«Некий богатый человек имел многие отары овец, стада быков и «бродящих коз»[1], десятки тысяч лошадей «по долинам паслось»[2]. Он имел и множество пастухов — и рабов, и свободных, — и козьих, и бычьих, и табунщиков, обладал он и многим иным имуществом. Много всего завещал ему отец, но во много раз больше нажил он сам, желая разбогатеть честно или бесчестно; мало он заботился о богах. Было у него несколько жен, сыновей и дочерей от них — между ними он и разделил свое имущество, пока не умер. Но он не учил их, как управлять им, как нажить его, если его нет, и сохранить, если есть. [...]. Соответственно, поскольку он полагал, что множества сыновей достаточно, чтобы сохранить его богатство, он не думал о том, чтобы сделать их людьми добродетельными. Это-то и послужило причиной того, что они начали творить беззакония по отношению друг к другу. Ибо каждый из них хотел иметь столь же много, сколь и отец, каждый хотел сам обладать всем: ради этого восставал брат на сопредельного ему брата. Так продолжалось некоторое время. [...]. Затем последовала всеобщая резня, [...] и «лезвия мечей разделили их отчину», и все преисполнилось смятенья. Дети разрушили родовые храмы, которые прежде презирали их отцы и из которых они забирали пожертвования, оставленные иными людьми, но не их предками. Помимо разрушения храмов, они понастроили склепов и на новых местах, и на местах старых храмов, как если бы им возвещала сама судьба или сам ход вещей, что, в силу нерадения о богах, им вскорости понадобится еще много таких гробов»[3]. Так в аллегорической форме описывает император Юлиан правление Константина Великого и наследовавших ему сыновей.

Константин дал своим сыновьям[4] образцовое военное воспитание и очень рано поставил во главе армий, чтобы привить им вкус к славе[5]. Но пурпур, в который они облачились, будучи еще детьми, был слишком тяжел для них. Не обладая достоинствами отца, новые правители Империи унаследовали его пороки: они были подвержены приступам гнева, имели тягу к роскоши и расточительству.

Константин проявлял большую заботу о моральном облике сыновей и преуспел в этом настолько, что, убив в них всякую индивидуальность, сделал из них убежденных религиозных фанатиков, которые неустанно думали о грядущем спасении и, отстаивая свою позицию в спорах по поводу термина «единосущный» (смысла которого никто из них до конца не понимал), готовы были пойти друг на друга войной.

Практически вся жизнь Константина Великого прошла в военных походах. Судьбе было угодно распорядиться таким образом, чтобы и свою смерть император встретил, находясь во главе армии. После побед, одержанных римлянами над персами, на восточной границе долгое время царило спокойствие. Но к 337 г. отношения между соседними державами накалились до такой степени, что открытого военного столкновения избежать было уже невозможно. Неясно, кто первым поднял знамя войны. Аммиан обвиняет ее разжигании самого Константина[6]. Другие античные историки, напротив, утверждают, что Константин выступил в поход лишь для того, чтобы отразить нападение врага[7].

Хотя, отправляясь в свой последний поход, Константин не объявил, кого из своих сыновей он желал бы видеть в роли преемника, однако, уже в 335 г., уставший от бремени власти и страдавший от трагических семейных превратностей, он решил передать бразды правления государством своим сыновьям и племянникам. Константин возвел в ранг цезаря*[8] Далмация, сына своего брата Далмация, и поручил ему Фракию, Македонию и Ахайю, а Ганниба-лиана, второго сына Далмация, провозгласил нобилиссимом[9] и «царем царей и понтийских народов» (Rex regum et Ponticarum gentium)[10].

Предполагаемый Раздел Римской империи, намеченный в 335 г.

Своим сыновьям цезарю Константину император передал в управление Галлию, Британию, Испанию и Мавретанию Тингитанскую; цезарю Констанцию — Восток (Малую Азию, Сирию и Египет); цезарю Константу — Италию, Иллирик и Африку. Но этот проект в действительности предполагал разграничение административных интересов, а не политический раздел государства. Возможно, такая неопределенность объяснялась тем, что император видел на своем месте (в сане августа*) не старшего сына Константина, который (предположительно) был внебрачным ребенком, а Констанция. Неслучайно перед смертью император потребовал передать свое завещание именно ему, и никому другому[11]. Уже сам факт того, что Константин сделал Констанция цезарем Востока и тем самым как бы передал ему права на Константинополь — свое любимое детище, — говорит об особом расположении, которое он испытывал к этому своему сыну.

Встретиться с персами на поле боя Константину так и не пришлось: внезапно он был сражен тяжелой болезнью и скоропостижно скончался в предместье Никомедии, называвшемся Ахирона[12].

В тот момент, когда Константин умер, его старший сын Константин находился в Галлии, в Треверах. Констанций, которому едва стукнуло 20 лет, пребывал в Антиохии; всеми делами при нем управлял могущественнейший префект претория Аблабий[13]. Где находилась резиденция Константа в точности неизвестно.

Внезапный недуг, унесший императора в могилу, дал почву слухам о его насильственном устранении. Евнапий намекает[14], что это было делом рук Аблабия, втайне лелеявшего мечты об императорском пурпуре. Филостор-гий приписывает злодеяние братьям императора: Далмацию Старшему и Юлию Констанцию, которые будто бы отравили императора. Чувствуя приближение кончины и догадываясь, кто укоротил его земной путь, Константин написал завещание, в котором повелел тому из своих сыновей, кто прежде других прибудет к нему, отомстить своим убийцам. Умирая, он передал завещание епископу Евсевию Никомедийскому[15]. Но тот, боясь возможных расспросов, вложил документ в руку покойного и прикрыл его сверху одеждой. Когда же братья Константина спросили Евсевия, где завещание, то епископ честно ответил, что он и в самом деле получил свиток, однако вернул его императору.

Когда цезарь Констанций прибыл к смертному одру отца, Евсевий вручил ему документ, вынув его из руки мертвеца. Выполняя последнюю волю родителя, Констанций приложил всю свою энергию и не был при этом особенно разборчив в выборе средств.

Тело усопшего императора в золотом гробу отправили в Константинополь, где Констанций провел обряд похорон. Траурная процессия сильно напоминала триумфальную: Констанций шел впереди, за ним двигались построенные поотрядно войска, далее следовал катафалк с гробом, затем почетный караул и бесчисленные толпы народа. Гроб был доставлен в храм Святых Апостолов. Здесь Константин заранее подготовил место для своего погребения. Порфировый саркофаг императора был окружен двенадцатью ковчегами (по шесть с каждой стороны), каждый из которых был посвящен одному из апостолов, как если бы усопшего монарха считали тринадцатым из них[16].

Зависть, расцветшая буйным цветом между тремя сыновьями и племянниками Константина, объясняет тот факт, что раздел Империи, подготовленный в 335 г., так и не был осуществлен.

Точно неизвестно, когда в Константинополе произошла страшная трагедия, стоившая жизни многим родственникам и придворным Константина Великого. Ходили слухи, что именно Констанций, выполняя последний отеческий наказ, возмутил солдат столичного гарнизона, которые устроили резню, умертвив Юлия Констанция (он, несомненно, был предводителем партии, соперничавшей с сыновьями Константина) и Далмация Старшего, сына последнего — цезаря Далмация[17], а также большое количество их высокопоставленных сторонников[18]. «И вот Константин умер от недуга, — восклицает Либаний, — а чуть не весь род, отцов и детей одинаково, обошел меч!»[19] После этой жестокой бойни из всех представителей мужского пола, принадлежавших к дому Константина, не считая трех его сыновей, в живых остались лишь трое племянников: Непоциан[20], Констанций Галл[21] и Юлиан, будущий император...

Вместе с представителями императорской фамилии были убиты патриций Оптат и префект Аблабий[22].

Внезапная смерть Константина Великого потрясла его сыновей, не готовых еще к тому, чтобы разделить отцовское наследие. Поэтому они предпочли сохранить втайне известие о смерти августа, фиктивное правление которого продолжилось вплоть до начала сентября. Братья управляли Империей совместно и принимали решения от имени отца, как если бы тот был жив[23].

Наконец 9 сентября Константин, Констанций и Констант встретились в городе Виминакии[24] и, объявив себя августами, поделили Империю. Первенством среди трех августов обладал Константин II, на что указывал принятый им титул «Величайший» (Maximus). Он же осуществлял опеку над Константом. Новый статус сыновей Константина Великого был тотчас же подтвержден сенатом Рима.

Впрочем, положение, определенное решениями, принятыми в Виминакии, сохранялось недолго.

В течение двух лет, Константин II (337–340 гг.) занимался укреплением рейнских и паннонских рубежей[25]. В 338 г. он вел войну с франками, в результате которой переселил какую-то их часть на римскую территорию. Однако Констант (337–350 гг.) тяготился тем подчиненным положением, в котором он оказался при разделе отцовского наследия. В 338 г. он добился успехов в борьбе с сарматами Ваната, что позволило ему принять титул «Сарматский Величайший» (Sarmaticus Maximus)[26].

Это придало ему смелости, он отказался признавать верховенство Константина II и стал издавать автономные законодательные акты. Не желая мириться с подобным своеволием, Константин начал открытые военные действия. Весной 340 г. он выступил со своей армией из Галлии, перешел Альпы и занял долину Пада. Констант находился в это время в Наиссе[27]. Гражданской войны, однако, не состоялось, поскольку в апреле 340 г. под Аквилеей Константин попал в засаду (вероятно, организованную братом) и погиб[28]. Отныне Констант стал единоличным правителем всей западной половины Империи.

.......................

Портрет цезаря Константина на золотом солиде*.

Константин изображен в панцире и в лавровом венке. Легенда: CONSTANTINVS IVN NOB CAES — Constantinus Junior nobilissimus caesar (Константин Младший нобилиссим цезарь)

Портрет цезаря Констанция на золотом солиде.

Констанций изображен в панцире и лавровом венке. Легенда: CONSTANTIVS NOB CAES — Constantius nobilissimus caesar (Констанций нобилиссим цезарь)

Портрет цезаря Константа на центенионале*.

Констант изображен в панцире и лавровом венке. Легенда: FL IVL CONSTANS NOB C — Flavius Iulius Constans nobilissimus caesar (Флавий Юлий Констант нобилиссим цезарь)

Портрет августа Константа на центенионале.

Констант изображен в панцире, поверх которого накинут плащ, в правой руке у него держава, на голове — диадема, украшенная драгоценными камнями. Легенда: D N CONSTA-NS P F AVG — Dominus noster Constans pius felix augustus (Государь наш Констант благочестивый счастливый август)

С момента достижения высшей власти Констанций II пытался выступать в качестве продолжателя дела своего отца. Вместе с властью над Востоком новый август получил и поприще для славных воинских подвигов: войну с персами. Но, увы, сходство между отцом и сыном было лишь внешним — и второй ни в малейшей степени не унаследовал полководческих качеств первого. «...Получив от отца по преемству войну, требующую мужества царя и души, способной хорошо использовать боевые силы, — как будто клятвою обязавшись врагам быть их союзником в войне, о том, чтобы отнять их владения или предупредить присвоение чего-либо из его собственных владений, не помышлял, но ежегодно, с наступлением весны, в начале теплой поры, выводя войско для штурма крепостей, переправившись за Евфрат, сидел на месте, обложившись таким огромным войском, с намерением бежать, если появятся враги, и, чуть не слыша вопли осаждаемых, предпочитал, по своим стратегическим соображениям, не сражаться и не оборонять от гибели собственных подданных»[29]. Такими видятся Либанию действия Констанция в войне с персами. И пусть антиохийский ритор, безудержный почитатель Юлиана, умышленно сгущает краски, представляя Констанция бездеятельным и трусоватым, однако он прав в главном: за все годы правления Констанцию не удалось добиться в борьбе с персами хоть сколько-нибудь заметных успехов. Притом что усилия для этого прикладывались, и какие усилия!

Хотя Констанций, по словам Юлиана[30], и хотел отомстить персам за все те беды, которые они причинили Империи, однако (в отличие от Шапура) у императора не было намерения расширять территорию своих владений. Поэтому с его стороны развернувшаяся война носила по большей части оборонительный характер. Вместе с тем нельзя утверждать, что Констанций придерживался исключительно стратегии пассивной защиты своих рубежей. Вполне вероятно, что для ведения активных наступательных действий ему просто не хватало сил: ведь после смерти Константина Великого вооруженные силы Империи оказались разделенными, и неизвестно какая их часть осталась на Востоке. В любом случае действия Констанция представляли собой сочетание обороны, подкрепленной дипломатическими демаршами и, в достаточно редких случаях, наступательными действиями[31].

Война оказалась столь же кровопролитной и опустошительной, как и те войны, которые велись в III в. против Арташира I и Шапура I. Многие римские города подверглись осаде вражескими войсками, были захвачены и стерты с лица земли[32]. «Констанций в Персии сражался с большими затруднениями и с переменным успехом, — пишет Фест. — Кроме легкой стычки на границе в военном лагере, он девять раз яростно сражался, семь раз через своих полководцев и дважды сам, присутствуя [на поле битвы]»[33]. Где и когда противоборствующие армии сталкивались друг с другом мы можем только предполагать[34]. Фест говорит о битвах у Сисавры, Сингары и Сикгавы[35]. Аммиан обращает особое внимание на ожесточенные бои при Гелейе и Сингаре[36].

Победителями во всех случаях оказывались персы. Некоторые современные исследователи полагают, что Фест учитывает не только полевые сражения, но и осады важных городов[37]. Но если мы учтем, что как минимум однажды римской армии под командованием Констанция удалось захватить крупный персидский город, а персы, напротив, несколько раз вынуждены были снимать осаду, признавая тем самым свое поражение, то станет ясно, что Фест и другие римские историки имеют в виду сражения в открытом поле, произошедшие до 350 г., поскольку после этой даты и вплоть до смерти Констанция подобных столкновений более не было.

Аммиан также дает крайне негативную оценку событиям войны. Он упоминает о целых армиях, которые за период в 60 лет (то есть приблизительно с 300 г. до 363 г.) были полностью уничтожены персами[38]. Принимая во внимание, что в правление Константина Великого между двумя державами активных действий практически не велось, можно утверждать, что эти катастрофические события произошли при Констанции II. В одном из сражений последний потерпел настолько страшное поражение, что вынужден был с немногими уцелевшими бежать в римский сторожевой пост (statio) под названием Гибита, который Аммиан характеризует как беззащитный (intutam). Здесь император скрывался некоторое время, питаясь «куском хлеба, из сострадания поданного какой-то старой селянкой»[39].

В этой затянувшейся войне римлян неоднократно спасало то обстоятельство, что шахиншах[40] часто был вынужден отражать нападения варварских племен на своих восточных или северных рубежах. В то же время Констанцию удалось сохранить федеративные отношения с готами и тем обезопасить дунайскую границу.

В своей речи, произнесенной в 347/348 г., Либаний заявляет, что император заставил «скифов, считавших несчастьем спокойствие, возлюбить мир» и сложить оружие. Хотя Либаний и не говорит, что готы совершили неудачное вторжение во Фракию, однако косвенно дает понять, что таковое имело место и готы нарушили договор, заключенный при Константине Великом (332 г.). Мир, вероятно, был достигнут в результате нового соглашения, предоставлявшего готам условия более выгодные, чем ранее. Империя снова стала выплачивать им содержание деньгами и продовольствием, а готы со своей стороны брали на себя обязанность защищать дунайскую границу и посылать римлянам вспомогательные отряды для войны с персами. «Скифское войско, — ликует Либаний, — выступило с намерением соединиться с римскою силою и оказать отпор персидскому войску, и державу римлян сохранить непоколебленную, а владычество персов сокрушить вместе с ними»[41]. Благодаря этим своим скорее дипломатическим, нежели военным успехам, Констанций принял титул «Готский Величайший», после чего смог сосредоточить все внимание на борьбе с персами.

Связанного рассказа об этой борьбе до нас не дошло. Вероятно, в 337 г. армия Шапура впервые перешла Тигр и осадила Нисибис. Обороной города руководил комит военного дела Месопотамии Луциллиан. Тогда же в Нисибисе активно действовал епископ Иаков, который поддерживал римских солдат и жителей, защищавших город. Именно его вмешательству традиция приписывает заслугу отражения врага. «Этот божественный муж, — повествует Феодорит Кирский, — укрепив своею молитвою воинов и других жителей города, возобновил ограду и, поставив на ней машины, прогнал осаждающих, и все это совершил, не всходя на стену, но умоляя Бога внутри святого храма... По молитве Иакова скнипы (мошки. — А. Б.) и комары явились тучами и набились в трубообразные по природе хоботы слонов, в уши и ноздри лошадей и других вьючных животных, которые, не имея сил вынести нападение этих насекомых, освобождались от поводьев, сбрасывали всадников, смешивали ряды и, оставив лагерь, бросились изо всех сил бежать»[42].

Приблизительно в то же самое время осложнилось положение дел в Армении. Хотя эта страна оставалась союзником Империи, в ней существовала партия, опиравшаяся на союз с Сасанидами. Когда персы вторглись в Армению, то часть армян перешла на их сторону, подняла восстание против царя Хосро-ва III (330–337 (?) гг.) и изгнала его из страны[43]. В результате большая часть Армении оказалась под властью персов.

В то время, как происходили все эти драматические события, Констанций должен был заниматься в Константинополе похоронами отца[44], и только после завершения всех подобающих обрядов он смог направиться на восточный театр военных действий. «Он приступил к границам Персии, горя желанием омочить кровью десницу, но того, кто бы принял на себя его гнев, не было, и те, которые были зачинщиками войны, бегством отсрочивали войну, не от битвы впав в панику, но от страха не дожидаясь битвы, и не потому, чтобы сила заставила их обратиться вспять, но достаточно для того было одной молвы», — так сообщает о появлении Констанция на восточной границе Либаний[45]. Впрочем, если учесть, что осада Нисибиса затянулась на 63 дня[46], то станет ясно, что не столько страх, сколько позднее время года заставило шахиншаха увести войска в пределы своего царства. Тем не менее, отступление вражеских войск от стен Нисибиса было воспринято в Империи как победа римского оружия, в ознаменование которой Констанций, хотя и не успевший увидеть неприятеля, принял титул «Персидский Величайший».

Вместе с тем появление императорской армии на восточных рубежах принесло вполне реальные политические дивиденды: подойдя к границе Великой Армении, август возобновил отношения с проримски настроенной частью армянской знати. Этому способствовали как его быстрое прибытие в регион, так и неудача Шапура под Нисибисом. Воспользовавшись благоприятной ситуацией, император сделал армянским царем Тирана, сына Хосрова[47], и отправил его в Армению вместе с католикосом Вртанесом Великим. Мовсес Хоренаци пишет по этому поводу: «Возвратившись, Тиран правит нашей страной в спокойствии, налаживает с персами мир, кладя конец войне, и выплачивает дань Риму и частично — персам»[48].

Решив столь удачно армянский вопрос, Констанций привлек на свою сторону некоторые сарацинские племена (вероятно, заключив с ними федеративные договоры[49]), кочевавшие на границах обеих держав и поддерживавшие то одну, то другую сторону, в зависимости от щедрости каждой из них.

Констанций начал активные приготовления к предстоящим масштабным столкновениям с персами. Он пополнял свои войска новыми рекрутами, собирал для армии необходимое продовольствие и снаряжение, требуя строгого исполнения обычных налоговых мер, а кроме того, провел в армии важную реформу и создал отряды кавалерии, подобные персидским катафрактам[50]. «Ты повел на бой войска, созданные твоими заботами, — восхваляет Констанция Юлиан. — Какого императора можно было бы назвать среди твоих предшественников, изобретательность или подражательный талант которого породил бы конницу и вооружение, подобное твоим? После того как ты первым облачился в такие доспехи, ты обучил других пользоваться этим непробиваемым панцирем [...]. У тебя было бесчисленное количество всадников, неподвижно сидящих на своих конях, подобно изваяниям, все части тела которых были закрыты так, что воспроизводили человеческий образ. Идя от конца запястья до локтя и поднимаясь отсюда к плечам, кольчуга охватывала их грудь и спину. Поскольку их лица закрывали железные маски, то они имели вид статуй, которые блистали и сверкали: ноги от бедер до ступней также были защищены броней, соединенной с доспехом посредством некого подобия ткани, изготовленной из тонких колец, таким образом, что ни одну часть тела нельзя было видеть открытой; эта ткань, покрывая даже кисти рук, оставляла пальцам их подвижность. Таково описание, которое мои слова попытались сделать точным»[51]. Согласно Либанию, Констанций II покрыл доспехами всадников и их коней тщательнее персов[52]. Наконец Аммиан, рассказывая о триумфе Констанция в Риме (357 г.), изображает катафрактов, сопровождавших императора, в той же манере, в которой это сделал Юлиан: «Покрытые панцирем и опоясанные железными полосами, они казались изваянными рукой Праксителя статуями, а не живыми людьми. Тонкие железные колечки, скрепленные между собою, охватывали все части тела, приспосабливаясь к их изгибам, так что при каком угодно движении тела одеяние плотно облегало его части»[53].

В 343 г. император переправился на персидский берег Тигра и захватил город Адиабену. «И все поголовно население города, далеко не заурядного в Персии, с первого натиска, будто захваченное сетью, было переведено всем домом, проклиная тех, кто бросил семена войны, оплакивая безлюдье отечества, но, далеко не отчаявшись в надеждах на лучшее будущее, ввиду кротости неприятеля»[54].

Констанций приказал поселить жителей захваченного города на пустующих землях Фракии[55]. В ознаменование достигнутого успеха с 12 по 15 мая были проведены «Персидские игры», а Констанций принял титул «Адиабен-ский Величайший» (Adiabenicus Maximus)²¹. Придворные льстецы увидели в императоре нового Александра Великого.

По тем данным, что сохранили наши источники, захват Адиабены — единственная военная операция, когда Констанций перешел Тигр и действовал на территории противника. В остальных случаях инициатива неизменно принадлежала персам.

Одним из наиболее известных крупномасштабных столкновений первого периода войны была произошедшая в августе 344 г.[56]^[57] битва под Сингарой — римской пограничной крепостью в Верхней Месопотамии. В «Хвалебном слове царям, в честь Констанция и Константа», произнесенном спустя два или три года после сражения под Сингарой[58], Либаний лезет из кожи вон, чтобы представить произошедшее как несомненную победу римлян. Юлиан в 355/356 г. представляет столкновение как неудачное для обеих сторон, добавляя, что храбрость римлян была большей, чем их удача. Со своей стороны Евтропий однозначно говорит, что римляне проиграли сражение из-за недисциплинированности солдат, которые потребовали дать бой накануне надвигающейся ночи. Того же мнения придерживается Фест и Иероним. Последний при этом добавляет, что из девяти битв, которые состоялись между противниками, поражение под Сингарой оказалось для Констанция наиболее тяжелым. На аналогичный результат намекает также и Аммиан[59].

Речи Либания и Юлиана, дополненные указаниями Феста, позволяют в общих чертах восстановить ход сражения. Не надо забывать, что Либаний и Юлиан пишут спустя несколько лет после произошедшего события и ставят перед собой цель прославить Констанция. Поэтому они стараются заретушировать или скрыть все то, что могло бы показаться неблагоприятным для римлян.

По версии Либания, когда стало известно, что персидские войска готовятся переправиться через Тигр и вторгнуться в Месопотамию, Констанций не решился воспрепятствовать им, но приказал пограничным отрядам и гарнизонам оставить свои позиции и отойти. Подобной тактике оратор находит вполне приемлемое объяснение: «Ведь не то внушало страх, если, переправившись, они будут сидеть, но, если, встретив с первых шагов отпор, воспользуются им как предлогом для бегства. Нужно было действительно заманить врагов безопасностью высадки»[60].

Не встретив никакого сопротивления, персы навели три моста и переправились на римскую сторону. Здесь, где гористая местность, лежавшая вдоль правого берега Тигра, переходила в удобную для действий конницы равнину, они, «быстрее греков под Троей»[61], развернули свой укрепленный лагерь[62].

