Битва под Адрианополем и ее место в военной истории уже неоднократно были предметом обсуждения как для отечественных, так и для зарубежных исследователей. Единственный источник, позволяющий нам в общих чертах реконструировать события, развернувшиеся на поле боя, — это «Деяния» Аммиана Марцеллина. К сожалению, Аммиан описал произошедшее «скорее в стиле романа, чем в военном стиле»[1], фокусируя свое основное внимание на драматической риторике. Поэтому он не посчитал нужным сообщить нам ни какова была точная численность противоборствующих армий, ни ряда важных деталей, дающих возможность уверенно восстановить характер и последовательность предпринятых ими действий.

Гибель римской армии под Адрианополем потрясла современников и заставила их искать ответ на вопрос, в чем причина страшного бедствия, постигшего Римскую империю. Конечно же, Аммиан, тесно связанный с армией, не мог остаться безучастным к произошедшей трагедии и нарисовал картину того дня в присущей ему манере и следуя своему мировоззрению. В его представлении Римская империя — своего рода осажденная крепость, чьи стены-границы постоянно должны находиться под неусыпной защитой и восстанавливаться по мере надобности. Квинтэссенцией взглядов Аммиана на отношения с варварским миром может служить битва при Аргенторате (357 г.), когда ярость аламаннов разбилась о несокрушимые римские фаланги. Однако спустя 21 год под Адрианополем стена оказалась пробитой и в образовавшуюся брешь хлынули дикие орды, чтобы уже никогда не уйти обратно.

Аммиан нашел для себя виновника случившегося несчастья и, используя всю мощь писательского таланта, постарался убедительно изложить читателю свою точку зрения. Причина поражения римлян, по мнению римского историка, кроется в поспешных и неосмотрительных действиях императора Валента (364–378 гг.). Если следовать логике Аммиана, то последним было сделано все от него зависящее, чтобы грядущая катастрофа стала неизбежной. Объясняя читателю ее причины, Аммиан стремится противопоставить действия Валента и действия Юлиана, стоявшего во главе римской армии под Аргенторатом. Перед лицом опасности Юлиан проявляет твердость и спокойствие. Он командует войсками хладнокровно и рассудительно. Его солдаты, преисполненные уверенности в своем полководце, рвутся в бой, убежденные, что справедливость и боги на их стороне. Аламанны, напротив, показаны самоуверенными и высокомерными[2]; этот мотив многократно подчеркивается на протяжении всего рассказа о приготовлениях к сражению.

Совершенно иным образом Аммиан показывает Валента. В канун адрианопольской битвы император демонстрирует неосмотрительность и уверенность свыше тех, что проявил предводитель аламаннов Хонодомарий при Аргенторате. Поэтому, вопреки благоразумным советам, Валент принимает опрометчивое решение начать бой до прибытия идущей ему на помощь западной армии под командованием императора Грациана (375–383 гг.). «Победило, однако, — сетует Аммиан, — злосчастное упрямство императора и льстивое мнение некоторых придворных, которые советовали действовать с возможной быстротой, чтобы не допустить к участию в победе, — как они это себе представляли, — Грациана»[3].

Решившись дать варварам бой, Валент поспешно заканчивает свои приготовления и выступает из лагеря. Его безрассудство приводит к тому, что римляне еще до столкновения с противником вынуждены растрачивать свои силы. Акцентируя внимание читателя на трудностях, которые приходится преодолевать армии, Аммиан описывает, с каким трудом, двигаясь по неровной дороге, она добирается до места битвы; трижды он подчеркивает, что стоял палящий зной; дважды упоминает голод, от которого страдают солдаты, и трижды говорит о мучившей их жажде. И, наконец, напрямую связывает разгром римской пехоты с истощением ее сил[4].

В то же время Фритигерн — предводитель готов и противник Валента — это вождь, «внушающий страх»[5]; он демонстрирует твердость духа и осторожность, подобные тем, какие проявили римляне в битве при Аргенторате. Фритигерн, «хитро рассчитывавший всякие виды на будущее и опасавшийся переменчивости боевого счастья»[6], искусно тянет время, откладывая начало боевых действий, чтобы подождать прихода отсутствовавшей конницы и увеличить страдания изнемогавшего от зноя неприятеля[7].

При Аргенторате аламанны были чересчур самоуверенными и плохо организованными, тогда как римляне — спокойны, непоколебимы, дисциплинированны. Поэтому удача сопутствовала им. Под Адрианополем все складывается иначе: римляне действуют поспешно, они плохо подготовлены и не соблюдают порядка. В то же время готы ведут себя разумно и осмотрительно, и это в конечном итоге приносит им победу. Ни в одном из батальных описаний Аммиана нет подобной согласованности и соответствия сюжетных линий, как в этих двух[8]. Такова концепция писателя, следуя которой он придал имевшемуся в его распоряжении материалу философско-эстетическую форму. При этом Аммиан опустил подробности и детали, которые казались ему несущественными, но были бы весьма уместны в военно-историческом сочинении.

Сведения других античных авторов гораздо менее информативны и в лучшем случае могут прояснить характер и последовательность событий, предшествовавших Адрианопольскому сражению, очень мало дополняя рассказ Аммиана о том, что происходило на поле боя. Поэтому следует признать, что любая попытка реконструкции сражения под Адрианополем будет иметь лишь гипотетический характер и основываться часто на субъективных оценках и толкованиях фрагментарных данных источников. С полной уверенностью можно утверждать лишь одно: день 9 августа 378 г., когда была уничтожена армия Валента, обозначил начало новой исторической эпохи. Это отчетливо понял Аммиан, прекратив свое повествование на этой драматической дате и пожелав своим последователям, имеющим «преимущество молодых лет и учености»[9], описывать дальнейшие события.

Персидский поход Юлиана (363 г.), на который возлагалось столько надежд, завершился гибелью самого императора, потерей нескольких провинций и утратой римского влияния в Армении.

Иовиан, в спешке избранный армией,[10] правил всего несколько месяцев. Заключив мир с персами и передав им все оговоренные территории, он был озабочен прежде всего тем, чтобы его власть была признана во всех частях Римской империи. Однако в Дадастане — городе, находившемся на границе Галатии и Вифинии, — его жизнь неожиданно оборвалась. Какова была причина смерти императора, осталось неизвестным. Следствия по этому делу произведено не было[11]. Император умер ночью с 16 на 17 февраля 364 г.[12] Его останки были отправлены в Константинополь, а армия, возвращавшаяся из персидского похода, продолжила путь и достигла Никеи[13]. Здесь, спустя 10 дней после смерти Иовиана, на собрании высших гражданских и военных чинов было решено избрать императором трибуна*[14] второй схолы* скутариев[15] паннонца Валентиниана[16].

Через некоторое время, находясь в Константинополе, Валентиниан избрал соправителем своего брата Валента, провозгласив его августом*, и в присутствии и при полном одобрении армии облачил его в императорское одеяние (28 марта 364 г.)[17].

Аверс золотого солида Валентиниана I

Аверс золотого солида Валента 

Зиму императоры провели вместе в Константинополе, а с началом весны со всей армией двинулись в направлении Наисса. Достигнув Медианы, находившейся в трех милях от города, они поделили войска. Валентиниан выбрал себе для управления западную половину Империи, оставив на попечение брата восточную.

В отличие от ситуации на Западе, где в это время почти все пограничные провинции подверглись опустошительным набегам варваров[18], Восток, как казалось, пребывал в намного более стабильном состоянии: с персами был подписан мир[19], готы на Дунае сохраняли верность заключенному ранее федеративному договору[20]. Однако очень скоро положение Валента осложнилось настолько, что он чуть было не лишился власти.

Совершенно неожиданно о своих правах на трон заявил Прокопий, который приходился двоюродным братом Юлиану[21], был участником персидского похода и человеком достаточно популярным в армии[22].

По поручению Иовиана Прокопий должен был сопровождать тело Юлиана в Таре. Однако сразу же после похорон, опасаясь за свою жизнь, Прокопий скрылся и прятался в пустынных и диких местах от усердно разыскивающих его императорских агентов. В конце концов, страдая от голода, окольными путями он добрался до Халкедонской области, где жил его старый друг, давший ему приют.

Спустя некоторое время Прокопий стал тайно наведываться в Константинополь, желая узнать настроение его жителей. В сильно исхудавшем и обросшем бородой человеке никто не мог признать родственника Юлиана, поэтому Прокопий мог беспрепятственно собирать интересовавшие его сведения из самых различных источников. Так (уже после смерти Иовиана) он узнал, что горожане недолюбливают Валента за жестокость и страсть к грабежу.

В конце лета 365 г. выяснилось, что положение на границах не столь надежно, как это казалось вначале. Персы по-прежнему представляли опасность и, несмотря на мирный договор, совершали набеги на римские владения. Валент решил лично вмешаться в ситуацию и направился со своей армией в Сирию. Он уже достиг пределов Вифинии, как вдруг получил известие, что во Фракию намереваются вторгнуться готы.

Не желая прерывать кампанию, Валент приказал военачальникам собрать необходимые силы и двинуть их к угрожаемому участку границы. Войска оставили места своей постоянной дислокации и направились во Фракию. Среди них были два легиона — Дивитенсы и Тунгриканы младшие, которые 25–26 сентября прибыли в Константинополь и остановились здесь для кратковременного отдыха. Вероятно, во время восточного похода Юлиана оба эти подразделения были частью корпуса, находившегося под командованием Прокопия. Последний, уже давно вынашивавший план государственного переворота, решил воспользоваться этим обстоятельством, полагая, что «даже жестокая смерть легче тяготивших его бедствий»[23].

Аверс золотого солида Прокопия

27 сентября Прокопий тайно прибыл в столицу и встретился с евнухом Евгением, незадолго перед тем по неизвестным причинам получившим отставку при дворе. Узнав о замыслах гостя, Евгений с энтузиазмом поддержал его, предоставив денежные средства, необходимые для вербовки сторонников переворота. В тот же день Прокопий рассказал о своих намерениях нескольким знавшим его офицерам Дивитенсов и Тунгриканов. Те, соблазненные щедрыми обещаниями, поклялись во всем помогать ему.

В ночь с 27 на 28 сентября состоялась тайная сходка, на ней заговорщики сообщили обо всем солдатам, которые приняли сторону узурпатора. Наутро Прокопий прибыл на стоянку легионов, где был провозглашен императором[24].

Это дерзкое предприятие сразу же получило самый широкий резонанс. Восстание очень быстро распространилось по всей Фракии и затронуло малоазийские провинции. Во Фракии поддержку Прокопию оказали различные слои населения: большое количество ремесленников, торговцев, поставщиков провианта, придворных служителей, монетариев (которые стали чеканить монету с его изображением), а также солдат и ветеранов перешли на его сторону. С неменьшим желанием ждали перемен восточные провинции, отягощенные бременем налогов[25].

Провинциалы видели в Прокопии продолжателя внутренней политики Юлиана, проводившего реформы, направленные на облегчение положения различных социальных групп. Юлиан много сделал для возрождения муниципального самоуправления и укрепления сословия куриалов*[26], возвратил имущество и земли языческим храмам, в результате чего языческие жречество и интеллигенция вновь заняли в обществе привилегированное положение.

Приход к власти Валента знаменовал собой изменение внутриполитического курса, который принял ярко выраженный антиюлиановский характер и был направлен на расширение власти чиновно-бюрократического аппарата. Города и храмы вновь лишились значительной части земель, предоставленных им при Юлиане, а куриалы потеряли полученные ранее налоговые послабления.

Стремление Валента назначать на командные посты своих земляков-паннонцев породило сильное недовольство и у части офицерского корпуса. Религиозная политика императора, придерживавшегося арианского курса, вызвала неприятие не только у язычников, но и в среде христиан, сторонников ни-кейского символа веры.

Все эти слои населения с готовностью присоединились к Прокопию, который, благодаря своим связям и влиянию в армии, был для всех подходящим кандидатом в императоры. Для одних он стал знаменем возвращения к политике Юлиана, а для других — возможностью добиться установления такого режима, который бы действовал в их собственных интересах.

Первым шагом Прокопия был арест всех высокопоставленных чиновников Валента, находившихся в Константинополе. Сенаторы, из числа которых были устранены сторонники Юлиана, в массе своей отнеслись крайне враждебно к произошедшим событиям и предпочли бежать из столицы.

После захвата Константинополя Прокопию удалось быстро организовать управление городом. При этом он постарался опереться на офицеров, служивших ранее в галльской армии, которая привела к власти Юлиана: префектом столицы Прокопий назначил Фронемия, а главой двора — Евфрасия, пользовавшихся расположением Юлиана, но при Валенте находившихся в опале.

Выступая как защитник интересов дома Константина Великого, Прокопий привлек на свою сторону вдову Констанция II Фаустину и окружил ее большим почетом. Командование своей формирующейся армией он вручил Гумоарию и Агилону — двум старым полководцам Констанция, отправленным в отставку.

Восставшим удалось заманить в Константинополь командующего военными силами Фракии комита Юлия и взять его под стражу. После этого вся Фракия, вместе с находившимися здесь войсками, без пролития крови перешла на сторону Прокопия. Войска, которые были переброшены на защиту дунайской границы от готов, поддавшись на щедрые обещания, также присягнули ему.

Фракия стала центром восстания и дала Прокопию значительные воинские силы[27]. Утвердившись в этой важнейшей провинции, узурпатор обратился за помощью к Атанариху — правителю готов-тервингов, — который послал ему 3000 воинов[28]. Поддержку Прокопию оказали также и другие варварские племена.

Чтобы укрепить свои позиции, Прокопий отправил в соседний Иллирик доверенных лиц, которые должны были склонить на его сторону размещенные там войска. Однако ко-мит Эквиций, стоявший во главе вооруженных сил Иллирика, распорядился схватить этих эмиссаров и казнить их. Тем не менее угроза распространения восстания в Иллирике продолжала оставаться вполне реальной. Поэтому Эквиций приказал войскам занять горные проходы, через которые можно было проникнуть на вверенную ему территорию, и таким образом помешал мятежникам возмутить северо-западные провинции. После этого единственным направлением, в котором могли действовать приверженцы Прокопия, оставалась Малая Азия.

Валент находился в Кесарии Каппадокийской и намеревался идти в Антиохию, когда до него дошли известия о произошедших событиях. Император был так напуган размахом движения, что в первое время думал лишь о том, как помешать Прокопию захватить восточные провинции. Но новости, приходившие с Балканского полуострова, казались настолько пугающими, что Валент был готов добровольно отказаться от власти. Лишь благодаря поддержке своих военачальников, он ощутил в себе моральные силы сопротивляться обстоятельствам и послал войска, чтобы напасть на лагерь инсургентов.

Прокопий в это время уже переправился в Малую Азию и встречал здесь повсеместную поддержку местного населения. На его сторону сразу же перешел сильно укрепленный Халкедон. Узнав, что против него движутся отправленные Валентом войска, Прокопий поспешил им навстречу, взяв с собой Дивитенсов, подкрепленных отрядами ополченцев. Противоборствующие стороны встретились у города Мигда на берегу реки Сангария (совр. Сакарья). Когда они уже сходились на поле боя, не обращая внимания на летящие отовсюду стрелы, Прокопий отважно вышел вперед и поприветствовал одного из воинов, которого узнал во вражеском строю. Затем, призвав всех следовать за собой — «отпрыском царского рода», а не за «паннонским выродком», он добился того, что солдаты Валента прекратили сражение и перешли на его сторону[29].

Через некоторое время верные Прокопию войска заняли Никею. Валент поручил отбить город дуксу* Финикии Вадомарию, а сам направился в Никомедию, намереваясь осадить Халкедон.

Защитники Халкедона отчаянно сопротивлялись правительственным силам, к тому же у Валента заканчивалось продовольствие, поэтому он принял решение отступить. Он уже снимал осаду, когда произошло событие, которое могло бы стоить ему не только власти, но и жизни. Гарнизон Никеи внезапно совершил вылазку и, перебив большое количество солдат противника, бросился к Халкедону, намереваясь зайти в тыл Валенту, который все еще находился в окрестностях города. Однако император, своевременно получив сведения об этом демарше повстанцев, поспешно увел войска в Галатию и занял Анкиру, оставив Ви-финию в руках Прокопия.

Намереваясь после захвата Вифинии подчинить своей власти также и Геллеспонт, Прокопий отправил войска для завоевания Кизика. Этот город считался неприступным, благодаря протяженной линии укреплений. Его гавань, чтобы в нее не могли войти вражеские корабли, была перегорожена массивной цепью. Гарнизоном города командовал комит доместиков* Серениан. Значение Кизика определялось также еще и тем, что в нем находилась казна Валента.

Восставшие отважно пошли на штурм, однако были встречены стрелами и пулями пращей. После нескольких бесплодных атак решено было разрубить цепь, закрывающую вход в гавань. Когда это удалось, город оказался открыт для нападения с моря и дальнейшее сопротивление было уже бесполезно. Поэтому гарнизон предпочел сдаться.

В начале весны 366 г. Валент со всеми имевшимися у него силами двинулся в Пес-синунт, расположенный в Галатии. Этот город занимал стратегически важную позицию, поскольку находился на пересечении дорог, ведущих как в Константинополь, так и в глубь Малой Азии. Наскоро подготовив Пессинунт к обороне, император, намереваясь воспользоваться тем, что Прокопий еще не успел собрать свои войска воедино, двинулся в сторону Ликии, чтобы напасть на армию мятежников под командованием Гумоария. Но, встретив ожесточенный отпор, Валент решил действовать убеждением, а не силой и вызвал к себе бывшего консула Арбецио-на, уже давно находившегося в отставке. Арбецион был хорошо известен и пользовался заслуженной репутацией в военной среде. Он согласился переговорить с восставшими. В своей речи, обращенной к солдатам противника, Арбецион сказал, что они были обманом увлечены на путь мятежа, и призвал их сложить оружие. Его слова не остались неуслышанными. В рядах сторонников Прокопия началось брожение. Поэтому Гумоарий (хотя мог уйти от неприятеля) замыслил измену и, воспользовавшись тем, что императорский лагерь находился поблизости, притворился плененным и сдался Валенту. Предательство Гумоария привело к капитуляции подчиненных ему войск.

Ободренный этой удачей, Валент двинулся во Фракию. К этому времени весть об измене Гумоария уже успела достичь лагеря основных сил приверженцев Прокопия и многие хотели последовать поданному примеру. Генеральное сражение произошло около города Наколии. Восставшие были полностью разбиты, поскольку в разгар боя их командующий Агилон перешел на сторону противника. Этому примеру последовало множество солдат.

Поражение лишило Прокопия надежд на благоприятный исход затеянного им предприятия. В окружении всего двух сподвижников он бежал в окрестные горы. Но когда наступила ночь, спутники схватили его, связали и отвели к Валенту. Чтобы покончить с бунтом, Прокопию тут же отсекли голову (27 мая 366 г.).

Когда Марцелл (родственник Прокопия), командовавший гарнизоном Никеи, получил известие об этих событиях, он с немногими сторонниками занял Халкедон и объявил себя императором. Главные надежды Марцелл возлагал на готов, которые были посланы Атанарихом, рассчитывая привлечь их на свою сторону за определенную плату.

Комит Эквиций, получив донесения разведки о том, что основные военные действия переместились с Балканского полуострова в Азию, попытался, опираясь на вверенные ему войска Иллирика, самостоятельно расправиться с восставшими. Он рассчитывал захватить Филиппополь — важный стратегический пункт сторонников Прокопия, и после этого идти в направлении Гемимонта на помощь Валенту. Но Филиппополь оказал яростное сопротивление. К тому же комиту вскоре стало известно о действиях Марцелла. Чтобы пресечь на корню все поползновения последнего, он отправил нескольких доверенных людей, которым было поручено схватить мятежника. Эта задача была с успехом исполнена, Марцелл был заключен в тюрьму, подвергнут пыткам и через некоторое время казнен.

После гибели Прокопия восстание прекратилось не сразу. Еще долго правительственным войскам сопротивлялся Филиппополь; защитники города открыли ворота лишь тогда, когда им была показана голова их поверженного вождя. В Азии продолжительное время держался Халкедон. Разгневанный упорством его жителей Валент приказал разрушить городские укрепления, камни которых пошли на общественные константинопольские бани.

Одним из важных итогов восстания был разрыв федеративных отношений с готами[30]. Расправившись с приверженцами Прокопия, Валент отправил к готам магистра* конницы Виктора, требуя объяснений, на каких основаниях народ, с которым был заключен договор[31], оказал поддержку человеку, поднявшему мятеж против законных императоров. Готы оправдывались, предъявляя собственноручное письмо Прокопия, где он утверждал, что принял власть, по праву принадлежавшую ему как человеку, состоявшему в родстве с Константином.

