Лес между Рогачевым и Жлобиным

31 мая 1942 год

Едва я вышел к нашему лагерю, как наткнулся взглядом на Лизу. Заметив меня, она тут же быстрым шагом направилась навстречу. Лицо её пусть и суровое, но я уже хорошо знал этот взгляд. Лиза была чем-то встревожена и явно несла дурные вести.

В отблесках пламени её красивое лицо казалось по-особенному воинственным, напоминая валькирию.

— Наши вернулись, — тихо сказала она. — Кастусь и Сашка Прутик. Принесли трофеи.

Внутри тревожно кольнуло. Я быстро окинул взглядом лагерь, но знакомой фигуры здоровяка не увидел.

— А Алесь? — спросил я.

Лиза остановилась, напряженно посмотрела мне в глаза и мрачно, с тяжелой обреченностью, покачала головой. Но тут же поспешила добавить:

— Когда бросились врассыпную, Алесь огонь на себя начал уводить…

Она не договорила. В её словах не было ни капли надежды. Я решил, что лучше самому поговорить с бойцами и узнать всё из первых уст.

— Где Кастусь? — спросил я.

Лиза кивнула в сторону санитарной землянки и я зашагал туда. Едва спустившись по ступенькам, в тусклом свете чадящей коптилки я сразу увидел вернувшихся. Выглядели они так, словно побывали в мясорубке.

Кастусь сидел на чурбаке, тяжело привалившись к бревенчатой стене. Вся одежда на нем была изорвана в клочья и густо вымазана в грязи. Правая рука безвольно висела плетью — то ли вывих, то ли сильный ушиб. Лицо покрывала сплошная корка ссадин, а через всю щеку тянулась глубокая царапина с запекшейся черной кровью.

Сашка Прутик устроился поодаль. Нина как раз осторожно бинтовала ему руку, которую он судорожно прижимал к животу.

— Ой, так сильно больно? — причитала она, хлопоча вокруг Прутика. — Бедненький… Сломал, наверное?

— Нет, — глухо отозвался Сашка, не поднимая головы. — Ушиб просто.

Выглядел он жутко. Голова разбита, под глазами наливались тяжелые темные синяки, а нижнюю губу раздуло так, что она казалась вывернутой наизнанку.

Я подошел ближе, хмуро разглядывая Прутика.

— Тебя что, били? — спросил я. — Вон как морда раскрашена.

Сашка вздрогнул. На мгновение наши взгляды встретились, но он тут же поспешно опустил глаза.

— Нет, — спокойно, где-то даже бездушно ответил он. — В овраг свалился. Кубарем полетел, ну и приложился мордой о камни хорошенько. Да так, что и отрубился. Неудачно вышло. Если б Кастусь меня не нашел да не разбудил… Повезло еще, что немцы с собаками не напоролись…

Он вдруг осекся на полуслове. Резко замолчал, уткнув тяжелый взгляд в полумрак землянки, туда, где забылся тревожным сном раненый Михась. Сашка сидел сгорбившись, уставившись в земляной пол — напуганный, но при этом какой-то неестественно зажатый. Всем своим напряженным видом он ясно давал понять, что говорить со мной у него нет ни малейшего желания.

Что ж.

— Как всё было? — я перевел взгляд на Кастуся.

Тот тяжело вздохнул, поморщившись от боли в плече.

— Бежали мы… Долго. Немцы на хвосте висели. И когда уже почти догнали нас… — он судорожно вздохнул, зажмурился, а после продолжил: — Алесь тогда крикнул: «Бегите! Я их уведу!» А сам остался. Мы в разные стороны кинулись. Слышали стрельбу, потом крик какой-то… и всё стихло.

Кастусь сглотнул, облизнув пересохшие губы и продолжил:

— Я отстал. Темнотища, заблудился совсем. Думал, всё, пропаду там. Потом слышу! В овраге стонет кто-то. Спустился, а там вон Сашка валяется без сознания. Я как лицо его разбитое увидел, испугался, думал — всё, убили. Еле растолкал. Ну, поднял его, и побрели мы. Долго кружили, никак дорогу найти не могли. Хотели уже назад вернуться, Алеся поискать, да побоялись на немцев напороться. Вот, только как-то и выбрели… А что с Алесем — не знаем мы. Не знаем.

Он вдруг всхлипнул, но, резко взяв волю в кулак, проглотил слезы и мрачно уставился на меня.

— Давай, боец, не раскисай, — подбодрил я его. — Тебе подремать надо. Отдохнуть часа три-четыре. А потом выступаем. Снимаемся мы, место меняем. Не ровен час, немцы могут нагрянуть.

Кастусь обреченно взглянул на меня и устало вздохнул. По его осунувшемуся лицу было видно: сил идти у него нет никаких. Но парень слишком хорошо понимал, что это жизненно необходимо. Оставаться в лагере, верная смерть. Если каратели обнаружат стоянку, пощады не будет, перебьют всех до единого. Спасение сейчас было только в одном — стиснуть зубы и продолжать идти.

Оставив ребят отдыхать, я поднялся по неровным, укрепленным досками ступеням и выбрался наружу. Прохладный ночной воздух ударил в лицо.

Я огляделся. Лагерь спешно сворачивался: тут и там суетились люди, туго увязывая вещмешки. Чуть поодаль, у спуска к оврагу, двое партизан уже возились в кустах, устанавливая растяжки. Они минировали подходы, заботливо оставляя немецким гадам смертельные «сюрпризы».

Те из раненых, кто мог держаться на ногах, сбились в кучу. До меня донесся сорванный, напряженный голос Белого:

— … разбиваемся по шесть человек! Дистанция десять метров! Не кучковаться, мать вашу! — Он нервно мерил шагами землю перед строем. — Расходимся веером по разным точкам! Группа Сизого — идете на временную в урочище Горелое. Остальные раненые — к Лисьим норам. Основной отряд уходит к гомельским, ясно⁈ Идти тихо! Если нарветесь на немцев — в бой не вступать! Рассыпаетесь и уходите по одному! Михалыч, ты как котелок привязал⁈ Твою мать! Он же бренчит на весь лес! Перевяжи немедленно!

Приказы он отдавал грамотные, выстраивая железную логику отхода и рассеивания отряда. Но в том, как дергано он двигался, как лихорадочно блестели его глаза в полумраке, а голос то и дело срывался на откровенно истеричные, высокие ноты, сквозило жуткое напряжение. Нервы у командира натянуты как струна.

Первая шестерка, хмуро выслушав приказ, уже двинулась в лес, растворяясь среди деревьев. Белый круто развернулся, собираясь гаркнуть очередной приказ, и тут заметил меня. Он вдруг осекся на полуслове, нервно потер изможденное, осунувшееся лицо и торопливо зашагал в мою сторону.

Я шагнул ему навстречу.

— Твои не все вернулись, — произнес он сходу.

Это был едва ли вопрос. Скорее тяжелое, давящее утверждение, в котором явно и неприкрыто сквозил горький укор.

Я медленно кивнул, выдержав его напряженный взгляд:

— Да. Кастусь и Прутик здесь. Алесь… не вернулся. Еще не вернулся.

Белый смерил меня суровым, колючим взглядом. Коротко кивнул и какое-то время мрачно молчал, словно переваривая услышанное.

— Это был мой человек, — наконец бросил он.

В его хриплом голосе снова прозвучал неприкрытый упрек, словно он хотел обвинить меня в произошедшем, но продолжать эту мысль не стал. Сдержался.

— Да, — тихо, но твердо ответил я. — Но Алесь крепкий парень, опытный. Я видел его в бою. Уверен, что он выживет и догонит нас.

А вот Белый, судя по его потухшему, мрачному взгляду, в это ничуть не верил. Желваки на его скулах нервно дрогнули, он крепко сжал челюсти и отвернулся, уставившись в темноту.

Я промолчал. Возражать или оправдываться сейчас было бессмысленно. Мы оба прекрасно знали, какой страшной ценой дались эти дни. Белый ведь и сам отправил свою группу за медикаментами — из шести крепких бойцов к нему вернулись только двое. Моя группа потеряла одного Алеся. Но Белый был командиром, и мертвый груз каждой оборвавшейся жизни ложился на его плечи куда тяжелее, выжигая душу дотла.

Впрочем, мне от этого понимания и самому было ничуть не легче. Вина за бойца, которого я не смог вытащить, висела и у меня на душе тяжелой ношей.

— Каждый раз думаю, что вот уже привык, — сказал Белый тихо, так и продолжая таращиться в темноту леса. — И каждый раз… как ножом по живому.

Я молчал. Слова здесь были лишними. Я слишком хорошо его понимал.

Потом он резко повернулся ко мне, сбрасывая минутную слабость:

— Связной нам нужен. Между отрядами. Кто-то, кто знает здешние тропы. Я думаю, Сашка Прутик подойдет.

Я в непонимании нахмурился:

— Почему он? У мужика рука повреждена. А судя по тому, как он мордой о камни приложился — там стопроцентное сотрясение мозга, он же на ногах едва стоит и языком еле ворочает. Ему отлежаться надо. А ты его в такой дальний путь гонишь, туда и еще и обратно.

— Да у нас тут все еле живые, — жестко отрезал Белый. — Зато он лес знает. И вызвался тоже сам. Сказал, что хочет быть полезным. План такой: он пойдет с твоим Макаром в малинник, дорогу запомнит. А потом вернется ко мне и приведет твоего человека, чтобы показать, где мы обосновались.

Я задумался. В словах Белого была логика. Прутик, мужик битый и опытный, действительно ориентировался здесь лучше многих. Но что-то меня настораживало, какая-то смутная, неприятная мысль царапнула сознание.

Слишком уж охотно он вызвался в такой тяжелый переход, учитывая его состояние. Слишком легко.

— Раз уж сам вызвался… — задумчиво протянул я.

Я кивнул, соглашаясь, но внутри так и остался скрестись неприятный, колючий холодок. Белый коротко кивнул в ответ, развернулся и, тяжело ступая, пошел к своим бойцам. А я остался стоять, глядя ему вслед и чувствуя, как в груди ворочается тревога.

Мне и самому пора было возвращаться к своим. Макар уже вовсю суетился возле наших, помогая увязывать скудную поклажу. Ребята хмуро топтались на месте, ежась от ночной сырости и ожидая команды.

Я направился к ним, отгоняя дурные мысли.

— Так, товарищи, слушайте мою команду! — негромко, при этом жестко произнес я. — Выдвигаетесь к Малиннику. За старшего — дед Макар. Слушаемся его во всем, двигаемся строго за ним. Если что-то не так, заметили странность — сразу говорим. Те, кто с оружием — идете по краям, прикрываете. У нас не все с винтовками, да арбалетами, так что держимся кучно, не растягиваться. Смотреть под ноги и слушать лес. Собираемся!

Пока ребята зашевелились, подхватывая свои сидоры, я подошел к старику, тронул его за рукав и кивнул в сторону густых кустов:

— Дед Макар, а ну-ка, отойдем на два слова.

Он понятливо кивнул и шагнул за мной в глухую тень, подальше от чужих ушей.

— Сашка Прутик пойдет с вами, — заговорил я тихо, почти переходя на шепот. — Маршрут будет запоминать. Приглядывай за ним в оба. Мужик после удара головой о камни плох, как бы не рухнул по дороге. Но… не только поэтому.

Я сделал паузу, вглядываясь в морщинистое лицо старика.

— Не нравится он мне, Макар, — продолжил я. — Слишком легко он вызвался идти. Попробуй его там по дороге разговорить аккуратно. Ты же в людях хорошо разбираешься, жизнь повидал. Что-то мне кажется, темнит он. Может, ты сможешь его раскусить, понять, что у него на уме? Глаз с него не спускай.

— Зразумеу, Сцяпан, — серьезно кивнул дед Макар, сурово сдвинув кустистые брови. — Зробим усё як трэба. Я з яго очей не спушчу. Пагавару цихенька, па-свойску… Кали он нешта муциць ци хавае за душой, дык чалавека ж адразу видаць, нутро вон палезе. Раскусим, куда деваться.

Я кивнул Макару, отпуская его, и отошел немного в сторону, просто наблюдая за сборами. Лагерь окончательно проснулся и теперь разделялся.

Наш отряд уже готовился уходить. Поднялся Кастусь, кряхтя и разминая плечи, рядом сонно моргал Михась, оглядывая сворачивающийся лагерь. Единственное — я нигде не видел Грома. Его-то я собирался отправить вместе с основным отрядом, но куда только запропастился этот паршивец?

Началась суета и прощания: короткие хлопки по плечам, тихие напутствия.

Поодаль, чуть отделившись от остальных, о чем-то тихо ворковали, нежно глядя друг на друга, Нина с Мартыном. Огонь бросал на их лица теплые, пляшущие отсветы, выхватывая их из общего предрассветного мрака. Я не слышал слов, видел только, как Мартын неловко переминается с ноги на ногу и что-то торопливо, явно смущаясь, ей говорит. Нина сначала строго нахмурилась, а потом вдруг ее лицо неуловимо изменилось — она светло, искренне улыбнулась.

Шагнув к нему, она быстро, словно боясь передумать, чмокнула его в щеку и тут же развернулась, убегая в темноту, туда, где строился основной отряд.

Мартын так и замер столбом на месте. Он медленно поднял руку, неуверенно прижал ладонь к щеке. На лице вечно хмурого парня расплылась совершенно глупая, зачарованная улыбка. Он ошарашенно смотрел в ту сторону, где скрылась Нина, и, кажется, вообще забыл, где находится и что идет война.

Глядя на его нелепую, растерянную физиономию, я невольно усмехнулся. Тяжесть, гнетущая мою душу все последние часы, вдруг немного отступила. Жизнь, несмотря на кровь и смерть вокруг, все равно упрямо брала свое.

В этот момент в ближайших кустах вдруг зашуршало, и на поляну выскочил наш пес. Гром гордо трусил к костру, держа в зубах здоровенного русака. Заяц был еще жив и слабо сучил задними лапами — пес даже не придушил его до конца.

Он замер у моих ног, с гордостью ожидая реакции. Я не смог сдержать улыбки и, потрепав пса по жесткой холке, тихо похвалил:

— Молодец, Гром. Умница.

Я искренне поражался сообразительности зверя. Вроде бы просто бессловесное животное, но ведь как тонко чувствует всё, что происходит вокруг! Понимает, что его двуногая «стая» голодает, что люди измотаны и готовятся к долгому пути. Вот и пошел на промысел, внес свою лепту в общее дело. Настоящий добытчик.

К нему тут же подскочил Аким.

— Ух ты! Гляньте-ка, какого здоровенного приволок! — восторженно выпалил он, плюхаясь на колени перед собакой. — Знает наш Гром, где поживиться! Вот это кобель! Ай да молодчага!

С неожиданной для своего возраста прытью к нам подскочил дед Макар. Воровато озираясь по сторонам, старик ловко выхватил зайца прямо из пасти пса, быстрым, привычным движением свернул русаку шею и живо сунул тушку в свой тощий мешок.

— Циха вы, неча тут галасиць, — хитро прищурился старик, затягивая тесемки сидора. — А то угледиць зараз Кузьмич, скажа: «О, заяц, это хорошо!», ды и забярэ. А нам тупаць яшчэ невядома кольки, свежанина у дарозе самим спатрэбицца!

Ребята вокруг тихо рассмеялись.

Освобожденный от ноши пес довольно зажмурился, и Аким порывисто обнял его за шею, с удовольствием растрепав за ушами.

— Хороший пес… Добытчик! — принялся он его нахваливать.

Но Гром, несмотря на ласку, продолжал неотрывно и выжидательно смотреть на меня.

— Ты идешь с основным отрядом, — велел я, строго глядя на собаку.

Пес жалобно заскулил, переминаясь с лапы на лапу, словно упрашивая взять его с собой.

— Так надо, — тверже добавил я. — Идешь со всеми.

Гром тяжело, почти по-человечьи вздохнул, опустил голову и послушно прижался к Акиму, встав у его ног. Вскоре мои «Неуловимые мстители» закинули вещмешки, и колонна двинулась в путь.

За ними, как-то держась особняком и прихрамывая, шел Сашка Прутик. Обернувшись, он бросил в мою сторону странный взгляд — затравленный, испуганный, будто убегал от того, чего до одури боялся. Заметив, что я смотрю на него, Сашка вздрогнул, резко отвёл глаза и торопливо заковылял вслед за отрядом.

Гром шел последним, прежде чем скрыться в чаще, он остановился, тоскливо оглянулся в мою сторону, а затем понуро потрусил за остальными.

Дождавшись, пока они окончательно растворятся в лесу, я обернулся к своей группе. Лиза, Мартын и Игнат уже были полностью готовы. Закинув за плечи сидоры, они стояли в молчаливом напряжении, ожидая только моего приказа.

Я набрал в грудь воздуха и уже открыл было рот, чтобы отдать команду на выступление, как вдруг…

Со стороны дозора послышался треск веток и сиплое, загнанное дыхание. В лагерь, спотыкаясь на каждом шагу, буквально ввалился Филипп — точнее, Филиппок, как его все здесь звали. Это был парень из отряда Белого, который ушел за медикаментами вместе с Жуком и Гришкой.

Выглядел он жутко. Лицо разбито в кровь: лоб рассечён, губа распухла. Левая рука наспех примотанная к груди какими-то грязными тряпками, он судорожно прижимал её к себе. Гимнастёрка была изодрана в клочья, вся в грязи и тёмных пятнах.

Он согнулся пополам, уперев дрожащую правую руку в колено и жадно, с хрипом глотая воздух осел. Белый, который в этот момент неподалеку отдавал своим последние распоряжения, осекся, бросил фразу на полуслове и мигом первым рванул к нему.

Я уже хотел было шагнуть следом, но остановился. Белый сам разберётся. Я видел, как он схватил Филиппка за плечо, как тот что-то лихорадочно забормотал, показывая рукой в сторону леса, как Белый напряжённо кивнул. Я не слышал, о чём они говорили. Только заметил, как разом побелело лицо командира, и как сжались его пальцы, впившиеся в плечо Филиппка. Снова потери.

Белый коротко кивнул Филиппку, развернулся и решительно зашагал к своей группе, на ходу бросая отрывистые команды. Филиппок же, пошатываясь, побрёл в сторону санчасти, в которой ему сейчас и помощь-то оказать было уже некому.

Лиза, Мартын и Игнат молча перевели взгляды на меня.

Я глубоко вздохнул, задержал воздух в лёгких, а потом медленно выпустил.

— Ну что, бойцы, — негромко, но подбадривающе произнёс я. — Выступаем. Вперёд.

Мы двинулись в путь, и вскоре наша группа без следа скрылась во тьме леса. Я шёл первым, привычно вглядываясь в заросли и на ходу прикидывая маршрут. Впереди предстоял долгий марш, и расслабляться было нельзя. Сейчас главное не сбиться с пути, не нарваться на вражеский дозор и выйти к нужной точке вовремя. Задачи распределены, время пошло, и теперь всё зависело только от нашей скрытности и скорости.

Между Рогачевым и Жлобиным

31 мая 1942 год

Мы шли всю ночь. Двигались в среднем темпе, не торопились, экономили дыхание и силы.

Раза три делали короткие привалы: ровно настолько, чтобы сделать пару глотков из фляг и перевести дух. Заморозков уже давно не было, как-никак лето на носу, но стоило только остановиться, как ночная сырость тут же лезла под одежду, неприятно студя мокрую от пота спину.

Лес жил своей жизнью, но мы давно привыкли отсеивать легкий, случайный хруст веток под лапами зверя от тяжелой, ритмичной поступи человека. Хотя ночная тьма всё равно играла на нервах, искажала звуки, а уставшее воображение превращало каждый темный пень в затаившегося полицая.

На очередном привале мы уселись в высокий папоротник.

Позади уже было шесть часов хода, ноги мерзко гудели. Скоро близился рассвет, да и до цели оставалось не так далеко, но перед последним рывком нужно было слегка перевести дух. Я отцепил флягу, сделал пару глотков, смачивая пересохшее горло. Мартын тоже приложился к своей, глухо булькнув остатками воды, а после утер рот рукавом и тяжело вздохнул.

— Жрать охота, — почти мечтательно, еле слышно просипел он.

— Да-а, — поддержал его Игнат. — Я бы тоже сейчас не отказался что-то съесть. Пусть даже каменные сухари, пусть даже с плесенью… — Он тоже тяжело вздохнул.

У нас не было с собой ни крошки. Все наши скудные припасы ушли с основным отрядом, да и большую часть забрали люди Белого, а нам в эту вылазку и взять-то оказалось нечего.

Мартын пошарил рукой в траве, сорвал какой-то стебель с мелкими темными ягодами и принюхался.

— А это что? Съедобное?

Я бросил короткий взгляд на ветку. Присмотрелся в темноте, достал трофейную зажигалку, чиркнул. Крушина.

— Выбрось, — шепнул я. — Сожрешь и будешь потом по всем кустам дрыстать, а нам еще марш держать.

Мартын недовольно вздохнул, поморщился и отшвырнул ветку.

И в этот миг вдруг совсем рядом сухо хрустнула ветка, мягко зашуршала трава. Кто-то шел прямо на нас.

Разум мгновенно переключился в боевой режим, отсекая усталость. Я подобрался, сканируя взглядом темноту, покрепче перехватил автомат, привычно положив палец на спусковую скобу.

Игнат, сидевший с краю, вдруг дернулся, вскинул винтовку и нервно лязгнул затвором. В тишине металлический щелчок ударил по ушам, будто удар в колокол. Идиота кусок.

Я быстро рванул к нему. Твердо перехватил его винтовку, с силой вжимая ствол в землю, а после вперил в парня суровый, тяжелый взгляд, призывая немедленно взять себя в руки.

В ту же секунду из кустов метнулась стремительная тень. Низкий, вытянутый силуэт бесшумно скользнул по траве, на мгновение в полумраке блеснули два настороженных глаза… Это всего лишь лиса. Нарвавшись на засаду, она испуганно шарахнулась и рванула обратно в темноту, недовольно тявкнув напоследок.

Я шумно выдохнул, разжимая пальцы на стволе винтовки Игната. Придвинулся вплотную к его лицу и едва слышно, одними губами зло прошипел:

— Ты совсем одурел? Куда патрон дослал⁈ Еще раз звякнешь железом без приказа — сам придушу. Понял?

Он судорожно сглотнул и коротко кивнул. Сперва в его глазах мелькнул явный испуг. Очевидно, до пацана дошло, как глупо он сейчас едва не подставил группу. Но уже через секунду что-то в его взгляде неуловимо поменялось. Страх уступил место обиде и колючему упрямству. Игнат исподлобья зыркнул на меня, всем своим насупленным видом показывая, что ни о чем не жалеет.

— А ежели б то патруль, командир? — огрызнулся он жарким, срывающимся шепотом. Его явно ещё распирало от адреналина, глаза лихорадочно блестели в темноте. — Мы ж ползем, как вши беременные! Три привала за ночь. Шли бы побыстрее — уж на месте были б. Чего мы тут высиживаем, время тянем? Встали бы да пошли!

Внутри заворочалось глухое раздражение. Вот же черт. У Игната, оказывается, имеется эта опасная черта, которая лезла из него всё чаще. То самое дурное, слепое рвение. С одной стороны, боец он отчаянный, и злость к врагу в нем правильная. Но с другой — иногда это просто опасно. Вон, Мартын у нас уже с перепугу застрелил пленного «языка», просто потому что нервы сдали. А Игнат мог натворить дел не от страха, а от избытка прыти. Он рвался в бой при любом шорохе, брал на себя слишком много, забывая, зачем мы вообще здесь. Для одиночки такая горячность, может, и сошла бы за доблесть, но для группы это была верная смерть.

— Высиживаем мы здесь для того, чтобы ты к утру не сдох от одышки, когда придется с кусками мяса на горбу от немцев бегать, — жестко оборвал я, давя его тяжелым, не терпящим возражений взглядом.

— Да я и с грузом не отстану, — упрямо гнул свое Игнат, но хватку на ложе винтовки все-таки ослабил.

— Спешка сейчас вообще ни к чему, Игнат, — тихо подала голос Лиза, подобравшись ближе. — Коров по ночам все равно никто не пасет. Нам раньше рассвета там делать в принципе нечего, только в темноте на часовых напоремся.

— Слышал? — кивнул я. — А твой случайный выстрел поднял бы сейчас на ноги гарнизон за пять километров отсюда. Убери патрон из патронника. И слушай меня внимательно: если еще раз дернешься без приказа или попробуешь командовать маршем — отберу винтовку и брошу прямо здесь, под кустом. Будешь один в лесу куковать, пока мы дело делаем. Я понятно объясняю?

Он тяжело засопел, обиженно зыркнул на меня. Но спорить дальше не решился. Коротко и сухо лязгнул затвор его винтовки, и Игнат ловко подхватил ладонью выскочивший в темноту патрон, чтобы не посеять его в сыром мху. Конфликт ушел на дно, так толком и не прорвавшись наружу, но напряжение уже повисло между нами. Мой опыт подсказывал: это ещё не конец. Я всем нутром чувствовал, что за этим недоделанным Чапаевым сегодня придется следить в оба.

К рассвету, когда над низиной повис плотный, как вата, белесый туман, мы вышли к бывшей колхозной ферме. Немцы устроили тут сборный пункт скота.

Мы с Мартыном залегли в зарослях орешника у самой лесной дороги, куда должна была втянуться процессия. Мартын нервно сжимал свой самодельный арбалет. Болтов к нему было сделано в обрез, но мы специально притащили его с собой, чтобы, если что, снять полицаев тихо, без выстрелов. Правда, была одна проблема: Мартын к нему едва ли еще приноровился. Он хоть и хвастался, что бьет метко, но как оно обернется в настоящей боевой обстановке — не знал никто.

Игната с Лизой я посадил чуть позади, в ложбинке. Вернее, это уже сама Лиза грамотно оборудовала там позицию. А Игната я прикрепил к ней вынужденно. Винтовку он держал от силы неделю, стрелком был аховым, и я всерьез опасался, что если оставить его без присмотра, он со страху обязательно начудит делов. Под пристальным вниманием Лизы я за него был хоть немного спокойнее.

Я сорвал травинку и подкинул. Ветер слабо тянул от фермы к нам, в лес. Это было поистине удачей. Ветер работал на нас. Во-первых, он отнесет вглубь чащи любой наш случайный вздох или хруст ветки, а до нас, наоборот, донесет каждый их шаг. Во-вторых — это лошадь. Животное чуткое. Одно дело, когда рядом идут знакомые конвойные, и совсем другое — когда животина чует притаившихся чужаков в метре от тропы. Дуй ветер наоборот от нас, она бы захрапела, стриганула ушами или уперлась в оглобли, выдав нас с головой.

А при таком раскладе они спокойно зайдут прямо в нашу ловушку.

Ждать пришлось часа полтора. Солнце уже поднялось выше, согревая воздух, и утренняя промозглая сырость, еще недавно пробиравшая до костей, постепенно отступила, оставив после себя лишь капли росы на траве. Наконец со стороны двора послышалось, как протяжно заскрипели тяжелые ворота. В редеющую полосу тумана вывалилось стадо: полсотни коров, овцы и козы.

Впереди, обреченно шаркая стоптанными сапогами, брел сгорбленный, сухонький дед. Его морщинистое лицо казалось потемневшим от горя, а скрюченные сухие пальцы едва удерживали хворостину, которой он вяло погонял коров. Он шел, тяжело опустив плечи, словно нес на себе неподъемный груз. А рядом, путаясь под ногами у буренок, семенил косматый веснушчатый пацаненок лет десяти — должно быть, его внук. Пацаненок одет в не по размеру большую, выцветшую рубаху, он то и дело испуганно озирался на конвойных, затравленно вжимая голову в худенькие плечи. Понятно. Немцы не дураки, малого явно держат как заложника, чтобы дед с отчаяния скот в глубь леса не увел.

Позади стада показалась и сама охрана. Трое «бобиков» с белыми повязками. Один остался у ворот задвигать тяжелый засов, а двое лениво двинулись следом за стадом в сторону нашей просеки. Чувствовали он себя здесь явно полными хозяевами положения. Один топал пешком, небрежно повесив винтовку на плечо стволом вниз, второй, вальяжно развалившись, ехал на телеге. Лошадь в упряжке шла ровно. Я сразу оценил: лошадь добротная, широкогрудая. То, что нужно.

Я чуть оглянулся. Игнат уже бесшумно вытянул из ножен финку. Ты смотри, надо же, даже лезвие он заранее натер землей, чтобы не бликовало.

— Ты чего удумал? — шикнул я на него. — Команды не было.

— Так двоих же берем в ножи, когда с нами поравняются, — едва слышно, с лихорадочным юношеским азартом выдохнул он в ответ, оправдывая свою спешку, а потом хмуро покосился на пастухов. — Стёп, а с местными как? Деда-то, по ходу, убирать надо. Свидетель же… Хай поднимет или к немцам побежит. А малого… — Игнат запнулся, желваки на его скулах нервно дрогнули. Видно было, что трогать пацаненка он не хочет, но страх провалить задание давил. — Малого свяжем, что ли? Или прикладом оглушим, чтоб не вякал?

Я намертво перехватил его запястье, с силой прижимая лезвие к земле.

— Обоих не трогать, — холодно велел я.

Игнат напрягся, на мальчишеских скулах заиграли желваки. Он снова упрямо зыркнул на меня исподлобья.

— Стёп, это ж свидетели, — буркнул он.

— Я сказал — местных не трогать, — отрезал я. — Старика силой пригнали сюда, внуком шантажируют. Как только бобиков положим, им деваться некуда будет. Вернутся на ферму без скота — их гестапо прикончит. Они сами с нами к партизанам уйдут. Мы сюда не своих резать пришли. Понял?

Пацан несколько секунд буравил меня тяжелым, обиженным взглядом, в котором мешались страх и уязвленная мальчишеская гордость. Наконец, шумно выдохнув сквозь зубы, он неохотно вогнал финку обратно в ножны и коротко кивнул.

Мартын лишь понимающе хмыкнул. Рядом с необстрелянным Игнатом он явно наслаждался статусом бывалого бойца. Свою порцию юношеской спеси он уже растерял в наших прошлых стычках за старшинство. Так что теперь держался подчеркнуто дисциплинированно: при новичке в мои решения не лез и авторитет командира не подрывал. Сейчас он лежал, сосредоточенно проверяя натяжение тетивы своего арбалета. Наконечник стрелы он тоже густо вымазал грязью.

— Пешего болтом ссажу, — одними губами шепнул Мартын, не отрывая прищуренного взгляда от дороги.

Взгляд у парня был цепкий, и все же я почувствовал в нем едва уловимую тень сомнения. Дистанция хоть и верная, но в лесу для арбалета не самая удобная. Кругом ветки: чиркнет оперение, и уйдет стрела в молоко.

— Уверен? — так же тихо спросил я, буравя его взглядом. — Промахнешься или подранка сделаешь — хай поднимется на всю округу.

Мартын на мгновение замялся, кадык на его худой шее нервно дернулся.

— Постараюсь… Очень сильно постараюсь, Стёп.

— Добро. Игнат, ты слушай приказ, — я снова повернулся к пацану. — Лежишь на прикрытии с винтовкой. Горячий ты сейчас слишком, боюсь, дров наломаешь, если тебя к ним подпустить. Держишь на мушке пешего. Но стреляешь только в крайнем случае, если Мартын оплошает и полицай успеет вскинуть ствол. Без моей команды — не палить. Понял?

Игнат сердито засопел. Разумеется, его опять отодвигали от самого жаркого дела, — но спорить не посмел. Только осторожно придвинул к себе карабин, плотнее вжимая приклад в плечо.

Я чуть скосил глаза, выискивая в зеленке мою снайпершу. Лиза замаскировалась так искусно, что если не знать, где ее лежка, в жизнь не заметишь.

— Лиза, на тебе возница, — бросил я в сторону кустов. — Страхуешь меня. Если он дернется или я не успею его свалить чисто — бьешь наверняка. За местными тоже смотри, чтобы под пули с перепугу не сунулись. Но помните все: стрельба — это только если всё пойдет не по плану. Оружие у нас на крайний случай, их тут мало, должны сработать втихую.

Листва едва заметно дрогнула, и до меня донесся тихий, сосредоточенный шепот девушки:

— Поняла, Стёп. Готовьтесь, вон они… Уже из-за поворота вышли. Метров сорок осталось. Меньше минуты, и поравняются с нами.

— Добро, — я закинул свой автомат за спину, чтобы не брякнул в неподходящий момент, и бесшумно достал нож, перехватив его обратным хватом. — Ждем, когда телега въедет на тропу и поравняется прямо с моими кустами. Работаем чисто. А как только бобики лягут, сразу перехватываем лошадь, отбиваем от стада трех коров помоложе и гоним живьем глубоко в чащу.

Лиза вдруг, чуть подалась вперед, едва заметно качнув веткой кустарника.

— Стёпа… Давай еще козу возьмем? Вон ту, белую.

Я проследил за ее взглядом. И правда, среди коров у покосившегося забора почему-то затесалась крупная белая коза, отбившаяся от своего козьего стада. Шагала она тяжело, вымя висело тугое, налитое — сразу видно, что дойная, молока даст вдоволь.

— К телеге привяжем, — горячо зашептала Лиза. — У нас же в лагере раненых много, да и малышни с подростками хватает… На пустом бульоне они не вытянут. Молоко позарез нужно.

— Какая коза? — злобно зашипел на нее Игнат, не отрывая взгляда от дороги. Ему явно нужно было выплеснуть на кого-то свое раздражение. — Эта тварь блеять начнет на весь лес, нас по звуку любая овчарка выследит!

Лиза обожгла его таким холодным взглядом, что, казалось, еще слово — и она просто съездит ему прикладом по челюсти. Смерив Игната презрительным взглядом, мол, тебя спросить забыли, она снова уставилась на меня, продолжая объяснять:

— Я ей крепко морду тряпицей перевяжу, — жестко процедила она. — Сама за ней следить буду, на себе потащу, если упрется.

Затем она снова зыркнула на Игната и добавила:

— Не переживай. Тебя уж точно не напрягу.

Сказав это, она снова вернулась взглядом ко мне, и вся ее жесткость разом испарилась. Теперь в глазах читалась лишь надежда и та скрытая теплота, которая предназначалась только мне.

Я быстро глянул на дорогу. С одной стороны, Игнат по тактике был абсолютно прав: лишняя шумная упрямая скотина — это огромный риск. Но с другой стороны, Лиза была права по-человечески: свежее молоко — это спасенные жизни.

— Берем козу, — я едва заметно кивнул и, смягчив голос, добавил: — Но послушай, Лиз… Если эта рогатая бестия издаст хоть звук, пока мы отходим, мне придется пустить ее в расход. Сама понимаешь, рисковать группой я не имею права. Договорились?

Лиза чуть усмехнулась и твердо кивнула, принимая условие.

В этот миг голова стада уже поравнялась с нашими кустами. Резко пахнуло прелой шерстью, навозом и парным молоком. Дед-пастух прошел мимо нас буквально в полутора метрах, хмуро глядя себе под ноги. Мальчишка-подпасок испуганно семенил следом. За ними, грузно хлюпая по грязи, потянулись коровьи бока, среди которых мелькнула и та самая белая коза.

Скрип несмазанных колес телеги неумолимо приближался. Полицаи, ничего не подозревая, втягивались в узкий лесной коридор, прямо в нашу засаду. Пеший расслабленно достал кисет, собираясь на ходу свернуть самокрутку. До них оставалось пять метров… три… два.

Я коротко переглянулся с Мартыном. Тот уже удобно упер приклад арбалета в плечо, взяв на мушку пешего полицая. Я же плотнее перехватил рукоять ножа, готовясь в один прыжок рвануть к телеге и втихую снять возницу. Я коротко кивнул, отдавая бойцам приказ приготовиться. Пора.

Между Рогачевым и Жлобиным

31 мая 1942 год

Я стремительно рванул из кустов. В два длинных, бесшумных шага преодолел расстояние до телеги и запрыгнул на нее сбоку, прямо на ходу. Левой рукой я грубо зажал вознице рот, рывком запрокидывая его голову назад, а правой вогнал лезвие ножа точно под челюсть. Тело полицая конвульсивно дернулось в моих руках и обмякло. Я аккуратно, чтобы не брякнула бляха ремня или оружие, опустил его на деревянные доски.

Почти одновременно с моим прыжком едва слышно щелкнула тетива арбалета.

Мартын целился метко. Траектория была выверена, и я уже видел, что он попадет наверняка. Но в момент выстрела пеший полицай поскользнулся на свежей коровьей лепешке. Он едва не рухнул, неуклюже взмахнув руками, и вместо того, чтобы вонзиться врагу промеж глаз, короткий арбалетный болт глубоко вошел ему в плечо.