Констанций выступил навстречу противнику, рассчитывая найти его на дальних подступах к Сингаре и преградить ему, таким образом, дорогу в глубь Месопотамии[63]. Свой лагерь император разбил на расстоянии 100 (ок. 18 км)[64] или 150 стадий (ок. 26,5 км)[65] от персидского[66].

Если верить Юлиану, первое время никто не решался переходить в наступление[67]: персы — якобы потому, что боялись, римляне — поскольку не хотели брать на себя ответственность за разрыв мирного соглашения[68]. Это утверждение позволяет допустить, что незадолго перед началом очередного персидского вторжения стороны заключили перемирие. Возможно, оно было подписано сразу же после похода Констанция, завершившегося захватом Адиабены. Хотя вместе с тем, возможно, что Юлиан просто хочет сделать персов ответственными за развязывание военных действий.

Персы разместили на лагерном валу и близлежащих холмах лучников, пращников и копьеметателей, а перед валом выставили панцирную конницу. Их замысел состоял в том, чтобы притворным отступлением заставить противника приблизиться как можно ближе к своему лагерю, а затем бросить на него катафрактов, одновременно обрушив со всех сторон град метательных снарядов[69].

Утром Констанций вывел армию в поле и построил ее в боевой порядок. Юлиан пишет, что перед началом боя шахиншах приказал, чтобы его подняли на щитах перед стоящими персидскими войсками. Однако, увидев густые шеренги римлян, он закричал от ужаса, обвинил в предательстве тех, кто посоветовал ему дать сражение, поручил командование своему сыну и одному из своих друзей, а сам бежал с поля боя, сопровождаемый несколькими всадниками[70]...

Весь этот рассказ не внушает никакого доверия, тем более что Либаний, проявляющий безграничную изобретательность в желании потрафить самолюбию Констанция, не сообщает ничего похожего. В соответствии с его рассказом, персы начали сражение, бросив в атаку легковооруженных всадников. Завязался бой, и спустя некоторое время персы начали отступать. Римляне, предвкушая победу, поддались на эту нехитрую уловку и пустились в погоню, продолжавшуюся до позднего вечера[71]. Наконец они оказались перед укреплениями персидского лагеря, где их ожидали свежие силы персов. «Тут-то — повествует Либаний, — царь (то есть Констанций — А. Б.) одержал победу, не такую, какие обычно бывают и коих много случалось и в нынешнее и в прежние времена, не такую, какая дается при посредстве физической силы и боевых орудий, не такую, для которой нужно сообщество и какая иначе достигнута быть не может, но какую можно прямо назвать личным делом победителя»[72]. Приблизившись к лагерным укреплениям персов, Констанций будто бы разгадал замысел врага и приказал прекратить преследование. «И вот, все, принимая в соображение труд действия оружием, длительность преследования, палящий зной солнца, чрезмерность жажды, приближение ночи, лучников на холмах, он требовал персами пренебречь и повиноваться обстоятельствам»[73]. Однако в порыве преследования солдаты не пожелали следовать полученным приказам и на пороге надвигающейся ночи вступили в бой. Завязалось яростное сражение, в котором римлянам удалось отразить подобную безумному шквалу атаку панцирных всадников. «...Вступив в схватку с латниками перед стеною, — продолжает свой рассказ Либаний, — они изобретали более сильный способ вооружения. Пехотинец, отодвигаясь с дороги, по какой несся конь, для него его напор делал тщетным, а сам во время скачки мимо него ударял всадника по виску дубиной, сбрасывал его с седла и затем без труда расправлялся с ним. Затем, не успели они приложить руки к стене, и все сооружение, от парапетов до первого основания, было разрушено, и не было того, кто был бы в состоянии помешать тому»[74]. Ликующие римляне устремились во вражеский лагерь, избивая всех попадавшихся им на пути. Среди захваченных в плен оказался один из сыновей Шапура, который был подвергнут бичеванию, а позднее зарублен[75]. Расправившись со всеми, кто не успел спастись бегством, солдаты предались грабежу. Однако легковооруженные персидские пехотинцы, размещенные на окружавших лагерь возвышенностях, стали поражать их стрелами и дротиками. Не ожидая этого нападения и уже будучи изрядно утомленными многочасовым боем, римляне оказались в очень тяжелой ситуации и потеряли многих «доблестных мужей», хотя, как утверждает Либаний, «прогнали врагов с их позиций».[76] Персы оставили римский берег и по понтонным мостам отступили за Евфрат. «Врагушел восвояси, счастлив уже тому, что сохранил жизнь», — пишет Юлиан. В то же время римляне отступили без паники, унося своих раненых[77]. Как передает Либаний, в этом бою у персов принимали участие даже женщины, а у римлян лучшая часть войска так и не вступила в дело[78].

Казалось бы, победа Констанция была несомненной, однако Либанию зачем-то приходится прибегать к словесной эквилибристике, выстраивая целую систему доказательств, чтобы представить ее более очевидной, чем сражение при Орестиде, между тегеатами и мантинейцами, когда обе стороны воздвигли трофеи, считая, что успех был на их стороне[79].

За ширмой витиеватых фраз Либаний силится скрыть подлинные результаты беспорядочного ночного столкновения, демонстрируя, что в действительности проигравшими были персы. «Обеими сторонами признано, что оставшиеся в ночном сражении ушли назад. При таком положении дела необходимо одно из двух: или, будучи побежденными, бежать, или, победив, все же остеречься будущего. Итак, если предположим первое, ясно, что победа была на нашей стороне. Если же, одержав верх в ночном сражении, они (то есть персы — А. Б.) не дерзнули больше выступить против, победа еще гораздо больше оказывается на стороне императора. В самом деле, те, которые победили вступивших с ними в бой, но не выступили против его десницы, всем, конечно, сделали очевидным, что мощь царя (Констанция. — А. Б.) не в сопровождающем его войске, а в его собственной натуре»[80]. Трудно придумать более беспомощный аргумент в пользу победы римской армии. К тому же становится ясным, что и у самого Либания нет твердого представления о том, чем же закончилась эта сеча. Немного ранее он вполне определенно говорит о неудаче, постигшей солдат, которые пренебрегли приказом императора и бросились в бой: «Итак, если бы они вняли этим словам и горячность их не восторжествовала бы над увещеванием, ничто бы не помешало тому, чтобы и противники были повержены, как в настоящем случае, и победители были спасены. Как все произошло в действительности, чем кто больше станет винить их, тем больше возвеличивает императора. Ведь те, кто потерпел неудачу по неповиновению своему, прославляют совет увещавшего»[81]. Еще более определенно Либаний сообщает о результате сражения в надгробной речи Юлиану: «И пусть никто не подумает, будто я игнорирую то ночное сражение (бой под Сингарой. — А Б.), когда противники разошлись, и причинив, и потерпев некоторый урон...»[82]

Из всего вышеизложенного можно заключить, что бой под Сингарой стоил римлянам очень больших потерь. Основная часть тех из них, кому удалось ворваться в персидский лагерь, была уничтожена вражескими лучниками. Остальные спаслись бегством. Здесь особый смысл приобретают слова, которые Аммиан вкладывает в уста римского перебежчика, напоминающего Шапуру о событиях при Гелейе и Сингаре, «где в ожесточенной ночной битве наши войска понесли тяжелейший урон»[83].

Персы оставили разоренный лагерь и переправились на противоположный берег. Этот факт, а также гибель царского сына позволили Либанию утверждать, что победа осталась на римской стороне. Таково было единственное «выигранное» Констанцием сражение, о котором смог рассказать Либаний.

События под Сингарой, по-видимому, охладили желание императора встречаться с противником в открытом поле, и он посчитал за лучшее предоставить Шапуру истощать свои силы, осаждая римские крепости. В «Надгробной речи Юлиану» Либаний утверждает, что Констанций не решался вторгаться на вражескую территорию и довольствовался только тем, что переходил Евфрат, в то время как Шапур переходил Тигр и осаждал римские города. Оценивая действия императора в развернувшемся противостоянии, Либаний на этот раз не жалеет черных красок. Враг рушил стены и срывал до основания города и возвращался с добычей и пленниками, а он посылал людей осмотреть запустение, благодарил судьбу за то, что не подвергся более чувствительному поражению, и возвращался через города днем, принимая от населения клики, обычно сопровождающие победы. И так поступал он каждый год»[84]. По-видимому, дела на Востоке складывались для римлян самым неблестящим образом...

В 346 г. Шапур вторично осадил Нисибис[85]. Возможно, именно на это нападение персов намекает Либаний, говоря, что, заключив перемирие, персы решили воспользоваться отсутствием в городе необходимого количества войск[86]. Осада затянулась на 78 дней, после чего шахиншах снова был вынужден уйти ни с чем[87].

В 347 г. Констанций находился в марте в Анкире, в мае в Гиераполе (в Месопотамии), однако нам ничего не известно о проводившихся им военных операциях. Возможно, именно в этом году персидские войска захватили Сингару. Среди попавшей в их руки добычи оказалось большое количество метательных орудий, которые персы потом активно использовали при штурме других римских фортификаций[88]. Решив закрепиться на захваченной территории и использовать Сингару как плацдарм для дальнейшего наступления на римскую Месопотамию, Шапур оставил в крепости свой гарнизон[89].

Точно неизвестно, когда Сингара вновь оказалась в руках римлян. Определенно, что это произошло до того момента, когда Констанций ушел со всеми своими основными войсками на Балканский полуостров, чтобы вступить в борьбу за власть с Магненцием (350 г.). Это не могло произойти непосредственно в 350 г., поскольку Шапур начал в этот год новое крупномасштабное наступление на римскую Месопотамию и предпринял самую продолжительную и ожесточенную осаду Нисибиса. Поэтому можно допустить, что Констанций попытался отбить Сингару сразу же после того, как она попала в руки персов, и начал осаду, едва Шапур ушел со своей армией за Тигр[90]. С помощью большого тарана римлянам удалось разрушить одну из башен и, ворвавшись в образовавшийся пролом, овладеть крепостью[91]. В Сингаре был оставлен гарнизон, в состав которого входили два недавно сформированных отряда Превенторы и Супервенторы; в одном из этих подразделений служил протектор* Элиан.

В 348 г. персы вновь подошли к Сингаре и осадили ее. Тогда Элиан предложил сделать ночную вылазку. План Элиана сработал[92]: римляне перебили такое большое количество врагов, что Аммиан считает возможным сравнить эти потери с теми, которые армия Шапура понесла во время третьей осады Нисибиса[93]. Понесенная неудача заставила персов уйти от Сингары и прекратить кампанию. Официальная имперская пропаганда посчитала необходимым запечатлеть достигнутый успех. С этой целью с 348 по 358 г. выпускались монеты, на реверсе которых был изображен римский воин, поражающий копьем лежащего на земле персидского всадника, а также монеты с изображением императора, стоящего между двух персидских пленников[94].

Сведений о кампаниях 349 г. у нас нет, это не исключает того, что в тот год военные действия все-таки велись. В конце зимы 349/350 гг. Констанций находился в Эдессе, когда он получил известие о военном перевороте, произошедшим в Галлии, в результате которого был убит его брат Констант, а власть захватил Магненций. Спустя недолгое время пришло сообщение из Иллирика, где магистр пехоты Иллирика Ветранион был провозглашен императором в Сирмии (1 марта)[95].

Император принял необходимые для обороны Сирии меры. Снабдил города гарнизонами, метательными машинами и запасами продовольствия. Командование в войне с персами он поручил комиту Луциллиану[96]. Весной 350 г.[97] во главе своей армии Констанций двинулся в Европу, чтобы вступить в борьбу с узурпаторами.

Известие об уходе императора со всей своей армией на запад подтолкнуло Шапура к тому, чтобы предпринять третью попытку овладеть Нисибисом. Судя по тем средствам, которые он употребил на достижение своей цели, и тому упорству, которое он проявил при этом, персидский царь надеялся овладеть не только одним городом, но и отвоевать все утраченные при его деде месопотамские провинции. «Персы же, — пишет Юлиан, — дожидавшиеся возможности вторгнуться в Сирию и завоевать ее с того самого времени, как началась война, подняли всех, независимо от возраста, пола и положения, и двинулись на нас — мужи, юноши, старцы и множество женщин и слуг, которых было намного больше, чем требуется для помощи на войне. Они рассчитывали овладеть городами, захватить землю и привести к нам переселенцев»[98].

Однако, несмотря на неоднократные яростные атаки персидских войск, Нисибис продолжал отчаянно сопротивляться. Осада затянулась на четыре месяца. Вначале персы пытались захватить город, прибегая к традиционным методам осады: «придвинув к стене множество осадных машин, обставив ее многими другими орудиями, устроив валы и рвы»[99]. Наконец, убедившись в бесплодности подобных попыток, Шапур решил разрушить город, направив на него воды реки Мингидона: «...Запрудив на некотором расстоянии выше его течение протекавшей через него реки Мингидона, возвысив с обеих сторон ее берега и сделав их необыкновенно высокими, чтобы удержать ее от разлития, они вдруг, когда накопилось уже множество воды и она стала даже переливаться через насыпь берега, пустили ее, как машину, против стены»[100]. Окруженный со всех сторон Нисибис превратился в подобие острова посередине озера. Тогда к городу подошли персидские суда, на которых стояли метательные машины. Но осажденные, расположившись на стенах, обстреливали неприятеля зажигательными снарядами и камнями. Произошла, как говорит Либаний, «морская битва на материке»[101]. Многие персидские лодки были сожжены или разбиты. Подобным образом противники сражались в течение нескольких дней. Пока не рухнула часть городских укреплений. «Стена, — пишет Феодорит Кирский, — не вынесла чрезвычайного напора воды, покачнулась и упала. Той же участи подверглась и другая часть крепости, где Минги-дон выходил из города, — и она так же не устояла перед стремительностью реки»[102]. Юлиан передает, что образовавшаяся брешь была не менее семи локтей (ок. 3,5 м). Перед этим проломом выстроилась персидская кавалерия: катафракты, лучники и другие всадники[103].

Персы надеялись, что им удастся вступить в рукопашный бой с римлянами, которые закрыли брешь в стене, образовав фалангу. Все жители города, способные носить оружие, поднялись на укрепления.

После того как был дан сигнал, персы яростно бросились в бой. Однако воды реки размягчили почву вокруг города, превратив ее в вязкое месиво. Это обстоятельство сильно замедляло движение атаковавших. Когда же они приблизились на расстояние выстрелов, с высоты стен на них полетели камни и зажигательные снаряды. Раненые кони падали вместе со своими седоками, которые из-за тяжести вооружения не могли подняться и тонули в грязи. Скоро вся персидская кавалерия обратилась в беспорядочное бегство.

Потерпев эту неудачу, Шапур подвел к пролому в стене слонов. Огромные звери встали на равном расстоянии друг от друга, а в интервалах между ними построились отряды тяжеловооруженных пехотинцев. Сначала царь полагал, что вид «индийских чудовищ» посеет страх среди осажденных и это заставит их капитулировать. Но вместо этого римляне начали осыпать вражеский боевой порядок камнями и стрелами, провоцируя персов вступить в рукопашную схватку. Тогда персы снова пошли на штурм. Несмотря на тучи летящих снарядов, слоны упорно продвигались вперед и, казалось, еще немного — и они ворвутся в ряды римлян и начнут топтать и крушить все, что встретится им на пути. Но персы совершенно не учли, что окружавший стены ров был доверху заполнен илом и тиной. Вступив в эту губительную трясину, несколько слонов захлебнулись в болотной жиже. Другие получили ранения и, страдая от боли, пришли в неистовство, сбросили на землю свои башни и затоптали находившихся в них воинов. Тогда персы, испугавшись за остальных животных, попытались увести их с поля боя[104]. Но избежать катастрофы не удалось. Даже те слоны, которые не пострадали от римских стрел, пришли в замешательство, услышав рев раненых собратьев. Не слушаясь команд погонщиков, огромные звери развернулись и бросились назад, прокладывая себе путь сквозь густые ряды персидской пехоты... В тот бедственный день ногами слонов было раздавлено около 10 000 воинов Шапура.

Но шахиншах не желал признавать своего поражения. Он видел, что силы римлян были уже на исходе и нужно еще, возможно, только одно усилие, чтобы неприступный город наконец оказался в его руках. Поэтому, несмотря на тяжелые потери, Шапур не отступил от Нисибиса. Он приказал лучникам обстреливать закрывающую пролом в стене фалангу. Однако с приходом ночи римляне выстроили позади пробитого участка новую стену и таким образом свели на нет все усилия осаждавших[105].

Согласно легенде, которую передает Феодорит Кирский, однажды Шапур увидел на стене человека, «облаченного в царскую одежду, сиявшего блеском порфиры и диадемы». Решив, что солдаты и жители защищаются с такой отвагой, потому что в городе находится сам император, шахиншах пришел в ярость и хотел предать казни тех из своих приближенных, кто докладывал ему противоположное; когда же его уверили, что Констанция в Нисибисе нет, царь понял, что римлянам помогает Бог, и в бессильной ярости пустил стрелу в небо. «Знал он, конечно, что ею нельзя поразить Бестелесного, но не мог вынести вспышки бешеного своего негодования», — резюмирует Феодорит[106].

За четыре месяца осады персы потеряли более 20 тысяч человек[107]. Впрочем, героизм защитников Нисибиса в конечном итоге был бы побежден фанатичным упорством Шапура, если бы последний неожиданно не получил известие, что восточные границы его державы подверглись нападению кочевых племен хионитов и саков. Только после этого он был вынужден на время смириться со своей неудачей, сжег осадные машины и ушел от стен города, казалось, уже обреченного на смерть[108]. Война с персами продолжалась и после 350 г. Однако теперь, пока шахиншах сражался с кочевниками, военные действия велись персидскими сатрапами, державшими в постоянном напряжении римские пограничные гарнизоны[109]. Вражеские отряды постоянно совершали грабительские набеги то на римскую Месопотамию, то на Армению[110]. «...Персы захватывали людей и скот скорее путем воровского разбоя, нежели в правильных боевых схватках, как это было в прежнее время, — пишет Аммиан. — В одних случаях им удавалось поживиться благодаря неожиданности нападения, в других они терпели урон, преодоленные численностью наших солдат, а иногда наши не давали им возможности высмотреть, где бы можно им было чем-нибудь поживиться»[111].

Чтобы обезопасить себя от внезапных набегов, римляне укрепили всю месопотамскую границу сторожевыми постами и фортами. В начале сентября 353 г. сатрап Ногодар, которому было поручено постоянно тревожить Месопотамию, обошел римские кордоны и вышел на границу Осроены. Ногодар намеревался, двигаясь через пустыню вдоль заросших берегов реки Аборы, неожиданно напасть на Батну, где в это время проходила ярмарка и собралось большое количество людей. Однако план персидского военачальника провалился: его выдали свои же люди, перебежавшие к римлянам из страха перед наказанием за какое-то совершенное ими преступление[112].

Римская панцирная кавалерия.

Рис. И. В. Кирсанова

Майориана* Констанция II. Аверс: портрет императора в панцире, плаще и с украшенной драгоценными камнями диадемой на голове; легенда: D N CONSTAN-TIVS P F AVG — Dominus noster Constantius pius felix augustus (Государь наш Констанций благочестивый счастливый август). Реверс: воин в полном боевом снаряжении; в его левой руке щит, а в правой копье, которым он поражает всадника в восточных одеждах; легенда: FEL TEMP RE-PARATIO — Felicitas temporum reparatio (Восстановление счастливых времен)

Поражение персов под Нисибисом.

Рис. И. В. Кирсанова

Уход армии Константина II в Италию подтолкнул франков к новым набегам на римские территории. Поэтому Констант, став повелителем всей западной половины Империи, должен был спешно отправиться на Рейн. Первые столкновения с франками оказались не настолько успешными, чтобы война была быстро закончена[113]. Только в 342 г. Констант смог победить франков и заключить с ними мир[114]. Согласно Аврелию Виктору, император подчинил чужеземные племена и получил от них заложников[115]. Вполне вероятно, что в 342 г. Констант заключил договор с салическими франками, принятыми Констанцием Хлором в 293–294 гг. и размещенными в Батавии (на Острове батавов). В 340–341 гг. франки вынуждены были отступать под натиском саксов.

Констант поселил франков южнее в Токсиандрии[116], предоставив им прежний статус[117].

Установив мир на рейнской границе, Констант должен был отправиться в Британию (342/343 гг.), которая страдала от набегов северных варваров и саксонских пиратов[118]. Обстоятельства этой кампании почти неизвестны[119]. Возможно, итогом ее был договор, подобный тому, который был заключен с салическими франками: на западном побережье Британии на правах дедитициев* были поселены скотты, а к северу от вала Адриана — пикты. Известно также, что в Британии Константом была учреждена служба особых тайных агентов — арканов (arcani), выполнявшая функции военной разведки. Арканы должны были, разъезжая в разных направлениях по вражеской территории, вести наблюдения за перемещениями пограничных племен и доносить о них военачальникам[120].

После окончания этой кампании и вплоть до своей гибели император уже не проводил каких-либо военных операций на границах. Предполагается, что это могло быть вызвано тем, что он и его брат решили направить свои совместные усилия на борьбу с язычеством[121].

Констант, как в свое время его отец, проявлял неустанную заботу о моральном состоянии общества. Одним из его первых актов был закон против адюльтера: «осквернители брака» (sacrilegi nuptiarum) карались как отцеубийцы[122].

Констант был единственным сыном Константина, который был крещен. Он показал себя не в меру фанатичным борцом за истинную веру. В то время как отец щадил евреев, Констант принял законы, которые выдают его неприязненное отношение к ним[123]. Язычникам повезло еще меньше. В 341 г., ссылаясь на меру Константина I, остававшуюся мертвой буквой, Констант решительно запретил им совершать жертвоприношения: «Пусть суеверие прекратится, пусть упразднят безумие жертвоприношений»[124].

Констант вознамерился утвердить единство веры в Африке и вновь начал преследования донатистов. Это вызвало яростное сопротивление населения (в частности, в Нумидии), сопровождавшееся большим кровопролитием.

Констант правил 10 лет. К концу этого срока он стал крайне непопулярен не только в народе, но и в армии[125]. Причиной недовольства широких слоев населения, несомненно, стало неблагоприятное экономическое состояние Галлии[126] (на что со всей очевидностью указывают археологические данные). Фанатичная религиозная политика императора разозлила языческую аристократию Рима, а самое главное — вызвала резкое отторжение в армии, значительную часть рядового и офицерского состава которой образовывали галлы и германцы, твердо придерживавшиеся своих традиционных верований. Дополнительную волну недовольства среди солдат вызвала попытка Константа укрепить дисциплину, сильно пошатнувшуюся при его отце[127]. Личные качества Константа также не способствовали благожелательному мнению о нем его подданных. Император отличался необузданным нравом, был жаден (поэтому назначал правителей провинций за деньги, а не в зависимости от их личных качеств) и находился под сильным влиянием своего окружения. Его также упрекали в постыдных отношениях с теми из заложников, выданных варварами, кто отличался молодостью и красотой[128]. Но вместе с тем существует и прямо противоположная оценка правления Константа. «...Правление его было счастливо: не было страшных явлений природы, были урожаи на плоды земные, не было страха перед варварами»[129]. Аммиан пишет, что аламанны боялись Константа также, как будут затем бояться Юлиана[130]. Однако воспоминания о правлении Константа как о счастливом и спокойном времени объясняются теми страшными потрясениями, которые Галлии суждено будет пережить после его смерти: «О, если бы он все же остался жить со всеми своими пороками! — восклицает Аврелий Виктор. — Ибо [...] все, что случилось потом, настолько затмило собой все остальное, что по справедливости стали сожалеть о его правлении»[131].

