, а выдавливали на поверхности бересты с помощью острого стерженька! Со временем было обнаружено много таких инструментов – костяных, металлических и даже деревянных стержней с острием на одном конце, с лопаточкой на другом и с отверстием для подвешивания к поясу. Не зная об их истинном предназначении, археологи называли эти стерженьки булавками, инструментами для обработки кожи и даже ложечками для причастия. Многочисленность находок этих древних «авторучек», названных «писалами», дала ответ еще на один вопрос, давно волновавший ученых. Грамотность в Новгороде не была уделом духовного сословия, она была массовой!
Так совершилась одна из величайших археологических сенсаций двадцатого века, которая произвела настоящий переворот в отечественной археологии. Средневековый Новгород вдруг заговорил после многовекового молчания. Да как! Бояре и монахи, купцы и ремесленники, мужчины и женщины, старики и дети стали делиться с далекими потомками своими заботами и хлопотами, радостями и болями, обидами и надеждами.
С того великого дня археологи обнаружат берестяные грамоты в Смоленске, Старой Руссе, Пскове, Витебске, Твери и Москве, но главным поставщиком берестяных писем из прошлого был и остается Великий Новгород, что объясняется целым рядом причинно-следственных связей.
Первым звеном в этой цепочке была потребность в контактах между людьми, проживавшими на громадной территории Новгородской вечевой республики и связанными между собой экономически, политически или чисто человечески. Боярин, постоянно живший в Новгороде, должен был знать, что происходит в его далеких вотчинах, купец интересовался ценами, жена беспокоилась о муже, воевода ждал нападения и нуждался в подкреплении, словом, активная жизнедеятельность вечевой республики требовала такого же активного обмена информацией. Вторая причина заключалась в массовой грамотности новгородцев, начало которой было положено Ярославом Мудрым, открывшим здесь первую школу уже в 1030 году. И наконец, третьей причиной стала переувлажненная новгородская почва, веками сохраняющая всю органику, включая бересту.
Остро встал вопрос обработки бересты, ее консервации и копирования текстов. Такого опыта у археологов еще не было, поэтому главному реставратору экспедиции Алексею Васильевичу Кирьянову пришлось действовать интуитивно. И он не оплошал, на ходу изобретя методику, которой российские археологи пользуются до сих пор.
Мы никогда не узнаем имени далекого предка, который первым догадался использовать березовую кору в качестве писчего материала. Бумага еще не была изобретена, пергамент стоил огромных денег. Следовательно, требовался какой-то другой материал, доступный и практичный. Такой материал в изобилии давала береза – самое распространенное на Руси дерево. Из березовой коры плели туеса, корзины, игрушки, украшая изделия узорами. Ну а где узор, там и буквы.
Достаточно было содрать лоскут с березового чурбака, обрезать ножом неровные края, взять в руки острый стержень, процарапать на внутренней стороне бересты текст – и письмо готово! Прочитав послание, адресат мог тут же написать ответ, воспользовавшись ближайшей поленницей или купить на Торгу специально обработанную для письма бересту, как мы покупаем бумагу.
Для письма бересту специально готовили, ее варили в воде, делая кору эластичнее, потом расслаивали, убирая грубые слои. Подготовленный для письма лист обычно обрезали со всех сторон. Такими берестяными тетрадками торговали в новгородских лавках так, как сегодня торгуют тетрадями в писчебумажных магазинах.
По содержанию большинство берестяных грамот – это частные письма самого разного содержания: хозяйственные распоряжения и политические донесения, судебные казусы и бытовые просьбы, крестьянские жалобы и заказы ремесленникам, школьные упражнения детей и просьбы художнику об изготовлении иконы, любовные записки и сообщения о смерти близкого человека, ростовщические записки и списки недоимщиков, молитвы и заговоры против болезней. После прочтения грамота за редким исключением уничтожалась или выбрасывалась.
Почти все берестяные грамоты написаны по-древнерусски и только небольшое число по церковно-славянски. Они гораздо ближе в живой древнерусской речи, чем любые другие письменные источники. То есть, читая грамоту, ученые получали представление о том, как говорили наши далекие предки.
Отличие берестяных грамот от летописи заключается в том, что внимание летописца привлекали только необычные и особо важные события: смерть князя, выборы церковного владыки, война, эпидемия, появление кометы. Его не привлекало то, что было также хорошо известно отцам, дедам и прадедам, как и ему самому. Напротив, авторы берестяных грамот писали о самом насущном, о том, что касалось их лично.
Избирателен и круг лиц, интересных летописцу. Это князья и церковные иерархи, посадники и тысяцкие, полководцы и дипломаты. Гораздо шире круг лиц, упоминаемых в берестяных грамотах. Благодаря им ученые смогли заочно познакомиться с целыми сотнями далеких предков, людей разных возрастов и профессий. Грамоты стали как бы мостиками, ведущими из глубины раскопа в летописный рассказ.
«Поклон от Ефрема к брату моему Исихию. Не расспросив, ты разгневался. Меня игумен не пустил, а я отпрашивался. Но он послал меня с Асафом к посаднику за медом. А вернулись мы, когда звонили. Зачем же ты гневаешься? Я ведь всегда твой. Для меня оскорбительно, что ты так плохо сказал: И кланяюсь тебе, братец мой! Ты бы хотя бы сказал: Ты – мой, а я – твой!»
«Поклонение от попа к Гречине. Напиши мне двух шестикрылых ангелов на две иконки на верх деисуса. И целую (приветствую) тебя. А Бог (не постоит) за наградой, или же уговоримся между собой».
«От Никиты к Ульянице. Иди за меня замуж. Я тебя хочу, а ты меня. А на то свидетель Игнат Моисеев».
«Поклон от Григория к матери. Дай 30 гривен. Воита и сына подвергли пытке после суда о воровстве».
«Во имя отца и сына и святого духа. Се аз, раб божий Михаль, отходя живота сего, пишю рукописание…»
«Поклон от Петра к Марье. Покосил есмь пожню, и Озерици у меня сено отъели. Спиши список с купной грамоты да пришли семо, куды грамота поводе. Дать ми розумно». (Петр просит Марью прислать копию купчей грамоты для подтверждения его прав на сенокосный участок перед местными жителями.)