Полицай охнул и дико выкатил глаза, судорожно сдернув с плеча винтовку здоровой рукой. Он уже было набрал в грудь воздуха, чтобы заорать. Но из зарослей молниеносно вылетел Мартын. Не тратя ни доли секунды, он прыгнул вперед, сбивая раненого с ног. Они шумно рухнули в грязь. Мартын навалился на врага всем весом, коленом намертво прижал ствол его винтовки к земле и с размаху вогнал свой нож ему под ребра. Короткая, глухая возня, сдавленный хрип — и всё резко стихло.

Такой прыти я от Мартына, признаться, не ожидал. Глядя на эту быструю и жестокую расправу, я невольно загордился: растет парень, матереет на глазах. Настоящий, хладнокровный боец получается.

Но получилось не все так гладко, как хотелось бы. Запах свежей крови сделал свое дело. Лошадь почуяла испуганно всхрапнула, резко мотнула головой, брякнув удилами, и попятилась. Еще секунда — и животное забьется в панике, поднимет ржание на всю округу. Тогда конец операции, немцы совсем рядом.

А время стремительно уходило. От ворот по дороге уже слышался тяжелый скрип сапог третьего, отставшего полицая.

Я бросился к вожжам, но Игнат оказался быстрее. Он выскочил из кустов, уверенно перехватил ремни у самой лошадиной морды и грубо рванул вниз, не давая ей вскинуть голову и заржать.

— Тпру-у, холера… — глухо, в самые конские ноздри зашипел он. — Стоять, кому сказано.

Хватка у него была решительная и привычная. Лошадь дернулась, тяжело задышала, но повиновалась. Игнат с силой уперся сапогами в колею и потянул животное за собой в заросли.

Лиза кинулась ему помогать. Навалилась всем весом, вцепилась руками в грязные спицы колеса, с натугой выталкивая тяжелую телегу с дороги. Дерево натужно заскрипело.

Я оглянулся на Мартына. Парня ощутимо колотило отходняком после ножевой схватки. Он тяжело дышал, глядя на лежащий у ног труп. Но времени на сопли не было. Мартын и сам это понял: судорожно вытер лицо рукавом, вцепился двумя руками в воротник убитого им полицая и волоком потащил в кусты. Под тяжелым телом зашуршала трава.

Дорога опустела за считанные секунды, но расслабляться было рано. На подходе был третий, отставший полицай.

Из-за поворота послышались шаги. Еще мгновение — и они ускорились. Полицай, шедший в отдалении, явно что-то заподозрил, уловив возню. Я метнулся в сторону, вжался спиной в шершавый ствол сосны у самой обочины.

Шаги внезапно затихли. Полицай застыл, затаился где-то совсем рядом. Должно быть, вышел на прямую часть дороги и понял, что маячившая впереди телега бесследно исчезла. И теперь он лихорадочно соображал, куда она могла деться. Умный, сука. Инстинкт самосохранения сработал четко.

В повисшей тишине я слышал только, как впереди мычат коровы да блеют овцы — стадо уходило все дальше по дороге. Шум копыт стихал. И в этой гнетущей пустоте вдруг отчетливо лязгнул металл. Я сразу узнал этот сухой щелчок: полицай снял винтовку с предохранителя.

Он медленно вынырнул из-за поворота, оказавшись в поле моего зрения. Крался осторожно, перекатываясь с носка на пятку, напряженно вглядываясь в спины уходящей скотины. Винтовка уже вскинута к плечу, локоть поджат, палец нервно подрагивает на спусковом крючке. Потное лицо перекошено от напряжения, а глаза лихорадочно шарят по придорожным кустам, пытаясь пробить взглядом густую листву. Он был на взводе, готовый палить на любой шорох. Страшно ему, до одури страшно. И это играло мне на руку.

С другой стороны с таким перепуганным бобиком права на ошибку у меня не было. Дрогнет палец, пальнет сдуру — и всё, пиши пропало. Звук выстрела хлестнет по лесу, поднимет на уши округу, и всей операции придет конец. Нужно было заставить его отвернуться, увести ствол в сторону. Выиграть хотя бы секунду. Одной секунды мне как раз хватит.

Я скосил глаза. Почувствовал под подошвой сапога твердую сосновую шишку. Не отрывая взгляда от полицая, плавно опустился и подобрал ее. Застыл и даже дышать перестал. Дождался, когда он сделает еще один осторожный шаг и поравняется с моей сосной. Резкий выдох, короткий взмах кисти — шишка улетела далеко через дорогу, прямо в чащу.

Шурх!

Полицай перепуганно дернулся. Резко крутанулся на звук, уводя за собой ствол винтовки и открывая мне беззащитный бок. Этого мгновения мне хватило. Я вылетел из-за дерева. Сократил дистанцию в два бесшумных прыжка. Стремительно оказался рядом, вплотную с ним. Намного быстрее, чем его мозг успел зафиксировать боковым зрением смазанную тень и осознать свою фатальную ошибку.

Дальше тело работало на автоматизме. Левой рукой я стремительно шарахнул по затвору винтовки, намертво блокируя механизм и впечатывая оружие в грудь врага — теперь выстрелить он физически не сможет, даже если со страху прожмет спуск. А правой, вложив в движение весь вес, нанес короткий, жесткий удар ребром ладони точно в кадык.

Раздался хруст ломающихся хрящей. Полицай разжал пальцы, выронив винтовку, и обеими руками судорожно вцепился в раздробленное горло. Послышался лишь жалкий, булькающий сиплый клекот. Я перехватил оседающее тело, не давая ему грохнуться на дорогу со всем железом. Плавно опустил его на траву и, чтобы не издал напоследок лишнего звука, резким скручивающим движением доломал ему шею.

Я замер над ним, чувствуя, как стук сердца отдает в висках. Тяжело дыша, какое-то время вслушивался в лес. Тишина и только там, впереди, за частоколом деревьев, все так же лениво мычали ушедшие по дороге коровы да блеяли овцы.

Я быстро обыскал убитого, забрал винтовку и, не оборачиваясь, коротко махнул рукой своим: мол, чисто. Путь к стаду теперь был свободен.

Мои тут же бесшумно вынырнули из кустов на проселочную дорогу. Игнат остался в подлеске, сторожить спрятанную телегу с лошадью. Мартын тенью скользнул следом за мной, а Лиза сразу метнулась к обочине — приметила отбившуюся козу.

Стадо не успело уйти далеко. Несколько коров лениво щипали весеннюю траву на краю дороги, медленно продвигаясь вперед. Мы с Мартыном, не теряя ни секунды, двинулись к ним. Я перехватил ближайшую пеструю буренку за обрывок веревки на рогах, Мартын ловко зашел сбоку, отсекая еще парочку от основной массы.

И тут из-за поворота показался дед-пастух — видимо, вернулся подогнать отстающих буренок. И наткнулся на нас. Взгляд старика рефлекторно метнулся за наши спины, туда, где должен был маячить конвойный полицай. И, не увидев серой формы, дед как-то разом весь осунулся.

Он сразу всё понял. И, должно быть, решил, что партизаны пришли пустить его в расход как предателя, работающего на немцев. Растерянно и перепуганно он застыл. Длинная лозина выпала из ослабевших рук и стукнулась о землю. Старик начал медленно, обреченно поднимать дрожащие руки вверх.

— Деда! А что ты там говорил?.. — раздался звонкий мальчишеский оклик.

Из-за деревьев прямо к дороге выскочил конопатый пацан и тут же осекся. Увидел испуганного деда с поднятыми руками, он перепуганно перевел взгляд с него на нас, на оружие, и так и застыл.

А в следующую секунду пацан сделал то, чего я никак не ожидал. Он решительно шагнул вперед, нахохлившись, и заслонил собой деда. Перехватил свою палку двумя руками, прямо как винтовку в штыковую. Ишь ты, молодец какой. Отчаянный.

Но мы пришли сюда не стариков расстреливать.

— Спокойно, малец, свои, — негромко сказал я, опуская трофейную винтотвку стволом вниз, чтобы показать, что не собираюсь стрелять.

Мартын тем временем взял периметр под контроль, внимательно оглядывая края дороги. Я подошел вплотную к старику.

— Здорово, отец. Опускай руки. Нам три коровы нужны. Больше не возьмем, только чтобы раненых в лагере на ноги поднять.

Дед побледнел так, что его лицо стало сливаться с седой щетиной. Губы мелко затряслись. Он медленно стянул с головы засаленную кепку и нервно скомкал ее в мозолистых руках.

— Хлопцы… — голос его сорвался на сиплый, умоляющий шепот. — Не губите ж… Немцы ж у камендатуры каждый хвост пад запись ведуць. Як не досчитаются трох каровак — нас з Пецькам завтра ж зрання до сценки каровника и паставяць. Обоих!

Мальчишка шмыгнул носом, но свою хворостину так и не опустил. Только исподлобья зыркал на Мартына с его арбалетом.

Я прекрасно понимал старика. Немецкая машина работала без сбоев: за пропавшую скотину — расстрел на месте. Но и уйти с пустыми руками я не имел права. Там, в сырых землянках, мои люди тоже смотрели в глаза смерти, медленно угасая от ран. Им нужно было мясо, нужен был наваристый бульон. Иначе их убьет не враг, а обычный голод. И вот это было бы совсем паскудно. Горько и до противного обидно — выжить под пулями, уйти от облавы, чтобы потом тихо и нелепо загнуться в лесу от истощения. Нет, такого я допустить не мог.

— Никто вас к стенке не поставит, отец, — твердо сказал я. — Мы полицайскую телегу в подлеске припрятали, лошадь цела. Грузитесь оба. Поедете с нами в отряд. Лекарства есть, пайку выделим, в безопасности пересидите.

Я был уверен, что он вцепится в эту возможность обеими руками — спасти и себя, и пацана. Но старик вдруг горько, надломлено усмехнулся и тяжело замотал головой.

— Пеця, — тихо сказал он внуку. — Пайдзи-ка, сынок, Зорьку завярны, а то ж у болтину палезела…

Мальчишка недоверчиво, исподлобья смерил меня взглядом, крепче стиснул свою хворостину, но ослушаться деда не посмел. Медленно попятился и только отбежав на десяток шагов, повернулся к нам спиной.

И как только пацан скрылся за коровами, старик словно сломался. Из него будто разом выпустили весь воздух. Ноги его не удержали, и он с глухим, болезненным стоном осел прямо на землю у обочины, выронив скомканную кепку в грязь.

— Куды ж я паеду, камандзир? — сипло выдохнул он, глядя куда-то сквозь меня пустыми, уставшими глазами. — Куды ж я паеду…

Трясущимися руками дед потянул вверх штанину изношенных порток. Затем принялся разматывать грязные, пропитанные чем-то темным онучи. В нос тут же ударил тяжелый, сладковато-тошнотворный запах разлагающейся плоти. Запах, который ни с чем не спутает ни один человек, побывавший в госпитале.

Ткань отпала, и я стиснул зубы. От щиколотки и почти до колена нога старика представляла собой черно-багровую, опухшую колоду. Кожа лопнула в нескольких местах, сочась сукровицей и гноем. Антонов огонь. Гангрена, пустившая глубокие корни.

— Неделю ужо гнию, — спокойно, где-то даже безучастно сказал дед, глядя на свою мертвую ногу. — Сам не знаю, як сягодня да пастбища дайшов. Тольки ради малого трымался. Думав, працягну яшчэ трохи, кабы аднаго яго у этом проклятом мире не бросать. Каму он нужен, сирата?

Старик поднял на меня слезящиеся, выцветшие глаза. Во взгляде — ни боли, ни страха, только обреченная, безмерная усталость. Он протянул дрожащую руку и вцепился в рукав моей гимнастерки.

Я обратил внимание, что когда он говорил, даже не морщился от боли. Он смотрел на свою ногу с каким-то странным, отстранённым спокойствием. Я перевёл взгляд на его руки. На внутренней стороне запястья я заметил следы — синеватые точки, чуть припухшие, похожие на уколы.

— Ты чем кололся? — спросил я тихо.

Дед устало и горько усмехнулся.

— Морфий. У аднаго параненага немца украу, кали яго у камендатуру везли. Ведау, што конец мне. Рана гние, але балиць не так сильна. Учора последний укольну. На сення яшчэ трохи хопиць. А потым… — он махнул рукой, — потым я ужо не почую…

Он смотрел на меня совершенно трезвыми глазами. Он знал, что умирает. Но морфий дал ему ещё несколько дней.

— Каров забирайте, командир. Усех забирайте, не жалка. Тольки унука майго з собой у лес забярыце. Спрячьце яго. А кали я буду знать, што он жывы остался, то мне и на тот свет са спокойнай душой можно. Не жылец я. Тольки обузай вам буду на цялезе, да лошадзь лишним весом замучаю.

От одного взгляда на этого обреченного старика к горлу невольно подкатил ком.

Из укрытия осторожно вышел Игнат. Поняв, что опасности нет, он решительно подошел ближе. Увидев гниющую ногу, болезненно скривился, с губ вырвалось едва слышное ругательство. Игнат сурово нахмурился и перевел взгляд на меня. Хотел было что-то сказать, но не решился.

Мы с Мартыном обменялись молчаливым, тяжелым взглядом. А Лиза, тревожно оглядываясь по сторонам, уже перехватила веревку и уводила козу.

Ситуация изменилась в корне. Теперь мы не просто забирали мясо. Мы забирали чужую жизнь, оставляя взамен смерть.

Игнат тяжело вздохнул, сплюнул в грязную лужу и шагнул еще ближе. Не выдержав, он все-таки решил вставить свое слово, и прозвучало оно жестко, даже жестоко:

— Прав старик, командир. Нечего тут сопли жевать, — хрипло рубанул Игнат. — Дед свое отходил, с такой ногой до заката бы дотянуть. А малого спасать надо. Грузим пацана на телегу, вяжем трех коров и ходу отсюда, пока из деревни смену не прислали.

Я смотрел на Игната, потом перевел тяжелый взгляд на деда. Тот сидел, привалившись к тележному колесу, и медленно, с каким-то жутким облегчением кивал, заматывая обратно свои провонявшие гноем тряпки.

Игнат рассуждал по-партизански, и был абсолютно прав. Но его план решал задачу лишь наполовину. Уведем трех коров — а остальные? Разбредутся по округе, пощиплют траву у обочин, и немцы рано или поздно сгонят их обратно. В котлы гарнизона пойдет свежее мясо, давая сытым карателям новые силы сутками гонять нас по болотам.

— Нет, — я медленно покачал головой. — Хрен им, а не мясо. Мы не оставим фрицам ни рога, ни копыта.

Я повернулся к своим. Лица напряженные, ждут команды.

— Игнат, Лиза! Отбейте от стада трех коров покрепче, да ту козу белую прихватите. Вяжите их к телеге, покороче, чтоб в лесу не дурили. Мартын, сажай пацана в телегу.

В этот момент из-за кустов тенью метнулся Петька. Он, видать, всё слышал. Замер на секунду, увидев размотанную, черную дедову ногу, посмотрел на Игната, который уже деловито и жестко крутил узлы на рогах мычащей скотины. Хворостина выпала из детских рук. Малец кинулся к старику, с размаху уткнувшись лицом в его ватник. Его худые плечи судорожно заходили ходуном от беззвучных рыданий.

Дед положил на его вихры свою узловатую, трясущуюся ладонь.

— Ну-ну, хватит, Пецька… Не рави. Ты цяпер мужык. Слухайся камандира, дзелай што велят, глядзиш — и да пабеды дажывеш. А я тут пасяджу. Устал я, Пецька. Очень сильно устал.

Я отвернулся, чувствуя, как сводит скулы. Шагнул к убитому полицаю, которого мы пристрелили у обочины в первой стычке. Брезгливо откинув окровавленную полу шинели, пошарил по карманам. Вытащил его кисет с табаком и зажигалку.

Вернулся к старику. Без единого слова скрутил толстую самокрутку, щедро насыпав табака. Вложил гильзу между дрожащих, почерневших пальцев деда, чиркнул трофейной зажигалкой и поднес огонек.

— Спасибо тебе, отец, — сказал я глухо, глядя ему прямо в глаза. — За внука не бойся. Сбережем.

— Камандир… — старик слабо перехватил мой рукав. — Пакинь мне што-небудь… Гранату якую. Хоть и грех гета великий — самому на сябе руки накласть, ды тольки полицаям на расправу живым дацца — грех яшче больший. А так, глядишь, як прийдуть па мяне, я и их, гадов, з сабой на тот свет потяну. Кабы не дарма погибать.

Я молча кивнул. Достал из подсумка гранату и вложил тяжелое ребристое железо в его ладонь.

Дед втянул глубоко и жадно дым. Прикрыл глаза и едва заметно кивнул. На его сером, морщинистом лице вдруг проступила странная, пугающая умиротворенность. Лицо человека, который сбросил свой последний груз на этой проклятой земле.

— Петька! — резко окликнул я. Мартын как раз подхватил пацана под мышки и забросил на телегу. — Куда скот лучше погнать, чтоб немцы вовек обратно их не собрали?

Мальчишка размазал слезы грязным кулаком, шмыгнул носом и вытянул руку в сторону темнеющего хвойного массива:

— Туда можно… Там овраг глубокий, а за ним болото. Если коровок туда шугануть, они в грязи по самое пузо застрянут. Никто потом не вытащит.

Я кивнул. Жалость кончилась. Конвой был мертв, свою провизию мы забрали. Операция была выполнена, вот только очень уж не хотелось оставлять остальное стадо врагу. Я взглянул на старика:

— Отец, сможем их разогнать без стрельбы? Чтоб хрен им досталось, а не мясо наше.

— Зраблю, камандир, — хрипло отозвался дед. — Я их сам зараз так разганю, што і з сабакамі не знойдуць. Усю жизнь коров пас…

Дед набрал в грудь побольше воздуха и вдруг издал такой жуткий, пронзительный и дикий пастуший свист пополам с гортанным криком, что у меня самого холодок пополз по коже. Игнат, поняв задумку с полуслова, подхватил с земли хворостину и молча бросился на животных с фланга, с силой охаживая их по бокам.

Этого хватило. Обезумев от пугающего крика и ударов, стадо ломанулось в чащу. С треском ломались ветки, летели комья грязи из-под тяжелых копыт. Рогатые туши одна за другой исчезали в густом кустарнике, несясь прямо к оврагу. Через пару минут только удаляющийся треск да приглушенное мычание напоминали о том, что здесь было несколько десятков голов скота.

— Все! Уходим! — скомандовал я, запрыгивая на телегу.

Игнат хлестнул лошадь вожжами. Телега, натужно скрипя на лесных корнях и ухабах, тяжело рванула с места, углубляясь в чащу. За ней на привязи волочились упирающиеся коровы и белая коза, которой Лиза предусмотрительно туго перевязала морду.

Я напоследок оглянулся. Дед так и остался сидеть под раскидистой сосной у обочины. Он курил, выпуская в стылый воздух сизые кольца дыма, а свободной рукой намертво сжимал ребристый металл «лимонки». Я знал: когда немцы выйдут на пустую дорогу, их будет ждать последний, смертельный сюрприз.

Между Рогачевым и Жлобиным

31 мая 1942 год

Лес сомкнулся за нашими спинами колючими еловыми лапами. Мы двигались мучительно медленно. Лошадь попалась нервная: то и дело всхрапывала, дергала оглобли, отчего телега предательски скрипела. Тащить за собой эту подводу и трех перепуганных, упирающихся коров — то еще удовольствие.

Утренний лес полнился птичьими трелями. Природа вокруг была так прекрасна, что впору бы просто остановиться и любоваться, но задачи у нас стояли совсем иные. Одна мысль сверлила мозг: уйти бы поглубже в дебри, пока немцы не опомнились и не поняли, куда испарилось их мясо. Вся надежда сейчас была на деда. На то, что старик успеет пустить в ход гранату и заберет с собой как можно больше фрицев, разменяв собственную жизнь на спасительное для нас время.

К полудню, когда ноги уже начали гудеть от бесконечных буреломов, мы вышли к глухому, заросшему папоротником урочищу. Место было скрытное, со всех сторон прикрытое густым подлеском и вывороченными корнями упавших елей — то, что надо.

И в этот момент о себе заявила коза. Привязанная к телеге, она семенила за нами всю дорогу, а теперь встала как вкопанная и растопырила ноги. С завязанной мордой она глухо и сдавленно попыталась заблеять, но ничего не получалось, и от этого коза занервничала еще больше.

Лиза остановилась, поправила на плече ремень трехлинейки и кивнула на животное: — Стёп, глянь. Ее же разорвет сейчас. Вымя как барабан, не доили ее почему-то со вчерашнего дня. Вон как шумит, извелась вся. Надо что-то делать.

Я оглядел измотанных парней и уставшую лошадь — шли мы через бурелом хоть и медленно, но вымотались все знатно.

— Привал, — скомандовал я. — Дальше трех коров живьем не потащим. Забьем и разделаем их прямо здесь.

Парни и так всё понимали. Мартын молча скинул с плеча арбалет, аккуратно пристроил его на телегу и достал из вещмешка тяжелый тесак. Но резать скотину прямо сейчас не стали — желудки сводило от голода. Валить и свежевать коров натощак — та еще затея, тут силы нужны. Поэтому мы решили, что сперва нужно подоить козу, чтобы выпить хоть немного молока.

Пока Мартын отводил обреченных буренок чуть в сторону, Лиза решительно закатала рукава гимнастерки. Вытащила из телеги немецкую каску, приспособленную под хозяйственные нужды, и подошла к козе. — Попробую подоить, — сказала она, но тут же тяжело вздохнула, примеряясь к брыкающемуся животному.

Я лишь краем губ улыбнулся, обменявшись взглядом с Мартыном. Наблюдать за тем, как городская девчонка, чьи пальцы привыкли с ювелирной точностью выбирать свободный ход тугого спуска снайперской винтовки, пытается совладать с упрямой деревенской козой, было по-своему забавно.

Она присела на корточки, пристроила перевернутую каску между колен и решительно, как к затвору, потянулась к вымени. Сжала, дернула. Коза возмущенно мотнула перевязанной мордой. Лиза нахмурилась, перехватила жестче и дернула еще раз.

Животное глухо заблеяло сквозь путы, истерично крутнулось на месте и метким ударом копыта выбило каску из рук девушки. Посудина со звоном отлетела в папоротники.

— Ах ты ж зараза! — сквозь зубы процедила Лиза. Ее темные глаза недобро блеснули, казалось, она сейчас плюнет на все и попросту пристрелит строптивое животное.

— Ну кто ж так доит, Лизавета? — раздался сзади насмешливый голос Игната.

Он стоял неподалеку, крутя в руках тесак, и откровенно скалился.

— Тут, Лизавета, руки из нужного места расти должны, — хмыкнул он, сплевывая в траву. — Это тебе не в кустах с винтовочкой отлеживаться, тут работать надо уметь. Отойди уж, белоручка городская, а то животину покалечишь со своей дурной силой.

Лиза медленно выпрямилась. Лицо ее окаменело, и она смерила парня таким тяжелым, ледяным взглядом, что улыбка у него тут же начала сползать с лица.

Я шагнул вперед, отрезая Игната от Лизы, и с ледяным спокойствием положил руку на плечо пацана.

— Ты, Игнат, язык-то попридержи, — мой голос звучал тихо, но твердо. — Перед тобой, вообще-то, старший по званию. Она коз, может, и не доила никогда, зато немцев бьет так, что тебе еще учиться и учиться. Так что давай с уважением. Понял меня?

Спесь с Игната слетела мгновенно. Он сглотнул, виновато покосился на Лизу, затем перевел взгляд на меня и поспешно кивнул.

— Понял, командир, — буркнул он, пряча глаза. — Я ж так, помочь хотел… — Иди корову вали, помощник, — отрезал я, отпуская его плечо.

Игнат, красный до корней волос, в досаде швырнул тесак на землю, развернулся и зло пнул кочку. Затем, спохватившись, что нож ему все-таки нужен, нагнулся, чтобы поднять брошенное в сердцах лезвие.

Он оказался к козе спиной. И это было его роковой ошибкой.

Коза, и без того взвинченная, увидела перед собой новую цель. В ее козлином мозгу сработал какой-то свой, дикий триггер. Животное прижало уши, сделало короткий, стремительный выпад и с глухим стуком с разбегу впечатало крепкие рога прямо в тощий зад нагнувшегося Игната.

— Мля-я-я! — истошно взвыл пацан.

Он нелепо взмахнул руками, выронил едва подобранный тесак и лицом вперед улетел в густые, усыпанные росой кусты можжевельника. Раздался громкий треск веток и возмущенное сопение.

Секундная тишина повисла над поляной.

А затем Лиза не выдержала. Ледяная броня треснула, и она звонко, искренне расхохоталась, прижимая ладонь к губам. Я хмыкнул, чувствуя, как напряжение последних суток отпускает грудь, и тоже засмеялся. От оврага раздался басовитый гогот Мартына.

И сквозь этот наш смех вдруг прорезался еще один звук. Сначала робкий, неуверенный смешок, а затем звонкий, искренний детский хохот. Петька стоял у телеги и смеялся до слез, размазывая по заплаканному личику грязные разводы.

Это была его первая улыбка. С тех самых пор, как мы ушли, мальчишка сидел грустный и нахохлившийся. Все кругом были для него чужими, непонятными. Он всё время молчал, но мы его не дергали — давали время оттаять. И вот, наконец, прорвало.

Из можжевельника, отплевываясь от иголок и потирая ушибленное место, вылез взъерошенный Игнат. Он исподлобья, с дикой обидой глянул на козу, потом на хохочущего Петьку, и вдруг сам виновато зашмыгал носом, растягивая губы в глупой улыбке. Злиться на животное было смешно.

— Тёть Лиз, разрешите? — Петька, все еще улыбаясь, подошел к рогатой террористке.

Он почесал ее между ушами, что-то ласково зашептал, а потом со знанием дела пояснил: — Это ж Заноза. Она завсегда такая вредная да бодучая. Чуть что не по ней — сразу рогами машет. С ней лаской надо.

Коза мгновенно обмякла. Мальчишка привычно присел, подобрал немецкую каску и ловко, со знанием дела, принялся ее доить. Тугая белая струя с шипением ударила в жестяное дно. Звонкий стук капель в этот момент казался нам самой приятной музыкой на свете.

Я подошел к Лизе и ободряюще коснулся ее плеча. Она накрыла мою ладонь своей — холодной, пахнущей порохом и лесом.

Уже через пару минут каска была полна до краев густым, пенным парным молоком. Мы пустили ее по кругу, передавая друг другу как самую большую драгоценность. Пили прямо через край, жадно, большими глотками, утирая белые усы и жмурясь от удовольствия. Вот она — настоящая награда! Сладкое, теплое молоко разливалось по пустому желудку, придавая сил и сразу поднимая настроение. Все радостно заулыбались, хоть на мгновение забыв о войне, лесе и постоянном голоде.

А уж после того, как последняя капля была выпита, мы взялись за тяжелое дело. Мы подогнали коров к самому краю оврага, где земля уже была выстлана еловым лапником. Мартын, хоть и рос в деревне, коров отродясь сам не забивал. Он с легкой неуверенностью переминался с ноги на ногу, косясь на Игната. Тот, жилистый и сноровистый, взялся обучать товарища, подсказывая на ходу.

— Ты не дрейфь, — вполголоса наставлял Игнат, передавая Мартыну топор. — Встань чуть сбоку. Бей обухом прямо меж рогов. Только не жалей, бей со всей дури, в один мах.

Мартын нерешительно перехватил тяжелую рукоять, коротко замахнулся, примеряясь. Потом резко выдохнул, напряг спину, размахнулся шире — и ударил.

Раздался глухой удар обухом, тяжелый хрип — и первое огромное животное грузно осело на землю. Мартын замер, тяжело дыша, сам опешив от того, как складно и точно у него всё вышло с первого раза.

— А говорил, не умеешь! — довольно хмыкнул Игнат. — Молоток, Мартын, чисто сработал! — одобрительно похвалил я.

Оставшиеся две коровы тут же шарахнулись, тревожно замычали, натягивая веревки. Они испуганно задергались, выкатывая белки глаз. На мгновение сердце невольно сжалось от жалости. Корова — это же кормилица, спасение от голода. Губить такую скотину всегда тяжко. Но куда деваться? В лесу сотни голодных ртов, которых нужно кормить, чтобы воевать дальше. Жестокая необходимость.

В ясном свете дня блеснули лезвия ножей. Воздух мгновенно наполнился густым, сладко-железистым запахом теплой крови и вспоротого нутра.

Лиза замерла. Я увидел, как побелели костяшки ее пальцев, добела вцепившихся в ремень винтовки. Лицо девушки вмиг потеряло краски. Она судорожно сглотнула и стала шумно, короткими рывками втягивать воздух через рот, стараясь не дышать носом, лишь бы не чувствовать приторного мясного духа. Она явно отчаянно боролась с подступившей к горлу тошнотой.

Игнат, по локоть измазанный в крови, тоже взглянул на нее, вытер пот со лба тыльной стороной руки, размазав по лицу кровь.

— Что, городская? — криво усмехнулся он, кивнув на распотрошенные туши. — Мутит с непривычки? Иди вон, подыши цветочками, пока в обморок не грохнулась. Тут работа грязная, деревенская.

Лиза вспыхнула, ее глаза потемнели от ярости. Она сделала шаг вперед, явно собираясь сказать что-то резкое или, чего доброго, самой полезть в эту кровавую кашу, просто чтобы доказать обратное.

Этого допустить было нельзя.

— Игнат, за ножом следи, а не языком мели, — бросил я негромко, но так, что пацан сразу заткнулся.

Я повернулся к Лизе. Мне нужно было увести ее отсюда, но сделать это так, чтобы не задеть ее профессиональную гордость.

— Лиза, — я сделал шаг к ней. — Оставь. Здесь чисто физическая работа, мы с парнями втроем быстрее управимся. Запах крови по низине уже тянет прилично. Если вдруг патруль немецкий поблизости окажется, а тем более с собаками — унюхают и срисуют нас в два счета. Нам без хорошего дозора сейчас никак нельзя. Поднимись на взлобок, к старым соснам. Мне нужны твои глаза и уши. Прикрой нас.

В ее взгляде на секунду мелькнула благодарность, которую она тут же спрятала за холодной маской.

— Поняла, — коротко кивнула она. Подхватила винтовку и бесшумной тенью растворилась в зарослях, занимая позицию.

Мы продолжили работу. Задача стояла адская: забить и разделать всех трех коров прямо здесь. Я прикинул расклад. Белый ждал свою долю, и ждал уже просоленной. В такую жару сырое мясо не доехало бы и до вечера. Но весь запас соли мы оставили в лагере, а значит, везти придется всё на себе. Дотащить три туши до наших, засолить и только потом делить. Другого выхода нет.

Но три коровьи туши на одну старую телегу не впихнешь. От такой тяжести лошадь просто рухнет на лесных буераках. Выход был один: брать только чистую мякоть.

Разделка шла тяжело, руки по локоть скользили в липкой крови, спина горела огнем от напряжения. Мы безжалостно срезали мясо, скидывая тяжелые кости, копыта и шкуры в глубокий овраг — потом закидаем ветками, и зверье само растащит.

Я как раз вываливал тяжелые внутренности, когда краем глаза заметил, как Игнат орудует ножом. Он пыхтел, вырезая огромную, темную коровью печень, но делал это зло, дергано, явно вымещая на туше какую-то свою обиду. Его лезвие скользнуло в миллиметре от тугого зеленоватого пузыря.

— Стой! — я перехватил его запястье, сжав так, что пацан охнул. — Ты куда режешь, дурак⁈

— Пусти! — огрызнулся Игнат, пытаясь вырвать руку. — Чего привязался?

— Глаза-то разуй, — я ткнул лезвием своего ножа в сторону печени. — Пузырь желчный видишь? Еще бы на волос взял, и распорол. Желчь бы пошла — и пиши пропало. Всю печень, да и мякоть вокруг выкинуть пришлось бы. Жрать такое невозможно. А в лагере раненые харчей ждут!

Игнат побледнел, уставившись на зеленоватый мешочек, который он едва не проткнул. Спесь с него мигом слетела.

— Я… не доглядел, Стёп, — пробормотал он, виновато опуская нож.

— Глядеть в оба надо, а не горячиться, — произнес я, отпуская его руку. — Давай аккуратно подрезай, у самого основания.

Мартын, стоявший рядом с топором, укоризненно покачал головой.

Когда горы чистого мяса были готовы, встал вопрос погрузки. Впереди был целый день пути до лагеря.

— Мартын, Игнат, рубите папоротник и крапиву, да побольше! — скомандовал я.

Мы густо выстелили дно телеги жгучей зеленью, плотно уложили куски мяса, а сверху снова накрыли толстым слоем лопухов, крапивы и еловых веток. Только так можно было создать «подушку», которая убережет добычу от мух и солнца. Телега тяжело осела, но должна была выдержать.

Руки и одежда слиплись от подсыхающей крови, кожу стянуло так, что чесалось все тело. Отмываться здесь было нечем, но я помнил, что по нашему маршруту, примерно в получасе хода, есть ручей. Там и приведем себя в порядок.

Я поднял взгляд к старым соснам. Там, среди темных веток, угадывался изящный силуэт Лизы. Я спиной чувствовал ее внимательный взгляд всё то время, пока мы возились в этой крови. И сейчас, когда наши взгляды на мгновение встретились сквозь листву. В этом безмолвном зрительном контакте промелькнуло что-то теплое, сокровенное, понятное только нам двоим — та невидимая нить, которая с каждым днем связывала нас всё крепче. Я коротко махнул ей рукой, подавая знак спускаться.

— Заканчиваем, — я окинул взглядом нашу процессию. — Собираемся и выдвигаемся.

Я обернулся к мальчишке, который тихо стоял в сторонке.

— Петька, держи веревку. Теперь ты Занозу ведешь. Справишься? — спросил я.

Малец серьезно кивнул, крепко ухватившись за повод. Коза, словно почувствовав в нем родственную душу, не стала брыкаться и послушно ткнулась мордой ему в плечо.

Но этот час пути до ручья вымотал нас едва ли не больше, чем сама бойня на ферме. Лошаденка, тянувшая телегу, тяжело всхрапывала и косила налитым кровью глазом. Груз был нешуточный. Гора мяса давила на оси, узкие колеса то и дело вязли во влажной лесной подстилке, переваливались через толстые корни сосен.

В какой-то момент правое колесо с чавканьем ухнуло в глубокую, скрытую папоротником рытвину. Лошадь рванула раз, другой, заскользила копытами по сырой земле и жалобно заржала, отказываясь тянуть дальше. Телега встала намертво.

— Приехали, — выдохнул Игнат, утирая пот рукавом. — Так и знал, что не дотащим мы столько! Надо было часть туш там скинуть. Загоним лошадь, и сами тут ляжем.

— Отставить панику, — жестко оборвал я, подходя к застрявшему колесу. — Дотащим. Ни грамма не бросим. Давай, упирайся плечом. Мартын, бери под уздцы, как скомандую — тяни!

Мы с Игнатом навалились на липкий от крови борт. Спину тут же обожгло тяжелым напряжением, сапоги заскользили по влажному мху. Телега нехотя подалась, чавкнула густой грязью, и колесо с хрустом выскочило на твердое.

— Тяжко идет, — мрачно констатировал Мартын, проверяя ось. — Думали, полицаев прирезали — и дело с концом, а тут лес все жилы вытянет. Не всё так просто оказалось.

— Справимся, — процедил я, растирая ноющее плечо. — Главное, не останавливаться.

Мы снова с Игнатом навалились на борт. Поднапрягли что было мочи…

— Давай! — выдохнул я.

Мартын потянул за уздцы, лошадь напряглась и рванула вперед. Телега нехотя подалась, громко чавкнула густой грязью, и колесо, наконец, с хрустом выскочило на твердое.

Солнце пекло нещадно, над телегой с мясом гудел рой мух, а от сладковатого запаха крови, въевшегося в одежду и руки, мутило. Увидев блеснувшую в низине воду, все не сговариваясь ускорили шаг.

Вода оказалась ледяной, сводящей мышцы. Мы жадно умывались, отмывали руки, оттирали ножи. Красные разводы тут же подхватывало и уносило быстрое течение.

Петька сидел на корточках чуть в стороне, ниже по течению. Он уже успел развязать Занозе стянутую веревкой морду, и теперь коза жадно пила воду. Я подошел, присел рядом, зачерпнул горстью воду и плеснул на шею. Надо было как-то разговорить мальчишку, вытащить его из оцепенения, чтобы он поскорее обвыкся среди нас и перестал чувствовать себя чужим.

— Как ты, боец? Ноги не стер? — негромко спросил я.

— Нормально, — так же тихо ответил он, не поднимая глаз от воды.

— Петь, — мягко позвал я. — А как вы с дедом на той ферме оказались?

Мальчишка замер. Рука, гладившая козу по загривку, остановилась.

— Мы из Городца, что под Рогачевом… — тихо начал он, глядя, как вода огибает камни. — Тятька на фронт ушел в первые дни. А мамку… мамку полицаи убили по осени. За то, что хлеб и теплые вещи прятала.