В 350 г. против Константа был составлен заговор, во главе которого встал комит императорских имуществ* Марцеллин. В качестве кандидата на императорский пурпур Марцеллин выдвинул одаренного и амбициозного офицера Магненция[132]. Последний был наполовину варваром. Он родился в Амбиане[133], от отца-бритона и матери франкского племени[134]. Свою военную карьеру Магненций начал еще при Константине Великом и, очевидно, при нем же был возведен в ранг протектора. Зосим утвержает, что Магненций был командиром Иовианов и Геркулианов[135] — двух наиболее прославленных легионов своего времени. Впрочем, более вероятным представляется, что Констант возвел Магненция в звание комита военного дела*, которое предполагало, что у того в распоряжении была воинская группировка, размещенная в Треверах, куда входили и вышеназванные легионы.

10 января 350 г. в Августодуне[136] Марцеллин справлял день рождения своего сына. По этому поводу он устроил обильный пир и пригласил большое количество гостей и среди них многих офицеров высокого ранга. Было уже за полночь, когда Магненций встал из-за стола, как будто бы по нужде и вышел из пиршественной залы. Через некоторое время он появился в императорском облачении — и гости тут же приветствовали его как августа. На следующий день население Августодуна и крестьяне присоединились к бунтовщикам. В то время Констант охотился в окрестностях города. Узнав о произошедшем перевороте, он в страхе бежал в Испанию, но в городе Елене, расположенном рядом с Пиренеями, его настиг посланный вдогонку отряд под командованием Гаизона[137]. Император был убит, а Гаизона за этот подвиг Магненций сделал своим коллегой по консулату (351 г.)[138].

В Риме Фабий Тициан, который до 341 г. занимал должность городского префекта Рима, а затем был префектом претория* Галлии, поддержал узурпатора. За это последний вторично назначил его городским префектом. Римский сенат признал власть Магненция с 27 февраля. Именно с этой даты начинается отсчет второй городской префектуры Тициана[139]. Магненций был признан также в Сицилии, Африке и Керенаике (Ливии)[140].

Констанций, занятый войной, которую он вел против персов, не мог своевременно вмешаться в процессы, разворачивавшиеся на Западе. Но члены его семьи взяли инициативу в свои руки и попытались воспрепятствовать стремительному распространению власти узурпатора. Константина, дочь Константина Великого и вдова Ганнибалиана Младшего, организовала оборону в Паннонии, где она 1 марта 350 г.[141] с одобрения префекта претория Вулкация Руфина, который сам принадлежал к дому Константина, провозгласила императором старого магистра пехоты* Ветраниона. Последний очень наглядно продемонстрировал верность памяти Константина тем, что на своих монетах приказал изобразить лабарум*, окруженный легендой «Сим победиши» (НОС SIGNO VICTOR ERIS), что было аллюзией на обращение Константина в христианство и его видение. Констанций признал права Ветраниона и отослал ему диадему[142]. Но Ветранион повел себя достаточно сдержанно и, отказавшись от диадемы, ограничился лавровым венком.

В Италии сестра Константина Евтропия подтолкнула к восстанию своего сына Непоциана. Последний, собрав отряд из наемников и гладиаторов, объявил себя императором и двинулся на Рим[143]. Аникет, которого Маг-ненций сделал преторианским префектом, попытался своими силами подавить это движение. Он вооружил городскую чернь и вступил в бой со сторонниками Непоциана. Однако незнакомые с военным делом люди, собранные Аникетом, были разбиты без особого труда (3 июня). Только в конце месяца (30 июня) Марцеллин, уже в звании магистра оффиций*, в решительном сражении разбил войска Непоциана[144]. Непоциан и его мать были казнены; на их сторонников обрушились репрессии; многие представители римской знати лишились своего имущества. Большому количеству сенаторов, однако, удалось покинуть Рим и добраться до Паннонии под защиту Ветраниона.

Магненций был человеком смелым в удаче, хорошим оратором[145]. Портреты на монетах показывают нам его широкое и грубое лицо. Нелегко определить его политику, по крайней мере на первом этапе. Однако все объясняется, если принять во внимание то, что хитрый варвар просто хотел обмануть все партии, входя в соглашение с каждой из них.

Магненций был язычником. Он сохранил старые культы и снова разрешил ночные жертвоприношения[146]. Все префекты Рима при нем были язычниками. Однако он делал авансы христианам и утвердил толерантность для всех; более того, в 353 г., в конце своего правления, чтобы объединить ортодоксов Галлии против арианина Констанция, он без колебаний ставил на своих монетах изображение хрисмы вместе с буквами альфа и омега.

Нуждаясь в деньгах, Магненций обложил богатых налогом в половину дохода и поощрял рабов делать доносы на своих господ[147]. Как бы то ни было, его реформы[148] встретили поддержку среди широких слоев галлов, благодаря чему война, которая в скором времени началась между Западом и Востоком, велась с таким ожесточением.

Первое время три августа старались, как представляется, избежать вооруженного конфликта. Магненций пытался вести переговоры, как с Ветранионом, так и Констанцием[149]. Он рекомендовал дунайским армиям признать Ветраниона августом[150]. В то же время он обратился к Констанцию, у которого просил руку его сестры Константины. Ветранион, со своей стороны, с самого начала старался сохранять пиетет по отношению к Констанцию и также вступил в переговоры с ним.

Осенью 350 г. Констанций прибыл в Константинополь, где царила паника, поскольку многие боялись скорого наступления армии Магненция[151]. Оставив столицу, император устремился в Паннонию. В Гераклее он встретился с послами Магненция и Ветраниона[152]. Затем он двинулся в Сердику, где Ветранион вышел его приветствовать. Оба августа направились в Наисс: Констанций поднялся на трибуну, обратился с речью к солдатам Ветраниона и напомнил им о благодеяниях Константина Великого, их долге по отношению к его семье; побежденный этим красноречием, утверждают льстецы, Ветранион 25 декабря отрекся[153] и отправился жить в Вифинию, с хорошей рентой, выплачиваемой государством[154]. Объединив паннонские войска со своими, Констанций увеличил численность армии до 80 000 человек.

В Сирмии 15 марта 351 г. Констанций возвел в ранг цезаря своего двоюродного брата Галла, которого он женил на своей сестре Константине и отправил на Восток в Антиохию, где тот должен был представлять верховную власть, в то время как сам Констанций будет вести войну с Магненцием.

Территории, отошедшие под управление

цезаря Галла

Когда Магненций понял, что договориться о мирном разделе власти не удастся, он назначил своего брата Деценция цезарем и доверил ему охрану границ Галлии (начало 351 г.)[155]. Сам Магненций женился на Юстине, еще девочке, принадлежавшей, возможно, к дому Константина, что было способно, как ему казалось, придать его власти определенную легитимность. Однако Констанций отказался идти на какие-либо компромиссы с Магненцием (хотя временно признавал Ветраниона).

Магненций провел в Галлии всеобщую мобилизацию, вывел из городов и крепостей, защищавших рейнскую границу, все римские военные части и усилил собранные им войска франкскими и саксонскими наемниками. Эти экстраординарные меры позволили ему собрать 36 000 солдат, с которыми он выступил в поход[156], и, кроме этого, оставить значительные силы в Галлии и Италии. Галльские войска возглавил цезарь Деценций[157].

Генеральное сражение между противоборствующими сторонами произошло 28 сентября 351 г. в Паннонии близ Мурсы[158]. Магненций попытался взять город, однако, не имея осадных орудий, не добился успеха. Узнав о произошедших столкновениях, Констанций поспешил на помощь осажденным. Магненций попытался устроить для Констанция засаду, разместив четыре отряда галлов на стадионе, находившемся за городом. Однако жители Мурсы сообщили Констанцию о замысле узурпатора. Тогда Констанций послал трибунов Скудилона и Манада с тяжеловооруженными пехотинцами и лучниками, приказав им уничтожить вражеских солдат. Трибуны приказали запереть ворота стадиона и разместили на его стенах лучников, которые расстреляли оказавшихся в ловушке галлов[159].

После произошедшего столкновения обе армии построились для сражения. Основную силу Магненция образовывали отряды галлов и германцев[160]. У Констанция армия состояла из различных восточных и иллирийских регулярных подразделений, среди которых было много пеших и конных лучников, а также панцирных всадников. Главным преимуществом армии Констанция был значительный перевес в коннице[161].

Прежде чем противники вступили в бой, трибун схолы* Сильван изменил Магненцию и вместе со своим отрядом перешел на сторону Констанция[162]. Несмотря на это предательство, судьба сражения была еще далеко не определена. Все наши источники свидетельствуют о чрезвычайном ожесточении, с которым солдаты противоборствующих сторон дрались друг с другом[163]. В то же самое время Констанций молился у могилы какого-то мученика[164]. Узнав о первых успехах своей армии, император якобы был склонен к заключению соглашения. Однако неистовство солдат обеих армий дошло до такой степени, что остановить резню было уже вне пределов возможного — битва продолжалась всю ночь[165]. Победителем в этой страшной сече вышел Констанций, потеряв при этом 30 000 человек. Потери побежденных составили 24 000[166].

Несмотря на огромные потери, битва при Мурсе не имела решающего значения. После понесенного поражения Магненций укрепил Альпы, сделал своей штаб-квартирой Аквилею и сумел собрать в Италии новую армию.

Уже с начала гражданской войны Констанций принялся собирать флот. Корабли были использованы для того, чтобы осенью 352 г. доставить до адриатического побережья Италии большое количество солдат, которые высадились в устье Пада[167]. В то же время армия Констанция форсировала Альпы и неожиданно для врага заняла Аквилею[168]. Однако у Тицина Магненцию удалось нанести поражение превосходящим силам противника[169]. Тем не менее, узурпатор счел невозможным защищать Италию и отступил в Галлию. Зиму 352–353 гг. Констанций провел в Медиолане и, будучи вдовцом, женился на Евсевии — сириянке из Антиохии[170].

Карта военных действий 351–353 гг.

Чтобы отрезать Магненция от Африки и Испании, Констанций отправил флот сначала в Карфаген, а затем в Нарбон[171].

Желая нанести удар в тыл своему противнику, Констанций освободил германцев от заключенных с Империей соглашений и поощрял их к вторжению на римскую территорию. По сообщению Либания, он «письмами открыл варварам путь в римские пределы, заявив им о своем дозволении приобретать земли, столько, сколько они смогут»[172].

В 352 г. аламанны из северной Аламаннии, протянувшейся от Таунуса до Черного леса, объединилась в союз, верховное командование над которым было доверено опытному полководцу Хонодомарию. Аламанны вторглись в Германию Первую и совершенно разбили армию цезаря Деценция[173]. Жители Тревер отказались впустить в город остатки разбитой армии и избрали себе «защитника» Пэмения, который вплоть до падения власти узурпатора смог удержать город[174].

Монетные клады свидетельствуют, что уже весной 352 г. германцы заняли левый берег Рейна в районе Могонциака. Вслед за этим опустошению подвергся весь регион от Аргентората до Мозеллы. Видя успехи аламаннского союза, южные аламанны в свою очередь пришли в движение. Первыми в пределы Империи вторглись брисигавы во главе со своими царями Гундомадом и Вадомаром, с которыми, возможно, Констанций заключил союз. В результате этого вторжения варвары разорили берег Секваники. За брисигавами военные действия начали лентиензы, жившие севернее Констанциева озера.

В августе 353 г. военачальники Констанция перешли Альпы и возле горы Селевк нанесли Магненцию новое поражение[175]. Узурпатор бежал в Лугдун. Посчитав свое дело окончательно проигранным и опасаясь, что собственные солдаты выдадут его победителям, Магненций умертвил своих близких и покончил с собой (10 августа). Узнав о смерти брата, цезарь Деценций также предпочел расстаться с жизнью[176]. Шестого сентября Лугдун был занят войсками Констанция.

Добившись трудной победы, сын Константина объединил Империю под своей рукой, однако это не означало, что он мог немедленно вернуться на Восток, чтобы, воспользовавшись тяжелым положением своего давнего врага, подкрепив армию западными войсками, начать победоносное контрнаступление в Месопотамии. Вскоре после того, как последние сторонники узурпатора сложили оружие, германцы уже заняли ряд территорий в Галлии и опустошали своими набегами провинции Реция Первая и Реция Вторая.

.......................

Майориана Ветраниона. Аверс: портрет императора в лавровом венке; круговая легенда: D N VETRA-NIO P F AVG — Dominus noster Vetranio pius felix augustus (Государь наш Ветранион благочестивый счастливый август).

Реверс: император в военном облачении держит в каждой руке по знамени (лабаруму) с монограмой Христа; над головой императора изображена звезда; легенда: CONCORDIA MILITUM (Согласие солдат)

Двойная майориана Магненция. Аверс: портрет императора с непокрытой головой; легенда: D N MAGNEN-TIVS P F AVG — Dominus noster Magnentius рius feliх Augustus (Государь наш Магненций благочестивый счастливый август).

Реверс: хрисма, по сторонам которой буквы альфа и омега; легенда: SALVS DD NN AVG ET CAES — Salus dominorum nostrorum augusti et caesari (Благополучие государей наших августа и цезаря)

Золотой солид цезаря Констанция Галла. Аверс: портрет императора с непокрытой головой; легенда: D N CONSTANTIVS NOB CAES — Dominus noster Constantius nobilissimus caesar (Государь наш Констанций нобилиссим цезарь)

Бронзовый медальон с портретом цезаря Деценция.

Деценций представлен в военном облачении с непокрытой головой; в правой руке он держит копье, в левой — шар (державу), на котором стоит богиня Виктория (Победа) с лавровым венком и пальмовой ветвью в руках. Легенда: MAG DECENTI–VS NOB CAES — Magnus Decentius nobilissimus caesar (Магн Деценций нобилиссим цезарь). Париж, Кабинет медалей

Гражданская война 351–353 гг. имела очень серьезные последствия, особенно для балканских и Галльских провинций. Главными направлениями для римской военной стратегии в середине IV в. по-прежнему оставались оборона рейнской, дунайской и восточной границ. Поэтому основные вооруженные силы государства были сосредоточены на Рейне, Дунае и в Северной Месопотамии. Однако в результате гражданских войн, последовавших за смертью Константина Великого, произошло перемещение войск, нарушившее стратегический баланс. В течение двух лет от Паннонии Второй-Савии до Германии Второй границы оставались практически незащищенными, поскольку были лишены основной части гарнизонов. Галльская армия понесла серьезные потери во время войны Констанция с Магненцием[177]: из 36 000 солдат на родину вернулось не более 12 000. Некоторые подразделения в наказание за поддержку узурпатора были отправлены служить в восточные провинции.

Наибольшая опасность для Галлии исходила от аламаннов, совершавших свои грабительские рейды то на запад, то на северо-восток страны. Похоже, что ни Магненций, ни Констанций недооценили масштабы этих набегов. В них приняли участие не только племена, непосредственно входившие в аламаннскую конфедерацию, но и их ближайшие соседи. Аламанны вторглись в Галлию, заняли значительную часть ее территории и разрушили более сорока городов[178]. В отличие от того, что происходило в III столетии, варвары совершали свои вторжения уже не столько в поисках добычи, сколько ради захвата плодородных земель. Юлиан сообщает, что германцы поселились на римской территории на расстоянии в 300 стадий от Рейна[179]. Они уже считали завоеванной территорию провинции Германии Первая и заселяли земли вокруг городов Аргенторат, Бротомаг, Таберны, Салисон, Неметы, Вангионы и Могонциак[180]. После успехов, сопутствовавших аламаннам в Галлии, с 352 г. по 357 г. в «варварский заговор» (coniuratio barbarica) оказались вовлечены квады, маркоманны и франки.

Несмотря на тяжелое положение Галлии, зимой 353–354 гг. Констанций пышно отпраздновал в Арелате 20-летие своего правления (vicennalia). Немного позднее по неизвестным причинам он приказал казнить Пэмения. Но уже весной 354 г. император должен был вооруженной рукой вмешаться в галльские дела.

В Кабиллоне он объединил свою армию с остатками армии Магненция, намереваясь двинуться против аламаннских царей — братьев Гундомара и Вадомария, опустошавших приграничные области Галлии. Из-за задержки поставок провианта Констанций смог достичь Раврака[181] только осенью. Однако возвести понтонный мост через Рейн оказалось практически невозможно, потому что противоположный берег реки в огромном числе занимали аламанны. Римское командование хотело тайно осуществить переправу в другом месте, но этот план стал известен неприятелю, как полагали, из-за предательства высокопоставленных римских офицеров аламаннского происхождения. Поэтому, когда к Констанцию прибыли послы Гундомада и Вадомария, то он предпочел заключить мир и вернуться на зимние квартиры в Медиолан[182].

С конца зимы 355 г. лентиензы стали беспокоить набегами Рецию Первую, в это же время ютунги опустошили окрестности Августы Винделиков[183] в Реции Второй. Констанций снова должен был оставить Медиолан и направился со всеми силами в Рецию. Римская армия остановилась в месте под названием Канинские Поля (возле Беллинцоны). Возможно, это определялось желанием Констанция закрыть для варваров дорогу на Медиолан. На военном совете было решено, что часть армии под командованием магистра конницы Арбециона должна вторгнуться во владения лентиензов. Арбецион двинулся вперед, но попал в засаду, устроенную неприятелем в лесу, и потерял много солдат и десятерых трибунов. После понесенных потерь магистр пребывал в нерешительности, боясь вывести солдат из лагеря. Варвары же, бахвалясь, ходили возле римских укреплений. Тогда трибуны Аринфей, стоявший во главе арматур*, Сениавх, командовавший всадниками-комитами*, и Баппон, возглавлявший промотов*, внезапно атаковали германцев. Не ожидавшие такого поворота событий враги обратились в паническое бегство. Увидев это, остававшиеся в лагере солдаты высыпали наружу и бросились на врага. В результате лишь немногие лентиензы смогли спастись бегством, остальные были перебиты на месте. Когда Констанций получил известие об этой победе, то он посчитал задачи кампании выполненными и в июле[184] возвратился на зимние квартиры в Медиолан, предварительно заключив с лентиензами мирный договор[185].

К весне 355 г. нашествие аламаннов под предводительством Хонодомария приняло такой размах, что, как утверждает Аммиан, варвары свободно ходили по стране и не было силы, способной их изгнать[186]. Поэтому Констанций вынужден был отправить в Галлию Сильвана, имевшего уже звание магистра пехоты. Сильван достиг Тревер, изгнал аламаннов из Германии Первой и в августе того же года прибыл в Колонию Агриппину[187].

Однако интриги, которые вели при дворе Констанция Арбацион, завидовавший успехам Сильвана, а также некоторые другие высокопоставленные лица[188], заставили последнего поднять мятеж и объявить себя императором (355 г.). Для борьбы с Сильваном Констанций послал в Галлию магистра конницы Урзицина, которому удалось подкупить часть солдат и убить узурпатора (11 августа)[189]. Тем не менее недовольство в галльской армии было столь сильно, что солдаты думали не о том, чтобы сражаться с варварами, а о том, чтобы перейти Коттиевы Альпы и вторгнуться в Италию[190].

Положение осложнилось тем, что мятеж Сильвана послужил для зарейнских германцев знаком ослабления Империи и подтолкнул их к тому, чтобы с новой энергией обрушиться на римские провинции северо-восточной Галлии, для которых настали времена не менее мрачные, чем в период кризиса III в. Франки перешли Рейн и опустошили район Колонии Агриппины. Хонодомарий собрал в более сплоченный, чем прежде, союз северные и южные племена аламаннов и занял территорию Германии Первой и Секваники, пройдя вплоть до Белгики Второй и Лугдунской Первой.

Осенью 355 г. Констанцию II было доложено, что галльские провинции находятся на краю гибели, а германцы, не встречая никакого сопротивления, разоряют и уничтожают все вокруг.

Констанций, который был не в состоянии парировать удары на всех кризисных направлениях и не желал оставлять без защиты Италию, принял решение передать командование в Галлии Юлиану, своему двоюродному брату, которого он возвел в достоинство цезаря (6 ноября 355 г.)[191].

Оставаясь в Медиолане, Констанций мог бдительно следить за тем, как развивались события на рейнской и дунайской границах Империи. В Галлии, благодаря решительным действиям Юлиана, ситуация довольно быстро стабилизировалась. Констанций почувствовал себя гораздо увереннее и даже смог найти время, чтобы посетить Рим и провести там целый месяц. Но спустя недолгое время стали поступать тревожные известия из дунайских провинций. Осенью 358 г. в Рецию, нарушив заключенные ранее соглашения, вторглись ютунги. Против них был отправлен магистр пехоты Барбацион, который одержал решительную победу и истребил большую часть варваров.

В то же самое время резко осложнилась обстановка на Дунайской границе. Кочевавшие за Дунаем сарматы в течение долгого времени не беспокоили римлян. Победы, одержанные Константином Великим, и поселение большого числа сарматских пленных на территории Империи привели к тому, что сарматы длительное время не представляли для Рима серьезной опасности. Однако со временем численность сарматов возросла настолько, что начиная с 357 г. они, объединившись с квадами, вновь стали совершать набеги на пограничные провинции.

В 358 г. сарматы опустошили Верхнюю Мёзию и обе Паннонии[192]. Чтобы положить конец их грабежам, в конце марта 358 г. Констанций перешел Дунай по понтонному мосту и начал разорять сарматские земли, лежавшие напротив Паннонии Второй. Не ожидавшие наступления неприятеля, варвары обратились в бегство. После этого император вторгся в области, сопредельные с провинцией Валерия. Это заставило сарматов изменить свою тактику: они решили напасть на римлян, разделившись на три группы. На помощь сарматам подошли квады. Однако варвары были разбиты, после чего римская армия двинулась на территорию, принадлежавшую квадам. Тогда, сломленные ужасами войны, сарматы предпочли просить мира. В ставку Констанция прибыл сарматский царевич Зизаис с группой высокопоставленных соплеменников. Они обещали компенсировать ущерб, нанесенный Империи, вернуть римских пленных и предоставить знатных заложников. Вдохновленные заключенным соглашением, к Констанцию прибыли Арагарий, командовавший трансюгитанами и квадами, и Узафер — «предводитель некоторой части сарматов». С ними тоже был заключен мир, в обеспечение которого они предоставили заложников. Тогда и остальные цари сарматов обратились с просьбами о мире, и со всеми ними Констанций заключил договоры.

Последним был урегулирован вопрос с сарматами-аргарагантами, которые были изгнаны из своих земель в результате восстания «сарматов-рабов», или сарматов-лимигантов, получивших такое название, очевидно, потому, что поселились вблизи границы (лимеса) провинции Мёзии Первой. Аргараганты находились под покровительством Империи со времен Константина I. В 357 г. они под натиском лимигантов отступили к границам Валерии и вторглись на римскую территорию. Сами лимиганты, занимавшие тогда южную часть равнины Тиссы и Баната, были вынуждены отступать под давлением тайфалов. Констанций поставил Зизаиса царем над аргарагантами и принял их в римское подданство.

Добившись желаемых результатов, Констанций двинулся к Брегециону, чтобы начать войну с жившими напротив него квадами. Когда императорская армия проникла на вражескую территорию, то царь квадов Витродор предпочел заключить с римлянами мир и выдать заложников.

Летом 358 г. Констанций должен был обратиться против лимигантов. Узнав о готовящемся походе, амиценцы — одно из племен сарматов-лимигантов — решили прибегнуть к хитрости и вступили в переговоры, обещая платить ежегодную дань и поставлять в римскую армию свою молодежь. Тогда Констанций пригласил их на римский берег для проведения переговоров. Вместе с тем, подозревая, что варвары могут воспользоваться этим поводом, чтобы напасть на него, Констанций заранее разделил свою армию на несколько отрядов, которые должны были окружить сарматов.

Амиценцы явились, но не столько для мирных переговоров, сколько для того, чтобы продемонстрировать свою вызывающую храбрость и, если к тому представится подходящий случай, убить императора. Поэтому переговоры оказались безрезультатными и затянулись до вечера. Наконец, чтобы до захода солнца положить конец этому бесперспективному занятию, римляне со всех сторон бросились на сарматов. Завязалась беспорядочная схватка. Сарматы попытались прорваться к возвышению, на котором стоял Констанций, но были оттеснены императорской гвардией. Они продолжали отчаянно сражаться, но все были беспощадно перебиты. «...B этот короткий срок пало столько варваров, что лишь сама победа свидетельствовала о том, что было сражение», — замечает по этому поводу Аммиан[193].