«От Бориса ко Ностасии. Како придет сия грамота, тако пришли ми цоловек на жерепце, зане ми здесе дел много. Да пришли сороцицю, сороцице забыло». (Борис просит прислать одного из слуг с жеребцом и сорочку, которую он забыл.)
Авторами многих писем были женщины. Если мужские тексты обычно носят деловой характер, то женские берестяные письма часто вызваны чувствами и переживаниями.
Вот письмо влюбленной женщины:
«Почему ты всю неделю, я трижды к тебе посылала, а ты ко мне не пришел? Может быть, я тебе не угодна? Наверное, если бы я была тебе угодна, ты бы, скрывшись от людских глаз, прибежал бы ко мне бегом. Если я тебя чем-то обидела, и ты будешь надо мной насмехаться, то пусть тебе будет судьей Бог и моя женская слабость. Отпиши мне».
И краткий ответ мужчины:
«Будь в субботу ко ржи или весть дай».
Или вот настоящий крик души. Женщина по имени Анна пеняет брату на то, что его неправедное обвинение грозит ее сестре расправой от мужа: «После того как ты назвал сестру мою курвой, а ее дочь ее блядью, то теперь Федор …выгнал сестру мою и хотел ее убить».
Грамотой владели не только взрослые. В Новгороде со времен Ярослава Мудрого существовали школы, в которых обучалось до трехсот учеников. Настоящей сенсацией стала ученическая тетрадка на бересте, принадлежавшая жившему в тринадцатом веке мальчику Онфиму.
В начале ученья Онфим писал буквы на дощечке, залитой воском: Аз, Буки, Веди, Глаголь. Если ошибешься – не страшно, – можно затереть букву плоским концом писала и писать снова. А когда Онфим обучился буквам, учитель дал ему тетрадку из бересты.
Писать на бересте дело непростое. Надо сильно нажимать концом железной палочки. Вскоре Онфиму наскучило писать одни и те же буквы, и он стал рисовать страшного зверя с торчащими ушами и высунутым языком, с закрученным хвостом. А чтобы никто не усомнился в предмете изображения, подписал: «я звере».
Как все новгородские мальчишки, Онфим мечтал о том, каким храбрым воином станет, когда вырастет. Ведь он был современником славных подвигов Александра Невского. И вот Онфим изобразил себя на лошади поражающим врага копьем. И чтоб никто не сомневался, что это именно он, подписал внизу: «Онфиме». Но, помечтав о будущем, он вспомнил о настоящем и поупражнялся в азбуке: «абвгджззк».
Потом он вспомнил, как отец сажал его позади себя на лошадь, и изобразил эту сцену. Увлекшись, стал рисовать войну. Вот скачут три храбрых новгородца. Летят стрелы. Под копытами коней валяются поверженные враги. А вот еще два человечка, один со страшной физиономией и вытаращенными глазами.
Берестяные грамоты не только познакомили ученых с множеством новгородцев, но и позволили восстановить историю целых боярских родов. Арциховского давно волновала фигура знаменитого новгородского посадника Онцифора Лукинича, поэтому обнаруженные на Неревском раскопе берестяные письма, написанные его рукой, станут еще одной сенсацией.
Отец будущего посадника, боярин Лука Варфоломеевич, завоевал богатые Заволоцкие земли на Двине, основал там крепость Орлец, но затем был убит при невыясненных обстоятельствах. Онцифор обвинил в убийстве городские власти, его поддержала беднота, начались волнения, после подавления которых Онцифору пришлось бежать из Новгорода.
Весной 1348 году в новгородские владения вторглось шведское войско во главе с королем Магнуссом Эрикссоном. Вторжение было обставлено как католический крестовый поход против «неправильной» веры новгородцев. Сила у короля была немалая: закованные в броню шведские бароны, немецкие и датские наемники, а также финские племена. Получив отказ русских людей принять католичество, Магнусс обманом захватил новгородскую крепость Орешек в устье Невы, отрезав Новгород от торговли с Западной Европой. Всем русским мужчинам, оказавшимся на захваченной территории, Магнус велел насильно сбривать бороду, так что царь Петр в этом смысле не был оригинален.
Новгородским боярам пришлось, смирив гордыню, как когда-то с Александром Невским, звать на помощь опального Онцифора Лукинича. С небольшим отрядом в четыреста молодцов-ушкуйников тот наголову разгромил шведов в коротком сражении на Жабьем поле, восстановив торговый путь в Европу. Причем Онцифор потерял только трех своих воинов, а «немцев», то есть шведов, побили около пятисот человек!
Новгородцы встречали Онцифора Лукинича как героя и избрали его своим посадником. В этой должности он оставался четыре года, проявив себя мудрым государственным мужем. Понимая, что многие беды Новгорода происходят из-за боярских распрей, Онцифор провел реформу городского управления, учредив должности шести пожизненных или старых посадников от разных концов города, из которых ежегодно избирался старший, или степенный, посадник. Такая ротация существенно ослабила, хотя и не устранила борьбу соперничающих боярских группировок, представляющих разные городские концы. А чтобы доказать, что он затеял реформу не ради собственных интересов, Онцифор Лукинич отказался стать степенным посадником, добровольно отойдя от власти. И этот его поступок впечатлял не меньше, чем военные подвиги. Много ли найдется правителей, способных на пике популярности добровольно, только из чувства справедливости отказаться от власти?
За письмами Онцифора Лукинича вставал живой беспокойный человек, привыкший вникать в каждую мелочь, все предусмотреть и распорядиться так, чтобы не осталось малейшей неясности. Свои грамоты, адресованные матери, Онцифор начинал словами: «Поклон госпоже матери!» Это было еще одним свидетельством высокого уважения, которым пользовалась в Новгороде женщина-мать. Новгородские боярыни, символом которых станет Марфа-посадница, владели огромными землями, не уступающими по размерам целым европейским государствам, а сами новгородские женщины ничем не напоминали своих восточных сестер, не смевших поднять глаза в присутствии мужчин.
Когда сезон раскопок завершался, наступало время изучения и осмысления громадного массива находок. Ученик Арциховского Валентин Янин, уже став маститым ученым, на их основе заново переосмыслит традиционный образ Господина Великого Новгорода.