Он шмыгнул носом и продолжил:

— Деда Матвей меня ночью в лес увел. Мы долго по чащобам прятались, а потом под облаву попали. Нас на ферму эту и погнали. Дед сперва хотел вид сделать, что мы чужие. Да только полицай один нас признал. Тятька-то мой до войны председателем был, его все в округе знали.

— И что немцы? — нахмурился я.

— А они сразу смекнули, как деда запугать, — голос мальчика дрогнул, но он упрямо сжал кулаки. — Меня к стенке приставили, автоматы навели. Сказали через переводчика: будешь, старый, на нас работать, скот резать… Меня не будут трогать. Сбежишь или откажешься — пристрелим. Вот деда и гнул спину день и ночь. Всё терпел, чтоб только меня живым оставили.

Петька замолчал на миг, а потом поднял на меня свои не по-детски серьезные глаза:

— А когда вы пришли… Дед мне сразу шепнул: молчи, говорит, что внук мой.

— Это еще зачем? — не понял я.

Петька опустил голову, ковыряя пальцем мокрую землю.

— Не знаю… Он чудной какой-то стал в последние дни. Всё прятался от меня, ногу приволакивал, будто болит сильно. Бледный ходил, потный весь, засыпал на ходу. И глаза какие-то, страшные… Говорил, сил у него больше нет. А тут вы… Деда испугался сильно. Он же на немцев работал. Говорил: вы злые будете, бросите меня в лесу одного, если узнаете, что я его внук. Вот и велел говорить, что я чужой, приблудный. Чтоб вы меня с собой увели… — Мальчишка вдруг судорожно вздохнул, голос его сорвался на тонкий жалкий шепот. — А теперь…. Я теперь совсем один остался.

Я тоже вздохнул, положил руку на его худенькое плечо и крепко сжал. Я молчал. Да и какие тут нужны слова? Война безжалостным катком прошлась по этой маленькой жизни, оставив только пустоту.

— Ты теперь не один, Петька, — твердо сказал я. — У тебя мы есть. Пошли. Нам еще топать и топать.

Петька всхлипнул, торопливо вытер грязным кулаком набежавшие слезы и судорожно кивнул. Он подошел к козе, замотал ей морду тряпицей, и мы двинулись в путь.

Дорога вымотала нас окончательно. Мы шли молча, экономя каждую каплю сил. Телега тяжело скрипела на ухабах, солнце медленно катилось к закату, окрашивая верхушки сосен в багровые тона. Ноги налились свинцом, плечи ныли от лямок винтовок. Казалось, этому зеленому лабиринту не будет конца.

И только когда лес расступился, и в сгущающихся сумерках показались знакомые очертания густой длинной стены Малинника, я позволил себе выдохнуть. Наконец дошли.

Жлобинский район

31 мая 1942 года

Я остановился и молча вскинул руку, приказывая остальным замереть. Игнат тут же устало навалился на край телеги, тяжело выдохнул. Мартын смахнул пот со лба и мрачно окинул взглядом сплошную стену колючего кустарника, преграждавшую путь. Петька, все еще не понимая, куда мы пришли, растерянно косился на меня, намертво вцепившись в веревку своей упирающейся козы.

Лиза тихо подошла к задку телеги и принялась поправлять пушистую еловую лапу, которой мы заметали колеи на лесной дороге, проверяя, надежно ли она привязана.

Я прищурился, вглядываясь в густые сумерки Малинника. Дозорных не видать. То ли расслабились, то ли спрятались так, что и не разглядеть. Но по идее, нас уже должны были заметить. Я сложил ладони лодочкой и издал два коротких, чуть гортанных свиста — условный сигнал, подражающий крику ночной птицы.

Спустя пару секунд из-за непролазной стены колючек донесся ответный тихий звук. Ветки внизу бесшумно раздвинулись.

Сначала из кустов показалась кудрявая голова Кастуся. Следом, отдуваясь и кряхтя, на четвереньках наружу полез дед Макар. Смотрелось это комично: старый партизан, кряхтя и тихо матерясь себе под нос, протискивался сквозь узкую дыру.

— Ох, грехи мои тяжкие… — бурчал дед, цепляясь полой ватника за корни. — У мои-то годы, ды на пузе, як таму ужу, повзать… Ниякага почтения к старости!

Но, выбравшись наружу и отряхнув колени, Макар тут же расплылся в широкой, искренней улыбке. Окинув нас радостным взглядом, он шагнул навстречу, стиснул меня в крепких объятиях, хлопнул по плечу Игната, по-взрослому взъерошил волосы Мартыну и приветственно кивнул Лизе. Тут его взгляд остановился на Петьке. Дед слегка склонил голову и, хитро сощурившись, спросил:

— Бачу, прибавление у нас у отряде? Як звать-то тебя, хлопец?

Мальчонка, моргнув, тут же звонко ответил:

— Петя!

— Ну што ж, Пеця, — усмехнулся дед Макар, — добра пожаловать у отряд «Неуловимые мстители»!

В ответ мальчик лишь смущенно улыбнулся и воткнул грустный взгляд себе под ноги.

Следом за Макаром из кустов, тяжело кряхтя и сыпля проклятиями, выполз Сашка Прутик. Вид у него был неважный: лицо заметно опухло, раненая рука, туго замотанная тряпками, прижималась к груди. Сашка зло отплевывался и отряхивал ватник, всем своим видом показывая, как его бесит необходимость ползать по колючкам. Увидев нас, он лишь хмуро кивнул, приветствуя.

— А ты чаго вылез-та? — подколол его дед Макар, хитро прищурившись. — Цебя ж не звали вроде, сядзел бы сабе спакойна.

Прутик мрачно зыркнул на старика.

— Убедиться хотел, что свои, — буркнул он сквозь зубы. — А то мало ли… вдруг враги какие. А у вас и бой дать некому. Одни сопляки.

— Ды адкуль жа врагам наш условны сигнал знать? — хмыкнул дед Макар. — Савсем ты, хлопец, здуреу.

Прутик лишь недовольно скривился, всем своим видом показывая, что плевать он хотел на эти доводы.

Тем временем Кастусь, застывший возле меня, нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Его лицо все еще «украшала» корка запекшейся крови от глубокой царапины. Но рука, которая в последнюю нашу встречу безвольно висела вдоль тела, теперь выглядела вполне рабочей.

— Как рука твоя, боец? — спросил я.

— А, нормально! — отмахнулся Кастусь и с благодарностью кивнул на старика. — Дед Макар вправил, хрустнуло так, что искры из глаз посыпались, зато теперь как новенькая!

И радуясь тому, что на него наконец обратили внимание, Кастусь с нескрываемой гордостью указал на ничем не приметный ворох веток у самой земли, откуда они только что вылезли.

— Мы тут лаз сладили, пока вас не было, командир, — похвастался он. — А то прёмся каждый раз сквозь этот малинник, как медведи дурные, все морды в кровь исцарапали. Внизу-то у самых корней сушняк повырубали да расчистили, а поверху ветки с колючками сплели. От земли эдак по колено дыру оставили, а выше — сплошной куст, не продерёшься. На пузе, конечно, ползти придётся метров семь, зато чужой ни в жизнь не сунется!

Я подошел ближе, присел на корточки и присмотрелся. Если не знать, что там проход, в жизни не догадаешься. Ветки переплетались так естественно, что этот замаскированный участок ничем не отличался от остальной сплошной стены густого колючего малинника.

— Молодцы, — искренне похвалил я. — Грамотно сработали. Вообще ничего не видно, прикрыто идеально. Чья была идея?

Кастусь даже как-то приосанился и с нескрываемой гордостью заявил:

— Моя!

Но тут взгляд Сашки Прутика скользнул за мою спину. Самодовольное выражение моментально слетело с его лица. Он во все глаза уставился на телегу. Там возвышалась огромная, бесформенная гора порубленных коровьих туш, наспех забросанная ветками, мхом и листвой, сквозь которые отчетливо проступала кровь.

— Это… это чего такое? — голос Прутика сорвался на злой сип, глаза недобро блеснули, перебегая с меня на телегу. — Вы че приволокли-то⁈ Куда столько рубленого мяса⁈ Оно ж, поди, пока вы его по лесу тащили, протухло все к чертям собачьим!

Дед Макар тоже охнул, подойдя к телеге, и всплеснул руками, разглядывая кровавую гору:

— Матерь божья… сколька ж дабра! Эта ж куды яго стока? У нас жа соли усяго треть мяшка, а тут вунь кольки туш! Як захаваць-та цяпер, хлопцы? Пагние ж усе без соли, прападзе…

Я перекинул автомат на грудь, подошел к Прутику и заговорил спокойно, при этом холодно, отрезая пустые споры:

— Вот что, Саша. Подумай сам. Во-первых, гнать живую скотину через лес — это тащиться еле-еле. Мы бы не к вечеру пришли, а дня два по буреломам блуждали. И неизвестно, вышли бы вообще, или нас перехватили бы немцы, которые, если никто не забыл, всё ещё прочесывают лес большими группами. Во-вторых, стадо натоптало бы такую просеку, что за нами слепой немец пришел бы прямо к лагерю.

Сашка открыл было рот, чтобы возразить, но я не дал ему вставить и слова.

— Остальную скотину мы распугали, следы запутали так, что черт ногу сломит. А требуху, кости и шкуры тех трех, кого забили, бросили там, в лесу. Понимаешь, зачем? Немецкие овчарки по запаху свежей крови рванут к тем останкам. И волки местные там же пировать останутся, на нас не отвлекутся. А то ведь живое стадо для серых — та еще приманка, шли бы за нами по пятам всю дорогу. А колеи от нашей тяжелой телеги мы еловой лапой заметали. Живую корову ты еловой веткой не затрешь, верно?

Макар задумчиво почесал бороду, переваривая сказанное, и утвердительно закивал, поддерживая мои слова.

— А в-третьих, — добавил я, кивнув на сплошную колючую стену малинника. — Куда ты их тут заводить собрался? В этот лаз? Они бы просто увязли там в этих колючках, застряли бы намертво, и что тогда с ними делать? Или уводить подальше… но как далеко ты уведешь корову по таким зарослям? Значит, пришлось бы резать их прямо здесь. И что бы мы получили? Озеро свежей крови у самого входа. Этот запах привлек бы к лагерю и всех хищников с округи, и немецких собак. Так что выбор был простой: или мы с мясом и живые, или нас просто настигли бы немцы или хищники. А насчет того, что испортится — это ты не прав, об этом мы позаботились, не протухнет. Я всё заранее продумал, но давайте решать насущные проблемы по мере их поступления.

Прутик недовольно засопел, фыркнул, переминаясь с ноги на ногу. Он явно хотел еще поспорить из чистого упрямства, но крыть ему было нечем.

Дед Макар примирительно поднял мозолистые руки:

— Твая правда, камандзир. З розумам зрабили, ничога не скажаш. Жывую б мы тут дакладна не схавали.

— Вот и отлично, — я обвел взглядом уставших бойцов. — А теперь давайте думать, как мы это богатство в лагерь переправлять будем. Телега туда точно не пролезет, да и нужно решать, что дальше делать с лошадью.

Я подошел вплотную к замаскированному лазу, прикинул его высоту — сантиметров сорок, не больше — и перевел взгляд на нашу лошадь, мерно жующую удила.

— Ну и как мы эту красавицу внутрь запихнем? — задал я риторический вопрос. — На пузе она не поползет, а в колючки точно не полезет — упрется.

Дед Макар задумчиво окинул взглядом лошадь, неторопливо поправил ремень старой винтовки на плече и погладил животное по мокрой шее.

— Не кручинься, камандзир. Гэту справную кобылу я на сябе бяру, — прохрипел он глухим старческим голосом. — Тута, канечне, не пролезем. Я её в обход поведу, верстами покружу трошки.

— В обход? — усомнился я. — Это ж крюк какой.

— А то! Почитай, к самой Денисовке забирать прыйдзецца, а потым глухими стежками назад, — Макар хитро прищурился. — Зато там ни один немец зроду не хадзив, болото ды бурелом сплошной. Я ж тутошние места як свои пять пальцев ведаю, не дарма Лесником кличут. К раницы, глядишь, и приведу красавицу в лагерь.

Идея была здравой.

— Добро, Макар. Только морду ей ремнем стяни покрепче, чтобы с испугу не заржала. А то весь лес поднимем. И глаза завяжи, чтобы от каждой ветки не шарахалась.

Дед кивнул, споро выдернул из штанов ремень и принялся пеленать лошади морду. Следом выудил из глубокого кармана штанов какую-то темную заношенную тряпицу и плотно обвязал ей глаза, приговаривая при этом что-то успокаивающее. Закончив, он довольно крякнул, отступил на шаг и весело оглядел нас.

— Ну, бывайте, хлопцы! — бодро бросил он. — Чекайте, хутко буду!

Он мимоходом потрепал Петьку по вихру:

— Ты, Петя, гляди тут, не балуй. Командира слухай. И за козой своей наглядай, бач, какая боевая у тебя животина!

Петька шмыгнул носом и серьезно кивнул, глядя на деда снизу вверх.

— А вы… скоро придете? — тихо спросил мальчишка.

Макар усмехнулся в усы, блеснув лукавым прищуром:

— Ды куды ж я денусь? Завтра ж и побачимся. Тримайся, малец!

Он хлопнул по плечу Игната, махнул рукой Лизе и Мартыну. Подошел ко мне, крепко по-мужски пожал руку и, чуть придвинувшись, быстро зашептал уже без улыбки, только для моих ушей:

— За Прутиком этим гляди в оба, командзир. Мутный ён человек. Сердцем чую, виляет неяк…

Я понимающе кивнул.

— Разберемся. Береги себя, Макар. Доброго пути.

— Добра! — он ухватил лошадь за ремешок недоуздка, раз уж длинные вожжи мы забрали для переправы, легонько потянул на себя, и кобыла послушно зашагала следом.

Макар бодро двинулся вдоль опушки, бесшумно ступая по мху, и вскоре его сутулая, при этом крепкая фигура растаяла в вечернем сумраке. Я проводил его взглядом и перевел дух. Старый лесник свое дело знал, ему можно было доверять. А значит, лошадь будет в лагере к утру.

Я повернулся к своим ребятам, переходя к раздаче задач.

— Мартын! Бегом по лазу вниз, к ручью. Бери с собой пару крепких парней, лопаты, да и все что там у нас еще есть, чем копать можно. Ройте глубокую яму прямо в сырой земле, у самой воды. Дно камнями выложите и веток нарубите. Устроим там эдакий природный ледник — земля у ручья ледяная, холод удержит. Мяса много, если до утра в прохладу не спрячем — протухнет к чертям, зря только рисковали.

Мартын молча кивнул, тряхнул головой, собираясь с мыслями. Скинул подсумок, который глухо брякнул ножами да котелками, и полез в узкую нору под колючками.

— Игнат, на тебе телега, — продолжил я. — Разгружаем мясо, снимаем колеса, а раму тащи вон в тот овраг. И доски обязательно отчисти, водой с песком хорошенько потри! Она ж кровью на всю округу вонять будет, мигом хищников навлечет. Как отмоешь — лапником закидай хорошенько. Только веревки и вожжи все сними, они нам сейчас пригодятся.

Работа закипела. Когда Игнат притащил длинные вожжи, я поручил ему срубить гладкую, метра в три, жердь и очистить её от сучьев.

Я обернулся к Лизе:

— Лиза, давай, ползи на ту сторону. Будешь там груз с ребятами принимать.

Петька, услышав это, тревожно переступил с ноги на ногу, прижимая к себе Занозу:

— А как же… Как мы её-то потащим? Вдруг обдерется вся о колючки? И она ж брыкаться будет…

— Погоди, не суетись, — успокоил я пацана. — Переправим мы твою козу, не переживай. Ни единой царапины не получит.

Тут внезапно встрял Сашка Прутик и буднично произнёс:

— Слушайте, а может, не надо её вообще туда-сюда через кусты тягать? Давайте я её сразу в наш лагерь поведу, к Белому. Нам молоко сейчас очень пригодится…

В этот миг работа словно замерла. Лиза возмущенно фыркнула, а Петька еще крепче прижал к себе козу, заслоняя её своим маленьким тощим тельцем. Малец всем своим насупленным видом показывал, что готов драться за неё до последнего и просто так не отдаст. Все, кто был рядом, разом обернулись и так зло зыркнули на Прутика, что тот на мгновение потерялся, не зная, куда деть взгляд. Впрочем, отступать он явно не собирался и хотел было что-то возразить, но я шагнул к нему и холодно, но при этом твёрдо заявил:

— Нет. Козу мы вам не отдадим. Мы и так вам две коровьи туши отдаем, хватит с вас. А у меня в лагере дети, мне их кормить надо. Уверен, Белый поймёт.

Прутик нехорошо скривился, с откровенной жадностью глядя на козу, но настаивать не стал. Стушевавшись и, видимо, желая хоть как-то сгладить углы, он тут же вызвался лезть вслед за Лизой внутрь на приемку туш.

Глядя, как он проворно юркнул в нору, я поймал себя на мрачных мыслях. На редкость скользкий тип этот Прутик. Двуличный, однако. Эта его резкая перемена, жадный, цепкий блеск в глазах и кривая ухмылочка… За таким нужен глаз да глаз. Если он у сироты козу готов был увести даже не моргнув, то кто знает, что он еще может выкинуть. Своего он точно не упустит, а к такому человеку спиной лучше не поворачиваться.

Да и всё не давала мне покоя его история про падение в овраг и потерю сознания. Следы на лице Прутика были какие-то слишком характерные. Ссадины и кровоподтеки выглядели так, будто его целенаправленно били кулаками или прикладом, а не как результат кувыркания по склону. При падении таких ровных синяков под скулой не получишь.

От этой мысли внутри невольно похолодело. А что, если немцы его всё-таки сцапали и хорошенько «обработали»? Что, если прямо сейчас в моем лагере находится завербованный предатель, высмотревший всё, что нужно? Одно дело — отбиваться от карателей в лесу, и совсем другое — получить пулю в спину от своего же. Или проснуться от того, что полицаи по наводке окружили Малинник. Нет, за Прутиком нужен глаз да глаз.

Дождавшись, пока Сашка окончательно скроется в лазе, я направился к Кастусю. Тот стоял неподалёку, у телеги, и хмуро смотрел вслед ушедшему. Надо было предметно расспросить его о той вылазке за трофейным оружием.

— Кастусь, — позвал я вполголоса. — Поди-ка сюда на пару слов.

Игнат тут же заинтересованно стрельнул глазами в нашу сторону. Но я ответил ему таким резким, выразительным взглядом, что он мигом всё понял, что лучше не лезть. Игнат понятливо хмыкнул, тут же завел какой-то отвлеченный разговор с Петькой, ухватил веревку от козы и увел их обоих куда-то в сторону.

Кастусь тем временем послушно шагнул ко мне, вытаращив глаза и всем своим видом показывая, что он — сплошное внимание.

— Скажи-ка мне, — начал я, понизив голос. — Когда вы тогда шли за трофеями, еще до заварухи… Прутик себя как вел? Ничего странного за ним не замечал?

Кастусь чуть растерянно пожал плечами и сунул в рот травинку.

— Да кто ж его знает, командир… Нормально вроде шел. Травил байки какие-то, шутил всё. Он вообще парень шебутной, язык без костей.

— А Алесь как на это реагировал?

— Алесь? Да никак. Хмурился только. Он вообще Прутика не особо жаловал, посматривал на него так… тяжело. Будто что-то не поделили.

— Ясно, — кивнул я. — А в овраге этом злополучном? Когда ты его нашел, как он себя вел?

Кастусь нахмурился, вспоминая:

— Да как… Очухался, отряхнулся. Сказал, что бежал, споткнулся, кубарем полетел. А затем темень. Первым делом спросил у меня, где Алесь. Я говорю — не знаю, он же вроде на себя огонь уводил. Ну, этот сплюнул и ничего больше не сказал. Это уже потом, по дороге, бросил, что, наверное, немцы его пристрелили.

— А как сказал? — быстро уточнил я. — С сожалением? Или безразлично?

Кастусь снова нахмурился, явно пытаясь выудить из памяти нужную интонацию.

— Да как-то… обычно. Безразлично, наверное… Но знаешь, что я еще вспомнил? — паренек подался чуть вперед. — Они ж с Алесем еще до того, как на дело пойти, сцепились малость. Я краем уха слышал, как за кустами грызлись. Алесь мужик суровый, спуску не давал, а этот — наглый. Но до драки тогда не дошло…

Я напрягся. Мозаика в голове начала стремительно складываться в совершенно иную картину.

— Слушай, а место, где он упал… Там склон какой?

— Да крутой там склон, обрывистый, — Кастусь пожал плечами, не видя в этом ничего странного. — Корней полно, камни торчат. Убиться — раз плюнуть. Повезло ему еще, что шею не свернул. Наверху-то кусты все переломаны были, трава вытоптана… Видать, сильно он там заскользил и закрутился, когда вниз полетел.

Повисла короткая пауза. Я смотрел на Кастуся, который искренне верил в то, что говорил, а у самого внутри всё похолодело.

Жлобинский район

1 июня 1942 года

Вытоптанная трава. Переломанные кусты. И эти ссадины Прутика на скулах… ровные, набитые тяжелым кулаком, а не оставленные корягами на обрыве.

Что, если никакого случайного падения не было? Что, если они сцепились там, наверху? Алесь ведь мужик опытный, правильный, он мог что-то заподозрить, раскусить гнилое нутро этого ухаря или поймать его на предательстве. Завязалась драка. Прутик отхватил по морде, но оказался хитрее или подлее.

И Алесь вовсе не «уводил немцев на себя». Что, если Прутик сам его там и порешил? Убил своего же товарища в лесу, а потом просто скатился в овраг и разыграл спектакль перед наивным Кастусем, чтобы выйти сухим из воды. И теперь этот убийца преспокойно трется в нашем лагере…

Но просто так я это не оставлю. Если он крыса, то рано или поздно ударит снова. И я должен добить эту гниду прежде, чем он подставит весь отряд. В лоб его сейчас не припрешь — свидетелей нет, тела Алеся тоже, он легко отбрехается, свалив всё на немцев или на «упал в овраг». Значит, надо действовать тоньше. Надо его спровоцировать. Подкинуть дезу — например, пустить слух, что в лесу нашли следы Алеся или что мы готовим вылазку в определенное место. И посмотреть на реакцию. Крыса всегда занервничает и побежит передавать весточку своим хозяевам. Вот тогда я его и возьму с поличным.

Тряхнув головой, чтобы прогнать терзающую душу тревогу и переключиться, я сосредоточился на деле.

— Так, переправу начинаем с малого, — скомандовал я, поворачиваясь к ребятам. — Мы пока телегу не разгрузим, раму прятать не потащим, так что мясо в первую очередь. Петька, давай, дуй с козой первым. Нечего вам тут топтаться, идите в лагерь, отдыхайте с дороги.

Но тут возникла заминка. Понятное дело, что своим ходом лезть в темную колючую дыру Заноза не станет. Петька было сунулся толкать её в мохнатый зад, но я вовремя перехватил его за плечо.

— Стой, малец, даже не пытайся, — усмехнулся я. — Ну ты, конечно, придумал… Она ж там раскорячится от страха, рогами за ветки зацепится, шкуру обдерет и весь лаз нам закупорит. Вязать надо.

Игнат с Кастусем тут же пришли на помощь. Не став рассусоливать, Игнат ловко ухватил козу за рога, а Кастусь подскочил сбоку, подсек ей ноги и помог повалить животину на бок. Заноза возмущенно и жалобно мекнула, попыталась брыкаться, но парни уже споро стянули ей передние и задние копыта обрывком веревки, надежно заломив их так, чтобы не торчали в стороны. Кастусь затянул последний узел.

— Вот так, — удовлетворенно кивнул Игнат.

Я прикинул длину обрывка и понял, что на ту сторону мы ее просто так не передадим — веревка короткая, а щуплый Петька эту дёргающуюся тяжеленную тушу волоком сам точно не утянет.

— Ладно, я сам потащу, — вздохнул я, перехватывая конец веревки. — Петька, давай за мной. Игнат, Кастусь, как скроемся, готовьте брезент и мясо, я сейчас вернусь.

Я нырнул в колючий полумрак лаза, с силой потянув за собой упирающийся груз. Тащить связанную козу по узкому проходу было тем еще удовольствием. Заноза таращила глаза, пыталась сдавленно блеять и скользила боком по сырой земле. Но наконец я увидел свет в конце этого колючего туннеля и ускорился. Мне не терпелось увидеть свой отряд — своих неуловимых мстителей.

Выбравшись наконец на ту сторону, я поднялся на ноги. Отряхнул одежду и огляделся. К слову, я увидел то, чем был приятно удивлен. Отряд, по всей видимости, пришел сюда только к утру, но парни и девчата зря времени не теряли. Центральная площадка под лагерь уже была расчищена от колючего валежника, в стороне виднелись свежие остовы первых шалашей из елового лапника, а аккуратно сложенная приличная горка дров намекала, что к ночевке народ готовился основательно.

В лагере вовсю кипела жизнь. Лиза уже подогнала к выходу из лаза Тараса и Микулу. Тут же нетерпеливо топтались девчонки: Нина, Роза и Зося. Чуть поодаль, прислонившись к дереву, стоял Прутик и меланхолично ковырялся в зубах какой-то щепкой, наблюдая за происходящим.

Ребята же, увидев меня, да еще и с козой, которую тут же бросился развязывать Петька, радостно заулыбались, зашептались, собираясь кинуться с расспросами.

— Так, отставить радости, всё потом! — негромко, при этом строго осадил я их. — Дел по горло, болтать некогда. Сейчас пойдет мясо, готовьтесь принимать и оттаскивать вон туда, к ребятам, где роют ледник. Нина, пристрой новобранца куда-нибудь, осмотри его. И козу привяжите!

Бросив взгляд в сторону, я заметил еще одну рабочую группу. Мартын вместе с Максимкой и новобранцами уже вовсю рыли глубокую яму м готовили холодный схрон под туши. Даже Аким усердно трудился, напряженно прикусив губу: рьяно ковырял землю саперной лопаткой и таскал камни. Мартын же резво взял командование на себя, и было заметно, как ему нравится эта командирская роль. При этом он сам исправно махал лопатой наравне со всеми, успевая деловито и обстоятельно поучать ребят: как правильно рубить неподдатливые корни и куда откидывать землю, чтобы стенки не осыпались. Работа у них спорилась.

Тут же, возле ребят, бегал Гром. Заметив меня, пес радостно рванул навстречу. Он с ходу принялся деловито обнюхивать мои сапоги и штаны, явно почуяв свежую кровь, и часто-часто замахал хвостом, думая, что вот сейчас его наконец-то будут кормить.

— Погоди, дружок, всё потом, — усмехнувшись, я потрепал его по жесткой голове.

Поняв, что еды пока не предвидится, Гром резко переключил внимание на козу. Пес с любопытством закрутился возле нее, припадая на передние лапы. Коза в панике задёргалась, попыталась заблеять, зашарахалась в сторону и принялась брыкаться, пытаясь отбиться.

Мгновенно вмешалась Нина. Она резко отсекла пса от испуганной животины, отругала его и привязала козу к стволу.

— А ну фу, Гром! Нельзя! — строго прикрикнула она.

Пес послушно понурил голову и, потеряв к козе интерес, подошел к Петьке. Он принялся осторожно обнюхивать новенького. Петька, совершенно не зная, чего ожидать от здоровенной собаки, испуганно вжал голову в плечи и плотно прижал руки к груди.

— Да ты не бойся, он добрый, — успокаивающе бросила ему Нина.

Глядя на это, я довольно усмехнулся. Жизнь продолжалась. Лагерь работал как часы, каждый был при деле. И, убедившись, что здесь всё под контролем, я прихватил из наших припасов несколько кусков плотного брезента, развернулся и снова нырнул в лаз к мужикам.

Игнат с Кастусем преданно ждали меня снаружи. Первым делом нужно было решить вопрос с телегой — оставлять её перемазанной в крови было нельзя категорически. Мухи слетятся со всей округи, да и запах выдаст нас с потрохами. А здесь, у лаза, воды не было.

— Слушай, Игнат, — вполголоса сказал я, утирая пот, и вдруг вспомнил. — Тут минутах в пяти-десяти ходьбы ниже по склону ручей небольшую запруду образует, там малинника уже нет, проход свободный. Тащи телегу туда. Там воды вдоволь, отмоешь доски, затрешь песком с травой, а саму телегу сгонишь в овраг и замаскируешь. Справишься один?

— Обижаешь, командир, — хмыкнул он, берясь за оглобли. — Сделаю в лучшем виде.

Проводив его взглядом, я повернулся к парнишке:

— Ну а мы с тобой, Кастусь, займемся мясом. Давай расстилай брезент.

Механизм переправы мы наладили быстро. Сгрузили порубленные туши с земли на принесенные куски брезента и туго стянули края, превратив их в гладкие, хоть и проступающие кровью тюки. Дальше пошла тяжелая и монотонная работа. Мы с Кастусем подавали тюки через лаз, а ребята с той стороны уже ждали и споро принимали груз. Я усмехнулся про себя, утирая грязный лоб: половина дела была сделана. Мясо ушло в лагерь. Теперь оставалось только надеяться, что дед Макар без приключений доведет лошадь.

Вскоре из кустов бесшумно вынырнул Игнат.

— Всё, командир, — вполголоса доложил он, отряхивая влажные руки. — Сделал в лучшем виде. Ни одна собака не унюхает и не найдет.

— Пойдем, поглядим твою работу, — кивнул я, делая шаг в сторону склона.

Игнат чуть насупился, топнув ногой:

— Не доверяешь, что ли? Я ж сказал — всё чисто.

— Доверяю, — спокойно ответил я, глядя ему в глаза. — Но проверить обязан. Пошли.

Мы спустились к ручью. Игнат не соврал — поработал он на совесть. Телега была загнана в глубокий овраг и так густо завалена сушняком да ветками, что в двух шагах пройдешь и не заметишь. Доски были отмыты добела и тщательно затерты речным песком, ни единого пятнышка крови не осталось. Запах смытый холодной проточной водой, тоже ушел.

— Добро, — похлопал я Игната по плечу. — Молодец, хорошо сработал, а теперь возвращаемся.

К тому времени, как мы поднялись обратно к нашей норе, на лес уже опустилась глухая ночь. Небо затянуло плотными облаками, и вокруг стояла такая темень, что хоть глаз выколи. Кастусь уже переправил последнюю партию и ждал на той стороне.

— Давай, лезь, — кивнул я Игнату на провал лаза.

Парень, словно старый дед, крякнул, опустился на четвереньки и быстро исчез в тоннеле.

Я протиснулся в лаз последним. Выбравшись на территорию лагеря, выпрямился, отряхнул одежду от земли, привыкая к ночному полумраку, едва разгоняемому тусклым светом приглушенных костров. Внутри малинника суета уже немного улеглась. Зато в воздухе плыл такой одуряющий аромат, что у меня моментально свело желудок от голодного спазма.

Девчонки хлопотали у огня, колдуя над закопченными котелками. Вода в них весело булькала, источая густой, густой и непередаваемо сытный запах варящегося мяса. Понятное дело, не утерпели, отхватили кусок-другой от свежих запасов, только-только принесенных нами.

Но разве можно было их за это винить? Мы не видели нормальной горячей пищи уже дня три, перебиваясь всухомятку какими-то крохами. Измотались все до предела. Да и я сам, вдохнув этот дразнящий густой аромат, почувствовал, как здоровый голод властно берет свое.

От обжигающего, наваристого бульона, да еще и с плавающими на поверхности кружочками жира и крупными, исходящими паром кусками мяса — сейчас отказываться было бы просто глупо. Аж слюна заполонила рот. Тело гудело от тяжелой работы, желудок настойчиво требовал своего, напоминая, что резервы организма не бесконечны. Но это была правильная усталость, после которой хороший ужин — самое верное лекарство. Сейчас накормим отряд горячим, восстановим силы, и люди воспрянут духом. Без крепкого тыла и нормальной еды много не навоюешь.

Мои размышления прервал тихий хруст веток за спиной. Из полумрака вынырнул Прутик. Глаза его так и рыскали по лагерю: то на котлы зыркнет, то на брезентовые тюки, которые ребята как раз опускали в ледник.

— Что ж, Степан, — начал он с бравадой, но явно чувствовал себя не слишком-то уверенно, нервно теребя ремень винтовки. — Чего это вы добро прячете? Я без мяса обратно не пойду. Мне возвращаться надо.

Я медленно повернулся к нему. Вот он, шанс. Пора проверить мою теорию.

— Мы с Белым всё обговорили, — спокойно ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Сначала мы мясо засолим, чтобы в дороге не стухло, и только потом переправим в оговоренный схрон. А с тобой завтра пойдет наш связной, Максимка. Ты ему дорогу покажешь, а после он вернётся к нам. Уговор был таков.

Прутик скривился, словно от зубной боли.

— Какая засолка⁈ Вы тут солить будете, а у нас там люди гибнут и с голодухи дохнут! Я хоть немного с собой возьму! Давай хоть козу заберу, всё хлеб!

Я сделал шаг к нему, сокращая дистанцию, и небрежно, словно между делом, бросил наживку:

— Слушай, ну козу тебе никто не отдаст, про козу уговора у нас с Белым не было. Да, и ещё… совсем забыл сказать. Новость-то хорошая. Алесь ваш в лагерь вернулся.

Прутик замер. Его рука, сжимавшая ремень винтовки, внезапно побелела от напряжения.

— Как… вернулся? — голос его дрогнул и осип. Но он почти мгновенно взял себя в руки и неестественно радостно воскликнул: — Но это ж хорошо! Это ж отлично! Я так и знал, что он выберется! А он… он что-то сказал? Что там произошло?

— Да кто ж его знает, — я небрежно пожал плечами, не сводя с него цепкого взгляда. — Мы почти сразу ушли, ничего толком расспросить не успели. Выглядел он, конечно, хреново: побитый весь, едва на ногах стоял. Но главное — живой. Оклемается наверняка, а как в себя придет — вот тогда всё командиру и расскажет. И как немцев уводил, и что дальше с ним было…

Я ждал реакции, и она не заставила себя ждать. В глазах Прутика мелькнул неподдельный страх. Зрачки расширились, кадык нервно дернулся. Он попытался натянуть на лицо улыбку, но вышло жалко и криво:

— Да… Радость-то какая… Живой, значит…

Вот оно! Я нащупал то самое гнилое нутро. Он поверил. Поверил, что Алесь жив и к утру сдаст его с потрохами.

— Я это… — Прутик затравленно оглянулся, снова цепляясь взглядом за ледник. — Я всё равно без припасов не пойду! Мне мясо нужно! Козу отдайте, я сам дотащу!

Он дышал тяжело, плохо скрывая панику. И тут в моей голове всё окончательно встало на свои места. До меня вдруг дошло, почему он так отчаянно вцепился в эту козу и требует припасы прямо сейчас.

И если это так… По спине пробежал противный холодок. Отпускать с ним Максимку, которого я собирался снарядить с ним как связного, нельзя ни в коем случае. Да и вообще никого из моих ребят с ним отпускать нельзя. Этот загнанный в угол ублюдок прирежет пацана при первой же возможности, просто чтобы забрать припасы и избавиться от лишних глаз.

Вступать с ним в бой прямо здесь, посреди лагеря — откровенная глупость. И дело не только в том, что вокруг полно пацанов, а у Прутика бешеные глаза и палец так и ходит по ложе винтовки. Дернется, пальнет со страху, и кто-то из моих ляжет. Хуже другое: у меня нет никаких железных улик. Только догадки.

Прутик связной отряда Белого. Если я сейчас скручу его или пущу пулю в лоб, Белый мне потом жестко предъявит. Заявится со своими людьми и спросит, по какому праву я убиваю его бойцов. Его нужно брать только с поличным. Уводить тихо. Но и самому идти за ним нельзя. Я командир, лагерь бросать не имею права, к тому же у меня есть более важные задачи.

Я медленно выдохнул, стирая с лица всякое напряжение, и посмотрел на него со снисходительной усталостью.

— Ладно. Остынь, — я примирительно поднял руки. — Хрен с тобой. Понимаю, люди голодают. Дадим мы тебе мясо.

Прутик шумно втянул воздух, его плечи чуть опустились. Поверил, ну и отлично.

— Только вот думал я дать тебе Максимку, но передумал, — жестко отрезал я, не оставляя пространства для споров. — Малой после прошлого перехода на ногах не стоит, да и нужен он мне здесь. С тобой пойдет дед Макар. Уж он тропы к Белому знает лучше любого связного.

Прутик нахмурился, быстро соображая. В его бегающих глазах на мгновение мелькнуло облегчение. Понятно, дурак решил, что стариком в лесу он как-нибудь справится. Но тут же лицо вытянулось, когда до него дошло.

— Так дед же лошадь в обход повел! — сглотнув, выпалил он. — Он же только к утру вернется!