Уничтожив вражеское войско, римляне бросились жечь сарматские селения и умертвили всех, кого встретили на своем пути. Посадив на лодки легковооруженных солдат, Констанций приказал им плыть вдоль берега, выискивая и уничтожая всех тех, кому удалось избегнуть кровавой расправы.

Покончив с амиценцами, Констанций двинулся против их соседей — пицензов, занимавших земли западного Баната. На этот раз он прибег к помощи тайфалов и сарматов-аргарагантов. Окруженные с востока и запада, пинцензы вынуждены были сдаться и просить о мире. Все племя должно было переселиться на удаленные территории, отведенные им римскими властями.

Благодаря успешным действиям в ходе этой кампании, Констанций укрепил оборону Иллирика и на время устранил сарматскую угрозу. Итогом похода стало вторичное принятие императором титула «Сарматский» (Sarmaticus), который он получил «с согласия солдат»[194].

Император вернулся на зимние квартиры в Сирмий, откуда он, несмотря на свои победы, продолжал осуществлять надзор над лимигантами. В начале весны 359 г. пришло тревожное известие, что сарматы-пицензы оставили отведенные им земли и, кочуя, заняли области, лежавшие по соседству с римскими границами[195]. Полагая, что варвары могут возобновить набеги, Констанций, не мешкая, собрал войска и в марте выступил в поход. Прибыв в Валерию, он разбил лагерь на берегу Дуная с тем, чтобы воспрепятствовать пицензам перейти реку по льду. Император вступил с сарматами в переговоры. Те выразили притворное согласие занять любые земли на римской территории, которые им будут указаны, и нести все податные повинности. Констанций с радостью согласился с этим предложением. «Побуждало его к тому корыстолюбие, — пишет Аммиан Марцеллин, — которое раздувала шайка льстецов, усиленно напевавших ему в уши, что он, успокоив внешнее волнение и водворив повсюду мир, приобретет много людей, готовых лично нести военную службу, и получит возможность набирать сильных рекрутов, провинциальное же население охотно будет откупаться от личной службы деньгами. Такого рода расчет не раз ввергал в тяжкие бедствия римское государство»[196].

Как бы то ни было, Констанций решил встретиться с сарматами близ Ациминка[197]. Здесь был сооружен трибунал (помост), а на реке было размещено несколько кораблей с легионерами на борту, которые должны были напасть на варваров, если бы те замыслили какую-нибудь хитрость.

Принятые предосторожности оказались не лишними.

Еще до того, как Констанций обратился с речью к собравшимся сарматам, один из них бросил свой сапог в императорский трибунал и закричал: «Мара, мара!», что на сарматском языке означало «смерть». Это был условный сигнал, по которому варвары бросились на императора. Произошла беспорядочная схватка. Констанцию удалось спастись, вскочив на коня и умчавшись с поля боя. Несколько его телохранителей погибли, его сиденье с золотой подушкой было захвачено варварами. Узнав о произошедшем, солдаты бросились со всех сторон на варваров и всех их беспощадно перебили[198].

Приняв необходимые меры для укрепления границ, в конце мая Констанций прибыл в Сирмий. Здесь он отдал все необходимые распоряжения и поспешил в Константинополь: на Востоке снова разгорелся пожар войны с персами, в пламени которого одна за другой римские пограничные крепости гибли вместе с защищавшими их гарнизонами.

Cарматские воины,

согласно описанию Аммиана Марцеллина.

Рис. И. В. Кирсанова

Сарматские воины. Реконструкции на основе

археологических источников.

Рис. И. В. Кирсанова

Император Констанций II ведет плененного сармата.

Изображение на золотом солиде, символизирующее его победу в войне с сарматами-лимигантами (358–360 гг.). Киев, Музей исторических драгоценностей Украины.

Прорисовка И. В. Кирсанова

По религиозным взглядам Констанций был убежденным арианином и в первые годы правления настойчиво преследовал приверженцев других христианских конфессий, прежде всего ортодоксов. Однако с 346 г., уступая давлению брата, Констанций предоставил ортодоксам перемирие, что не означало смену его религиозной ориентации.

Приверженность Констанция арианству укрепилась еще более после того, как арианский епископ Мурсы Валент предсказал ему победу в предстоящем столкновении с войсками Магненция. Поэтому, став единственным августом, Констанций сразу же объявил о своем желании объединить Церковь вокруг арианских постулатов.

В конце 356 г. союз, как кажется, был реализован. Однако Церковь добилась от императора серьезной уступки. Епископы были освобождены оттого, чтобы судиться перед государственными трибуналами; их могли судить только трибуналы епископов (355 г.). Наконец закон 356 г., адресованный папе Феликсу, подтвердил все иммунитеты, которые Констанций предоставил духовенству с 343 г.[199]

Но год, ставший свидетелем восстановления единства христианской Церкви, также стал годом, когда император с новой силой начал борьбу с язычеством, издав несколько законов, которые, по сути, запрещали поклонение богам.

Необычным в этой ситуации представляется то, что еще в 355 г. Констанций предписал сенату Константинополя ввести в свой состав философа Фемистия, «пророка древних мудрецов», и объявил о желании видеть, что философия «воссияла во всем мире». Это письмо императора датируется первым сентября. Фемистий ответил, что настоящий философ — это государь[200]. Удивительный диалог, если учесть, что в следующие годы Констанций примет в отношении язычества фанатичные решения.

Уже 19 февраля Констанций запретил языческий культ: «Мы постановляем смертную казнь для тех, кто изобличен в жертвоприношениях или почитании идолов»[201]. Законом от 1 декабря Констанций уточняет: «Мы решили, чтобы во всех местах храмы были немедленно закрыты, чтобы доступ туда был закрыт, с тем, чтобы погибшие люди не имели более возможности грешить. Пусть нарушитель будет поражен карающим мечом!»[202]

Официальный языческий культ всегда был сопряжен с деятельностью колдунов и предсказателей, активность которых казалась подозрительной как суеверному императору, так и его современникам, боявшимся эффективности этих таинственных ритуалов. Именно против адептов таких практик был направлен закон от 4 декабря 356 г., грозивший смертью всем тем, кто дерзнет магическими уловками «потрясать элементы» и помогать злодеям избавиться от своих врагов. Наконец закон от 25 января 357 г. запрещал любое гадание. «Пусть авгуры и предсказатели, — требует Констанций, — прекратят свое греховное ремесло, [...] чтобы любопытство узнать будущее исчезло навсегда. Карающий меч да обрушится на голову непокорного».

Однако, когда в конце апреля 357 г.[203] Констанций прибыл в Рим, то все величие язычества внезапно раскрылось перед ним, и, онемев от восторга, он забыл о «карающем мече», которым так исступленно размахивал до этого момента.

За пять лет пребывания в Северной Италии император ни разу не посетил древнюю столицу Империи. Наконец, он почувствовал необходимость сделать это, «чтобы после гибели Магненция справить триумф над римской кровью, не принимая никакого титула», — как саркастически пишет Аммиан. Император прибыл с великолепной армией, «как бы желая устрашить Евфрат и Рейн видом оружия»[204], но все это пышное военное снаряжение, которое привело бы в восторг современников Траяна, не понравилось их выродившимся потомкам.

Когда Констанций приближался к Риму, навстречу ему с приветствиями вышли римские сенаторы, которые несли восковые маски (imagines) своих предков. Констанций, который думал поразить население Города пышностью сопровождающей его процессии, сам оказался потрясенным, когда его взорам предстала пестрая, разноплеменная толпа римского народа. Император простодушно удивлялся тому, с какой быстротой в Рим собрались люди со всех концов земли, чтобы поприветствовать его.

Констанций въехал в столицу мира, блистая как солнце, неподвижно восседая на золотой колеснице, украшенной драгоценными камнями, переливавшимися в лучах света всеми цветами радуги. Впереди колесницы шли две шеренги знаменосцев; за ней — остальные войска. Во главе колонны — драконарии, которые несли драконов — штандарты в виде змей. Порывы ветра врывались в зиявшие бронзовые пасти драконов и со свистом вырывались наружу. Поэтому казалось, что драконы в ярости шипят и бьют в воздухе матерчатыми пурпурными хвостами. Далее шли пехотинцы в блиставших на солнце доспехах и шлемах с султанами, а за ними полностью закованные в броню всадники-катафракты, напоминавшие «статуи, изваянные рукой Праксителя»[205].

В курии Констанций обратился с несколькими приветственными словами к сенату. Потом он вышел к народу и с высоты трибунала произнес приветственную речь, после чего под восторженные крики толпы (доставившие ему немалое удовольствие) император направился во дворец.

В течение последующих дней Констанция часто видели в императорской ложе, которая возвышалась в большом цирке, где он устраивал для народа конские ристания. Не меньше времени император уделял осмотру достопримечательностей Вечного Города, расположенных на семи холмах, на равнине и в предместье. В сопровождении сенаторов Констанций ходил по празднично украшенным улицам, восхищаясь храмами и читая на их фронтонах имена богов.

Констанций был поражен увиденным настолько, что был не в состоянии этого скрыть. По его собственному признанию, великолепие, открывшееся ему, намного превосходило все то, что он видел раньше. Придя на Форум Траяна, Констанций остолбенел от изумления и признался, что не питает ни малейшей надежды возвести что-либо подобное. А сопровождавший его царевич Хормизд[206] на вопрос, что он думает о Риме, ответил будто бы, что ему понравилось, что люди здесь смертны, как и везде[207].

Эти экскурсии по языческому Риму определенно компенсировались паломничеством к могилам апостолов. Однако свидетельств о них до нас не сохранилось. Возможно, Констанций также вступил в контакт с наиболее известными преподавателями Римского университета, грамматиком Донатом, имевшим ранг сенатора, и философом-платоником Марием Викторином, недавний переход которого в христианство наделал много шума[208].

Кажется определенным, что посещение Констанцием Рима стало (или могло стать) отправной точкой для сближения императора и сената. Констанций сам назначил крупных римских нобилей жрецами. Таким образом, он выполнил свою задачу как великого понтифика.

Казалось, что в Риме начнется языческий ренессанс, почвой для которого станет толерантность государя. И действительно после пребывания Констанция в Риме серия законов против язычества неожиданно оборвалась. Можно лишь процитировать закон июля 357 г., направленный против сановников двора, которые консультируются с предсказателями. Уличенные в подобном преступлении должны были подвергнуться пытке[209]. Создавалось впечатление, что языческое прошлое, внезапно явясь во всей своей славе, заставило христианского императора усомниться в своей религиозной доктрине.

Хотя обстоятельства долгое время не позволяли Констанцию вернуться на «восточный фронт», он не терял из поля зрения ситуацию, складывавшуюся на римско-персидской границе. Оратор Фемистий утверждает, что император заставил персов просить мира[210], однако в действительности инициатива проведения переговоров исходила от самого Констанция, желавшего избежать активизации военных действий в Месопотамии до того момента, пока ему не удастся установить прочный мир на Дунае.

В 355 г. на восточную границу был отправлен Клематий — один из секретных агентов по особым поручениям*, который должен был наблюдать за передвижениями персидских войск. Клематий отметил, что персы перемещаются в направлении римской территории, о чем уведомил сначала префекта претория Флавия Стратегия Музониана[211], а затем уже из Антиохии отправил эти данные в императорскую ставку.

Вероятно, приблизительно в то же самое время Музониан, действуя совместно с дуксом* Месопотамии Кассианом, получил через своих «умелых и ловких в обмане»[212] шпионов, достоверную информацию о том, что происходит на самых дальних окраинах Персидского царства. Эти соглядатаи сообщили ему, что Шапур несет большие потери в людях и с трудом отражает нападения враждебных племен.

Все поступившие с восточных рубежей сведения были обсуждены в консистории*. После чего было принято решение отправить для ведения переговоров нотария* Спектата — племянника ритора Либания; Спектат непосредственно зависел от императора и был главным лицом, представлявшим на переговорах римскую сторону[213].

Одновременно с миссией Спектата Музониан должен был вступить в тайные переговоры с кем-нибудь из персидских сатрапов, командовавших в пограничных провинциях, и убедить его написать шахиншаху письмо, в котором советовал бы заключить с римлянами мир. Эта двойная стратегия позволяла Констанцию не прерывать переговорный процесс даже в случае, если на официальном уровне не будет достигнуто никаких положительных результатов. Вместе с тем, если бы Музониану сопутствовал успех, то император поддержал бы его демарш, но при неблагоприятном исходе участие главы государства осталось бы в тени и его личный престиж не пострадал бы.

Музониан поручил Кассиану вступить в тайные переговоры с сатрапом Тамсапором, который в звании командующего охранял всю территорию, лежавшую на персидском берегу Тигра[214]. Кассиан отправил нескольких солдат, которые стали подстрекать персидского военачальника обратиться к царю с советом заключить с императором мир и, обезопасив себя на западных рубежах, обратить все силы на борьбу с племенами, атаковавшими Персидскую державу.

Однако итоге эта тонкая дипломатическая игра, спланированная Констанцием, не имела успеха. Скорее даже напротив: персы увидели во всех действиях римлян явное проявление их слабости. Подобная мысль зародилась уже в голове Тамсапора, который в письме своему повелителю сообщал, что подавленный тяжелыми войнами Констанций просит о заключении мира[215].

В начале марта[216] 358 г. в Сирмий прибыло персидское посольство во главе с военачальником Нарсеем, вручившее императору письмо шахиншаха. Этот документ Аммиан приводит целиком. Присутствие в его тексте обычных формул, которые персидские цари использовали при обращении, свидетельствует в пользу высокой степени его аутентичности, хотя, несомненно, что римский историк подверг его частичной переработке. Послание царя проникнуто гордым осознанием своей силы и нежеланием идти на какие-либо компромиссы ради прекращения войны и отказываться от политики, проводившейся первыми Сасанидами. Шапур напоминает, что его «предки» владели землями вплоть до границ Македонии, и требует возвращения Армении и месопотамских провинций, которые были «коварно отняты» у его деда. Заканчивается письмо словами, в которых звучит уже неприкрытая угроза: «Во всяком случае, я тебе заявляю: если это мое посольство вернется без всякого результата, то по окончании времени зимнего отдыха я поспешу со всей возможной быстротой выступить против тебя со всеми своими силами и буду питать надежду на успех в уверенности в своем счастье и сознании справедливости предлагаемых мною условий»[217].

Снисходительный и в чем-то даже презрительный тон письма шахиншаха был настолько резким, что Нарсей попытался смягчить его смысл[218]. Тональность письма была тревожным симптомом, указывающим на то, что Шапур ощущал себя достаточно сильным, чтобы навязывать римлянам на переговорах свои условия. Это значило только одно: царь надеется в скором времени обустроить дела на восточных рубежах своей державы и возобновить наступление на Месопотамию.

В консистории долго обсуждали, какой должен быть дан ответ на «наглые» требования шахиншаха, пока наконец не был составлен документ следующего содержания: «Я, Победитель на суше и на море, Констанций, Август вовеки, шлю привет моему брату царю Сапору.

Приветствую твое благополучие, как будущий твой, если захочешь, друг; но твою жадность, никогда не убывающую и все ширящуюся, жестоко порицаю. Ты требуешь Месопотамию как свою собственность, а также и Армению, и советуешь отнять от живого тела некоторые его части, чтобы тем обеспечить его благополучие на последующее время. Этот совет лучше сразу отклонить, чем поддерживать его согласием в какой-либо форме. Узнай поэтому истину без всякой хитрой притаенности, в прозрачной ее чистоте, истину, которую нельзя запугать никакими пустыми угрозами. Мой префект претория, полагая, что он предпринимает дело, направленное к общему благополучию, завел без моего ведома с твоим полководцем через каких-то людей низкого состояния речи о мире. Я не отказываюсь и не отвергаю мира, только бы он был почетный и благородный и ни в каком отношении не ронял ни моей чести, ни моего величия. В ту пору, когда волны зависти, не раз воздымавшиеся на меня, умиротворены целым рядом моих подвигов, когда по уничтожении тиранов весь римский мир повинуется мне, нелепо и бессмысленно было бы отрекаться от того, что я долго сохранял нерушимым, когда еще правил только в восточных областях. Так пусть же прекратятся запугивания, с которыми подступают к нам по обычаю. Ведь не может быть сомнения в том, что иной раз мы не из трусости, а по чувству самообладания вели скорее оборонительную, чем наступательную войну. А когда нас задевают, то мы отстаиваем наше достояние с мужественным воодушевлением доброго дела. По опыту и из истории мы знаем, что лишь изредка в некоторых битвах колебалось римское дело, но конечный исход войн никогда не оказывался в ущерб для римлян»[219].

Как и следовало ожидать в подобной ситуации, Констанций настаивал на том, что предложение начать мирные переговоры принадлежит не ему, а префекту Музониану, действовавшему якобы исключительно по собственной инициативе.

Этот ответ 20 марта был вручен Нарсею. Несмотря на неудачный исход первого раунда переговоров, спустя пять дней после отъезда персидского посольства Констанций отправил в Персию новую миссию, в состав которой входили Спектат, комит Проспер и философ Евстафий. Последний был выбран по совету Музониана — наглядная демонстрация того, что префект действовал в соответствии с указанием императора.

Посольство должно было передать шахиншаху письмо и подарки императора и предложить мирный договор на условиях сохранения статус-кво. Вместе с этим римским посланцам было предписано всеми способами задержать военные приготовления персов, чтобы дать время укрепить оборону месопотамских провинций[220].

Посольство прибыло в Ктесифон в начале мая 358 г. Твердо придерживаясь полученных инструкций, послы настаивали на том, чтобы при заключении мира не поднимался вопрос о положении Месопотамии и Армении. Однако Шапур не хотел и слышать об этом и грозил продолжением войны. Посольство пробыло в Ктесифоне достаточно долго, но в конечном итоге вынуждено было покинуть персидскую столицу, так ничего и не добившись. 10 июня оно было уже в Антиохии, а 10 июля — в Сирмии, где доложило Констанцию, возвратившемуся из победоносной кампании против сарматов, о результатах (или, скорее, об отсутствии таковых) своей встречи с шахиншахом. Несмотря на этот явный дипломатический провал, Констанций снарядил новое посольство, в состав которого вошли комит Луциллиан и нотарий Прокопий[221]. Верил ли император, что им удастся убедить Шапура заключить мир, или же он надеялся оттянуть начало очередной фазы активных военных действий, неизбежность которой стала уже очевидна? А может, Констанций просто хотел через своих посланцев, по совместительству выполнявших роль шпионов, получать оперативную информацию о намерениях врага[222]? Хотя Луциллиану и Прокопию не удалось ни заключить мира, ни отсрочить войну, но с последней задачей они справились вполне успешно.

В июне 359 г. Констанций получил тревожное известие с восточной границы: Шапур со всеми своими силами, а также контингентами союзных царей переправился через Евфрат и вступил в пределы римской Месопотамии[223]. Так начался новый период Персидской войны, отраженный, в отличие от предыдущего, достаточно подробно в сочинениях римских историков, среди которых были не только современники, но и участники произошедших событий.

В соответствии с традицией, начало которой положили греки, причину военных неудач принято видеть в чрезмерном численном превосходстве противника, а еще более — в злокозненности отдельных лиц, которые, движимые личными интересами (как правило, из банальных корыстных побуждений), предают свое отечество и переходят на сторону врага, сообщая ему стратегически важную информацию. В этом отношении вторжение Шапура в 359 г. соответствует всем канонам античной историографии.

Роль Эфиальта[224] на этот раз была уготована Антонину из Нисибиса[225], который был сначала купцом, затем счетоводом при дуксе Месопотамии, а потом поступил на военную службу в качестве протектора. Он был достаточно известным человеком, но, взяв деньги в долг у могущественных и высокопоставленных лиц, не смог с ними расплатиться. Понимая, что дело в суде он все равно проиграет (ведь судьи, как сообщает Аммиан, «склонны оказывать покровительство влиятельным людям»), Антонин согласился признать себя должным ту сумму, которая, по соглашению с кредиторами, была внесена в казначейские книги. Оказавшись в безвыходной ситуации, несчастный протектор задумал спастись, совершив государственную измену. Прекрасно владея греческим и латинским языками, Антонин стал повсюду собирать секретные сведения, касавшиеся расположения и численности римских войск, инструкций, которые были у них на случай начала военных действий, имевшихся запасов продовольствия и снаряжения. Между тем приближался срок уплаты долга, и государственный казначей[226] начал проявлять неделикатную настойчивость. Поэтому Антонин не стал долее откладывать выполнение своего плана. Чтобы не вызвать ни у кого подозрения, он купил на самой границе, на берегу Тигра, именьице, которое мог посещать со всей многочисленной родней. На самом же деле через друзей, умевших хорошо плавать, изменник вступил в переговоры с Тамсапором, с которым он уже успел наладить сношения ранее. Когда договоренность была достигнута, персидский полководец послал на римскую сторону отряд своих людей, с помощью которых Антонин погрузил на лодки семью, родственников и все то, что хотел забрать из имущества, и в начале ночи переправился на персидскую территорию.

Тамсапор отправил Антонина к царю, который встретил его если не с распростертыми объятиями, то, по крайней мере, весьма радушно. Перебежчику было даже предоставлено почетное право носить тиару — честь, позволявшая ему участвовать в царском столе, присутствовать на проводившихся царем совещаниях и высказывать при этом свое мнение. «И он не при помощи шестов и канатов, как говорится, то есть не какими-нибудь обходными путями, а на всех парусах понесся против своего отечества и стал разжигать царя»[227]. Предоставив персам собранные им сведения, Антонин убеждал Шапура не медлить с вторжением, не дожидаться весны, но уже зимой неожиданно напасть на Месопотамию[228]: пока основная часть римской армии находится с императором в Иллирике, царь легко смог бы расширить свои владения.

В то самое время, когда Антонин неустанно подогревал воинственный пыл шахиншаха, Урзицин, командовавший ранее войсками восточных провинций, был вызван в императорскую ставку, а на его место был назначен магистр конницы Сабиниан. Последний не обладал энергией и талантами своего предшественника. «Человек [...] до крайности ограниченный, который едва ли без страха способен был перенести веселый шум пирушки, не говоря о шуме битвы», — пишет о нем Аммиан[229]. Назначение Сабиниана сразу же вызвало волнение в провинциях, и очень скоро весть о произошедшей перемене достигла персидских пределов. Чтобы обсудить сложившееся положение дел, Шапур собрал военный совет. Высказывались различные точки зрения, но в итоге был принят план Антонина, который убеждал царя не тратить время и силы под стенами хорошо укрепленных месопотамских крепостей и городов, а форсировать Евфрат и захватить лишенные защиты богатые города Сирии и Киликии, которые давно не страдали от вражеских нападений.

Такова история о предателе Антонине, изложенная Аммианом[230]. Впрочем, вряд ли в действительности Антонин сыграл столь заметную роль в решении шахиншаха продолжить активную борьбу за утраченные провинции. Новое наступление персов было вызвано не застольными речами римского перебежчика, а верностью Шапура однажды выбранному им политическому курсу. Получив данные о дислокации римских войск, собранные Антонином, царь мог составить более точный и продуманный план предстоящей кампании, а последующие события показали, что усилия изменника не пропали даром.

Итак, Шапур начал подготовку к большому военному походу: в течение всей зимы он собирал продовольствие, снаряжение и войска[231], о чем пограничные дуксы постоянно получали донесения от своих шпионов, зорко следивших за всем, что происходило в стане противника[232]. Дуксы отсылали собранные сведения Сабиниану, откуда информация поступала уже в ставку Констанция. Поэтому, когда стало известно, что шахиншах вопрошает о будущем своих магов, у римского командования не осталось никаких сомнений: ближайшей весной (359 г.) во главе огромной армии Шапур перейдет границу.