На первый план, потеснив воспетого в былинах купца, выдвинется фигура боярина-землевладельца, которому принадлежали села и пашни, рыбные ловы и промысловые леса. Боярские усадьбы были ячейками огромного улья, а сам город представал пасекой, соты которой непрерывно наполнялись медом, собранным с бескрайних полей и лугов Новгородской земли.
В новом свете представала теперь и фигура искусного ремесленника, владевшего всеми тайнами обработки дерева, камня и металла, умевшего не только построить дом, но и наполнить его тысячами великолепно сделанных вещей.
Изобилие находок обострило проблему их датировки. Традиционные способы уже не давали ответы на все новые вопросы ученых. Решение предложил Борис Колчин, произнеся заветное слово – дендрохронология! Метод этот изобрели американские археологи, которые изучали изменения толщины годичных колец у секвойи и получили возможность точно ответить на вопрос: когда эта секвойя срублена. Такую точность им обеспечила долговечность секвойи, живущей иногда до 4 тысяч лет.
– Вот только в России секвойи, увы, не растут, – ехидно напоминали Колчину оппоненты.
– Не беда, – спокойно отвечал тот, – зато на Неревском раскопе есть двадцать слоев деревянных мостовых. И это не какие-то полусгнившие остатки, а отлично сохранившиеся сосновые бревна! Если привязать их годичные кольца к датам бревен, лежащих в фундаментах церквей, время построек которых известно, мы получим точную хронологическую шкалу. Эта шкала, охватывающая 900 лет, станет самой протяженной не только в России, но и во всем Старом Свете!
Сомнения все же оставались, в затею Колчина поначалу не поверил даже Арциховский, и это был первый случай, когда ученик не согласился с учителем. Много времени и сил у него ушло на составление сложных графиков для бревен новгородских мостовых, срубов, частоколов. Но зато точность датировки постоянно увеличивалась. Убедившись в этом, Арциховский первым поздравит своего настырного ученика.
Благодаря методике Колчина новгородские археологи смогут точно, с погрешностью в два-три года, датировать практически любую находку, а каждая берестяная грамота получала своего рода почтовый штемпель с указанием даты ее отправления.
Ныне дендрохронология признана основным и наиболее точным методом датировки массового материала там, где сохранилась деревянная архитектура, а многовековая хронологическая шкала Новгорода с ее феноменально богатой коллекцией дерева мостовых считается наиболее надежной во всем мире древностей.
Берестяные грамоты сделали Арциховского знаменитым. На крыльях из бересты я облетел весь мир, шутил он потом в кругу друзей. В сентябре 1955 года Артемий Владимирович получил приглашение на Х Международный конгресс историков, собравший в Риме ученых из 34 стран мира.
Италия переживала головокружительный послевоенный бум. Жизнь в столице била ключом. За окном автобуса, в котором ехала делегация советских историков, словно ожили кадры фильма «Рим – открытый город» будущего классика итальянского неореализма Роберто Росселини. С афишных тумб томно взирала полуобнаженная Софи Лорен. «Всем, что вы видите, я обязана спагетти!» – гласил рекламный слоган.
– Не понимаю, что вы в ней находите, – фыркнула возглавлявшая делегацию академик Анна Михайловна Панкратова. – Нос длинный, шея как у жирафы.
– Недостатки становятся достоинствами, если их умело подчеркнуть, – философски возразил кто-то из мужчин.
– Ладно, хватит глазеть на голых баб, уважаемые коллеги! – сурово молвила Панкратова. – Есть дела посерьезней. Организаторы конгресса устроили нам очередную пакость, сократив количество наших докладов. Давайте решать, кого оставим в повестке, остальные сдадут свои тексты в секретариат.
Повисло тягостное молчание, а потом заговорили все разом. Выступление на самом престижном Международном конгрессе – это ли не мечта для любого историка! Спорили долго и ожесточенно, однако доклад Арциховского был утвержден без возражений.
Большой зал Палаццо деи Конгресси едва вместил две тысячи делегатов. Лучшие историки Европы представили свои сообщения, но и на этом фоне доклад Арциховского привлек всеобщее внимание. Открытия советских археологов ломали привычные представления западных историков о Богом забытой стране с темным, раболепным населением, какой им привычно рисовалась старая Россия.
Оказалось, что в то время, когда даже иные европейские монархи вместо подписи на документах ставили крест, в Новгороде обыкновенные горожане, мужчины и женщины, вели оживленную переписку друг с другом, используя березовую кору вместо дорогой бумаги, а сам Господин Великий Новгород с его демократичным устройством, международными торговыми связями и развитой культурой вставал в один ряд с итальянскими городами-республиками.
В перерыве Арциховского обступили ученые из разных стран, поздравляли с блестящим докладом, задавали вопросы, предлагали сотрудничество.
– Здравствуйте, Артемий Владимирович! – вдруг произнес кто-то по-русски. – Вы меня не узнаете?
Василия Пономарева Арциховский узнал сразу, хотя тот порядочно постарел. Некоторое время он молча смотрел на своего бывшего сотрудника, а потом резко отвернулся, словно не заметив его протянутой руки. Кровь отхлынула от лица Пономарева, и он быстро отошел в сторону.
…Но в последний день конгресса Пономарев снова подошел к Арциховскому, сидевшему в буфете за чашкой кофе.
– Артемий Владимирович! – умоляюще сказал он. – Я понимаю, что у вас могут быть неприятности из-за общения со мной, и все же выслушайте! Можете считать меня коллаборантом, но на моих руках нет крови, и я никого не предавал…
– Ты, Василий, Родину предал, когда к немцам в бургомистры нанялся! – непримиримо отвечал Арциховский.
– Бургомистром я был только полтора месяца, а все три года оккупации я занимался спасением новгородских древностей! – запальчиво возразил Пономарев. – И не отпущения грехов я пришел у вас просить. За мной долг перед Россией, перед Новгородом, и я этот долг хочу вернуть.
С этими словами Пономарев без приглашения сел на свободный стул, открыл свой пухлый портфель и вытащил тетрадь в черном клеенчатом переплете.
– Здесь сведения о новгородских иконах, которые я отобрал для эвакуации в Германию. Всего шестьсот икон, есть подлинные шедевры, такие как Петр и Павел одиннадцатого века. На тыльной стороне досок указаны эти шифры, по которым можно установить их принадлежность. Сейчас они находятся в баварском замке Колемберг близ Ансбаха. Часть новгородских раритетов – старинные книги, музейные экспонаты, археологические коллекции спрятаны в заброшенной шахте в Альпах. Это в американской оккупационной зоне, но похищенное нацистами можно вернуть по закону о реституции. Я тоже готов участвовать в поисках и выступить свидетелем.