Возвратившись в Константинополь, Виктор доложил Валенту о результатах своего расследования, однако император не обратил внимания на объяснения готов и начал с ними войну. В начале весны 367 г. он собрал все свои силы и разбил лагерь на берегу Дуная близ крепости, называвшейся Дафна. Наведя понтонный мост через реку, Валент вторгся на вражескую территорию. Готы отступили, не приняв сражения. Венцом кампании, завершившейся к концу лета, стал захват нескольких семейств варваров, не успевших перебраться в удаленные горные области.

Не удовлетворенный достигнутым результатом, на следующий год Валент снова попытался переправиться через Дунай, но не смог сделать этого из-за сильнейшего разлива реки. Поэтому до глубокой осени римская армия простояла в лагере на берегу, а затем вернулась на зимние квартиры в Маркианополь. На третий год возле Новиодуна (совр. Исакча) Валент вновь воздвиг понтонный мост и наконец перешел на вражескую территорию. Одержав победу в нескольких незначительных столкновениях, он встретился с Атанарихом, который считался самым могущественным готским правителем. В произошедшем сражении готы были разбиты, а сам их предводитель бежал, едва спасшись от гибели.

Казалось, три года усилий привели к ожидаемым результатам: появление огромной императорской армии на северном берегу Дуная повергло варваров в ужас, а следствием разрыва дружественных отношений с Империей было прекращение всяких торговых связей между римлянами и готами, что ставило последних перед лицом голодной смерти, поскольку существовать без импортируемых у римлян товаров они не могли.

Готы отправили к Валенту несколько посольств с просьбой даровать им мир. Император, полагая, что варвары уже получили достойное воздаяние за свои проступки, решил пойти им навстречу. Прибывшие к готам комит Аринфей и магистр Виктор продиктовали им условия окончания войны. Тем ничего не оставалось делать, как с покорностью и смирением подчиниться римским требованиям. Поскольку Атанарих был связан клятвой, запрещавшей ему ступать на римскую землю, а римскому императору не подобало подписывать соглашение на чужой территории, то было решено встретиться на середине Дуная, куда Атанарих и Валент в окружении своих приближенных прибыли на гребных судах.

Заключенный договор содержал три основных пункта:

1. обязательство готов не нападать на римскую территорию;

2. ограничение торговых отношений, которые отныне могли осуществляться только в двух городах;

3. отмена субсидий, которые прежде выплачивались варварам.

После того как дело было улажено, готы выдали римлянам заложников и Валент вернулся в Константинополь. Титул «Величайший Готский», принятый императором, стал в глазах его подданных заслуженным финалом трехлетнего противостояния с грозным врагом.

«Готская победа» принесла Валенту славу, затмившую успехи его старшего брата. Возможно, и сам Валент верил в значимость своего успеха. И понять его не трудно, ведь даже самые яркие и незаурядные личности предпочитают самообман в тех случаях, когда истина оскорбляет и унижает их, хотя бы в собственных глазах. Валент же особой проницательностью не отличался. Но в 369 г., после заключения мира с готами, император, не блиставший особыми полководческими талантами, находился на вершине своей военной славы.

К концу 360-х гг. внешнеполитический кризис, в котором оказалась Римская Империя после гибели Юлиана, был преодолен. Наступил перелом в войнах с аламаннами, помышлявших уже не столько о нападениях на Галлию, сколько о безопасных убежищах в своих лесах, таясь от настойчиво и неумолимо преследующего их Валентиниана. В Британии из северных варваров, опустошавших римские владения, в живых остались лишь те, кто успел скрыться от солдат Феодосия Старшего. Африка еще не полыхнула восстанием.

Автор трактата «О военных делах», писавший как раз в это время, вероятно, не кривил душой, заявляя, что для всего населения Римской державы наступила счастливая пора[32]. Да, Империя окружена со всех сторон врагами, но они ограничиваются только тем, что строят козни, прячась в лесах и болотах[33]. Только персы представляют еще угрозу для Римского государства[34], но и они скоро будут сокрушены, ведь армия императора станет непобедимой, если он воспользуется теми хитроумными военными изобретениями, которые найдет в присланном ему трактате.

Валент холодно отнесся к техническим инновациям анонимного реформатора и, веря в то, что удача уже не изменит ему, стал деятельно готовиться к новой войне с Персией[35]. Тогда он и представить себе не мог, какие трагические события ждут его впереди.

Римская империя успешно преодолела внешнеполитический кризис 360-х гг., однако стабилизация положения на границах была достигнута чрезвычайным напряжением сил, которое лишь усугубило пароксизмы кризиса, развивавшегося в недрах римской военной организации уже в течение целого десятилетия.

События, произошедшие в первые годы правления Валента, завершившиеся, как казалось, вполне благоприятно для императора, в действительности имели далеко идущие последствия, наносившие серьезный удар по военному потенциалу восточной половины Империи. Наиболее болезненно они отразились на системе пополнения армии личным составом, которая, сохраняя прежние юридические формы, очень быстро изменилась по сути.

Система комплектования римской армии, оформившаяся еще в конце III в., была достаточно гибкой, что позволяло ей действовать эффективно в самых экстремальных обстоятельствах. Одним из важнейших ее элементов была принудительная воинская повинность, или конскрипция. Конскрипция была возложена главным образом на землевладельцев среднего класса, которые в соответствии с размерами своих наделов должны были отправлять в армию определенное количество рекрутов из числа своих колонов, возраст[36]и физические качества которых соответствовали предъявляемым требованиям[37]. Набор рекрутов проводился лишь в тех провинциях, где непосредственно располагались воинские части, или же в тех, которые отличались хорошими качествами молодежи[38]. Перечень таких провинций приводился в императорских указах[39]. Остальные провинции обязаны были вместо рекрутов давать деньги — «рекрутское золото»[40], которое обычно шло на наем рекрутов-варваров.

Не менее важной составляющей системы комплектования вооруженных сил был принцип наследственной военной службы, утвердившийся со времен Константина I. Этот принцип предполагал, что сыновья ветеранов в обязательном порядке считались военнообязанными и по достижении призывного возраста должны были поступить на службу в армию.

Важнейшим источником людских ресурсов для армии служили поселенцы-варвары, которых правительство размещало (добровольно или принудительно) на заброшенных приграничных территориях. Такая политика особенно активно проводилась на протяжении большей части III в. В течение всего правления Диоклетиана (284–305 гг.) насильственное перемещение варваров было центральным звеном в политике римского правительства. При Константине I (306–337 гг.) масштабы добровольного или принудительного поселения варваров на римской территории заметно сокращаются, но, тем не менее, по-прежнему остаются весьма значительными[41]. При этом, если вплоть до правления Клавдия II (268–270 гг.) иммиграция варварских племен в Империю чаще была компромиссом, на который вынуждены были идти императоры, стремясь уменьшить давление на границы, то в дальнейшем этот процесс становится результатом победоносных операций римских армий и одностороннего решения римского правительства.

Поселенцы-варвары не только гарантировали приток необходимого количества рекрутов, но также возделывали пустовавшие земли и обеспечивали поступление в казну значительных денежных сумм («рекрутское золото»), получаемых от провинциалов, не желавших идти на военную службу. Способность Империи интегрировать варваров и использовать их в качестве крестьян, культивировавших заброшенные земли, и в качестве солдат, пополнявших ряды регулярной армии, стала одним из ключей, обеспечивавших ее жизнеспособность[42].

Побежденных и насильственно перемещенных в Империю варваров селили на основе колонатного права[43]. В более привелегированном положении находились те племенные группы, которые (в поисках защиты) сами просили разрешения поселиться на римских землях и занимали выделенные им участки. Но, каков бы ни был юридический статус иммигрантов-варваров, все они были обязаны отправлять в римскую армию свою молодежь[44]. В зависимости от необходимости, рекрутов-варваров либо распределяли в уже существовавшие регулярные воинские подразделения, в том числе и легионы, либо образовывали из них новые отряды.

Дополнительным источником пополнения регулярных подразделений армии были чужеземные варвары, которых привлекали в индивидуальном порядке за плату и на определенных условиях[45]. Кроме того, после победоносно завершенной кампании, в соответствии с заключенным договором, римляне могли потребовать от варваров отправки в армию своей молодежи. Подобные поставки рекрутов должны были совершаться с определенной периодичностью либо имели единовременный характер[46].

Намного меньшее значение в структуре римских вооруженных сил придавалось отрядам чужеземных наемников[47] и федератам[48]. Как первые, так и вторые не были инкорпорированы в состав римской армии. Обычно они действовали в течение одной кампании, а по окончании ее распускались.

В отличие от отрядов наемников, племена, с которыми были заключены федеративные договоры[49], были обязаны оказывать военную помощь римским войскам. Взамен они получали от римлян определенное содержание в виде денежных выплат или поставок продовольствия. В доадрианопольский период контингенты федератов были малочисленными и поддерживали римскую армию, как правило, только тогда, когда она вела наступательные действия на территории противника.

Несмотря на все источники пополнения армии, существуют достаточно многочисленные свидетельства того, что в 360-е гг. необходимого количества рекрутов (как на востоке, так и на западе) стало катастрофически не хватать. Остро нуждаясь в пополнениях для своих войск, Валентиниан в 365 г. принял закон, предусматривавший суровые наказания для тех, кто укрывал дезертиров[50]. В отношении тех, кто отрубал себе пальцы и надеялся тем самым избежать военной службы, в 367 г. вышел закон, по которому искалеченных новобранцев все равно забирали в армию, вероятно, используя их там как подсобных рабочих[51]. В том же году был принят закон об уменьшении минимального роста рекрутов с 5 футов 10 дюймов (172,49 см) до 5 футов 7 дюймов (165,1 см)[52]. В следующем году Валентиниан велел префекту претория Галлии сжигать живыми всех, кто наносил себе телесные повреждения[53].

Несомненно, что возросшая необходимость в пополнениях была вызвана тяжелым положением, сложившимся на границах. Вместе с тем внешнеполитическая ситуация, в которой оказался Валентиниан, была не более драматичной, чем десять лет назад, когда Юлиан получил командование в Галлии.

Поэтому представляется более убедительным, что к радикальным мерам Вален-тиниана подвигли не нападения варваров, а опустошение главного источника пополнения сил западной армии. Таким источником традиционно была Галлия[54]. Однако уже во времена Юлиана пострадавшие от аламаннских набегов галльские провинции были не в состоянии давать необходимое количество новобранцев. Новая волна германских набегов истощила силы Галлии. Понимая это, Валентиниан стал все чаще требовать с землевладельцев вместо людей «рекрутское золото».

Такая замена к 70-м гг. стала уже общепринятой. В преамбуле к закону от 375 г. указывается лишь на недопустимость того, чтобы денежные суммы, взимаемые вместо рекрутов, превышали установленные нормы. Основная часть этих денег шла на вербовку чужеземных варваров[55].

На востоке Валент столкнулся с теми же проблемами, что и его брат. Согласно трактату «Полное описание Вселенной и народов», составленному в середине IV в., восточная армия получала боеспособных рекрутов из Галатии, из Малой Армении, а также из Фракии[56]. И если Галатия лишь «в некоторых случаях» отправляла рекрутов на военную службу, а из армян набирали только всадников и лучников, то наборы во Фракии были обычным делом. О последней автор трактата сообщает, что она населена «рослыми и отважными в битвах людьми» и что именно отсюда обычно и вербуют воинов. Его слова подтверждает и Аммиан, по свидетельству которого император Констанций II, проводя зиму в Константинополе, пополнял местной фракийской молодежью свои отборные подразделения[57].

Однако к концу 360-х гг. Фракия оказалась не в состоянии обеспечивать армию новобранцами[58]. Восстание Прокопия, главным очагом которого была эта важнейшая провинция, привело к большой убыли фракийского населения. После своей победы правительство прибегло к массовым репрессиям[59]. Особенно жестокие меры были применены к жителям Филиппополя, дольше всех не желавшим подчиниться власти Валента.

Множество жителей Фракии, мелких земледельцев, колонов и рабов, спасаясь от преследований, бежало к задунайским варварам. Заброшенные земли были столь обширны, что в 376 г. Валент смог разместить здесь большое количество готов, за счет которых хотел восполнить убыль населения и увеличить численность армии.

Опустошение Фракии должно было заставить Валента искать иные источники пополнения армии. Христианские авторы обвиняют императора в том, что он «совершал нечестивые поступки», одним из которых был его закон, требовавший, чтобы монахи несли военную службу[60]. Но, по всей видимости, этот закон был направлен не столько против монахов, сколько против дезертиров и лиц, уклонявшихся от военного набора, которые скрывались в монастырях.

В сложившейся ситуации для Валента было бы естественным потребовать поставки рекрутов из восточных провинций Империи. Однако в 360-е гг. они переживали экономический подъем, который привел к дефициту рабочей силы. Нежелание землевладельцев расставаться со своими колонами способствовало чрезмерному развитию практики откупа от военной повинности.

В отношении сыновей ветеранов можно отметить, что с начала 70-х гг. IV в. особенно заметными становятся их попытки уклониться от военной службы, для чего они старались поступить на гражданские должности или даже прибегали к самоувечью. По всей видимости, такое положение было обусловлено тем, что интенсивное занятие ветеранов торговлей и земледелием создало условия, при которых их сыновьям было гораздо выгоднее продолжать земледельческую и торговую деятельность отцов, нежели становиться солдатами.

Эти опасные симптомы разгоравшегося кризиса можно было погасить за счет притока новых масс поселенцев-варваров. Однако изменение ситуации как на внешнем контуре границ Империи, так и внутри нее привело к тому, что, начиная уже с периода правления Константина I, иммиграция варваров становится намного менее масштабной, чем ранее, а к середине IV в. почти совсем прекращается, лишая римлян очень важного военного ресурса.

Возникшие трудности пополнения армии личным составом заставили правительство все более и более делать ставку на привлечение в ее ряды чужеземцев[61]. Валент в какой-то момент, как кажется, совершенно отказался от попыток получить новобранцев из числа римлян и брал вместо них «рекрутское золото», вербуя на него готов[62].

Привлечение чужеземных варваров в римскую армию в 370-х гг. не только стало устоявшейся практикой, но и не подвергалось сомнениям. Провинциальное население тяготилось воинской повинностью и охотно откупалось от нее деньгами. Количество рекрутов-варваров, ежегодно попадавших на римскую военную службу, должно было значительно превышать число новобранцев-провинциалов, поскольку землевладельцы предпочитали выплачивать «рекрутское золото», чем лишаться своих колонов. Характерно, что уже в кризисный 379 г. вышел указ Грациана, гласящий, что всякий землевладелец, у которого будет обнаружен «чужеземец, пригодный к военной службе или уже поступивший в армию», подлежал смертной казни[63]. Подобное постановление может лишь свидетельствовать о том, что римские власти, не выходя за рамки существовавших ранее принципов, полностью перешли к замене рекрутов-провинциалов наемниками-варварами. Это был очевидный симптом величайшего распада: римский мир сам разрушал тот фундамент, на котором столетиями стояло незыблемым здание его государственности.

Вторым негативным следствием восстания Прокопия стал разрыв федеративных отношений с готами. Лишившись привычных для них средств к существованию, готы могли найти их только вооруженным путем, грабя римские провинции. Когда же в политическую игру вмешались гунны, то особого выбора у готов не оставалось — переправа через Дунай была наиболее приемлемой (возможно, единственной) перспективой. К счастью для них, такой вариант развития событий вполне устраивал римскую сторону.

Какой бы тяжелой ни была ситуация, сложившаяся в римской системе комплектования армии, этот кризис мог быть через какое-то время преодолен, если бы не агрессивное внешнее вмешательство, полностью нарушившее баланс сил, сложившийся между Империей и варварской периферией. Римская правящая элита оказалась совершенно не готова к подобному повороту событий и попыталась действовать, используя традиционные схемы. Эта ошибка не только привела к катастрофе под Адрианополем, но и сыграла роль катализатора тех деструктивных процессов, которые способствовали окончательному разрыву единого государственного поля на две соперничавших и зачастую откровенно враждебных структуры.

Новым действующим лицом на политической сцене оказались гунны. Присоединив силой оружия к своему союзу аланов, они напали на владения готов-гревтунгов. Готский «царь»[64] Эрменрих на протяжении некоторого времени пытался остановить это нашествие, но, не добившись успеха, предпочел добровольно уйти из жизни. Его преемник Витимир сопротивлялся, пытаясь опереться на наемные гуннские отряды. Однако и он был побежден в нескольких сражениях, последнее из которых стоило ему жизни. Поскольку Витерик, его сын, был еще ребенком, то борьбу с гуннами возглавили вожди Алафей и Сафрак. Когда же они оказались более не в силах противостоять завоевателям, то вместе со всем своим народом отошли к реке Данастию, протекавшей между Дунаем и Днестром.

Опасаясь вторжения в свои владения, Атанарих также решил уйти к Данастию и разбил там лагерь, недалеко от степей гревтунгов. Но гунны перешли реку вброд, напали на Атанариха, разбили его и вынудили отойти в горы. Гунны могли бы совершенно уничтожить Атанариха, если бы не остановили свое наступление, отягощенные большим количеством добычи.

Многие готские племена, страдая от недостатка съестных припасов, отпали от Атанариха и приняли решение поселиться во Фракии — стране, обладающей обширными пастбищами и отделенной Дунаем от гуннов[65].

Со своими семьями и имуществом готы подошли к берегу Дуная. «...Став на берегу реки, они издали простирали руки с рыданием и воплем и умоляли о позволении переправиться через реку»[66]. Охранявшие берег Дуная римские командиры ответили, что не могут сделать этого без соизволения императора. Тогда готы отправили к Валенту посольство, прося принять их и обещая взамен предоставлять свои воинские отряды[67].

При дворе Валента сначала относились без должного внимания к слухам о неведомых пришельцах, которые, «словно снежный вихрь», сметают все, что попадается им на пути, и вынуждают множество народов оставлять свои обиталища и бежать в поисках спасения. Только тогда, когда на берегу Дуная появились толпы варваров, а к императорскому двору прибыли готские посланники, стало ясно, что на этот раз слухи были не далеки от истины.

Аммиан, писавший в конце 380-х гг., не жалеет мрачных красок, чтобы показать гибельность принятого при дворе Валента решения. Но Аммиан был свидетелем произошедших вслед за тем потрясений, поэтому у него нет оснований для одобрения сделанного шага. В 376 г. обстоятельства представлялись в совершенно ином свете. Империя остро нуждалась в варварах. В римской политической теории давно уже утвердилась идея, что одна из главных задач хорошего императора — получение от варваров рекрутов для армии и рабочей силы для обработки земли. Еще в 369 г. оратор Фемистий, обращаясь к Валенту, нарисовал оптимистическую картину будущих отношений римлян с готами. Он хвалит императора за то, что тот предпочел дать последним мир, вместо того чтобы полностью уничтожить их. Римский император, по мысли Фемистия, отец не только одного народа, но и всего человечества. Поэтому его долг не только карать варваров за их дерзость, но и отечески оберегать их, с тем чтобы однажды они добровольно присоединились к Римской державе[68]. Распространение подобных представлений в правительственных кругах способствовало тому, что в период времени, последовавший за заключением мирного договора, наплыв готов в Империю был весьма значительным[69]. В городах и сельской местности находилось множество рабов-готов, в связи с подготовкой к войне с персами на военную службу активно привлекались отряды готских наемников[70]. Присутствие готов на римской территории стало казаться вполне обычным, поэтому в 376 г. окружение Валента отнеслось к просьбе готов с ярко выраженным оптимизмом, не опасаясь каких-либо осложнений в будущем. «Поднаторевшие в своем деле льстецы, — с негодованием пишет Ам-миан, — преувеличенно превозносили счастье императора, которое предоставляло ему совсем неожиданно столько рекрутов из отдаленнейших земель, так что он может получить непобедимое войско, соединив свои и чужие силы, и государственная казна получит огромные доходы из военной подати, которая из года в год платилась провинциями»[71].

По приказу Валента к Дунаю были отправлены специальные лица, чтобы организовать переправу варваров на римский берег. Они должны были проследить за тем, чтобы перевезены были все до единого, включая даже тех, кто был поражен смертельной болезнью. Когда же был уничтожен один готский отряд, попытавшийся силой пробиться на римскую сторону, то римские офицеры, ответственные за это дело, были отрешены от своих должностей за то, что нанесли ущерб государству[72].

Перед тем как оказаться на римском берегу, готы должны были отдать все свое оружие. Однако римские военачальники, которые переправились через Дунай, чтобы забрать его, предпочли захватывать рабов, а не следить за исполнением полученного приказа[73]. По распоряжению Валента сначала перевезли не достигших совершеннолетия представителей знатных семейств. Их разместили по римским городам в качестве заложников[74]. Вслед за тем остальные варвары получили разрешение перейти на правый берег и занять отведенные им во Фракии местности. Переправа проходила на римских кораблях и на лодках-долбленках; наиболее отважные пытались добраться вплавь. Многие из переселенцев утонули как из-за того, что уровень воды в реке поднялся из-за разлившихся дождей, так и из-за переполненности судов.