— Вот именно, — я усмехнулся и кивнул на ледник. — Ты время видел? Ночь на дворе. Да и мясо ж не засолено еще. Потащишь сырое и оно у тебя к утру протухнет по такой духоте. Как рассветет, дед вернется, всё упакуем — и пойдете.

— До утра⁈ — Прутик снова напрягся, голос отчаянно сорвался.

Я едва удержал на лице невозмутимое выражение. Моя же собственная деза сейчас била по нему наотмашь. Я ведь только что наплел ему, что избитый Алесь оклемается к утру и всё расскажет. Для Прутика остаться здесь до рассвета — значит сидеть на пороховой бочке и ждать, пока вымышленный Алесь его сдаст. По сути, это идеальная пытка.

— Я не могу ждать до утра! — в панике вдруг бросил он.

— А куда мы так торопимся? — я картинно вскинул брови, изображая искреннее удивление. — К чему такая спешка на ночь глядя?

Прутик запнулся. Забегал глазами, лихорадочно соображая, как оправдаться.

— Так… там же наши голодные! — наконец нашелся он, возмущенно повысив голос. — Вы тут жрете, а у меня в лагере люди пухнут! Каждая минута на счету, некогда мне рассиживаться!

Я лишь снисходительно усмехнулся. Надо же, какой заботливый.

— А придется, — я шагнул к нему вплотную, глядя сверху вниз стальным взглядом. — Других вариантов у тебя нет. Или ждешь рассвета, помогаешь моим пацанам мясо солить и уходишь с Макаром и полным мешком. Или валишь прямо сейчас. Один. И с пустыми руками. Выбирай.

Я знал, что он выберет. Без припасов ему в лесу не выжить, а к своим соваться нельзя. Жадность и страх перевесят панику.

Прутик попытался улыбнуться, хотя желваки нервно ходили на его лице ходуном. Он затравленно зыркнул по сторонам, вглядываясь в темноту. Я мысленно сделал зарубку: глаз с него не спускать. Прикидывает, гнида, как бы под покровом ночи не дать деру, так что приглядывать за ним придется в оба.

— Ладно… — процедил он сквозь зубы. — Значит, спать пойду. До утра.

— Спать? — я хлопнул его по плечу так, что он едва не пошатнулся. — Ну уж нет. Раз хочешь что-то взять — иди и помоги. Мои ребята не нанимались горбатиться, чтобы к утру тебе запас насолить. Вон, чеши к пацанам. Работай.

Он тяжело сглотнул, покорно кивнул и покосился на ребят, которые неподалеку втирали остатки соли в последние куски мяса — основной ледник мы уже прикрыли. Прутик, ссутулившись, нехотя поплелся к ним.

Я проводил его взглядом и глухо выдохнул, кристально ясно понимая, что и эту ночь спать мне не предстоит. Тело гудело, глаза слипались от усталости, но расслабляться было нельзя. Куда важнее было сейчас лично проконтролировать каждый шаг этой крысы, не дав ему ни единого шанса сорваться в темноту.

Жлобинский район

1 июня 1942 года

Лиза сидела у костра. Пока я говорил с Прутиком, она то и дело бросала на него цепкие взгляды. Внешне она казалась абсолютно отстраненной, невозмутимо спокойной. Сидела и неспешно протирала промасленной ветошью затвор трехлинейки. Но я уже хорошо ее знал и чувствовал. Мне хватило одного лишь взгляда исподлобья, чтобы понять: она кожей чувствует мое напряжение и только и ждет, когда я закончу разговор и подойду к ней.

План у меня уже сложился, хотя всё внутри отчаянно ему противилось. Но теперь я командир отряда. Хочешь не хочешь, а отдавать приказы и рисковать людьми придется. И сейчас другого выхода я просто не видел.

Деду Макару в этом деле я доверял безоговорочно, на него можно было положиться, как на самого себя. Он вернется только к утру, ему нужно будет время отдохнуть перед дорогой. А значит, прежде чем отправить их с Прутиком в путь, я успею отвести старика в сторону и шепнуть, чтобы не спускал с этой гниды глаз. И главное — чтобы держал дистанцию, шел на пару шагов позади, на всякий случай держа винтовку наготове.

Но рисковать Макаром, оставляя его один на один с загнанной в угол крысой, было безумием.

Главной в этой партии будет Лиза. Да, отпускать ее одну на задание в лес мне до боли не хотелось. Но так было нужно.

Она пойдет за ними следом. Невидимой, бесшумной тенью, скользя по лесу так, как умеет только она. И если на глухой тропе Прутик хоть на секунду задумает неладное… Если он не то что попытается тронуть старика пальцем, а просто дернется или вздумает свернуть не туда… Уверен, Лиза даже не моргнет и просто прострелит ему башку.

Я смотрел на ссутуленную спину Прутика, усердно втирающего соль в сырое мясо, и мысленно складывал мозаику. Он трудился суетливо, даже несмотря на то что одна рука была все еще опухшая и явно болела. Старался, сушеныш, еще бы, для себя же делал запас. Он то и дело нервно озираясь в мою сторону. Страх, который он безуспешно пытался скрыть, сковал его по рукам и ногам. Я понимал: как только мы отпустим его в лес, эта сжатая пружина неминуемо выстрелит.

Теперь картина вырисовывалась куда четче. Алесь, скорее всего, поймал его на какой-то гнили — воровстве или откровенной трусости. Но, зная Алеся, он наверняка по доброте душевной его пожалел. Дал шанс исправиться, пообещав сдать с потрохами при следующем косяке. А этот кусок дерьма просто дождался удобного момента, подловил Алеся во время суматохи или короткой стычки с немцами и пустил пулю под шумок, чтобы избавиться от свидетеля. Но ковыряться в деталях его гнилой душонки я буду позже. А может, это предстоит даже не мне, а Белому. Сейчас у меня была задача поважнее.

Я поймал взгляд Лизы и едва заметно кивнул, шепнув одними губами:

— Давай отойдем.

Она снова бросила напряженный взгляд на Прутика, коротко кивнула и, привычным движением закинув трехлинейку на плечо, поднялась на ноги. Я сделал шаг назад, растворяясь в густой темноте за стволами деревьев, куда тусклый свет скрытного партизанского костра уже не доставал.

Лиза неслышно вынырнула из мрака, оказавшись совсем рядом. На мгновение она такая тёплая и живая прижалась ко мне. В другое время я бы обнял ее, крепко прижал к себе, но сейчас было не до нежностей, и мы оба это прекрасно понимали.

— Ну, выкладывай, — чуть слышно выдохнула она, глядя на меня снизу вверх. — Что случилось?

— Утром Прутик уходит, — заговорил я едва слышным шепотом. — Макар пойдет с ним, они потащат часть мяса в лагерь Белого, чтобы всё выглядело естественно.

Лиза молча кивнула, внимательно слушая.

— Твоя задача — вести их. От нашей стоянки и до самой точки. — Я замолчал на мгновение, глядя ей прямо в глаза и внимательно изучая реакцию.

Она чуть прищурилась, с полуслова улавливая ход моих мыслей:

— Думаешь, это он Алеся в расход пустил?

— Почти уверен, — глухо отозвался я. — От него страхом и паникой разит за версту. Я его проверил: сказал, что Алесь выжил и вернулся в лагерь Белого сразу после того, как Прутик оттуда ушел. И стоило мне только это произнести, как его аж затрясло. Чует, гнида, что земля под ногами горит. У меня всё сошлось: Алесь наверняка поймал его на каком-то паскудстве — крысятничестве или трусости. А ты же знаешь Алеся, какая он добрая душа, — наверняка пожалел его, не стал сдавать сразу. А этот ублюдок просто дождался суматохи и пустил ему пулю в спину, чтобы убрать свидетеля.

Лицо Лизы посуровело, скулы напряглись. В темноте она нащупала мою ладонь и с силой сжала ее, неотрывно глядя мне в глаза. Всем своим видом она показывала, что готова действовать и ждет продолжения.

Я успокаивающе провел большим пальцем по тыльной стороне ее ладони, крепко сжал руку в ответ и заговорил, возвращаясь к плану:

— Теперь он на взводе, — продолжил я. — Загнан в угол и понимает, что дело пахнет трибуналом. Поэтому иди параллельно, держи дистанцию. Как только они отойдут достаточно далеко, он может попытаться избавиться от деда, чтобы забрать весь груз себе и рвануть куда глаза глядят, лишь бы не к своим.

Лиза зло зыркнула сквозь темноту в сторону костра.

— Шкура продажная, — брезгливо процедила она. — Иуда.

Я какое-то время помолчал, давая ей выплеснуть злость, а после сказал:

— И вот тут, Лиза, самое главное. Нам нужно довести его до лагеря Белого. Если ты его просто пристрелишь на тропе, как мы потом отчитаемся? Скажем, что нам что-то показалось? Белый на слово не поверит, нам нужен живой предатель.

— Значит, брать живьем, — без лишних эмоций, полуутвердительно произнесла она. — Если дернется, я беру на мушку, разоружаю и вяжем. Дед Макар мужик тертый, тоже еще хоть куда, если надо и сам пристрелит. Скрутим на пару и поведем к Белому уже как пленного.

— Именно. Но рисковать Макаром я не позволю. Глаз с Прутика не спускай. Если он потянется к оружию или попытается напасть на деда — стреляй. Желательно по ногам. Но если ситуация выйдет из-под контроля и выбор будет стоять между жизнью Макара и этим куском дерьма… вали его без предупреждения.

Я не сдержался и тяжело вздохнул, глядя на ее спокойное, сосредоточенное лицо. Между нами повисла напряженная пауза. Я вдруг поймал себя на том, что всё ещё крепко держу её руку и машинально, бережно поглаживаю большим пальцем ладонь.

— Знала бы ты, как я не хочу отпускать тебя на это задание, — глухо сказал я, чуть сжав ее пальцы. — Понимаю, что вы с дедом Макаром вдвоем, но если эта крыса почует неладное, если начнется пальба… От одной мысли, что шальная пуля может тебя зацепить… Я себе этого не прощу.

Она мягко, но при этом решительно высвободила свою руку из моей. В ее глазах, только что смотревших с теплотой, вновь блеснула холодная сталь.

— Отставить лирику, командир Дронов, — жестко произнесла она. — Я тебе не кисейная барышня, которую нужно прятать за спиной, а сержант госбезопасности. И моя прямая задача — выполнить приказ и обеспечить прикрытие. Справлюсь.

Ее тон мгновенно вернул меня в реальность. Она была права. Сейчас мы не влюбленные, а бойцы.

— Знаю, что справишься, — кивнул я. — Иди, отдохни пару часов. Как начнет светать — уйдешь в лес первой, чтобы занять позицию и ждать их выхода. А я пока подежурю, присмотрю за нашим гостем.

Лиза машинально поправила ремень трехлинейки на плече, коротко кивнула и так же беззвучно растворилась в темноте.

Я выждал еще минуту, приводя мысли в порядок, и неспешно вышел к свету костра. Прутик тут же вздрогнул, втянул голову в плечи и принялся еще усерднее втирать соль в кусок мяса, боясь даже поднять на меня глаза.

Капкан был взведен. Оставалось только дождаться рассвета.

Стояла глубокая ночь, но лагерь и не думал спать. Все были подняты на ноги. Еще бы, такая гора мяса не терпела промедления.

Рядом с Прутиком вовсю работали и мои ребята. Игнат, Мартын и мелкий Аким занимались засолкой. Девчонки — Нина, Зося и Роза — тоже не сидели сложа руки, расстилали холстины и готовили место под солонину. Тут же суетились на подхвате Тарас, Микула да Максимка вместе с несколькими новичками. Увидев меня, они заметно подобрались и начали работать с удвоенным усердием, стараясь показать себя.

Я подошел поближе, чтобы оценить процесс. Игнат, засучив рукава, споро пластал говядину на ровные куски, делая на них глубокие насечки, а Мартын с Акимом с силой втирали в волокна крупную серую соль.

Я заметил, что Аким уже откровенно клевал носом. Пацан старательно тер мясо, но глаза у него слипались, он то и дело клевал носом, рискуя ткнуться лицом прямо в сырую мякоть.

— Отбой, боец, — я мягко похлопал его по плечу. — Твоя смена окончена. Давай в шалаш, отсыпайся.

Аким попытался было по-взрослому насупиться, но сон взял свое. Он вяло кивнул, вытер перепачканные руки о штаны и, спотыкаясь, поплелся к укрытию.

Как только он отошел, мой взгляд зацепился за мешок с солью. Он заметно осел, сдулся и выглядел предательски тощим. Я прикинул объем уже разделанного мяса и того, что еще висело на туше.

— Тормози, бойцы, — хмуро сказал я. — Игнат, сколько там соли осталось?

Игнат заглянул в мешок, поскреб по дну и виновато развел руками:

— Да на пару горстей, командир.

— Да уж. Нам этого даже на четверть мяса не хватит. Реально, на сколько могла хватить треть мешка? У нас тут три коровьи туши, — я в сердцах потер лоб. — Сгниет всё к чертовой матери. Солонина без соли не делается.

Ребята выпрямились, тяжело дыша, и растерянно уставились на меня.

— А может, это… солончаки природные поискать? — почесав затылок, решил сумничать Мартын. — Лес-то большой. Зверье же лесное куда-то ходит соль лизать. Найдем такую делянку, земли накопаем, выварим…

— Какие солончаки, Мартын? — я лишь тяжело вздохнул и похлопал парня по плечу. — Ты сам подумай, где мы находимся. Это тебе не Урал. Тут кругом одни болота, торфяники да суглинки! Нет здесь никаких природных солончаков и отродясь не было.

— И чего тогда делать? — насупился Мартын, пристыженно потупив взгляд оттого, что так опростоволосился. — Не выбрасывать же.

— Значит так, — я быстро прикинул варианты, привычно просчитывая ситуацию на несколько шагов вперед. — То, что уже успели засолить — это уже хорошо. Молодцы! Но дальше засолку отменяем, соли нам в любом случае на всё не хватит. Будем делать тушенку.

— Тушенку? — недоверчиво переспросил Игнат. — Так для нее банки нужны, жестянки. Где мы их в лесу родим?

— Банки не родим, а вот тару достанем, — уверенно сказал я. — В тушенке главное что? Чтобы мясо уварилось хорошенько, а потом жиром сверху залилось толстым слоем. Смалец застынет, воздух перекроет — и мясо долго протянет. А соли для этого нужно в разы меньше. Те крохи, что есть, пустим в дело.

— Ну и где мы возьмём эти крынки да банки? — возмутился Игнат, скрестив руки на груди.

Я смерил его долгим неодобрительным взглядом, заставив парня стушеваться и опустить руки.

— Раз ты у нас такой сообразительный, — осадил я его, — то тебе и карты в руки. Как стемнеет, берешь Мартына и еще ребят, людей у нас на это хватит. Разобьетесь на пары, чтобы в каждой один постарше, другой помладше, и разойдетесь по округе. Только слушай внимательно: в саму Денисовку не соваться! Там полицаи. Мы из-за пустых горшков людьми рисковать не станем.

Игнат серьезно кивнул, перестав хорохориться.

— Пройдетесь по дальним лесным хуторам, — продолжил я, указывая рукой направление. — Наведаетесь на Боровой хутор, на старые выселки за оврагом. Там дворов мало, живут обособленно. Бабы, как крынки глиняные помоют, вешают их на плетни сушиться. Вот ваша задача: аккуратно, без шума снять эти горшки с крайних дворов. Где сопрете, где, может, у своих потихоньку попросите, но тару мне обеспечьте. Понял? Чем больше горшков притащите, тем больше тушенки наделаем. А значит, и с голоду не помрем.

Игнат аж подобрался весь, плечи расправил, а в глазах зажегся лихой азарт.

— Обижаешь, командир! — с боевым задором выдал он, чуть ли не в грудь себя кулаком ударив. — Подчистую все хутора обнесем, ни одной крынки не упустим. В лучшем виде всё сделаем!

Затем я повернулся к девчатам: Нине, Розе и Зосе.

— Девчонки, слушай мою команду! За крынками пойдут мальчишки, а у вас задача сложнее. Вы идете за солью. Возьмете оккупационные марки и завтра поутру отправитесь на рынок в Денисовку. Дело это тонкое, соль сейчас на вес золота, так что покупать надо аккуратно, по частям и незаметно.

Нина неуверенно переступила с ноги на ногу, бросив на меня тревожный взгляд.

— Степ… — робко начала она. — Так мы ж дороги совсем не знаем. Где та Денисовка? Где тот базар? Куда идти-то? Заблудимся еще или на патруль нарвемся по незнанию…

— Ой, Нинка, да чего там знать⁈ — тут же встряла Роза, бесстрашно вздернув подбородок. — Язык до Киева доведет! Найдем мы этот рынок, не маленькие. Давай марки, командир, мы у этих спекулянтов так выторгуем, что еще и со сдачей вернемся!

— Отставить геройство, Роза, — строго осадил я её порыв. — Нина правильные вопросы задает, хоть и переживает не о том. Дорогу я вам нарисую, ту Денисовку вон с бугорка видать — не заблудитесь. Риск в другом. Мы в оккупации. На рынке не только бабы картошкой торгуют, там полицаи крутятся, облавы бывают, да и осведомители высматривают, у кого деньжата водятся. Сунетесь вслепую — и прямиком в комендатуру загремите.

Я немного помолчал, давая им осознать серьезность задачи.

— В само село пойдете одни. Девчата с деньгами, которые пришли за покупками, подозрений не вызовут. А вот парням нашим там светиться нельзя. Их при первой же проверке сгребут, им по возрасту либо в лесу сидеть положено, либо в Германии батрачить. Но без прикрытия я вас не оставлю. Ребята с оружием скрытно подойдут к окраине и будут ждать вас на условленном месте. Будут страховать, встретят на отходе, а в случае чего — отобьют.

Затем я перевел взгляд на Зосю. Она стояла чуть позади, теребя край безразмерной гимнастерки, которая висела на ней почти как платье, и стеснительно помалкивала, явно стараясь не привлекать внимания.

— Зося, а ты как? — мягче спросил я. — Готова? От тебя многого не требуется. Торговаться Роза с Ниной будут, а твоя задача — быть их глазами и ушами. Ты у нас тихая, неприметная. Стой рядышком, слушай, о чем бабы в очереди шепчутся, и примечай, не увязался ли кто за вами. Справишься?

Зося вздрогнула, когда я к ней обратился, щеки её слегка порозовели. Она робко подняла на меня глаза, чуть приоткрыла рот, будто собираясь с силами, чтобы вытолкнуть застрявшие в горле непослушные звуки.

— П-по… по… поняла, — тихо, с трудом выдавливая слова, но с неожиданной твердостью ответила она. — С-справлюсь… Б-буду о-о-очень… Буду внимательно смотреть.

Сердце болезненно сжалось от осознания того, что мы вывели эту девчонку из Красного Берега, чудом вытащили из настоящего ада… И всё же, такие вещи не проходят даром. Чудовищный стресс и пережитый ужас ударили по ребенку так сильно, что теперь каждое слово давалось ей с мучительным трудом. Этот кошмарный лагерь оставил свой страшный отпечаток на каждом. Просто на ком-то, как на Зосе, последствия сказались вот так сразу, явно и горько, а на ком-то другом этот надлом обязательно проявится позже, выльется во что-то иное. Вряд ли многие смогут бесследно пережить этот ужас. Этот чертов концлагерь будет им еще до самой смерти сниться в кошмарах — в этом сомневаться не стоило.

— Вот и славно, — удовлетворенно кивнул я, усилием воли отгоняя тяжелые мысли. — Завтра с утра получите марки, пройдете инструктаж — и в путь.

Затем я окинул взглядом наш лагерь. Основная часть мяса уже была переложена крапивой и надежно упрятана в ледник.

— Так, а на сегодня всё, — скомандовал я остальным. — Пока нет ни соли, ни тары, нам и к производству не с чем приступать. Заканчивайте с тем мясом и жиром, что еще остались неразобранными, пакуйте всё до грамма и несите к остальному. Проверьте в леднике, всё ли хорошо укрыто, и на этом отбой. Всем отдыхать, завтра будет тяжелый день.

Ребята быстро справились с остатками работы и разошлись по шалашам. Лиза уже спала, свернувшись калачиком у самого края шалаша — я знал, что она проснётся затемно и уйдет на позицию раньше всех. Прутик тоже ушел на боковую, причем одним из самых первых. Я проводил его взглядом и отметил про себя, что его шалаш находится прямо напротив моего — я буду видеть каждый его шаг, если он попытается сбежать.

Я же позволить себе сон пока не мог. Как бы меня ни валило с ног, я должен был дождаться возвращения Макара. Да и опасался я, что Прутик сдуру рванет ночью из лагеря. В дозоре сейчас стояли Кастусь и кто-то из новеньких, не хватало еще, чтобы из-за этого дурня ребята в темноте подняли пальбу. Начнут палить с перепугу и грохота на весь лес наделают, а нам сейчас лишний шум совершенно ни к чему.

Чтобы не терять времени зря, я достал бумагу с карандашом и черканул короткую записку Белому. Без лишних расшаркиваний изложил свои догадки: скорее всего, именно этот ухарь пустил пулю в Алеся. Написал, чтобы Белый взял его в жесткий оборот, хорошенько проверил и выбил всю правду.

Я долго сидел у затухающего костра. Несколько раз ловил себя на том, что клюю носом и чуть ли не заваливаюсь набок, проваливаясь в тяжелую дремоту.

Но едва начало светать, как из ночной чащи показалась лошадь. Бедняга за эти сутки вымоталась так, что едва переставляла ноги. Следом из темноты бесшумно вынырнул дед Макар. На старика было страшно смотреть. Лицо серое, осунувшееся, губы дрожат, а в выцветших глазах плещется такая боль, будто он разом лет на десять постарел.

Я медленно поднялся с места, чувствуя, как внутри всё сжалось от тяжелого предчувствия беды.

— Что там, дед? — спросил я.

— Эх, Сцепане… Сустрел я тута па дарозе людзей… тых, што уцалели, — тяжело произнёс он, грузно оседая на поваленное дерево. — Я пакуль кобылу в обход вел, там на бежанцев и наткнулся. Бяда, Сцепане… Вой, страшная бяда. Малевичи спалили.

Дед ссутулился еще сильнее, обхватив голову узловатыми руками, горестно вздохнул, словно раздавленный глухим, обреченным бессилием перед неизбежной бедой, и с надрывом выдавил:

— Правду ты казал… Ой, правду. Нелюди это, зверье. Не поспели наши даже дозоры выставить, как германцы налетели. Быстрее оказались, шоб их холера взяла. Всю вёску с дымом пустили, до одной хаты…

Я слушал старика, и челюсти сами собой сжимались до боли. Деду было тяжело говорить, а у меня в голове уже все сложилось в ясную, жуткую картину. Вот она и ответка. Кровавая месть за спасенных детей из Красного Берега и пущенный под откос эшелон. Немцы не заставили себя долго ждать.

Жлобинский район

1 июня 1942 год

Мы с Макаром надолго замолчали. Тишина стояла такая вязкая и тяжелая, что было отчётливо слышно, как где-то в вышине, в зябком утреннем тумане, со скрипом трутся друг о друга стволы старых сосен. Макар сидел на поваленном дереве, сгорбившись и бессильно опустив на колени натруженные руки. Он не отрываясь смотрел на догорающие, подёрнутые седым пеплом угли, словно видел в них пепелище Малевичей.

— Значит, Малевичи, — хрипло произнёс я, просто чтобы разорвать эту страшную тишину.

— Так. Усю вёску, — глухо отозвался дед. — Дотла спалили, вылюдки. Никого не пощадили.

— Немцы уже здесь. Ближе, чем мы думали.

— Куды уж ближе…

Я рассеянно ворохнул пепел короткой палкой. В голове, сквозь горечь и ярость от новостей, назойливо билась мысль о проблеме, которую нужно было решать прямо сейчас.

— Дед… — я посмотрел в его посеревшее, морщинистое лицо. — У меня к тебе дело. Паршивое дело.

Макар тяжело вздохнул, достал кисет и принялся непослушными, дрожащими от усталости пальцами сворачивать самокрутку.

— Кажи, Сцепане. Паршивей того, шо я сегодня бачил, уже, мабуть, не будет.

— Это насчет Прутика, — я достал из кармана сложенную вчетверо бумажку и протянул старику. — Вот записка для Белого. Передашь командиру лично в руки.

Макар прикурил от уголька, вопросительно глянув на меня сквозь едкий махорочный дым.

— В записке всё изложено, — пояснил я. — Никто точно не знает, что там стряслось, но я почти уверен: это Прутик пустил пулю в Алеся под шумок. Белый возьмет его в жесткий оборот и выбьет правду. Твоя задача — довести Прутика до лагеря.

Огонек самокрутки осветил посуровевшие, колючие глаза старика.

— Вось жа стервец… — процедил он сквозь зубы.

— Вчера, пока ты лошадь уводил, я видел, как он мясо солил, — негромко, чеканя каждое слово, продолжил я. — Двумя руками втирал, силы не жалел. Нина-то с перепугу решила, что у него перелом, а там в худшем случае просто сильный ушиб, кисть слегка припухла. При падении такое не получишь — наверняка драка была. Ничего страшного с его рукой явно нет, но он продолжает притворяться калекой. И мясо он не для общего котла готовил.

Макар понятливо прищурился и выпустил густую струю дыма:

— В бега, значит, мылится, гнида… Паек себе у дорогу ладит.

— Именно. И к Белому он идти не собирается. Поэтому, дед, глаз с него не спускай. Оружие всю дорогу держи наготове. Как только отойдете подальше от нашего лагеря, он может в любой момент ударить тебе в спину, забрать припасы и дать деру. Твоя задача — не дать ему этого сделать. Сдай Прутика Белому, пусть там с ним разбираются. И главное — узнай, где теперь новая стоянка отряда. Нам позарез нужна связь.

Я немного помолчал, глядя на задумчивого деда, а после добавил:

— Но один ты с ним не пойдешь. Лиза будет идти следом по пятам. Спрячется, будет держаться в отдалении и всю дорогу держать Прутика на прицеле. Если этот ублюдок дернется и попробует выкинуть какой фокус — она тебя прикроет.

Макар молча взял записку и аккуратно спрятал ее за пазуху, под заношенную телогрейку. Затянулся в последний раз и растер окурок грязным сапогом. Вся его старческая усталость куда-то испарилась, сменившись холодной, решительной собранностью.

— Добре, Сцепане. С девкой воно куды надежнее. Не сомневайся, доведем в лучшем виде. А дернется… — старик выразительно похлопал жесткой ладонью по прикладу своей винтовки. — Так в лесу ям много. Никто и не найдет.

Он с кряхтением поднялся с бревна, привычным движением забросил оружие за спину и бесшумно растворился в белесом утреннем тумане.

Я остался у потухающего костра один.

Снаружи нас обкладывали немцы. А изнутри грызла крыса. И сейчас мне оставалось только надеяться, что старый партизан и Лиза окажутся хитрее и расторопнее этого ублюдка.

Утренний туман еще не успел растаять среди деревьев, когда лагерь пришел в движение. Я стоял у кромки леса, сунув руки в карманы, и молча смотрел, как собираются в Денисовку девчата. С ними, для страховки и помощи, шли несколько наших парней.

Глаза невыносимо резало, словно в них насыпали песка. Я не спал уже, казалось, целую вечность. Тело налилось чугунной тяжестью, мысли вязли в голове, и больше всего на свете хотелось просто упасть и вырубиться. Но я не мог позволить себе расслабиться и оставить всё на самотек, пока группа не скроется из виду.

Они растворились за деревьями, стараясь ступать тихо, а я всё стоял, глядя им вслед. Непривычное, тяжелое чувство скручивало нутро. Как командир, я теперь оставался в стороне. Моя война сузилась до масштабов лагеря, планирования и обеспечения. И, черт возьми, оказалось, что стоять на месте и провожать других куда сложнее, чем самому лезть под пули.

Я отправлял на риск, по сути, еще совсем детей. Наверное, морально я был к этому совершенно не готов. Только сейчас, сквозь пелену дикой усталости, до меня начал в полной мере доходить тот груз, который всё это время тащил на себе Белый.

Да, у нас пока не было потерь, мы еще не хоронили своих, но я уже понимал его вынужденную жесткость. Как военный, я осознавал непреложную истину: здесь, в глубоком тылу, в условиях лютой оккупации, когда людей катастрофически не хватает, перебирать не приходится. В дело пойдет любая сила, любая помощь. Для победы и выживания отряда необходим каждый человек.

Но холодный расчет — это одно, а смотреть в спины уходящим на задание девчонкам и парням, которые жизни толком не видели— совсем другое.

Мысли снова тяжелым, неповоротливым жерновом вернулись к Малевичам. Перед глазами стояли догорающие угли костра. Каратели наверняка уже вошли во вкус и были совсем рядом. Если они сожгли соседей, значит, вскоре могут прийти и в Денисовку. И когда это случится, мы обязаны будем дать им бой, иначе от деревни останется такое же черное пепелище.

Но абсурд ситуации заключался в том, что именно сейчас, когда нужно было собирать силы в кулак и готовиться к схватке, я был вынужден распылять отряд. Я раздавал своих самых опытных и надежных бойцов направо и налево: Макар с Лизой ушли конвоировать Прутика, чтобы вырезать эту внутреннюю гниду; вторая группа только что отправилась на рынок за солью; а вечером еще одним ребятам предстоит лезть в темноту на поиски банок для тушенки.

Я раздробил отряд, остался в лагере с горсткой людей, практически малышей, и теперь меня изнутри выедала бессильная, тягучая тревога. Оставалось лишь надеяться, что мой расчет верен, и все они вернутся живыми до того, как в лесу появятся чужие цепи.

Держаться на ногах больше не было никаких сил. Проводив взглядом ушедших за солью девчат с ребятами, я дождался, пока лагерь покинут Прутик с Макаром. Я долго смотрел им в спины, точно зная, что где-то там, в лесной чаще, уже затаилась Лиза, готовая в любую секунду взять предателя на прицел и вести его так до самого конца.

Лишь когда их силуэты окончательно скрылись в лазе малинника, я развернулся и на ватных ногах побрел вглубь лагеря. Своей отдельной командирской землянки у меня еще пока не было, но сейчас это не имело ровным счетом никакого значения. Я просто ввалился в первую попавшуюся, даже не разбирая, чья она и спит ли там кто-то, рухнул на свободные нары прямо в одежде и провалился в глухую, тяжелую темноту еще до того, как голова коснулась жесткого изголовья.

Жлобинский район, Малинник

1 июня 1942 года

Интерлюдия

Рогачевский район

1 июня 1942 года

Лиза шла следом, метрах в пятнадцати от деда Макара и Прутика. Заметив, что старик сбавил шаг, она тоже замедлилась. Услышав, как он негромко объявил привал, девушка бесшумно затаилась в еловом подлеске.

Сашка Прутик тут же тяжело осел на поваленный ствол, ссутулившись и понурив голову. Дед Макар устроился неподалеку: неторопливо отпил воды из фляги и принялся жевать кислые лесные ягоды, набранные по дороге, всем своим видом демонстрируя безмятежность.

Лиза не сводила с Прутика перекрестья прицела. Какое-то обостренное чутье заставило ее подобраться. Через оптику его поза казалась расслабленной, но девушка отчетливо виделав, как неестественно окаменела спина предателя. Он словно сжался в тугую пружину, выжидая момент для прыжка.

Дед Макар, прекрасно знавший, что невидимая Лиза надежно его прикрывает, вел себя абсолютно непринужденно. Отправив в рот очередную порцию ягод, он добродушно забормотал:

— От ить жарища сягодня… Парит так, шо к вечеру, мабуть, дожжа соберется. Парит прям от самой земли.

Прутик ему не ответил. Лишь как-то странно, напряженно взглянул на старика, сделал глубокий вдох, словно собираясь с силами.

Всё произошло за долю секунды.

Сашка внезапно рванул с места. Он кинулся прямо на деда. Движения его были отчаянными, взгляд — безумным: он явно рассчитывал смять старика и выхватить его оружие, чтобы вырваться.

Лиза хладнокровно перевела перекрестье прицела на ногу Прутика. Ее палец плавно потянул спуск.

Раздался хлесткий выстрел из кустов. Прутик дико, на весь лес заорал, согнулся в прыжке и рухнул в мох, судорожно хватаясь руками за простреленное колено.

Макар, в мгновение ока отбросив флягу, оказался на нем. Старик навалился всем весом, придавив корчащегося предателя к земле, и жестко заломил ему руки за спину.

— Вось ты и попався, сучёныш! — тяжело дыша, процедил Макар в перекошенное от боли лицо. — Усё, отбегався. Теперя перед своим командиром ответ держать будешь!

Ветки кустарника разошлись, и Лиза бесшумно вышла на поляну. Она резко, с характерным лязгом передернула тугой затвор снайперской трехлинейки. Стреляная гильза отлетела в траву. По привычке Лиза подобрала её, спрятала в карман, а затем подошла вплотную к Прутику. Наставила на него ствол винтовки, смерила его холодным, отстраненным взглядом сверху вниз и жёстко спросила:

— На немцев работаешь, иуда? Кого сдал? Говори!

Прутик скрипнул зубами. Лицо его посерело, на лбу выступила крупная испарина. Он исподлобья зло зыркнул на девушку, кривя рот в жуткой усмешке.

— Раз командиру отвечать, — прошипел он сквозь стиснутые зубы, — вам я больше ни слова не скажу. Хоть режьте.

Он действительно замолчал. Ему кое-как перетянули простреленную ногу тряпицей, чтобы не истек кровью, и заставили подняться. Дорогу к лагерю знал только Прутик, и теперь он брел впереди, тяжело опираясь на подобранную толстую ветку, волоча больную ногу и оставляя за собой редкие бурые капли на пожухлой листве.

Идти пришлось долго. Лес становился всё гуще, бурелома все больше, а время тянулось мучительно медленно. Вдруг дед Макар остановился. Он прищурился, посмотрел на солнце, пробивающееся сквозь кроны, потом на приметную замшелую корягу, мимо которой они явно уже проходили, и покачал головой.

— А ну, стой, — голос Макара прозвучал тихо, но с такой явной угрозой, что Прутик тут же испуганно замер. Старик повернулся к Лизе: — Крутит ён нас, Лизавета. По кругу водит, гнида. Спецом время тянет.

Внутри у Лизы поднялась холодная ярость. Она подошла вплотную к предателю и, не говоря ни слова, уперла ствол винтовки в его здоровую ногу, чуть выше колена.

— У тебя две ноги, Прутик, — лишенным эмоций голосом произнесла она. — Потом начну отстреливать локти. Будешь ползти к лагерю на культях. Даю три секунды. Раз… Два…

Сашка затравленно сглотнул. В пустых глазах Лизы он прочитал абсолютную готовность нажать на спуск.

И тут Макар мягко отвел ствол Лизиной трехлинейки в сторону. Старик тяжело вздохнул и посмотрел на Прутика с какой-то горькой, дедовской тоской.

— Эх, хлопец, хлопец… — негромко сказал Макар. — Гляжу я на тябе, и горько мне. Продал ты душу, скурвился. За шкуру свою побоялся, али на гроши немецкие позарился — ужо и не важно. Да тильки помирать тебе всё одно придется. От своих пулю словишь, аль от девчонки этой, аль от немцев твоих, як отработанный матерьял. Дык ты покумекай, як ты помрешь?

Макар шагнул ближе, заглядывая Сашке в глаза.

— Як собака шелудивая сдохнешь, проклятый усеми? Шоб матерь твоя на том свете со стыда сгорела? Али як человек? Ты ж русский человек, бач… Искупи вину, выведи куды трэба. Не дури головы. Пущай тябе расстреляют свои, по закону, но ты ж перед смертью к народу своему повернешься. Перед Богом скажешь: виноват, да тильки помер за Родину, а не як полицайская подстилка. Зразумел мяне?

Слова старика, сказанные тихо, спокойно и по-простому, задели Прутика за живое, ударив сильнее пули. Он вдруг как-то весь обмяк, плечи безвольно опустились. Упрямство потухло в его взгляде, оставив лишь пустоту сломленного человека, осознавшего свой неизбежный конец.

— Идёмте… — хрипло выдавил он, утирая грязным рукавом пот со лба. — Выведу.

С тех пор он не пытался юлить, но путь оказался долгим и изнурительным. Они шли без остановок, тяжело продираясь сквозь лесную чащу. Прутик сильно хромал, волоча раненую ногу. Несколько раз он оступался, терял равновесие и заваливался на землю. Лизе с дедом Макаром каждый раз приходилось подхватывать его под руки, с усилием ставить на ноги и тащить дальше.

Сашка затравленно поглядывал на своих конвоиров исподлобья. На краю глубокого оврага он вдруг резко дернулся в сторону, пытаясь не то сбежать, не то просто свернуть себе шею, бросившись вниз головой на торчащие из земли острые коряги. Но цепкие руки деда Макара вовремя вцепились в его воротник, с силой рванув обратно на тропу.