Урзицин вместе со своей свитой уже достиг пределов Фракии, когда получил письмо императора, предписывавшее ему срочно возвращаться в Месопотамию[233]. Аммиан утверждает, что верховное командование осталось в руках Сабиниана и Урзицин должен был подчиняться ему. Более вероятным представляется, однако, то, что оба магистра наделялись равными полномочиями: один из них (Сабиниан) должен был разместить свою штаб-квартиру в Эдессе, чтобы защищать ближайший к Евфрату регион, а другому (Урзицину) надлежало действовать либо восточнее (в Нисибисе), либо севернее.

Полагая, что Шапур двинется обычным путем, Урзицин кинулся к Нисибису, чтобы по возможности подготовить его к осаде. Пока он со своими людьми принимал все необходимые меры, на горизонте со стороны Тигра стали появляться клубы дыма и вспыхивали огни, свидетельствовавшие, что персидские грабительские отряды опустошали римские селения. Урзицин испугался, что враги займут дороги. Поэтому, чтобы не оказаться в ловушке, он поспешно оставил город со всей своей свитой. Как только его отряд проделал две мили, то столкнулся с потерявшимся восьмилетнем мальчиком. Об этом эпизоде можно было бы и не упоминать, но он едва не стоил жизни человеку, благодаря которому мы столь детально информированы о произошедших событиях. Магистр приказал одному из своих доместиков* отвезти ребенка в город. Этим доместиком оказался Аммиан Марцеллин. Он выполнил полученный приказ и, ссадив мальчика у полуоткрытых задних ворот Нисибиса, погнал коня, желая как можно быстрее присоединиться к товарищам. Однако недалеко от города он налетел на персидских всадников, которые бросились его преследовать. Лишь благодаря быстроте своего коня будущий историк смог уйти от погони. Когда он увидел Урзицина и его приближенных (они отдыхали, пустив коней пастись), Аммиан стал подавать им знаки, что неприятель гонится за ним по пятам. Его заметили и, быстро собравшись, помчались дальше. Наступила ночь. Чтобы сбить преследователей с толку, решено было укрепить на спине вьючной лошади светильник и погнать ее налево, тогда как отряд повернет направо, к горным отрогам. «Если бы не эта хитрость, — замечает Аммиан, — то мы были бы окружены, взяты в плен и попали во власть врага»[234].

Спустя некоторое время отряд Урзицина прибыл в Амиду[235] — наиболее значительный город, находившийся севернее гор Тур-Абдина. Проделанный из Нисибиса путь указывает на то, что магистр, возможно, ставил перед собой задачу проинспектировать римские крепости, которые в случае персидского нашествия должны были сделаться убежищем для окрестного населения.

Специальные агенты привезли в Амиду зашифрованное послание нотария Прокопия, все еще находившегося в Персии с римским посольством. Документ представлял собой пергамент, исписанный тайнописью и спрятанный в ножнах меча. Содержание его было следующим: «Далеко отослав греческих послов, может быть, даже с целью предать их смерти, престарелый царь, не довольствуясь Геллеспонтом, намерен навести мосты на Гранике и Риндаке и наводнить Азию многочисленными народами. И сам по себе он вспыльчив и свиреп, а тут еще его возбуждает и поощряет преемник римского императора Адриана. Пришел конец Греции, если она не будет настороже»[236]. Этот «туманный» текст был понят следующим образом: «персидский царь перейдет через Анзабу и Тигр и под влиянием уговоров Антонина хочет стать владыкой Востока»[237].

Чтобы получить более точные сведения о силах врага, на территорию находившейся под властью персов Кордуэны в июне-июле был отправлен Аммиан в сопровождении одного центуриона. Сатрап Кордуэны[238] Иови-ниан втайне сочувствовал римлянам и был готов оказать им помощь. Он хорошо встретил Аммиана[239] и дал ему надежного проводника, который отвел его в горы, в место, откуда тот мог обозревать всю равнину на 50 миль вокруг. Римским соглядатаям пришлось ждать два дня, прежде чем показался авангард персидской армии. «[...] И когда в третий раз взошло солнце, — вспоминает Аммиан, — мы увидели все окружающее пространство до того, что по-гречески называется «горизонт», заполненным несчетной массой войск, а во главе — царя, блиставшего пурпуром своего одеяния. Рядом с ним с левой стороны ехал Грумбат, новый царь хионитов, человек средних лет, уже покрытый морщинами, правитель выдающегося ума и прославленный множеством побед. С правой стороны ехал царь албанов, равный с первым по месту и почет у, а позади — различные командиры, выделяющиеся по уважению и власти, за ними следовали в огромном количестве отобранные люди из отборных сил соседних народов, приученные продолжительными упражнениями переносить всякие тяготы войны. Доколе станешь ты, любительница сказаний Греция, рассказывать нам о Дориске, фракийском городе, и исчислении войска путем поочередного загона в загородки! Но нет, я предпочитаю быть осторожным и даже, признаюсь, робким и ничего не преувеличиваю, а говорю только то, что засвидетельствовано точными и достоверными показаниями очевидцев»[240]. По мнению Аммиана, эта армия насчитывала не менее 100 000 воинов[241].

Когда были получены доподлинные известия о приближении персов, дукс Месопотамии Кассиан и наместник той же провинции Евроний отдали приказ сельскому населению оставить город Карры, имевший слабые укрепления, сжечь на полях хлеб и искать спасения в другом месте. В то же время были отправлены трибуны с протекторами, которые должны были укрепить правый берег Евфрата фортами и палисадами, а также разместить в местах, удобных для переправы, метательные орудия. Как представляется, стратегия, которой придерживались как Сабиниан, так и Урзи-цин, была основана на убеждении (подкрепленном секретным письмом Прокопия), что Шапур намерен перейти Евфрат и захватить весь Восток, то есть двинуться через Сирию к Антиохии. По утверждению Либания, изменник Демарат (Антонин) обещал передать царю город (Антиохию), «будто улов в верше (садке. — А. Б.)»[242].

Действительно, на этот раз персидский царь решил не тратить свои силы под неприступными стенами Нисибиса. Достигнув селения Бебаза[243], находившегося в 100 милях от города Константины, Шапур повернул вправо, намереваясь напасть на крепости Берзалон[244] и Клавдии[245]. Это решение было вызвано тем обстоятельством, что вся местность, до Константины, представляла собой пустыню, практически лишенную воды. Но даже если бы персам удалось пройти этот участок пути, то они не смогли бы форсировать Евфрат вброд, поскольку из-за таяния снегов река широко разлилась. Выбранный маршрут, хотя и вынуждал их сделать большой крюк, однако гарантировал им изобилие всяких припасов, ввиду того что римляне, полагавшие, что враг изберет кратчайшую дорогу, не стали уничтожать собранное на складах продовольствие. К тому же Евфрат в тех местах был узок и мелководен.

Узнав от разведчиков о принятом персами решении, отряд Урзицина, следивший за движением армии Шапура, поспешил в Самосату, чтобы разрушить мосты у Зевгмы и Каперсаны и таким образом воспрепятствовать персидской переправе.

Однако этот план провалился из-за небрежности солдат, которым была поручена охрана тех мест. Два подразделения иллирийских всадников оставили ночью свои посты. Воспользовавшись этим, большой отряд персов укрылся в засаде за холмами по соседству с Амидой. Поэтому Урзицин со своими людьми, двигавшийся к Самосате, неожиданно для себя наткнулся на неприятеля. Несмотря на численное превосходство персов, магистр решил не отступать и дал сигнал готовиться к бою.

Когда враждующие стороны уже двинулись навстречу друг другу, впереди персов вдруг показался Антонин. Урзицин узнал его и обругал, назвав предателем и злодеем. Антонин снял с головы тиару, сошел с коня и, поклонившись почти до земли, приветствовал магистра. Затем, держа руки за спиной, что является жестом просителя, он обратился к Урзицину с такими словами: «Прости, блистательный комит! Крайность, а не собственная воля привела меня к тому, что я сам признаю преступным. Несправедливые кредиторы меня погубили, как ты сам знаешь. Ведь и ты сам, со своим высоким положением, заступавшийся за меня в моей нужде, не смог положить предела их корыстолюбию»[246].

Около получаса стояли войска друг перед другом, не вступая в решительную схватку, как вдруг в задних рядах римского строя раздались тревожные крики: в тылу показался отряд персидских катафрактов, летевший на них во весь опор. Тут же начался спонтанный бой. Римский строй рассыпался. Каждый искал спасения лишь для себя, и все бросились в разные стороны. Вспоминая об этом яростном бое, Аммиан пишет: «Отчаявшись в спасении своей жизни, мы бились храбро и были оттеснены к крутым берегам Тигра. Одни бросались вниз, но под тяжестью вооружения застревали на мелких местах русла реки; другие попадали в водовороты и тонули; некоторые сходились с врагом и бились с переменным успехом; а некоторые в ужасе перед множеством вражеских отрядов бросились на ближайшие отроги горной цепи Тавра»[247].

Урзицину с одним трибуном и конюшим удалось уйти от погони в ближайшие отроги Тавра. Сам Аммиан должен был помочь раненому товарищу, а затем во весь опор скакать по направлению к Амиде. В город вела только одна узкая дорога, поэтому она очень быстро оказалась забитой большим количеством всадников враждующих сторон. «Здесь, смешавшись с персами, которые одновременно с нами бросились на эти высоты, — пишет Аммиан, — мы простояли без движения до восхода солнца в такой тесноте, что трупы убитых, сжатые столпившимися людьми, не могли найти места, чтобы упасть на землю, и один солдат передо мной, которому удар меча разрубил голову на две половины, стоял на месте, сжатый отовсюду, словно столб. Множество снарядов изо всяких метательных орудий летели с зубцов стен, но наша близость к стенам спасала нас от опасности. Наконец я проник через боковой вход в город и обнаружил, что он переполнен множеством людей обоих полов, пришедших из окрестностей. Случайно как раз в эти дни в предместье была обычная ежегодная ярмарка, и кроме приезжих купцов было множество съехавшихся сюда крестьян. Страшный шум стоял повсюду: одни оплакивали погибших, другие стонали, будучи ранены насмерть, а многие просто звали кого-то из своих близких, кого не могли найти в тесноте»[248].

По совету Антонина, Шапур повернул вправо от Безабды и пошел на Горру, Мейакарире и Харху. Путь его армии проходил мимо двух римских фортов Реман и Бузан. Перебежчики сообщили царю, что многие знатные лица, полагая, что эти крепости находятся в недоступных местах, хранили там наиболее ценное имущество. Кроме того, там же с маленькой дочерью находилась одна красивая женщина — жена Краугазия, занимавшего видное положение в сенате Нисибиса. Шапур подошел к фортам. Он желал поживиться богатой добычей, а кроме того, надеялся на то, что Краугазий, испуганный тем, что его жена оказалась в плену у персов, будет готов на все, чтобы вызволить ее, в том числе и на предательство родного города. Царь не ошибся в расчетах. Римские гарнизоны капитулировали без боя. Шапур приказал привести к нему жену Краугазия и милостиво обошелся с ней, обещав, что она в скором времени сможет увидеться с мужем. Позднее эта женщина тайно послала своего слугу в Нисибис, чтобы он сообщил Краугазию обо всем произошедшем. Придя в город, посланник сказал властям, что его госпожа, очевидно, погибла, а сам он бежал из персидского плена. Но, явившись к сенатору, он передал ему, как обстоят дела на самом деле. Краугазий ответил, что он готов последовать за женой, если это не будет сопряжено с опасностью для его жизни. Получив эти известия, жена Краугазия обратилась к Тамсапору, чтобы тот передал шахиншаху о желании ее и мужа перейти под его власть. Однако внезапное появление в Нисибисе человека, пришедшего из персидского плена, и столь же внезапное его исчезновение возбудили подозрение у командовавшего войсками дукса Кассиана и других начальствовавших лиц, заявивших, что все это произошло с ведома самого Краугазия. Над последним нависла угроза обвинения в государственной измене. Краугазий боялся, что власти узнают о том, что его жена не только жива, но и пользуется уважением у персов. Он решил бежать из города. Для вида он посватался к знатной девушке и якобы для того, чтобы подготовиться к свадьбе, отправился на свою виллу, находившуюся в восьми милях от Нисибиса. В действительности же, едва отъехав от города, он погнал коня навстречу персидскому грабительскому отряду, о появлении которого он получил сведения заранее. Узнав, кто он такой, персы доставили перебежчика к Тамсапору, который препроводил его к шахиншаху. Краугазию были возвращены его имущество и слуги, а также его жена, сам же он занял при персидском дворе второе место после Антонина[249].

Спустя некоторое время персы захватили еще одну римскую крепость — Зиату и двинулись к Амиде.

В обычное время гарнизон Амиды состоял из Пятого Парфянского легиона и отряда туземной кавалерии. Но на помощь ему успели подойти еще шесть подразделений, и среди них упомянутые выше Супервенторы и Превенторы, которыми командовал Элиан, дослужившийся уже до звания комита. Кроме того, в городе находился отборный отряд конных лучников. Когда вражеская армия подошла к городу, то за его стенами собралось уже около 20 000 человек, среди которых, кроме военных и жителей, было много беженцев.

Амида не была главной целью похода Ша-пура. Он, следуя советам Антонина, спешил продвинуться дальше, туда, где он мог надеяться на богатую добычу. Вероятно, в первое время шахиншах рассчитывал, что легко сможет склонить защитников к капитуляции. Поэтому он бесстрашно разъезжал перед городскими воротами, окруженный блестящей свитой. Однако, когда он подъехал слишком близко, так, что можно было разглядеть черты его лица, со стены в него полетели различные метательные снаряды, а одно копье даже пронзило его плащ. Произведенное на него нападение шахиншах посчитал «наглым святотатством». «Он кричал, — пишет Аммиан, — что совершено посягательство на владыку стольких царей и народов, и грозил приложить все усилия к тому, чтобы снести этот город с лица земли»[250]. Приближенные Шапура смогли убедить его смягчить гнев и на следующий день предложить городу сдаться. Неизвестно, чем закончились бы эти переговоры, если бы не один меткий выстрел, который погубил Амиду, но зато спас от разорения целые провинции.

На рассвете царь хионитов Грумбат, взявший на себя задачу договориться с защитниками города, подъехал к стенам, окруженный отрядом телохранителей. Но прежде, чем он начал говорить, стрела, выпущенная из баллисты, пробила панцирь и поразила насмерть сына Грумбата, стоявшего рядом с отцом. Началась паника, и вражеский отряд бросился бежать. Римляне тут же сделали вылазку, пытаясь захватить тело царевича, но хиониты, оправившись от шока, вступили с ними в бой. Завязалась кровавая схватка, продолжавшаяся, как утверждает Аммиан, до конца дня, стоившая многих жизней обеим сторонам. Римляне отступили, а их противники вернулись в лагерь со своим печальным трофеем.

Смерть царевича положила конец любым попыткам договориться. Грумбат отказался идти дальше, пока не отомстит за смерть сына. Поэтому Шапур был вынужден отказаться от своих планов и сосредоточил все усилия на осаде Амиды. «...Провидение, — передает Аммиан, — пожелало ограничить несчастья всего римского государства границами лишь одной местности»[251].

В течение десяти дней персы пировали, провожая в последний путь павшего юношу. После этого еще два дня они готовились к решительному штурму. Амида была окружена пятью линиями щитов; укрепления города были разделены на несколько участков, на каждом из которых должен был сражаться один из союзных персам народов. Восточная часть стены досталась хионитам, северная — албанам, западные ворота — сегестанцам, которых Аммиан называет самыми храбрыми воинами в армии царя; в помощь сегестанцам был придан отряд слонов.

На рассвете нового дня персы пошли на приступ. Римляне ответили им градом камней, стрелами и другими метательными снарядами, пускаемыми из онагров*, баллист, луков или просто бросаемыми руками. Однако и персы пустили в ход машины, захваченные ими десять лет назад в Сингаре, и со своей стороны стали наносить защитникам города чувствительные потери. Бой продолжался до наступления ночи. На следующий день ситуация повторилась, но персам не удалось добиться какого-либо заметного успеха.

Не прошло и десяти дней после начала боев, как ситуация в городе стала катастрофической.

Воспоминания об этих страшных событиях не поблекли в памяти Аммиана спустя десятилетия после пережитого ужаса персидской осады: «...Непрерывный труд и бессонница, — пишет он, — истощили остаток наших сил, а кроме того, нас терзали своим видом кровь и бледные лица умиравших товарищей. Теснота не позволяла даже отдать им последний долг погребения. Каждый по возможности лечил свои раны сам или при помощи лекарей; некоторые, получившие тяжкие увечия, боролись со смертью и испускали дух от потери крови, другие, пронзенные насквозь, лежали ничком на земле, и, когда они испускали дух, их отбрасывали в сторону; некоторые были так страшно изранены, что сведущие во врачебном искусстве не позволяли касаться их, чтобы не усиливать еще более их страдания безо всякой пользы; у иных извлекались из тела стрелы, и при этой рискованной процедуре они терпели страдания более тяжкие, чем сама смерть»[252].

Большое количество умерших от ран людей, чьи лишенные погребения тела быстро разлагались под лучами неумолимо палящего солнца, привело к тому, что в городе вспыхнула эпидемия чумы. К счастью для солдат и жителей города, дождь, выпавший на одиннадцатую ночь осады, освежил воздух, и губительная болезнь похитила жизни лишь немногих, в основном тех, кто оказался в местах наибольшей скученности.

Урзицин, добравшийся до Эдессы, призывал Сабиниана оказать Амиде немедленную помощь. Он советовал ему собрать все легковооруженные войска и двинуться ускоренным маршем по дорогам, проходившим у подножья гор. Если бы этим силам удалось незаметно подойти к Амиде, то они сумели бы неожиданно напасть на персидские сторожевые посты, что могло бы напугать Шапура и заставить его снять осаду. Даже если бы этот план не сработал, то непрестанными нападениями на осаждавших можно было бы препятствовать их действиям и отвлекать внимание на себя. Аммиан обвиняет Сабиниана в бездеятельности и считает, что его позиция была обусловлена желанием придворной клики, недоброжелательно относившейся к Урзицину, не дать последнему повода стать «причиной или участником какого-нибудь славного дела»[253]. Однако в действительности у Сабиниана были вполне веские основания, чтобы не поддержать план Урзицина. Эдесса находилась более чем в 100 км от Амиды, силы, которыми располагал Сабиниан, были ничтожны по сравнению с армией персидского царя. К тому же Сабиниан получил письмо от императора, в котором ему предписывалось «по возможности щадить солдат»[254].

После первых неудачных атак Шапур решил взять город с помощью подвижных башен. По его приказу началось строительство сразу четырех таких сооружений, на каждом из которых предполагалось установить по одной баллисте. Передняя сторона башен обивалась железными листами, не только защищавшими их от камней и стрел противника, но и исключавшими любую возможность поджога. К этому времени персы уже закончили возведение двух огромных валов, превосходивших высотой городские стены.

Пока шли все эти приготовления к генеральному штурму, Амида чуть было не попала в руки врага в результате предательства. Один из жителей города перебежал к неприятелю и сообщил ему, что на южной стене, обращенной к Тигру, есть нависшая над бездонной пропастью башня, внутрь которой ведет пробитый в скале ход, дававший осаженным возможность тайком от врагов спускаться за водой. Перебежчик пообещал персам провести их по этому ходу, остававшемуся почти без охраны, в город. В полночь 70 отборных персидских лучников из «царского отряда» проникли в башню и, поднявшись до третьего этажа, вывесили пурпурный плащ как сигнал к началу боя.

Вся персидская армия пошла на приступ. В то время как к стенам уже были приставлены штурмовые лестницы, лучники в башне стали расстреливать защитников с тыла. Тогда один отряд римлян (в составе которого находился Аммиан) повернул пять легких баллист против засевших в башне врагов и в течение короткого времени всех их уничтожил. Затем машины были возвращены на места, и все объединили усилия в отражении натиска неприятеля, уже поднимавшегося на парапеты стен. К полудню персидская атака захлебнулась. Понеся большие потери, войска Шапура были отброшены и вернулись в свой лагерь[255].

На рассвете следующего дня перед Амидой появились толпы пленников из захваченной Зиаты, которых персы гнали в свой лагерь. Возмущенные этим зрелищем, солдаты из галльских отрядов Магненциаков и Деценциаков[256] потребовали, чтобы им было разрешено сделать ночное нападение на вражеский лагерь. Поскольку они отказывались подчиняться приказам командиров, то им было разрешено сделать вылазку. Основная масса защитников принялась за возведение насыпей, которые должны были по высоте равняться насыпным валам персов.

Безлунная ночь облегчила нападавшим задачу, и они смогли незамеченными приблизиться к вражескому лагерю. Затем они бегом бросились на передовые персидские посты и, перебив стражу, попытались пробиться к палатке царя. Однако от произведенного шума, стонов и криков раненых враги проснулись и, собравшись в отряды, бросились на галлов. Те, окруженные со всех сторон, отчаянно отбивались, постепенно отступая за лагерный вал.

В городе уже готовились принять храбрецов: ворота были открыты, а метательные машины стояли наготове. Незадолго до рассвета галлы вернулись в Амиду. Их потери были очень серьезными: 400 погибших, многие ранены. Что касается персов, то наутро они предложили заключить перемирие на три дня, вероятно, для того, чтобы похоронить убитых, среди которых оказались знатные вельможи и сатрапы[257].

За время перемирия персы закончили строительство подвижных башен и основательно подготовились к штурму, который должен был стать последним для обреченной Амиды.

3 октября[258] истекло перемирие, и на рассвете войска Шапура двинулись на приступ.

Но, когда они подошли ближе к городским стенам, то стали сильно страдать от обрушившегося на них смертоносного града камней, дротиков, стрел и горшков с зажигательной смесью. Первыми не выдержали катафракты и, нарушив боевой порядок, отступили с поля боя. Однако, подкатив к стенам башни, неприятели начали поражать римлян сверху. К тому же персы ввели в сражение слонов: лучники, находившиеся на их спинах, не давали защитникам выглянуть из-за крепостных зубцов.

Тогда римляне переместили свои онагры таким образом, чтобы они могли поражать вражеские башни. Это решение позволило добиться желаемого результата: не выдержав ударов огромных камней, башни рухнули, погребая под своими обломками толпы персов. Что касается слонов, то против них было применено испытанное средство — огонь: «...На них, — пишет Аммиан, — мы со всех сторон бросали брандеры. Когда огонь коснулся их тел, они попятились назад, и вожаки не могли их сдержать»[259]. Огонь же был использован и против остальных вражеских осадных приспособлений, которые были все успешно сожжены.

Тем не менее, как и при последнем штурме Нисибиса, Шапур не желал признать поражения. Окруженный телохранителями, он бросился в толпу своих воинов («Неслыханный дотоле случай!»[260] — восклицает Аммиан), подбадривая их личным примером и перестраивая их колеблющиеся ряды. Римляне, видя царя с высоты стен и направляя против него свои выстрелы, убили многих людей из его свиты, но даже это не устрашило шахиншаха. Ожесточенное сражение продолжалось до наступления темноты.

Утром 4 октября персы вновь пошли на штурм, на этот раз поднявшись на сооруженные ими насыпные валы. Но и римляне уже возвели насыпи одинаковой с вражескими высоты. Поэтому, несмотря на подавляющее численное превосходство нападавших, бой долгое время продолжался на равных, и противники без устали бились, стоя на телах убитых и раненых. Отвага, храбрость, воинское искусство, которые проявили римляне в этом беспощадном бою, были не меньшими, чем те, которые греческие историки приписывали древним защитникам Фермопил.

Но увы! Как и в тот раз, этого оказалось недостаточно, чтобы победить. Римская насыпь представляла собой деревянный каркас, заполненный внутри землей, камнями, щебенкой — в общем, любым пригодным для этого материалом, который мог быть найден в осажденном городе. Эта наспех возведенная постройка не выдержала тяжести находившихся на ней людей и рухнула, похоронив под своими руинами большую часть защитников. Это была катастрофа...