На каком условии принимали задунайских иммигрантов, не совсем ясно. Аммиан утверждает, что они получали статус колонов[75], Орозий пишет, что варвары были приняты без всякого договора[76]. Наконец, согласно Зосиму, готы обещали Валенту быть «верными союзниками»[77]. Возможно, речь в данном случае идет о том, что переселенцы получали прежний федеративный статус.

Увидев, что тервинги переселились во Фракию, их примеру захотели последовать опекуны Витерика Алафей и Сафрак, а также вождь Фарнобий. Однако их послы получили отказ, который демонстрирует, что римское правительство действовало не так необдуманно, как это представляется Аммиану: убежище было предоставлено лишь тем, с кем у Империи с давних пор были установлены контакты и с кем, очевидно, было стремление восстановить прерванные войной связи.

Атанарих, который когда-то настоял на том, чтобы мир был заключен во время его встречи с Валентом на середине Дуная, понимая, что император не простит ему гордыню, двинулся со всеми своими людьми в гористую, поросшую лесами область под названием Кавкаланда, вытеснив оттуда сарматов[78].

Относительно причин, побудивших готов взяться за оружие и выступить против «своих благодетелей», наши источники в основном согласны друг с другом. Это невыполнение римскими властями взятых на себя обязательств, тяжелые условия, в которых оказались готы, наконец, голод, доведший их до последней крайности[79]. Нам даже известны имена тех, кто несет ответственность за сложившуюся ситуацию, — это комит во Фракии Лупицин и полководец Максим — корыстолюбцы, желавшие обогатиться всеми средствами, не задумываясь о последствиях[80]. Даже Аммиан, не питающий особой симпатии к переселенцам, вынужден признать, что они стали жертвами чудовищной несправедливости.

А Лупицин и Максим дошли до того, что предлагали страдавшим от голода готам вместо продовольствия собак, требуя в качестве платы за каждую собаку по одному рабу, при этом не останавливались даже перед тем, чтобы уводить сыновей старейшин[81].

Первыми на римском берегу были приняты со своими людьми вожди Алавив и Фритигерн. В соответствии с императорским приказом, им должны были выдать необходимый провиант и предоставить земли для поселения. Но римские власти вместо обещанного продовольствия стали намеренно задерживать переселенцев на берегу Дуная «ради позорного торга». Наконец, когда среди готов уже начали раздаваться возмущенные голоса, во главе своих войск прибыл Лупицин и стал торопить их с выступлением. В это самое время толпы гревтунгов, воспользовавшись тем, что контроль над Дунаем ослаб, наскоро сколотили плоты, переправились на римский берег и разбили лагерь неподалеку от лагеря тервингов.

Подчиняясь полученному приказу, Фритигерн и Алавив двинулись вперед и через несколько переходов достигли Маркианополя. Лупицин пригласил готских вождей на пир, однако запретил кому-либо из варваров входить внутрь стен и окружил их стоянку вооруженными караулами. Это еще более озлобило готов, которые просили комита позволить им сделать в городе необходимые закупки съестных припасов. Неудивительно, что перепалка, произошедшая между горожанами и готами, вылилась в открытое столкновение, закончившееся тем, что несколько готов были схвачены. Тогда их соплеменники, пришедшие в ярость, накинулись на отряд солдат и всех их перебили.

В это время полупьяный и полусонный Лу-пицин возлежал за пиршественным столом. Получив донесение о беспорядках, он тут же приказал расправиться с выстроившимися перед дворцом готскими оруженосцами, сопровождавшими своих вождей в качестве почетного конвоя.

Когда слух о произошедшем распространился среди стоявшей под городом толпы, то, полагая, что их предводители взяты в качестве заложников, готы взбунтовались. Фритигерн крикнул Лупицину, что дело может обернуться большим кровопролитьем, если ему с товарищами не позволят успокоить народ. Комит распорядился выпустить вождей из города. Но, оказавшись на свободе, они думали уже только о войне, а не о примирении.

Эти события подтолкнули всех тервингов к тому, чтобы перейти к открытым грабежам и нападениям на римлян. Повсюду начали рыскать их шайки, опустошая и сжигая селения там, где им для этого предоставлялась возможность.

Поспешно собрав войска, Лупицин попытался уничтожить восставших. В девяти милях от Маркианополя он дал готам сражение, но был наголову разбит, потеряв большую часть солдат, знамена и многих офицеров. А готы облачились в римские доспехи и стали действовать еще смелее, нигде не встречая сопротивления[82].

Еще до этих столкновений отряды готов под командованием Сферида и Колии прибыли в Адрианополь. Они должны были провести в этом городе зиму, а по весне отправиться в Сирию, где Валент собирал силы для войны с Персией. Когда Сферид и Колия узнали о событиях под Маркианополем, они отнеслись к ним спокойно, не желая подвергать опасности собственные жизни. Неожиданно они получили приказ перейти на Геллеспонт. Тогда готские предводители попросили выдать им провиант, путевые деньги и разрешить двухдневную отсрочку. Однако градоначальник, гневавшийся на готов за то, что они разорили его имение, воспринял эту просьбу весьма враждебно и решил самостоятельно расправиться с варварами. Раздав оружие фабричным рабочим и городской черни, он приказал им уничтожить готов. Те, увидев, что им угрожает смерть, решились на открытый бунт. Перебив большое количество нападавших, они обратили остальных в бегство. После этого сняли с убитых доспехи, взяли их оружие и, когда к городу подошел Фритигерн, присоединились к нему. Они даже решили попытаться захватить Адрианополь, но скоро выяснилось, что, будучи совершенно незнакомы с осадным делом, не в состоянии причинить городу какой-либо вред, в то время как их люди гибли в большом числе под его стенами от различных метательных снарядов. Видя это, Фритигерн посоветовал им оставить эту затею и приняться за опустошение богатых сельских местностей, находившихся без всякой охраны. Последовав его совету, Сферид и Колия начали грабить фракийское побережье, при этом проводниками им служили их соплеменники — рабы или пленники, — которые указывали места, где хранились большие запасы провизии. К готам присоединились также рабочие золотых рудников, страдавшие от чрезмерно высоких налогов. Они показали, где находились хлебные склады, тайники и места убежищ[83].

Узнав о событиях, которые произошли во Фракии, Валент (в это время он находился в Антиохии) отказался от своих планов, заключил с персами мир и вывел войска из Армении. Этот корпус (12 легионов) под командованием магистра армии Траяна и комита Профутура был отправлен во Фракию. Сам Валент собирался выступить следом со всей своей армией.

Командирам пришедших во Фракию армянских легионов надлежало измотать врага в мелких стычках, прежде чем на помощь им подойдут главные силы. Но вместо этого Траян и Профутур решили дать готам генеральное сражение. Им удалось оттеснить врага за склоны Гема (Балкан) и занять караулами горные проходы, чтобы отрезать варварам возможность получать продовольствие. В конце лета (377 г.)[84] к ним присоединился комит доместиков Рихомер с паннонскими, трансальпийскими и галльскими войсками[85], отправленный им на помощь племянником Валента, западным императором Грацианом.

Война с готами (377–382 гг.)

Возле города Салицин[86] состоялась битва, в которой ни одной из сторон не удалось добиться решительного перевеса. К сожалению, Аммиан не дает детального описания этого столкновения, ограничиваясь шаблонными и схематичными фразами, не позволяющими представить, как в действительности развивались события. Ясно лишь, что сражение было очень упорным и кровопролитным. Конец ему положило только наступление ночи. Поле боя осталось за римлянами, и они смогли похоронить погибших высокопоставленных офицеров. На следующее утро римская армия оставила свой лагерь и двинулась в располагавшийся неподалеку Маркианополь. А готы, потрясенные итогом ужасной сечи, еще в течение семи дней не решались покидать своей стоянки[87].

Воспользовавшись бездействием противника, находившегося под Салициями, римские командиры окружили валами и заперли в теснинах большие группы варваров, опустошавших Гемимонт, рассчитывая, что они сами погибнут от голода, поскольку вся местность вокруг была уже полностью разорена. После окончания этих работ Рихомер поспешил в Галлию за новыми подкреплениями.

Валент все еще находился в Антиохии, когда ему были сообщены печальные результаты битвы. Тогда он отправил на помощь Траяну и Профутуру магистра конницы Сатурнина. Но запертые в теснинах варвары, после неоднократных неудачных попыток прорваться призвали себе на помощь гуннов и аланов. Узнав об этом, Сатурнин приказал снять пикеты и отвести войска. Страдавшие уже от голода варвары вырвались на свободу и широким потоком растеклись по всей Фракии, безнаказанно предаваясь грабежам[88].

В это время во Фракии находился отправленный туда Грацианом магистр армии Фригерид. Обнаружив готского вождя Фарнобия, к которому присоединился отряд тайфалов, Фригерид неожиданно напал на варваров и мог бы всех их уничтожить, но предпочел взять в плен и отправил в Италию, где они были поселены в качестве колонов в предместьях Мутины, Регия и Пармы[89].

В начале 378 г. Валент наконец выступил из Антиохии и со всей армией направился к Константинополю, куда он прибыл 13 мая[90]. К этому времени варвары уже разоряли предместья города. Сократ Схоластик и Созомен утверждают, что Валент проявлял крайнюю медлительность и не спешил начинать открытые военные действия с варварами. Тогда жители Константинополя во время зрелищ на ипподроме стали открыто поносить императора, обвиняя его в том, что он не заботится об общественном благе и затягивает войну с врагами Империи, не отваживаясь вступить с ними в решительное сражение. В конечном итоге горожане потребовали у Валента выдать им оружие, чтобы самим сражаться с готами. В городе назревал бунт. Именно эти настроения и побудили императора перейти к активным действиям против готов[91]. Сначала с помощью сарацинских всадников он изгнал их из предместий столицы[92], после чего 11 июня 378 г.[93] выступил из Константинополя и направился на императорскую виллу Ме-лантиаду[94], где, выдав солдатам жалованье и провиант, официально объявил о начале похода[95].

Заняв Нику — военный пост на дороге, ведущей к Адрианополю[96], Валент стал собирать данные разведки о действиях неприятеля. Вскоре он получил донесения разведчиков о том, что нагруженные добычей варвары находятся возле Адрианополя. Тогда император приказал комиту Себастиану напасть на эту группу и уничтожить ее. Ускоренными переходами Себастиан добрался до Адрианополя, дал отдых своим людям и на следующее утро выступил, намереваясь совершить внезапное нападение на варваров. Те находились, по-видимому, на расстоянии более 30 км от города, поскольку римляне лишь к вечеру смогли добраться до их стоянки на берегу Гебра. «Под прикрытием возвышенностей и растительности он (Себастиан. — Авт.) выжидал некоторое время и глубокой ночью, соблюдая возможную тишину, напал на неуспевшего выстроиться неприятеля. Он нанес готам такое поражение, что перебиты были почти все, кроме немногих, кого спасла от смерти быстрота ног, и отнял у них огромное количество добычи, которое не мог вместить ни город, ни просторная равнина»[97]. Узнав об этом неожиданном поражении, Фритигерн приказал всем готским отрядам отойти на север к городу Кабиле[98].

Себастиан отправил императору письменное донесение об одержанной победе[99]. Приблизительно тогда же (очевидно, в 20-х числах июня) Валент получил письмо от своего племянника Грациана, извещавшее его о крупной победе, которую тот одержал над аламаннами при Аргентарии[100]. Как пишет Аммиан, известия об этих двух событиях очень сильно обеспокоили Валента, породив в его душе зависть и жажду воинской славы. Эти чувства будто бы заставили императора оставить Мелантиаду и отправиться с армией к Адрианополю[101].

Когда большая часть пути была уже позади, разведчики доложили Валенту, что готы оставили свои позиции у Кабилы и также движутся к Адрианополю. Более того, своими сторожевыми постами неприятель намерен перекрыть дороги, по которым осуществлялся подвоз провианта для армии. Чтобы помешать намерениям варваров, Валент отправил один кавалерийский отряд и подразделение пеших стрелков, чтобы они заняли близлежащие горные проходы[102].

Важно отметить, что римляне следили за готами в течение трех дней, координируя свое движение с перемещением противника. До Адрианополя оставалось менее одного перехода, когда Валент получил новые данные: в 15 милях[103] от города готы в количестве 10 000 человек повернули на боковую дорогу, ведущую к Нике[104]. Для римлян это был великолепный шанс неожиданным нападением уничтожить вражеский авангард. Поэтому Валент тут же загорелся желанием вступить в битву, построил армию в боевой порядок и поспешил навстречу готам[105]. Понятно, что он рассчитывал встретиться с варварами еще до захода солнца, иначе его действия трудно объяснить. И все же в этот день римляне, так и не обнаружив противника, к вечеру подошли к Адрианополю.

Странным представляется местонахождение готов: они не только не приблизились к Нике, но и оказались еще дальше от Адрианополя, чем были в тот момент, когда их заметили римские патрули. Что же произошло? Почему сражение не состоялось[106]? Вероятно, решив наступать на Нику, готы через своих лазутчиков получили известие о движении им навстречу огромной императорской армии и, напуганные этим известием, сразу же повернули назад. Действия Валента после прибытия под Адрианополь, на первый взгляд, представляются трудно объяснимыми: вместо того чтобы преследовать и разгромить отступающего противника, он укрепляет лагерь и ждет известий от Грациана. Что заставило Валента, еще недавно желавшего немедленно уничтожить готов, усомниться в своих силах? Что побудило его военачальников посоветовать ему дождаться прихода галльской армии? Неужели для того, чтобы разбить 10 000 готов, требовалось соединить в единый кулак все военные силы Империи?

По-видимому, римлянам стало известно, что, испугавшись неминуемого столкновения, вражеский авангард повернул назад и соединился с основными силами. Когда Валент подошел к городу, ему доложили, что численность войска противника значительно возросла. Получив это донесение, император понял, что одержать легкую победу уже не удастся, и встал лагерем под Адрианополем.

Аммиан постоянно упрекает Валента в излишней поспешности, которая погубила в итоге и его самого, и его армию. Однако далеко не всегда историку удается показать это, не допуская серьезной переработки имевшегося у него материала. Это особенно заметно в случае с пребыванием Валента в Адрианополе. Из описания Аммиана складывается впечатление, что между прибытием Валента в город и 9 августа, когда армия двинулась к лагерю готов, прошло всего несколько дней. В действительности Валент прибыл в Адрианополь в конце июня и более месяца не покидал город. Все это время он с нетерпением ждал Грациана и продолжал свои военные приготовления[107], которые не смог закончить из-за враждебности константинопольского населения.

Неизвестно, сколько прошло времени до того дня, когда комит доместиков Рихомер доставил в лагерь Валента письмо, извещавшее о скором подходе Грациана[108]. Не нужно забывать, что в связи с тем, что готы оккупировали всю территорию Фракии вплоть до Адрианополя, задача, возложенная на Рихо-мера, была весьма непростой и ее выполнение требовало особой осторожности, а значит, и затраты времени.

После прибытия Рихомера, когда выяснилось, что Грациан все еще находится в Паннонии, стал решаться вопрос, что делать дальше: ждать ли подхода западной армии или же попробовать уничтожить противника, полагаясь на собственные силы. Валент, по всей видимости, склонялся к первому решению: ведь если он горел желанием надеть себе на голову венок победителя, как это хочет представить Аммиан, то в течение его стояния под Адрианополем у него было предостаточно возможностей, чтобы попытаться сделать это. Но император предпочел не рисковать.

Согласно версии Аммиана, накануне генерального сражения (8 августа) к Валенту прибыло посольство готов, возглавляемое неким христианским пресвитером. Тот вручил императору письмо, в котором Фритигерн требовал, чтобы готам была отдана Фракия со всем скотом и хлебом. В обмен он обещал заключить с римлянами мир. Вместе с тем пресвитер тайно передал Валенту еще одно письмо, в котором предводитель готов сообщал, что не обладает достаточной властью для того, чтобы сдержать своих соплеменников и заставить их заключить с Империей подобающий договор. Но если император появится со всей армией перед готским лагерем, то страх заставит варваров сложить оружие и просить мира[109]. Валент отпустил послов, не дав им никакого ответа. Однако при этом он принял решение выступить со всеми своими силами на следующий день. Могут ли быть эти два события — прибытие готского посольства и отказ Валента дожидаться прихода Грациана — простой случайностью? Думается, что нет.

Взвешенная и разумная политика Валента, исключавшая возможность крупного столкновения с неприятелем до окончания всех военных приготовлений и соединения с армией Грациана, несомненно, уже начинала приносить плоды. В то время, когда римляне готовились к генеральному сражению, положение их противников становилось все более тяжелым. Хотя готы по-прежнему могли получать подкрепления от задунайских варваров, однако, опустошив близлежащую сельскую местность и не имея возможности захватывать города, они должны были уже ощущать острый недостаток продовольствия и фуража, который в самом недалеком будущем мог заставить их капитулировать без боя. Спасти готов могла только решительная победа, поэтому Фритигерну, после того как его план обойти армию Валента и отрезать ее от столицы провалился, ничего не оставалось делать, как по возможности скорее навязать римлянам сражение на выбранной им самим территории. Месяц ожидания под стенами Адрианополя показал, что сделать это не так просто, а сведения о приближавшейся армии Грациана не вселяли в готов оптимизма. Поэтому Фритигерн первым решил вступить на путь переговоров. И, судя по реакции Валента, ухищрения его послов не пропали втуне. Для понимания событий, произошедших в роковой для римлян день — 9 августа, принципиально важным представляется вопрос о местонахождении готского лагеря. Ни один античный автор не сообщает, где конкретно произошла битва, ограничиваясь лишь общими географическими сведениями. Э. Гиббон полагал, что римская армия должна была пройти 12 миль на северо-запад в направлении к подножью гор Гема, прежде чем оказаться перед готским лагерем[110]. По мнению современных исследователей, столкновение произошло возле современной деревни Му-раткали, расположенной приблизительно в 8 милях (ок. 12 км) от Адрианополя[111]. На это указывают определенные топографические особенности местности. Однако, как сообщает Аммиан, последний марш римской армии продолжался не менее восьми часов, а следовательно, и сражение должно было состояться на гораздо большем удалении от города. Римляне выступили на рассвете (около 6 ч.) и шли до «восьмого часа» (около 14 ч. 30 мин), прежде чем увидели вражескую стоянку, окруженную телегами[112]. Это значит, что они покрыли расстояние, превышавшее 30 миль[113].

Не возникает ни малейшего сомнения в том, что римскому командованию было отлично известно, на каком удалении от Адрианополя находился готский лагерь, были известны дороги, по которым придется двигаться, и можно было рассчитать время, которое потребуется армии, чтобы проделать этот путь. И именно это вызывает вопрос, почему же римские военачальники, вопреки всему накопленному опыту и нормам уставов, заставили армию в день битвы совершить такой изматывающий марш-бросок? «Надо принять во внимание, — пишет Вегеций, — что не должно заставлять воинов вступать в открытое сражение усталыми от длинного перехода или всадников уже выдохшимися от долгой скачки; ведь много сил потерял уже тот, кто собирается сражаться после трудного пути. Чего добьется тот, кто является в боевой строй измученным? Этого старались избегать и древние, и сами войска убедились в этом как в предшествующее, так и в наше время, когда римские вожди, мягко выражаясь, по неопытности не приняли этого во внимание. Не в равном положении при столкновении оказывается утомленный и отдохнувший, покрытый потом и бодрый и свежий, тот, кто только что бежал, и тот, кто стоял на месте»[114]. Что имеет в виду Вегеций, когда упоминает «наше время»? Не есть ли это очевидная аллюзия на Адрианопольскую катастрофу, когда вожди «по неопытности» повели в бой изнуренные долгим маршем войска?

Если Валент и его полководцы заранее предполагали дать бой, то это значило, что либо они действовали как люди совершенно некомпетентные в военном деле, не желая учитывать неготовность своих солдат к немедленному столкновению с врагом, либо были настолько уверены в превосходстве своих сил, что ни на минуту не сомневались в успешном исходе сражения. Действительно, для чего нужен был такой трудный переход, после которого предстояло бы еще несколько часов вести напряженный бой? Не следует также забывать, что сражаться пришлось бы на поле, выбранном неприятелем, и, соответственно, подстраиваться под предложенный им тактический сценарий.

А если бы готы отказались принимать бой и не вышли из-за своих укреплений? Что ждало бы в этом случае римскую армию? Обоз со съестными припасами и фуражом был оставлен в Адрианополе, разбить лагерь перед вражеским станом было практически невозможно; значит, нужно было после нескольких часов ожидания в строю развернуться и двинуться назад. Но много ли еще смогла бы пройти измотанная армия, даже если бы неприятель дал ей отойти? Как можно все это объяснить с точки зрения здравого смысла? Почему, если уж решили (по каким-то субъективным или объективным соображениям) вступить в сражение, не приблизились к готам на безопасное расстояние и не разбили собственный лагерь, чтобы дать людям и лошадям необходимый отдых? В таком случае на следующий день можно было бы со свежими силами встретиться с врагом, а если бы он не пожелал вступить в бой, вернуться назад к своим палаткам.