Больше Прутик не сопротивлялся, лишь тяжело ковылял, хромая на простреленную ногу. Они продолжали идти, пока лес окончательно не утонул в густых, прохладных вечерних сумерках. Наконец, впереди, сквозь черные силуэты деревьев, стоянку выдал потянувший едва уловимый запах горького дыма.

Лагерь Белого. Лиза с облегчением перехватила винтовку.

— Дошли, — сказала она Макару.

Тот, сощурившись, кивнул. Прутик же судорожно, с тяжелым хрипом, выдохнул. Теперь Сашке предстоял разговор с командиром.

— Стой! Кто идет? — из-за поваленного дерева внезапно выросла фигура дозорного. В тишине сухо клацнул затвор.

Дед Макар ткнул пленника стволом в спину, заставляя отвечать.

— Свои, — сглотнув, хрипло крикнул Сашка. — «Метель».

— «Снегопад», — прозвучал отзыв. Часовой опустил винтовку и шагнул навстречу, но тут же озадаченно замер, разглядев пленника: — Макар? Лиза? А это… Сашка? Ты что ли? Вы чего это с ним сотворили?

Прутик споткнулся и с глухим стоном рухнул на землю. Простреленная нога окончательно отказала. Дед Макар молча ухватил его под мышку, Лиза подхватила с другой стороны. В лагерь они не вошли — ввалились, волоча на себе отяжелевшее, мычащее сквозь зубы от боли тело.

Разговоры у ближайших костров разом оборвались. Партизаны поднимались с мест, хмурясь и неверяще пялясь на то, как дед с девчонкой тащат со связанными руками их же товарища. Кто-то уже метнулся к командирской землянке.

Откинув брезентовый полог, наружу шагнул Белый. Прищурился, оценивая процессию, и тяжело сжал челюсти.

— Что происходит? — отрывисто бросил он.

— Ды што тут расказваць, — тяжко выдохнул Макар, утирая пот со лба, и полез за пазуху. — Вось, ад Сцяпана вестачка. Там усё написана.

Белый развернул помятый листок. Глаза быстро побежали по строчкам. С каждой секундой лицо командира каменело всё сильнее, на скулах заходили желваки. Дочитав, он медленно поднял тяжелый взгляд на Прутика. В этом немигающем, ледяном прищуре уже читался приговор.

Белый молча обвел глазами сгрудившихся партизан.

— В «яму» его, — голос командира лязгнул металлом. — И глаз с него не спускать. Кто возьмется? Головой ответите.

Из толпы шагнул Филиппок. Его правая рука, плотно перебинтованная, покоилась на грязной перевязи.

— Я возьмусь, — глухо отозвался он.

Белый нахмурился, кивнув на его травму:

— Так у тебя ж правая сломана. Случись чего, и как ты с ним сладишь?

— Так ведь я ж левша, командир, — криво усмехнулся Филиппок, похлопав здоровой левой рукой по стволу винтовки. — Мне хватит. Да и чего с этим Прутиком ладить? Я его и соплей перешибу, вон он со своей ногой и сам еле стоит.

Белый испытующе посмотрел на него и коротко кивнул:

— Забирай.

подозвал еще двоих бойцов, и они жестко подхватили Прутика под руки, уволакивая скулящего предателя прочь.

Лиза тем временем шагнула вперед, и увесистый мешок с глухим шлепком опустился к сапогам командира.

Белый вопросительно вскинул брови, уставившись на неё.

— Это он с собой хотел прихватить. Под предлогом, что в лагерь для отряда несет, но на самом деле сбежать собирался, — негромко пояснила она.

Белый присел, развязал мешок и осмотрел засоленное мясо, а Лиза тем временем продолжила:

— А у Степана всё вышло. Взяли три коровы. Ребята там сейчас с мясом возятся, чтобы в такой теплыни не пропало. Как закончат — перепрячут всё в обговоренный схрон, заберете.

Белый слушал, коротко кивая, но Лиза замечала: слова пролетают мимо. Он неотрывно следил за сутулой спиной уводимого Прутика. Командир словно заледенел, черты лица болезненно заострились. Вражеский свинец переносился куда легче, чем эта тихая подлость от своего бойца. Белый шумно, прерывисто выдохнул, проглатывая подступившую ярость, и наконец заставил себя посмотреть на Лизу.

— Ладно, — глухо бросил Белый. — С этим мы разберемся. Идите отдыхайте.

— Тут еще одна беда, — остановила его Лиза. — Мы ж теперь без связного остались.

Командир тихо, вполголоса выругался. Потер лоб, соображая, и наконец повернулся к старику:

— Даже не знаю с ходу, кого с вами снарядить, Макар. Может, сам приглядел кого? Есть кто на примете?

Макар задумчиво обвел взглядом лагерную стоянку.

— Вьюн бы подошоу, — проговорил он. — Ён у здешних тропах як у своем дворе разбирается. Тольки не видать яго чагось.

— Ранен Ванька Вьюн, — качнул головой Белый. — У Марии в схроне отлеживается.

Дед Макар с пониманием кивнул.

— Ну, тады давай Вовку Солнцева. Вроде шустры хлапчук, толковы.

— Добро. Завтра его с вами и отправлю, — согласился командир. — За мясо — отдельное спасибо. Выступайте по заре. Хорошо, что сами живы дошли и вести принесли. А с Прутиком решим, по всей строгости…

Белый замолчал, глядя куда-то поверх их голов.

— Алеся вот только жалко, — негромко, с горечью произнес он.

— Да, — тяжело вздохнул Макар. — Славный был хлопец.

— И боец отличный. Пулеметчик от Бога, — отозвалась Лиза.

Они немного помолчали, не сговариваясь отдавая последнюю дань памяти погибшему товарищу, прежде чем разойтись по своим делам.

Жлобинский район

1 июня 1942 года

Алесь жадно, с хрипящим свистом сделал два глотка, поперхнулся и зашелся глухим кашлем. Я поспешно отнял флягу, утирая ему подбородок.

— Тихо, тихо, брат. Не спеши.

Свободной рукой я достал из кармана трофейную зажигалку. Чиркнуло колесико, и тусклый, дрожащий огонек выхватил из мрака жуткую картину. Всю правую штанину Алеся от бедра до колена покрывал сплошной, стоящий колом панцирь из засохшей грязи и почерневшей крови. Я осторожно ощупал ногу.

Алесь застонал, скрипучим голосом выругался. Плохо дело. Пуля, судя по всему, раздробила кость или разворотила тазобедренный сустав. Идти сам он не сможет в принципе. Наверное, полз на одних руках, сколько хватало сил, пока не отключился. Я перевел огонек зажигалки выше и мысленно выругался: лицо Алеся было страшно разбито, на скуле и рассеченной губе запеклась кровь, а глаз превратился в один сплошной багровый кровоподтек. Похоже, кто-то пытался его добить уже лежачего — били со злостью, чем-то тяжелым, словно сапогом вдалбливали в грязь, методично разбивая морду.

— Кто это тебя так? — тихо спросил я, вглядываясь в его измождённое, серое лицо. — Прутик?

Алесь приоткрыл глаза. Мутным плавающим взглядом посмотрел на меня. Губы его дрогнули в грустной улыбке, но вместо ответа он вдруг забормотал, глядя куда-то сквозь меня:

— А я… я, Стёпка, когда малым был… у меня бабка, знаешь, какие пирожки в печи пекла? С вишней… Сладкие, румяные… И пахли так… Я вот прямо сейчас чую, как они пахнут… Видно, зовет меня бабка к себе погостить… Ждет на том свете…

У меня внутри всё оборвалось от этих слов.

— А ну, отставить мне это, дурачина ты! — рявкнул я вполголоса, перекрывая его бред. — Рано к бабке собрался! Тебе еще воевать и воевать, понял меня⁈

Огонек зажигалки обжег пальцы и погас. Навалилась густая, непроницаемая темень. Я сел на пятки, лихорадочно соображая.

Что делать? Алесь — парень здоровенный, настоящий богатырь, в нем килограммов сто чистого веса, а сейчас, обмякший, он весил и того больше. Я выскочил из лагеря налегке: автомат на плече да финка на поясе. Оставить его здесь и рвануть за подмогой? До лагеря часа четыре быстрого хода по ночному бурелому, обратно с ребятами — еще столько же. Восемь часов. Слишком долго. Судя по его состоянию, он может столько и не протянуть.

На себе тащить? Взвалить на спину не выйдет. С таким весом я рухну через двести метров, а любая попытка закинуть его на плечи причинит такую боль, что он просто скончается прямо у меня на руках.

Значит, волоком. Как зимой на санках, только сейчас по мху да траве.

Но сначала нужно было обезопасить ногу. Кровь за это время запеклась, превратившись в жесткую корку вперемешку с грязью. Срывать этот панцирь было смертельно опасно — хлынет по новой, и тогда я его точно не дотащу. Разорвав свою нательную рубаху на широкие полосы, я туго перебинтовал бедро прямо поверх грязи и накрепко примотал раненую ногу к здоровой, чтобы раздробленный сустав не болтался при тряске.

— Гром, охраняй, — бросил я собаке и, выхватив финку, шагнул в заросли.

На ощупь, в слепой темноте, я нашел молодой ельник. Выбрал два прямых, крепких стволика толщиной в руку и принялся остервенело рубить. Лезвие с глухим стуком вгрызалось в древесину, по лицу катился пот. Срубив две длинные жерди, я очистил их от толстых веток. Затем нарубил тонкого, упругого лозняка для поперечин и густого лапника.

Вернувшись к Алесю, я принялся мастерить волокушу. Веревок не было. Я снял свой ремень, отстегнул брезентовый погон от автомата, затем аккуратно, стараясь не тревожить раненого, вытащил поясной ремень из его штанов. Связал жерди в виде буквы «А», закрепил поперечины, набросал сверху толстый слой еловых лап, чтобы хоть как-то смягчить удары о корни и кочки. Оставшимися лоскутами рубахи я намертво притянул Алеся к жердям в районе груди и ног, чтобы он не сполз по дороге.

Оставался последний штрих. Я связал обрывки ткани и ремни в широкую петлю. Одну часть накинул себе на плечо и грудь, как бурлак, другую прикрепил к узкому концу волокуши.

Гром крутился рядом, непонимающе тычась носом мне в ноги.

— Давай, брат, выручай, — я подозвал пса и из куска рукава соорудил ему импровизированную шлейку, привязав ее к одной из жердей. Пес у нас сильный, крупный — хоть немного, но вес на себя возьмет.

Я впрягся в лямку. Впился сапогами в скользкий мох.

— Ну, с Богом. Пошли, Гром! Вперед!

И мы рванули вперед. Ремни врезались в плечо с силой так, что на миг перехватило дыхание. Волокуша заскрипела, зашуршала по земле и медленно, мучительно тяжело, но поползла следом. В ночной тишине раздался сдавленный стон Алеся, но главное — он еще был жив. А значит, мы дойдем.

Время потеряло всякий смысл. Я упирался сапогами в землю, хрипел, стирая плечо жесткой лямкой, и тянул, тянул эту чертову волокушу. На боль, на сорванное дыхание и усталость было абсолютно плевать — в голове билась только одна мысль: дотащить Алеся живым, чего бы мне это ни стоило. Жерди надрывно скрипели, цепляясь за корни. Где-то в чащобе глухо и тоскливо ухала сова. Гром тянул рядом. Он, высунув язык, тяжело дышал, до одури налегая на свою часть упряжи, рвался вперед и тихо поскуливал. Ясное дело, пёс с удовольствием рванул бы уже до самого лагеря, да тяжелая ноша не позволяет. Так мы и ползли сквозь чертов бурелом.

К утру лес начал светлеть. Потянуло промозглым сырым туманом, деревья проступили серыми силуэтами. Когда мы наконец вышли к малиннику, за которым начиналась территория нашего лагеря, я уже еле передвигал ноги, глотая воздух пересохшим горлом.

Вдруг кусты затрещали, ветки раздвинулись, и на тропу, прямо мне навстречу, выскочил Тарас. Глаза у него были круглые, винтовка опущена, на лице неподдельный ужас при виде меня, перемазанного чужой кровью и грязью, впряженного в самодельные сани.

— Ты совсем одурел⁈ — хрипло прошипел я, тяжело оседая на корточки и скидывая лямку. — Где пароль, твою мать⁈ Какого лешего ты из «секрета» вываливаешься, как медведь из берлоги? А если б это немцы шли или полицаи? Ты же дозорный, тебя ж первым на штык поднимут!

Тарас виновато заморгал, спохватившись, крепче перехватил винтовку.

— Ой, Стёп… виноват, больше не буду, — сбивчиво забормотал он. — Я ж как увидел, что ты тянешь кого-то… испужался.

Он шагнул ближе, вглядываясь в неподвижное тело на еловом лапнике. Лицо Алеся, покрытое запекшейся кровью и синяками, в утреннем сером свете казалось совсем мертвым.

— Свят-свят-свят… — Тарас перекрестился. — Это кто ж его так? Батюшки… Алесь⁈ Да я б в жизни не признал!

Я с трудом поднялся на ноги.

— Ничего, страшное позади, — выдохнул я, пытаясь унять дрожь в натруженных руках. Алесь был без сознания — бледный, холодный, но грудь слабо вздымалась. Внутри всё сжалось от понимания нашей патовой ситуации: нормального врача в лагере нет. Вся надежда на девчонок, которые сами едва ли что-то умеют. Нина всего две недели при Марыське пробыла, а у Зоси только и знаний, что от матери-фельдшера нахваталась.

— Ничего, придумаем что-то, поставим его на ноги, — сказал я вслух. — Лекарства у нас есть, руки-ноги целы, мозги варят — как-нибудь да придумаем, что делать. Парень он крепкий.

Я посмотрел на сплошную стену колючего малинника. Впереди темнел узкий, низко прорубленный лаз — единственный путь к лагерю. Метров семь сплошных переплетенных веток и шипов.

— Давай, Тарас, кончай причитать. На жердях мы его тут не пронесем, высота не та, — оценив масштаб проблемы, добавил я. — Застрянем намертво, да и парня в мясо издерем. Придется низом, по земле.

— Как? Там же не развернуться! — хмыкнул Тарас.

— Раком, Тарас, раком. Опускай на землю. Значит так: ты лезешь первым, берешься за лямку рядом с псом и тянешь. Я иду сзади, толкаю волокушу и прикрываю Алесю лицо, чтобы ветками не хлестало.

Мы набросили на голову и грудь раненого мою гимнастерку, чтобы хоть как-то защитить от шипов. Я опустился на колени на землю, уперся руками в задние концы жердей.

— Пошли! — скомандовал я.

И мы полезли в этот колючий туннель. Двигаться приходилось ползком, задыхаясь от спертого воздуха. Проход ребята уже успели обработать порохом, чесноком и еще какой-то дрянью, чтобы сбить собак со следа. От этой едкой смеси резало глаза и перехватывало дыхание. Шипы цеплялись за одежду, царапали руки в кровь, но волокуша медленно, сантиметр за сантиметром, ползла вперед.

Жлобинский район

2 июня 1942 г.

Жлобинский район

2 июня 1942 года

В санитарной землянке было сумрачно и душно, несмотря на то что на улице ярко светило солнце и гулял свежий ветерок. Зося неподвижно сидела на чурбаке возле нар и не сводила воспаленных глаз с Алеся. Тот лежал под накинутой шинелью совершенно неподвижно. Его грудь едва-едва вздымалась, а лицо сливалось по цвету с серой тряпицей на лбу. В сознание он всё ещё так и не пришёл.

— Командир, — вдруг раздался с соседних нар хриплый голос Михася, — ну скажи ты им, пусть хоть на свежий воздух пустят. Задохнусь скоро!

Я медленно повернулся к нему. Михась тут же возбуждённо приподнялся на локтях и, зло комкая край соломенного тюфяка, продолжил возмущаться:

— Лежи и терпи, — строго ответил я. — Начнешь прыгать, швы разойдутся. Зашивать по-живому заставлю.

— Да кто прыгать-то собрался! — обиженно буркнул Михась. — Мне бы только на свет божий взглянуть, на людей посмотреть. Я ж тихонечко, по стеночке обопрусь и постою…

— Я тебе постою. Дернешься — рана в боку закровит, опять кровотечение откроется. Тебя с того света еле вытащили, так что лежи и не вякай, — подала голос Зося. И снова, когда ей приходилось включать строгость, она как будто напрочь забывала про заикание. Она даже не обернулась, всё так же продолжая неотрывно смотреть на Алеся.

Михась тяжело вздохнул, какое-то время обиженно сверлил её спину взглядом, а затем снова вздохнул и отвернулся к бревенчатой стене.

Я откинул тяжелую дерюгу у входа, заменявшую дверь, и выбрался наружу. Свежий лесной воздух ударил в лицо. Ноги гудели от усталости, в ушах стоял звон. Однако расслабляться было некогда.

В Малиннике вовсю кипела работа, со всех сторон доносился стук топоров. Ребята заготавливали дрова для костров. Кроме трофейных котелков у нас ничего не было, поэтому, чтобы наварить тушенки, древесины требовалась прорва, да и сам процесс выходил долгим и кропотливым.

Мои пацаны с суровыми лицами сплошь перемазались сажей и кровью. В мирное время им бы девчонок за косы дергать да на речку бегать, а сейчас они надрывались, тягая к огню тяжеленные бревна. Те угнанные коровы стали спасением от голода сразу для двух отрядов, но вместе с тем обернулись каторжным трудом. И вся эта огромная работа легла на плечи подростков, которые сами только-только вырвались из лап смерти. И все же никто тут не ныл, не возмущался и не боялся тяжелой работы. Каждый делал свое дело, прекрасно понимая, насколько это важно для нашего выживания.

Над поляной тяжело висел густой наваристый мясной дух. В голодное время от такого запаха у любого мигом свело бы живот, но сейчас он запросто мог стать для нас смертным приговором. В лесу этот шлейф разносился далеко по округе и был куда опаснее любого случайного шума, ведь он лучше всяких следов выдавал наше присутствие и мог легко навести на стоянку карателей, немецкий патруль или полицаев с собаками.

Я обошел кострища, над которыми булькали закопченные котлы, и направился к Василю. Наш юный завхоз сидел на корточках возле кучи принесенной ребятами тары, устало потирая виски перепачканными руками.

— Ну, докладывай, завхоз, — усмехнулся я и присел рядом на поваленное бревно, вытягивая перед собой гудящие ноги. — Что у нас по мясу?

Василь тяжело вздохнул и утер лоб рукавом, оставив на коже темные отметины от сажи.

— Сварить успели крохи, котелков-то мало, — мрачно ответил он. — В леднике мяса еще прорва дожидается. Что-то солью пересыпали, на лапник сложили и укрыли дерюгой — пока так полежит. Но работы с ним еще непочатый край, а у нас с тарой беда, Степан. Стеклянных банок с хуторов притащили с гулькин нос. Крынок глиняных пару десятков набрали, но этого все равно не хватит.

Он с раздражением кивнул на стопку пустых ребристых жестянок.

— А этот мусор малые приволокли от разбитого немецкого обоза. Пустые консервные банки. И на хрена, спрашивается? Крышек-то нет! Разве что вместо кружек использовать или прямо в них порции варить. А для долгих запасов они без толку…

— Не горячись, — остановил я его, подбирая одну банку.

Я повертел ее в руках, стирая большим пальцем налипшую землю. На тусклом рифленом металле четко проступали выдавленные латинские буквы — «Wehrmacht», а чуть ниже едва читалось «Rindfleisch» и год. Жесть была толстая, надежная.

— Железо нам сейчас ой как пригодится, — продолжил я. — В них и закатаем часть тушенки.

Василь уставился на меня, то ли удивленно, то ли возмущенно вытаращив глаза:

— Закатаем? Так а чем, командир? Пальцем я их заклею? Смальцем зальем… так от жести жир отойдет, воздух попадет, и протухнет все к чертям!

— А мы их наглухо запечатаем. Воздух не пройдет, — я покрутил банку. — Края сплющите обухом топора. А пацанов помладше да девчонок, тех, от кого толку здесь сейчас мало, отправь в бор. Пусть берут ножи, пустые жестянки, кружки, да хоть просто куски коры отдирают, и соскребают живицу со старых сосен.

К нам как раз подошел Мартын. С шумом сгрузив с плеча тяжелую охапку дров, он остановился рядом, с любопытством прислушиваясь к нашему разговору.

— Смолу, что ли? — Василь недоверчиво нахмурился. — И что с ней делать?

— Как принесут, растопите её в какой-нибудь жестянке на слабом огне, чтобы она совсем жидкой стала, как вода, — терпеливо объяснил я. — Бросьте туда пару горстей мелкой золы из костра и ложку жира, чтобы смола потом не высохла и не потрескалась. И вот этим горячим варевом густо зальёте сплющенные швы на банках. А как застынет — зубами не отдерёшь, намертво схватится, почище сургуча.

Василь приоткрыл рот, переводя обалдевший взгляд с меня на банку и обратно.

— Смолу… с золой? Да ну, сказки какие-то, — пробормотал он. — Первый раз о таком слышу. Оно точно держать будет? Откуда ты вообще такое выдумал, командир?

— Будет держать, не сомневайся! — усмехнулся Мартын, вытирая пот со лба, и подмигнул Василю. — Ты слушай нашего командира, он у нас головастый, котелок что надо варит! До войны, почитай, из библиотеки не вылезал, от книжек за уши было не оттащить. Начитался всякого про индейцев да робинзонов разных, вот теперь нас ихним фокусам и учит. Скажи спасибо, что еще не заставляет деревяшку о деревяшку тереть, чтоб искру высечь!

Пара пацанов у котлов тихо засмеялась. Я тоже невольно улыбнулся, но тут же посерьёзнел.

— Смех смехом, Мартын, а тары у нас маловато, — я вздохнул, покосился на завхоза и решительно произнёс: — Так, Василь, с жестянками решили. Теперь по тому мясу, что засолили. Тянуть нельзя, испортится даже в соли. Завтра его нужно переправить отряду Белого. У них там людей больше, тоже голодают, да и раненых до хрена.

— В мешках потащим? — Василь почесал затылок. — Стёп, соль ведь из сырого мяса сейчас сок потянет, сукровицу всякую. Через пару часов мешки насквозь промокнут. Мало того, что спины измажем, так еще и след по лесу оставим такой, что любая овчарка нас прямо до лагеря Белого доведет!

— Вот поэтому просто так в мешки кидать не будем, — я начал загибать пальцы. — Свободных отправляй к ручью. Пусть режут крапиву и лопухи, выбирают самые крупные. Засоленное мясо густо обкладываете крапивой — она не даст ему испортиться. Сверху внахлёст пеленаете лопухами.

— Лопух промокнет всё равно, — резонно заметил Мартын, присаживаясь рядом.

— Промокнет. Поэтому поверх пойдёт брезент, — продолжил я. — У нас в схроне лежат две старые немецкие плащ-палатки и кусок грузового тента. Режьте их на квадраты, заворачивайте лопухи в брезент наглухо, туго перевязывайте шпагатом, и только потом суйте в мешки. Сутки этот «пирог» продержится. Ни капли наружу не просочится.

Василь хлопнул себя по коленям.

— Ну, грамотей… Нет, правда, голова! — восхищенно выдал он. — Значится, так и сделаем. Фух, ну вроде с мясом всё раскидали.

— Не всё, — безжалостно обломал я его радость. Завхозу предстояло еще попотеть. — У нас осталась куча жил, мелких обрезков да пленок. Мы ж тушу в лесу в спешке рубили, вот этого неликвида прилично и набралось. Но на них мы ни банок, ни соли переводить не будем.

Василь тяжко застонал.

— Командир, побойся бога, у меня ж рук на всё не хватит! И так работы невпроворот. Что мне с этими ошметками делать? Съесть мы это за раз не съедим, да и жесткое оно всё, как резина.

— Режьте на тонкие полосы, — велел я. — Выройте узкие ровики, насыпьте туда углей и сушите это мясо до состояния сухаря. Чтобы в руках ломалось.

— И зубы потом об него ломать? — хмыкнул Мартын.

— А вот тут самое главное, — я посмотрел на них обоих. — Сухое мясо растираете камнями в труху. Прямо в пыль. Растапливаете нутряной жир и заливаете этот порошок. Получится густая каша. Её лепите в плотные комки и заворачивайте в марлю или чистые тряпицы. Жир застынет, и ткань станет как каменная. Это, Василь, может храниться месяцами без всякого ледника. И места занимает в пять раз меньше. Зимой кинул горсть в кипяток, и вот тебе навар и сытость.

Василь смотрел на меня совершенно круглыми глазами. Мартын даже присвистнул.

— Мясная пыль с жиром… — прошептал завхоз. — Ну ты точно профессор. Да как ты всё это в голове держишь?

— Захочешь выжить, вспомнишь всё прочитанное, — сухо ответил я, поднимаясь. Шутки кончились, реальность снова навалилась тяжелым мясным запахом. Окинув взглядом лагерь, я повысил голос: — И ещё одно. Самое важное.

Ребята отвлеклись от работы и разом замолчали, внимательно глядя на меня.

— Костры. Жгите только сухую ольху или дубняк. Я видел, что малые сосну в огонь подкинули, от неё дым пошёл чёрный. Нам дым сейчас означает верную смерть. Как только банки запечатаете и они остынут, сразу прячьте в яму и лапником укрывайте. Запах от лагеря идёт такой, что в Денисовке скоро полицаи слюной захлебнутся.

Я развернулся и пошёл к краю поляны. Ветер тянул с севера, унося наш плотный, сытный дух прямо в сторону леса. Надо было срочно идти проверять дозоры.

Ребята заканчивали закатывать только первую партию банок. Переработать три туши за один день было нереально. С нашими котелками и скудным запасом тары возни предстояло еще минимум на пару суток. Готовую и остывшую тушёнку тут же укладывали в глубокую яму, засыпали землёй и прятали под лапником. Мясной дух всё ещё густо висел в воздухе, но постепенно рассеивался. Это радовало, однако впереди оставался непочатый край работы.

Неподалёку лохматый Гром с урчанием рвал зубами брошенный ему жилистый обрезок — комок из хрящей и кровавых плёнок. Пёс прижимал неподатливое угощение мощными лапами к земле, методично и с силой работая челюстями, но даже за едой не расслаблялся — шерсть на холке то и дело подрагивала, а уши постоянно стригли воздух, вылавливая малейшие шорохи из чащи.

Я обвёл глазами стоянку. Свободных рук в лагере сейчас не было. Все по уши в крови, жире и саже возились с тушами. Но внешнее охранение никто не отменял, поэтому придется выдергивать людей прямо из-за работы.

Кастусь, по локоть в крови, ловко орудуя ножом, распускал мясную мякоть на небольшие куски — как раз под размер банок. Игнат, до этого в два темпа выкопавший здоровенную яму под схрон, тяжело дышал, сидя на поваленном стволе, и перематывал сбитые портянки. Тарас с Микулой, надрываясь, тащили из чащи очередную огромную охапку дров.

Чуть поодаль, возле кучи с остывающими банками, на секунду привалился к дереву один из новеньких. Худенький, почти прозрачный паренёк лет шестнадцати. Имени его я пока не знал. После того ада, который такие, как он, пережили в Красном Береге, эти дети редко смотрели в глаза и держались особняком, словно каждую секунду ожидая удара. Паренёк казался тихой, бесплотной тенью, но я уже успел приметить за ним одну вещь: он ходил по лесу так, будто у него вместо ног мягкие кошачьи лапы. Ни разу сухая ветка под ним не хрустнула, ни один лист не зашуршал. Такие не бьют себя кулаком в грудь и не хвастаются, но в разведке им цены нет.

— Бойцы, отвлекитесь, подойдите сюда! — негромко, но так, чтобы услышали все, скомандовал я. — Разговор есть.

Ребята отложили свои дела и поспешили подойти. Встали полукругом, настороженно глядя на меня. Василь тоже оторвался от ямы-схрона, наскоро вытер жирные руки о штаны и шагнул поближе.

Я окинул их взглядом и сразу перешёл к делу.

— Так, слушайте все, — начал я. — Мясо мы прячем. Запах будем глушить, но это только полдела. Возни тут ещё на двое суток. Если немцы или полицаи нас учуют, они придут сюда. И мы должны их встретить не в лагере со спущенными штанами, а на подходе.

Я перевёл взгляд на Кастуся.

— Кастусь, ты назначаешься старшим. Берёшь Тараса, Микулу и… — я указал подбородком на худенького новенького. — И тебя. Как звать-то тебя, боец?

— Егор, — тихо, почти одними губами ответил парнишка, смущенно опустив глаза.

— Берёшь еще и Егора, — кивнул я Кастусю. — Выдвигаетесь за малинник, берите радиус подальше от лагеря. Рассредоточьтесь там так, чтобы перекрыть все подходы с той стороны. Сидите тише воды, ниже травы, не отсвечиваете. Если заметите немцев — ни в коем случае не вступать в бой. Ваша задача — быть нашими глазами и ушами. Чуть что заметили и сразу скрытно отходите, предупреждаете нас. Всё ясно?

Кастусь коротко кивнул:

— Ясно, командир, — ответил он и уже начал поворачиваться к своей группе, когда Игнат вдруг шагнул вперёд.

— А почему не я? — с вызовом бросил он, плохо скрывая раздражение. — Чего это Кастусь у нас типа командир? Он что, один справится? Я бы тоже мог разведкой командовать!

Кастусь мгновенно вспыхнул.

— Ты чего, берега попутал? — зло огрызнулся он, делая шаг навстречу Игнату. — Командир выискался…

— А ну, ша! Успокоились оба! — резко и жестко осадил я пацанов, шагнув между ними. — Вы мне тут ещё глотки друг другу перегрызите.

Я посмотрел на Игната. Я знал, что он спросит. Знал, что ему обидно и в нём играет уязвленная гордость.

— Ты остаёшься в лагере, — сказал я холодно и с таким нажимом, чтобы сразу отсечь лишние споры. — И не лезешь к Кастусю. У меня для тебя есть особое задание. Чуть позже всё объясню, а пока стой и жди моих указаний.

Не дав ему вставить и слова, я перевёл взгляд на остальных, возвращаясь к главной задаче:

— Теперь по Денисовке. Со мной идут Мартын, Роза, — я кивнул в сторону рыжей. Она тут же сверкнула глазами и победно усмехнулась. — И ещё трое из новеньких, кто постарше.

Я придирчиво пробежался взглядом по строю, выбирая подходящих.

— Вот ты, — я указал на плечистого, крепкого паренька. — Ты, — кивнул другому, лопоухому, с цепким, внимательным взглядом. И, отыскав глазами ещё третьего — неприметного, жилистого пацана, который держался спокойнее и собраннее остальных, добавил: — И ты. Вы идёте со мной в Денисовку. Аким, Гром!

Аким аж подскочил на месте от неожиданности. Брови удивлённо взлетели на лоб, рука машинально схватилась за пояс, где висела праща. Надо же, и его берут! Я лишь снисходительно усмехнулся:

— Рано радуешься. Вы с Громом у нас будете связными. Ваша точка — ровно посередине, между лесным лагерем и нами в Денисовке. Найдёте скрытную лёжку на полпути и ждёте. Гром — твои уши и охрана, он чужого издалека учует. Если поймешь, что у нас в деревне заваруха, сразу вместе с псом летишь со всех ног в лагерь, сообщаешь, чтобы высылали подмогу. Если на лагерь нападут — мчишься к нам. Ты — наша ниточка связи между группами, головой за это отвечаешь.

Аким радостно просиял — ещё бы, доверили такую ответственную задачу! Но тут же снова подал голос Игнат, яростно сверкнув глазами:

— А почему не я в Денисовку? — глухо и упрямо спросил он. — Я тоже могу. И уж точно не хуже Мартына. Я быстрее, я сильнее…

Мартын смерил его презрительным взглядом, скрестил руки на груди и лишь нехорошо усмехнулся, предпочтя мудро проигнорировать этот выпад.

— Ты горячий, — перебил я Игната, стараясь говорить спокойно, но так, чтобы он понял: это не обсуждается. — Я знаю твой характер. Увидишь немца или полицая — полезешь в драку. И это хорошо в бою, но в разведке это смерть. Не только для тебя, а для всех нас. Мартын не лезет на рожон. Если надо будет, я знаю, он вожмётся в землю, сольётся с грязью и будет лежать сутки. Не пискнет и не двинется, пока не получит приказ. А у тебя кровь кипит.

Игнат дёрнулся, открыл рот, чтобы огрызнуться, но я шагнул к нему вплотную, нависая и глядя прямо в глаза.

— Ещё раз будешь мне тут права качать перед строем, — голос мой лязгнул металлом, — пойдёшь нужники копать для всего лагеря. Я тебя один раз предупреждал, второй предупреждал. На третий раз жалеть не стану — переведу на хозработы. Будешь у меня до посинения землю рыть да дерьмо за всеми выгребать!

Игнат сглотнул. Мышцы на лице дрогнули, но он благоразумно закрыл рот. Одно дело пулю получить, а другое — перед пацанами в говночистах ходить.

— Я тебя не списываю со счетов, — добавил я чуть тише, но всё так же жёстко, чеканя каждое слово. — Ты сильный боец. И именно поэтому ты остаешься. У тебя будет своя задача, и ты мне нужен для неё с холодной головой. Понял меня?

В воздухе повисла тишина. Игнат стоял, сжав кулаки, его грудь нервно вздымалась. В нём хлестала пацанская гордость, и я видел, как тяжело он борется с собой. Всё, что он хотел сказать, было написано у него на лице. Но он пересилил себя и коротко, отрывисто кивнул.

Он отвернулся и зашагал к кустам, на ходу подхватывая винтовку. Я знал: он справится. Ему просто нужно время, чтобы проглотить обиду.

Я повернулся к Кастусю:

— Выступаете сейчас. Если всё будет тихо, то вернётесь через сутки и вас сменят другие. А заметите что-то подозрительное, тогда немедленно отходите назад.

Кастусь кивнул и жестом позвал своих. Тарас с Микулой подобрались, а Егор лишь глубже натянул кепку на глаза и скользнул следом за ними. Четверо пацанов один за другим полезли в лаз. Через минуту они уже бесшумно растворились в лесу.

Ко мне неслышно подошел Мартын и подождал, пока я обращу на него внимание.

— А мы когда выступаем? — негромко спросил он, кивнув в сторону, где лежала дорога на Денисовку.

— Ждем, — качнул я головой. — Я не могу лагерь совсем без командира оставить. Надо дождаться, когда дед Макар с Лизой вернутся. Как придут, узнаем вести из лагеря Белого и тогда сразу выдвигаемся.

Мартын с пониманием закивал и отошел к деревьям, проверяя снаряжение.

Я остался стоять посреди поляны. Работа кипела. Ребята всё ещё возились с мясом. Внутри у меня было неспокойно.

Я посмотрел на солнце, с трудом пробивающееся сквозь густые кроны сосен. Время шло. Макар и Лиза до сих пор не вернулись. Надо было ускорять отправку мяса к Белому, нам самим нужно было срочно выступать в Денисовку.

В тот самый момент, когда я решил, что ждать больше нельзя и придется уходить прямо сейчас, со стороны секретов послышался тихий условный свист — пичугой. Свои.

Ветки малинника затрещали, и оттуда, зло матерясь сквозь зубы, вылез дед Макар. Остановившись, он окинул меня донельзя мрачным, тяжелым взглядом. Следом за ним на поляну шагнул молодой мужик. Фамилия у него была, кажется, Солнцев, а вот имени я так с ходу и не вспомнил.

Я вглядывался в дрожащие кусты, пока, наконец, между листьями не мелькнула знакомая взъерошенная тёмная макушка. Лиза.

Только когда она выбралась на поляну, живая и невредимая, я позволил себе выдохнуть.

Жлобинский район, Малинник

2 июня 1942 года

Лиза выглядела вымотанной. Под глазами залегли темные тени, на щеке багровела свежая ссадина — видать, от хлестнувшей ветки. Но, заметив меня, она едва заметно улыбнулась, и уставшие глаза на мгновение ожили. Я улыбнулся в ответ. За этими скупыми полуулыбками крылось понятное без слов облегчение от того, что мы живы и снова рядом.

Я поспешил к ним и остановился возле Лизы. От нахлынувших чувств она на секунду подалась вперед, едва сдержав порыв прильнуть и обнять. Но тут же взяла себя в руки. Смущенно усмехнувшись, отвела взгляд и оглянулась на деда.

Макар, глядя на нас, лишь задумчиво в усы улыбнулся. Этот старый лис явно давно уже смекнул, что к чему между нами. Окинув лагерь внимательным взглядом, он тактично отвернулся, давая нам эти несколько секунд тишины.

Сам дед, тяжело навалившись на винтовку, как на клюку, сипло втягивал воздух, никак не в силах отдышаться после долгого пути. Лицо у старика посерело, на висках блестела холодная испарина. Не по годам ему уже были такие марш-броски по лесным буреломам, ох не по годам. Скулить он не привык, да и понимал прекрасно: кроме него идти некому. Каждый человек сейчас на вес золота, людей не хватает, вот и приходилось старому партизану тянуть эту лямку наравне с молодыми. И вот мне снова придется отправлять его в путь.