Пространство между персидскими валами и стеной оказалось завалено землей от развалившегося сооружения. Теперь уже ничто не препятствовало персам ворваться в город. Люди в отчаянии пытались остановить врага, толпами сбегаясь к месту обрушения. Однако персидские отряды уже проникли внутрь. Бой продолжился на улицах. Аммиан запомнил на всю жизнь картины ужасной агонии Амиды. Многое поблекло и стерлось в его памяти, когда он писал свой грандиозный исторический труд, но только не события того трагического дня: «Дрались лицом к лицу на мечах, с той и другой стороны кровь лилась целыми потоками, рвы заполнились телами убитых, и таким образом образовали более широкий путь. Город наполнили стремительно хлынувшие силы неприятеля, исчезла всякая надежда на бегство и всякая возможность отпора, и персы избивали, как скотину, всех вооруженных и безоружных, без различия пола»[261].

Уже наступил вечер, а последние защитники Амиды все еще продолжали сражаться, но не ради победы. Эта жертвенная доблесть была на деле отчаянием обреченных, тех, кто предпочел смерть с оружием в руках унижению и мукам плена, а возможно, медленной и позорной казни.

Впрочем, не все смирились с неизбежным. Под покровом темноты три римлянина смогли выйти из захваченного врагом города через боковые ворота. Пользуясь знанием местности, беглецы достигли десятого милевого столба, а оттуда добрались уже до Евфрата и, наконец, прибыли в Мелитену. Кто были двое из этих счастливцев, избежавших неминуемой смерти, неизвестно. Но третий — Аммиан Марцеллин, поведавший нам обо всем, что случилось с Амидой, и сделавший это с таким пафосом, что кое-кто из современных историков обвиняет его в неуместном подражании Гомеру. Ну что же, если вольно или невольно, находясь на пороге смерти, молодым в горящей Амиде или стариком в утопающем в роскоши и неге Риме, Аммиан вспомнил о падении Трои, то вряд ли подобное чувство должно вызывать удивление или упрек. Упрекнуть его можно лишь в том, что он не пожелал разделить участь своих боевых товарищей... Но и здесь приходится признать, что меч одного доместика не изменил бы хода истории, а вот перо историка спасло от забвения не только подвиги защитников Амиды, но и деяния многих других, чьи имена сохранились в его памяти.

Осада Амиды длилась 73 дня. За свою победу персы заплатили жизнями 30 000 воинов[262]. В бессильной ярости Шапур приказал распять на крестах всех плененных трибунов, прежде всего отважного комита Элиана, руководившего обороной города.

Большие потери и позднее время года заставили шахиншаха отказаться от всех далеко идущих планов, прекратить поход и с пленниками и добычей вернуться в Ктесифон.

Успех персов не имел ощутимых стратегических последствий, поскольку удержать расположенную в глубине плотной сети римских фортификаций Амиду им было не под силу. Поэтому Шапур приказал разрушить город до основания.

Укреплением Амиды Констанций занимался лично, когда был еще цезарем[263]. Именно его стараниями город был обнесен мощными стенами и сооружен арсенал для метательных машин. Констанций так гордился этими постройками, что хотел даже дать Амиде свое имя. Поэтому гибель города сильно взволновала императора. Ответственность за происшедшее была возложена на Урзицина, которого вызвали в императорскую ставку, чтобы привлечь к ответу. Оскорбленный выдвинутыми против него обвинениями, магистр сказал чиновникам, проводившим расследование: «Хотя император выказывает ко мне пренебрежение, но дело настолько важно, что только на суде при участии самого главы государства можно его разбирать и вынести по нему приговор. Пусть дойдут до него мои пророческие слова: предаваясь скорби о том, что он узнал из точного отчета касательно Амиды, и позволяя влиять на себя евнухам, он не сможет в будущую весну спасти от разгрома Месопотамию, даже если бы явился туда сам со всеми силами своей армии»[264]. Узнав об этих словах, Констанций был разгневан и приказал магистру уйти в отставку. Сабиниан же не понес никакого наказания, поскольку ему покровительствовал препозит священной опочивальни* Евсевий.

Констанций воздал по заслугам героям, отличившимся при обороне Амиды: по его приказу в Эдессе были воздвигнуты статуи кампидокторам* Магненциаков и Деценциаков, организовавшим ночное нападение на персидский лагерь[265].

Следующей весной (360 г.) Шапур, пополнив ряды своего войска, снова вторгся в римские пределы, надеясь, пока Констанций все еще находился на Балканском полуострове, овладеть всей Месопотамией. Персидские войска в очередной раз осадили Сингару. Сначала Шапур предложил гарнизону[266] сдаться. Однако это предложение было решительно отвергнуто. Несколько дней римляне успешно отражали все атаки неприятеля. Так продолжалось до тех пор, пока однажды, когда день уже клонился к вечеру, персы не подвели к одной из крепостных башен большой таран. Эта башня была отстроена не так давно. Раствор, соединявший ее камни, был недостаточно прочным, поэтому она не выдержала наносившихся ударов и обрушилась. Легионеры в панике разбежались, а персы, не встречая никакого сопротивления, ворвались в город. Убитых, как утверждает Амми-ан, было не так много. Солдаты и жители были взяты в плен и уведены в самые отдаленные провинции Персидского царства[267].

Пока шла осада Сингары, основная часть римских войск, находившихся в распоряжении Сабиниана, стояла лагерем под Нисибисом. Но эти силы были настолько малочисленны, что Сабиниан не решился послать их на помощь осажденным. Вместе с тем присутствие под Нисибисом римской группировки и воспоминание о тяжелом поражении, понесенном в 350 г., заставили Шапура после захвата Сингары двинуться по направлению к Безабде — мощной крепости, расположенной на небольшом холме, один склон которого был обращен к Тигру. Безабду защищала двойная стена, а ее гарнизон составляли три легиона (Второй Флавиев, Второй Армянский и Второй Парфянский) вместе с многочисленным отрядом лучников.

Обследуя укрепления Безабды, Шапур, окруженный своими катафрактами, подъехал к самому краю рва и тут же был осыпан тучей стрел, посланных из баллист и луков. Но всадники прикрыли царя своими щитами, сомкнув их наподобие черепахи. Подобная дерзость римлян в очередной раз привела шахиншаха в недоброе расположение духа, тем не менее он все-таки попытался решить вопрос без кровопролития и отправил к гарнизону парламентеров. Однако и на этот раз переговоры оказались безрезультатными. В течение суток персидские войска готовились к предстоящему сражению, после чего на рассвете пошли на приступ. Двигая перед собой осадные щиты, они старались как можно ближе подойти к стенам, чтобы потом взобраться на них по штурмовым лестницам. Римляне, осыпавшие врага различными метательными снарядами, наносили ему большие потери, но и сами сильно страдали от вражеских стрел. Бой закончился после захода солнца. Урон с обеих сторон был столь велик, что на следующий день по обоюдному согласию противники решили сделать передышку.

Воспользовавшись перемирием, епископ Гелиодор жестами показал врагам, что хочет выйти из города и переговорить с их царем. Когда его препроводили к Шапуру, епископ, указывая на большое количество погибших, попытался убедить его снять осаду, но нисколько в этом не преуспел. Напротив, шахиншах поклялся, что не отступит, пока не разрушит Безабду. Когда епископ вернулся в крепость, то у защитников Безабды возникло подозрение, что он указал врагу самые слабые места укреплений, которые могли бы не выдержать ударов вражеских осадных орудий. Аммиан не верит этим слухам, однако подчеркивает, что когда персы снова пошли на штурм, то их атаки были направлены именно против наиболее выветрившихся и непрочных участков стен, поэтому создавалось впечатление, что действиями нападавших руководили изнутри. Как знать...

Когда истек срок перемирия, персы двинули к городу свои тараны. Римляне встретили их выстрелами из баллист и онагров, метавших камни и зажигательные снаряды. Многие вражеские осадные сооружения были сожжены. Тем не менее, противнику удалось придвинуть к стенам Безабды наиболее крупный таран, который был защищен навесом, покрытым мокрыми воловьими шкурами. Удары этого орудия расшатали и обрушили одну из башен. В образовавшийся пролом с воинственным кличем хлынули персидские отряды. Обороняющиеся храбро встретили их и вступили в рукопашную схватку. Исход боя еще долго казался неопределенным, пока, наконец, римляне не были сметены массой напиравшего неприятеля.

Шапур придавал очень большое значение Безабде. Поэтому он ушел от нее не раньше, чем отстроил поврежденные участки стены и оставил гарнизон из отборных воинов, обеспечив их необходимым запасом продовольствия.

Захватив две мощные римские крепости, царь полагал, что сможет развить свой успех, однако более ничего примечательного совершить не смог. Его войска заняли еще несколько мелких римских фортов, но, несмотря на все усилия, оказались не в состоянии взять Вирту, расположенную на границе Месопотамии. Осень подходила к концу. Не желая подвергать армию тяготам зимнего времени, Шапур принял решение вернуться в свои пределы.

.......................

Шапур II. Серебряный скульптурный портрет.

Нью-Йорк, Метрополитен-музей.

Прорисовка И. В. Кирсанова

Персы готовятся к штурму Амиды.

Рис. И. В. Кирсанова

Персы штурмуют Амиду 3 октября 359 г.

Рис. И. В. Кирсанова

В конце лета 359 г. Констанций прибыл в Константинополь, чтобы начать масштабную подготовку к кампании против персов. Приготовления к походу продолжались до весны следующего года. Никогда, начиная с момента получения верховной власти, Констанций не оставался так долго в городе своего отца. Население благожелательно относилось к августу. Жители воздавали ему хвалу за термы, крытый портик и другие прекрасные здания, благодаря которым город заслужил название Каллиполя[268]. Торговцы выражали императору признательность за его новые постройки, которые связали порты и рынки, а университет — за основанную им библиотеку.

Готовясь к предстоящей схватке с персами, Констанций делал запасы оружия, требовал от населения новых рекрутов, вербовал или запрашивал в соответствии с федеративным договором отряды готов[269]. Ко всему прочему, он вызвал отборные войска из Галлии. В течение последних месяцев 359 г. император дважды приказывал отправлять на Восток галльские контингенты. Цезарь Юлиан, командовавший галльской армией, несмотря на сложную обстановку на рейнской границе, в точности выполнял эти распоряжения: в первый раз он послал два пехотных подразделения, а вслед за этим еще некоторое количество отрядов. Однако в феврале 360 г. пришел третий приказ, вызвавший возмущение солдат, которые, не желая покидать Галлию, провозгласили Юлиана августом[270].

В начале весны все приготовления Констанция к предстоящей кампании были окончены. Не подошли только галльские подразделения, и причина, вызвавшая их задержку, была пока неизвестна. Тем не менее, Констанций оставил Константинополь и выступил в поход. Он достиг Кесарии Каппадокийской[271], когда к нему прибыли послы с письмом от Юлиана, извещавшего о мятеже и о событиях, последовавших вслед за этим.

Трудно представить, что ощутил Констанций в тот момент, когда до него дошел смысл написанного. В любом случае он оказался перед дилеммой: двинуться ли немедленно против мятежников или же продолжить кампанию против персов. Он избрал последнее. Посчитав Юлиана за вошь, которая зарычала, он потребовал, чтобы тот ограничил свои амбиции рангом цезаря[272].

Прежде чем двинуть армию на «персидский фронт», Констанций пожелал упрочить союз с Арменией. Как было сказано выше, в 337/338 гг. император уже возвел на армянский трон Тирана. Однако в 350 г. Шапур отправил последнему письмо, приглашая прибыть к себе: «Клянусь великим богом Михром, — говорилось в послании шахиншаха, — мы не нанесем никакого вреда твоему царству, только ты поспеши повидаться с нами, дабы мы могли поразмыслить об общем благе»[273]. Тиран поверил Шапуру и отправился в Персию. Однако тот приказал схватить и ослепить своего гостя, а на армянский трон был возведен сын Тирана Арсак II. Спустя некоторое время Арсак прибыл в Ктесифон и на Евангелии поклялся в верности персидскому царю, поддержка которого показалась ему более надежной, чем римская. Действительно, начиная с 350 г. Констанций со своей армией находился в западных провинциях Империи, что же касается персов, то, хотя Шапур и должен был вести войну на далеких границах, его сатрапы совершали набеги на территорию Армении, не вызывая при этом никакой ответной реакции[274]. Ко всему прочему, часть армянской знати не желала альянса с Империей и продолжала придерживаться просасанидских позиций. Появление Констанция на Востоке заставило Арсака вернуться к идее союза с римлянами. В 357 (или 358) г. император оказал ему высочайшую честь, выдав за него Олимпиаду, которая была ранее невестой Константа[275]. Для заключения этого брака в Константинополь прибыл католикос Армении. Впрочем, спустя недолгое время после свадьбы Олимпиада была отравлена второй женой Арсака — Парандзем, которая подмешала ей в вино яд во время евхаристии[276]. Но ни эта семейная трагедия, ни последние поражения римлян, понесенные от персов, не заставили Арсака изменить своей позиции. Когда Констанций вызвал его к себе, то он прибыл и на этот раз поклялся (тоже, наверное, на Евангелии) хранить союз с Римом. Довольный достигнутым результатом, император, щедро одарив Арсака и его свиту, отпустил всех домой.

Расставшись с армянским царем, Констанций двинулся из Каппадокии через Мелитену, Лакатены и Самосату к Евфрату, переправившись через который прибыл в Эдессу. Здесь он ожидал несколько недель, пока соберутся все войска, шедшие ему на помощь; здесь же он делал необходимые запасы продовольствия. Все эти приготовления заняли довольно много времени, поэтому он смог выступить в направлении Амиды только после осеннего равноденствия[277]. Воздав дань памяти отважным защитникам города, Констанций направил путь к Безабде. К этому времени Шапур уже ушел в пределы своего царства, поэтому никто не смог бы оказать помощь оставленному им в крепости гарнизону.

Сначала Констанций предложил персам либо самим покинуть Безабду, либо перейти на сторону римлян, польстившись на повышения и награды. Однако находившиеся в крепости воины были закаленными в боях ветеранами, к тому же все они происходили из знатных родов, а потому предложение римской стороны было принято ими с выражением презрения и отчаянным мужеством.

На следующий день римляне начали штурм, стараясь как можно ближе подойти к крепости под прикрытием различных навесов и передвижных щитов. Однако неприятельские метательные снаряды пробивали эти легкие защитные сооружения и наносили раны солдатам. Увидев это, император приказал прекратить атаку.

Еще один день нападавшие потратили на то, чтобы построить более прочные осадные приспособления, после чего повторили свою попытку. Им удалось вплотную приблизиться к вражеским стенам. Но сверху на них полетели большие камни, разбивавшие их винеи* и черепахи*.

Не добившись успеха, римляне стали возводить вокруг города насыпные валы, с высоты которых они могли бы беспрепятственно поражать противника.

На девятый день упорных боев римляне решили использовать таран, с помощью которого персы однажды уже захватили Антиохию. Брошенное отягощенными добычей войсками Шапура I (241–272 гг.), это чудовищных размеров орудие пролежало в разобранном состоянии на римском оружейном складе, и вот теперь настало время, когда оно должно было послужить на погибель своим создателям.

Сначала таран сильно перепугал защитников Безабды. Но как только его подвели к одной из башен, им удалось накинуть петли канатов на ударную балку орудия и заблокировать ее в поднятом состоянии. Затем они стали поливать таран расплавленной смолой, бросать на него камни и зажигательные снаряды.

Чтобы окончательно парализовать действия римлян, персы отважились на вылазку. Опрокинув неприятельские сторожевые посты, они принялись забрасывать стоявшие у стен осадные орудия факелами и горшками, заполненными зажигательной смесью. Эта попытка не имела успеха: персы были отброшены назад, и все, кто не успел укрыться, погибли. Вслед за тем, поднявшись на возведенные валы, римляне засыпали защитников крепости камнями, стрелами и пулями пращей.

Сражение приняло ожесточенный характер. Тогда персы, понимая, что помощи им ждать неоткуда, решили повторить атаку. Они неожиданно вышли из ворот и снова попытались поджечь осадные орудия, на этот раз при помощи железных корзин, наполненных горючими материалами. Римляне бросились на неприятелей, и им удалось перерубить веревки, опутавшие большой таран, а затем с величайшим напряжением сил, в полуобгоревшем виде, отодвинуть его на безопасное расстояние. Конец ожесточенной битве положила ночь. Утром римляне оттащили подальше от городских стен остальные уцелевшие осадные приспособления.

Новый штурм решено было провести, атакуя персов с насыпных валов, достигших уже необходимой высоты. На них были размещены пращники и лучники, а на самых высоких точках — дополнительно еще две баллисты. После этого, построившись тремя колоннами, неся штурмовые лестницы, римляне пошли на приступ. Пользуясь тем, что противник в страхе перед баллистами прячется за крепостными зубцами, римляне снова подвели большой таран и стали разрушать одну из крепостных башен, и одновременно, используя кирки, секиры и ломы, старались разобрать каменную кладку стен. Неся большие потери от выстрелов баллист, персы вновь отважились на вылазку. В то время как меньшая часть гарнизона оставалась на стенах, его основные силы вышли через ворота. Бросившись вперед с обнаженными мечами, этот отряд завязал рукопашную схватку. За ним следовал другой персидский отряд, бойцы которого несли небольшие жаровни с углями. Пока их товарищи отчаянно рубились с врагом, они ползком добрались до вала и подсунули под него пылающие угли. Каркас постройки состоял из деревянных брусьев; пространство между ними было заполнено лозняком и камышом. Поэтому пламя очень быстро охватило все сооружение. Римлянам, стоявшим наверху, с трудом удалось оставить вал и спасти свои баллисты. Конец кровопролитию положило наступление вечера.

Холодное время года вынуждало Констанция прекратить осаду. Однако он все еще надеялся, что, возможно, недостаток продовольствия заставит гарнизон сложить оружие. Поэтому некоторое время, не предпринимая решительных действий, император продолжал стоять под Безабдой.

Начавшиеся проливные дожди скоро превратили почву в непроходимую грязь. Надвигались зимние холода. Солдаты были раздражены и могли поднять бунт. В этих обстоятельствах Констанций решил отказаться от потребовавшего стольких сил предприятия, снял осаду и ушел на зимние квартиры в Антиохию[278], чтобы там начать подготовку к новой военной кампании. Вот только неясно было, с каким врагом ему придется сражаться: с внешним или с внутренним...

Как бы то ни было, понимая, насколько велики ставки (по большому счету, поражение могло стоить ему власти, а то и жизни), Констанций взялся за дело с большим размахом. Он формировал новые кавалерийские отряды, пополнял легионы новобранцами, требовал от людей всех сословий доставлять для армии одежду, оружие, метательные машины, провиант и транспортные средства. Укрепляя дружеские отношения с царями Армении и Иверии, он отправил к ним посольства с богатыми дарами.

Несмотря на эту активную деятельность, Констанций нашел время, чтобы подумать и о своих сердечных делах: потеряв в 360 г. Евсевию, император нашел себе новую спутницу жизни — Фаустину, на которой женился в Антиохии (361 г.).

После долгих раздумий и совещаний с военачальниками Констанций решил сначала совершить поход через Иллирик и Италию, чтобы захватить ничего не ожидающего Юлиана, «как дичь», по образному выражению самого императора[279]. Констанций был уже готов двинуть свою армию на запад, когда с восточной границы пришли тревожные донесения: к берегам Тигра снова шла огромная армия Шапура. Скрепя сердце, император был вынужден отказаться от «охоты на дичь», оставить Антиохию и, с возможной поспешностью собрав войска, броситься к Евфрату. Переправившись на противоположный берег по понтонному мосту близ Каперсаны, Констанций скоро достиг Эдессы, где стал ждать новых сообщений от разведчиков.

Но, вопреки всем ожиданиям, Шапур не переходил Тигр. Шпионы доносили, что персидский царь хочет знать волю богов и ждет благоприятных знамений. Констанций мог бы воспользоваться бездействием противника. Ему ничего не стоило, не встречая сопротивления, дойти до Тигра. Вместе с тем императору было важно сохранить свою армию в целости, чтобы не уменьшить шансы на победу в уже разгоревшейся гражданской войне, которая сейчас казалась ему уже более важной.

Пребывая в сомнениях относительно того, какое решение надлежит выбрать, Констанций, тем не менее, отправил магистров Арбециона и Агилона с большими силами к Тигру, чтобы они следили за тем, в каком направлении двинется царь. В случае если враги начнут переправу, магистры не должны были вступать с ними в бой, но поспешно отступить. Сам император с основными силами по-прежнему оставался в Эдессе, готовясь при необходимости дать генеральное сражение.

В это время были получены донесения, что Юлиан готов устремиться во Фракию и дожидается только идущих из Галлии подкреплений. Тогда Констанций понял, что дальнейшее промедление становится для него смерти подобным: силы Юлиана росли по мере того, как его войска занимали провинцию за провинцией, а он сам, ожидая, когда маги изрекут шахиншаху волю Ахура-Мазды, рискует встретиться с мятежным кузеном под самыми стенами Эдессы.

И Констанций принял единственно возможное в сложившихся обстоятельствах решение: о Месопотамии пусть позаботятся солдаты, запертые в стенах городов и крепостей, а ему нужно приложить все силы для спасения своей власти. Он тут же приказал части армии выступить налегке и двигаться на запад, воспользовавшись повозками государственной почты*.

Но на следующий день пришло неожиданное известие: не получив благоприятных знамений, Шапур отказался от вторжения на римскую территорию и ушел от границы. Руки Констанция оказались развязаны. Оставив в Месопотамии только ее обычный гарнизон, со всей остальной армией он быстро направился в Гиераполь[280].

Арбециона и Гуомария, возведенного в ранг магистра конницы Галлии, Констанций послал занять перевал Сукки, отделяющий Иллирик от Фракии, а сам устремился в Антиохию. Здесь он до конца сентября провел время в военных приготовлениях, и в середине октября наконец двинулся в направлении Константинополя.

Неизвестно, чем мог бы закончиться этот поход, который, возможно, нанес бы силам Империи урон не меньший, чем предыдущая гражданская война, но случилась странная вещь, определенно указывавшая на вмешательство в дела смертных высших сил. Совершив переход (седьмой со времени выхода из Антиохии) до Тарса, император почувствовал легкую лихорадку, однако, посчитав, что его недомогание могло быть следствием усталости от проделанных маршей, не придал этому обстоятельству особого значения и двинулся дальше, по трудным дорогам, до Мобсукрены — станции на границе Киликии. Но, достигнув этого пункта, находившегося у подножия гор Тавра, Констанций занемог настолько сильно, что оказался не в состоянии продолжать путь. Вероятно, его здоровье пошатнулось до такой степени, что у него не осталось никаких сомнений относительно своей дальнейшей участи.

Чувствуя скорое приближение конца, император пожелал креститься, чтобы предстать перед Всевышним, очистившись от всех прегрешений, которые вольно или невольно были совершены им на протяжении земного пути. Он был крещен Эвзоием, арианским епископом Антиохии, и умер в Мобсукрене, в возрасте 40 лет, 3 ноября[281].

На пороге смерти Констанций нашел в себе силы подумать об участи государства, у руля которого стоял четверть века. Желая избежать губительных катаклизмов, он имел достаточно мудрости и величия души, чтобы объявить Юлиана, смерти которого еще недавно желал так неистово, своим преемником.

Существует мнение, что неспособный к рефлексии Констанций, который к тому же был уже слишком слаб, не мог принять подобного решения и оно исходило от его высокопоставленных чиновников и военачальников, не желавших ввязываться в гражданскую войну, для которой не оставалось причин. Вместе с тем нельзя исключать, что Констанций, всегда реалистично оценивавший ситуацию, смог совладать с ненавистью к Юлиану и сам выразил это желание, позволявшее не только урегулировать политический кризис, но и сохранить власть за своей династией[282]. Какими бы причинами не был обусловлен этот выбор, он был верным. Достойным императора...