А это мой дневник, – продолжал Пономарев, извлекая из портфеля еще одну тетрадь. – Здесь вся маркировка утрат новгородских памятников. Я каждый день записывал, в какую церковь попал снаряд, где и когда сгорела икона, что выкрали немцы и испанцы. Передайте дневник директору новгородского музея, это ему точно пригодится для работы. Кстати, кто там сейчас директор?
– Тамара Матвеевна Константинова.
– Да неужто?! – воскликнул Пономарев. – Впрочем, я так и думал, что когда-нибудь Тамара станет директором музея. У нее сильный, пробивной характер! Передавайте ей от меня привет.
Некоторое время Пономарев молчал, улыбаясь каким-то своим воспоминаниям, а потом вдруг признался:
– А ведь я до войны предлагал Томе руку и сердце! Увы, отвергла. Вот если бы она тогда согласилась, то вся моя жизнь могла сложиться по-другому.
– И как же она у тебя сложилась? – спросил Арциховский.
– В общем, неплохо, – пожал плечами Пономарев. – Живу в Марбурге, преподаю историю в местном университете. Доходы небольшие, но на скромную жизнь хватает. Немецкое гражданство принимать не стал, хотя возможность была. В паспорте у меня так и записано: «Ein Mann ohne Heimat» – человек без родины. Семьи нет.
– А почему ты не женился?
– Жениться на немке? Оборони Создатель! – комично ужаснулся Пономарев. – Да и не пойдет немка за русского, тем более за такого помешанного, как я.
Арциховский долго молчал, а потом решительно произнес:
– Позволь дать совет, Василий! Если на тебе действительно нет крови, возвращайся на родину! Времена изменились, и если нам с твоей помощью удастся вернуть похищенное фашистами, тебе это зачтется.
– Что-то я не очень верю в советское правосудие, – криво усмехнулся Пономарев. – А в лагере я уже был, и мне там не понравилось. Да и кто меня ждет в России?
Оба надолго замолчали.
– А знаете, Артемий Владимирович, какое у меня самое любимое место в Новгороде? – вдруг спросил Пономарев. – Не детинец, не Ярославово дворище и даже не Юрьево, а старое Рождественское кладбище! Помните, у Пушкина:
Я туда часто ходил слушать птиц, – мечтательно улыбнулся Пономарев. – Они там поют по-особенному, будто отпевают усопших. И храм там удивительный, весь какой-то кривой, словно руками вылепленный, но такой красивый! А кругом хаос могил, погнутые ограды, трогательные надписи на могильных плитах. Сижу, бывало, на скамеечке и думаю: вот бы и мне тут лечь!
Они попрощались, договорившись о дальнейших действиях по возвращению новгородских сокровищ. Надев тирольскую шляпу с пером, нелепо сидевшую на его облысевшей голове, и сильно сутулясь, Пономарев вышел из Палаццо деи Конгресси. Арциховский проводил его взглядом, понимая, что больше они никогда не увидятся…
На углу Пономарева ждал его единственный друг – старенький «фольксваген». Пока прогревался мотор, Пономарев включил радио. Сквозь музыку и разноязыкий говор вдруг пробилась русская речь. Это был «Голос Америки» с ведущим Александром Барминым, бывшим советским разведчиком, ставшим «невозвращенцем».
Голос второго собеседника, которого ведущий назвал профессором Вашингтонского университета Борисом Филипповым, показался Пономареву странно знакомым. Он прислушался. Разговор шел о русской поэзии серебряного века, и собеседник вдохновенно рассказывал о Николае Гумилеве.
«Так это же Филистинский!» – внутренне ахнул Пономарев.
Но вот тема разговора поменялась, и тонкий лирик вдруг превратился в яростного пропагандиста: стращал мир советской угрозой, клеймил «гидру коммунизма», сопереживал страданиям русского народа под гнетом большевиков. И Пономарева снова посетило странное чувство дежавю. Ну да, конечно! Ровно теми же словами Филистинский обличал большевиков в своей коллаборантской газете в годы немецкой оккупации!
– Дерьмо не тонет, – философски подытожил Пономарев и выключил радио.
Большая двухэтажная квартира в Лялином переулке Москвы многие годы служила пристанищем театральной богемы. Ее хозяйка, некогда знаменитая актриса Вахтанговского театра Ксения Георгиевна Семенова, славилась своим гостеприимством. В гостях у нее бывали Плятт, Марецкая, Уланова, Завадский, Раневская.
Но после того как здесь поселились сын хозяйки художник Владимир Богаткин и его эстонская жена и тоже художница Валли Лембер, квартира стала больше походить на творческую мастерскую. Всюду холсты и мольберты, стены увешаны картинами и этюдами, а на вечерних посиделках мастеров сцены сменили мастера кисти.
Супруги казались совершенно разными людьми. Владимир Богаткин был фронтовым художником, и его полотна запечатлели суровую правду войны. Валли Лембер вдохновлялась пейзажами родной Эстонии и узкими улочками Таллина. Отличались они и внешне. Муж – рослый, шумный, душа любой компании, и жена – миниатюрная, невозмутимая блондинка, щедро наделенная специфическим эстонским юмором. И тем не менее это была счастливая пара, у которой уже появились двое сыновей.
На стене их московской квартиры на самом видном месте висела фотография поразительно красивой девушки. Валли давно хотелось узнать, кто это, но она тактично ждала, когда муж сам расскажет о ней. И однажды Владимир поведал ей трогательную и грустную историю. На фотографии была изображена его юношеская любовь Мила Джованни, итальянка по отцу, русская по матери. Они вместе учились в Художественной академии и собирались пожениться.
Мила погибла под бомбежкой уже в самом начале войны, но Валли показалось, что Володя любит ее до сих пор. Это вызывало у нее уколы ревности, которую, впрочем, она старалась ничем не проявлять. На ее талантливого красавца-мужа заглядывались многие женщины, но он не давал ей поводов усомниться в своей супружеской верности.