Существует точка зрения, что демарш Валента стратегически оправдан и был вызван известием о том, что готские всадники покинули лагерь и занимаются заготовкой провианта. Эта новость могла внушить Валенту мысль воспользоваться моментом и напасть на неприятеля. Поэтому он поступил мудро, решив начать бой до прихода вражеской кавалерии. Но то ли из-за медлительности римской армии, то ли из-за оперативности готской разведки, успевшей доложить о начале движения противника и вызвать свою кавалерию, план Валента не сработал[115]. Впрочем, и это предположение не меняет сути дела: измотанной маршем армии пришлось бы штурмовать вражеские укрепления, поскольку готы не стали бы выходить из-за своих телег в поле без поддержки конницы. Риск неудачи для римлян был слишком велик. Если бы Валент чувствовал себя в силах действовать столь решительно, он не стал бы сидеть целый месяц в Адрианополе, дожидаясь подхода армии Грациана.

Все эти соображения подводят нас к мысли о том, что 9 августа римляне вообще не собирались вступать в бой и Валент до самого начала битвы рассчитывал решить дело мирным путем. Надежду на это внушило ему тайное письмо, в котором Фритигерн обещал, что готы капитулируют при виде римской армии, развернутой перед их лагерем в боевом строю. Римское правительство по-прежнему видело в готах землепашцев и солдат, а потому не стремилось полностью уничтожить их. В самом деле, что получил бы Валент в случае победы кроме титула «Дважды Величайший Готский»? Разоренные и обезлюдевшие провинции, пустовавшие земли, которые некому было бы возделывать? Поредевшую армию, которой еще долго пришлось бы восстанавливать свои силы, прежде чем она смогла бы продолжить борьбу с персами? Мир с готами разом устранил бы все эти проблемы: поля получили бы земледельцев, армия — новых рекрутов, а у услужливых царедворцев нашлись бы умение и слова, чтобы прославить и миролюбие, и удачу императора. Поэтому Валент и его военачальники были склонны принять желаемое за действительное. Неслучайно Созомен утверждает, что император расположил свои войска на поле боя без всякого плана[116]: плана действительно не было. Судьба римской армии решилась не 9 августа, а днем раньше в палатке Валента, когда ему показалось, что победа может быть бескровной.

Но какова в Адрианопольском деле реальная роль Фритигерна? Искал ли он мира с римлянами или желал продолжения войны? Нужно учитывать, что Фритигерн находился в очень непростом положении: лишенные продовольствия и окруженные двумя римскими армиями, готы однажды сдались бы на милость победителей, а предводители восстания поплатились бы жизнями за свои амбиции; он, по крайней мере, несомненно. Терять готскому вождю было нечего. Поэтому он должен был отважиться на решительные действия.

События 9 августа свидетельствуют, что у Фритигерна был вполне определенный замысел по поводу предстоящего столкновения[117]. И свою первостепенную задачу военачальник варваров видел в том, чтобы хитростью заставить римлян покинуть лагерь под Адрианополем и прибыть на то место, которое он сам выбрал для предстоящего столкновения. Последнее обстоятельство представляется весьма значимым. Несомненно, что лежащее перед готским лагерем поле было ровным и удобным для действий кавалерии. К тому же оно находилось на большом удалении от Адрианополя. Заставив Валента проделать это расстояние за один марш, Фритигерн добился существенного тактического успеха, истощив физические и моральные силы противника, еще до непосредственного контакта с ним.

О численности армий, столкнувшихся под Адрианополем, у Аммиана, как отмечалось выше, нет никаких конкретных сведений, и сказать что-либо по этому вопросу можно лишь основываясь на косвенных данных.

В отношении римской армии достаточно долго пользовалась поддержкой гипотеза, основанная на сопоставлении двух сообщений, касающихся корпуса, отданного под командование комиту Себастиану. Первое из них принадлежит Аммиану, утверждающему, что Валент приказал Себастиану взять из отдельных подразделений его армии по 300 человек и напасть с ними на варваров[118]; второе исходит от Евнапия, передающего, что у Себастиана было 2000 воинов[119]. Отсюда делается вывод, что армия Валента состояла из семи отрядов пехоты. Поскольку численность одного пехотного подразделения римской армии в этот период обычно принимается равной 1000 (1200) человек, то, следовательно, всего в распоряжении Валента было 7000, в лучшем случае около 8500 пехотинцев. О численности римской кавалерии сказать вообще ничего невозможно, кроме того, что на поле боя она выглядела как будто бы слабее готской. Поэтому для нее приводятся самые различные цифры: от 3000 до 6000 всадников[120].

Весьма скромные результаты, полученные в ходе таких подсчетов, заставляют усомниться в их правдоподобности[121]. В связи с чем в современной историографии предпочтительными считаются более крупные цифры, в соответствии с которыми численность римской армии возрастает от 20 000 до 60 000 человек при соотношении кавалерии и пехоты 1 к 3[122].

У нас действительно нет объективных оснований, позволяющих чрезмерно занижать численность армии Валента. Во-первых, попытки определить ее размеры, компилируя информацию источников о сформировании корпуса Себастиана, представляются малоубедительными, поскольку комит изначально просил у императора дать ему вполне определенное количество солдат — 2000, ни больше ни меньше[123]. Какая разница, сколько всего подразделений было в армии Валента? Ведь речь идет не о том, что, взяв из каждого из них по 300 человек, Себастиан получил двухтысячный отряд, а о том, что для ведения задуманной им герильи большего количества войск не требовалось[124]. Получив разрешение императора, Себастиан из отдельных пехотных подразделений выбирает по 300 бойцов, очевидно, легковооруженных, наиболее пригодных для засад и внезапных нападений.

Во-вторых, не будем забывать, что, оплакивая судьбу римской армии, Аммиан пишет о гибели двух третей ее состава[125]. «Никакое другое сражение, кроме битвы при Каннах, — резюмирует он, — не было, по свидетельствам летописей, столь же кровопролитным»[126]. А ведь если следовать логике сторонников малых цифр, то получается, что римляне потеряли от 6000 до 12 000 человек. Сравнение с Каннами, где у римлян погибло от 50 000 до 70 000 человек, при таком раскладе выглядит, мягко выражаясь, неубедительным.

Конечно же, мы можем утешаться мыслью, что оценка Аммианом масштабов Адрианопольской катастрофы — лишь отражение его отношения к тем событиям, свидетелем которых он стал, заканчивая работу над «Деяниями». Видя упадок, царивший в государстве, он считал его причиной авантюрую политику Валента и поэтому сознательно сгустил краски, сравнив недавнее поражение с самым драматическим событием Второй Пунической войны. Впрочем, особенно переоценивать упаднические настроения Аммиана не приходится, ибо, едва упомянув о Каннах, он тут же замечает, что из-за неблагоприятных обстоятельств и военных хитростей врагов римляне уже не раз оказывались в стесненном положении, тем самым автор дает понять, что однажды удастся преодолеть и нынешний кризис.

Что бы ни подтолкнуло Аммиана сравнить два черных дня в римской военной истории, существуют вполне объективные данные, позволяющие утверждать, что под Адрианополем столкнулись весьма значительные силы. Для начала еще раз вспомним, что императоры Валентиниан I и Валент разделили между собой армию Юлиана, участвовавшую в персидском походе. Если мы предположим, что раздел был более или менее равным, то у каждого из императоров должно было оказаться в распоряжении не менее 30 000 солдат[127].

Еще одним важным аргументом в пользу увеличения численности армии Валента служит тот факт, что весной 377 г., когда готовилось вторжение в Персию, формировались три воинских группировки[128]. И когда выяснилось, что потушить пожар на Балканах не удалось, император (заключив мир с персами) должен был употребить всю эту силу для подавления готского восстания.

Войны с персами всегда требовали от Империи максимального напряжения сил. Поэтому Валент должен был собрать под своими знаменами не меньше солдат, чем было в свое время у Юлиана. Конечно же, не нужно забывать, что перед началом предполагаемой кампании император пополнял армию вспомогательными отрядами готов. Однако, узнав о событиях во Фракии, он разместил их в восточных городах[129], а вместо них призвал под знамена большое количество ветеранов[130]. Кроме того, как утверждает Аммиан, армия Валента состояла из различных войск[131], что, возможно, свидетельствует об усилении ее состава дополнительными отрядами из гарнизонных подразделений. В этой связи нужно отметить, что в течение месяца, который император провел в столице, он, по утверждению Евнапия, «...со всех сторон собирал военные силы, как будто для совершения какого-либо великого и необычайного подвига»[132]. Можно только догадываться, каковы были результаты всех этих усилий, но, очевидно, что благодаря им римская армия получила существенные подкрепления.

Наконец, не нужно забывать о вспомогательных отрядах, которые могли быть навербованы Валентом в преддверии войны с персами или же предоставлены ему в соответствии с федеративными договорами. Одним из таких отрядов были сарацинские всадники, присланные Валенту царицей Мавией[133].

Как было отмечено выше, Валент намеревался вторгнуться в Персию, ведя с собой три армии. Для этого уже в 368 г. в Армению прибыл римский корпус (о котором упоминалось выше) в составе 12 легионов[134]. После того как Валент отказался от своих завоевательных планов и заключил мир с Персией, эти войска были переброшены на балканский театр военных действий. Несомненно, что армянский корпус вместе с некоторыми западными отрядами[135] присоединился к императорской армии, как только та появилась во Фракии. Об этом свидетельствует тот факт, что Траян и Сатурнин, командовавшие им, приняли участие в Адрианопольском сражении[136].

И еще одно обстоятельство говорит в пользу того, что силы, которыми располагал Валент, были весьма внушительными. После разгрома римской армии основная масса уцелевших солдат бросилась в Адрианополь. Однако город не смог принять всех беглецов. Готы подошли к Адрианополю только на четвертый день после битвы[137], но даже и тогда большая часть защитников города находилась за его стенами. Во время осады Амиды в этом небольшом городе-крепости вместе с жителями и беженцами было не менее 8000 солдат. Адрианополь же был значительно больше Амиды, но тем не менее оказался не в состоянии принять всех спасшихся после битвы, хотя в ситуациях, подобных сложившейся, количество защитников никогда не бывает избыточным. Аммиан сообщает, что многие из солдат были вынуждены отбиваться от готов, стоя на бруствере под самыми городскими стенами[138]. А ведь уцелела только третья часть армии Валента. Следовательно, мы имеем все основания предположить, что оставшихся в живых солдат было намного больше тех войск, которые обороняли Амиду.

Какой же можно сделать вывод? При разделе армии в 364 г. под командованием у Валента оказалось около 30 000 солдат. Планировавшееся по трем направлениям вторжение в Персию предполагало, что у него было уже 55 000-60 000 солдат: около 12 000 собраны в Армении, приблизительно такое же количество должно было действовать на другом второстепенном направлении и не менее 35 000 (приблизительно столько же, сколько было у Юлиана во время его наступления на Ктесифон) находилось под командованием самого императора. После того как Валент (взамен вспомогательных готских отрядов) пополнил ряды армии ветеранами и гарнизонными отрядами, а также получил подкрепления от Грациана, его силы должны были увеличиться еще на несколько тысяч человек. Поэтому не будет преувеличением, если мы предположим, что под Адрианополем у римлян было самое меньшее 60 000–65 000 солдат.

Относительно численности готов, участвовавших в Адрианопольской битве, мы располагаем столь же неопределенными сведениями. Аммиан в свойственной ему патетической манере утверждает, что готов было столько, сколько песка в Ливийской пустыне, и сравнивает их с армией Ксеркса. Согласно Евнапию, у варваров было немногим меньше 200 000 воинов[139]. Существует точка зрения, что эту цифру можно считать достоверной, но под ней нужно понимать общее число новых переселенцев, включавшее детей, женщин и стариков. Исходя из этого, делается вывод, что способных носить оружие готов насчитывалось примерно 40 000–50 000 человек[140].

Вместе с тем большинство исследователей видит в свидетельстве Евнапия явное преувеличение. Поэтому часто расчеты основываются на сообщении Аммиана о том, что римские разведчики ошибочно определили численность готов в 10 000 человек[141]. Предполагается, что даже если римская разведка и ошиблась, то эта ошибка не могла быть существенной. Поэтому реальное количество готов, способных носить оружие, составляло 12 000-15 000 человек, а с учетом женщин, детей и слуг — 30 000. Численность готской кавалерии оценивается в 5000 всадников, однако ко дню битвы под Адрианополем она могла уменьшиться до 3000–4000 всадников, поскольку из-за острого недостатка продовольствия многих лошадей готы могли продать или обменять на хлеб.

Сразу отметим, что пресловутые 10 000 воинов, на которые опираются подобные расчеты, — это, по словам Аммиана, «вся та часть войска, которую они (разведчики. — Авт.) увидели»[142]. Из этого следует, что речь идет не обо всей армии готов, а о ее авангарде, размер которого, несомненно, указывает на впечатляющую численность их основных сил.

Изначально количество мужчин, способных носить оружие, среди допущенных на римскую территорию поселенцев не могло быть особенно велико; по крайней мере, когда готы подняли восстание, комит Лупицин отважился выступить против них, опираясь лишь на войска, находившиеся под его командованием. После того как он потерпел поражение, к Фритигерну, предводителю готов, присоединились отряды Сферида и Колии. Численность этих отрядов также не могла быть чрезмерно большой, поскольку градоначальник Адрианополя попытался их уничтожить, руками толпы вооруженных фабричных рабочих и горожан. Становится понятно, почему Валент вначале рассчитывал подавить восстание готов с помощью корпуса, выведенного из Армении, и вспомогательных войск, обещанных ему Грацианом. В IV в. римлянам неоднократно приходилось вступать в битвы с противником, превышавшим по численности их армии в два и более раз, и одерживать при этом победы. Поэтому 12 000-15 000 закаленных в боях солдат, которыми командовали опытные командиры, вполне могли противостоять 30 000 плохо вооруженных неприятелей. Однако, понеся ощутимые потери, восставшие, как было отмечено выше, призвали к себе на помощь гуннов и аланов[143], вместе с которыми через Дунай перешли и новые массы варваров, в частности тайфалов. В этой связи представляется отнюдь не случайным то, что, описывая события начала восстания, Аммиан называет сподвижников Фритигерна «тервингами»[144], а позже именует их либо «готами», либо «варварами».

Приток этих подкреплений был настолько большим, что римское командование было вынуждено увести свои войска и отказаться от активной борьбы, отдав Фракию на разграбление готам и их новым союзникам.

Исходя из вышеизложенного, можно предположить, что после сражений при Маркианополе и Салициях количество варваров не только не уменьшилось, но, напротив, возросло настолько, что справиться с ними своими силами местные власти уже не могли. Поэтому только теперь, осознав катастрофический характер ситуации, и полагая, что войск, имевшихся у него в распоряжении, может быть недостаточно, Валент вновь обратился за помощью к Грациану, прося его выступить со всей своей армией[145].

Это обращение Валента свидетельствует о том, насколько большой стала опасность, в которой оказались балканские провинции. Для сравнения отметим, что в 350-е годы, когда аламанны и франки опустошали Галлию и уже селились на захваченных римских землях, Констанций II не подумал о том, чтобы подкрепить галльскую армию дополнительными силами, и, тем не менее, Юлиану удалось восстановить рейнскую границу; в 367 г., когда угроза была неменьшей, Валентиниан I не обратился за помощью к брату, но только силами западных войск изгнал варваров одновременно из Галлии и Британии.

Показательным можно считать то обстоятельство, что в мае — июне 378 г. в Константинополь из Италии по просьбе Валента прибыл соратник Юлиана Себастиан, которого Валент тут же сделал командующим своей пехоты[146]. Характерно, что император не видел необходимости призывать себе на помощь опытных командиров, служивших на Западе, в то время, когда он готовился к трудной войне с персами.

Все эти косвенные свидетельства указывают на то, что накануне Адрианопольского сражения численный перевес был на стороне готов. Утверждать что-либо более определенно не представляется возможным.

9 августа, на рассвете, оставив обоз в Адрианополе, армия Валента начала свой последний поход. После трудного изматывающего марша римляне наконец увидели окруженный телегами неприятельский лагерь[147].

Командиры стали выстраивать армию в боевой порядок. Его центр образовывала пехота; позади ее основной массы был оставлен резерв из отборных подразделений, среди которых были Ланцеарии, Маттиарии и Батавы. Отряды скутариев и конных лучников встали на правом фланге, который был развернут впереди линии фронта пехоты[148]. Валент со своей охраной и ближайшим окружением встал между пехотой и правым флангом[149]. Левый фланг должны были образовать кавалерийские подразделения, двигавшиеся в арьергарде маршевой колонны, однако большая их часть все еще не добралась к месту предстоящей битвы, а те, кто подходил, тут же занимали свое место в строю. Правым флангом армии командовали Бакурий и Кассион, центром — Траян и Виктор, левым — вероятно, Себастиан и Сатурнин.

Готы не желали вступать в бой, прежде чем им на помощь не подойдут со своей кавалерией Алафей и Сафрак. Те были уже извещены о наступлении неприятеля и должны были скоро появиться[150]. Чтобы скрыть от римлян прибытие ожидаемых подкреплений, варвары жгли по всей равнине костры, которые, несомненно, были сложены заранее. Этот факт еще раз свидетельствует в пользу того, что Фритигерн действовал в соответствии с хорошо продуманным планом. Дым, расстилавшийся по равнине, не давал римлянам возможности отчетливо видеть все, что происходит у неприятеля[151].

Пытаясь тянуть время, Фритигерн завязал переговоры с Валентом, отправив сначала к нему какого-то простого воина с просьбой прислать заложников как гарантию соблюдения возможных договоренностей. Эту миссию вызвался выполнить Рихомер. Он уже приближался к готской стоянке, когда на правом фланге римская конница неожиданно вступила в бой. 

Что конкретно произошло в этот момент, определивший судьбу сражения, можно только предполагать. Аммиан утверждает, что римляне выдвинулись вперед и вступили в рукопашную схватку с врагом. Понятно, что всадники не бросились бы на укрепленный вражеский лагерь; следовательно, мы должны допустить, что какая-то часть готов находилась перед ним. Почему готы вдруг решились выйти на поле сражения? Вероятно, Фритигерн, получив известие, что всадники Алафея и Сафрака уже рядом, отдал приказ строиться к битве. И когда готы толпами стали выходить из-за своих телег, Бакурий и Кассион подумали, что настал благоприятный момент для атаки, и, не дожидаясь приказа, бросились вперед[152].

Возможно, их инициатива имела бы успех и римлянам удалось бы опрокинуть неготовых еще к бою варваров, однако произошло то, чего дожидались готы и чего никак не могли предположить их противники: на поле битвы показалась алано-готская кавалерия Алафея и Сафрака. Завидев неожиданно появившегося неприятеля, римляне в панике развернули коней и помчались прочь[153]. Варвары не стали преследовать стремительно удалявшихся римских всадников, а повернули направо и во весь опор понеслись туда, где виднелись императорские штандарты. Спасаясь от неминуемой гибели, Валент со своим окружением вклинился в ряды собственной пехоты, которая уже завязала бой с основными силами противника. Следом за ним во фланг римской пехоты ударила вражеская конница.

Оказавшись в гуще пехотинцев, Валент утратил возможность влиять на судьбу битвы как полководец и превратился в одного из рядовых бойцов, сражавшихся прежде всего за свою жизнь, менее всего помышляя о грядущей победе. Именно в этот момент, понимая, что теперь все зависит лишь от слепого случая, Валент снял императорские регалии[154]и принял решение: что бы ни случилось, он разделит судьбу своей армии[155].

Несмотря на тяжелое положение, в котором оказались в этот момент римляне, еще не все было потеряно. Конные подразделения, собранные на левом фланге, отважно помчались в атаку и, опрокинув готов, продвинулись до самого их лагеря. Однако этот натиск не был поддержан теми всадниками, которые подошли на место битвы позже и еще не встали в строй[156].

Варвары, «высыпавшие несчетными отрядами» из-за своих телег, опрокинули римских всадников[157]. После этого вся римская армия оказалась зажатой в тиски. «И в этой страшной тесноте нельзя было очистить место для отступления, и давка отнимала всякую возможность уйти, — пишет Аммиан, — наши в отчаянии взялись снова за мечи и стали рубить врага, и взаимные удары секир пробивали шлемы и панцири»[158].