К Юлиану отправили комитов, которые должны были объявить ему о происшедшем и просить его принять власть над восточной половиной Империи[283].

Констанций II. Изображение на золотом солиде.

Легенда: CONSTANTI–VS P F AVG — Constantius pius felix augustus (Констанций благочестивый счастливый август)

Персы блокируют римский таран.

Рис. И. В. Кирсанова

Штурм Безабды.

Рис. И. В. Кирсанова

Набальзамированный труп императора положили в гроб и со всеми полагавшимися почестями отправили в Константинополь. Колесницу, на которой покоились останки усопшего монарха, встречали толпы народа, а чиновники предоставляли образцы хлебного довольствия солдат восседавшему на колеснице протектору доместику Иовиану, принимая его за императора. Аммиан увидел в этом предзнаменование, явно указывавшее на то, что в будущем Иовиан достигнет верховной власти. Но, поскольку он в действительности был лишь исполнителем погребальных церемоний, то ему уготована только видимость императорского сана[284].

Аммиан — преданный сторонник и почитатель Юлиана — был склонен изображать Констанция самыми черными красками, всячески подчеркивая его недостатки как правителя и как человека, чтобы на их фоне как можно ярче блистали достоинства его протагониста. Тем не менее, в истории Римской империи Констанций II был далеко не худшим государем, хотя, определенно, его нельзя причислить к плеяде выдающихся руководителей, уверенной рукой ведущих государственный корабль строго намеченным курсом.

В начале своего правления из-за совершенных преступлений Констанций с содроганием ожидал божественного возмездия. Пытаясь смыть со своих рук пролитую родственную кровь, он принял участие в судьбе малолетних кузенов (по его воле ставших сиротами), Галла и Юлиана. Но кровавая победа при Мурсе убедила Констанция в том, что он оправдан перед богом. Отныне императора начинает переполнять чувство собственного величия. Он говорит о своей Вечности и считает себя близким к звездам[285].

Констанций был трезв и целомудренен; в нем нашел наиболее полное воплощение тот идеал христианского государя, который еще неясно вырисовывался в личности его отца. Однако благочестие Константина Великого вдохновлялось грандиозным видением мира. Благочестие Констанция было лишь старушечьим предрассудком[286].

Констанций не блистал какими-то особенными достоинствами. Его «тяжелый ум» (ingenium obtunsum) не позволял ему (вопреки желаниям) заняться риторикой или стихосложением. Недалекий и тщеславный, император был падок до льстивых речей своих евнухов (которые приобрели при его дворе чересчур заметное влияние), во всем соглашавшихся с ним и аплодировавших каж дому его слову. Поэтому Констанций всегда находился под сильным влиянием окружения, особенно пре-позита священной опочивальни Евсевия[287], а также своей жены Евсевии (по настоянию которой Констанций сделал цезарем Юлиана).

Констанций был не чужд милосердия, во всяком случае он хотел, чтобы его считали милосердным и справедливым. Жертвами его жестокости были главным образом те, кто, как ему казалось, представлял (или потенциально мог представлять) угрозу его власти. В этом случае император не знал меры и, по словам Аммиана, в своей свирепости превосходил Калигулу, Домициана и Коммода[288]. Подозрительный и мнительный, император везде видел угрозу своей власти, а чрезмерная тяжесть пыток, применявшихся при дознавании, даже сомнительные и мнимые преступления делала полностью доказанными. Констанций жил в страхе перед заговорами, но при этом у него (как и у его отца) были видения, и он верил в гения, который защищал его[289].

Констанций был бережлив, умерен в еде и питье, мог довольствоваться кратким сном.

Он весьма умело обращался с оружием, достигнув особенного совершенства в стрельбе из лука. Однако, как было показано выше, это никоим образом не компенсировало отсутствие у него полководческих дарований. Впрочем, его неудачи во внешних войнах с лихвой компенсировались успехом в междоусобных столкновениях, о котором потомкам должны были напоминать триумфальные арки, возведенные в Паннонии и Галлии.

Наверное, для оценки Констанция как государственного деятеля и для понимания тех результатов, к которым он пришел в конце своего правления, наиболее существенным качеством было его упорство, а также тот факт, что «с молодых ногтей» он проникся сознанием величия императорского сана. Ощущение значимости занимаемого положения было в нем настолько подавляющим, что проявлялось во всех его действиях и поступках. Перед взорами своих подданных Констанций старался походить более на двигающуюся статую, чем на живого человека. Он никогда не обтирался платком, не сморкался и не плевал в присутствии кого-либо[290]. Когда император въехал в Рим, то сидел на своей колеснице совершенно неподвижно, устремив взор вперед, как если бы не мог поворачивать шеей. Даже толчки колес не заставляли его менять своего положения. Аммиан вынужден признать, что подобная манера поведения требовала невероятной выдержки, на которую, как казалось, был способен только Констанций. «Статуя» оживала только тогда, когда колесница проезжала под воротами: император, несмотря на свой незначительный рост, наклонялся, как если бы опасался задеть головой свод, при этом взор его оставался неподвижным и был по-прежнему устремлен вперед[291].

За время своего правления Констанций никому не предоставил права сидеть рядом с ним на императорской колеснице. Единственное исключение было сделано для Юлиана в день провозглашения его цезарем. В отличие от других императоров, Констанций никогда не вступал в консульскую должность совместно с лицом, не принадлежавшим к императорскому дому[292]. Все это, как и многое другое, пишет Аммиан, Констанций соблюдал «как праведнейшие законы»[293].

Такое отношение к своему высокому положению заставляло Констанция добросовестно исполнять императорские обязанности. Он проявлял неустанную (возможно, даже чрезмерную) заботу об армии, а повышения по службе давал только тем чиновникам, которые доказали свою пригодность многолетней службой.

Мы видели, что Констанций всегда лично направлялся в тот пограничный сектор, где складывалась кризисная ситуация, и без устали сражался на всех границах (правда, без особой славы). Он был неоднократно побежден в войне с персами[294]. Тем не менее, надо отдать ему должное: несмотря на эти неудачи, ему удалось удержать Нисибис и основные стратегические пункты в Северной Месопотамии и сохранить римское влияние в Армении. Констанций сумел победить западных узурпаторов и собрать под своей рукой все отцовское наследие. Благодаря своевременному вмешательству Констанция в ситуацию на рейнской границе (сначала непосредственно, а затем через назначенных им главнокомандующих), удалось остановить масштабное наступление аламаннов и других германских племен. Наконец, именно упорство императора позволило ему добиться перелома на дунайском фронте и установить мир на Балканах.

Во внутреннем устройстве Империи при Констанции прошли заметные изменения. Он очень сильно увеличил бюрократический аппарат, особенно количество нотариев (а также корпус специальных агентов — государственную полицию, всевластие которой породило страх и ненависть во всех слоях римского населения).

Содержание огромного бюрократического аппарата и императорского двора, чья роскошь превзошла все разумные пределы, обеспечивалось за счет возраставшего налогового бремени, становившегося для провинциалов еще более невыносимым из-за ненасытной жадности сборщиков податей, которые, по меткому выражению Аммиана, доставляли императору больше ненависти, чем денег[295].

Хотя Констанций весьма способствовал усилению деспотизма и бюрократии, вместе с тем, очевидно, что принятые им меры дополнили реформы его отца и придали окончательный вид государственным институтам, которые просуществовали без каких-либо радикальных изменений вплоть до начала V в.

Аммиан воздает хвалу императору за то, что тот всегда поддерживал гражданскую власть в ущерб военной. При нем правители провинций не должны были отчитываться перед магистром конницы и последний не мог вмешиваться в гражданские дела. Констанций установил строгий порядок получения должностей, как военных, так и гражданских. С особенной тщательностью император отбирал людей на придворные посты. На эти места назначались только те, кто проявил себя с лучшей стороны в течение многолетней службы; таких лиц Констанций знал, что называется, «насквозь». Случайных людей при дворе быть в принципе не могло.

На командные посты в армии ставились исключительно люди с большим военным опытом. Переход же в гражданское управление для военных был редкостью. Констанций не доверял управления провинциями бывшим военным. Он боролся с судебными претензиями военных: в гражданских делах, в процессах, где принимали участие солдаты, был компетентен только наместник[296].

Большое внимание Констанций уделял религиозным вопросам. В качестве государственной религии он стремился утвердить христианство в его арианской форме. Аммиан порицает императора за «бабье суеверие» (anilis superstitio)[297], заставлявшее его вступать в бесконечные словопрения с епископами. В действительности, Констанций добивался, чтобы епископы признавали его в качестве своего главы, и хотел контролировать их синоды, диктовать их выбор. Однако, вмешиваясь в религиозные споры, он тем самым скомпрометировал свой авторитет и даже единство государства, поскольку эти конфликты принимали порой характер религиозной войны[298].

Впрочем, в конце жизни Констанций, как кажется, обеспокоился из-за возрастающих претензий Церкви. Поэтому он отверг запрос собора в Римини, дерзнувшего требовать свободу от налогов для церковных земель[299]. Он принял закон, по которому куриал*, решивший стать священником, должен был оставить курии две трети своего имущества[300]. Но, тем не менее, в законе 361 г. он объявляет, что «стабильность государства держится более на религиозных практиках, чем на деятельности светской и телесной»[301].

Во время своего единственного визита в Рим Констанций внезапно для себя открыл, что среди богатств его державы есть те, о существовании которых он даже не подозревал. Очарованный увиденным, император, казалось, был готов услышать и понять то, что говорили ему видные члены сената, убеждавшие его, что он спасет Рим, если почерпнет из этой сокровищницы славных традиций, если сделает для себя образцом государственного деятеля Августа... Но Констанций очень быстро освободился из плена охватившего его наваждения и, отвернувшись от безвозвратно ушедшего (и потому мало понятного) прошлого, обратился к настоящему, чтобы продолжить курс своего отца и, заняв место в истории рядом с ним, встать во главе длинной череды суверенов Византии.

.......................

Констанций II. Изображение на серебряной силикве*. Легенда: D N CONSTAN-TIVS P F AVG — Dominus noster Constantius pius felix augustus (Государь наш Констанций благочестивый счастливый август)

Констанций II.

Мраморный бюст. Филадельфия,

Музей археологии Пенсильванского университета

Предполагаемый бюст императора Констанция II.

Рим, Национальный музей

Констанций II с нимбом над головой.

Серебряное блюдо (миссорий).

Санкт-Петербург, Государственный Эрмитаж.

Прорисовка И. В. Кирсанова

Бронзовая голова статуи Констанция II

(или, возможно, Константина Великого).

Рим, Капитолийские музеи

Август (augustus) — термин переводится как «высокий, священный, великий». Изначально «Август» — почетное имя, которым сенат назвал (27 г. до н. э.) Октавиана; в дальнейшем «август» превращается в официальный титул всех императоров.

Агенты по особым поручениям (sgentes in rebus) — особое подразделение (схола), которое было создано в период правления Диоклетиана (284–305 гг.). Агенты имели очень широкие функции: они контролировали всю переписку и прочие виды связи, а также составляли отчеты о положении дел в провинциях; они вели надзор за подозрительными лицами, производили их задержание и доставляли в столицу; на них также были возложены слежка за государственными чиновниками, казни политических преступников, участие в дипломатических миссиях, регулирование портовой торговли и контроль над морскими перевозками.

Арматуры (armaturae) — первоначально так называли инструкторов, которые в легионах отвечали за обучение солдат фехтованию. В III в. арматуры были выделены из состава легионов и преобразованы в автономные воинские подразделения.

Баллиста (ballista) — двуплечевая машина торсионного действия, предназначенная для метания стрел.

Винея (vinea) — легкое защитное сооружение в виде каркаса из деревянных шестов, покрытого одним или более слоев кожи. Ее главная задача состояла в защите осаждающих от легких метательных снарядов — стрел и пуль пращей — на фазе приближения к стене.

Всадники-комиты (comites equites) — согласно Ам-миану, «так называются кавалерийские отряды, в которых служат исключительно свободнорожденные варвары, отличающиеся силой и отборным оружием» (Amm., R. Gest., XVIII, 9, 4).

Государственная почта (cursus publicus) — цепь почтовых станций и промежуточных пунктов смены лошадей, размещенных вдоль римских дорог. Жители должны были заботиться о почтовых лошадях, заготавливать для них фураж, обеспечивать ночлегом и провиантом всех почтовых служащих.

Дедитиции (dediticii) — так в римской юридической практике называли варваров, соглашавшихся под давлением обстоятельств занять территорию, которую им выделяли для поселения римские власти.

Доместики (domestici) — офицеры, которые несли службу при дворе императора, а также образовывавшие свиту высших военачальников (магистров). По прошествии нескольких лет службы доместики могли сами стать командирами воинских отрядов. Доместики образовывали также одну из разведывательных ветвей центрального правительства. Они должны были наблюдать за провинциальными властями и сообщать об их действиях.

Дукс (dux) — представитель военной власти в округах, на которые были разделены пограничные районы Империи. Дуксы командовали войсками своей провинции, следили за их комплектованием и снабжением всем необходимым. В гражданское управление дуксы не вмешивались.

Кампидокторы (campidoctores) — военные инструкторы, отвечавшие за упражнения на плацу и обучавшие новобранцев фехтованию. В тактическом контексте на кампидокторов могли возлагаться самые различные задачи: они отвечали за поддержание порядка в боевых линиях строя, вели маршевую колонну, изучали предполагаемое поле битвы и даже командовали отдельными отрядами.

Комит военного дела (comes rei militaris) — офицер высокого ранга, стоявший во главе региональных воинских группировок. Звание комита военных дел было ступенью, непосредственно предшествовавшей званию магистра армии.

Комит императорских имуществ (comes rerum privatarum) — глава департамента императорских имуществ, который заведовал всей императорской недвижимостью, доходами с дворцов, императорских имений и конных заводов, сбором арендной платы за использование императорских земель, а также различными пожалованиями и денежными выплатами.

Комит священных щедрот (comes sacrarum largi-tionum) и комит щедрот (comes largitionum) — должность, предположительно появившаяся при Константине I. В ведении комита священных щедрот находились все финансовые поступления в государственную казну. Он отвечал за налоги и специальные сборы из провинций, пошлины, торговые сборы, золотые и серебряные рудники и доходы с императорских мастерских. Одной из главных его обязанностей была чеканка монеты и контроль за ней. Комит священных щедрот также был ответственным за денежные выплаты войскам и руководил производством и поставками одежды как ко двору, так и в армию.

Комиты щедрот возглавляли региональные отделения того же департамента.

Консисторий — императорский совет, куда входили высшие сановники Империи. Консисторий постоянно сопровождал императора во время его передвижений по Империи. На заседаниях этого совета обсуждались вопросы высшей государственной важности, прежде всего законодательные.

Куриал (curialis) — член городского совета (курии).

Лабарум (labarum) — новый штандарт, который, согласно легенде, был принят Константином Великим накануне битвы у Мульвиева моста. Лабарум представлял собой традиционное римское знамя (вексиллум), на верхушке которого крепилась монограмма Христа.

Леты (laeti) — особая категория поселенцев, на которых лежала обязанность отправки в римские войска своей молодежи. Согласно одной точке зрения, это были побежденные варвары, насильственно поселенные на заброшенных и обезлюдевших пограничных римских землях. В соответствии с другой гипотезой, леты добровольно переселялись в Галлию в поисках защиты от давления соседних племен.

Магистр армии (magister militum) — высшее воинское звание, появившееся при Константине I. Магистры осуществляли командование крупными воинскими группировками и подчинялись непосредственно императору. Вмешиваться в гражданские дела магистры не имели права. При Константине I было только два офицера, носивших это звание: магистр пехоты (magister peditum) и магистр конницы (magister equitum). Ранг магистра пехоты был выше ранга магистра кавалерии. В последующие десятилетия количество магистров увеличилось.

Магистр оффиций, или магистр служб (magister officiorum) — чиновник высшего ранга при особе императора. Магистр оффиций заведовал всей императорской канцелярией и командовал дворцовой гвардией (схолами). Он мог принимать участие в сражении (очевидно, как командующий гвардией, сопровождавшей императора в походе).

Майориана (maioriana, или maior pecunia) — монета из сплава меди и серебра, была весом 5,20 г (1/60 фунта), введенная в оборот в период совместного правления Констанция II и Константа.

Нотарии (notarii) — государственные секретари, которые образовывали особое подразделение — схолу нотариев (schola notariorum). На нотариев возлагались также особые поручения: они, например, заведовали доставкой хлеба в Рим, наблюдали за возведением общественных сооружений, сопровождали дипломатические миссии, во время которых могли выполнять обязанности шпионов. Нотарии занимались сбором информации, осуществляли контроль за деятельностью чиновников (особенно когда это касалось вопросов судопроизводства). Нотарии могли выполнять функции политической полиции: они производили аресты, присутствовали на процессах об оскорблении величества, участвовали в допросах и в приведении в исполнение смертных приговоров.

Онагр (onager) — одноплечевая торсионная машина, предназначенная для метания снарядов (камней, ядер, горшков с зажигательной смесью) по параболической траектории.

Препозит опочивальни, или препозит священной опочивальни — евнух, заведовавший императорскими покоями и игравший роль ближайшего советника императора в его частных делах. Ему был подчинен штат дворцовых евнухов (спальников), выполнявших различные обязанности, связанные с личной жизнью императора и императрицы.

Префект Города (preefectus urbis) — префект Рима (аналогичная должность существовала также в Константинополе); отвечал за обеспечение города зерном, следил за системой канализации и водоснабжения, курировал все городские коллегии; кроме того, на городского префекта были возложены полицейские и судебные функции.

Префект претория — в эпоху ранней Римской империи командующий преторианской гвардией; близость префекта к имперскому двору превращала его де-факто в военного министра и начальника штаба армии. Со времен Константина I префекты претория лишились своих военных полномочий; должность приобрела сугубо гражданский характер. Константин назначил трех префектов претория, каждый из которых должен был встать во главе одного из трех обширных регионов (префектур), на которые была разделена Римская империя. Преторианские префекты отвечали теперь лишь за организацию поставок в армию продовольствия и фуража, а также выступали в роли высшей юридической власти.

Промоты (promoti) — название происходит от глагола promovere, что означает «повышать в звании». Промотами называли конных легионеров, ранг которых был выше ранга рядовых солдат. В III в. промоты были выделены из состава легионов и преобразованы в самостоятельные подразделения.

Протекторы (protectores) — корпус «защитников божественного тела» (protectores divini lateris) был образован в середине III в. Главной его задачей было обеспечение безопасности императора. В IV в. отряды протекторов образовывали свиту высокопоставленных военачальников и исполняли роль штабных офицеров. Обычно через несколько лет службы протекторы получали высокие звания и становились командирами различных воинских подразделений.

Силиква (siliqua) — серебряная монета, составлявшая 1/24 солида.

Солид (solidus) — золотая монета, введенная в оборот при Константине Великом. Солид составлял 1/72 фунта и весил 4,55 г.

Схолы, или дворцовые схолы (scholae palatinae) — гвардейские отряды, на которые возлагалась функция охраны императора. Согласно одной из наиболее распространенных точек зрения, после битвы у Мульвиева моста (312 г.) Константин I распустил те подразделения римского гарнизона, которые оказали поддержку его противнику Максенцию (речь идет, прежде всего, о преторианских когортах). Считается, что именно этот факт заставил императора взамен кассированных подразделений сформировать несколько новых гвардейских отрядов — схол.

В действительности, хотя большинство исследователей и связывают появление схол с периодом правления Константина I,точное время их образования не известно. Возможно, они существовали уже при Диоклетиане. Схолы подчинялись не общеармейскому командованию, а магистру оффиций, что наглядно подчеркивает их связь с дворцом и самим императором.

Трибун — наиболее распространенный термин, обозначавший командира подразделения любого типа.

Цезарь (caesar) — в IV в. военный заместитель императора, обычно кто-либо из его родственников. Цезари не имели гражданской власти, а лишь исполняли возложенные на них функции командующих. При этом они полностью контролировались императорской администрацией. Даже денежные суммы, которые отпускались на их содержание, находились в ведении префекта претория.

Центенионал (nummus centenionalis) — бронзовая монета весом 2,60 г (1/120 фунта), введенная в оборот в период совместного правления Констанция II и Константа

Черепаха (testudo) — передвижное сооружение, предназначенное для защиты людей и осадных устройств, действовавших в непосредственной близости от вражеских стен.

ВВ — Византийский временник.

CPh — Classical Philology.

HRAR — La hiérarchie (Rangordnung) de l'armée romaine sous le Haut Empire / Actes du Congrès de Lyon (15–18 septembre 1994) rassemblés et édités par Yann Le Bohec. Paris: De Boccard, 1995.

Дмитриев В. А. Воины Ахурамазды. Военное дело Сасанидского Ирана и история Римско-Персидских войн. СПб.: Евразия, 2018.

Дмитриев В. А. «Ночное сражение» под Сингарой: к вопросу о хронологии военно-политических событий середины IV в. н. э. в Верхней Месопотамии // Проблемы истории, филологии, культуры. 2012. 3 (37). С. 77–86.

Дмитриев В. А. «Ночное» сражение под Сингарой (340-е гг. н. э.) // Академическое востоковедение в России и странах ближнего зарубежья (2007–2015): Археология, история, культура / под ред. В. П. Никонорова и В. А. Алёкшина. СПб.: Контраст, 2015. С. 228–259.

Кареев Д. В. Сражения у крепости Сингара и римско-персидские войны Констанция II: к вопросу о хронологии и последовательности событий // Проблемы истории, филологии, культуры. 2018. № 4. С. 135–152.

Кулаковский Ю. А. История Византии. В. 3 т. T. I. СПб.: Алетейя, 1995.

Нефёдкин А. К. Традиции военного дела эпохи Ахеменидов в Сасанидском Иране // Мнемон. Исследования и публикации по истории античного мира. Сб. статей / под ред. проф. Э. Д. Фролова. 2014. № 14. С. 185–192.

Томлин Р. Поздняя империя (200–450 гг. н. э.) // Коннолли П. Греция и Рим. Энциклопедия военной истории / пер. C. Лопуховой, А. Хромовой. М.: Эксмо, 2001. С. 249–261.

Удальцова З. В. Церковные историки ранней Византии // ВВ. 1982. Т. 43. С. 3–21.

Холмогоров В. И. Полевая армия (Comitatenses) Римской империи IV в. н. э. // Ученые записки ЛГУ. 1941. Вып. 12. № 86. C. 81-100.

Hom., Ill., II, 474.

Ibid., XX, 221.

Iul, Or., VII, 227с–228с.; здесь и далее пер. Т. Г. Сидаша.

У Константина Великого было четыре сына. Но старшего из них — Криспа — он предал смерти еще в 326 г., заподозрив в связи со своей женой Фаустой (которая приходилась Криспу мачехой). Из трех оставшихся сыновей Флавий Клавдий Константин (будущий Константин II), как считается, был внебрачным ребенком императора. Он родился летом 316 г. (или в феврале 317 г.). Флавий Юлий Констанций (будущий Констанций II) и Флавий Юлий Констант были рождены Фаустой. Констанций родился 7 августа 317 г., Констант — в 320 г.

Lib., Or., LIX, 38.

Amm, R. Gest., XXV, 4, 23.

Aur. Vict., Caes., 41,15; Euseb., VC., IV, 56; Eutr., Brev., X, 8, 2.

Значение слов, отмеченных звездочкой, дается в словаре в конце книги.

Nobilissimus — знатнейший; титул, специально введенный Константином Великим для членов императорской семьи.

Anon Val, I, 6, 35. Возможно, следует читать «царь царей понтийских народов». Возможно, этот титул не был подкреплен реальной властью.

Socr., Hist., I, 39.

Aur. Viet., Caes., 41,15; Eutrop., Brev., X, 8, 2.