В тот день почтальон принес посылку на имя Владимира Богаткина. Обратный адрес – Лондон, отправитель – Л. Трапп. Недоумевающий Владимир вскрыл картонную коробку и извлек из нее теплые перчатки, длинный шарф и черный берет, из тех, что любят носить художники.
– От кого это? – спросила Валли.
Владимир недоуменно пожал плечами, и вдруг лицо его побледнело. Он взял письмо, но не стал читать его при жене, а ушел в свою мастерскую. Вернулся только через час, все еще потрясенный.
Посылка была от Милы, она не погибла под бомбежкой и теперь жила в Лондоне под фамилией Трапп. Много лет назад во время прогулки по Ленинграду она однажды спросила его: «Что тебе нужно для полного счастья?» И он тогда, не задумываясь, ответил: «Шарф, перчатки и берет». Так, по его мнению, должен был выглядеть настоящий художник. И вот теперь эти шарф, перчатки и берет должны были напомнить ему о том счастливом времени, когда они были вместе. Адрес своего бывшего жениха Мила нашла через общих знакомых и теперь мечтает встретиться.
– Я должен ее увидеть, – твердо сказал Владимир.
От тяжелого предчувствия у Валли заныло сердце. Впрочем, выехать в Англию Владимиру все равно не разрешили власти, зато теперь ему стали приходить письма из Лондона. Прочитав очередное послание Милы, Владимир становился задумчивым и отстраненным. Валли ни в чем не упрекала мужа, ведь получалось, что это она невольно увела Володю от его невесты, которая не погибла тогда и теперь снова напомнила о себе.
…Осенью в Праге готовилась персональная выставка советского художника Владимира Богаткина, и муж не скрывал желания встретиться там с Милой. Это не могло не тревожить Валли. Одно дело – первая юношеская любовь, наивная и чистая, но теперь повстречаются зрелые, много повидавшие мужчина и женщина. Чем обернется эта встреча через годы? А вдруг их юношеская любовь вспыхнет с новой силой?
Оставалось одно – ждать.
…Открылись двери лифта, и в холле старинной пражской гостиницы появилась необыкновенно красивая женщина средних лет в элегантном твидовом костюме. Увидев Богаткина, она на секунду замешкалась, видимо, еще сомневаясь – он ли это? Узнав, по-девчоночьи взвизгнула и кинулась ему на шею, обдав тонким ароматом дорогих духов.
– А ты изменилась: стала еще красивее! Я бы не посмел к тебе подойти, – признался Владимир.
– Ты тоже изменился. Вот только врать так и не научился, ты никогда не боялся женщин! – рассмеялась она.
Золотая пражская осень казалась им ожившей сказкой. Их околдовала Старая Прага: Карлов мост, укромные улочки, католические костелы, куранты на Староместной ратуше с фигурками апостолов. Вдоволь нагулявшись по городу, они зашли в знаменитый «швейковский» трактир «У чаши», заказали пльзеньское пиво и кнедлики «по рецепту пани Мюллеровой».
Со дня их последней встречи прошло семнадцать лет, вместивших столько, что хватило бы на целую жизнь. Сначала говорила Мила. Рассказывала о своем чудесном спасении во время бомбежки, о жизни в оккупированном Новгороде, о скитаниях по разоренной Европе.
Ее первым мужем стал Роберт фон Трапп, австрийский офицер польского происхождения, состоявший на английской службе. Когда он посватался первый раз, она ему отказала, объяснив, что любит другого. Но Роберт проявил настойчивость, сказав, что когда появится тот, другой, они встанут рядом и она сама выберет кого-то из них.
Так они оказались в Лондоне. Жизнь в послевоенной Англии была полна лишений. Миле приходилось много и тяжело работать, на ее руках были пожилые родители и появившиеся на свет двое малолетних сыновей – Джон и Джордж. Семейная жизнь не заладилась, муж жил воспоминаниями о войне, начал пить, а ей надо было кормить семью. Вскоре они расстались.
Перепробовав несколько профессий, Мила стала уличной художницей. Стояла на лондонском перекрестке и за мизерную плату рисовала портреты прохожих. Особенно ей удавались детские головки. И вот однажды к ней подошел пожилой мужчина в летной форме, оказавшийся маршалом авиации лордом Джоном Слессером. Лорд обожал своих внуков и заказал уличной художнице портреты всех пятерых.
– Ну а дальше начались чудеса в решете, – со смехом продолжала Мила. – Представь себе наш бедный двор на лондонской окраине, белье на веревках, старики на лавочках, и вдруг появляется огромный черный лимузин, из которого вылезает дворецкий Ее Королевского Величества и приглашает меня проехать с ним в Букингемский дворец! А мне даже надеть нечего! Ну а дальше все как во сне. Во дворце меня встречает королева-мать, мы пьем кофе и ведем светскую беседу.
– И как тебе королева?
– Первое впечатление: совсем маленькая, полтора метра ростом, очень жизнерадостная, но при этом железный характер! Гитлер неслучайно называл ее самой опасной женщиной Европы. Англичане ее обожают, считают символом Англии. Любит выпить, что добавляет ей популярности в народе. Король Георг VI, ее супруг, жутко заикается, поэтому на приемах она говорит за двоих.
Оказалось, что королева видела мои работы и хотела бы заказать портреты своих внуков – принцессы Анны и принца Чарльза, – продолжала свой рассказ Мила. – Я, разумеется, сразу согласилась. Мне отвели комнату во дворце, и на следующий день я уже встала к мольберту. Этот Чарльз был такой непоседа! Только головку с него писала, а для туловища позировал мой сын Джон. К счастью, портреты королеве понравились…
– …И она осыпала тебя золотом!
– Черта с два! – рассмеялась Мила. – Торговалась за каждый пенс! Такой скряги свет не видывал! Но зато я стала придворной портретисткой, а поскольку англичане страшные снобы, вся лондонская знать тотчас стала заказывать мне портреты своих отпрысков. Теперь я бываю в высшем свете, познакомилась с королем Георгом, пэрами и прочими сэрами. Уинстон Черчилль даже отвесил мне комплимент в своем стиле, странно, мол, такая красивая женщина и не дура. Все это довольно утомительно, но зато я стала богатой. Купила дом в Лондоне, имение на морском берегу в Португалии, очень похожее на наш Крым. Сбегала еще раз замуж, на этот раз за пробкового плантатора, и тут же развелась.
– Что так?