Стойко сражавшиеся до этого момента римские пехотинцы дрогнули и стали в беспорядке отступать. Лишь немногие еще пытались продолжать бой. Непонятно, каким образом в водовороте битвы оказались Ланцеарии и Маттиарии[159], отдал ли им кто-то приказ или же вал вражеской атаки сам докатился до них. Как бы то ни было, они продолжали стоять подобно скале[160], о которую разбивались яростные волны вражеских атак. К этой живой крепости, пробираясь по грудам мертвых тел, в отчаянии бросился Валент, оставшийся без своих телохранителей. Императора увидел Траян, еще сохранявший присутствие духа и поддерживавший изнемогавших от усталости солдат. Он крикнул магистру Виктору, что все погибнет, если для охраны императора не привести отряд из резерва. К этому моменту в резерве оставались только Батавы[161]. Их появление, возможно, могло бы переломить ход битвы или дало бы шанс спасти императора. Но когда Виктор поскакал к ним, чтобы привести на помощь, то уже не смог их найти: вероятно, Батавы предпочли лишний раз не искушать судьбу и позаботились о собственном спасении. Их примеру последовал и сам магистр, что дало повод современным исследователям обвинить его в предумышленном предательстве. За ним поле боя оставили Рихомер и Сатурнин[162].

Не в силах выдержать одновременно фронтального и фланговых ударов, римская пехота обратилась в бегство. «Метая молнии из глаз, шли варвары за нашими, у которых кровь уже холодела в жилах, — рисует страшную картину Аммиан. — Одни падали неизвестно от чьего удара, других опрокидывала тяжесть напиравших, некоторые гибли от удара своих товарищей; варвары сокрушали всякое сопротивление и не давали пощады сдававшимся в плен. Кроме того, дороги были преграждены множеством полумертвых людей, жаловавшихся на муки, испытываемые от ран, а вместе с ними заполняли равнину целые валы убитых коней вперемежку с людьми»[163]. Конец убийствам положила безлунная ночь, позволившая оставшимся в живых добраться до Адрианополя...

Поражение было полным[164]. Как уже отмечалось, две трети личного состава армии были уничтожены; в страшной сече погибли 35 трибунов, как командовавших подразделениями, так и не имевших командования; пали высшие командиры и придворные — Траян и Себастиан, начальник императорской конюшни Валериан и управляющий дворца Эквиций; погиб и сам император, сражаясь среди простых солдат[165]; тело его так и не было найдено[166]. Пройдет более десяти лет после Адрианопольской битвы, но понесенные тогда потери останутся невосполненными[167].

Скутарий. Рис. И. В. Кирсанова

Римский легковооруженный конный лучник.

Рис. И. В. Кирсанова

Римский тяжеловооруженный конный лучник.

Рис. И. В. Кирсанова 

Римский тяжеловооруженный пехотинец.

Рис. И. В. Кирсанова

Схема битвы под Адрианополем.

Начальная диспозиция.

Атака кавалерии Бакурия и Кассиона.

Рис. И. В. Кирсанова

Схема битвы под Адрианополем.

Атака готско-аланской кавалерии.

Бой в центре.

Рис. И. В. Кирсанова

Схема битвы под Адрианополем.

Атака римской кавалерии на левом фланге.

Рис. И. В. Кирсанова

Схема битвы под Адрианополем.

Контратака готов.

Рис. И. В. Кирсанова

Схема битвы под Адрианополем.

Охват римской армии с флангов.

Валент прорывается к стоящим в резерве

Ланцеариям и Маттиариям.

Рис. И. В. Кирсанова

Ланцеарии и Маттиарии

отражают натиск готов.

Рис. И. В. Кирсанова

Схема битвы под Адрианополем.

Окончательный разгром римской армии.

Рис. И. В. Кирсанова

Объясняя причину страшного поражения римлян, одни из исследователей поддерживают точку зрения Аммиана[168], другие полагают, что исход битвы под Адрианополем не зависел от личных качеств Валента и определился причинами невоенного характера. Г. Дельбрюк посвятил целую главу своего труда анализу этого сражения, в результате чего пришел к выводу, что силы обеих сторон были приблизительно равными, а потому военных оснований для абсолютного разгрома римлян не было. Поэтому на первый план он ставит религиозные мотивы, выдвигая идею, что арианство Валента вызвало резкое недовольство в народе и среде военных, что повлекло за собой измену части армии и высшего командного состава[169].

Другие исследователи видят основную причину поражения римлян во внутреннем состоянии самой римской армии. Так, Э. фон Нишер, сравнивая Аргенторатскую и Адрианопольскую битвы, стремится объяснить их различный исход, во-первых, умелым командованием Юлиана, а во-вторых (и это главное), тем, что армия, защищавшая Галлию, представляла собой единое целое, у Валента же основная часть войска состояла из разрозненных отрядов, наспех стянутых из различных провинций[170]. Отмечается низкая дисциплина, царящая в рядах римской армии, а также ее неудовлетворительное моральное состояние, на которое оказало разлагающее влияние «позорное поражение» в войне с Персией[171].

Среди причин военного характера на первое место выдвигаются просчеты римского командования, которые действительно представляются вполне очевидными (утомительный переход, отсутствие укрепленного лагеря). Грубым промахом считают также переговоры с предводителями готов, в которые Валент вступил, находясь уже перед лагерем варваров: вместо того чтобы сразу же начать бой, император все более и более изматывал своих и без того же утомленных солдат напряженным ожиданием. Неудивительно, что те бросились в атаку, не дожидаясь приказов своих военачальников. Завязавшаяся битва превратилась в «солдатское побоище», в котором главнокомандующий не принял никакого участия[172].

Существует мнение, что не последнюю роль в разгроме римлян сыграло тактическое превосходство алано-готской конницы над римской. Выдвигается предположение, что важным фактором этого превосходства было использование готами стремян[173]. Хотя присутствия последних в Европе не засвидетельствовано ни в IV, ни в V вв., в Китае с давних времен были известны деревянные стремена, а сарматы, чтобы сесть на коня, пользовались прикрепленными к седлу кожаными ремнями, которые также могли быть задействованы всадником для того, чтобы увереннее чувствовать себя в седле, особенно в момент схватки с противником. Предполагается, что контакты с сарматами или гуннами, позаимствовавшими стремена у китайцев, могли способствовать тому, что этот важный элемент конского снаряжения распространился и среди готов[174].

Далеко не все из этих гипотез представляются убедительными. Предательство по религиозным мотивам не может считаться сколько-нибудь аргументированным: арианину Валенту служили те же самые офицеры, которые до этого служили язычнику Юлиану, и, если они хранили верность последнему, то почему должны были предать человека, под командованием которого воевали без каких-либо серьезных неудач в течение почти полутора десятка лет?

Относительно пестрого состава армии Валента можно заметить, что он был не более пестрым, чем состав любой другой действующей армии того времени, пополнявшейся в случае проведения большой военной кампании гарнизонными войсками и вспомогательными отрядами варваров. Костяк же этой армии был как раз достаточно монолитным: это были те войска, которые Валент получил при разделе армии Юлиана в 364 г.

Тезис о низком моральном духе солдат, якобы подорванном впечатлением от провала восточного похода Юлиана выглядит сомнительным. Поход состоялся за 15 лет до Адрианопольской битвы, и более вероятно, что солдаты Валента помнили об успехах в столкновениях с готами, чем о неудачах в войне с персами. Достаточно вспомнить, что при Аргенторате (357 г.) Юлиан одержал победу, командуя той самой армией, которая за шесть лет до этого была разбита при Мурсе (351 г.), потеряв более половины своего состава[175].

Ни Аммиан, ни кто-либо из его современников не обвиняет в трусости солдат, павших под Адрианополем. «Пусть же никто, — восклицает Либаний, — не говорит мне о робости, изнеженности или отсутствии упражнений и не приписывает перевеса варваров этому обстоятельству, но природные свойства воинов и их начальников — подобны прежним, по искусству же и усердию эти не хуже тех, и такова любовь их к славе, что, сражаясь одновременно и с зноем, и с жарой, и с огнем, и с железом, они считают смерть слаще бегства»[176].

Очевидно, что совершенно неправомочно упрекать Валента в том, что тот вступил в пустые переговоры с противником, вместо того чтобы начать сражение: Валент завязал переговоры в тот момент, когда его армия еще только строилась в боевой порядок. Поэтому ему нужно было не торопить события, а наоборот, затягивать время, ожидая подхода арьергардных отрядов.

То же самое можно сказать относительно тезиса о низкой дисциплине, царившей в римской армии. Низкой по сравнению с дисциплиной неприятелей? Думается, о какой-либо дисциплине в полном смысле этого слова среди готов говорить не приходится. Если она и была, то только в той форме, в которой они смогли усвоить ее от римлян. Их войско было достаточно слабо сплоченным и не представляло собой армию, безусловно подчинявшуюся одному военачальнику, ибо предводители варваров признавали власть Фритигерна лишь в силу необходимости[177]. В этом отношении римляне в любом случае стояли на более высоком уровне, чем их противники.

И, наконец, о тактических и оружейных новшествах готов. В источниках нет достоверных свидетельств, не только подтверждающих подобные выводы, но и указывавших на какое-либо превосходство готской кавалерии над римской в битве под Адрианополем. Аммиан сообщает лишь о том, что конница варваров появилась «как молния» и «пронеслась в стремительной атаке, сметая все на своем пути»[178]. Приписывать готам на основании одной фразы Аммиана какое-то специфическое вооружение, наличие стремян или особые приемы ведения боя — значит заниматься умозрительными спекуляциями[179].

Тактика и вооружение готов в 370-х гг. не могли еще сильно отличаться от римской, поскольку большое их количество прошли обучение в римской армии и были вооружены римским оружием[180]. Готские командиры либо служили у римлян, либо воевали против них, поэтому действовали на поле боя в соответствии с основными канонами римской военной науки. Даже если бы у готов появилось что-либо новое, то это не осталось бы незамеченным военной средой Империи: постоянные тесные контакты, существовавшие между двумя народами, дали бы римлянам возможность соответствующим образом отреагировать на эти инновации.

В действительности накануне Адрианопольской битвы конница готов оставалась той же, что и прежде, когда в конце 360-х гг. Валент вел с ними войну[181]. Даже в начале V в. готы проявляли полную беспомощность в столкновениях с гуннами[182]. Поэтому говорить о заимствованиях, которые готы могли бы сделать у последних к моменту своего переселения в Империю, представляется преждевременным. Единственной подтвержденной инновацией, бесспорно, оказавшей готам большую поддержку в битве под Адрианополем, был «Halanorum manus» — отряд аланов (а возможно, также и гуннов), сражавшийся на их стороне[183]. В конечном итоге не стоит забывать, что Аларих со всеми своими силами, техническими новшествами и тактическими наработками был бессилен перед хорошо организованной армией Стилихона, как, собственно, и Радагайс с его бесчисленными полчищами.

Если не принимать во внимание различные маргинальные гипотезы, то ответ на вопрос о том, что же стало причиной катастрофического разгрома римской армии, представляется вполне очевидным: неправильная оценка общей ситуации римским командованием привела к грубой тактической ошибке, поставившей римлян в очень сложное положение на поле боя, усугубившееся либо счастливой для неприятеля случайностью, либо удачно продуманным Фритигерном сценарием сражения. Поэтому поражение римлян имело чисто военный характер, что, однако, ни в коей мере не свидетельствует о каком-либо военном превосходстве над ними готов.

Существуют различные оценки значения произошедшего под Адрианополем сражения. Согласно распространенной точке зрения, оно оказало революционное влияние на эволюцию военного дела. Сторонники этой гипотезы полагают, что победа варваров продемонстрировала полное превосходство кавалерии над пехотой, поэтому можно считать, что Адрианопольская битва дала начало новой эпохе в развитии западного военного искусства — эпохе Средневековья, в течение которой рыцарская конница оставалась на полях сражений главной силой. Но с этой оценкой соглашаются далеко не все, полагая, что подобные хилиастические представления с исторической точки зрения неприемлемы, а ход самого сражения не дает никаких оснований сделать вывод о превосходстве кавалерии над пехотой.

Столь же различны оценки геополитического значения результатов сражения. Есть мнение, что при ином, удачном для римлян стечении обстоятельств судьба Западной империи сложилась бы совершенно иначе: в 410 г. Аларих не смог бы захватить Рим и вся история миграции германских племен была бы другой[184]. Подобные сентенции всегда порождают соблазн задать всего лишь один вопрос: почему Адрианопольская битва, произошедшая в трехстах километрах от Константинополя, сыграла роковую роль в судьбе Западной империи, а не Восточной? Не потому ли, что первая была уже смертельно больна, а вторая представляла собой жизнеспособное образование?

Если судьба государства определяется одной проигранной битвой, значит, внутренне это государство уже подготовлено к своему падению и тактическая победа могла бы лишь на непродолжительное время отсрочить роковой финал. На поле боя решается очень многое, но далеко не все. Можно выиграть все сражения, но проиграть войну. В конечном итоге Аттила был разбит в Галлии, а не во Фракии, однако это не спасло Вечный город от переворота Одоакра.

Поражение под Адрианополем, какими бы тяжелыми ни были его последствия, особенно в первые годы правления Феодосия I (379–395 гг.), не угрожало существованию будущей Восточной империи. Никаких стратегических успехов готы добиться не сумели. Они не смогли ни взять какой-либо крупный город, ни утвердиться на определенной территории, основав собственное государство. Неслучайно Фритигерн, которого Аммиан считает главным виновником разгрома римлян, никак более не проявил своих полководческих дарований. В конечном итоге его соратники либо растворились во времени и пространстве, либо перешли на римскую службу.

Положение, в котором оказались балканские провинции после разгрома армии Валента, было не самым тяжелым испытанием, через которое им предстояло пройти. В середине V в. Константинополь должен был бороться с врагом куда более страшным, чем плохо организованная толпа беженцев-готов. Гунны Аттилы несли с собой и новую тактику, и новое вооружение и, ко всему прочему, умели брать самые укрепленные города, а их вождь не испытывал особого пиетета перед идеей незыблемости римской государственности. В 447 г. Аттила вторгся во Фракию, разбил на берегах реки Уад римскую армию и овладел Маркианополем, после чего, захватив и разрушив Наисс, двинулся на Константинополь. Взяв на своем пути все крупные города, гунны нанесли римлянам еще одно поражение — в битве у Херсонеса Фракийского. И только затем был заключен мирный договор. По сравнению с этим бедствием Адрианопольская катастрофа со всеми ее последствиями выглядит далеко не так печально, как это казалось Аммиану. Но Восточная Римская империя не только не пошатнулась, но пережила Аттилу и его гуннов, вернув утраченные придунайские территории.

Удалось ли римлянам отомстить за гибель Валента и его армии? И да, и нет. Военные действия, разворачивавшиеся сразу же после 9 августа 378 г., дали повод официальным властям заявить о победе над неприятелем. Возможно, причина для такого утверждения была достаточно обоснованной. Но, несмотря на это, на общую ситуацию военные успехи римлян не оказали большого влияния.

События, последовавшие за Адрианопольской битвой, восстанавливаются лишь в общих чертах. Оставивший поле боя магистр конницы Виктор с немногочисленной свитой через Македонию и Мёзию смог добраться до Паннонии, чтобы сообщить о произошедшей катастрофе Грациану. Последний не очень огорчился этому известию, то ли потому, что не испытывал по отношению к дяде особенно теплых чувств, то ли потому, что рассчитывал теперь объединить под своей властью всю Римскую державу[185]. Однако вскоре ему стало ясно, что на деле сложилась гораздо более тяжелая ситуация, чем это показалось ему вначале: Фракия была опустошена, Мёзия и Паннония подвергались непрестанным набегам, а из Галлии доносили, что германцы, пользуясь длительным отсутствием императора, беспрепятственно переходят Рейн и нападают на римские города[186]. Грациан решил укрепиться в Паннонии, откуда он имел возможность следить за тем, что происходит в Галлии, и препятствовать продвижению готов на запад. Здесь он провел несколько месяцев, пресекая попытки варваров прорваться на еще не разграбленные территории[187], однако, понимая, что война затягивается, а дела в Галлии ждут его скорейшего возвращения, 19 января в Сирмии он провозгласил своим коллегой по власти дукса Мёзии Феодосия и передал ему управление Востоком[188]. При разделе территорий Грациан уступил Феодосию полностью разоренные Фракию и Македонию[189], давая, таким образом, понять, что основная тяжесть войны должна теперь лечь на плечи соправителя.

Аверс: бюст императора; круговая легенда: D N THEODO-SIVS P F AVG (Dominus Noster Pius Felix Augustus) — государь наш Феодосий благочестивый счастливый август;

Реверс: Феодосий в военном облачении; в правой руке он держит лабарум*, в левой — фигуру богини Победы; левой ногой император попирает пленника-варвара; круговая легенда: VCTORI-A AVGGG (Victoria Augustorum) — победа августов

Золотой солид Феодосия I

Весной 379 г. оба императора начали совместное наступление на Балканах, уже к лету нанесли готам ряд ощутимых поражений и вытеснили их из пределов Фракии. Этот успех облегчила эпидемия чумы, поразившая варваров. Феодосий устроил торжество по случаю победы, а 17 ноября 379 г. заявил перед константинопольским сенатом о полной победе над готами, аланами и гуннами[190]. Как кажется, современники действительно считали, что в противостоянии с врагом достигнут решительный перелом: «И мы теперь гоним (варваров) назад, — пишет Фемистий в своем письме Феодосию, — мы, которые сами были преследуемыми... Мы уже верим, что счастливое для скифов стечение обстоятельств изменится и что будет потушен распространившийся повсеместно пожар, которому не служили преградой ни Гем, ни Фракийские горы, ни Иллирийские, трудно проходимые даже для путешественников. Но теперь мужественный дух возвратился к всадникам, возвратился к гоплитам! Ты уже делаешь земледельцев и рудокопов страшными для варваров и велишь, оставив добычу золота, добывать железо!

И это войско, не отведавшее роскошной жизни, привыкшее трудом добывать благосостояние, добровольно собралось под твоим руководством»[191]. Авсоний, произнесший в начале сентября 379 г. панегирик в честь Грациана, утверждает, что за один год молодой император умиротворил рейнскую и дунайскую границы, навел порядок на Востоке, отомстил за позорное поражение дяди и за свои победы был назван Сарматским[192]. «В какой-то момент, — замечает Х. Вольфрам, — казалось, что катастрофы под Адрианополем не было»[193].

Да, варвары были разбиты. Возможно, в совокупности уничтоженные отряды были намного более многочисленными, чем та армия, с которой Валент встретился под Адрианополем. Допустимо даже предположить, что было истреблено большинство варваров, участвовавших в том сражении, а оставшиеся вместе с Фритигерном, Алафеем и Сафраком были оттеснены за Дунай. Но, тем не менее, уничтожены были отдельные отряды, иногда более-менее крупные, иногда совсем небольшие. С организованным сопротивлением варваров римляне не встретились. Это и неудивительно, поскольку готской армии как таковой никогда не существовало и Валент столкнулся с образованием временным и ситуативным, во многом случайным, разнородные части которого соединились благодаря стечению обстоятельств. Сам Фритигерн был не командующим войсками авторитарным полководцем, а лишь предводителем определенной части собравшихся варваров. Остальная масса этого воинства подчинилась ему (и то не в полной мере) под давлением обстоятельств только благодаря харизматичности его личности. Поэтому другого большого сражения, которое можно было бы назвать генеральным, не состоялось: римлянам просто не удалось обнаружить противную армию, и военные действия, вероятно, свелись к герилье и внезапным нападениям, подобным тому, которое в свое время блестяще осуществил Себастиан.

Тот факт, что реванша не состоялось, имел для римлян крайне негативные последствия. Оглушительная победа готов под Адрианополем наглядно продемонстрировала уязвимость Империи. Теперь не договоры, а лишь постоянное присутствие реальной военной силы могло удерживать варваров от вторжений на римские территории. Уже в 379 г., воспользовавшись отсутствием императорской армии, аламанны совершили набег на Галлию[194]. Для их отражения Грациан вынужден был оставить дела на востоке и спешно вернуться на запад[195].

В 380 г. новые группы варваров беспрепятственно перешли Дунай и стали опустошать балканские провинции[196]. Феодосий I оказался не в силах противостоять этому нашествию и был вынужден просить Грациана, чтобы тот как можно скорее прислал ему войска[197]. Западный император не спешил с оказанием помощи. Объясняется это тем, что наученный опытом кампаний 378 и 379 гг., когда его уход непременно провоцировал германцев совершать набеги на Галлию, Грациан предпочитал более не подвергать риску свои владения и сосредоточил основное внимание на обороне рейнской границы. В то же время, не желая оставаться безучастным к судьбам балканских провинций, он отправил на восток корпус под командованием магистра Баутона, которому помогал Арбогаст[198]. Опираясь на западные войска, Феодосий вновь оттеснил готов на исходные позиции.