Следом подошел Солнцев. Он немного смущенно переминался с ноги на ногу, словно собираясь что-то сказать, но вдруг звонко чихнул, потер нос рукавом и выдал:

— Ну и прячетесь вы, братцы, на совесть… Порох так в носу и свербит…

Не договорив, он снова громко чихнул. А затем, проморгавшись, уже с интересом огляделся. Осмотрелся, лукаво сощурившись, быстро оценивая обстановку в лагере.

— Фух, добрались, — хрипло выдохнула Лиза. Она попыталась было выпрямиться, по привычке принять бравый, уставной вид, но дикая усталость брала свое.

— Вижу, — я быстро оглядел их с ног до головы. Мне, конечно, до чертиков хотелось поскорее узнать, что стряслось там у Белого и что в итоге с Прутиком, но сначала нужно было убедиться в безопасности. — Целы? Без хвоста? Ни на кого там не напоролись?

— Обижаешь, командзир, — прокряхтел дед Макар, утирая пот со лба. — Чысто всё. Ни одна холера вражая не унюхала. Але ж умаялися мы, брехать не буду, еле ноги тягнем.

Он перевел дух и, кивнув на чихающего парня, добавил:

— Вось, привели табе пополнение. Белый нового связного назначив замест таго злыдня. Вовка, але усе кличут па фамилии — Солнцев.

Я приветственно кивнул Вовке, обойдясь без долгих расшаркиваний. Напряжение буквально висело в воздухе. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы сделать выводы: раз вместо Прутика здесь Солнцев, можно легко предположить исход операции. Но мне не терпелось сообщить им самую главную новость. Я прекрасно знал, что там, в лагере Белого, Алеся уже давно заочно похоронили.

— У меня для вас есть вести, — негромко произнес я, обвел их взглядом и сказал: — Алесь жив.

Лиза в замешательстве замерла. Дед Макар в удивлении вскинул седые брови и начал живо шарить глазами по лагерю, явно выискивая Алеся. А вот Вовка, наоборот, просиял и чуть ли не подпрыгнул от нахлынувшей радости.

— Наш Алесь⁈ Жив⁈ — звонко воскликнул он. — Где он? Где он⁈

— Как… жив? — с недоверием и одновременно с надеждой тихо переспросила Лиза. — Мы же думали, Прутик его там…

— Гром его учуял, — пришел я ей на выручку, не давая договорить страшное. — Пес, считай, прямо на него меня и вывел. Еле вытащили из лесу… Но он совсем плох был, в бреду метался, без памяти. Хорошо, что успели… Да и главное, что живой.

— Как он⁈ Что с ним⁈ Где он⁈ — засыпал меня вопросами Вовка, переминаясь с ноги на ногу от нетерпения.

— Живой, — твердо повторил я, решив не вдаваться в подробности. Там и без моих рассказов хватит одного взгляда на Алеся, чтобы понять, через что он прошел, поэтому я просто продолжил: — Пулю вытащили, рану залатали. В лазарете он сейчас, в себя пока не приходил. Крови много потерял, обезвоживание сильное… шутка ли — столько в лесу проваляться. Нина с Зосей от него ни на шаг. Слаб он, конечно, на честном слове держится, но парень крепкий. Выкарабкается.

Дед Макар медленно стянул кепку и, перекрестившись, пробормотал:

— Слава табе, Госпадзи… Выцягнули хлопца…

Тут вперед подался Солнцев.

— Где там мой боевой товарищ? — с надеждой спросил он. — Не поздороваться, так хоть взглянуть на него. Убедиться хочу, что вправду живой, а то на слово как-то не верится.

— В санчасти он, в землянке, — я кивнул в сторону лазарета.

Солнцев облегченно выдохнул и как-то сразу расслабился. Он бросил на меня нетерпеливый вопросительный взгляд, словно безмолвно спрашивая, можно ли пойти взглянуть на него. Дождавшись моего разрешающего кивка, он торопливо зашагал к землянке.

Когда мы остались втроем, я не стал тянуть время и сразу перешел к делу:

— Что там у Белого? Что с Прутиком?

Лиза подобралась, возвращаясь в привычный образ собранного бойца.

— Ты был прав, Стёпа, — начала она. — Прутик на привале сбежать попытался. На деда Макара кинулся, но я ему колено прострелила, а потом мы его уже скрутили и к Белому привели. Ну а там… Ночью мы только слышали, как его допрашивали, орал он страшно. А потом шлепнули — один выстрел в затылок, и всё.

Я едва заметно кивнул:

— Раскололся, значит?

— А то ж, — мрачно хмыкнул Макар. — Як миленький усё выложил. Признался, што припасы крысил да тикать собирався. Жить, плачется, яму шибко хочется, а тут верная смерть. Да тольки Белый… — Макар посерьезнел. — З немцами ён не снюхивался. Белый з яго усю душу вытряс, а Пруцик до последнего божился, што фрицам ничога не сдавал. Выходит, просто вор да шкурник.

Внутри заворочалась злость. Значит, мои подозрения оправдались. Прутик был просто мелкой швалью и вором. А вот настоящая тварь, которая сливает информацию, всё ещё дышит одним воздухом с нами. Иначе откуда бы немцам знать моё имя? И сидит этот оборотень где-то среди своих. То ли у нас в лагере затаился, то ли у Белого крутится. Своими мыслями на этот счет я пока ни с кем не делился — не время панику сеять.

— Всё равно расслабляться нам нельзя, — жёстко произнёс я, глядя на них. — Один из языков ясно дал понять: фрицы сейчас активно будут внедрять свою агентуру прямо в отряды. Так что ухо востро держите. Что там Белый, к отходу готов?

— Соли нам ещё передал, — ответила Лиза. — Ну и готовятся они, как обговаривали. Снимаются с места и идут на прорыв, на соединение к Тарасову. Ждут только, когда мы им мясо переправим, и сразу уходят.

Я кивнул. Времени на раскачку не оставалось, нужно было шевелиться.

В этот момент от землянки вернулся Солнцев. Шагал он, тяжело переставляя ноги, уставившись куда-то перед собой мрачным, потемневшим взглядом. Остановившись рядом с нами, он горько вздохнул. Никаких слов тут и не требовалось. По его бледному лицу было итак видно, какое потрясение он испытал, увидев израненного, едва цепляющегося за жизнь боевого товарища, чье лицо превратилось в одну сплошную опухшую гематому, покрытую страшными, багровыми синяками и кровоподтеками.

Я подошел к нему и ободряюще хлопнул по широкому плечу. Парень был жилистый, крепко сбитый, и от моего удара даже не покачнулся. Он поднял на меня хмурый, цепкий взгляд. Вроде не из пугливых.

— Держись, Володя. Выкарабкается он, — негромко сказал я. — А ты теперь, значит на связь ходить будешь?

— Так точно, — парень подобрался, расправляя плечи.

— Добро. Выделим тебе в пару Максимку нашего. Знаком с ним?

Вовка, стараясь сбросить с себя тяжелое оцепенение, вдруг как-то даже весело кивнул:

— А как же, знаю Максима! Мы с ним и в дозорах вместе стояли, и патрулировали. Хорошо знакомы.

— Вот и отлично. Теперь он будет вторым связным между нашими лагерями. А ты пока иди, отдохни с дороги. Ступай к Василию, он тебе поесть чего-нибудь соберет. Поспи пару часов. Как проснетесь — выдвигайтесь обратно к Белому. Только порожняком не идите. Возьмете у Василия часть мяса с собой, сколько утащить сможете.

Я на секунду замолчал. Разумеется, вслух я не стал говорить, что это для перестраховки. Мало ли как у нас основная передача провизии пройдет, а так хоть что-то парни Белого уже сегодня получат.

— Принято, командир, — серьезно ответил Вовка, поправляя ремень винтовки. — Сделаем в лучшем виде.

— Вот и добро. Выполнять.

Вовка коротко кивнул, облизал пересохшие губы и повернулся к старику:

— Дед Макар, водицы бы… Где напиться можно?

— А вон туды ступай, к ручью, — махнул рукой Макар.

Солнцев скрылся за деревьями, и я остался наедине с Лизой и дедом. Теперь нужно было решать главный вопрос.

Дед Макар, тяжело кряхтя, опустился на поваленное бревно. Лиза, не выдержав, тут же присела рядом, но стоило мне взглянуть на неё, как она вмиг посерьезнела. Я разом сбросил с себя минутное расслабление.

— Значит так, — голос мой зазвучал сухо и по-командирски. — Ждать больше нечего. В Денисовку со дня на день каратели могут нагрянуть. Я ухожу туда с ребятами в дозор.

Лиза подняла на меня глаза. В них мгновенно отразилась тревога, которую она тут же попыталась спрятать за привычной строгостью.

— Я иду с тобой, — решительно произнесла она.

— Нет, ни в коем случае, — отрезал я. — Ты остаешься здесь, ты мне нужна здесь. Подступы к Денисовке сейчас самое опасное направление. Немцы могут быть уже на подходе, я должен быть там.

Она упрямо сжала губы. Возражать не стала. Конечно, понимала, что спорить бесполезно.

— Со мной идут Мартын, Роза, Микула и трое из новеньких, — продолжил я расстановку сил. — Акима с Громом посажу на полпути, будут у нас связными. Ты остаёшься здесь за старшую. Лагерь, охранение, координация — всё на тебе, пока меня нет.

Затем я повернулся к старику:

— Дед Макар, а ты берешь лошадь и идешь к Горелому пню.

Дед тяжело вздохнул какое-то время устало таращился вдаль и покорно кивнул.

— Понимаю, дед, — смягчив тон, сказал я. — Но кроме тебя никто лес так не знает, никто схрон не найдет. В помощь тебе выделю Игната.

— З цялегай пойдзем, ци як? — хрипло спросил Макар.

Я покачал головой:

— Нет, слишком опасно. Хватит с нас пока того, что мы ее сюда тащили. Следы оставите, да и шуму от колес много. Просто ведите лошадь в поводу. Заберете всё, что на нее и на себя навьючить сможете. Лучше будем в два, а то и в три захода ходить, чем рисковать.

Я оглянулся, выискивая взглядом Игната. Парень обнаружился чуть поодаль. Он сидел на чурбаке и с остервенением протирал тряпицей винтовку, явно предвкушая скорый бой. Я махнул рукой, подзывая:

— Игнат! Подойди-ка!

Тот медленно двинулся к нам, тяжело переставляя ноги, весь насупленный.

— Пойдешь в пару к деду Макару, — коротко поставил я задачу. — Берете лошадь, идете к Горелому пню. Грузите мясо на нее и на себя по максимуму и тащите в новый схрон.

Услышав приказ, Игнат аж воздухом поперхнулся. Лицо его тут же пошло красными пятнами, кулаки сжались, на скулах заходили желваки.

— Командир, — начал он, с трудом сдерживая возмущение. — А я что? Опять с мясом возиться? Я же воевать пришел, а не туши на горбу таскать! Пусти в Денисовку, я этих гадов…

— Остынь, Игнат! — резко оборвал я его. — Ты горячий. Увидишь немца — полезешь в драку раньше времени. А в разведке это смерть для всей группы. Пока не докажешь, что можешь с холодной головой воевать, я тебя на боевые задания отправлять не буду. Понял?

Игнат тяжело засопел, сверля землю взглядом, но промолчал — крыть было нечем. Я же повернулся к старику:

— А ты, Макар, приглядывай за ним в оба, чтобы сгоряча глупостей не натворил.

— Ничога, камандзир, гэта мы яго хутка воспитаем, — степенно кивнул дед Макар, пряча усмешку в усы. — Прыгледжу, не сумнявайся.

Игнат насупился, открыл было рот, чтобы ещё что-то сказать, но я не дал ему вставить и слова.

— У Белого в отряде люди голодают. Если мы это мясо не спрячем и не переправим, бойцам конец. От этого сейчас напрямую их жизни зависят. А ты с лошадью управишься лучше других. Если она в грязи встанет, кто её тянуть будет? Дед Макар? Мне там сила твоя нужна и выносливость. Это не наказание, Игнат. Это доверие.

Он тяжело засопел, переваривая мои слова. Постоял, глядя исподлобья, но потом всё же шумно выдохнул, сдаваясь.

— Понял, Степ. Хорошо. Сделаем.

— Вот и отлично, — я снова повернулся к Лизе, давая последние указания. — Утром Максимка и Вовка идут к Белому. Макар и Игнат с основной партией мяса — в схрон. Проследи за всем.

Она кивнул. Я поймал её взгляд и едва заметно кивнул в сторону, давая понять, что разговор на этом не окончен.

— Пойдем, посты проверим, — вслух бросил я для остальных.

Мы не спеша пошли вдоль лагеря. Заодно нужно было провести ревизию — прикинуть, с чем остаются люди, если вдруг что пойдет не так и что забираем мы. Мы подошли к навесу, где под рогожей хранился наш скудный основной арсенал.

— Что у нас тут по факту? — вполголоса спросил я, присев на корточки и откидывая край рогожи.

Лиза присела рядом, окинув взглядом железо.

— Не густо, — она нахмурилась, пересчитывая. — Три мосинки да один ППШ из свободного. Понятно, что у наших, кто в дозорах сейчас, да у бывалых стволы свои есть, но это всё. У новеньких вообще по обойме на брата. Патронов, сам видишь, кот наплакал.

— А гранаты?

— Гранаты при бойцах, — ответила Лиза и тут же пояснила: — Но только у опытных. У каждого по паре «колотушек». У меня две «лимонки» в подсумке. Необстрелянным пацанам я взрывчатку давать не стала, сам понимаешь. Подорвут еще себя со страху или своих посекут.

Она чуть помедлила и добавила, понизив голос:

— Остатки дед Макар забрал. Припрятал вон за тем пнем, от греха подальше, чтобы, не дай бог, чего не вышло. Но, Стёп… даже с этим запасом маловато будет. Если на Денисовку пойдет настоящий отряд карателей, нам с такими крохами бой не вытянуть. Деревню сожгут, а мы их не удержим.

Я усмехнулся и, убедившись, что нас никто не слышит, произнес:

— А теперь вспоминай. Сосна с раздвоенной верхушкой, там, за малинником. Помнишь, мы там оставили кое-что?

Лиза замерла, глаза её блеснули в полумраке.

— Конечно, помню. Мы же вместе его маскировали ветками и хвоей.

— Вот именно. Схрон нетронутый. Если меня не подводит память, там пять «Маузеров», все чистые и смазанные. Три немецких автомата, правда, у одного кожух погнут, но стрелять можно. Четыре полных цинка с винтовочными патронами и пара сотен девятки под МП россыпь. А еще шесть «колотушек» с запалами. Завтра же утром бери ребят и дуйте туда. Вооружишь новеньких, и лагерь переводи в полную боевую готовность.

Лиза внимательно слушала. Затем подняла на меня тревожный взгляд.

— А вы? Степ, вас всего шестеро. Если на Денисовку пойдет настоящий карательный отряд… Вы же их не удержите.

— В лоб и не станем, — я качнул головой. — Наша задача сейчас — обстановку в Денисовке выведать, дозоры выставить и деревню от огня уберечь. Если немцы всё-таки сунутся, тогда встретим их на подходе. Заманим в засаду, ударим с флангов.

— А если сил не хватит?

— Аким с Громом останутся на полпути, для связи, — пояснил я. — Если поймем, что карателей слишком много, подадим знак, и Аким сразу рванет к тебе. Вот тогда поднимешь людей, выдашь оружие из схрона, берете все, что есть, и выдвигаетесь к нам на помощь. Ударим им в тыл, зажмем с двух сторон. Справимся.

Лиза посмотрела на меня тяжело, с плохо скрытой тревогой. Понимала ведь, что дело дрянь: стволы-то у нас есть, да только настоящих, обстрелянных бойцов — кот наплакал. Но все же, помолчав какое-то время, она медленно кивнула.

Осторожно оглянувшись и убедившись, что в темноте на нас никто не смотрит, она вдруг подалась вперед. Взяла меня за руку, положила мне голову на плечо и отчаянно прижалась, будто ни за что не хотела меня отпускать.

— Со всем справимся, — протянула она, тяжело вздохнув. — И войну эту проклятую выиграем, и немца побьем…

— Мы победим. Я это наверняка знаю, — ответил я решительно и уверенно, приобняв её за талию. — А если постараемся, то, может, и совсем скоро. А там уж когда мирное время наступит. Заживем… Свадьбу с тобой сыграем, детишек заведем…

Лиза резко отпрянула. Возмущенно сверкнула глазами, но губы ее тут же тронула лукавая, игривая усмешка.

— А это мы еще посмотрим! — фыркнула она. — Ишь ты, прыткий какой… свадьбу, детишек ему подавай!

И, сказав это, она резко поднялась на ноги, зашагав к ручью.

Я подошел к тому самому пню, про который она говорила, и достал из дедового схрона три трофейные немецкие гранаты, рассовал их по карманам и заткнул за пояс, докинул пару запасных обойм.

Я привычным движением перекинул ремень автомата через плечо, проверил, легко ли ходят диски в подсумке, поправил нож. На краю поляны уже маячили тёмные силуэты моей группы. Аким нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Гром, почуяв скорый выход, беспокойно крутился рядом, тихо и настороженно поскуливая и вглядываясь в темноту леса. Мартын, Роза и остальные ждали только моей команды.

Я бросил последний взгляд на Лизу. Она остановилась неподалеку, смотрела на меня не отводя взгляда, кутаясь в гимнастерку. В этот короткий миг между нами снова повисло то самое, тяжелое, невысказанное, для чего сейчас не было ни времени, ни подходящих слов.

Она сделала едва заметное движение навстречу.

— Только вернись, — тихо, почти одними губами произнесла она.

Я коротко кивнул. А после развернулся и, махнув рукой своим, шагнул в тревожную, обволакивающую ночь.

Жлобинский район

3 июня 1942 года

Лес дышал промозглой сыростью. И вроде бы лето уже как началось, но июньские ночи в наших краях обманчивы. Днем солнце печет, а как стемнеет — от болот тянет холодным туманом, да порой так потянет, что зуб на зуб не попадает.

Мы шли гуськом, стараясь ступать по одним следам и не хрустеть сушняком. Я шел первым, прямо за мной бесшумно семенил Гром, а следом тянулся весь мой партизанский отряд. Отряд… Одно название. Подростки да дети. Мне и самому-то теперь всего восемнадцать, а для них я сейчас и за взрослого, и за командира, и за батьку.

Таковы реалии. Война не смотрит в документы, она просто вышвыривает из детства, всучивая в руки винтовку вместо школьного портфеля. Но, если честно, когда я оглядывался на эту цепочку худых, ссутулившихся в сырости фигур, сердце щемило не столько от жалости, сколько от странной гордости. Эти пацаны и девчонки научились растворяться в лесу, терпеть холод и не скулить. Они не сломались в Красном Береге, сами вызвались в отряд, хотя ведь могли же уйти в эвакуацию с остальными. Они сцепились в одну стаю, и пока мы держимся друг за друга вот такой мертвой хваткой — мы настоящая сила. Сила, с которой этим гадам придется считаться.

Я специально уводил группу подальше от Денисовки. Если рассуждать логически, каратели пойдут по старому тракту. Нам нужно было сесть в засаду километрах в десяти от деревни, у изгиба дороги за Змеиным оврагом. Заметим их там, и тогда у нас будет часа два, а то и три, пока они до Денисовки дотопают. Этого времени как раз хватит, чтобы отправить гонца, поднять лагерь и встретить гостей с большими силами.

Когда деревья расступились, обнажив лысый холм, я поднял кулак. Группа замерла и тут же посыпалась в мокрую траву, тяжело дыша.

Я осмотрелся, в уме прикидывая расстояния. Мы отмахали ровно половину пути. Идеальное место. Вот здесь и надо оставить Акима с Громом. Лучшей точки для промежуточного поста не придумаешь: отсюда что до нашей будущей засады у Змеиного оврага, что обратно до лагеря — шагать одинаково. Своеобразный узел связи. Случись что, чутье пса и быстрые ноги Акима станут нашим главным козырем: как только от нас прибежит гонец с вестью о немцах, Аким перехватит эстафету и пулей помчится поднимать отряд.

Я достал флягу, сделал глоток и присел на корточки, оглядывая своих. Мартын времени даром не терял — тут же принялся деловито проверять затвор винтовки. Парень всё пытался казаться старше своих лет, сурово хмурил брови и всем своим видом выказывал, что он-то боец бывалый, не чета всяким новичкам. Роза с интересом поглядывала на парней и чуть заметно усмехалась. Глаза её в полутьме так и блестели азартом: было видно, как она гордится тем, что стала единственной девчонкой из всего отряда, которую взяли на такое важное и опасное задание. Аким тем временем привалился боком к теплому Грому, обнял его, греясь, и тихо заворковал псу на ухо что-то ласковое.

И еще трое новеньких жались чуть поодаль.

В лагере из-за суматохи мы и парой слов перекинуться не успели. Да и в пути было как-то не до знакомств и разговоров. Нужно было лес слушать да под ноги в темноте смотреть. Но сейчас выдалась минутка, чтобы познакомиться нормально, а главное понять, кто из них чего стоит.

— Ну, бойцы, — заговорил я вполголоса, придвигаясь к ним. — Давайте знакомиться наконец. Меня, как я понимаю, вы уже знаете, я — Степан. А вас как звать?

Первым встрепенулся лопоухий, чей цепкий, внимательный взгляд я заприметил еще при отборе. Он нервно передернул плечами, словно ему было тесно в собственной одежде, и затараторил, глотая окончания:

— Ну и меня Степкой зовут. Тезки мы, получается! Вы меня не зря выбрали, товарищ командир! Я вообще стреляю метко, батька учил, и в лесу не заблужусь…

— Погодь тарахтеть, — я усмехнулся, останавливая этот словесный понос. Парень явно загонял страх за болтовню. — Стёпа у нас тут уже есть, путаться в бою будем. Фамилия твоя как?

— Шпак.

— Вот и будешь Шпаком. Тебе идет, чирикаешь без умолку.

Шпак смущенно шмыгнул носом, но кивнул, соглашаясь.

Я перевел взгляд на второго — того самого плечистого, крепкого паренька. Несмотря на общую лагерную худобу, в нем чувствовалась порода. Сидел он ровно, винтовку держал не как чужую палку, а уверенно, на сгибе локтя. Взгляд спокойный, изучающий.

— Янык, — коротко представился он. Голос оказался ровным, едва ли подростковым — уже сформировавшимся, твердым мужским.

— С оружием обращаться умеешь?

— Приходилось, — так же коротко ответил Янык и чуть прищурился, вглядываясь в темноту.

Ничего себе, как держится. Сразу видно — наш человек. Основательный парень.

Третий: неприметный, жилистый пацан, он сидел чуть поодаль, вжав голову в плечи. Во время отбора он казался мне самым уравновешенным из всех, но сейчас гнетущий ночной лес и близость врага явно взяли свое. Он зябко кутался в безразмерный ватник, а когда Шпак рядом слишком резко махнул рукой, парнишка инстинктивно вздрогнул и сжался в комок, словно ждал удара. И теперь из темноты блестели только его огромные перепуганные глаза на бледном лице.

— А тебя как звать, боец? — я спросил помягче.

— Гоша… — выдохнул он едва слышно и еще крепче вцепился в свою винтовку, как в спасательный круг.

— Хорошо, Гоша. Держись Яныка, он парень надежный, в паре будете дозор нести.

Я обвел всех взглядом и перешел к делу:

— Значит так, орлы. Мы тут не для того, чтобы в героев играть. Наша задача — следить за дорогой. Превращаемся в сплошные глаза и уши. Наша цель — заметить колонну и подать сигнал. Если мы их увидим — сразу отходим. В бой вступать только в крайнем случае, чтобы прикрыть отход.

— А если они пройдут? — спросил Шпак.

— Не пройдут, — ответил я. — Мы заляжем так, что они нас не заметят. А уж если поймут, что мы здесь — у нас есть план, как их задержать. Но об этом позже. Сначала — разведка.

Шпак тут же оживился:

— Я могу кукушкой! Или совой! Я в деревне всех пугал!

Он сложил ладоши лодочкой, надул щеки и выдал странный, булькающий звук, больше похожий на то, как кто-то давится вареной картошкой.

Гоша испуганно вздрогнул. Янык тяжело вздохнул и потер переносицу. Роза, сидевшая рядом, не выдержала и фыркнула в кулак:

— Ага, Шпак. От такой совы немцы сами застрелятся, чтобы не мучиться, — прошипела она сквозь смех.

— Я могу волком! — тут же встрял Мартын, не желая отставать от новеньких в инициативе.

Он набрал полные легкие воздуха, выпятил грудь и завыл. Начиналось всё с грозного баса, но в самом конце что-то пошло не так, и леденящий душу вой сорвался на предательский поросячий визг.

— Тьфу ты, сорвалось, — смущенно зашептал Мартын, оправдываясь. — Щас, погодите, я ещё раз попробую…

Роза зажала рот рукой, содрогаясь от беззвучного хохота. Шпак тоже захихикал. Мартын обиженно засопел, яростно поправляя ремень винтовки.

— Отставить зоопарк, — я поморщился, хотя сам еле сдерживал улыбку. — Партизаны, мать вашу. На такие предсмертные хрипы не то что немцы — волки со всего леса сбегутся проверить, кто тут так мучается. Сделаем по-умному. Есть кто с нормальным слухом?

Роза перестала смеяться, чуть прикрыла глаза и выдала тихий, но очень чистый крик ночной птицы. Янык одобрительно кивнул, прокашлялся и глухо, на удивление натурально ухнул филином.

— Во, другое дело, — довольно хмыкнул я. — Значит, диспозиция такая. Как дойдем до места, Янык, берешь Гошу и идете в секрет. Выдвинетесь метров на пятьдесят вперед от основной группы, поближе к дороге, и лезете на деревья повыше, оттуда обзор лучше. Увидишь фары или услышишь гул, тогда подаешь сигнал филином. Два раза. Но вы — только разведка. Никакой стрельбы, даже если немец под вашим деревом нужду справлять сядет. Понял?

Янык коротко кивнул. Тут меня за рукав отчаянно дернул Аким. Мелкий смотрел на меня снизу вверх, и в глазах его плескалась смертельная обида. Он-то считал себя полноценным бойцом.

— Степ… а я? — зашептал он, едва не плача от возмущения. — Пусть вон Гоша в связные идет. Я тоже в секрет хочу! Я свистеть умею хорошо! Я с Розой в засаду сяду!

В подтверждение своих слов пацан вдруг сунул пальцы в рот и выдал такую тонкую, чистую и переливчатую соловьиную трель, что все разом притихли. У Шпака даже рот приоткрылся от удивления, а Мартын уважительно крякнул. Звучало так здорово и естественно, что мы невольно начали озираться по веткам.

Я присел перед ним на одно колено, чтобы наши глаза были на одном уровне. Сказать ему, что он мал — значит, растоптать.

— Талант, ничего не скажешь, — искренне похвалил я. — Но у тебя, Аким, задача будет такая, что никому другому не доверю.

Аким шмыгнул носом, замер, прислушался, перестав дуться.

— Мы у дороги будем стоять только дозором, — сказал я. — У нас пара винтовок, да мой автомат. Если попрут грузовики с карателями, мы их не удержим. Нас сметут. И нам нужна будет подмога у Денисовки.

Я указал рукой на высокий холм, возле которого мы остановились.

— Садишься вон там. Мы уйдем вперед, часа на два ходу. На таком расстоянии ты нас ни услышать, ни увидеть не сможешь. Если пойдут каратели, я пошлю к тебе кого-то из наших. Как увидишь связного — сразу всё поймешь. Да и Гром тебе заранее подскажет, он своих издалека почует. Как только наш до тебя доберется, ты разворачиваешься и летишь в лагерь. Ты — наши ноги.

Аким нахмурился, осознавая тяжесть возложенной на него миссии.

— Бежишь так, как никогда в жизни не бегал. Поднимаешь деда Макара, Лизу, всех! Они должны успеть выйти на перехват. От того, как быстро ты добежишь, зависят жизни всей Денисовки. Понял?

Мальчишка вытянулся в струнку. Обиды как не бывало. Он поправил свою великоватую кепку, сжал губы и решительно кивнул:

— Выполню, командир. Не подведу.

— Знаю, братец, — я потрепал его по плечу, — оттого тебе это и доверил. Давай, бери Грома и дуй на позицию.

Я перевел взгляд на пса и строго велел:

— Гром, слушайся Акима. Охраняй его, не подведи.

Пёс, словно поняв человеческую речь, тихонько заскулил и преданно вильнул хвостом. Аким кивнул мне, и они вместе шустро засеменили к холму.

Я развернулся к остальным:

— Ну всё, бойцы. Выдвигаемся к позициям.

Мы двинулись в путь. Шли молча, осторожно, экономили силы и старались не шуметь. Дорога заняла чуть меньше двух часов. Густая чаща постепенно сменилась более редким лесом, и наконец мы вышли к намеченному месту, откуда до тракта было рукой подать.

— Пришли, — тихо скомандовал я, собирая группу. — Значит так, слушай мою команду. Янык, Гоша — действуете, как договаривались. Берете правее, метров на пятьдесят вперед по тракту. Выбирайте деревья повыше и лезьте наверх. Ждем вашего сигнала.

Я оглядел остальных, прикидывая расстановку сил. В кучу сбиваться было нельзя, иначе накроют всех разом.

— Мартын, берешь левый фланг. Ты у нас хоть немного обстрелянный, справишься один. Залегай вон за теми поваленными стволами — укрытие там надежное. Роза, ты остаешься со мной в центре. Шпак идёт на правый фланг один. Как только увидишь колонну, сразу рвешь к Акиму. Доложишь обстановку, чтобы он бежал в лагерь, поднимал отряд и чтобы они срочно выдвигались в Денисовку. Ты — наши ноги. Понял?

Шпак сглотнул и серьезно кивнул:

— Понял, командир.

Я обвел их серьезным взглядом.

— И еще, это крайне важно, слушайте внимательно. Колонну мы засечем загодя: ночью шум моторов далеко разносится, да и отсветы фар минут за десять-пятнадцать до их подхода увидим. Как только поймем, что они близко, значит, будем готовиться. Если уж они пойдут под нами, просто так отсидеться в кустах у нас не выйдет. Наша задача — задержать их здесь, выиграть время, чтобы основной отряд успел дойти до Денисовки.

Я сделал небольшую паузу и пояснил:

— Как только они поравняются с нами, бьем сверху. Наша цель — не перебить их всех, это у нас вряд ли получится. Нам нужно создать затор. Закидаем гранатами, ударим по машинам, заставим их повыскакивать на дорогу и залечь. Пока они будут приходить в себя, разбираться, откуда бьют, и расчищать дорогу, мы выиграем драгоценные минуты. Как только попрут на нас — по моей команде оттягиваемся в чащу. Ночью они в лес за нами не сунутся. А после уходим к Денисовке.

Я перевел дух и закончил:

— Всё! Рассыпаемся цепью вдоль обочины. Бойцы, по местам.

Мы растворились в зарослях, сливаясь с сырой землей. Лес снова погрузился в давящую, тревожную тишину. Оставалось только слушать ночь.

Ночная прохлада вытягивала из нас последние крохи тепла. Земля, поначалу казавшаяся мягкой, теперь стыла под животом холодным камнем. Ночь тянулась неимоверно медленно. Казалось бы, лежи себе да жди — чего проще? Но от долгого лежания затекали мышцы, и приходилось то и дело осторожно менять позу, чтобы хоть немного разогнать кровь. Сырость пробирала до самых костей, а гнус безжалостно вгрызался в лицо и руки. И хотя до сигнала секрета можно было не таиться, тихонько отмахиваясь и растирая раздавленных комаров по щекам, толку от этого было мало. На место одного тут же слетался десяток новых.

А ещё нещадно клонило в сон, и приходилось то и дело тереть лицо влажными от росы руками, чтобы не провалиться в гибельное забытье. Ничего не происходило. В воздухе уже начала разливаться та особенная, стылая серость — верный признак близящегося рассвета. Туман с болот наползал густыми, белыми клочьями, съедая очертания деревьев.

И вдруг где-то вдалеке послышался звук. Вот только едва ли это был гул тяжелых моторов, который мы так ждали. На всю округу мерзко, надрывно заскрипела несмазанная ось.

Со стороны секрета донесся крик филина. Ухнуло всего один раз, как-то неуверенно. Янык, видать, сам растерялся: не колонна ведь едет, машины так не скрипят, но кто-то приближается, значит, предупредить надо.

Вскоре из тумана вынырнула телега, запряженная понурой лошадью. В мутном, блеклом свете предрассветных сумерек мелькнули белые повязки на рукавах четверых мужиков. Местные полицаи. Телега была завалена доверху барахлом: торчали медные тазы, тускло отсвечивал боком пузатый самовар, громоздились пухлые узлы с одеждой. Никто в патруль такое не потащит — мародеры, с награбленным возвращаются.

Телега поравнялась с нашими кустами и резко притормозила, накренившись — колесо глубоко увязло в грязи.

— Тьфу ты, дьявол! — выругался один, тяжело слезая в чавкающую жижу. — Говорю же, не грузи столько, мерин не вытянет!

— Заткнись, Кузьма, — подал голос второй, прикладываясь к мутной бутыли и утираясь рукавом. — Радуйся, что нас вместе с Малевичами к стенке не прислонили. Не поднеси мы ту спичку, сами б там в пепле и валялись. Давай, толкай живее! Колонна следом двинет, нагонят нас — герр оберст в этот раз таким добреньким не будет, пустит в расход прямо тут со всем добром.

Внутри всё вскипело жгучей, черной ненавистью. Вот же суки продажные! Своих же соседей за барахло спалили.

Слова полицая о надвигающейся колонне мигом прочистили голову. Если каратели уже выдвинулись следом, то цель у них может быть только одна — единственная крупная дорога оттуда ведет прямиком на Денисовку. Значит, немцы действуют по своей излюбленной тактике: спешат, чтобы ударить по деревне прямо на рассвете, пока все спят и никто не успел уйти в лес. Они могут появиться уже скоро!

Времени в обрез, но и этих трусливых предателей я отпускать не собирался. Я поймал взгляд Мартына — в его глазах полыхала та же лютая ненависть, что горела сейчас у меня в груди. Я рубанул ладонью воздух. Мол, спускаемся и берем их тихо. Мартын понял меня без слов.

Жлобинский район

3 июня 1942 год

Жлобинский район

3 июня 1942 год

Мы уходили всё глубже в чащу. Я гнал парней на пределе сил, постоянно меняя направление, закладывая петли и путая следы — если фрицы очухаются и пойдут за нами, нам конец. Янык тяжело дышал мне в затылок, Мартын топал замыкающим. Так мы рвали жилы добрых полчаса, пока совсем не сбили дыхание.

Я начал сбавлять темп. Ещё несколько десятков метров, и я поднял кулак, отдавая команду остановиться. Обернулся на ребят.

Янык в этот миг споткнулся о замшелый корень и едва не выронил винтовку. Его всё ещё колотила крупная дрожь, да так сильно, что он едва держался на ногах. Он намертво вцепился в оружие и дико таращил глаза, буквально смотрел сквозь меня и словно ничего не видел. Накрыло пацана конкретно.

Мартын, не дожидаясь моей команды, тут же скатился с тропы за толстый ствол сосны и взял наш след на прицел. Молодец. Учится на лету. От гордости за то, как быстро он начал соображать в бою, я даже на секунду забыл об усталости. Поймал его взгляд и скупо, с уважением кивнул. Мартын ответил таким же коротким, серьезным кивком.

Я шагнул к Яныку. Ухватил его за плечи, заставляя сфокусироваться на моем лице.

— Эй, — я заговорил спокойно и негромко, внимательно глядя ему в глаза. — Ты чего, боец? Я тебя не узнаю. Ты ведь так уверенно держался, я сразу увидел — настоящий солдат. А сейчас рассыпаешься? Мы все здесь. Все живы, никого даже не зацепило. Мы их там в пыль раскатали, а сами целыми ушли. Это большая победа, Янык. Гордиться надо, а не киснуть.

Он попытался что-то ответить, но только судорожно сглотнул.

Я чуть встряхнул его, приводя в чувство. Я отлично понимал, что с ним творится. Дело было не в страхе смерти — её-то эти пацаны в Красном береге насмотрелись с лихвой. Это навалился жесточайший отходняк после первой настоящей стычки.

Адреналиновая яма. Одно дело быть бесправной жертвой, и совсем другое — взять в руки оружие, самому жать на курок и видеть, как от твоих пуль падают враги. Я в свое время насмотрелся на такое у молодых, только что понюхавших пороху бойцов. Тело попросту не слушается, а психика не справляется с перегрузкой.