– При близком рассмотрении он оказался ужасно недалеким человеком, видимо, пробка плохо влияет на умственные способности тех, кто с ней работает, – иронично сказала Мила. – Хотя на самом деле в моих разводах виноват один русский парень, которого я не могла забыть все эти годы. Догадываешься, кто это?
Она ласково провела рукой по щеке Владимира и продолжала:
– Зато теперь я свободная женщина. Много работаю, заказы расписаны на десять лет вперед, сыновья растут, еще живы родители, вот только на мужей уже не хватает ни времени и ни сил.
– Ты стала англичанкой?
– Только по паспорту. А в душе как была русской, так и останусь. Знаешь, что спасало меня в наших скитаниях? Память! Ведь это память делает нас людьми, память помогает нам творить. Ты же сам художник и понимаешь, что на голой технике далеко не уедешь, нужна душа, а душа – это прежде всего наша память!
Голос Милы дрогнул.
– Я так часто думала о России и, конечно же, о тебе! Столько лет прошло, а помню твое лицо, твой голос, наши блуждания по Питеру, поцелуи в подъездах, помню все твои шутки, даже самые глупые, твою ямочку на подбородке. Я все время искала тебя, Володя. И вот наконец нашла!
Мила умолкла. В ее глазах блеснули слезы. Они долго молчали.
– Ты бы хотела вернуться? – спросил Владимир.
– Конечно, хотела бы! Особенно в первые годы.
– Что ж не вернулась?
– Мой отец был бургомистром при немцах, и этого ему не простят. Никто не вспомнит, как он, рискуя нашими головами, помогал партизанам, никто не вспомнит, как я, умирая от страха, по ночам через болота носила им продукты. Зато вспомнят, что видели меня в городе под руку с немецким генералом. Путь на Родину нам заказан, поэтому мы пытаемся устроить маленькую Россию у себя дома. Помогаем русским эмигрантам. Между собой говорим только по-русски, сыновья, перед тем как лечь спать, обязательно читают Пушкина.
Они снова помолчали.
– По Новгороду очень скучаем, особенно мама, – вздохнула Мила. – От нее только и слышно: «Новгород, Новгород…» Надеюсь, что если не мы, то мои сыновья в нем побывают. Когда мы скитались по Европе, я носила с собой альбом с новгородскими фотографиями и моими рисунками, но, когда сил уже не осталось, пришлось оставить его в каком-то немецком городке на чердаке, где мы ночевали. Мне так его жаль!
Ну все, хватит уже обо мне! – прервала себя Мила. – Теперь твоя очередь. Как ты жил все эти годы? Рассказывай, я умираю от любопытства.
– У меня все просто, – пожал плечами Владимир. – Был военным художником при студии Грекова. Мотался по фронтам. Рисовал Берлин, когда там еще шли бои. Теперь живу в Москве, много работаю, пишу картины, увлекся графикой, делаю книжные иллюстрации. Когда узнал, что ты жива, потянуло на лирические пейзажи, пишу московские дворики и представляю, как мы с тобой по ним гуляем. Что еще? Женат, и тоже двое сыновей: Володька и Георг.
– Кто твоя жена?
– Художница, как мы с тобой. Она эстонка. Зовут Валли.
– Любишь ее? – прямо спросила Мила.
– Люблю, – честно ответил Владимир. – Не так, как тебя, совсем по-иному, но тоже люблю.
– Так бывает, – задумчиво сказала Мила. – Знаешь, мне казалось, что я уже всего насмотрелась за годы войны, но жизнь все еще полна неожиданностей.
…У дверей ее гостиничного номера Владимир замер в нерешительности, и тогда Мила сама взяла его за руку и повела за собой. Просыпаясь, они долго смотрели друг на друга, словно узнавая заново и не веря своему счастью.
Домой Владимир вернулся совсем потерянным.
– Что с тобой? Ты сам не свой, – с тревогой спрашивала Валли.
Муж молчал. Он уединялся в своей мастерской, но почти не работал, часами глядя, как кружится за окном осенняя листва. Через день ходил на Главпочтамт. Расставаясь, они договорились, что Мила будет писать ему до востребования.
Незримая трещина между супругами становилась все глубже. Они перестали гулять вместе, перестали приглашать гостей. В квартире стало непривычно тихо. Забеспокоилась мать Владимира, души не чаявшая в невестке. Однажды свекровь позвала Валли в свой заклеенный театральными афишами рабочий кабинет и устроила форменный допрос. Валли не стала ничего скрывать и призналась, что не знает, как себя вести с отдалившимся мужем.
– Ах, мужчины, мужчины! – вздохнула Ксения Георгиевна. – Мой благоверный был тем еще богемным вертопрахом. Талантливый актер, но лентяй, каких свет не видел! Когда играл в эпизоде, гримировал только ту часть лица, которая была повернута к зрителю. Не пропускал ни одной хорошенькой актриски. Терпела я долго, а потом выставила дорогого муженька за дверь. Но Володя совсем другой, похоже, его серьезно зацепила эта русская итальянка!
– Что мне делать, Ксения Георгиевна, научите! – взмолилась Валли. – Володя для меня единственный мужчина на всем белом свете! Я не смогу жить без него!
– Даже не думай об этом! – строго сказала свекровь. – Сделаем так. Соврешь, что у тебя мама заболела и нужно срочно уехать в Таллин. Сыновей оставишь на мужа. Они его быстро вылечат от любовного недуга.
Совет оказался мудрым. Когда через две недели Валли вернулась в Москву и открыла дверь своим ключом, она увидела трогательную картину. Муж стоял на четвереньках и весело ржал, изображая коня, а на нем, радостно визжа, прыгали Володька и Георг, он же Гошка.
Сердечная рана стала понемногу затягиваться, в семью возвращались мир и покой. Муж снова впрягся в работу. Сделал ставшие классикой иллюстрации к романам Алексея Толстого и серию графических работ о войне для Дрезденской галереи, отказавшись от гонорара. Письма из Лондона приходили все реже, тон их постепенно менялся, любовное чувство уступало место светлой печали.
Жизнь художника Владимира Валерьяновича Богаткина оборвалась на сорок восьмом году жизни. Он уснул в купе поезда Москва – Ленинград и не проснулся. Остановилось изношенное за годы войны сердце. Безутешная Валли не знала, как жить дальше. Ее спасали сыновья и творчество.