В начале сентября 380 г. в Сирмии состоялась встреча Грациана с Феодосием. По заключенному там договору, под власть Грациана перешли провинции Дакия и Македония. Переход этих владений от Феодосия к Грациану объясняется тем, что к сентябрю 380 г. стратегическая ситуация изменилась и две провинции стали привлекательными для Грациана; очевидно, к этому времени корпус Баутона и Арбогаста совершенно очистил их от варваров и западный император, полагая, что достигнутая победа была на этот раз окончательной, поспешил воспользоваться успехом своих полководцев.

Возвращаясь из Сирмия в Константинополь и уже достигнув Фессалоник, Феодосий внезапно заболел, и состояние его считалось почти безнадежным[199]. После этого в октябре-ноябре две варварские армии вновь вторглись на римскую территорию. Одна из них под командованием Фритигерна атаковала Фессалию, Эпир и Грецию, а другая, под предводительством Алафея и Сафрака, устремилась в Мёзию и Паннонию. Нашествие вандалов не позволило Грациану своевременно прийти на помощь подвергшимся нападению диоцезам. Когда, наконец, он прибыл в Паннонию, то не отважился решить вопрос военным путем, а заключил с варварами федеративный договор, по которому они обеспечивались продовольствием и получали в провинции Паннонии-Савии земли для поселения[200]. По всей видимости, Грациан пошел на такой шаг, утратив надежду на победу из-за внезапной болезни Феодосия. После 380 г. Грациан окончательно отказался от вмешательства в восточные дела.

Оставшись без поддержки западных войск, Феодосий кардинальным образом изменил политику в отношении варваров. Осознав невозможность продолжать один на один борьбу с врагом, он предпочел привлекать на свою сторону отдельных готских вождей. В начале 381 г. с ним заключил соглашение Атанарих. После смерти последнего все его войско осталось на римской службе[201]. Помощь готов позволила Феодосию нанести поражение скирам и карподакам, переправившимся через Дунай в 381 г.[202]

На следующий год Феодосий вступил в переговоры с остальными группами готов, завершившиеся мирным договором (3 октября 382 г.)[203]. Варвары получили права федератов[204] и были поселены в Нижней Мёзии и Фракии. Конкретные условия достигнутого соглашения неизвестны. Но если мы проследим за тем, как развивалась ситуация во взаимоотношениях между Империей и варварами на протяжении столетий, то станет ясно, что оно стало логическим продолжением политики иммиграции, достаточно долго целенаправленно проводившейся римским правительством. Договор не предусматривал никаких существенных изменений в юридическом плане, и лишь практическая невозможность выполнения его условий привела к возникновению внутри римского государства варварских автономий (практически неподконтрольных центральной власти), создававших угрозу его территориальной целостности и провоцировавших новые военные столкновения.

Как отмечалось выше, данная модель взаимодействия с варварской периферией уже не раз давала положительные результаты, поэтому изначально не было никакого повода опасаться негативных последствий предпринимаемого шага и константинопольское правительство имело все основания рассчитывать на результат, аналогичный тому, который был достигнут ранее, надеясь, что договор 382 г. разрешит готский кризис, избавив государство от врагов и предоставив ему новые человеческие ресурсы.

И действительно, первое время казалось, что новая политика Феодосия дала свои плоды: готы обеспечили охрану Дуная и на длительное время лишили другие племена возможности совершать нападения на римские провинции[205]. Феодосию, по видимости, удалось воплотить в жизнь давнюю мечту своих предшественников (и, прежде всего, самого Валента): соединить римские и варварские силы и получить «непобедимое войско», в то время как государственный фиск пополнялся средствами, получаемыми от провинциалов. К 386 г. была восстановлена оборонительная система на дунайской границе и, когда варвары вновь попытались переправиться на римский берег, то они были разбиты магистром пехоты Фракии Промотом, использовавшим не только сухопутные войска, но и речной флот[206].

Временное затишье на Дунае и военная помощь готов позволили Феодосию отправиться на запад для борьбы с Магном Максимом (387 г.)[207]. Расправившись с узурпатором, около трех лет Феодосий оставался в Италии, приводя в порядок дела западных провинций. Однако дальнейшие события показали, что мир с варварами, достигнутый на Балканах, носил весьма условный характер. Воспользовавшись отсутствием императора, готы, во множестве укрывавшиеся в лесах и на болотах, вновь начали беспрепятственно опустошать близлежащие территории[208]. Поэтому после окончания похода против Магна Максима Феодосий был вынужден отражать эти нападения, опасность которых была столь велика, что он решил в дальнейшем отказаться от участия во внешних войнах[209]. По сути, военные действия в придунайских провинциях не прекращались в течение всего правления Феодосия. Спустя около года после его смерти в одном из своих писем Иероним с горечью сообщает, что война на Балканах идет уже 20 лет[210].

Важнейшая задача, стоявшая перед Феодосием в первые годы его правления, заключалась в скорейшем восстановлении сил армии и пополнении ее личным составом. Чтобы обеспечить необходимый приток рекрутов, император попытался первоначально опираться на внутренние ресурсы, вооружая крестьян и рабочих рудников[211], принимая жесткие законы против дезертиров, сыновей ветеранов, уклонявшихся от военной службы, и тех, кто калечил себя, не желая идти в армию[212].

Тем не менее, ситуация, сложившаяся в 380 г., должна была продемонстрировать Феодосию невозможность бороться с противником, опираясь на старые принципы комплектования армии. Балканские провинции, дававшие основное количество рекрутов, были вконец разорены, регулярные воинские подразделения малочисленны и плохо обучены. Естественным выходом из сложившейся ситуации было привлекать в армию готов и использовать их для борьбы с новыми пришельцами. Еще до заключения мирного договора (382 г.) Феодосий начал зачислять готов в регулярные римские подразделения[213], а готским вождям предоставлять высокие командные посты и значительное денежное содержание[214]. Эта практика получила столь широкое распространение, что в некоторых отрядах варваров стало больше, чем римлян[215]. Из готов формировались также и новые отряды, получавшие статус регулярных[216].

Такое положение быстро отразилось негативным образом на состоянии дисциплины и боеспособности армии. Понятно, что в создавшихся условиях не могло быть и речи о каком-либо обучении рекрутов римским тактическим приемам. Совершение на поле боя в едином строю различных маневров требовало точного выполнения солдатами приказов командиров. Плохо обученная и слабо дисциплинированная масса к подобным действиям была не способна. Пехотный строй, напоминавший прежде «несокрушимую стену», становился рыхлым и не мог выдержать удар атакующего противника. Римская пехота, таким образом, теряла то главное преимущество, которое давало ей возможность одерживать верх над любым врагом[217]. Утрата пехотой своих прежних качеств стимулировала быстрое развитие кавалерии, отряды которой комплектовались почти исключительно из варваров.

Варварам могли не предоставлять статуса римских солдат, а создавать из них отряды, распускавшиеся после окончания военных действий. Количество таких вспомогательных войск при Феодосии стало настолько значительным, что они образовывали отдельную армию, не уступавшую по численности римской[218]. Кроме готов, поселенных в Империи, Феодосий привлекал к военной службе и задунайские племена[219].

Варваризация восточной армии в правление Феодосия достигла, по-видимому, своего апогея. Воинские части были почти полностью укомплектованы солдатами-варварами, и даже среди командиров подразделений почти не осталось офицеров-римлян[220].

Политика Феодосия, проводимая им в годы, последовавшие вслед за битвой под Адрианополем, представляется вполне традиционной: император пытался нормализовать отношения с готами, селя их семьи на государственных землях и вербуя наиболее пригодных для военной службы в регулярные римские подразделения.

Последствия заключенных соглашений оказались совершенно не теми, какие ожидались. Это объясняется изменениями, произошедшими в расстановке сил между римлянами и иммигрантами-варварами. Количество новых поселенцев было настолько значительным, что они ощутили свою реальную силу и вместо подданных стали противниками, опасными, тем более что само правительство Империи вложило оружие в их руки.

Спустя всего несколько лет после заключения Феодосием договора с готами надежды на то, что варваров удастся интегрировать в состав римской армии, полностью рассеялись. В 399 г. Синезий в трактате «О царстве», посвященном императору Аркадию, без всякого стеснения критикует политику Феодосия по отношению к готам. «Твой отец, — пишет Синезий, — помог им оправиться, когда они были побеждены, и сделал из них своих союзников, и посчитал их достойными того, чтобы дать им гражданство, и он роздал часть римских земель тем, у кого еще все руки были в крови»[221]. Синезий призывает не полагаться на готов, но снова придать армии «национальный» характер и призывать на военную службу рекрутов-римлян, ведь «малейшего предлога достаточно, — утверждает он, — чтобы вооруженные пожелали стать господами граждан и не приученные к войне могли быть вынуждены сражаться с опытными в военном деле»[222]. По мнению автора трактата, варвары должны находиться в крепостном состоянии либо быть изгнанными из Империи: «Пусть они, или, отложив оружие, как колоны, обрабатывают землю, как это некогда делали мессеняне для лакедемонян, или пусть бегут тем же путем, каким пришли»[223]. Однако подобные призывы были уже бесполезны в государстве, подвергавшемся чудовищному прессингу извне и не способном остановить иммиграционный поток. На бумаге правительство по собственной инициативе принимало новых переселенцев, выделяя им для проживания заброшенные земли, на практике же оно очень скоро совершенно утратило контроль над ситуацией.

Адрианопольское поражение (как бы мы ни оценивали его) было далеко не самой крупной неудачей в римской военной истории. В III в. на протяжении 15 лет римляне четырежды были разбиты на поле боя. Эти события не стоят в одном ряду с битвой под Адрианополем только из-за отсутствия необходимой информации, позволяющей оценить их истинные масштабы. Тем не менее на основе косвенных данных можно утверждать, что в совокупности они нанесли по военному потенциалу Империи удар более сильный, чем это случилось 9 августа 378 г. Достаточно вспомнить, что после победы, одержанной над армией императора Гордиана III (244 г.), персидский царь Шапур I счел необходимым дать городу, возле которого произошло сражение, имя Пероз-Сабур (Победоносный Шапур). Возможно, сам император был смертельно ранен в этом бою. В 251 г. в сражении при Абритте римляне понесли новое поражение (на этот раз от готов), стоившее жизни императору Децию. Спустя всего два года у Барбалисса персы разгромили 60-тысячную римскую армию. В 260 г. у Эдессы была разбита 70-тысячная римская армия и пленен император Валериан. Судя по участи императоров, командовавших войсками в этих сражениях, итог последних был аналогичен тому, что случилось под Адрианополем.

Все эти сведения, какими бы фрагментарными они ни были, наглядно показывают, что ситуация, сложившаяся в III в., была не менее (а, скорее, даже более) драматичной, чем та, которая наблюдалась после поражения Валента. Однако у Империи хватало сил, чтобы после каждой неудачи собирать новую армию. Период быстрого угасания военной мощи Римской империи, который происходит в конце IV в., связан не столько с адрианопольской катастрофой, сколько с достигшим акматической фазы кризисом римских военных институтов и неблагоприятным общим стратегическим контекстом, сделавшими битву под Адрианополем событием, которое действительно отметило начало новой исторической эпохи.

Слабость римской военной организации проявилась в том, что она не смогла (в отличие от того, как это было в III в.) эффективно действовать в сложившихся условиях, давая возможность властям либо выдавить варваров за пределы Империи, либо полностью подчинить их.

Создание на римской территории варварских анклавов подрывало основы римской стратегии, основанной на принципе сдерживания неприятеля за счет укрепления естественных границ. Положение усугублялось тем, что процесс разделения Империи на две части, проходивший особенно динамично после битвы под Адрианополем, привел к тому, что римский мир представлял уже не одну крепость, а две, отношения между которыми в первые годы V в. были далеки от идеальных. Противоборство между ними делало из варваров мощное орудие воплощения в жизнь политических амбиций тех сил, в чьих руках находились бразды государственного управления.

Август. Термин augustus переводится как «высокий, священный, великий»; изначально «Август» — почетное имя, которым сенат назвал (27 г. до н. э.) Октавиана; в дальнейшем «август» превращается официальный титул всех императоров.

Дукс. Дуксы были региональными военными командирами. Они руководили гарнизонными войсками во вверенной им провинции или округе, следили за их комплектованием и снабжением всем необходимым. В гражданское управление дуксы не вмешивались.

Комит. Звание комита появилось при Константине I. Комиты могли иметь различные ранги. Наиболее высокопоставленными были комиты военного дела, стоявшие во главе региональных действующих армий и выполнявшие ту же самую задачу, которая возлагалась на магистров. Звание комита военных дел было ступенью, непосредственно предшествовавшей званию магистра.

Комит доместиков. Так называли офицера, командовавшего корпусом доместиков[224]. Доместики несли службу при дворе императора, а также выполняли обязанности штабных офицеров при высших офицерах (магистрах) или при командирах отдельных подразделений. По прошествии нескольких лет службы доместики могли сами стать командирами воинских отрядов.

Куриалы. Куриалами назывались члены муниципальных советов. В IV в. их статус имел наследственный характер и государство требовало от них выполнения многих повинностей. Эти обязанности были настолько тяжелы, что куриалы стремились любыми путями избавиться от них, в частности, пытались, вопреки императорским запретам, поступить на военную службу.

Лабарум. Штандарт, учрежденный Константином I в 312 г. и служивший эмблемой императорской власти. Лабарум имел навершие в виде монограммы Христа (ХР), а на полотнище — вышитый золотом девиз Константина: «In hoc signo vinces» («Сим победиши»).

Магистр. Со времен Константина I высшим воинским званием становится звание магистра. Магистры осуществляли командование крупными мобильными группировками и подчинялись непосредственно императору. Вмешиваться в гражданские дела магистры не имели права. При Константине I было только два офицера, носивших это звание: магистр пехоты и магистр конницы. Однако в последующие десятилетия количество магистров увеличилось.

Схола. Схолами (или дворцовыми схолами) назывались гвардейские отряды, на которые возлагалась функция охраны императора. Схолы были сформированы Константином I (312 г.) после роспуска преторианских когорт, оказавших поддержку его противнику. Схолы были кавалерийскими подразделениями, насчитывавшими около 300 всадников.

Трибун. Трибунами называли командиров различных подразделений, как пехотных, так и конных.

ВДИ — Вестник древней истории.

ВВ — Византийский временник.

ВО — Византийские очерки.

AClass — Acta CLassica.

ARB-AFAM — L'armée romaine et Les barbares du III au VI siècle / éd. F. VaLLet et M. Kazanski. Mémoires publiés par L'Association française d'Archéologie Mérovingienne, 5, 1993.

ARDV–L'armée romaine de Dioclétien à Valentinien I / Actes du Congrès de Lyon (12–14 septembre 2002), rassemblées et édités par Y. Le Bohec et C. Wolff. - Lyon, 2004.

Agathiae Mirinaei historiarum Libri quinque / rec. B. VuLcanii, В. G. Niebuhrius // Corpus scriptorum historiae Byzantinae 3 München: Bayerische Staatsbibliothek, 1828.

Ammianus Marcellinus. Rerum gestarum Libri qui supersunt. Vol. I–II / rec. V. E. Gardthausen. Lipsiae: in aedibus B. G. Teubneri, 1874–1875.

Anonymi auctoris De rebus beLLicis / rec. R. I. Ireland. Lipsiae: in aedibus B. G. Teubneri, 1984.

Anonymi Valesiani. Режим доступа: http://www.the-latinlibrary.com/valesianusl.html

Claudianus. With an English translation by Maurice Platnauer. In 2 vois. London: Harvard University Press, 1990–1998.

Consularia Constantinopolitana ad a. CCCXCV ad a. CCCCLXVIII // Monumenta Germaniae Historica. Auctores Antiquissimi. T. 9. P. 197–247.

D. Magni Ausonii Opuscula / rec. C. Schenki. Berolini: apud Weidmannos, 1883.

Eunapius. Fragmenta / Ed. L. Dindorf // Historic! Graeci Minores. Lipsiae, 1870. P. 205–274.

Eusebii Pamphili de vita Constantin! Libri IV et pa-negyricus atque Constantin! ad sanctorum coetum oratio / ex nova recognitione cum in-tegro Henrici Vales!! commentario selectis reading! strothii aliorumque observationibus. Lip-sae: Apud Guilielmum Nauckium, 1830.

Expositio totius mundi et gentium / ed. J. Rougé. Paris: Éditions du Cerf, 1966.

Libanius. Orationes et declamationes. In 4 vols. / rec. J. Reiske. ALtenburgi: sumptibus et litteris G. E, Richter, 1884.

Notitia dignitatum / ed. O. Seeck. Berolini: apud Weidmannos, 1876.

Panegyrici Latini / rec. E. Baehrens. Lipsiae: in aedibus B. G. Teubneri, 1874.

Saint Jérôme. Chronique. Continuation de la Chronique d'Eusèbe, année 326–378. Rennes: Presses Universitaires de Rennes, 2006.

Select Lettres of St. Jerome. With an English translation by F. A. Wright. London: W. Heinemann Ltd; N. Y: G. P. Putnam's Sons, 1933. p.

Sexti Aurelii Victoris Liber de Caesaribus: prae-cedunt origo gentis romanae et Liber de viris illustribus urbis Romae, subsequitur Epitome de Caesaribus / rec. F. Pichlmayr. Michigan: University of Michigan Library, 1911.

Scriptores Historiae Augustae / ed. E. Hohl. In II vols. Lipsiae: in Aedibus B. G. Teubneri. 1965.

Sozomène. Histoire ecclésiastique. Livres V–VI / texte établi et traduit par A.-J. Festugière, B. Grillet; éd. Par J. Bidez, G. Christian, G. Sabbah. Paris: Cerf, 2005.

Synésios de Cyréne. Le discours sur la royauté de Synésios de Cyréne à l'empereur Arcadios / trad. nouvelle avec introd., notes et commentaire par C. Lacombrade. Paris: Les Belles Lettres, 1951.

Synesius. Epistulae // Patrologiae cursus completus. Series graeca / ed. J.-P Migne. Paris. Vol. LXVI. P. 1321–1560.

Themistii Orationes ex codice Mediolanensi / emen-datae a G. Dindorfio Lipsiae: C. Cnobloch, 1832.

Theodosiani libri XVI cum constitutionibus Sir-mondianis et leges novellae ad Theodosianum pertinentes / ed. Th. Mommsen et P Meyer. In 2 vols. Berolini: Weidmannus, 1900–1905 (ed. 2 Berolini, 1954).

Vegetius Flavius Renatus. Epitoma rei militaris / rec. C. Lang. Lipsiae: in aedibus B. G. Teubneri, 1885.

Zosime. Histoire nouvelle / texte établi et traduit par F Paschoud. En 3 t. Paris: Les Belles Lettres, 1971–1989.

Авсоний. Стихотворения / подг. М. Л. Гаспаров. М.: Наука, 1993.

Агафий Миринейский. О царствовании Юстиниана / пер. М. В. Левченко. М.: Арктос, 1996.

Аммиан Марцеллин. Римская история / пер. Ю. А. Ку-лаковского, А. И. Сонни. СПб.: Алетейя, 1994.

Анней Флор. Две книги римских войн // Малые римские историки. Веллей Патеркул. Анней Флор. Луций Ампелий / пер. А. Немировского, М. Дашковой. М.: Научно-издательский центр «Ладомир», 1996. С. 99–220.

Аноним. О военных делах / под ред. А. К. Нефёдкина. СПб.: Алетейя, 2014.

Анонимный географический трактат «Полное описание Вселенной и народов» / пер. С. В. Поляковой, И. В. Феленковской // ВВ, 1956. Т. VIII. C. 277–305.

Властелины Рима. Биографии римских императоров от Адриана до Диоклетиана / пер. С. П. Кондратьева; ред. А. И. Доватур. М.: Наука, 1992.

Евсевий Памфил. Жизнь Константина / перевод Санкт-Петербургской Духовной академии, пересмотрен и исправлен В. В. Серповой; примеч. А. Калинина. М.: Изд. группа Labarum, 1998.

Евтропий. Бревиарий от основания города / пер. Д. В. Кареева и Л. А. Самуткиной; отв. ред. И. В. Кривушин. СПб.: Алетейя, 2001.

Император Юлиан. Сочинения / пер. и комм. Т. Г. Сидаша. СПб: Изд-во СПбГУ, 2007.

Иордан. О происхождении и деяниях гетов / пер., комм. и вступ. ст. Е. Ч. Скрижинской. СПб.: Алетейя, 1997.

Клавдий Клавдиан. Полное собрание латинских сочинений / пер., вступ. ст., комм. и указ. Р. Л. Шмаракова. СПб.: Изд-во СПбГУ, 2008.

Латинские панегирики / пер. вступ. ст. и комм. И. Ю. Шабаги. М.: Русский фонд содействия образованию и науке, 2016.

Либаний. Речи / пер. С. Т. Шестакова. В 2 т. СПб.: Издательский проект «Квадривиум», 2014.

Павел Орозий. История против язычников / пер., комм., указ. и библиогр. В. М. Тюленева. В 3 т. Т. 3. — СПб.: Алетейя, 2003.