Если сейчас не выдернуть парня из этого ступора, он сломается. А он нужен мне в ясном уме. Нужен как надежный, готовый к бою солдат. Немцы могут быть уже на хвосте и появиться из-за деревьев в любую секунду, так что я не могу рисковать тем, что при внезапной стычке он снова впадет в оцепенение и застынет мишенью. В лесу каждый ствол на счету, а растерявшийся боец — это балласт, который погубит себя и гарантированно потянет на дно всех остальных.

— Всё уже позади, — я безотрывно смотрел ему в глаза, удерживая контакт. — Мы живы. Я понимаю, что тебя сейчас кроет. После первого боя такое бывает. Но ты нам нужен, Янык. Посмотри на Мартына. Посмотри на меня. Ты не один. Сделай глубокий вдох. Давай, вместе со мной.

Он замер. Грудь судорожно дернулась. Янык шумно втянул воздух, на секунду задержал дыхание, зажмурился. И медленно, прерывисто выдохнул.

Когда он открыл глаза, пелена паники отступила. Взгляд прояснился, стал осмысленным. Дрожь еще гуляла по плечам, но винтовку он уже держал твердо.

— Порядок? — спросил я.

Янык нахмурил брови и решительно кивнул.

— За мной, — бросил я и первым шагнул в заросли папоротника.

Нам нужно было разрывать дистанцию. Устраивать засаду наугад не имело смысла — мы даже не знали наверняка, бросились ли немцы в погоню. Мы продолжали уходить торопливо, петляя между деревьями, стараясь ступать тихо и не ломать веток.

Прошло минут десять или пятнадцать.

Я уловил неправильный, чужеродный шум, и мгновенно вскинул сжатый кулак. Парни мигом застыли, осторожно вглядываясь в лесную чащу. Я же превратился в слух.

Секунды тянулись. Сначала был только шелест листвы, но затем сквозь него снова пробился звук, который я услышал секундой раньше. Где-то позади едва уловимо хрустнула ветка. Следом раздался осторожный шорох раздвигаемых зарослей. Животное так не ходит. За нами шли, причем преследовали профессионально и скрытно.

Времени было в обрез, около минуты, не больше. Принимать бой на ходу нельзя, нужно использовать наше единственное преимущество — мы их услышали первыми.

Оглядевшись, я понял, что место для засады подвернулось отличное: небольшая возвышенность, укрытая густым кустарником. Ложбина и прогалина внизу были как на ладони, преследователям мимо не пройти. Учитывая наш арсенал — две винтовки и мой автомат — расстановка напрашивалась сама собой.

— Мартын, на тебе правый фланг. Янык, ты идешь на левый, вон за тем кустарником. Я по центру, чуть выше, — едва слышным шепотом распределил я позиции. — Подпустим ближе. Командой будет мой выстрел. Раньше времени не палить.

Янык молча скользнул к указанному кустарнику. В груди шевельнулась тревога: справится ли парень, не запаникует ли в решающий момент, не выдаст ли нас случайным выстрелом? Я скосил глаза: ствол его винтовки, аккуратно просунутый сквозь густые ветви, больше не плясал. Пальцы парня не дрожали. Взял себя в руки, молодец.

Не прошло и минуты, как внизу показались силуэты. Сначала из-за деревьев вынырнули двое, а следом, выдержав паузу, появились еще трое. Пятеро. Двигались они бесшумно, растянувшись редкой цепочкой. Дистанцию держали метров по десять, чтобы не лечь всем сразу от одной очереди, и непрерывно контролировали сектора, плавно поводя стволами из стороны в сторону.

Я поймал на мушку грудь первого и плавно потянул спуск. Сухой треск короткой автоматной очереди распорол лесную тишину. Идущий впереди немец взмахнул руками и тяжелым кулём повалился в траву. Тут же рявкнула винтовка Мартына — второй преследователь дернулся, выронил оружие и осел на колени.

Третий фриц успел упасть за ствол дерева и вскинуть автомат. Но выстрелить ему не дали. Громко хлопнула винтовка Яныка. Краем глаза я уловил, как парня ощутимо дернуло назад: с непривычки тяжелая отдача жестко впечатала приклад ему в плечо, заставив болезненно поморщиться. Но, несмотря на это, пуля легла точно — немец обмяк и завалился на бок, так и не успев нажать на спуск.

Оставшиеся двое мгновенно рухнули в траву. Раздались резкие гортанные крики — уцелевшие перекликались, спешно меняя позиции. Тут же в ответ ударили их автоматы, и над нашими головами со злым свистом защелкали пули, заставляя нас крепче прижиматься к земле.

Возникла короткая пауза. Я не стал терять времени, вскинул автомат и дал длинную очередь прямо по кустам, где залегли немцы, теперь уже заставляя их вжаться в землю и прекратить огонь. Из зарослей донесся сдавленный вскрик. Отлично, одного я точно достал. Последний фриц не выдержал, вскочил, пытаясь перебежать за толстый ствол сосны, но тут же поймал пулю от Мартына и мешком осел на корни.

Лес снова погрузился в тишину.

— Чисто, — выдохнул я, торопливо поднимаясь. — Быстро собираем трофеи!

Мы метнулись к убитым. Оставлять такое добро в лесу было глупо. Я подхватил целехонький немецкий автомат и распихал по карманам запасные магазины.

— Глядите-ка, какие щедрые гости нам попались, — усмехнулся Мартын, сноровисто срывая с другого немца тяжелые подсумки и гранаты. — Сами нам автоматы да патроны прямо в лес притащили. Снабженцы, едрена вошь.

Янык подобрал целехонький немецкий ствол и слегка поморщился — ушибленное отдачей плечо явно давало о себе знать. Его пальцы мелко подрагивали: адреналин всё никак не отпускал. Парень изо всех сил старался унять мандраж и, видимо, чтобы немного сбить напряжение, решил поддержать разговор.

— Это точно, — согласно кивнул он, сглотнув, и быстро обшарил карманы убитого. — О, глядите-ка…

Он вытащил из чужого кителя глянцевую черно-белую фотокарточку. С нее кокетливо улыбалась холеная белокурая красавица.

— Какая-то их барышня, — криво усмехнулся Янык. — Всё, фрау, не дождешься ты больше своего Ганса. Туда ему и дорога.

— Какая же это его барышня, — хмыкнул я, мельком взглянув на снимок. — Обычная открытка. Актриса какая-то немецкая. У них каждый второй фриц с такой карточкой в кармане таскается. Мечтатели, мать их.

Янык удивленно моргнул и тут же с отвращением отшвырнул снимок в траву.

— Всё, заканчивайте трепаться, — оборвал я парней, подхватывая еще один автомат и запасные магазины. — Уходим, пока еще кто-нибудь на шум не пожаловал!

И мы быстро растворились в лесной чаще.

Теперь мы шли очень быстро, практически бежали, стараясь как можно скорее разорвать дистанцию. Продираясь сквозь густые заросли орешника и трухлявый бурелом, мы не сбавляли темп ни на минуту. Ветки то и дело хлестали по лицу, сапоги вязли в мху и прелой листве, но останавливаться было нельзя. Трофейные автоматы и набитые подсумки с непривычки тяжело оттягивали плечи, пот застилал глаза.

Двигались мы в напряженном молчании, постоянно прислушиваясь к каждому шороху за спиной — нет ли еще погони. Хотя я понимал, что, скорее всего, больше никого послать за нами не могли.

У карателей приказ на проведение операции по уничтожению Денисовки. Скорее всего, они не станут рисковать, чтобы гоняться по лесу за какими-то «лесными разбойниками». Мы и так их изрядно потрепали, заставив понести ощутимые потери — людей у них явно поубавилось, и отвлекаться от главной цели они вряд ли станут.

Так мы отмахали по лесному бездорожью добрых полтора часа.

Наконец деревья начали редеть. Мы вышли к подступам Денисовки, к лесной дороге, и тут же залегли в густом кустарнике на опушке, чтобы немного перевести дух и оценить обстановку. Отсюда, из спасительной тени, крайние избы просматривались отлично.

Деревня была тихой, по-утреннему безмятежной. Солнце уже припекало, но улицы казались вымершими. Сказывались долгие месяцы оккупации, люди лишний раз старались не показываться.

Вдруг неподалеку в зарослях хрустнула ветка. Мы мгновенно вскинули оружие, но тут же выдохнули: из подлеска у дороги бесшумно появились Роза со Шпаком. Рядом к стволу была привязана их лошадь, нетерпеливо отгоняющая хвостом гнус.

Но легче от этого не стало. Я лихорадочно озирался по сторонам, вглядываясь в лес, где по уговору должна была располагаться наша засада, и внутри всё стремительно холодело.

Где отряд⁈ Где Лиза? Дошел ли Аким с Громом? Успел ли Гоша передать сообщение, успели ли ребята вовремя предупредить наших и поднять всех по тревоге?

Лес вокруг стоял тихий и пустой. Никакого движения, ни единого намека на скрытые позиции бойцов. Только Роза со Шпаком да мы трое в кустах. Впятером. Пятеро с легким оружием против озлобленных карателей — это не засада, а верное самоубийство. Нас просто сметут в первые же минуты боя, перешагнут и спокойно пойдут дальше в деревню — жечь дома и убивать всех без разбору.

Да, мы задержали фрицев там, позади, но это же капля в море. Мы-то уходили пешком, срезая путь лесными тропами, а они двигались на технике. Какая там техника могла уцелеть после наших гранат — вопрос десятый, но на ней они и приедут. Им всего-то надо было стащить с дороги разбитую телегу или что там им перегородило путь. И значит, у нас нет никаких двадцати минут. Они уже на колесах и могут показаться с минуты на минуту!

За спиной зашуршал подлесок, захрустели ветки. Мы резко обернулись. Из кустов, пригибаясь, один за другим стали выходить наши. Впереди Лиза. Лицо жесткое, губы сжаты, в руках наготове трехлинейка.

Я поднялся из укрытия навстречу. Она с ходу поймала мой взгляд, быстро и цепко оглядела с ног до головы — явно проверяла, не зацепило ли в бою.

— Успели, — выдохнула она. — Фрицы далеко? Скоро будут?

— С минуты на минуту, — быстро заговорил я, на ходу просчитывая варианты. — Они на моторах, Лиза. Один грузовик наверняка уцелел и броневик «Ганомаг» — мы их не достали. Потрепанные, но на ходу. А это броня, пулеметы и еще человек двадцать пехоты. Времени в обрез. Картинка боя меняется: если просто ударим стрелковкой из кустов — сомнут массой. Дорогу надо перекрывать наглухо. Давай взрывчатку, живо!

Она молча сдернула с плеча брезентовый сидор. Внутри тяжело лязгнуло железо. Я рванул завязки мешка: несколько ребристых «лимонок», пара длинных трофейных «колотушек» и моток суровой бечевки. То, что нужно для растяжек.

— Значит, так, — я быстро прикинул расклад, поднимая на нее глаза. — Людей расставляй по обе стороны от тракта. Половину прячь вон за те пни, остальных туда, в густой ельник. Возьмем их в клещи. Но пока не рванет — сидеть тихо, как мыши. Без моей команды огонь не открывать!

Лиза коротко кивнула, перехватывая винтовку.

— Янык, Мартын! — бросил я, оборачиваясь к бойцам. — За мной на дорогу, живо!

Мы рванули к тракту. Гула моторов пока не было слышно, но медлить было нельзя. Дорога здесь делала изгиб, зажатая между сплошной стеной малинника и старыми соснами. Место идеальное — перед слепым поворотом водитель по-любому сбросит газ.

Я выскочил на дорогу, с разбегу упал на колени прямо в сухую, укатанную колею.

— Янык, в прикрытие! Ухо к земле и слушай тракт! — бросил я. — Немцы на тяжелой технике, земля гул от моторов передаст раньше, чем воздух. Как только почувствуешь дрожь — сразу свисти!

Парнишка тут же распластался у обочины, прижавшись ухом к теплой пыли.

— Мартын, доставай нож, ковыряй землю. Давай-давай, смотри и учись, как это делается, — я указал ему место.

Мартын молча всадил нож в накатанную колею. Земля спрессовалась до каменного состояния, лезвие глухо скрежетало о мелкие камни, но парень упрямо выковыривал сухие комья. Я тем временем мастерил связку из гранат и аккуратно ладил детонатор.

Как только лунки были готовы, мы заложили туда наш гостинец. Натянули бечевку поперек дороги у самой земли, присыпали дорожной пылью, сверху кинули сухих травинок. Слилось с фоном идеально, с двух шагов не разглядишь.

Закончив, мы скатились в кювет и метнулись обратно к нашим.

В траве лежал ручной «Дегтярев». Тяжелый, надежный — Белый отдал его нам, когда мы разделялись перед уходом.

— Кто за пулемет встанет? — тихо спросила Лиза.

Мартын тут же сунулся вперед, шагнул было к оружию:

— Давай я!

Я смерил его неодобрительным взглядом.

— Куда? Рано тебе, — отрезал я, отстраняя его плечом. — Пулемет это не винтовка, тут одной смелости мало, сноровка нужна. С этой тяжелой дурой управляться уметь надо, правильно цель вести, отдачу гасить. Сам лягу.

Доверять главное огневое средство в засаде неопытному пацану было непозволительной роскошью.

Быстро расчистил сектор обстрела, обломав мешающие сухие ветки, и установил пулемет на сошки. Ствол смотрел прямо на дорогу, наглухо перекрывая поворот на деревню, где уже ждала наша растяжка. Рядом в траву положил два запасных диска, чтобы сразу ложились под руку.

Я лег за пулемет, плотно вжал приклад в плечо и передернул затвор. Железо клацнуло. Диск полный, сорок семь патронов.

Я огляделся: все были на позициях. Лиза надежно укрылась за толстым стволом поваленного дерева. Мартын с винтовкой залег в кустах чуть правее. Роза устроилась выше по склону, пристроив винтовку на замшелый валун. Шпак прижался к земле за пнем, нервно сжимая карабин. Кастусь с Тарасом залегли левее, у самого края малинника — их задача была перекрыть возможный обход с той стороны. Микула, Егор и еще несколько новичков остались в резерве, чуть глубже в лесу, чтобы при необходимости подстраховать фланги или заменить выбывших. Это были лишь те, кого я успел выхватить взглядом поблизости, — остальные бойцы тоже надежно замаскировались на своих местах, слившись с лесом.

Всё. Теперь мы готовы. Оставалось только ждать.

Вскоре со стороны дороги раздался резкий свист. Янык подал сигнал, а еще через мгновение и сам вынырнул из зарослей, пригибаясь к земле и спеша занять свою позицию.

А спустя несколько минут из глубины леса донесся надсадный гул моторов. Немцы подходили.

Жлобинский район

3 июня 1942 года

Интерлюдия

Бобруйск, комендатура

3 июня 1942 года

За окном плавился от летнего зноя Бобруйск, но кабинет Айдингера тонул в глухом полумраке. Гауптман собственноручно задернул тяжелые шторы, отсекая от себя внешний мир. Слепящий солнечный свет резал воспаленные от бессонницы глаза. Вся эта кипящая за окном жизнь, где сытые штабные чины делали вид, что лесного террора не существует, казалась личным оскорблением, злой насмешкой над его бессилием.

Эшелон — под откос. Штабная машина угнана прямо от крыльца комендатуры. Офицеров вытащили из госпиталя, словно слепых котят и увели. Лесная мразь творит что хочет, а он, гауптман Абвера, ничего не может с этим сделать. И ладно бы это была просто цепь досадных неудач. Хроническую нехватку людей и идиотизм местного командования он умел оправдывать обстоятельствами — эти системные сбои укладывались в привычную логику войны.

Но мальчишка… Этот неуловимый призрак ломал все схемы. И дело было даже не в нанесенном уроне или разгромленных гарнизонах — казалось, каждый дерзкий выпад бил прицельно по самому Айдингеру. По его превосходству, по его уверенности в собственной исключительности. Какой-то грязный русский сопляк раз за разом переигрывал элитного офицера, оставляя его в дураках. Эта мысль въелась под кожу, жгла изнутри ядом, вытравливая остатки привычного хладнокровия.

Именно поэтому ему физически была необходима эта удушливая темнота закрытого кабинета.

И только настольная лампа выхватывала из мрака идеальный порядок на столе: ровные стопки папок, карты и чашку давно остывшего кофе. Только здесь, отгородившись от гула грузовиков и чужих голосов, он мог сорвать с себя маску невозмутимого арийца. В полумраке было проще прятать униженное самолюбие и ту первобытную одержимость, с которой он теперь жаждал лишь одного — стереть этого щенка с лица земли.

Айдингер сидел в глубоком кресле, замерев, словно изваяние. Тяжелый взгляд был прикован к развернутой на столе карте, но мысли раз за разом возвращались к унизительной цене, которую ему пришлось заплатить за право начать эту охоту. Чтобы загнать добычу, нужны были солдаты, и ради этого пришлось принять помощь, от которой откровенно несло падалью.

Еще неделю назад этот раскормленный тыловой боров Дикман процеживал слова сквозь зубы, глядя на него сверху вниз. Но после Красного Берега, стоило зашататься насиженному комендантскому креслу — и Дикман примчался сам. Заискивающе заглядывал в глаза, услужливо предлагал людей, которых раньше зажимал, и жалко блеял про «общность целей».

Айдингер слушал и едва сдерживал брезгливость. В этой внезапной щедрости, конечно же, не было ни капли осознания долга. Он прекрасно понимал, что Дикман просто боится за собственную шкуру. Хитрая тыловая крыса расставила беспроигрышную ловушку, решив воевать чужими руками. Провалится Айдингер — станет идеальным козлом отпущения. Победит — комендант с гордостью доложит наверх, как «грамотно и вовремя распорядился резервами».

А если гауптман просто сгинет в этих проклятых белорусских лесах… Для Дикмана это и вовсе предел мечтаний. Концы в воду. Никто уже не вспомнит о саботированном приказе Ноймана — мертвецы не пишут рапортов. Всю вину спишут на бездарность абверовского выскочки, который зарвался и полез не в свое дело. От ясного, безжалостного понимания того, что его загнали в угол, Айдингера охватила холодная ярость.

Дверь кабинета бесшумно открылась. На пороге возник ефрейтор Фогель. В руках он держал небольшой грязный свёрток, перевязанный грубой бечёвкой.

— От осведомителя, герр гауптман, — тихо доложил Фогель. — Только что изъяли из тайника у Горелого хутора.

Айдингер медленно, очень медленно поднял голову. Глаза в свете зеленой лампы блеснули хищным, нездоровым огнем. Он вытянул руку, забрал свёрток и одним резким движением разорвал бечёвку. Внутри лежал сложенный вчетверо, измятый лист бумаги, исписанный торопливым, нервным почерком.

Айдингер мрачно уставился на незнакомую кириллицу и с досадой бросил листок на стол.

— Фогель, живо тащи сюда кого-нибудь из местных шуцманов, кто хоть немного говорит по-немецки. Пусть переведет, — раздраженно бросил он.

Ефрейтор метнулся за дверь и через пару минут втолкнул в кабинет зашуганного мужика с повязкой вспомогательной полиции на рукаве. Тот судорожно сдернул с головы шапку, испуганно таращась на немецкого офицера, и замер, вжав голову в плечи.

— Читай и переводи, — отрывисто приказал гауптман, кивнув на измятый листок.

Шуцман дрожащими руками взял бумагу. Щурясь в свете тусклой лампы и то и дело сглатывая, он начал переводить на ломаный немецкий:

'В лагерь вернулся. Никто на меня не подумал. Степан со своими подался в Малинник. Где это место, точно не скажу. Слыхал только, что недалече от Денисовки, в самой гуще за малиновыми кустами. Зато узнал вот что: его люди понесут мясо для Белого в схрон к Горелому пню. Это на краю старой делянки, что за Черным болотом. Там оставят и назад двинут. Если от пня того им на хвост сесть, они прямиком в Малинник и выведут.

Белый прознал, что облава на деревни будет. Поставил дозоры у Заболотья, Тихиничей да Кошары, готовятся бой давать. Сегодня отряд снимается, уходят на соединение с Тарасовым. Где лагерь Тарасова — покамест не ведаю, но скоро вызнаю. Жду, что прикажете делать дальше'.

Услышав имя Степана, Айдингер стиснул челюсти, а где-то глубоко внутри неприятно заворочалось досадное чувство, отдаленно похожее на страх. Но нет, это был не страх за свою жизнь. Айдингер не боялся смерти — он давно был с ней на «ты». Он боялся того, что в безупречных архивах Вермахта он навсегда останется офицером, чей элитный отряд уничтожил какой-то русский щенок. Оборванный сопляк. Чертов подросток.

Мысль об этом сжигала Айдингера изнутри. Он закрыл глаза, и из темноты тут же вынырнул этот спокойный, пугающе расчётливый, недетский взгляд мальчишки в отблеске выстрела. Мальчишка смотрел на него, арийца, высшую расу, офицера Абвера, не как на врага. Он смотрел на него как на дичь. Как на мясо. В этом было что-то дьявольское, противоестественное. Иррациональный холодок скользнул по спине гауптмана. Дьявол во плоти. Призрак болот.

Голос переводчика робко смолк. Айдингер резко открыл глаза, отгоняя наваждение. Усилием воли он загнал страх на дно сознания, заставляя себя мыслить как профессионал. Инструмент. Ему нужен был только инструмент, чтобы вырезать эту опухоль. И этот инструмент сейчас дал ему завербованный агент.

Гауптман коротким жестом приказал Фогелю выставить шуцмана за дверь. Когда его торопливые шаги стихли в коридоре, ефрейтор беззвучно закрыл дверь и остановился у стола. Фогель — единственный, последний из его «волков», которому Айдингер мог полностью доверять. Хладнокровный, как сталь, и смертоносный в своей безжалостной исполнительности. Он замер в молчаливом ожидании. В абсолютной готовности профессионала, который прекрасно понимал, чье имя только что прозвучало.

Айдингер, на миг казалось, забыл о его присутствии. Он забрал листок со стола. Слова перевода и корявые строчки донесения намертво впечатывались в мозг, вытесняя всё остальное. Мясо. Схрон у Горелого пня. Денисовка. Мальчишка снова в игре, но теперь правила диктует он, Айдингер. И в этот раз осечки не будет.

Ледяное торжество затопило разум. Айдингер медленно поднял взгляд на ожидающего Фогеля. В полумраке кабинета, подсвеченные лишь зеленоватым отблеском лампы, глаза гауптмана лихорадочно блестели. Это был взгляд не штабного стратега, а матерого хищника, почуявшего кровь. Губы тронула слабая, хищная улыбка.

— Малинник… — задумчиво, почти пробуя слово на вкус, протянул он. — Недалеко от Денисовки. Да, крот не знает точного квадрата. Но он дал нам ниточку, Фогель. Тайник у Горелого пня.

Он замолчал, глядя на смятую бумагу. Пальцы, сжимавшие край листа, предательски дрожали. Айдингер уставился на свою руку, и волна удушающей, чёрной ненависти к самому себе захлестнула его с головой. Он ненавидел эту дрожь. Ненавидел осознание того, что какой-то лесной выродок смог взломать его идеальную, безупречную офицерскую выдержку.

Гауптман с силой впечатал кулак в столешницу, заставив подпрыгнуть чашку с недопитым кофе. Он держал руку прижатой к дереву до тех пор, пока тремор не утих, и лишь тогда заговорил снова, вернув голосу металл.

— Выродки Степана придут туда за мясом. Если мы сядем им на хвост — они сами, своими же ногами, приведут нас в свое логово.

Фогель хранил бесстрастное молчание. Он слишком давно служил под началом Айдингера и умел чувствовать грань. Сейчас гауптман балансировал на самом краю обрыва, где холодный расчёт боролся с маниакальной жаждой мести.

Айдингер снова поднёс измятый листок к желтоватому свету лампы. Холодный тактический расчет вступал в жесткую схватку с эмоциями.

— Белый уходит к Тарасову. Знает о готовящейся зачистке и выстраивает оборону… — Гауптман с силой потёр переносицу, заставляя себя мыслить масштабами сектора, а не личной вендетты. — Значит, бандиты разделились. У нас два очага: Малинник и маршрут отхода Белого. По всем правилам тактики, мы должны ударить по колонне Белого, пока они уязвимы на марше…

Резкий, почти панический стук разорвал тишину кабинета, и дверь тут же распахнулась. На пороге возник обер-лейтенант из штаба коменданта Дикмана — бледный, с блестящей испариной на лбу. В его глазах читалась явная растерянность.

— Герр гауптман, комендант требует вас к себе. Срочная радиограмма! Сводный отряд из Жлобина, направленный для проведения акции устрашения в Денисовке, попал в огневой мешок на подходе к деревне. Комендант Жлобина запрашивает экстренную помощь.

Айдингер застыл. Разрозненные фрагменты головоломки с металлическим щелчком встали на свои места, образуя на мысленной карте сектора смертоносную паутину. Денисовка. Малинник. Тайник у Горелого пня. Марш Белого.

У всего этого была логика. Лесные бандиты не пытались уйти от удара — они грамотно разделили силы, действуя по заранее заготовленному сценарию. Они словно наперед просчитали каждый шаг немецкого штаба и теперь планомерно затягивали немецкие гарнизоны в расставленные капканы.

Гауптман перевёл взгляд на Фогеля. В бесцветных глазах ефрейтора мелькнуло мрачное понимание — он тоже увидел всю картину целиком.

— Передайте коменданту, что я буду у него через минуту, — ровным, лишенным каких-либо эмоций голосом произнёс Айдингер.

Обер-лейтенант коротко кивнул и исчез в коридоре. Гауптман поднялся, привычным, безупречно-отточенным движением одернул китель и взял со стола фуражку. Фогель уже стоял у двери, беззвучный и готовый к приказу.

— Собирай людей, Фогель, — негромко бросил Айдингер, надвигая фуражку. — Они думают, что сами расставили фигуры на доске. Но теперь мы знаем их игру. И мы зальем эту доску их кровью.

Они вышли в коридор. Айдингер шёл быстрым, чеканным шагом. Лихорадочная дрожь отступила вмиг, а разум, прояснившись и сбросив пелену слепой ярости, вновь стал холодным, и в нем уже выстраивался план идеального, безжалостного контрудара.

Айдингер шагнул в кабинет коменданта без стука, плотно прикрыв за собой тяжелую дубовую дверь. Дикман стоял над развернутой картой сектора, тяжело опираясь на стол. В кабинете стоял сизый, режущий глаза табачный дым. Комендант выглядел помятым, под глазами залегли глубокие тени от бессонницы, а в дрожащих пальцах тлела очередная сигарета.

— Я в курсе, — ровно произнес Айдингер, прерывая немой вопрос на лице коменданта. — Снова лесные бандиты.

Дикман поднял на него воспалённые, покрасневшие глаза. От его былой штабной спеси не осталось и следа — сейчас в этом взгляде плескались лишь загнанная усталость и животный страх за собственное положение.

— Это катастрофа, гауптман, — хрипло выдавил Дикман. — Комендатура Жлобина в панике, они требуют экстренного подкрепления, но у меня нет резервов! Те части, что остались, нужны для удержания периметра Бобруйска.

— А те резервы, — ледяным тоном перебил его Айдингер, подходя ближе к столу, — которые вы отказались выделить мне неделю назад? Тогда вы ссылались на нехватку людей. Теперь они у вас чудесным образом появились? Или вы просто боитесь, что доклад об этом разгроме ляжет на стол генералу раньше, чем вы успеете оправдаться?

Дикман дёрнулся, словно от пощечины, но стерпел.

— Я даю вам людей, Айдингер, — процедил он сквозь зубы. — Всех, кого могу снять с постов без приказа сверху. Два взвода полевой жандармерии, пулемётный расчёт, три грузовика. Этого должно хватить, чтобы оцепить Денисовку и выжечь ее дотла.

— Этого хватит, чтобы я пошёл и сделал вашу грязную работу за вас, — отчеканил Айдингер, нависая над картой. — А вы останетесь здесь, в безопасности, и будете ждать, пока я не принесу вам головы предводителей разбойников.

Лицо Дикмана пошло красными пятнами.

— Я уже положил в этих лесах своих людей! — процедил комендант. — И я не позволю…

— Выхода у вас нет, — жестко оборвал его Айдингер. — Я беру ваших людей. Но с этой минуты я принимаю на себя полное тактическое командование операцией. Без ваших «согласований», бумажной волокиты и трусливых оглядок на устав. Если я решаю идти в лес — мы идём в лес. Если я приказываю ждать — мы сидим в засаде. Это моя охота, Дикман. Не ваша.

Комендант судорожно сжал челюсти. Его полные щеки мелко затряслись от сдерживаемого гнева. Он отчаянно хотел поставить наглого гауптмана на место, но понимал, что с мандатом Ноймана Айдингер — идеальная возможность списать все прошлые и будущие потери на Абвер. Дикман сделал глубокий, прерывистый вдох и сдержанно ответил:

— Хорошо. Я немедленно подпишу приказ о передаче полномочий. Командуйте. Транспорт и люди будут ждать вас у южных ворот через час. Но запомните, Айдингер, — он подался вперёд, и в его голосе прорезалась мстительная злоба, — если вы провалитесь и положите там еще и остатки моих людей, вся ответственность ляжет исключительно на вас. Я умываю руки. Дальше — это ваша проблема.

Айдингер криво и хищно усмехнулся.

— У меня нет проблем, герр комендант. У меня есть цель. И теперь у меня есть ресурсы, чтобы её уничтожить.

Он резко развернулся и вышел в коридор, оставив коменданта в облаке табачного дыма наедине с картой.

Фогель ждал его у стены, вытянувшись в струну.

— Всё? — едва слышно бросил ефрейтор.

— Всё, — Айдингер на ходу поправил фуражку, и его шаг снова стал стремительным и чеканным. — Заводи машину, Фогель. Дикман подписал бумаги, теперь его люди в нашем распоряжении.

— Куда направляемся, герр гауптман? К Денисовке, поддержать наши отряды?

— Нет, план у нас будет другой, — Айдингер на ходу расстегнул кобуру и снова застегнул её, словно проверяя готовность. — Бандиты знают о наших отрядах и стягивают силы, чтобы их отбивать. По нашим данным, отряд Белого прямо сейчас идет на соединение с группировкой Тарасова. Если они сольются, тогда у нас будут проблемы. Мы должны перерезать им путь и уничтожить Белого на марше.

— Бросим на них людей Дикмана?

— Именно. Пусть люди Дикмана занимаются Денисовкой и перехватом Белого. Я оставляю им эту работу, пусть сами там разбираются. Но это лишь часть плана, Фогель, — голос Айдингера внезапно похолодел, в нем зазвучала неприкрытая, жгучая ненависть. — Неуловимые мстители, как они себя зовут. Отряд, который шел на Денисовку, разбит. Я уверен, что это Степан, раз они сидят где-то совсем поблизости. И этот ублюдок нужен мне лично.

Фогель на секунду замедлил шаг:

— Как мы используем перехваченные ориентировки? «Малинник», «мясо», «Горелый пень»?

— Как идеальную мышеловку, — хищно оскалился Айдингер. — Включи логику. Люди из отряда Степана несли «мясо» к Горелому пню для отряда Белого. Значит, от Белого туда придут люди, чтобы это забрать. А люди Степана, оставив груз, двинутся обратно в свой «Малинник». Мы возьмем толковых солдат из людей Дикмана, прихватим Герду и сами устроим засаду у Горелого пня. Возьмем партизан живьем, заставим говорить, а если нет — просто пустим собаку по их следу. Так и выясним, где этот «Малинник» и куда пойдет отряд Белого. Этот ублюдок и так слишком долго мотал нам нервы. Я лично хочу видеть, как Степан сдохнет в муках. Заводи машину. Пора наконец-то с ними покончить.

Жлобинский район, Денисовка

3 июня, 1942 год

Перед выходом я отправил основную группу с ранеными в Малинник. Шпака и Тараса оставил с небольшой группой на прикрытие. Велел им: как только люди попрут из оврага — перехватывать и сразу отводить к пригорку у поляны, прятать глубже в лес. У дороги и на опушке не маячить, толпу не создавать.

Мы — я, Лиза, Янык, Мартын и Роза — двинулись к деревне. Солнце сегодня палило нещадно. Небо над головой выцвело от зноя, превратившись в белесый раскалённый купол. Воздух дрожал густым маревом и оседал на коже потом. Дышать было нечем, жара давила на плечи, но обращать внимание на пекло было некогда — нужно вытаскивать людей. Поэтому двигались мы быстро, лишь на ходу смахивая пот со лба.

Вскоре свернули на неприметную тропу, ведущую в овраг. Внизу оказалось куда прохладнее: от палящего солнца спасала трава по пояс, густые заросли и небольшие деревца.

Мы продолжили путь, слегка сбавив шаг: старались идти тихо и не хрустеть сушняком. Местной полицейской шушеры никто не боялся, однако лезть напролом — глупо. Сперва скрытый подход и разведка обстановки.

Перебрались через овраг, вылезли на окраину Денисовки и залегли в густом кустарнике. Деревня, казалось, вымерла. Конечно, местные уже знали о том, что каратели спалили Малевичи и прекрасно слышали бой у тракта. Сложно было не услышать.

Но сейчас их сковал страх неопределённости, потому что они не имели понятия, кто именно победил и кто может нагрянуть к ним в любой миг. Люди затаились. Улицы опустели, двери хат были наглухо заперты. Над дворами висела застывшая в напряжении тишина — Денисовка в страхе затаила дыхание, ожидая худшего.

Мы подобрались к дому Глаши. У соседнего двора маячила женская фигура: тётка, достававшая воду из колодца. Она схватила ведро и, заметив наши затаившиеся фигуры, внезапно замерла и испуганно обернулась на соседний дом. Но явно сразу смекнула, что мы свои. Глаза у женщины расширились от понимания. Она поспешно отвела взгляд и, сделав вид, что не заметила нас, резко дёрнула ведро — вода из него хлынула на землю — и она метнулась в хату, запершись внутри на засов.

Я кивнул Лизе на сложенную у забора поленницу:

— Займи там позицию. Держи улицу. Если что — подавай сигнал.

Она молча скользнула за дрова, сливаясь с местностью.

— Мартын, Янык — страхуете у калитки. Роза идет со мной, — едва слышно выдохнул я.

Мы короткими перебежками преодолели двор. Добрались до входа, я осторожно толкнул створку. Тяжелая дверь сеней поддалась с тихим скрипом.

В избе царил густой полумрак. Все ставни наглухо закрыты, люди до одури боялись привлечь к себе внимание. На секунду показалось, что дом вообще пуст.

— Глафира, — негромко позвал я.

Где-то в глубине дома, в другой комнате, тихо скрипнула половица.

— Свои, — повторил я, шагнув вперед.

Первым делом я заметил странный холм на печи. Видимо Глаша наспех закидала немощную свекровь каким-то старым тулупом и тряпьем, чтобы не бросалась в глаза. Следом из полумрака появилась сама Глаша, прижимая пустой закопченный казанок к переднику.

Увидев нас, она побледнела так, что казалось, сейчас рухнет замертво. В её глазах плескался неподдельный ужас. Она сразу узнала меня.

— Матер Божыя… — чугунок выскользнул из её ослабевших пальцев, но я успел подхватить его у самого пола, не дав поднять грохот.

— А дети где? — тихо спросил я.

— У погребе, — испуганно выдохнула она, кивнув на доски пола, и попятилась, закрывая рот дрожащими руками. — Ты… ты ж клявся… Ты ж абяцал, что духу твоего не будет… Губишь же нас, ой губишь! Каратели ж на подходе! А коли прознають…

— Цыц! — резко оборвал её я. — Не прознают. Мы их ещё на подходе перебили, отбили мы вас. Неважно это уже. Главное, что скоро другие придут, так что мы вас спасать пришли, нужно уходить.

В подтверждение моих слов Роза вышла вперёд и решительно кивнула:

— Доставайте детей из погреба, женщина. Нужно скорее уходить.

Глаша вдруг осеклась, лицо её исказила гримаса сомнений вперемежку с болезненной надежды, и она, подавшись вперед, схватила меня за рукав:

— А Ниначка? Ниначка моя как? Живая, кровиночка?

— Живая она, Глаша. Всё в порядке, — я накрыл её дрожащую ладонь своей. — Скоро увидитесь.

Слезы хлынули из её глаз, она судорожно закивала, но страх никуда не ушел.

— Радость-то какая… Але ж вы навошта пришли? У нас же тут вон что робицца! Как стрелянина на тракте стихла, дык люди как подурели, попряталися. Все ж разумеют — немцы придут наспалить!

До неё явно не доходило, что именно произошло. Паника глушила разум. Я крепко взял её за плечи, заставляя посмотреть на меня:

— Это мы с ними вступили в бой, — медленно и четко повторил я. — Мы их там всех до единого перебили. Поэтому мы и пришли. Забираем вас. Всю деревню уводим в лес, — я говорил быстро, глядя ей прямо в глаза, чтобы мои слова пробились сквозь её панику. — Что с полицаями? Много их осталось?