…Но это еще не был конец удивительной истории, о которой известная эстонская художница Валли Лембер-Богаткина однажды расскажет писательнице Елене Скульской. Через много лет в ее таллинской квартире раздался междугородный телефонный звонок. Валли сняла трубку и услышала: «Валечка, наконец я вас нашла!»
Это была Мила.
– Умоляю, приезжайте ко мне в Кембридж! – просила она.
В Англию Валли отправилась вместе сыном. Людмила Дионисьевна по-прежнему была очень красива, хотя уже почти не вставала с кресла-коляски. Две старые женщины обнялись и заплакали. Потом они еще долго вместе путешествовали по волнам их общей памяти, и обе верили, что мужчина, которого они любили, сидит сейчас с ними.
…В последний год жизни Людмилы Дионисьевны Джованни-Трапп случилось еще одно событие, почти чудо.
В 1964 году бывший фронтовик из города Иваново по фамилии Серпуховский прислал в новгородский музей альбом с рисунками и фотографиями, найденный им в победном сорок пятом году на чердаке какого-то то ли австрийского, то ли немецкого городка.
И с тех пор тайна этого альбома не давала покоя музейщикам. «Кто эта Мила и что с ней стало?» – гадали они.
Разгадал эту тайну известный российский историк Борис Ковалев. Его нашумевшую книгу о русском коллаборационизме, где был упомянут новгородский бургомистр Дионисий Джованни, однажды прочел журналист из Риги, который был знаком с дочерью бывшего бургомистра художницей Людмилой фон Трапп, о чем он и поведал автору книги. Боясь спугнуть удачу, Борис Николаевич позвонил в Лондон и услышал женский голос, взволнованно произнесший по-русски: «Да, Мила – это я!»
Людмила Дионисьевна Джованни так и не смогла приехать в Новгород. От лица семейства поклониться могилам предков и увидеть заветный материнский альбом приехал ее сын, художник и скульптор Джордж фон Трапп. Воспитанный в русских традициях, он чувствовал себя здесь как дома. Вернувшись в Лондон, Джордж взахлеб рассказывал о том, каким он увидел этот старинный русский город, память о котором все эти годы свято хранила семья Джованни.
«Мила» умерла на 92-м году жизни, завещав своим детям и внукам любить Россию.
Судьбы героев этой книги сложились по-разному, иногда совсем неожиданно.
Командовавший Волховским фронтом Кирилл Афанасьевич Мерецков в 1945 году был переброшен на Дальний Восток, возглавив разгром японских войск в Маньчжурии. Он удостоился едва ли не всех существовавших тогда военных наград, а также звания маршала Советского Союза. Имя Мерецкова носит одна из улиц Великого Новгорода.
Освобождавшая Новгород 59-я армия генерала Коровникова продолжит воевать в составе 1-го Украинского фронта, освободит концлагерь Освенцим, будет громить фашистов на Одере и Висле. Имя ее командующего сейчас носит одна из новгородских улиц, а сам Иван Терентьевич стал первым почетным гражданином Великого Новгорода.
Генерал Теодор Свиклин после войны оказался полузабытым. Он часто приезжал в Новгород, но держался скромно, избегал громких торжеств. Новгородские ветераны не раз предлагали назвать его именем одну из улиц Великого Новгорода, и только совсем недавно их голос был услышан.
Полковник Александр Швагирев, водрузивший знамя на стену Новгородского кремля, погибнет в июле сорок четвертого в жестоких боях за Прибалтику и будет похоронен в братской могиле латвийского города Ливаны на берегу Даугавы.
Бывшая санитарка Колмовской психиатрической больницы Екатерина Антоновна Королькова умерла в 1950 году. Ее нареченная дочь Фрида Рабинович в 90-х годах эмигрировала в Израиль, рассказав там историю своего спасения. Национальный мемориал «Яд ва-шем» удостоил Екатерину Королькову звания «Праведник народов мира», и теперь ее имя высечено на Горе Памяти в Иерусалиме.
Тамара Матвеевна Константинова прожила долгую жизнь, навсегда связав ее с новгородским музеем. Испытания закалили ее характер. С годами она стала строже к себе и к другим и, как большинство людей ее поколения, работала до последнего дня. Муж умер раньше ее, оставив у новгородцев добрую память.
Долгую жизнь прожила и «бабушка новгородской реставрации» Любовь Митрофановна Шуляк, воспитавшая целую плеяду блестящих специалистов. У нее не было ни семьи, ни детей. Она говорила: «Мои дети – это памятники, которые я нянчила, когда после войны они были при смерти». В 1995 году Любови Митрофановне исполнилось сто лет. Она была православной христианкой и всю жизнь хранила свою крестильную рубашку, в которой ее похоронили.
Бориса Филистинского спасла «холодная война». Сменив фамилию, он предложил свои услуги американским спецслужбам. Им не побрезговали, хотя и знали о его нацистском прошлом. Вскоре голос Филистинского зазвучал на радиостанции «Голос Америки», а сам он превратился в преподавателя Вашингтонского университета. Слушая своего почтенного профессора, американские студенты не подозревали, что лекции о Гумилеве, Пастернаке и Ахматовой им читает бывший начальник «русского гестапо».
Судьба Василия Пономарева сложилась тоже внешне вполне благополучно. Он поселился в немецком Марбурге и стал преподавать историю и археологию в здешнем университете. С помощью его записей и при его непосредственном участии удалось установить происхождение, а затем и вернуть на родину замечательную коллекцию икон, ныне выставленную в залах Новгородского музея-заповедника.
Умер Василий Пономарев в 1978 году. Перед смертью он оплатил содержание своей могилы на тридцать лет вперед. Когда срок истек, родственники перевезли его останки из Германии в Новгород и перезахоронили на Рождественском кладбище. Так Родина приняла назад своего блудного сына.
Долгие годы крест Софийского собора считался безвозвратно утраченным. Но однажды случилось невероятное! Те самые братья Полонио, вернувшие на родину прах своего дяди Мариано, однажды случайно обнаружили в музее военной академии под Мадридом большой православный крест. Надпись гласила, что этот крест был вывезен солдатами «Голубой дивизии» из Новгорода в знак памяти о погибших в России товарищах, похороненных рядом с Софийским собором.