Секст Аврелий Виктор. О цезарях / пер. В. С. Соколова // Римские историки IV века / отв. ред. М. А. Тимофеев. М.: Изд-во РОССПЭН, 1997. С. 77–123.

Синезий. О царстве / пер. М. В. Левченко // ВВ, 1953. № 6. С. 337–357.

Сократ Схоластик. Церковная история / отв. ред. М. А. Тимофеев. М.: Изд-во РОССПЭН, 1996.

Тит Ливий. История Рима от основания города. В 3 т. / под ред. М. Л. Гаспарова, Г С. Кнабе, В. М. Смирина. М.: Наука, 1989–1993.

Флавий Вегеций Ренат. Краткое изложение военного дела // Греческие полиоркетики. Вегеций / пер. С. П. Кондратьева. СПб.: Алетейя, 1996. C. 153–306.

Церковная история Эрмия Созомена Саламинско-го. СПб.: Типография Фишера, 1851.

Q. Aurelii Symmachi v. c. Laudatio in Valentinianum seniorem Augusum prior / introduzione, comment e traduzione a cura di Fanny del Chicca. Roma: Herder, 1984.

Банников А. В. Варвары в римской армии IV в. н. э. // Вестник Санкт-Петербургского университета. СПб.: Изд-во Санкт-Петербургского государственного университета, 2005. Серия 2: История. № 3. С. 134–137.

Банников А. В. Готы на службе империи // Проблемы социальной истории и культуры Средних веков и раннего Нового времени / под ред. А. Ю. Дворниченко. СПб.: Изд-во СПбГУ, 2010. Вып. 8. С. 61–84.

Банников А. В. Военно-историческая реконструкция битвы при Адрианополе (9 августа 378 г.) // Вестник Санкт-Петербургского государственного института культуры, 2013. № 3(16). С. 174183.

Банников А. В., Пржигодзкая О. В. Вегеций о традиционной римской системе обучения рекрутов // Клио, 2014. № 3 (87). С. 107–109.

Буданова В. П. Варварский мир эпохи Великого переселения народов. М.: Наука, 2000.

Буданова В. П. Готы в системе представлений римских и византийских авторов о варварских народах // ВВ, 1980. Т. 41. С. 141–152.

Буданова В. П., Горский А. А., Ермолова И. Е. Великое переселение народов. Этнополитические и социальные аспекты. СПб.: Алетейя, 2011.

Бьюри Дж. Б. Варвары и Рим. Крушение империи / пер. Л. И. Игоревского. М.: Центрполиграф, 2013.

Вольфрам Х. Готы. От истоков до середины VI в. (опыт исторической этнографии) / пер. Б. П. Миловидова, М. Ю. Некрасова. СПб.: Ювента, 2003.

Вус О. В., Фомин М. В. Сражение при Адрианополе 9 августа 378 г. Триумф германцев и трагедия римлян // Материалы по археологии и истории Античного и Средневекового Крыма, 2016. № 8. C. 375–390.

Гиббон Э. Закат и падение Римской империи. В 7 т. Т. III. М.: Терра, 1997.

Глушанин Е. П. Военная знать ранней Византии. Барнаул: Алтайское книжное издательство, 1991.

Глушанин Е. П. Военные реформы Диоклетиана и Константина // ВДИ, 1987. № 2.

Дандо-Коллинз С. Легионы Рима. Полная история всех легионов Римской империи / пер. Н. Ю. Живловой. М.: Центрполиграф, 2013.

Дельбрюк Г. История военного искусства в рамках политической истории. В 7 т. Т. II. Германцы / пер. Л. Гринкруга, В. Авдиева. СПб.: Наука; Ювента, 1994.

Джонс А. Х. М. Гибель античного мира / пер. Т. В. Горяйновой. Р-н-Д.: Феникс, 1997.

Ермолова И. Е. Варвары на службе Римской империи // Byzantino-Slavica, 2006. С. 7–28.

Ермолова И. Е. Римская империя и федераты в IV веке // Новый исторический вестник, 2001. № 2(4). С. 35–45.

Калмыков В. С. Сражение под Адрианополем 378 г.: закономерное поражение римской армии или ошибка императора Валента? // Вестник МГГУ им. М. А. Шолохова, 2011. № 2. C. 15–23.

Клауде Д. История вестготов / пер. С. В. Иванова. СПб.: Евразия, 2002.

Коннолли П. Греция и Рим. Энциклопедия военной истории / пер. С. Лопуховой, А. Хромовой. М.: Эксмо, 2001.

Корсунский А. Р. Вестготы и Римская империя в конце IV — начале V века // Вестник МГУ, 1965. Серия 9: История. № 3. С. 77–95.

Корсунский А. Р., Гюнтер Р Упадок и гибель Западной Римской империи и возникновение германских королевств (до середины VI в.). М.: Изд-во МГУ, 1984.

Кудрявцев О. В. К вопросу о поселении варваров на территории провинции Фракии // Исследования по истории балкано-дунайских областей в период Римской империи и статьи по общим проблемам древней истории, 1957. С. 250253.

Куликовский Ю. А. Надел ветеранов землей и военные поселения в Римской империи. Эпиграфическое исследование. Киев: Университетская типография, 1881.

Курбатов Г. Л. Восстание Прокопия (365–366 гг.) // ВВ, 1958. Т. XIV. С. 3–26.

Курбатов Г. Л. К вопросу о территориальном распространении восстания Прокопия // ВО, 1961. C. 64–92.

Курбатов Г. Л. Либаний о Фракии // Българска Академия на науките. Известия на Института за история, 1962. Т. XI. С. 151–164.

Лазарев C. А. Варвары на военной службе в Позднеримской империи // Проблемы истории, филологии, культуры. Межвузовский сборник, 1994. № 1. С. 74–78.

Лазарев C. А. Военное сословие в Позднеримской империи // Античность и Средневековье Европы. Межвузовский сборник, 1994. С. 121126.

Лебедева Г. Е. Ранневизантийское законодательство о ветеранах (по данным кодексов Феодосия и Юстиниана) // ВО, 1977. С. 149–157.

Макдауэлл С. Адрианополь 378 г. н. э. Разгром римских легионов. М.: Эксмо, 2011.

Мюссе Л. Варварские нашествия на Европу: германский натиск. СПб.: Евразия, 2008.

Нефёдкин А. К., Тактика готов IV века на примере битвы при Салиции (377 г.) // Воин, № 9, 2002. С. 8–11.

Никерсон Х. Войны в эпоху Римской империи и в Средние века / пер. Л. А. Карповой. М.: Центрполиграф,2008.

Окшотт Э. Археология оружия. От бронзового века до эпохи Ренессанса / пер. М. К. Якушиной. М.: Центрполиграф, 2006.

Ременников А. М. Борьба племен Среднего Дуная с Римом в 350–370 гг. н. э. // ВДИ, 1960. № 3. С. 105–123.

Сиротенко В. Т. Фемистий о положении на дунайской границе и о борьбе крестьян и рудокопов против готов // Античная древность и Средние века, 1973. № 10. С. 289–293.

Томлин Р. Поздняя империя (200–450 гг. н. э.) // Коннолли П. Греция и Рим. Энциклопедия военной истории / пер. C. Лопуховой, А. Хромовой. М.: Эксмо, 2001. С. 249–261.

Томпсон Э. А. Римляне и варвары. Падение Западной империи / пер. Т. О. Пономаревой, ред. М. Е. Килуновская. СПб.: Ювента, 2003.

Удальцова З. В. Мировоззрение Аммиана Марцел-лина // ВВ, 1968. Т. 28. С. 38–59.

Харботл Т. Битвы мировой истории. М.: Внешсиг-ма, 1993.

Хизер П. Падение Римской империи / пер. А. В. Короленкова и Е. А. Семеновой. М.: Астель, 2011.

Холмогоров В. И. Полевая армия (Comitatenses) Римской империи IV в. н. э. // Ученые записки ЛГУ, 1941. Вып. 12. № 86. C. 81-100.

Холмогоров В. И. Римская стратегия в IV веке н. э. у Аммиана Марцеллина // ВДИ, 1939. № 3. С. 87–97.

Ярцев С. В. К вопросу о причинах поражения римлян в битве с готами при Адрианополе 9 августа 378 г. // Научные ведомости Белгородского государственного университета, 2016. № 37. Вып. № 1 (222). C. 20–25.

Дельбрюк Г. История военного искусства в рамках политической истории. В 7 т. Т. II. Германцы / пер. Л. Гринкруга, В. Авдиева. СПб: Наука; Ювента, 1994. С. 206.

Amm., R. Gest., XVI, 12, 3; 8; 12,13; 18.

Ibid., XXXI, 12, 7; здесь и далее пер. Ю. А. Кулаковского, А. И. Сонни.

Ibid., XXXI, 12, 10; 11; 13; 13, 5; 6; 7; 17. Сетовать на неблагоприятные погодные условия, голод и истощение сил солдат еще до вступления в бой с врагом из-за неразумных действий их командования — традиционный для римской историографии прием, позволяющий объяснить понесенное поражение. См., например, Liv., Hist., XXI, 54, 9; 55, 1–2; Flor., Epit., 1,12.

«formidatus dux» (Amm., R. Gest., XXXI, 12,15).

Ibid., XXXI, 12,14.

Ibid., XXXI, 12,12–13.

Blockley R. С. Ammianus Marcellinos on the Battle of Strasbourg. Art and Analysis in the «History» // Phoenix, 1977. Vol. 31. № 3. P. 226.

Amm., R. Gest., XXXI, 16, 9.

Иовиан был избран после смерти Юлиана (26 июня 363 г.), когда персидский поход еще продолжался и было неясно, каково будет его окончание.

«Amm, R. Gest., XXV, 10, 1-12; Zos., Hist., Ill, 33–35. Филосторгий достаточно обстоятельно говорит о причинах, приведших к смерти императора: «Расположившись на месте и поев, он лег спать в недавно выбеленной комнате. Между тем развели огонь, чтобы прогреть ее, и тогда из недавно выбеленных стен стала выделяться влага. Незаметно проникая через ноздри, заполняя и преграждая дыхательные пути, она убила императора, правившего по восшествии на престол десять месяцев» (PhiLost., Hist., VIII, 8; пер. В. А. Дорофеевой). Аммиан приводит три различных причины, которые могли спровоцировать смерть императора: «По поводу его кончины возникло много сомнительных предположений. Рассказывали, что его убил ядовитый запах, оставшийся после побелки комнаты, в которой он ночевал, что он погиб от угара, возникшего от слишком сильно дымившей жаровни, и, наконец, что, вследствие чрезмерного обилия пищи, он получил смертельное несварение желудка» (Amm., R. Gest., XXV, 10, 12–13).

Eutrop., Brev., X, 18, 2.

Amm., R. Gest., XXVI, 1, 3; PhiLost., Hist., VIII, 8.

Значение слов, отмеченных звездочкой, дается в словаре в конце книги.

Скутарий, то есть щитоносец; слово образовано от scutum (щит).

Император Валентиниан I (364–370 гг.).

Amm, R. Gest., XXVI, 4, 3.

После смерти Юлиана в новое наступление перешли аламанны, опустошая своими набегами Галлию и Рецию; сарматы и квады вторглись в обе Паннонии, пикты, саксы, скотты и атакотты — в римскую Британию, а мавры — в Африку.

Заключенный с персами мир оказался очень недолгим и утратил свою силу уже в 368 г. Вернув себе Месопотамию, персидский царь пожелал присоединить к своим владениям и Армению. Он вступил туда с большой армией и захватил город Артогерассу. Чтобы предотвратить новое вторжение персов, Валент отправил в Армению корпус под командованием комита* Аринфея. В Иверию, на которую также претендовали персы, был послан полководец Теренций. Персидский царь посчитал эти действия римлян нарушением мирного договора и стал готовиться к новой войне с Империей (Amm, R. Gest., XXVII, 12, 1–2; 12–13; 16; 18).

Это были готы-тервинги. Они стали римскими федератами, очевидно, в 332 г., когда потерпели поражение от Константина I. Не имея возможности полностью уничтожить в течение одной кампании слишком многочисленного неприятеля, Константин решил заключить с ним соглашение. Готы становились союзниками Империи, что означало признание за ними тех земель, на которых они осели. О федератах и федеративном договоре см. ниже: «Кризис римской военной организации»..

Мать Прокопия была сестрой Василины, матери Юлиана.

«Прокопий происходил из знатной фамилии, — передает Аммиан. — Родом он был из Киликии, где и получил воспитание. Родство с Юлианом [...] помогло его выдвижению, и уже с первого своего выступления на общественном поприще он был на виду. В частной жизни и характере он отличался сдержанностью, был скрытен и молчалив. Он долго и превосходно служил нотарием и трибуном и был уже близок к высшим чинам. После смерти Констанция во время переворота он, как родственник императора, возымел надежды на высшее положение и был включен в число комитов. Уже и тогда было очевидно, что, если когда-нибудь представится такая возможность, он выступит как возмутитель общественного спокойствия» (Amm., R. Gest., XXVI, 6,1).

Ibid., XXVI, 6,12.

Ibid., XXVI, 6,15.

Ibid., XXVI, 8,14.

Lib., Or., XVIII, 148.

Zos., Hist., IV, 7,1.

Amm., R. Gest., XXVI, 10, 3. Согласно версии Зосима — 10 000 (Zos., Hist., IV, 7, 2).

Amm., R. Gest., XXVI, 7,14; 16.

Этот вывод подтверждается событиями, последовавшими вслед за готской войной. По сообщению Аммиана, Валент покупал скифские (то есть готские) отряды, готовясь в 374 г. к войне с персами (Amm., R. Gest., XXX, 2, 6), в чем не было бы необходимости при наличии федеративного соглашения.

Аммиан со всей определенностью сообщает, что Прокопию оказали помощь именно те готы, которые находились в союзнических отношениях с Римской империей и считались дружественным народом (Ibid., XXVII, 5,1).

Anon., De reb. be LL., Praef., 9.

Ibid., 5,1–3.

Ibid., 19,4–8.

Новая война с Персией началась в 371 г. В целом военные действия во время этого конфликта складывались весьма удачно для римлян (Amm., R. Gest., XXIX, 1,1–4; XXX, 2,1).

Согласно закону 326 г., рекруты не могли быть моложе 20 и старше 25 лет (CTh, VII, 22, 2 рг.). В 353 г. призывной возраст был снижен до 19 лет.

Недостатком такой системы было естественное желание землевладельцев отдавать армии тех колонов, которые были наименее полезными в их хозяйстве (Veg., Epit., I, 7). Кроме того, вместо своих колонов они часто посылали на службу бродяг или беглых рабов.

CTh, VII, 13, 9. Не было никакой необходимости проводить набор повсеместно: количество новых рекрутов, которое получала бы армия, в этом случае было бы чрезмерным, а на полях не хватало бы рабочей силы.

Ibid., VII, 18, 4, 2.

aurum tironicum (Ibid., VII, 13, 2).

К примеру, в 334 г. Константин расселил по различным балканским провинциям около 300 000 сарматов (Euseb., V. Const., IV, 6; Excerpta VaL, I, 32). О присутствии сарматов на территории Балканского полуострова у нас не сохранилось практически никаких свидетельств. Зато существуют данные о 15 колониях сарматских поселенцев в Италии (ND, Ос., XLII, 46–70). Если не все они, то какая-то часть из них могли быть созданы во времена Константина. См.: Zos., Hist., Il, 21, 3; 22, 1; lord., Get., 115.

Сыновья Константина первое время старались продолжать ту же политику. Однако этому препятствовали масштабное наступление персов и военные конфликты, происходившие внутри Империи.

SHA, Claud., 9, 4; Zos., Hist., I, 71,1; Amm, XIX, 11, 6; XXVIII, V, 15;CTh,V, 6, 3.

Euseb., V. Const., IV, 6.

Добровольцы-варвары предпочитали проходить службу поблизости от родных мест, что объяснялось прежде всего их нежеланием надолго покидать свои семьи, с которыми они в продолжение всей службы поддерживали связь (Amm., R. Gest., XX, 4, 4; XXXI, 10, 3).

Ibid., XVII, 13, 3; XXVIII, 5, 4; XXXI, 10,17.

IuL, Ad Const., I, 28; Amm., R. Gest., XX, 8,1.

Термин «федераты» происходит от латинского foedus (договор).

При Диоклетиане (284–305 гг.) не было заключено ни одного федеративного договора с зарейнскими или задунайскими племенами, и в источниках не упоминается о выплате им субсидий. Это объясняется тем, что успехи, достигнутые в конце III в. в борьбе с варварами, позволили римлянам диктовать противнику условия мира с позиции силы. Нет никаких сведений о федеративных договорах с варварами и в первые годы правления Константина I.

CTh, VII, 18,1.

Ibid., VII, 13, 4.

Ibid., VII, 13, 3; ср.: Veg., Epit., 1,5.

Ibid., VII, 13, 5.

Ехр., 58. Ср. luL, Ad Const., 29, 18; Amm., R. Gest., XV, 12, 3.

CTh, VII, 13, 7 pr. Вероятно, и закон Валентиниана о понижении минимального роста рекрутов нужно рассматривать не как отчаянную попытку любыми силами восполнить убыль личного состава в армии, а как стремление расширить базу для получения «рекрутского золота», чтобы на вырученные деньги нанимать варваров.

Ехр., 43; 50.

Amm., R. Gest., XX, 8,1.

Симптомы истощения ресурсов Фракии были заметны уже в правление Констанция II (337361 гг.). В это время некоторые области совершенно обезлюдели в результате варварских вторжений (Lib., Or., LIX, 85). На одной из таких территорий 343 г. Констанций поселил жителей персидского города Адиабены, взятого римскими войсками (Ibid., LIX, 83). В конце 50-х гг. Балканские провинции (Верхняя Мёзия, Паннония Первая и Паннония Вторая) подверглись опустошительным набегам сарматов (Amm., R. Gest., XVI, 10, 20; XVII, 12, 1). Чтобы положить конец этим грабежам, весной 358 г. Констанций II переправился со своей армией через Дунай и нанес поражение объединенным силам сарматов и квадов (Ibid., XVII, 12, 4–8). После этого он заставил сарматов-лимигантов с семьями и всем имуществом поселиться в Империи, возможно, на фракийских землях (Ibid., XVII, 13, 23).

«Палач, орудия пыток, кровавые допросы начали свое шествие, не различая ни возраста, ни сана, — передает Аммиан Марцеллин. — Среди людей всякого положения и всех слоев общества под предлогом установления мира правился ужасный суд, и все проклинали несчастную победу, более тяжкую, чем любая истребительная война» (Ibid., XXVI, 9, 9).

Hieron., Chron., 2390, XI b; Oros., Hist., VII, 33,1–3.

Веской причиной для этого было то обстоятельство, что рекрутов-провинциалов необходимо было обучать и тренировать в течение определенного времени, прежде чем они становились солдатами. Варвары же, с детства приученные к военному делу, с момента начала службы были готовы к участию в боевых действиях (Veg., Epit., Ill, 10).

Soz., Hist., VI, 37; Socr., Hist., IV, 34. cp. Amm, R. Gest., XXXI, 4, 4.

CTh, VII, 18, 2. Варваризация западной армии в 380-е гг. достигла такого уровня, что число солдат и офицеров, бывших гражданами Империи, намного уступало числу чужеземных наемников. Само слово «варвар» стало в это время синонимично слову «солдат» (miles) и совершенно вытеснило последнее.

Термин «царь» (rех) Аммиан использует для обозначения предводителей крупных варварских племен.

Amm., R. Gest., XXXI, 3.

Eunap., Hist., fr. 43; здесь и далее пер. С. Дестуниса.

Amm, R. Gest., XXXI, 4,1.

Them., Or., X, 131. Ср. Symm., Laud. Val, II, 0-17.

Amm, R. Gest., XXXI, 6, 5.

Ibid., XXXI, 16, 8.

Ibid., XXXI, 4, 4. Согласно Евнапию, одним из мотивов, побудивших Валента принять готов, была зависть к племянникам — сыновьям Валентиниана I, к которым перешла власть над западной половиной Империи (Eunap., Hist., fr. 43).

Amm., R. Gest., XXXI, 4, 5; Eunap., Hist., fr. 43.

Eunap., Hist., fr. 43; Oros., Hist., VII, 33,10; Zos., Hist., IV, 20, 6.

Eunap., Hist., fr. 43.

Amm., R. Gest., XXXI, 4, 4. Согласно официальной версии, готов приняли «из милосердия, по приказу августа Валента» (Cons. Const., an. 376).

Oros., Hist., VII, 33,10.

Zos., Hist., IV, 20, 5.

Amm., R. Gest., XXXI, 4,12.

Oros., Hist., VII, 33,11.

Amm., R. Gest., XXXI, 4, 9-10. Cp. Oros., Hist., VII, 33,11

Amm., R. Gest., XXXI, 4, 9–11.