Дочь Аблабия Олимпиада была обручена с цезарем Константом.

Eunap., V. Soph., 464.

О том, что перед смертью император успел составить завещание, сообщает также Сократ Схоластик (Socr., Hist., I, 39).

Euseb., VC, IV, 60.

В соответствии с одной точкой зрения, устранение двух племянников Константина (Далмация и Ганнибалиана) произошло вскоре после смерти Константина, по другой — это случилось уже после того, как сыновья Константина объявили себя августами. См.: Demougeot Е. La formation de L'Europe et Les invasions barbares. En 2 t. Paris, 1979. T. 2, première partie. P. 77, n. 214. Далмаций был убит в Константинополе; Ганнибалиан, возможно, находился в это время в Кесарии Каппадокийской, где погиб во время солдатского мятежа.

Amm., R. Gest., XXI, 16, 8; Zos., Hist., II, 40,1–3.

Lib., Or., XVIII, 10.

Сын сестры Константина Великого Евтропии.

Сын Юлия Констанция и сводный брат Юлиана.

Zos., Hist., II, 40. Аблабий сначала попал в опалу и удалился в свою виллу в Вифинии. Но спастись от рук убийц ему не удалось (Eunap., V. Soph., 464).

Euseb., VC, V, 67.

В 12 км от Пожареваца в Сербии.

В июле 338 г. он находился в Сирмии (CTh, XV, 1, 5), а в начале января 339 г. в Треверах (CTh, XII, 1, 27).

Demougeot Е. La formation... P. 78, n. 216.

CTh, X, 10, 5; XII, 1, 29.

Eutrop., Brev., X, 9, 2; Aur. Vict., Caes., 41, 22; Socr., Hist., II, 5; Hieron., Chron., a. 340; Zos., Hist., II, 41;Zon., Epit., XIII, 5, 5.

Lib., Or., XVIII, 206.

Iul, Or., 1,13,17 а-18 b.

Maraval P. Les fils de Constantin. Constantin II (337–340), Constance II (337–361) Constant (337350). Paris: CNRS ÉDITIONS, «Coil Biblia», 2013. P. 66.

Eutrop., Brev., X, 10,1.

Fest., Brev., XXVII, 1. Cp. Socr., Hist., II, 25, 5; Zos., Hist., III, 33, 3; II, 43,1; Zon., Epit., XIII, 5.

Fest., Brev., XXVII, 1; Hieron., Chron., a. 348; Oros., Hist., VII, 29, 6.

Fest., Brev., XXVII, 1.

Amm, R. Gest., XXVIII, 5, 7.

Maraval P. Les fils... P. 70, n. 40.

«...exercitibus nostris saepe deletis» (Amm., R. Gest., XXII, 12,1).

Amm., R. Gest., XXV, 9, 3.

Шахиншах (другая форма: «шаханшах») — царь царей, официальный титул правителей Сасанидской державы.

Lib., Or., LIX, 92.

Theodor., Hist., II, 30. Феодорит Кирский относит деятельность Иакова к третьей осаде Нисибиса, однако это неверно, поскольку тогда епископа уже не было в живых. См.: Maraval P. Les fils... P. 78, n. 69.

События конца правления армянского Хосрова III восстанавливаются с большим трудом. Существует мнение, что армянский трон был вакантным уже с 334 г. или 335 г. (Ibid. Р. 67, п. 21).

Lib., Or. LIX, 73.

Ibid., LIX, 76.

Theoph., Chron., а. 329.

Сам Хосров к этому времени уже умер.

Mos., Hist., III, 11; пер. Г. Саркисяна.

Эти договоры предусматривали определенные денежные выплаты со стороны Империи. Юлиан отказался продлевать достигнутые соглашения. В результате сарацины перешли на сторону персов (Amm., R. Gest., XXV, 6,10).

Катафракты, или клибанарии — всадники, с головы до ног защищенные доспехами.

Iul, Or., I, 30 b-d.

Lib., Or., XVIII, 206; ср. XVIII, 37.

Amm., R. Gest., XVI, 10, 8. Впрочем, несмотря на яркий пропагандистский эффект, отраженный в источниках, панцирная кавалерия была очень мало связана с имперскими военными традициями, поэтому данный род войск не стал органической частью римской армии и всегда воспринимался как чужеродный элемент. В источниках ничего не говорится об участии катафрактов в персидском походе Юлиана, а при описании более поздних событий упоминания об отрядах римской панцирной кавалерии становятся редкими и малозначимыми, что указывает на их второстепенные позиции в структуре армии.

Lib., Or., LIX, 83.

Захват населенных пунктов персидскими или римскими войсками неизменно сопровождался переселением жителей на территорию победителя. Подобные акты не только имели целью экономические или военные интересы, но и служили средством политической пропаганды.

Lib., Or., LIX, 83.

Датировка этого сражения вызывает определенные трудности, что объясняется противоречивыми сведениями источников. Так, Юлиан (Iul., Or., I, 26 b) утверждает, что оно состоялась за шесть лет до восстания Магненция, то есть в 344 г., а Иероним (Hieran., Chron., а. 348) относит его к 348 г. Вместе с тем представляется крайне сомнительным, чтобы Юлиан — современник события — не мог точно назвать год, в который оно произошло.

Либаний называет битву при Сингаре «и последней, и великой» (Lib., Or., LIX, 99). О вариантах датировки LIX речи Либания см.: Дмитриев В. А. «Ночное сражение» под Сингарой: к вопросу о хронологии военно-политических событий середины IV в. н. э. в Верхней Месопотамии // Проблемы истории, филологии, культуры, 2012. 3 (37). С. 81; он же. «Ночное» сражение под Сингарой (340-е гг. н. э.)//Академическое востоковедение в России и странах ближнего зарубежья (2007–2015): Археология, история, культура / под ред. В. П. Никонорова и В. А. Алёкшина. СПб.: Контраст, 2015. С. 229, примеч. 4.

Lib., Or., LIX, 99–121; Iul, Or., I, 19–20; Eutrop., Brev., X, 10, 1; Amm., R. Gest., XVIII, 5, 7; Hieron., Chron., a. 348. Fest., Brev., 27, 3–4.

Lib., Or., LIX, 102.

Ibid., 103.

О расположении персидского лагеря см.: Дмитриев В. А. «Ночное» сражение под Сингарой (340-е гг. н. э.). С. 236.

Там же. С. 236–237.

Iul, Or., I, 24 b.

Lib., Or., LIX, 107.

Сражение между противоборствующими армиями произошло, по всей видимости, на равнине, лежащей в 20–25 км к западу от Тигра в направлении Сингары (Дмитриев В. А. «Ночное» сражение под Сингарой (340-е гг. н. э.). С. 237).

Iul, Or., 1,19–20.

Ibid., 1,23 с.

Lib., Or., LIX, 104.

Iul, Or., I, 23 d-24 a.

Lib., Or., LIX, 107.

Ibid., LIX, 105.

Ibid., LIX, 107.

Ibid., LIX, 110.

Ibid., LIX, 119.

Ibid., LIX, 112.

Iul, Or., I, 19–20, 23 b—25 d; Lib., Or., LIX, 112; Fest., Brev., 27, 4.

Lib., Or., LIX, 114.

Ibid.

Ibid., LIX, 120.

Ibid., LIX, 108.

Ibid., XVIII, 208.

Amm., R. Gest., XVIII, 5, 7.

Lib., Or., XVIII, 207.

Hieron., Chron., a. 346; Theoph., Chron., a. 338.

Lib., Or., LIX, 80.

Theoph., Chron., a. 338.

Amm., R. Gest., XIX, 2, 8.

В соответствии с изложением Аммиана, персы неоднократно осаждали и захватывали Сингару (Ibid., XX, 6, 9). Вместе с тем неясно, какой по продолжительности период имеет в виду римский историк. Однако персы не всегда стремились закрепиться на этой позиции: уничтожив гарнизон и угнав плененных жителей, они могли оставить в развалинах находившийся посреди пустыни римский форпост, оборонять который было очень непросто.

Аналогичная ситуация сложилась в 360 г., когда персы захватили Безабду, укрепили ее, оставили гарнизон и снабдили его всем необходимым; в этот же год Констанций попытался вернуть эту крепость себе и осаждал ее до наступления осени.

Amm., R. Gest., XX, 6, 5.

Ibid., XVIII, 9, 3.

Ibid., XIX, 9, 9.

Maraval P. Les fils... P. 79.

Aur. Viet., Caes., 41, 27; Zos., Hist., II, 43,1.

Zos., Hist., II, 45, 2. — Через какое-то время верховная власть над войсками, размещенными в восточных провинциях, была передана магистру конницы Урзицину, который в течение 10 лет защищал эти территории с армией, которая, по словам Аммиана, лишь представляла «подобие военной силы» (Amm., R. Gest., XVIII, 6, 2).

Iul, Or., I, 26 b-27 а.

Iul, Or., I, 27 a-27 b.

Theod., Hist., II, 30.

Ibid.

Lib., Or., XVIII, 211.

Theod., Hist., II, 30.

Iul, Or., III[II], 63 b.

Iul, Or., Ibid., Ibid., III[II], 62 c-66 a.

Ibid., III[II], 66 с.

Theod., Hist., II, 30.

Zos., Hist., III, 8, 2; Theod., Hist., II, 30; Zon., Epit., 11,13.

Theoph., Chron., а. 341.

Amm., R. Gest., XIV, 3, 2–4; XVI, 9,1.

Ibid., XV, 13,4.

Ibid., XVI, 9,1.

Ibid., XIV, 3.

Hieron., Chron., а. 341.

Cons. Const., а. 341; а. 342; Hieran., Chron., а. 341; Soz., Hist., III, 6.

Aur. Viet., Caes., 41, 23–24.

Северная часть Фландрии.

Demougeot Е. La formation... P. 79.

Amm., R. Gest., XX, 1,1.

Либаний (Lib., Or., LIX, 139–141) пренебрежительно отзывается об этом походе. Вероятно, на его мнение оказал влияние тот факт, что Констант был первым императором, запретившим языческие жертвоприношения.

В 368 г. арканы были изобличены в том, что за деньги сообщали варварам о том, что происходило на римской стороне, поэтому Феодосий Старший лишил их занимаемых постов (Amm., R. Gest., XXVIII, 3, 8).

Demougeot Е. La formation... P. 79.

CTh, XI, 36,4 (339 г.).

CTh, XVI, 8, 6; 8,1;9, 2.

CTh, XVI, 10, 2. Решение, определенно, было принято в согласии с Констанцием. Созомен (Soz., Hist., III, 17) утверждает даже, что оба государя приказали закрыть храмы.

Aur. Viet., Caes., 41, 23; Eutrop., Brev., X, 9, 4; Zos., Hist., 11,41,1.

Zos., Hist., 11,42,1.

Eutr., X, 9. Cp. CTh, VII, 9,1 (340 r.).

Aur. Viet., Caes., 41, 24. Впрочем, следует отметить, что именно Константом был издан закон (342 г.), против отношений подобного рода (CTh, IX, 7, 3).

[Aur. Viet.], Epit., 41, 24.

Amm, R. Gest., XXX, 7, 5.

Aur. Viet., Caes., 41, 25–26; пер. В. С. Соколова.

[Aur. Viet.], Epit., 41, 22; Iul, Or., 2, 57–58; Zos., Hist., 11,42,4.

Совр. Амьен во Франции.

Zon., Hist., XIII, 6. Юлиан называет Магненция «злосчастным обломком, сохранившимся от пленных германцев» (Iul., Or., I, 34а). Вероятно, узурпатор по происхождению был летом*.

Zos., Hist., 11,42, 2.

Совр. Отён во Франции.

Zos., Hist., II, 42; [Aur. Viet.], Epit., 41, 23; Eutr., X, 9, 4; Zon., Hist., XIII, 6.

Гаизон был по происхождению франком. За свое активное участие в перевороте он получил от нового императора звание магистра армии*.

Eutr., X, 10, 2; Socr., Hist., II, 25, 8.

IuL, Or., I, 26c; Socr., Hist., II, 25, 8.

Zos., Hist., II, 43,1; [Aur. Viet.], Epit., 41, 25; Eutr., X, 10, 2; Philost, Hist., 111,22.

Philost., Hist., III, 23.

Aur. Viet., Caes., 42, 6; Zos., Hist., II, 43,1.

Aur. Viet., Caes., 42, 7; [Aur. Viet.], Epit., 42, 6; Eutr., Brev., X, 11, 2; Zos., Hist., II, 43, 2; 4.

[Aur. Viet.], Epit., 42, 7.

CTh, XVI, 10, 2; Philost., Hist., III, 26.

Iul, Or., I, 27.

Iul, Conv., 316k.

Zos., Hist., 11,44,1–2.

Philost., Hist., III, 22.

Фемистий утверждает, что в Константинополе была даже партия, поддерживавшая Магненция (Themist., Or., IV, 56а).

Zon., Hist., XIII, 7. Petr. Patr., Hist., fr.

Zos., Hist., 11,44; Iul, Or., 1,24.

Eutrop., Brev., X, 11, 1; Zos., Hist., II, 45, 1–4. Согласно версии Филосторгия, Констанций, подозревая Ветраниона в мятеже, приказал схватить его и снять с него императорские знаки отличия. Однако он не причинил Ветраниону никакого зла, отправил его в Прусу в Вифинии и назначил ему богатое содержание (Philostr., Hist., III, 23). Учитывая то, как сложилась судьба Ветраниона после отречения, некоторые современные исследователи склонны больше доверять Филосторгию, чем Зосиму или Псевдо-Аврелию Виктору.

Или конец 350.

Zon., Epit., 13, 8.

Aur. Viet., Caes., 42, 8.

Совр. Осижек в Хорватии.

Zos., Hist., II, 49, 3–4; 50,1–4.

Iul, Or., III, 6.

Ibid., 11,45, 4.

Amm, R. Gest., XV, 5, 33.

Iul, Or., I, 29.

Sulp. Sev., Hist., 11,38, 5.

Zos., Hist., II, 50; Iul, Or., I, 29; III, 7; Zon., Epit., XIII, 8.

Zon., Epit., XIII, 8, 17. Сражение при Мурсе произвело шокирующее впечатление на историков XX в., посчитавших именно ее причиной тех трудностей военного характера, которые Империя переживала в дальнейшем. И, действительно, ни при Каннах, ни при Адрианополе не погибло столько римских солдат, сколько пало в этой ожесточенной битве, поглотившей цвет римской армии.

Iul, Or., 111,19.

Ibid., I, 39d; II, 71d; 73b.

Aur. Viet., Caes., 42, 5.

Констанций был женат три раза: сначала на дочери Юлия Констанция (335 г.), затем на Евсевии (352 г.), затем на Фаустине (361 г.). Его единственным ребенком была дочь Констанция, которую Фаустина родила уже после смерти мужа.

Iul, Or., I, 33.

Lib., Or. XVIII, 33, 34.

Amm, R. Gest., XVI, 12, 6; cp. Zos., Hist., III, 3,1.

Amm., R. Gest., XV, 6, 4. Возможно, Треверы с самого начала не признали власть Магненция.

Socr., Hist., II, 32.

Eutrop., Brev., X, 12, 2; [Aur. Vict.], Epit., 42, 8.

Zos., Hist., III, 3, 1.

Iul, Ad Ath., 279а; Lib., Or., XII, 44; ср.: Zos., Hist., 111,1,1.

Iul, Ad Ath., 279a.

Amm, R. Gest., XVI, 2,12.

Совр. Аугст.

Amm., R. Gest., XIV, 10,1-16.

Совр. Аугсбург.

Констанций был в Медиолане уже 6 июля 355 г. (CTh., XIV, 3, 2).

Amm., R. Gest., XV, 4.

Ibid., XV, 5, 2.

Ibid., XV, 5, 4.

Ibid., XV, 5, 3-15.

Ibid., XV, 5, 30.

Ibid., XV, 5, 29.

Ibid., XV, 8,1.

Ibid., XVI, 10, 20; XVII, 12,1

Amm., R. Gest., XVII, 13,11; здесь и далее пер. Ю. А. Кулаковского, А. И. Сонни.

Ibid., XVII, 13,19–25.

Ibid., XIX, 11, 1–2.

Ibid., XIX, 11, 10–11.

Совр. Стари Сланкамен.

Amm., XIX, 11, 8-13.

CTh, XVI, 2,12 (355 г.); XVI, 2,14 (356 г.).

Themist., Or., II.

CTh, XVI, 10, 6.

«gladio ultore sternatur» (CTh, XVI, 10, 4).

Пребывание императора в Риме продолжалось с 28 апреля по 29 мая 357 г.

Amm., R. Gest., XVI, 10, 6

Ibid., XVI, 10, 7–8.

Хормизд — брат персидского царя Шапура II, бежавший в Империю во времена Константина Великого.

Amm., R. Gest., XVI, 10,16.

Hieron., Chron., a. 354.

CTh, IX, 16, 6. См.: Amm, R. Gest., XIX, 12, 6.

Themist., Or., IV, 57b.

О Стратегии Музониане см.: Amm., R. Gest., XV, 13,1.

Amm., R. Gest., XVI, 9, 2.

Lib., Ер., 355.

Amm., R. Gest., XVIII, 5, 3.

Ibid., XVI, 9, 3–4.

23 февраля 358 г. персидские послы находились еще в Константинополе (Consul. Const., a. 358, 1).

Amm., R. Gest., XVII, 5, 8. Аммиан называет посла, возглавлявшего персидское посольство то Narseus (Нарсей), то Adaces (Адак). Возможно, в действительности, речь идет об одном и том же персонаже. См. Amm., R. Gest., XVII, 5, 2; XXV, 1, 5–6.

Petr. Patr., Hist., fr. 16.

Amm., R. Gest., XVII, 5, 10–14.

Ibid., XVII, 5, 15.

Ibid., XVII, 14, 3.

Несомненно, что уже задолго до начала крупномасштабного вторжения персидских войск в римскую Месопотамию, Констанций был достаточно хорошо информирован о ходе военных приготовлений, которые велись Шапуром. Именно поэтому еще до возвращения на Восток император смог найти время, чтобы позаботиться об обороне Иллирика.

О том, что происходило во время вторжения Шапура, Констанций своевременно узнавал от своих многочисленных осведомителей (nuntii). См.: Amm., R. Gest., XX, 4, 1.

Предатель, который показал персам тропу, ведущую в тыл спартанцам, защищавшим Фермопильское ущелье.

Либаний называет изменника Демаратом (Lib., Or., XII, 74).

Дословно «комит щедрот» (comes largitionum)*.

Lib., Or., XII, 74.

Ibid.

Amm., R. Gest., XVIII, 6, 5.

Несомненно, что при написании этого рассказа Аммиан пользовался в основном устной информацией (Ibid., XVIII, 6, 3). Ее историк мог получить от Урзицина или дукса Кассиана, который лучше кого-либо другого был в курсе дел служившего у него Антонина (Ibid., XVIII, 5, 1–2). См.: Dillemann L. Ammien Marcellin et les pays de l'Euphrate et du Tigre // Syria, 1961. T. 38 (1). Р. 103.

Amm., R. Gest., XVIII, 6, 1–4.

Ibid., XVIII, 6, 8.

Ibid., XVIII, 6, 5.

Ibid., XVIII, 6, 8-16.

Совр. Диярбекир (Диярбакыр) в Турции.

Amm., R. Gest., XVIII, 6, 18.

Ibid., XVIII, 6, 19.

Относительно политической ситуации в Кордуэне Аммиан располагает противоречивыми сведениями. Если в данном пассаже он утверждает, что Кордуэна входила в состав персидского царства, то в другом месте пишет, что она была частью Римской империи (Ibid., XXV, 7, 8). Не исключено, что Аммиан называет ее римской провинцией, чтобы представить как можно в более черном цвете императора Иовиана (363–364 гг.), который ради заключения мира пошел на территориальные уступки.

Возможно, Иовиниан учился в Антиохии, когда был заложником в Сирии, и здесь завязал дружеские отношения с Аммианом (Thompson E. A. The historical work of Ammianus Marcellinus. Cambridge: University Press, 1947. Р. 1). Именно благодаря этому знакомству, Аммиан и был отправлен с тайной миссией в Кордуэну.

Amm., R. Gest., XVIII, 6, 22.

Ibid., XIX, 6, 11. Впрочем, вполне возможно, что упоминание Аммиана о 100 тысячах воинов персидского царя нужно воспринимать не в прямом, а в в переносном смысле, в значении «великое множество», как аналог русского «тьма тьмущая» (Ср.: Pan. Lat., IX, 3, 3).

Lib., Or., XII, 74.

Совр. Тель-Беш в 40 км от Дары.

Совр. Берзель.

Находилась между Мелитеной (совр. Малатья) и Самосатой.

Amm., R. Gest., XVIII, 8, 5–6.

Ibid., XVIII, 8, 9.

Ibid., XVIII, 8, 11.

Ibid., XIX, 2, 14.

Ibid., XIX, 1, 6.

Ibid., XIX, 1, 4.

Ibid., XIX, 2, 14–20.

Ibid., XIX, 3, 3.

Ibid., XIX, 3, 2.

Ibid., XIX, 5.

Эти подразделения были сформированы узурпатором Магненцием и были переведены на Восток Констанцием после окончания гражданской войны.

Amm., R. Gest., XIX, 6.

Относительно дат персидских штурмов см. Maraval P. Les fils... Р. 162, n. 23.

Amm., R. Gest., XIX, 7, 7.

Ibid., XIX, 7, 8.

Ibid., XIX, 8, 4.

Ibid., XIX, 9, 9.

Ibid., XVIII, 9, 1.

Ibid., XX, 2.

Ibid., XIX, 6, 12.

В городе находились Первый Флавиев и Первый Парфянский легионы, а также отряд кавалерии.

Amm., R. Gest., XX, 6.

То есть Красивого города. Это название дает Фемистий (Them., Or., III passim). О зданиях и библиотеке см.: Them., Or., IV, 58b.

Amm., R. Gest., XX, 8, 1.

Zos., Hist., III, 8, 3–4.

Совр. Кайсери.

Amm., R. Gest., XX, 9. Констанций не принимал всерьез воинских талантов своего кузена.

Mos., Hist., III, 17.

Amm., R. Gest., XV, 13, 4.

Mos., Hist., III, 24.

Amm., R. Gest., XX, 11, 3.

22/23 сентября.

Amm., R. Ges., XX, 11.

Ibid., XXI, 7, 1.

Совр. Мембедж на севере Сирии.

Socr., Hist., II, 47, 4; III, 1, 1; Zos., Hist., III, 96; Zon., Hist., XIII, 1. Аммиан (Amm., R. Gest., XXI, 15, 3) ошибочно сообщает, что смерть императора наступила 5 октября. Дату 3 ноября дают Сократ Схоластик и Константинопольские консулярии (Cons. Const., a. 361).

Maraval P. Les fils. Р. 171.

Amm., R. Gest., XXI, 15, 1–4.

Amm., R. Gest., XXI, 16, 20.

Amm., R. Gest., XV, 1, 3; 5, 37; 8, 2.

Ibid., XXI, 16, 18.

Ibid., XVIII, 4, 3

Ibid., ХXI, 16, 8.

Ibid., XХI, 14, 2.

Ibid., XXI, 16, 7.

Ibid., XVI, 10, 10–11.

Ibid., XVI, 10, 12.

Ibid., XVI, 10, 12.

Зосим говорит о трех войнах, которые император вел с персами (Zos., Hist., III, 33).

Ibid., XXI, 16, 17.

CTh., II, 1, 2 (355 г.).

Amm., R. Gest., XXI, 16, 18.

Еще одним негативным последствием внимания императора к вопросам религии стало расстроенное состояние государственной почты, к услугам которой прибегали толпы епископов, разъезжавшие на свои синоды из провинции в провинцию (Ibid., XXI, 16, 18).

CTh, XVI, 2, 15 (360 г.).

CTh, XII, 1, 49 (361 г.).

CTh, XVI, 2, 16.