Глаша нервно оглянулась на окно, будто боясь, что нас подслушивают.

— Яки там! Кто помоложе ды разумней, сразу на подводы и у Жлобин побегли. А гэтыя… Сенька Кривой с Пятром во управе заперлись. Горелку жрут от страха, аж на улицу чуть. Пятро всё кричал, что в лес трэба бегчи, а Сенька раве, что никуда не пойдет, немцев дождется.

Отлично. То, что нам нужно.

— Слушай меня внимательно, Глаша, — я говорил твердо, не терпящим возражений тоном. — Времени у нас в обрез. Полчаса на сборы. Берите только то, что на себе унесете. Инструмент, семена, теплую одежду. Что-то из еды. Остальное бросайте. Пробегись по соседям объявляй эвакуацию скажи что каратель скоро будут здесь нужно уходить срочно

— А свекарка ж як? — Глаша в отчаянии посмотрела на печь. — Яна ж неходячая зусим! Куды ж ёй у лес, смилуйся!

— Не бросим, не бросим мы твою свекровь, — твердо сказал я. — Вытащим. Народу у нас хватит, сделаем волокуши, не переживай. Собирай детей, Глаша, — я отстранился, готовясь к выходу. — Твоя задача — только ближних соседей оповестить. По всей деревне бегать не надо. А если откажутся, то уходи сама, не жди. За свекровь не бойся, мы ее заберём.

Она жадно ловила каждое мое слово, я же продолжил:

— Выходите все через овраг, к дороге. Как увидите подбитый грузовик — не бойтесь, немцев там нет. Ступайте за него, в лес, там вас наши встретят. Они скажут, что дальше делать. А мы пока пойдем по остальным дворам людей поднимать. И скажи соседям, если кого увидишь: кто останется — сгорит вместе с хатами. Мы деревню будем минировать.

Она перекрестилась дрожащей рукой, утирая слезы, и бросилась к погребу детей доставать. Паника окончательно сменилась лихорадочной решимостью.

Я кивнул Розе, мол, оставайся здесь, проследи, и вышел в сени.

— Янык, — негромко позвал я. — Там в хате женщина неходячая. Нужны волокуши, придумайте тут с Розой что-нибудь, надо её вытащить.

Янык с пониманием кивнул и поспешил в хату. Поймав взгляды Лизы и Мартына, я коротко кивнул им в сторону деревенской управы. Пора было нанести визит полицаям.

До управы мы добирались огородами, пригибаясь за гнилыми плетнями и густыми зарослями крапивы.

Управа размещалась в бывшей конторе колхоза — крепком пятистенке в самом центре. Над крыльцом криво висела фанерка с намалеванным орлом, а на окнах, поверх выбитых стекол, крест-накрест были прибиты доски.

Я жестом приказал Лизе остаться за углом, контролировать улицу. Мы с Мартыном прижались к бревенчатой стене под самым окном. Изнутри доносилась пьяная, надрывная ругань.

— … шкуру с нас спустят, Сенька! На ремни порежут! — истерично, срываясь на визг, голосил кто-то. Судя по всему, Петро. — Слышал, как бахнуло, а как палили⁈ Это ж как есть партизаны! Коли они немцев побили, сейчас сюда припрутся! Уходить надо в лес, пока не поздно!

— Сиди, гнида! — рявкнул второй голос, хриплый и пьяный. — Куда в лес? Там тебя эти самые партизаны первого на вилы поднимут! А тут герр комендант придет, мы скажем — держали оборону! Не то что остальные, которые в Жлобин сбежали. Он тогда оценит! Марок отсыплет, шнапсу настоящего выдаст, а то и бронзовую медаль с мечами на грудь повесит за верность. Наливай, говорю!

Звякнуло стекло.

Я кивнул Мартыну на дверь. Времени слушать этот бред у нас не было.

Удар сапогом вынес хлипкую щеколду. Дверь с грохотом отлетела к стене, и мы влетели в прокуренную комнату.

В нос сразу ударила тошнотворная вонь сивухи, пота и дешевой махорки. За заваленным бумагами столом сидели двое. Тот, что помоложе, Петро, дернулся к стоящей в углу винтовке. Он даже успел схватить её за ствол, но Мартын оказался быстрее. В два шага пересек комнату и с размаху впечатал приклад своего карабина прямо в челюсть полицаю. Петро отлетел к стене и сполз на грязный пол, пуская изо рта кровавые пузыри. Он слабо попытался схватиться за разбитое лицо, но сознание покинуло его: полицай резко закатил глаза и обмяк.

Сенька Кривой — сразу стало понятно, откуда взялось такое прозвище: был обрюзгший, небритый мужик с бельмом на левом глазу. Он с перепугу так и замер со стаканом в руке. Мутный самогон из покосившейся бутыли лился прямо ему на штаны. На рукаве криво сидела белая повязка.

Он уставился на нас, его кадык судорожно дернулся. Он неловко повел локтем, и стакан Петра со стуком покатился по столешнице, вдребезги разбившись об пол.

— Братцы… — просипел он, вжимаясь в спинку стула. Его рыхлое, небритое лицо мелко тряслось от животного ужаса. — Ребятушки, не губите! Я ж свой! Я от наших тут оставлен, связной я! Это ж прикрытие мое! Клянусь, не полицай я, повязку чисто для вида нацепил, чтоб фашисты доверяли! Я ж для отряда тут остался, сведения собираю, никого пальцем не тронул, Христом богом молю!

— Заткнись, — негромко бросил я, нехорошо усмехнувшись.

Разумеется, я не поверил ни единому его слову. Ишь, какая гнида хитрожопая попалась — под прикрытием он, видите ли. Окинув взглядом прокуренную комнату, я приметил сбоку, за облупленной печкой, тяжелую, обитую по краям железом дверь. Чулан для арестованных. Отлично. Именно это мне и нужно.

Я шагнул к Сеньке, рывком схватил его за ворот засаленной рубахи и резко поставил на ноги. Полицай оказался грузным, однако совершенно обмяк от страха. От него резко пахнуло мочой. Вот едрить-мадрид, еще и обоссался от страху…

— Значит, хотел дождаться своих хозяев? — холодно процедил я сквозь зубы и резко швырнул его в сторону печи. Сенька споткнулся и рухнул на колени, скуля и закрывая голову руками. — Где ключи от чулана? — рявкнул я.

Он указал дрожащим пальцем в сторону стола. Я кивнул Мартыну, тот метнулся к столу, выдвинул ящик, достал тяжёлый ключ, а после бросился в сторону двери в сенях, что вела в подклеть.

Мартын откинул тяжёлый деревянный засов и распахнул дверь. За ней оказался тёмный, сырой чулан, где хранили картошку и соленья. В такой темнице можно было запереть и не одного человека.

— Не надо! Христом Богом молю, не убивайте! — завизжал Сенька, ползая по полу и пытаясь ухватить меня за сапоги. — Что хотите сделаю! За Родину! За Сталина! Всё, что скажете, сделаю!

Я брезгливо стряхнул его руки с моей ноги и пнул под ребра. Не сильно так, но достаточно, чтобы он охнул и свернулся калачиком.

— За Родину, говоришь? — процедил я. — Вот эта возможность тебе как раз сейчас и предоставится.

Я ухватил полицая за шиворот и затолкал в темноту чулана. Он глухо ударился о дощатый пол, заскулил.

— Сиди тихо здесь, — зло процедил Мартын, прикрывая дверь.

Я заглянул в трофейный мешок, который мы забрали из разбитого грузовика. Желтоватые шашки тола лежали плотными рядами. Детонаторы, шнур, проволока — всё на месте.

Тол пригодится для других домов. Пара шашек на крайние избы, чтобы встретить карателей на въезде. Ещё одна под дом старосты, если они там решат устроить штаб.

А вот для Сеньки я приберёг кое-что другое.

Я отложил мешок в сторону, вытащил из подсумка немецкую «колотушку». За поясом у меня висело ещё две, но именно эту я оставлю здесь.

— Гранату на растяжку? — шепотом спросил Мартын, наблюдая за моими руками.

— Именно. Когда дверь рванут на себя — выдернут чеку. И тогда будет бабах.

Я нашёл щель между кирпичами в кладке печи — как раз подходила по размеру, чтобы плотно зажать рукоятку гранаты. Засунул «колотушку» туда, рукояткой к двери, боевой частью вглубь. Граната сидела мёртво — ни сдвинуть, ни повернуть.

Достал из кармана моток бечёвки, отмотал метра два. Один конец намертво привязал к внутренней ручке двери, второй — к фарфоровому кольцу на шнуре гранаты. Оставил дверь буквально на миллиметр приоткрытой.

А затем просунул в щель чулана конец обычной веревки и окликнул полицая:

— Держи веревку, Сенька. Вот тебе возможность искупить вину. Как услышишь немцев — дерни за неё, и они взорвутся. Понял? Вот тогда и искупишь свою вину перед Родиной.

— П-понял! Да, конечно, сделаю! — сдавленно ответил он из темноты.

Но выдавал он себя с головой — даже по голосу было ясно, что врёт. Я прекрасно понимал, что ничего подобного Сенька делать не станет. Решит, что сидит тут запертый с каким-то подрывным устройством, со страху эту веревку сразу бросит, а как только услышит немецкую речь…

Обрадуется. Начнёт кричать, звать на помощь. Немцы придут на голос, рванут дверь на себя. И тогда выдернется чека. Три-четыре секунды замедления — и граната рванёт в замкнутом пространстве. Вместе с Сенькой и теми, кто придёт его спасать.

— Готово, — тихо произнес я. — Если они его найдут — он утащит их за собой. Если нет — он сдохнет здесь от голода и страха.

Ответом мне был только сдавленный, животный скулеж. Он поверил. И теперь будет сидеть там, боясь даже дышать, пока каратели не придут за его душой.

— Пошли, — бросил я, взглянув на Мартына. — Пора.

Выходить через дверь было нельзя — растяжка уже ждала своего часа. Окна были наглухо заколочены досками, но Мартын, крякнув, в несколько сильных ударов прикладом вышиб старое дерево. Выломав раму, мы по очереди вывалились наружу, сразу окунувшись в густое, душное пекло. День стоял в самом разгаре, солнце палило нещадно, раскаляя пыль под сапогами.

У жителей деревни оставалось совсем мало времени, чтобы исчезнуть.

Тем временем на улицах уже кипела горькая, надрывная суета. Как хату бросить? В ней же вся жизнь зашита стольких поколений, в каждом венце смолистом, еще дедами рубленом. Тут рождались, тут помирали, в этой печи хлеб пекли. Каждую половицу босыми ногами до блеска вышаркали, каждую яблоньку в саду из прутика выходили. Бабы голосили, припадая к дверным косякам, словно с родным человеком прощались. Сурово глядели на свои жилища седые старики да калеки. С потемневшими от горя лицами они тяжело и угрюмо гладили на прощание теплые бревна родных изб. Отрывать себя от родного гнезда приходилось с мясом, по живому.

Лиза заняла позицию на окраине, держа под прицелом тракт на случай, если немцы появятся раньше времени. Роза, Янык и Глаша бегали по дворам, поднимая людей. Мартын всё ждал, когда мы отправимся минировать дома, но сначала надо было увести местных от греха подальше. В такой суматохе неровен час кто-нибудь зацепит растяжку и подорвется по глупости.

Но многие медлили. Метались по избам, хватались за нажитое, не желая верить, что беда уже на пороге, и что всю их прошлую жизнь придется оставить здесь. Я вышел на середину улицы. Я не собирался толкать пафосные речи — не нужно этого тут. Никакого геройства, никаких красивых слов. Только голая правда.

— Слушайте меня! — рявкнул я так, что гомон на мгновение стих. — Подходы и крайние дома заминированы! Останетесь здесь — взлетите на воздух вместе с немцами. А если чудом уцелеете — сгорите заживо, как люди в Малевичах! Карательная операция сорвана, они злы как черти и никого не пощадят. Уходите сейчас, если хотите жить!

В толпе ахнули. Какой-то седой старик из местных, с горящими от ненависти глазами, вдруг выступил вперед:

— Правду парень говорит! В Малевичах ироды никого не пожалели, и нас порешат! Бросайте всё, бабы, в лес уходить надо!

Он словно заразился яростным, отчаянным энтузиазмом и, не хуже заправского командира, бросился подталкивать замешкавшихся соседей, подхватывая их узлы:

— А ну, шевелись, товарищи! Неровен час фрицы нагрянут! Нечего тут сопли жевать, жить надо!

Пока старик распекал односельчан, подгоняя их к сборам, мы с Мартыном не теряли ни минуты. Нужно было перекрыть подходы, поэтому остатками трофейной взрывчатки и гранат мы распорядились жестко и расчетливо. Брошенная на самом въезде старая телега превратилась в смертельную ловушку для незваных гостей, а под домом у въезда мы заботливо уложили тол. Карателей ждал по-настоящему горячий прием.

Уговоры старика сделали свое дело и лед тронулся. Люди засуетились, лихорадочно пакуя пожитки, но без заминок не обходилось. У одного из дворов упиралась и тонко, на одной ноте голосила полоумная бабка. Она размахивала сухими, как ветки, руками и наотрез отказывалась сходить с крыльца. Роза подошла к ней, мягко, по-доброму взяла под локоть.

— Бабушка, ну чего ты раскричалась? — ласково заворковала она, заглядывая в испуганные выцветшие глаза. — Мы же в лес по грибы идем. Вон, смотри, Глаша уже пошла, и мы давай за ней. Пойдем-ка, а то все белые без нас соберут.

Бабка осеклась. Заморгала, перевела мутный взгляд на Глашу, потом на лес. Медленно закивала и послушно, шаркая стоптанными лаптями, поплелась за Розой, бормоча что-то себе под нос.

Но тут на крыльцо соседней избы вышел седой, но еще крепкий дед. Уперся узловатыми, натруженными руками в дверной косяк, исподлобья глядя на нашу суету.

— Не пойду, — глухо, как из бочки, отрезал он. — Мы этот дом с сыновьями рубили. Своими мозолями. Тут помру, а не брошу.

Я подошел вплотную к крыльцу. Время уходило, нянчиться было некогда.

— Раз остаешься — дело твое, — жестко сказал я и, вытащив из-за пояса гранату-«колотушку», протянул ему. — На вот, держи. Хоть немцев напоследок с собой заберешь, чем просто так в огне заживо сгореть.

Дед опешил. Уставился на гранату в моей ладони, потом перевел взгляд на мое лицо. Я убрал гранату и, шагнув на ступеньку ближе, сказал уже тихо:

— Пойдем с нами, отец. Там, в лесу, живые нужнее. От тебя помощи там будет больше. Выживем — отомстим, отстроимся. А мертвым дом ни к чему.

Дед долго жевал губами, глядя куда-то сквозь меня. Потом тяжело, надсадно вздохнул, будто из него разом выпустили весь воздух. Опустил плечи и, не проронив больше ни слова, ушел в сени за котомкой.

И люди потянулись. Тяжелая, скорбная процессия медленно двинулась в сторону леса. Несли на себе нехитрый скарб: узлы с одеждой, холщовые мешочки, топоры да пилы. Кто-то прижимал к груди испуганно квохчущих кур, которых каким-то чудом удалось утаить от оккупантов в темных подполах. С собой взяли лишь пару лошадей, что были у полицаев — на них погрузили неходячих стариков да калек. В остальном же не брали ничего лишнего, только то, что могли унести на собственном горбу.

Люди спускались к оврагу, то и дело оглядываясь на свои пустеющие дворы. Бабы беззвучно плакали, вытирая мокрые лица концами застиранных платков. Где-то в толпе горько, навзрыд заплакал ребенок, но мать тут же зажала ему рот ладонью — тихо, нельзя. Деревня стремительно пустела, растворяясь в душном мареве летнего дня. Мы замыкали процессию и оставляли идущим по нашему следу карателям лишь тишину, мертвые избы и поджидавшую их смерть.

Жлобинский район

3 июня 1942 года

Мы продирались сквозь глухую чащу чуть больше часа. Воздух застыл плотной, удушливой стеной — ни малейшего дуновения ветра. Беженцы, не привыкшие к скрытным лесным переходам, шли тяжело и шумно. То и дело звонко хрустели сухие ветки, люди шаркали ногами, спотыкаясь о корни. Откуда-то из хвоста колонны доносились тихие перешептывания и всхлипывания детей.

А потом пришел звук.

Сначала под сапогами едва заметно дрогнула земля. И только спустя пару мгновений над верхушками деревьев прокатился тяжелый, глухой раскат, похожий на отдаленный весенний гром. За ним, сливаясь в один гул, донеслось еще несколько тяжелых, смазанных лесным массивом и расстоянием уханий. Взрывы. Тротиловые шашки и гранаты дождались своих гостей.

Колонна замерла. Люди напряженно переглядывались.

Я тоже остановился, машинально опустив ладонь на приклад автомата. Лиза, шедшая позади, бросила на меня мрачный, всё понимающий взгляд.

— Сработало… — на выдохе прошептала она.

— Быстро они добрались, — так же тихо ответил я. — Думал, к вечеру сунутся или вообще под утро. Значит, кто-то из их конвоя успел живым добежать и доложить о нападении на дороге. Повезло, что вовремя ушли.

Я повернулся к колонне, окинув печальные лица жителей Денисовки. Бабы перестали перешептываться, кто-то молча крестился, глядя в ту сторону, где за стеной леса остался их дом. Все всё поняли. Деревни больше нет. Возвращаться некуда.

— Не стоим, идем, — велел я.

Колонна снова зашевелилась, тяжело задышала. Острая боль потери никуда не ушла, но люди, осознав, что вырвались из смертельного капкана, потянулись дальше. Мы продолжили путь, уходя всё глубже в лес.

Я оказался неподалеку от середины растянувшейся колонны. Краем уха уловил звонкий, срывающийся мальчишеский шепот:

— Мам… а это он? Тот самый, за кого немцы кучу марок и корову обещали? Это уже он тот самый Степан!

— Тихо ты, дурень пустоголовый! — испуганно зашипела мать, дернув пацана за рукав.

Шедший позади них тот самый упрямый седой дед, который утром наотрез отказывался покидать свой двор, крякнул. По дороге мы успели немного перемолвиться — местные звали его Рыгор, то бишь Игорь. Он сделал два широких шага, поравнялся с мальчишкой и отвесил ему тяжелый, полновесный подзатыльник.

— Ой! За што, дзядуля⁈ — взвыл пацан, хватаясь за голову.

— А за то, что язык свой дурной поперек думки пускаешь! — сурово, вполголоса отрезал старик. — Какая тебе награда? Ты, щенок, может, к немцам сейчас побежишь, скажешь: «Вот он, голубчик, давайте мне мои марки»?

— Я ж просто спросил, — обиженно зашмыгал носом парнишка. — Мне просто любопытно…

— Любопытно ему! — дед остановился, тяжело опершись на сучковатую палку, и сгреб мальчишку за ворот рубахи, притянув к себе. — Война, сопляк, — не баловство на печи. Люди кровью умываются, а ты тут… Ты соображай своей башкой, какой ценой мы сегодня живые по лесу идем. Не награду чужую считай, а жизнь свою благодари. И заруби себе на носу: врага бьем, а своих не продаем. Понял меня?

— Понял, дзядуля… — испуганно пролепетал мальчишка.

Дед отпустил его, тяжело вздохнул и, прихрамывая на стоптанных, истертых до дыр сапогах, зашагал дальше.

Лиза, шедшая плечом к плечу со мной, чуть скосила глаза и тихо произнесла:

— А дед-то правильный. Стержень есть.

— Знаю, — так же тихо ответил я. — Потому и не дал ему там сгореть.

Я немного ускорил шаг и поравнялся со стариком. Он на мгновение остановился, грузно оперся на палку и обернулся туда, откуда пришел раскатистый гул. Лицо его, изрезанное глубокими морщинами, словно еще больше постарело и посерело.

— Всё… — глухо, с надрывом прошептал дед Рыгор. — Нет больше Денисовки. Сгорела наша жизнь.

— Главное, что вас там нет, — возразил я, глядя старику в глаза.

Рыгор помолчал, сглотнул ком в горле. Медленно, с горьким пониманием кивнул.

— Твоя правда, хлопец. Мы тут. Живые. Это главное.

— Дед Рыгор, — спросил я, немного понизив голос. — А староста ваш где? Кто вообще у вас в деревне за главного был?

Старик скривился, словно раскусил горькую гнилушку, и в сердцах сплюнул в мох.

— Да какой он главный… Сволочь он последняя, а не хозяин. Как только на дороге утром стрельба началась, он пожитки собрал да вместе с полицаями в Жлобин убег. Только пятки сверкали. Боялся, что партизаны за ним придут.

— Понятно, — я вздохнул, окидывая взглядом бредущих людей. — Значит, так. Вижу, мужик ты крепкий, люди тебя уважают. Придется тебе деревню под свое крыло брать. Возглавишь своих? Нам сейчас порядок нужен, работы предстоит много.

Дед Рыгор обвел долгим взглядом растянувшуюся колонну — испуганных баб, жмущихся к их подолам детей, немощных стариков с узелками. Пожевал губами и, тяжело вздохнув, кивнул:

— А куда ж я денусь? Видишь же — больше и некому. Сделаю, что надо.

— Вот и отлично, — кивнул я. — Нам еще многое предстоит, дед Рыгор. Путь впереди неблизкий, сил понадобится немало, так что приглядывай за своими, держи людей вместе.

Старик только молча кивнул в ответ, крепче перехватив свою сучковатую палку, и вернулся к своим раздумьям.

Солнце уже начало клониться к западу. Сквозь густые сосновые ветви лился мягкий предвечерний свет, а небо постепенно теряло яркую дневную синеву.

Мы вышли к неглубокому, густо заросшему папоротником ручью, и я поднял руку, останавливая колонну.

Место для ночлега было отличным. Ушли мы уже достаточно далеко, так что гнать людей дальше не имело смысла. Здесь для них будет отличная временная стоянка. Дальше же их нужно будет выводить глубже в Полесье, где они смогут восстанавливать жизнь. Пока мы сделаем привал и переночуем, а уже потом будем разбираться и распределять людей для дальнейшего перехода. Оставалось только донести эту мысль до остальных. Нам же нужно вернуться в лагерь.

— Привал! — негромко, но так, чтобы услышали все, скомандовал я. — Остаемся здесь на ночлег! Рассредоточиться вдоль ручья, располагаемся и отдыхаем!

Толпа с облегченным выдохом словно бы осела. Люди валились на землю прямо там, где стояли, бросая свои тяжелые узлы и котомки. Кто-то устало побрел к ручью — напиться и ополоснуть раскрасневшиеся, покрытые пылью лица. Женщины тут же принялись развязывать платки, утирая чумазых детей, кто-то уже доставал из мешков остатки скудной еды.

Я отыскал взглядом Мартына с Лизой и коротким кивком подозвал их к себе. Мы отошли чуть в сторону, за густой кустарник, но так, чтобы я не спускал глаз с растянувшейся вдоль ручья цепочки людей.

— Сорок семь душ, не считая мелюзги, — тихо, по-деловому доложила Лиза, смахивая со лба прилипшую прядь волос. — Пятеро совсем плохи, еле ноги волочат. Не представляю, как они будут уходить далеко в леса.

— Дойдут, — жестко ответил я. — У них просто нет другого выбора.

Я отвернулся от ручья и посмотрел туда, где за километрами леса осталась Денисовка. Лес стоял тихий. Слишком тихий. Эта звенящая, напряженная тишина давила на барабанные перепонки. Странная тревога терзала сознание. Немцы, конечно, это всё просто так не оставят. Обязательно поднимут тревогу, начнут выискивать нас, прочесывать лес. Стоянка у ручья только кажется тихой, но на деле это место не такое уж и безопасное, надолго задерживаться людям здесь нельзя.

Я подозвал деда Рыгора, пару женщин покрепче да рослого подростка из беженцев.

— Здесь обустраиваетесь только до утра, — предупредил я. — Костры разводить маленькие, «колодцем», чтобы дым стлался по земле, и разжигать их строго на дне оврага, у воды. Вода у вас есть. Завтра ближе к полудню сюда придут проводники — отведут вас к дальним заимкам, между топями. Туда ни один немец не сунется.

— А вы куда ж, хлопец? — нахмурился Рыгор, крепче перехватив свою палку и тревожно переглянувшись с остальными.

— Мы уходим, — ответил я. — У нас своя работа, дед. А за вами завтра пришлем проводников. Они переправят вас дальше в леса, в безопасное место, где вас немцы точно не достанут. Сидите тихо и ждите.

Я в последний раз окинул взглядом стоянку. Люди уже начали устраиваться: кто-то тащил сушняк, бабы стелили на траву старое тряпье для детей. Измученные, потерявшие всё, что имели, но главное — живые.

Солнце уже почти скрылось за верхушками сосен, заливая лес густым багровым светом. Я подозвал Мартына с Лизой, собрал остальных своих ребят. Нам предстоял тяжелый ночной переход. Смутная тревога никуда не ушла, наоборот — с каждой минутой она лишь сильнее вгрызалась в сознание. Предчувствие надвигающейся беды гнало вперед, заставляя торопиться. Мне хотелось как можно скорее вернуться к Малинник, убедиться, что в лагере всё в порядке.

— Пошли, — негромко бросил я, поправляя на плече лямки сидора. — Пора.

Мы развернулись и бесшумной цепочкой растворились в темнеющем лесу. Впереди была долгая ночь, за которую предстояло успеть добраться до своих, пока не стало слишком поздно.

Интерлюдия

Жлобинский район

4 июня 1942 года

Жлобинский район

4 июня 1942 год

Гром вдруг издал короткий, сдавленный рык, резко перешедший в отчаянный, надрывный скулеж, и рванул с места с такой скоростью, что я даже окликнуть его не успел. Просто удрал в чащу через низкий лаз в малиннике и был таков.

Я машинально перехватил автомат поудобнее, напряженно вглядываясь в кусты, сомкнувшиеся за собакой. В груди саднящим комом свернулось дурное предчувствие.

Рядом мягко хрустнула сухая ветка. Лиза подошла почти вплотную, тоже не отрывая взгляда от того места, где только что исчез пес. Мы обменялись молчаливыми взглядами — в ее глазах читалась всё та же невольная тревога.

— Что это с ним? — вполголоса спросила она, настороженно поведя плечами.

— Если б я знал, — нахмурился я. — Как с цепи сорвался… Надо бы дозоры усиливать, да только некем. Я, наверное, сам сейчас встану. А тебе поспать надо, иди.

Лиза осуждающе покачала головой, глядя на меня с усталой укоризной:

— Нам всем отдохнуть надо, Степ. Ты сам на ногах еле держишься.

— Нет, — медленно протянул я, прислушиваясь к обманчивой лесной тишине. Ощущение надвигающейся беды зудело под кожей, словно предгрозовое электричество. — Что-то мне подсказывает, что это всё не к добру. Спать нам сейчас уж точно нельзя. Я, пожалуй, пойду сперва поищу Акима с Ниной, проверю, как они там и верну в лагерь. А после — сразу встану в дозор.

Лиза осторожно коснулась моего рукава, словно пытаясь успокоить то ли меня, то ли саму себя.

— Степ, может, ты зря? Ну почуял зверя какого-нибудь. Может, кабана или косулю… Как ни крути, он же просто собака. Звериный инстинкт сработал, ударило в голову, вот и бросился вдогонку. Погоняет по лесу и вернется.

Хотелось ей поверить. Очень хотелось списать всё на дурную собачью кровь и лесную дичь. Но чутье, намертво въевшееся под кожу за месяцы этой войны, вопило об обратном.

— Нет, Лиз, не сходится, — я мотнул головой. — Вспомни тот раз, когда он меня к Алесю вывел. Когда спасать его надо было. Он же тогда совсем по-другому себя вел. Отбежит на десять шагов — остановится. Обернется, поскулит, носом ткнет, видно, что зовет за собой. Он мне дорогу показывал, понимал, что без меня не справится. А сейчас?

Я кивнул на смятые кусты малинника, где скрылся пес.

— Сейчас он рванул так, словно счет на доли секунды идет. За зайцами так не носятся.

Лиза молча перекинула поудобнее ремень своей трехлинейки, упрямо вздернув подбородок, а после решительно заявила:

— Значит, я иду с тобой.

— Нет, не идешь. Остаешься в лагере, — жестко отчеканил я, отсекая любые возражения. — Ты за старшую.

Она вскинула на меня взгляд, полный отчаяния, и нервно сглотнула:

— Степ… а если нас окружают? Если они знают, где стоянка? Я не отпущу тебя одного. Если там засада, мы должны…

— Если там засада, мы вдвоем ничего не изменим, — я шагнул к ней, глядя прямо в глаза, чтобы сбить эту панику. — Слушай приказ, Лиза. Сейчас возвращаешься к землянкам. Поднимаешь всех на ноги. Тихая тревога. Чтобы через две минуты все были на ногах, одетые, с вещмешками и оружием. Людей расставь по периметру, держать круговую оборону.

Она открыла было рот, но я не дал ей вставить ни слова:

— Если через час я не возвращаюсь… Или если слышишь хоть один выстрел с той стороны… — я указал стволом автомата на чащу. — Снимаете лагерь и немедленно уходите к запасному квадрату, вниз по ручью к ельнику. Никого не ждать. В бой не ввязываться. Ваша задача — сохранить отряд. Макар с остальными знают запасную точку, они туда придут. Всё поняла?

Ее пальцы на мгновение судорожно вцепились в мой рукав. Лиза тяжело, прерывисто выдохнула, принимая этот безжалостный, но единственно верный расклад.

— Поняла, — потупив взгляд, отозвалась она.

Я уже было собрался шагнуть в подлесок, когда со стороны малинника донесся условный сигнал.

Мы с Лизой одновременно вскинули оружие, замерев на месте.

Внизу, у земли, где был прорублен лаз, послышался торопливый, судорожный шорох и сдавленные, панические всхлипы. Я узнал ее голос мгновенно, опустил ствол и бросился к кустам.

Спустя секунду из-под нижних веток, едва не ткнувшись лицом в мох, буквально вывалилась Нина.

Она попыталась вскочить, едва удержалась на ногах и судорожно вцепилась исцарапанными руками в ствол ближайшей сосны. Вид у нее был жуткий. Волосы растрепаны, на щеке грязный кровоточащий след, телогрейка распахнута и перепачкана землей на животе и локтях. Но хуже всего были глаза — огромные, совершенно безумные от первобытного ужаса.

Ее колотила крупная дрожь. Нина судорожно хватала ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба, из горла вырывались лишь сдавленные, хриплые всхлипы.

— Нина! — Лиза бросилась к ней, перехватывая за плечи. — Ниночка, что⁈ Что случилось⁉ Где Аким?

Она вцепилась в Лизу мертвой хваткой. Ее затрясло еще сильнее, слезы хлынули сплошным потоком, она принялась их размазывать вместе с грязью по лицу. Нина попыталась что-то сказать, но голос сорвался в истеричный, захлебывающийся шепот:

— Там… Степ, там… — она перевела на меня дикий взгляд, давясь собственными слезами и паникой. — Они… Акима… схватили… там…

— Нина, посмотри на меня! — я шагнул к ней, жестко взял за плечи и встряхнул, заставляя вынырнуть из истерики. — Отставить панику. Слушай мой голос. Коротко и ясно: кто там? Аким жив?

Она судорожно втянула воздух, пытаясь сфокусировать на мне взгляд.

— Жив… они накинулись сзади, заломали его… — ее снова начало колотить. — Их двое. Немцы. И собака с ними… овчарка здоровенная. Они как из-под земли выросли…

Двое егерей. Овчарка. Внутри всё мгновенно заледенело. Сомнений не оставалось, я слишком хорошо знал этот почерк. Он пришел за мной.

— Почему они тебя отпустили, Нина? — голос Лизы прозвучал глухо, словно сквозь вату. — Что они велели передать?

Нина так и не смогла удержаться на ногах, колени подогнулись, и она просто сползла по стволу сосны вниз.

— Сказали… чтобы ты пришел. — Она закрыла лицо дрожащими ладонями, сотрясаясь от рыданий. — Один. Сказали, если не придешь один… они убьют его… убьют Акима!

Нина зашлась в новом приступе отчаянной истерики.

— Это я виновата… — сдавленно бормотала она сквозь слезы, глотая воздух. — Я не уследила… всё из-за меня…

Позади послышался треск веток и из-за деревьев выскочил встревоженный Мартын. Увидев плачущую Нину, он вмиг побледнел, бросился к ней и упал на колени, бережно и крепко обхватывая ее за вздрагивающие плечи. Следом подоспела Зося.

— Выпей, — Зося присела рядом, поднося к губам Нины фляжку. — Тише, девочка. Пойдем, дорогая, тебе сейчас нужно отдохнуть. Вставай.

— Погоди, Зося, — я шагнул к Нине, заставляя ее посмотреть на меня. — Где они его держат? Где он меня ждет?

— У дальнего бурелома… — всхлипнула она, утирая грязь пополам со слезами. — За густым ельником, там, где старые дубы повалены.

Мартын осторожно помог Нине подняться, с нескрываемой тревогой заглядывая в ее заплаканное лицо. Вместе с Зосей они увели продолжающую винить себя девушку вглубь лагеря.

Мы с Лизой остались одни.

— Это вызов на дуэль, — сощурив зло глаза, произнес я. — Он бьет по самому больному. Знает, что я ни за что не брошу пацана.

— Это ловушка, Степ, и ты это понимаешь, — Лиза посмотрела на меня в упор, моментально отбрасывая эмоции и включая холодный расчет сержанта госбезопасности. — Ты командир, давай думать логически. Пойдешь туда один — подставишься под пулю. И Акима они тоже в живых не оставят. У них преимущество, они ждут тебя на заранее выбранной позиции.

— Я не могу его там оставить, Лиза.

— Я и не предлагаю его бросать, — жестко отрезала она. — Но действовать в лоб — самоубийство. Давай думать. Как мы поступим?

Я прикрыл глаза, быстро анализируя расклад.

— Он отпустил Нину не просто так. Она бежала в панике, оставила идеальный след. Главный ждет меня на месте, а второго с собакой он наверняка пустил по ее следам, чтобы отследить нас и ударить в спину. Нас хотят взять в клещи.

— Значит, второго надо перехватить прямо на следе, — спокойно произнесла Лиза. — И пойду я одна.

Я инстинктивно дернулся, чтобы возразить, но она предупреждающе подняла руку.

— Степ, давай без эмоций. Ты сам знаешь — после Денисовки у нас пол-отряда тяжелых. Боеспособных почти не осталось. Если я возьму с собой кого-то из пацанов, они с непривычки ветками захрустят, овчарка их за версту почует. А мне нужно подобраться тихо. Егерь будет идти уверенно, ожидая, что мы попремся к бурелому всей толпой.

Внутри всё сжалось от тревоги за неё. Отпускать Лизу одну против матерого егеря с натасканной собакой было страшно, но она была абсолютно права. Она умела ходить как тень, и кроме неё против них выставить было просто некого.

— Хорошо, — нехотя согласился я, глядя ей в глаза. — А к бурелому пойду я. Выйду в открытую, как они и требовали, отвлеку всё внимание на себя, стану приманкой. Как только ты снимешь второго — тихо заходи главному в тыл. И помни: наша основная цель — не убить их, а вытащить Акима любой ценой. Как только пацан окажется вне линии огня — бьешь на поражение.

Лиза коротко кивнула, принимая задачу, а после спросила:

— А лагерь? Мы оба уходим. Если эти двое — только передовой дозор, и сюда уже стягивается их ударная группа…

— Об этом я и думаю. — Я обернулся в сторону лагеря и негромко позвал: — Мартын! Подойди!

Мартын аккуратно передал Нину Зосе и торопливо подошел к нам.

— Да, слушаю, — с готовностью уставился он на меня.

— Мы с Лизой уходим за Акимом. Ты остаешься за старшего, — я говорил быстро и жестко. — Поднимай всех, кто может держать оружие. Никаких костров. Занять круговую оборону по периметру малинника. Возможно нападение со стороны леса.

— Понял, — серьезно кивнул он. Мартын изо всех сил старался казаться невозмутимым, но по его вытянувшейся в струну фигуре и блеску в глазах было отлично видно, как он горд тем, что ему доверили командовать отрядом.

— У вас на руках тяжелые раненые, так что в бой не ввязываться. Если через два часа мы не вернемся, или если на лагерь выйдет превосходящая группа — не геройствовать. Раненых на волокуши и тихо отходите по запасному маршруту. Всё ясно?

— Так точно. Сделаем, Степ, — Мартын развернулся и, не теряя ни секунды, бросился к остальным, на ходу негромко отдавая приказы.

Я посмотрел на Лизу. Она уже привычным, отточенным движением проверяла свою винтовку.

— Ну что. Пора.

Лиза лишь кивнула, и мы спешно двинулись к стене из малинника.

Интерлюдия

Жлобинский район

4 июня 1942 года

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.