Ibid., XXXI, 5,1–9.

Ibid., XXXI, 6.

Ibid., XXXI, 8, 2.

Ibid., XXXI, 7, 3. Галльские отряды были, правда, ослаблены тем, что многие солдаты дезертировали, не желая оставлять Галлию без защиты (Ibid., XXXI, 7, 4).

Согласно Аммиану, город, возле которого произошло сражения назывался Salices (Ibid., XXXI, 7, 5: «prope oppidum Salices»), что переводится как «Ивы». Его полное название было Ad Salices (то есть «У ив»). В русском переводе часто используется вариант «Салиций». Точное местоположение Салициев неизвестно. Аммиан указывает, что город располагался поблизости от Маркианополя (Ibid., XXXI, 8, 1: «proximos Marcianopoleos»). Согласно одной из существующих гипотез, Салицин находились в 15 км от последнего, на месте современного болгарского города Девня.

Ibid., XXXI, 7,16; 8,1.

Ibid., XXXI, 8,1–7.

Ibid., XXXI, 9.

Ibid., XXXI, 11,1; Socr., Hist., IV, 38.

Soz., Hist., VI, 39; Socr., Hist., IV, 38.

Zos., Hist., IV, 22,1–4.

Socr., Hist., IV, 38. Согласно Сократу и Созомену, Валент оставался в Константинополе примерно месяц; Аммиан же утверждает, что из-за враждебности населения он провел там всего несколько дней (Amm., R. Gest., XXXI, 11,1).

Мелантиада располагалась на расстоянии 140 стадий (ок. 26 км) от Константинополя (Agath., Hist., V, 14).

Amm., R. Gest., XXXI, 11,1–2.

Ibid., XXXI, 11, 2. Где находилась Ника, точно не известно. С. Макдауэлл помещает ее в 15 км от Адрианополя, на месте нынешнего селения Хавза (Макдауэлл С. Адрианополь 378 г. н. э. Разгром римских легионов. М.: Эксмо, 2011. С. 60). Однако, если мы учтем, что Константинополь и Адрианополь разделяет расстояние, превышающее 250 км, то станет очевидным, что Валент не мог находиться на таком большом удалении (более 200 км) от своей армии. Ника должна была располагаться где-то недалеко от Мелантиады.

Amm., R. Gest., XXXI, 11, 4.

Ibid., XXXI, 11, 5.

Зосим весьма уважительно относится к Себастиану, поэтому он склонен преувеличивать его подвиги и пытается показать читателю, что избранная Себастианом тактика изматывания варваров в мелких столкновениях была единственно верной. Именно Себастиан, по утверждению Зосима, отговаривал императора от того, чтобы дать готам генеральное сражение (Zos., Hist., IV, 23, 6; 24, 1). Аммиан, напротив, утверждает, что Себастиан подталкивал Валента к решающей битве (Amm., R. Gest., XXXI, 12,1; 6).

Amm., R. Gest., XXXI, 11, 6; 12,1.

Ibid., XXXI, 12,1

Ibid., XXXI, 12, 2.

Примерно 22 км. Другими словами, обе армии находились на приблизительно равном расстоянии от Адрианополя.

Amm, R. Gest., XXXI, 12, 3.

Ibid., XXXI, 12, 3–4.

По мнению Г. Дельбрюка (Дельбрюк Г. История военного искусства... С. 198), Валент уже выступил из Адрианополя по направлению к Филиппополю, когда получил данные разведки о том, что готы находятся у него в тылу и, двигаясь на Нику, угрожают дороге, ведущей в Константинополь. Это известие заставило римскую армию вернуться к Адрианополю. Однако у нас нет никаких указаний на то, что Валент дважды стоял под Адрианополем, как это пытается представить Г. Дельбрюк; напротив, Аммиан сообщает, что, прибыв к городу, Валент тут же укрепил лагерь валом и рвом (Amm., R. Gest., XXXI, 12, 2). Если бы римская армия однажды уже была у Адрианополя, то она могла просто занять свой старый лагерь. К тому же для того, чтобы двигаться тем путем, каким отправляет римлян Г. Дельбрюк, требовалось веское основание. Немецкий историк считает, что таким основанием было стремление Валента соединиться с западной армией. Но для этого Валенту необходимо было знать, где именно она находится. В то время, когда он выступил в поход, такой информации у него еще не было. Грациан находился в пути и сам точно не определился, когда и в каком месте может произойти намечавшаяся встреча (Ibid., XXXI, 11, 6).

Ibid., XXXI, 12, 4; 8.

Ibid., XXXI, 12, 4.

Ibid., XXXI, 12, 8–9. Возможно, Фритигерн действительно не исключал возможности примирения с римлянами, чтобы затем занять какой-либо высокий пост в администрации Империи.

Гиббон Э. Закат и падение Римской империи. В 7 т. М.: Терра, 1997. Т. III. С. 197; примеч. 93.

Eisenberg R. The Battle of Adrianople: a Reappraisal // Hirundo: the McGill Journal of Classical Studies, 2010. Vol. 8. P. 109; Макдауэлл С. Адрианополь... C. 68.

Amm, R. Gest., XXXI, 12,10–11.

В летнее время за обычный дневной переход, продолжавшийся 5 ч, полагалось пройти 20 миль (ок. 29,6 км). После этого армия делала привал и разбивала лагерь (Veg., Epit., I, 9).

Ibid., III, 11.

Austin N. J. Е. Ammianus' account of the Adrianople campaign. Some strategic observations // AClass, 1972. Vol. 15. P. 77–83; Eisenberg R. The Battle of Adrianople... P. 117.

Soz., Hist., VI, 40.

С. Макдауэлл высоко оценивает тактические действия Фритигерна, который, «несмотря на огромные трудности материально-технического обеспечения, диктовал условия и темп действий на всем протяжении кампании» (Макдауэлл С. Адрианополь... С. 89).

Amm., R. Gest., XXXI, 9, 2.

Eunap., Hist., fr. 48. Ср. Zos., Hist., IV, 23, 2–4.

Austin N. J. Е. Ammianus' account of the Adrianople campaign. Some strategic observations // AClass, 1972. Vol. 15. P. 82; Richardot Ph. La fin de L'armée romaine (284–476). Paris: Economica, 2005. P. 312313; Cosme P. L'armée romaine VIII s. av. J.-C. - Vs. ap. J.-C. Paris: Apmand Colin, 2007. P. 253; Макдауэлл C. Адрианополь... C. 24.

Достаточно вспомнить, что Аммиан называет силы Юлиана, с которыми он в 357 г. защищал Галлию, небольшими (Amm., R. Gest., XXI, 9, 8; ср. Aur., Caes., 42, 13; Oros., Hist., VII, 15). Тем не менее эта армия насчитывала 13 000 человек. Вместе с тем, сообщая об армии Валента, Аммиан, напротив, обращает внимание на ее многочисленность (Amm., R. Gest., XXXI, 11, 2).

Nicosie М. J. Twilight of Empire: the Roman Army from the Reign of Diocletian until the Battle of Adrianople (Dutch Monographs on Ancient History and Archaeology 19). Amsterdam: J. C. Gieben, 1998. P. 246; Eisenberg R. The Battle of Adrianople... Р. 110, 112; Burns T. S. The Battle of Adrianople: a Reconsideration // Historia, 1973. Vol. 22. P. 344.

Eunap., Hist., fr. 48; Zos., Hist., IV, 23, 2.

«Война сама найдет остальное», — ответил Себастиан Валенту, когда тот спросил, почему он просит так мало людей (Eunap., Hist., fr. 48).

Amm, R. Gest., XXXI, 13,18.

Ibid., XXXI, 13,19.

Согласно Зосиму, армия Юлиана насчитывала 65 000 человек (Zos., Hist., Ill, 13, 1). Некоторые исследователи полагают, что в персидском походе Юлиана участвовало более 100 000 человек (Pasch oud F. Notes // Zosime. Histoire nouvelle. T. II. Ire partie. Livre III / texte établi et traduit par F. Paschoud. Paris: Société d'édition Les belles Lettres, 1979. P. 111).

Amm, R. Gest., XXX, 2, 6.

После битвы при Адрианополе все они были перебиты по приказу магистра армии Юлия (Ibid., XXXI, 16, 8).

Ibid., XXXI, 12,1.

Ibid., XXXI, 12,1.

Eunap., Hist., fr. 47. Ср. Socr., Hist., IV, 38.

Zos., Hist., IV, 22,1–3.

Amm., R. Gest., XXVII, 12,16.

Среди них были, в частности, Батавы, входившие в состав галльской армии (Ibid., XXXI, 13, 9). Какой была численность вспомогательных западных отрядов, неизвестно, однако сил римской армии, собранной под Салициями, оказалось достаточно для того, чтобы ее полководцы отважились дать бой всей массе готов (Ibid., XXXI, 7, 7). Вместе с тем нужно помнить также и о существенных потерях, которые римляне понесли в этом столкновении.

Ibid., XXXI, 12,1; 13, 8.

Ibid., XXXI, 15, 3.

Ibid., XXXI, 15, 4.

Ibid., XXXI, 4, 6–7; Eunap., Hist., fr. 43.

Дандо-Коллинз С. Легионы Рима. Полная история всех легионов Римской империи / пер. Н. Ю. Живловой. М.: Центрполиграф, 2013. С. 606.

Дельбрюк Г. История военного искусства... С. 202–203, 205; Richardot Ph. La fin... P. 311.

Amm, R. Gest., XXXI, 12, 3.

Ibid., XXXI, 8, 4.

Ibid., XXXI, 5, 8–9.

Ibid., XXXI, 10, 3.

На этом посту Себастиан сменил Траяна (Ibid., XXXI, 11,1).

Ibid., XXXI, 12, 11.

Ibid., XXXI, 12, 12.

Это место в диспозиции армии не только соответствовало канонам (Veg., Epit., III, 18), но и должно быть признано единственно возможным, объясняющим как неожиданное появление Валента в толпе сражавшихся пехотинцев, так и странное молчание Аммиана о его действиях как командующего.

Amm., R. Gest., XXXI, 12,12.

Ibid., XXXI, 12,13.

Ibid., XXXI, 12, 14–16. Можно предположить, что атака Бакурия и Кассиона была спровоцирована их желанием отличиться в глазах находившегося поблизости императора. Ср.: Ibid., XX, 11,12.

Ibid., XXXI, 12,17.

Socr., Hist., IV, 38.

Валент повел себя достойно и не бросил своих солдат, хотя мог спастись. «Среди них пал, сражаясь, царь, — говорит Либаний о погибших под Адрианополем, — причем были и царские кони, степень быстроты коих мы знаем отлично, конюхи их подводили к нему и просили сесть и спасти себя для государства, но он, сказав, что не стоит жить, когда столько народу пало, могилою себе получил массу сраженных над его телом (Lib., Or., XXIV, 4; здесь и далее пер. С. П. Шестакова).

Amm., R. Gest., XXXI, 13, 2.

Хотя Аммиан говорит только об аланско-готской коннице, действовавшей на левом фланге готов, это не значит, что в лагере у Фритигерна совсем не было всадников; по крайней мере, знатные воины, вожди и их телохранители могли образовать достаточно сильный отряд, остававшийся в резерве до самого последнего момента. Поэтому, когда римская кавалерия оттеснила готов к кольцу телег, то под высыпавшими бесчисленными отрядами варваров нужно понимать также и эти конные формирования, которые ожидали своего часа, чтобы вступить в бой.

Amm., R. Gest., XXXI, 13, 3.

Именно обособленное упоминание о Ланцеариях и Маттиариях заставляет предположить, что эти два легиона, так же как и Батавы, названные вслед за ними, находились в резерве.

Amm., R. Gest., XXXI, 13, 8.

Упоминание о резервах, которыми римляне располагали и которые оказались в бою, когда уже ничего нельзя было изменить (Ланцеарии и Маттиарии), или вовсе не были введены в дело (Батавы), еще раз доказывает, что деятельность римского командования была парализована в самом начале битвы: оказавшись со штабом, адъютантами и курьерами в толпе собственных солдат, Валент не мог подать этим отрядам сигнал для вступления в бой.

Amm., R. Gest., XXXI, 13, 8.

Ibid., 13, 10–11.

Римская армия действительно была полностью разгромлена. Однако подобный результат стал не столько следствием тактического превосходства готов, сколько отсутствия у римлян лагеря. В античной истории неоднократно случалось, что разбитая на поле битвы армия спасалась бегством в свой лагерь, который неприятель не решался штурмовать. Захват вражеского лагеря был свидетельством безоговорочной победы. После этого победители предавались грабежу, забывая о побежденных и тем самым позволяя им спасти свои жизни. Измученные длительным переходом и несколькими часами беспощадной схватки солдаты Валента оказались к вечеру 9 августа легкой и, что самое главное, единственной добычей готов.

Amm., R. Gest., XXXI, 13, 12. Уже в древности не было ясности в том, как погиб Валент. По этому поводу существовало несколько различных предположений (Ibid., XXXI, 13, 12–16; Soz., Hist., VI, 40). Аммиан в качестве наиболее достоверного факта сообщает, что уже под вечер он был ранен стрелой (Amm., R. Gest., XXXI, 13, 12; ср. Lib., Or., XXIV, 4).

Amm., R. Gest., XXXI, 13, 18; Socr., Hist., IV, 38. Тело Валента не смогли найти потому, что он снял свои императорские регалии.

Amm., R. Gest., XXXI, 13, 11.

Дандо-Коллинз С. Легионы Рима... С. 608.

«Так как нельзя обнаружить непосредственно военных оснований для абсолютного поражения одной стороны, то можно предположить, что некоторую роль в этом деле сыграла внутренняя политическая слабость Римской империи — другими словами, измена или по крайней мере недостаточно добрая воля» (Дельбрюк Г. История военного искусства... С. 205). С. Макдауэлл считает, что именно арианство императора подтолкнуло ортодокса Виктора совершить прямое предательство и оставить поле боя, уведя с собой часть кавалерии (Макдауэлл С. Адрианополь... С. 89). Об измене конницы, не вступившей в битву и тем самым обрекшей армию на поражение, сообщает в частности Сократ Схоластик (Socr., Hist., IV, 38).

Nischer E. C., von. Die Schlacht bei Straßburg im Jahre 357 n. Chr. // Klio, 1927. Bd. 21. S. 403.

Макдауэлл С. Адрианополь... С. 89.

Richardot Ph. La fin... Р. 319.

Окшотт Э. Археология оружия. От бронзового века до эпохи Ренессанса / пер. М. К. Якушиной. М.: Центрполиграф, 2006. С. 98.

Munier G., Kanape P. A. Les Germains. De la conquête romaine aux grandes invasions. Arles: Errance, 2013. P. 48.

Мурса — город в Паннонии, возле которого произошло генеральное сражение между войсками Констанция II и Магненция.

Lib., Or., XXIV, 5.

Amm., R. Gest., XXXI, 12, 8.

Ibid., XXXI, 12, 17. Только Орозий однозначно утверждает, что конница готов была явно сильнее римской и первым же натиском обратила в бегство последнюю, а затем окружила и уничтожила римскую пехоту (Oros., Hist., VII, 33, 13). Созомен же передает, что римская конница была рассеяна, потому что Валент в спешке слишком неудачно расположил свои войска (Soz., Hist., VI, 40).

Вегеций сообщает об улучшениях в римском вооружении, произведенных по примеру готов (Veg., Epit., I, 20). Однако нет никаких свидетельств того, что сами готы внедрили у себя какие-то заметные новшества до битвы при Адрианополе, а не после нее.

Eisenberg R. The Battle of Adrianople... Р. 114, n. 50.

Зосим описывает, как сарацинские всадники Валента умело расправлялись с готами, а те, хотя и имели тройной перевес в численности, ничего не могли с ними поделать и вынуждены были бежать (Zos. Hist., IV, 22, 1–4). Никакие тактические инновации или усовершенствования вооружения и конской сбруи, если даже допустить, что они были, никак не проявились в этих столкновениях и не помогли готам.

Ibid., V, 45, 6.

Amm., R. Gest., XXXI, 12, 17.

Макдауэлл С. Адрианополь... С. 90.

Zos., Hist., IV, 24, 3–4.

Ibid. IV, 24, 4.

Auson., Grat., 9, 42

Socr., Hist., V, 2. О провозглашении Феодосия в Сирмии см. Cons. Const., an., 379; Pan. Lat., XII, 10; Soz., Hist., VII, 2.

Ibid., VII, 4. Ср. Lib., Or., XXIV, 15..

Iord., Get., 140; Them., Or., XIV; Socr., Hist., V, 6; Cons. Const., an., 379.

Them., Or., XIV, 181b, c; пер. В. Т. Сиротенко.

Auson., Grat. 2, 7–8. Почетный титул «Сарматский» император получил за победы, одержанные на Балканском полуострове.

Вольфрам Х. Готы. От истоков до середины VI в. (опыт исторической этнографии) / пер. Б. П. Миловидов, М. Ю. Некрасов. СПб.: Ювента, 2003. С. 189.

Socr., Hist., V, 6.

Эта военная кампания Грациана была очень недолгой и закончившейся счастливо для римлян, так как, очевидно, уже в сентябре 379 г. император возвратился в Треверы (Auson., Grat., 18, 82).

Lib., Or., XXIV, 15.

Zos., Hist., IV, 32, 1.

Ibid., IV, 33, 1. Ср. Eunap., Hist., 53.

Socr., Hist., V, 6; lord., Get., 141.

lord., Get., 141. Ср. Zos., Hist., IV, 34, 1.

Iord., Get., 142; 145; Cons. Const., an. 381.

Zos., Hist., IV, 34, 6.

Cons. Const., an. 382.

Сам термин «федераты» (foederati) в источниках времени правления Феодосия не встречается. Впервые мы находим его в эдикте Гонория от 406 г. (CTh, VII, 13, 16).

Zos., Hist., IV, 34, 5–6.

Ibid., IV, 38–39; Claud., IV Cons., 619–637.

Zos., Hist., IV, 45, 4. Магн Максим (383–387 гг.) — узурпатор, ставленник британской армии. Сверг Грациана, захватил власть над западной половиной Империи и вынудил бежать малолетнего Валентиниана II.

Ibid., IV, 48. 1.

Ibid., IV, 50, 1.

Hieron., Ер., LX, 16.

Lib., Or., XXIV, 15; Them., Or. XIV, 181b.

CTh, VII, 13, 8; 18, 4, 6; 22, 9.

Pan. Lat., II (XII), 32–33; Oros., Hist., VII, 34, 5; Zos., Hist., IV, 45, 3.

Eunap., Hist., fr. 45,3; Zos., Hist., IV, 25, 2.

Ibid., IV, 30, 1; 45, 3. Эта информация подтверждается в том числе и эпиграфическими свидетельствами: на кладбище в Конкордии, где после победы над Евгением (394 г.) некоторое время находились войска Феодосия, были обнаружены 6 или 7 могильных плит с именами римских солдат готского происхождения. Все они служили в старых подразделениях, изначально никак не связанных с готами.

Характерно, что та же самая система действовала в это время и на Западе. Авсоний в стихотворении, написанном накануне его вступления в консульство (31 декабря 378 г.), говорит об укрощенной Франкии, которая вместе со свевами «состязается в покорности, чтобы воевать латинским оружием» (Auson., Praecat., 29–30). Грациан настолько активно привлекал аланов на римскую службу, что вызвал возмущение в военной среде (Zos., Hist., IV, 35).

Это наглядно свидетельствует, что быстрая деградация старой римской военной системы, естественным следствием которой стала утрата римской пехотой своего былого значения, была обусловлена не превосходством готской кавалерии над римской пехотой (даже если допустить, что оно имело место) и не какими-то отдельными неудачами в столкновениях римлян со своими противниками, а широкомасштабной варваризацией римской армии, начало которой было положено еще за полтора десятилетия до адрианопольских событий. «Поражение при Адрианополе, — пишет С. Макдауэлл, — привело к перемене тактики ведения боевых действий, однако эти перемены скорее эволюционные, чем революционные[...] Хотя конница и стала играть ключевую роль после поражения при Адрианополе, будет неверным утверждать, что это прямой результат успеха конницы готов» (Макдауэлл С. Адрианополь... С. 91).

Zos., Hist., IV, 57, 2. Например, известно, что против Евгения Феодосий повел силы, состоявшие из регулярных римских подразделений, контингентов восточных народов (армян, арабов и др.), а также из более чем 20 000 федератов-готов (Claud., III Cons., 71–72; Stil., 152–157; lord., Get., 145).

Socr., Hist., V, 25.

Amm., R. Gest., XXXI, 16, 8.

Syn., De Regno, 21; здесь и далее пер. О. В. Пржигодзкой.

Ibid., 19.

Ibid., 21.

Доместик (domesticus) означает принадлежащий к дому, то есть ко дворцу.