Находка стала настоящей сенсацией. Испанская сторона соглашалась вернуть реликвию, но возникла юридическая проблема. Формально Испания не участвовала в войне, и на нее не распространялся закон о возврате перемещенных ценностей. Потребовались личные переговоры российского президента Путина и испанского короля Хуана Карлоса, и в 2004 году возвращенный крест занял место на амвоне Софийского собора. В знак благодарности в Испанию была отправлена его точная копия, причем искусный русский мастер добавил от себя маленькую деталь, вставив в клюв голубя лавровую веточку как символ мира между нашими народами.
Войны бывают разные. Но есть среди них одна, казалось бы, бескровная, но едва ли не самая разрушительная война за умы людей, за нашу общую память. Новгородцы всегда будут помнить тех, кто освобождал нашу древнюю землю, тех, кто поднимал из праха изувеченный город, ютясь в землянках, выкопанных в городском валу. В нашей памяти навсегда останутся имена новгородских музейщиков и реставраторов, под бомбами спасавших культурное наследие наших предков и вернувших из праха, казалось бы, безвозвратно утраченные великие памятники древности.
Но мы не забудем и наших врагов. Многие из них нашли здесь свой конец, но были и те, кто избежал справедливой кары, воспользовавшись милосердием народа-победителя. После нескольких лет не самых тяжелых принудительных работ благополучно вернулись на родину пленные солдаты и офицеры группы армий «Север», оставившие здесь после себя выжженную, безлюдную землю.
Сравнительно легко отделались и попавшие в плен испанцы «Голубой дивизии», варварски разорявшие новгородские памятники и участвовавшие в блокаде Ленинграда. После короткой отсидки в лагере для военнопленных, который можно считать санаторием по сравнению с немецкими концлагерями, их всех отпустили домой.
Многих пособников немецких оккупантов, которых принято называть коллаборационистами, выловили наши чекисты, и они получили по заслугам. Но были и те, кто не только сумел ускользнуть, но и сделали карьеру в западных странах, найдя там новых хозяев. Спокойно доживали на территории США и Канады каратели батальона «Шелонь» во главе с их командиром садистом Александром Риссом. Ушли от наказания сотрудники особой группы «Новгород», входившей в состав Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга, занимавшиеся расхищением новгородских культурных ценностей, значительная часть которых утрачена безвозвратно.
И все же историческая справедливость существует. Когда молчат законы юридические, вступает в силу суд самой высокой инстанции. Таким судьей является народная память, которая свято хранит историческую правду. Как говорил герой культового фильма Данила Багров: «У кого правда, тот и сильнее». И как бы изощренно ни пытались извратить и вытравить эту правду современные наследники Геббельса, наша общая память делает нас сильнее тех, кто сеет ложь и забвение.
Будем же беречь эту память!
Розенберг и Гитлер. 1941 г.
Сотрудники штаба Розенберга
Тамара Константинова, заведующая историческим отделом Новгородского музея. 1939 г.
Георг Крузенштерн
Василий Пономарев, археолог, первый бургомистр Новгорода
Рюриково городище
Налет немецкой авиации на Новгород. Июль 1941 г.
Колмовская психиатрическая больница
Колмовская психиатрическая больница
Начальник стройконторы Н.Г. Тейс
Борис Филистинский
Бои за Новгород. 1941 г.
Бои за Новгород. 1941 г.
Генерал И.Т. Коровников (в центре)
Немцы входят в Новгород
Оккупанты уничтожают памятники советских вождей
Оккупанты уничтожают памятники советских вождей
Испанская «Голубая дивизия» входит в Новгород
Немецкие пропагандистские плакаты
Оккупационные марки
Испанское военное кладбище у стен Софии
Командир «Голубой дивизии» генерал Грандес получает награду из рук фюрера
Варлаамо-Хутынский монастырь. 1943 г.
Походный «дом удовольствий»
Генерал армии К.А. Мерецков после посадки на аэродроме Хвойная
Санитарка Колмовской больницы Екатерина Королькова
Карта Любанской операции
2-я ударная армия в окружении
Гибель 2-й ударной
Генерал Власов
Пленные бойцы Красной армии
Генерал Вильке (справа) у Грановитой палаты. 1942 г.
Дионисий Джованни и его дочь Людмила
Людмила Джованни
Альбом Милы
Бюст Льва Толстого, служивший немецким офицерам мишенью для стрельбы
Поиски золотого гроба Рюрика
Поиски золотого гроба Рюрика
Рдейский монастырь
Икона «Апостолы Петр и Павел». Лицевая и обратная стороны
Василий Пономарев и генерал фон Херцог. Январь 1944 г. Диорама Музея Победы на Поклонной горе
Угон советских людей в Германию
Немецкий плакат
Покров на раку святителя Никиты Новгородского
Карта Новгородско-Лужской операции
Аэросанный батальон
Освобождение Новгорода
Генерал Теодор Свиклин
Знамя над Новгородским кремлем
Новгород. Январь 1944 г.
Новгород. Январь 1944 г.
Новгородские колокола на берегу Волхова
Разрушенный памятник «Тысячелетие России»
Реставратор Николай Чернышов
Секретарь ЦК ВКП(б) А.С. Щербаков
Секретарь обкома Г.Х. Бумагин
Архитектор А.В. Щусев
Текст гимна Советского Союза с правкой И.В. Сталина
План восстановления Новгорода архитектора А.В. Щусева
Открытие памятника «Тысячелетие России». 2 ноября 1944 г.
А. Розенберг на Нюрнбергском процессе
«Новгородский Нюрнберг»
А. Розенберг. Приговор приведен в исполнение
«Новгородский Нюрнберг». Показания дает генерал Херцог
Шаржи художника В. Гальбы
Денежная реформа
Восстановительные работы
Реставратор Любовь Шуляк
Неревский раскоп. 1951 г.
Новгородская археологическая экспедиция
Археолог А.В. Арциховский
Нина Акулова
Первая берестяная грамота
Сад Праведников народов мира в Иерусалиме
Возвращение из Испании креста Софийского собора
Людмила Джованни-Трапп в Великобритании
Портрет будущего короля Англии Карла III принца Чарльза, работы Людмилы Трапп
Художник Владимир Богаткин
Современный Великий Новгород
Тамара Константинова с гостями Новгорода. 1950 гг.